Джон Райт.

Золотой век

Золотой век

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

распределены по типу строения нервной системы (нейроформам)

Биохимические самоосознающие существа

Основная нейроформа

ФАЭТОН ИЗНАЧАЛЬНЫЙ из рода РАДАМАНТ, Серебристо-серая манориальная школа

ГЕЛИЙ РЕЛИКТ из рода РАДАМАНТ, сир-создатель Фаэтона, основатель Серебристо-серой манориальной школы, пэр

ДАФНА ТЕРЦИУС ПОЛУРАДАМАНТ, жена Фаэтона

ГАННИС СТОРАЗУМНЫЙ ГАННИС, Синергидно-синнойнтная школа, пэр

АТКИНС ВИНГТИТУН[1], ОБЩИЙ ТИП, солдат

Нестандартная нейроформа

ВАФНИР, ОРБИТАЛЬНАЯ СТАНЦИЯ на МЕРКУРИИ, пэр

КСЕНОФОН ИЗДАЛЕКА, Тритонская нейроформа, школа Хладнокровных, называются нептунцами

КСИНГИС из НЕРЕИД, также называемый Диомедом, Серебристо-серая школа

Альтернативно организованная нейроформа, обычно называемая чародеями

АО АОЭН, Мастер Фантазий, пэр

НЕО-ОРФЕЙ Отступник, владыка и председатель колледжа Наставников

ОРФЕЙ БЕСЧИСЛЕННЫЙ УТВЕРЖДАЮЩИЙ, основатель Второго бессмертия, пэр

Нейроформа с объединенными корой мозга и таламусом, называются инвариантными

КЕС СЕННЕК, логик, пэр

Цереброваскулярная нейроформа

КОЛЕСО ЖИЗНИ, математик-эколог, пэр

ЗЕЛЕНАЯ МАТЕРЬ, художница, организатор экологического представления у озера Судьба

Структуры коллективного разума

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, пэр

ГАРМОНИЧНАЯ КОМПОЗИЦИЯ из колледжа Наставников

КОМПОЗИЦИЯ ВОИТЕЛЕЙ (распущена)

Электрофотонные самоосознающие существа

Софотеки

РАДАМАНТ, дом-поместье Серебристо-серой школы, мощность в миллион циклов

ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА, дом-поместье Красной школы, мощность в миллион циклов

НАВУХОДОНОСОР, советник колледжа Наставников, мощность в десять миллионов циклов

ГОНЧАЯ, детектив-консультант, мощность в сто тысяч циклов

МОНОМАРКОС, адвокат, мощность в сто тысяч циклов

АУРЕЛИАН, хозяин празднований, свободная мощность в пятьдесят тысяч миллионов циклов

ЭННЕАДЫ, состоят из девяти групп софотеков, мощностью в миллиард циклов каждая, в них входят: Воинственный разум, Западный разум, Восточный, Южный, Арктический, Северо-Западный, Юго-Западный и другие

РАЗУМ ЗЕМЛИ, унифицированное сознание, в нем периодически объединяются все земные и околоземные машины, мощность в триллион циклов

Пролог

БЕССМЕРТНЫЕ ПРАЗДНУЮТ

Было время маскарада.

Канун Высокой Трансцендентальности, события настолько торжественного и значительного, что его проводят лишь один раз в тысячу лет. Представители всех народов, итераций, фенотипов, различного строения тела, уровня разумности и нейроформ, принадлежащие ко всем школам и эпохам, собрались, чтобы отпраздновать ее наступление, встретить преображение и подготовиться.

Блеск, праздник, всевозможные церемонии наполнили собой несколько месяцев, предшествовавших событию. Энергетические формы, живущие на Северном полюсе магнитосферы Солнца, и Холодные Герцоги с поясов Куипера, что за Нептуном, собрались на старушке Земле или направили сюда представительства своей ментальности. Из всех миров и спутников Солнечной системы, с каждой космической станции, корабля, прочих мест обитания и кристалло-магнетических решеток прибывали гости.

Ни одна человеческая или постчеловеческая раса Золотой Ойкумены не проигнорировала празднование. Пригласили и вымышленных, и реальных персонажей. Структурно реконструированные, давно вымершие или истребленные паладины и мудрецы, магнаты и философы расхаживали по ночным бульварам Аурелианского дворца-города под руку с экстраполированными полубогинями из воображаемого сверхчеловеческого будущего или с апатичными вампиршами из нереализованных вероятностей развития общества. Все они прогуливались или танцевали среди памятников, энергетических скульптур, фонтанов, оживших сновидений и фантомов в серебристом свете луны, которая была куда больше, чем в старые времена.

То тут, то там, словно звезды, на активных каналах ментальности сияли возвратившиеся из высокозапредельного состояния ума, они принесли с собой наметки мыслей или математические выкладки, которые нельзя передать человеческими словами. Им не давали покоя воспоминания о завершении последней Трансцендентальности, и они с нетерпением ожидали, что же может принести человечеству следующая.

Было время веселья.

И все-таки даже в эти золотые дни не все были довольны.

1

СТАРИК

1

На сто первый день празднований Тысячелетия Фаэтону вдруг захотелось уйти от света и музыки, суеты и веселья золотого дворца-города. Он удалился в тишину рощ и садов, прилегающих к дворцовым зданиям. Среди всеобщего ликования он чувствовал себя как-то неуютно, сам не зная почему.

Полное его имя звучало так: Фаэтон Изначальный из рода Радамант, Человек модифицированный (расширенный), Несоставной, Самомыслящий, Основная нейроформа, Серебристо-серая манориальная школа, эра 7043 («Пробуждение»).

В тот вечер в западном крыле Аурелианского дворца-города элита поместья Радамант должна была показывать «Представление Видений», куда Фаэтона пригласили в качестве одного из судей. Ему очень хотелось посмотреть на это зрелище, и он с радостью принял приглашение. Фаэтон предполагал, что для поместья Радамант этот вечер станет тем же, чем Великая Трансцендентальность для всего человечества.

Однако его ждало разочарование: блеклые, избитые экстраполяции, сменявшие одна другую, истощили его терпение.

В этом далеком будущем личности всех людей были записаны в виде нейронной информации на логическом кристалле алмаза, который занимал весь центр Земли. Был еще один вариант, похожий на фантастическое растение из переплетений парусов и панелей, образующий сферу Дайсона вокруг Солнца, он также содержал записи всего человечества. В третьем варианте кристалл, вмещающий в себя триллионы разумов и сверхразумов, будет больше, чем миры, однако он сможет существовать только в абсолютном холоде в пространстве за Нептуном — холод требовался для особо точной субатомной инженерии. Железные дороги и лифты из невероятно прочных материалов будут тянуться на многие а. е. д. вдоль всей Солнечной системы и подходить непосредственно к солнечной мантии, чтобы добывать водородистую золу для строительных целей и иметь доступ к огромным энергетическим запасам Солнца, если энергия или материя понадобятся этой космической конструкции, вмещающей разум всего человечества.

Любое из этих хранилищ представляло собой потрясающее зрелище. Инженерия — просто исключительная. Фаэтон не смог бы объяснить словами, чего именно он ждет от будущего, но он точно знал, что ему совсем не нравится то, что предлагалось.

Дафну, его жену, которая была лишь рядовым членом дома, не пригласили; Гелий, отец и создатель Фаэтона, присутствовал лишь частично, прислав своего парциала, так как все главы были приглашены на конклав пэров.

Так вот и вышло, что среди этой шумной, радостной толпы, ярко одетых телепроекций, манекенов, натуральных людей, где на сотнях высоких окон Зала для представлений мельтешили многочисленные плохо различимые фигурки, где по тысячам каналов к нему поступали послания, запросы, приглашения, Фаэтон вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким.

К счастью, это был маскарад, и он мог придать своему лицу и внешности вид собственной копии. Он надел костюм Арлекина с кружевным воротником, прикрыл лицо маской и выскользнул наружу прежде, чем помощники Гелия или его почетный эскорт могли заметить его отсутствие.

Фаэтон ушел, не попрощавшись и не сказав никому ни слова. Погрузившись в свои мысли, он бродил по безмолвным лужайкам и дорожкам, освещенным луной.

2

Он ушел так далеко, что оказался в незнакомом месте, он никогда не бывал здесь раньше. В дальней части сада в лесной долине Фаэтон обнаружил рощу серебристых деревьев. Сцепив за спиной руки, вдыхая свежий воздух и глядя на звезды сквозь листву над головой, он медленно шел среди деревьев. Их гладкая кора в темноте казалась бархатной, а листья отражали свет, как зеркало, поэтому, когда набегал легкий ветерок, лунный свет, отраженный ими, мерцал, как серебро озерной воды.

Он почти сразу понял, что здесь не так. Несмотря на ночное время, венчики цветов были раскрыты, а их головки повернуты в сторону яркой планеты, стоявшей над горизонтом.

Фаэтон остановился, озадаченный, и протянул руку к стволу ближайшего дерева для идентификации. Однако, по всей видимости, протокол маскарада распространялся и на деревья, и он ничего не смог узнать.

— Мы живем в золотом веке, веке Сатурна, — раздался голос у него за спиной. — Неудивительно, что и юмор у нас сатирический.

Перед Фаэтоном возник морщинистый старец, волосы и борода которого были такими же белыми, как и его одежда. Он стоял, опираясь на посох. Во время маскарада Фаэтон не держал в голове файл опознания, а потому не мог узнать, к какому уровню реальности, структуре или нейроформе принадлежал старик, и теперь он не представлял, как следует себя вести. Есть вещи, которые можно сказать компьютерной поделке, но реальному человеку, телепроекции, даже парциалу они могут показаться слишком грубыми.

На всякий случай Фаэтон решил быть вежливым.

— Добрый вечер, сэр. Значит, в этих садах есть скрытый смысл? — И он указал рукой на сад, их окружавший.

— Ага! По всему видно, вы — дитя не нашего века, раз ищете глубинный смысл в красивых вещах.

Фаэтон не знал, как следует отнестись к этим словам: в них могло быть пренебрежение как к обществу, в котором он жил, так и к нему самому.

— Вы предполагаете, что я — симулакр? Поверьте, я настоящий.

— По-моему, все симулакры так говорят, — ответил белобородый, разводя руками.

Он со вздохом опустился на замшелый камень.

— Давайте не будем обсуждать вашу личность: в конце концов, это маскарад, неподходящее время для расспросов. Давайте лучше изучим инструкцию к этим деревьям. Не знаю, чувствуете ли вы энергетическую сетку, выращенную под их корой. Программа вычисляет количество и угол падения создаваемого света. Таким образом создается иллюзия, что планета Сатурн — третье солнце. Потом, в соответствии с вычислениями, энергетическая сеть включает фотосинтез в листьях и цветах и поворачивает их так, чтобы они лучше улавливали свет. Понятно?

— Вот почему они цветут ночью, — задумчиво произнес Фаэтон, изумленный сложностью работы.

— И днем, и ночью, — продолжил белобородый, — главное, чтобы Сатурн был над горизонтом.

Фаэтон подумал, что есть некая ирония в том, что белоголовый старик выбрал именно Сатурн в качестве фальшивого солнца. Фаэтон знал, что Сатурн никогда не смогут изменить, не смогут добывать летучие вещества в его атмосфере. Он сам дважды возглавлял проекты по модернизации Сатурна, надеясь сделать эту бесплодную, пустынную планету более полезной для людей или хотя бы ликвидировать навигационные помехи, которые принесли ей печальную известность. И в первый, и во второй раз общественность требовала остановить проекты, лишая его таким образом финансовой поддержки: слишком многие любили величественные (и совершенно бесполезные) кольца планеты.

Белоголовый продолжал:

— Да, они подвластны восходу и закату Сатурна. И послушайте, что интересно, уже сменилось несколько поколений цветов, и у них развились сложные реакции: они поворачивают головки вслед за Сатурном, повторяя его цикл и эпицикл, противостояние и сопряжение, — так они живут, и им абсолютно безразлично, что солнце, которому они так преданы, фальшивое.

Фаэтон осмотрелся. Роща была довольно большой. В прохладном ночном воздухе чувствовался аромат необычных цветов.

Может быть, потому, что собеседник выглядел так странно — белобородый, морщинистый, да к тому же он опирался на посох, словно персонаж книги или картины, — Фаэтон говорил, не задумываясь.

— Что ж, похоже, художник работал не каменным топором, а подсчеты делал не римскими цифрами и не на счетах. И столько усилий для создания столь бессмысленной вещи?

— Бессмысленной? — нахмурился старик.

Фаэтон понял свою оплошность. Видимо, человек все-таки был настоящим. А может, он и был художником, создавшим эту рощу.

— А… Простите! «Бессмысленный», возможно, слишком сильное слово!

— Да? А какое же будет в самый раз? — строго спросил старик.

— Ну, э-э-э… Но ведь роща была создана, чтобы осудить наше искусственное общество, так ведь?

— Осудить? Роща сделана, чтобы будить чувства. Это — искусство! Искусство!

Фаэтон отмахнулся.

— Вероятно, смысл ускользает от меня. Боюсь, я не очень хорошо понимаю, что значит «осудить общество за искусственность». Цивилизация должна быть искусственной уже по определению, поскольку создается человеком. Разве мы не зовем «цивилизацией» все то, что сотворено руками человека?

— Вы на самом деле не понимаете, сэр! — вскрикнул странный старик, стукнув своим посохом по земле. — Дело в том!.. Дело в том, что цивилизация должна быть проще.

Фаэтон понял, что этот человек принадлежит к одной из школ примитивистов, которых все уважали, но мало кто поддерживал. Эти люди отказывались от каких бы то ни было модификаций, даже от восстановления памяти или программ эмоциональной балансировки. Они не пользовались телефонами, телевекторами, транспортными средствами.

Говорили даже, что некоторые программировали свои наномашины таким образом, что они, воздействуя на ядра их клеток, вызывали с течением времени появление морщин, выпадение волос, остеоартрит, старение тела, одним словом, такие изменения, упоминание о которых можно найти теперь лишь в древней литературе, поэзии и интерактивах. Фаэтон ужаснулся: что толкало людей на медленное преднамеренное уродование себя?

Старик снова заговорил:

— Вы слепы, вы не видите очевидного! Взгляните на отражающий слой под тканями всех этих деревьев. Он создан, чтобы заблокировать память растений о настоящем Солнце. Можете мне поверить, проще следовать за восходом и закатом Солнца, чем в обратную сторону. Сложные привычки, с трудом усвоенные целыми поколениями, моментально были бы забыты с первым лучом настоящего Солнца. В этих цветочках заложен механизм, не позволяющий им видеть правду. Удивительно еще и то, что я сделал блокирующую поверхность зеркальной, в листьях вы можете увидеть свое лицо… если посмотрите.

Это замечание уже граничило с оскорблением. Фаэтон с жаром ответил:

— Или, может быть, эта ткань просто-напросто защищает их от раздражителей, сэр?

— Ха! Похоже, и у этого щенка все-таки есть зубы? Или я вас утомил? Это тоже искусство!

— Если искусство — это раздражитель, как камень в ботинке, дорогой сэр, воспользуйтесь своим гением, чтобы воспеть космополитическое общество, которое терпит это искусство! Как вы считаете, чем обычное общество поддерживает простоту? Нетерпимостью. Мужчины охотятся, женщины собирают плоды, девственницы хранят священный огонь. И всякий, кто выйдет за рамки отведенной ему роли, будет уничтожен.

— Ладно, ладно, молодой манориал, — ведь вы же манориал, не так ли? — вы говорите как человек, которого обучали машины. Но вот чего вы не знаете, молодой манориал: космополитическое общество так же безжалостно уничтожает непокорных. Посмотрите, каким несчастным это общество сделало того безрассудного парнишку — как там его? — Фаэтона. И, уж поверьте, его ожидают куда большие неприятности.

— Простите, как вы сказали? — Странно. Ощущение такое, будто наступил на несуществующую ступеньку, как будто земля уходит из-под ног. Фаэтон решил, что он попал в какую-то симуляцию и не заметил этого, либо… либо у него разыгралось воображение.

— Но Фаэтон — это я. Я — Фаэтон! Что вы хотите сказать этим? — И он сорвал маску с лица.

— Нет, нет, я говорю про настоящего Фаэтона. Надо признать, очень смело с вашей стороны появиться на маскараде в таком виде, в смысле — с его лицом. Смело. Или безвкусно!

— Но я и есть Фаэтон. — На этот раз голос его звучал не так уверенно.

— Вы — Фаэтон? Нет, нет, не может быть. Его не приглашают на праздники.

Не приглашают? Его? Дом Радаманта — старейший дом Серебристо-серой школы, а Серебристо-серая школа — третья по старшинству во всем манориальном движении. Радамант мог бы похвалиться тем, что более 7600 его членов — выходцы из высшего общества, не считая десятков тысяч приближенных, парциалов и последователей. Не приглашают? Гелий, основатель Серебристо-серой школы и владелец поместья Радамант, использовал свою собственную генную модель для создания Фаэтона. Фаэтона приглашают везде!

А странный старик продолжал:

— Вы не можете быть Фаэтоном: он одевается мрачно, носит черную одежду и натуральное золото, а не кружева, как у вас.

(Фаэтон не смог вспомнить сразу, как он одевается, но уж конечно, у него не было причин одеваться мрачно. Или были? Он ведь не был угрюмым? Или был?)

Он постарался говорить спокойно.

— И что же, по-вашему, я такого сделал, что меня не приглашают на празднования, сэр?

— Что сделал? Ха! — Седовласый старик отпрянул, словно почувствовав неприятный запах. — Я не в состоянии оценить вашу шутку, сэр. Возможно, вы уже поняли, что я принадлежу к школе Антимарантических пуристов, а потому у меня нет в ухе компьютера, который сообщил бы мне не только все нюансы этикета, принятого в вашем поместье, но и подсказал мне, какой вилкой лучше воспользоваться и когда лучше промолчать. Возможно, это будет слишком, если я скажу, что настоящий Фаэтон постыдился бы показаться на этом празднике! Стыдно! Этот праздник для тех, кто любит этот мир, или для тех, кто, как я, пытается изменить его к лучшему, обличая его недостатки. Но вы!..

— Стыдно? Но я ничего плохого не сделал!

— Все, хватит! Лучше замолчите! Наверное, мне надо бы завести фильтр в голове, такой как у вас, воспитанных машинами, чтобы не видеть и не слышать вот этого позора. Какая была бы ирония. Для меня, одетого лишь в тонкие серебристые ткани собственного тела. Но ирония годится для железного века[2], не для золотого.

— И все же, сэр, я настоятельно прошу объяснить мне…

— Что?! Ты все еще здесь, надоеда! Раз ты хочешь выдавать себя за Фаэтона, может быть, мне следует обращаться с тобой, как с Фаэтоном, и вышвырнуть тебя из моего сада!

— Скажите мне правду! — потребовал Фаэтон, наступая на старика.

— К счастью, эта роща и даже прилегающая к ней воображаемая территория принадлежат мне и не являются частью празднований, а потому я могу просто выкинуть тебя отсюда, вот и все!

Он захихикал и махнул посохом.

Старик и роща исчезли. Фаэтон стоял на залитом солнцем склоне холма, отсюда ему были видны сияющий дворец и сады, где проходили празднования. С дальних башен доносились звуки музыки.

Он оказался в первом дне празднований, в самом его начале. Старик отключил свою рощу от сенсоров Фаэтона, вернув его тем самым к установкам по умолчанию. Невиданная грубость! Правда, не исключено, что это позволяется довольно мягким протоколом и правилами празднований.

На мгновение Фаэтона охватила волна холодного гнева. Он даже удивился силе собственных эмоций. Обычно он не был таким раздражительным. Или был?

Наверное, самое разумное просто забыть о случившемся. На празднике достаточно развлечений и радостей, чтобы не думать об этом.

Но… в отличие от всего того, что он видел вокруг себя, это происшествие было реальным, а потому его любопытство разгорелось, и даже гордость была задета. Он должен разобраться!

Фаэтон коснулся пальцами глаз и включил повтор. Снова была ночь, он снова был в той роще, но совсем один. Старик то ли ушел, то ли прятался за сенсорным фильтром Фаэтона.

Фаэтон снова поднял руки, уменьшил уровень фильтра и открыл доступ для всех ощущений вокруг. Теперь он мог видеть «реальность» без буфера-интерпретатора.

Внезапно нахлынувший грохот музыки и шум рекламы заставили его вздрогнуть.

Огромные рекламные панели и баннеры с незатейливыми роликами висели или плавали в воздухе. Они светились и переливались всеми цветами радуги, один ярче другого, картинки и изображения на них казались одна другой лучше, ошеломительнее, привлекательнее. Некоторые имели устройства, способные воздействовать на мозг напрямую, если был открыт доступ.

Как только взгляд Фаэтона был замечен (возможно, они зарегистрировали движение глаз и расширение зрачка — а такая информация хранилась в открытом домене), они свернулись и бросились к нему, обступили, принялись наперебой уговаривать его попробовать один разок бесплатный образец лучших стимуляторов и добавок, ложных воспоминаний, программ и мыслительных схем. Они галдели, как рассерженные чайки или как голодные дети в какой-нибудь исторической драме.

Однако хуже всего была музыка. Невдалеке, на склоне холма, группа людей из Красной манориальной школы проводила праздник шумов, Вакханалию, нечто вроде праздника симфоний. На другой стороне холма свободные парциалы Психоасимметричной школы островной композиции проводили шумовую дуэль. От их экспериментальной инфра- и ультразвуковой 36- и 108-тональной музыки у Фаэтона застучали зубы. Они не пытались приглушить звук ради тех, кто не разделял их пристрастия к пространственным дифракционным модификациям, к их своеобразным субъективным временным вариациям или еще более своеобразным эстетическим теориям. А зачем? Любой цивилизованный человек имеет доступ к фильтрам ощущений, чтобы блокировать или приглушить шум.

Белоголового человека нигде не было видно. Может быть, он был всего лишь проекцией или вымыслом, частью художественного замысла рощи?

Фаэтон мог видеть все вокруг, несмотря на вспышки и сияние прозрачной рекламы. Деревья были посажены далеко друг от друга, кустов не было вовсе. Скрыться старику было абсолютно негде, если только он не спрятался за ходячим айсбергом, что возвышался над побегами винограда недалеко от Фаэтона.

Фаэтон снова поднес руки к лицу и вернул на место фильтры ощущений.

Вокруг снова разлились тишина и покой. То, что он видел сейчас, возможно, не соответствовало действительности, зато в роще стояла тишина, лунный свет проникал сквозь отливавшую серебром странную листву деревьев и опадавшие лепестки цветов. Программа вычислила, как выглядело бы это место (звуки, ощущения, запахи), если бы отсутствовали все раздражающие факторы. Представленное было очень близко к реальности, это называлось «Поверхностной виртуальностью». Разум машины, создававший иллюзию, был в миллион, а то и в миллиард раз быстрее, чем человеческий, он методично учитывал изменения и устранял все нежелательные ошибки.

В ушах все еще звенело, перед глазами мельтешили расплывчатые разноцветные блики. Он мог бы просто подождать, пока звон в ушах прекратится сам собой, зажмуриться, чтобы восстановилось зрение, но он не мог терять время: человек, которого он искал, наверняка успеет убежать. Он дал сигнал глазам приспособиться к ночному освещению, а ушам — восстановить восприятие.

Фаэтон побежал к решетке виноградника, где…

Айсберг исчез. Фаэтон ничего не увидел.

Айсберг? Расширенная память Фаэтона могла точно воспроизвести любой образ, который он когда-либо видел. Айсберг был огромный, больше, чем все вокруг. Он передвигался с помощью множества полужидких ног, которые вдруг твердели, утолщались — в таком виде они были похожи на ноги слона, — а потом снова разжижались, когда, переместившись к нужному месту, существо снова останавливалось. У него был десяток рук или щупалец, сделанных изо льда, они, как и ноги, то застывали, то разжижались. Существо осторожно перемещалось по саду, стараясь не задевать деревья, но останавливаясь возле растений, оно словно рассматривало их с разных ракурсов глазами-сенсорами.

Существо, безусловно, принадлежало к Тритонской нейроформе, к так называемым нептунцам. Технология их нервных клеток позволяла им достигать скорости мышления, близкой к скорости мышления софотеков, правда, самых медлительных. Однако кристаллы клеточной поверхности проявляли высочайшие электропроводные и микрополиморфные свойства только при температурах, близких к абсолютному нулю, и при давлении, близком к давлению при получении металлического водорода, то есть при таком, как в атмосфере Нептуна. Ледяное тело, которое увидел Фаэтон, было защитным костюмом, пусть живым, изменяющим форму, но все-таки только костюмом, являвшим собой торжество молекулярных и субмолекулярных технологий. Этот костюм помогал мозговым субстанциям нептунцев справляться с невыносимой жарой (относительно Нептуна) и условиями, близкими к вакууму, если сравнивать земную атмосферу с атмосферой Нептуна.

Фаэтон запрограммировал сенсоры восприятия блокировать рекламы и ту отвратительную музыку, что вполне логично. Но он не помнил (а его память была фотографически точной), чтобы он программировал их на блокировку изображений нептунцев. Нептунец, принадлежавший к отдаленной школе, к самым дальним жителям Золотой Ойкумены, прибыл на Землю лично, что уже само по себе было странно и удивительно.

Почему же Фаэтон запрограммировал сам себя не видеть и, мало того, даже не вспоминать, что видел такое редкое существо? Известно, что нептунцы высокоразвитые существа, но они ненадежны и беспощадны. И все же…

Фаэтон принялся изучать сенсор фильтра ощущений. Три командные строки показались ему странными. Очень странными. Одна из них блокировала экологическое представление Матери-Природы, принадлежавшей к церебро-васкулярным, которое будет показываться по каналам 12-20 с озера Судьба. Вторая командная строка давала приказ вырезать все упоминания о посланцах с Нептуна, а также их изображения. Третья строка требовала не давать ему просматривать какие бы то ни было астрономические отчеты и любую информацию о недавнем стихийном бедствии в районе Меркурия, вызванном солнечными протуберанцами и возмущениями необычной силы.

Почему? Какая связь между этими событиями?

И зачем он сам сделал это? А потом приказал себе забыть об отданных командах?

Фаэтон настроил фильтр так, чтобы видеть нептунца (не включая музыку и эти отвратительные рекламы), и, к собственному изумлению, увидел, что гигантское существо, похожее на гигантское облако, направляется по травянистому склону прямо к нему.

Когда оно подошло ближе, Фаэтон увидел подо льдом несколько концентрических оболочек или сфер из кристаллической брони. В замутненных глубинах можно было разглядеть нервные ткани, соединяющие четыре основных мозга и около сотни вспомогательных, а также нервные узлы, ганглии, синтетические клетки, переключатели и кластеры пополнения.

Нервные ткани подо льдом находились в непрерывном движении, некоторые извилины мозга удлинялись, образовывая новые узлы, другие — сокращались, и все это производило впечатление бурной умственной деятельности.

Существо подошло совсем близко.

3

Гелий был так же раздосадован, находясь совсем в другом месте.

В Аурелианском дворце собрались для конфиденциальной встречи семь существ, принадлежавших к разным школам и нейроформам, они были не похожи внешне и исповедовали разные жизненные принципы. Их объединяло только три качества: богатство, возраст и честолюбие.

Сейчас семеро пэров сидели в библиотеке, помещении с высоким потолком и множеством окон, на дубовых панелях светились иконки мысленных представлений. Каждый из пэров видел комнату по-разному.

Если быть точным, один из них только собирался стать пэром в скором времени. Его звали Гелий Реликт (неограниченный) из рода Радамант, Человек модифицированный (усиленный множественными синностическими сенсорными каналами), Самосоставной, Радиальный, Иерархический, Многочастный (множество параллелей и частей с подпрограммами), Основная нейроформа, Серебристо-серая манориальная школа, эра 50 (время Второго бессмертия).

Он был единственным из присутствующих, рожденным в поместье. Он был более чем рад, что именно его школе (Серебристо-серой) выпала честь принимать высоких гостей.

Для этой встречи он выбрал себе образ византийского императора времен Второй ментальной структуры, на нем была диадема перламутрово-белого цвета со множеством зубцов, на плечах — пурпурная мантия.

— Уважаемые пэры, для меня большая честь находиться среди вас. Хочется верить, что юридические формальности, связанные с подтверждением моей подлинности, удовлетворили всех присутствующих.

Все пэры выразили согласие, которое сенсорная система Гелия восприняла как одобрительные кивки и бормотание.

— Джентльмены, будучи пэрами, мы находимся на вершине этой цивилизации. Золотая Ойкумена дала нам все возможные преимущества. Теперь мы должны защитить ее. В дальнейшем нам необходимо быть уверенными, что события, которые так недавно потрясли общество и о которых сейчас помним лишь мы семеро, не повторятся.

Мы располагаем самыми крупными состояниями, когда-либо существовавшими во времени и пространстве. Если не будем действовать мы, кто же будет?

Я полагаю, что мы достигли золотого века, времени совершенства и утопии; необходимо только поддерживать и сохранять существующее положение вещей, никакие изменения более нам не нужны. Приключения, риск, безрассудство не должны больше приветствоваться в нашей Ойкумене. Только так мы сможем удержать дома, вдали от опасностей, наших своенравных сыновей.

Если у вас найдется свободное время, вы можете ознакомиться с подробными данными по этому вопросу: на какое количество людей мы могли бы оказать влияние, какими могут быть результаты использования различных форм искусства и убеждения во время предстоящих празднований. Хочу обратить ваше особое внимание на экологическое представление на озере Судьба, подготовленное сестрой Колеса Жизни, одного из присутствующих здесь пэров. Даже если кто-то из зрителей не поймет прямой аналогии, заключенной в этом произведении искусства, он подсознательно почувствует неприязнь к эксцентричному, эгоистичному героизму, осуждаемому в этом произведении.

Это лишь один из множества примеров. Доступного моему манору компьютерного времени достаточно, чтобы создать особые предупреждения, отсылаемые в разные слои общества. Человеческое сознание не сможет перехитрить предлагаемую программу убеждения. Если мы сможем убедить людей в правильности предлагаемых утверждений до Трансцендентальности, они не забудут их и во время Трансфигурации, а после — примут окончательно.

Век Спокойствия, о котором мечтали целую вечность среди беспорядка и боли, наконец наступил! Уважаемые пэры, история подошла к концу!

Обдумайте мое предложение, уважаемые пэры. Посмотрите на то будущее, которое я предлагаю вам. Такое будущее, где за колледжем Наставников будет стоять власть семерых пэров.

2

НЕПТУНЕЦ

1

Фаэтон обратился к великану:

— Простите за беспокойство, сэр, не видели ли вы только что проходившего здесь человека? Он выглядел вот так…

Фаэтон открыл сотый канал, канал общего пользования, и загрузил туда несколько сотен кадров с образами и сенсорной информацией из своих последних воспоминаний, он расположил их на временном общественном файле. Он добавил туда художественную подпрограмму с фоновой музыкой и устными комментариями, а еще немного режиссуры для раскрытия темы и создания единства, после этого отправил файл нептунцу.

У Фаэтона зашевелились волосы на затылке, когда нептунец считывал его имя (он так и не надел маску), потом пришел ответный сигнал по каналу с высокой степенью сжатия. В сообщении говорилось:

— С вами говорит переводчик. Мой клиент пытается передать систему файлов с воспоминаниями и ассоциативными связями, которые вы либо не можете принять, либо я не имею права передавать. Возможно, объем информации больше, чем может воспринять один мозг. Есть ли у вас номенклатурные резервные личности, дублирующие линии или расширения?

Фаэтон послал сигнал опознавания, но нептунец его заблокировал.

— Вы ставите меня в невыгодное положение, сэр. Я обычно не раскрываю местоположения моего мыслительного пространства незнакомцам и, уж конечно, свои восстановительные копии.

Фаэтон хотел получить ответ на свой вопрос и при этом хотел оставаться в рамках приличий, но требование, чтобы он раскрыл свои личные мысли, было чем-то чрезвычайным, почти абсурдным, даже принимая во внимание тот факт, что эксцентричные выходки нептунцев были всем хорошо известны.

— Хорошо. Я попробую передать сообщение моего клиента в линейном формате с помощью слов, но только основной смысл, все дополнительные ассоциации и второстепенные значения, нюансы и коннотации будут утеряны.

— Я постараюсь проявить терпение. Продолжайте.

— Мой первый пакет содержит четыреста единиц, включая многомерные изображения, воспоминания и ассоциации, стихи и инструкции по изменению нервной системы, чтобы создавать новые структуры в мозгу для восприятия эмоций. Эти структуры могут вам пригодиться в дальнейшем для восприятия ощущений (они даже не имеют названий в вашем языке), которые ваш собеседник, возможно, захочет у вас вызвать. Первый пакет содержит также различные детали.

Затем следует контекстуальный пакет из шести тысяч единиц, содержащий тома по искусству, общие знания, воспоминания и реконструированные воспоминания, реальные и ложные, которые помогут ему и вам найти точки соприкосновения, контекст, чтобы вы были в состоянии лучше воспринимать различные ассоциации и специфические особенности нашего мышления. Затем следуют приветствия.

Первая запись основного сообщения содержит формальности по определению времени и идентичности непрерывности для установления вашей личности, то есть являетесь ли вы Фаэтоном, знакомым моего клиента, на самом деле. В случае, если вы — копия, реконструкция либо симуляция, требуется выявить уровень эмоционального и мыслительного соответствия, который будет учитывать мой клиент. Само основное сообщение…

— Простите, — остановил его Фаэтон. — Я знал вашего клиента до того, как он присоединился к вашей Композиции?

Он расширил свое зрение (открыв дополнительные диапазоны волн), чтобы получше рассмотреть несколько мозговых узлов и групп, плававших в ледяной субстанции.

— Посланник Нептуна вошел в эмоциональное состояние третьего порядка сложности с ассоциативным разветвлением, что означает положительный ответ на ваш последний вопрос, но больше он никак не реагирует на ваш вопрос, так как считает его фантастическим, странным и совсем не смешным. — Пауза. — Следует ли мне продолжить изложение эмоциональной реакции или вернуться к главному сообщению из первой группы данных? Процесс пойдет значительно быстрее, если вы сообщите свои командные коды и пароли, чтобы у меня был прямой доступ к вашей неврологической и мнемонической системе. Тогда я смогу вводить файлы напрямую в ваш мозг и изменять ваш темперамент, мировоззрение и философию, чтобы вы смогли понять моего клиента в той степени, в какой он сам этого хочет.

— Конечно нет!

— Мне велели спросить.

— Нельзя ли сделать ваше изложение короче? Тот человек, про которого я спрашиваю, он… он обидел меня, он говорил очень странные вещи. И он… одним словом, я хочу найти его, — сбивчиво объяснил Фаэтон.

— Замечательно. Мой клиент говорит: «Я (он добавляет в качестве приложения трактат на тему значения этого слова, концепцию индивидуальности, библиографическую справку о своем жизненном опыте и изменениях самосознания, чтобы объяснить вам этот термин) приветствую (он также включает комментарии по истории и природе приветствий, их употребление в контексте для разъяснения значения, включая и юридические, связанные с тем, что он нарушает запрет на общение с вами) вас (он ставит условие, что, если вы не тот индивид, которым он вас считает, вся информация должна быть переведена во вторичную цепь памяти и считаться нереальной псевдомнемонической операцией, он требует заверенное печатью и подписью нотариуса подтверждение в виде звукозаписи его меморандума о том, что вы сами инициировали контакт без каких-либо подстрекательств с его стороны)».

— Остановитесь! Вы перевели только первые три слова сообщения, а я уже полностью запутался. Какой запрет был наложен на него? Кем наложен? Человеческая раса уже окончательно сформировалась и стала достаточно мудрой, чтобы отказаться от применения насилия как средства вести дела друг с другом. Есть ли хоть один институт, хоть одна Курия, членство в которых не было бы добровольным и которые существовали бы не на средства от сбора взносов? Наша милиция существует на пожертвования от исторических трастов. Кто же может запретить вашему клиенту разговаривать со мной? Кто ваш клиент? Попросите его снять маску.

— Мой клиент реагирует эмоциональным состоянием четвертого порядка сложности, в гипотетически-предположительном виде он заявляет (я буду краток), что если бы ему запретили разговаривать с вами, то это мог бы быть (это говорится чисто умозрительно) контроль или прослушивание, и если бы нечто подобное было возможно в действительности, то никто не стал бы вмешиваться до тех пор, пока наша беседа ведется в рамках вежливого безобидного разговора. Из миллиона семидесяти четырех тысяч возможных исходов нашего общения, проверенных моим клиентом по прогнозирующим сценариям, более четырнадцати завершаются вмешательством либо какой-то иной реакцией со стороны Аурелианского софотека. Вы желаете изучить полный текст ответа моего клиента, просмотреть сценарии эктраполяции, которые он вычислил, либо вы предпочтете, чтобы я продолжил мои исследования основного сообщения?

Это было просто невероятно. Фаэтон снова надел маску, скрыв даже свое имя и внешность, что послужило сигналом к восстановлению зоны уединения вокруг него.

— Конечно. Никто не будет вмешиваться в нашу частную беседу, так как это было бы слишком бестактно, если только на это нет серьезных причин!

— Мой клиент желает загрузить программу философских вопросов и дебатов, чтобы попытаться убедить вас, что даже в самом просвещенном и цивилизованном обществе мнения людей о том, что есть добро, могут не совпадать. Например (здесь он еще раз напоминает, что говорит чисто гипотетически), те, кто ставит свободу выше, чем мнимую безопасность и здравый смысл, которые так ценят приверженцы соблюдения традиций, вполне могут считать преступления, бунтарство, опасности и сомнения в небольших количествах приемлемыми для общества и могут даже потворствовать этому.

Фаэтон знал греческий, латынь, английский и французский языки, знал с полдюжины мертвых языков, а следовательно, он понимал значение слова «преступление», однако он никогда не слышал, чтобы это слово использовали в его первоначальном значении, а не в качестве метафоры неприемлемой грубости или очень слабой художественной работы. Палеолингвистическая программа интеллекта поместья Радамант подтвердила изначальное значение слова и ввела его в краткосрочную память Фаэтона.

Ему пришлось не один раз прокрутить последнее сообщение, чтобы убедиться, что ошибки нет. Неужели это существо на самом деле считает, что использование насилия или мошенничества против невинных может быть оправданно?

Переводчик настаивал:

— Можете ли вы открыть хотя бы небольшое пространство, куда он мог бы поместить схему разговора на эту тему, которую он приготовил для вас?

— Сэр, простите, если я покажусь вам грубым, но мой основной вопрос, о человеке, который донимал меня, так и остался без ответа. Не могли бы вы вернуться к исходному сообщению и вкратце закончить изложение?

— Вот сокращенное содержание основного сообщения: «Фаэтон, я еще раз приветствую тебя, хотя ты и вошел в тень нашего врага, твоя душа и разум пострадали и ты забыл меня. Однажды, очень надеюсь, мы снова станем единым целым. Сейчас твой разум ущербен, нет у тебя сил, чтобы хранить веру в великую мечту, которая однажды потрясла миры и империи Золотой Ойкумены до самого ее гнилого основания. Ты не можешь поверить в то, как глубоко я и мои товарищи уважаем тебя, несмотря на предательскую слабость воли. Но поверь хотя бы вот чему: ты заперт в лабиринте иллюзий, и все же угрызения совести или глупость наших врагов дают тебе небольшую надежду на побег, крошечную щель, лазейку в непробиваемой тюремной стене.

Ты должен сейчас же отправиться со мной во внешний мир, к далекому Нептуну, во тьму, где власть Солнца и машин Золотой Ойкумены ослабевает. В результате длительной борьбы и споров мы заставили закон Золотой Ойкумены даровать изгнанникам в наших краях такую независимость ума и свободу, о какой нельзя и помыслить здесь. Наши мысли не контролируются тиранией благожелательных машин. Попав туда, ты станешь одним из нас. Твоя душа и память излечатся от страшной травмы. Твое тело изменится, станет похожим на наши, твой разум будет включен в наше всеохватывающее сообщество.

Но ты должен отправиться прямо сейчас, не откладывая. Оставь жену, оставь свою жизнь, свои мечты о богатстве, свой дом-поместье. Оставь все. Скажи «прощай» теплу и солнцу, поехали!»

Мысли Фаэтона разбежались. Все это было так странно. Он знал, что значит слово «враги», это слово означало что-то вроде конкурентов, но злобных и нецивилизованных. Сама мысль, что структура Золотой Ойкумены могла быть враждебной, казалась такой же абсурдной, как железное небо. Фаэтон знал, что такое безумие, из исторических симуляций, так же как знал, что такое кремневый топор или болезнь. Он вполне допускал мысль, что нептунец сошел с ума. Но он был не в состоянии в это поверить.

Итак, мысли отсутствовали. Он не нашел ничего лучшего, чем сказать:

— Если я разбужу мое реальное тело, чтобы уехать за пределы Ноуменальной ментальности, я не смогу уберечь информацию, хранящуюся в моем разуме, записанную на случай физических повреждений. Могут быть потеряны важные части моей жизни, моего опыта, я могу даже лишиться бессмертия и умереть по-настоящему и окончательно.

— Но я же говорю тебе, что ты не умрешь, а сольешься с Тритонской композицией и достигнешь более тонкого, высокого бытия!

2

Пэры, располагавшие различной скоростью мышления и системами мышления, переваривали, сосредоточенно обдумывали, изучали 9200 прогнозов воздействия следующей Трансцендентальности на грядущее тысячелетие. Они делали это либо напрямую, либо, если у них не было постоянных расширителей умственных возможностей, через вспомогательный разум.

Период ожидания был вырезан из памяти Гелия: он сразу перенесся во времени и ощущениях к следующей стадии обсуждения, для него паузы не было. Возможно, просмотр прогнозов занял часы, возможно, лишь секунды.

Орфей Бесчисленный Утверждающий, являвшийся бесспорным лидером среди пэров, физически не присутствовал на собрании или еще где-либо. Он был старейшим и богатейшим из семерых. Для Гелия он существовал в образе темноволосого бледного юноши, лицо которого было на удивление бесстрастным, а взгляд немигающих глаз был устремлен в себя, словно он поглощен своими мыслями. На нем был длинный черный термоплащ, какие носили на Плутоне, настолько необычный и старомодный, что только на маскараде он не привлекал к себе особого внимания. Высокий воротник доходил до самых ушей, а наплечники были много шире плеч, из-за чего голова казалась маленькой и как будто детской.

Орфей говорил очень тихо.

— Мы приветствуем чувства, высказанные нашим самым молодым пэром. Нам представляется бесспорным, что в оптимальных условиях жизни любое изменение являет собой распад. И Гелий слишком хорошо знает, что хаос, предательство и безрассудство мы можем встретить не только в наших собственных домах, владениях, но даже в сердцах наших близких.

Сначала все молчали. Все глаза были устремлены на Гелия. В комнате повисла неловкая тишина.

Ганнис (или один из них) физически присутствовал в библиотеке Аурелианского дома, где проходило собрание «на самом деле». Он был одет как один из героев мифологии Первой ментальной структуры: на нем были небесно-голубые с белым одежды, остроконечная корона, а вместо скипетра он держал в руке молнию. Он обладал авторским правом на выразительное лицо: черная борода, глубоко сидящие и широко посаженные глаза, высокий царственный лоб. За его спиной, на спинке кресла, слева и справа восседали орел и орлица. Глаза Ганниса пылали хищным огнем так же, как и глаза его птиц, а его рокочущий голос был приятным и бодрым.

Он заговорил, чтобы снять возникшее напряжение:

— Старейшина Орфей! Сейчас ты вскрыл старые раны. Гелий полностью контролирует Фаэтона. Зачем вспоминать эпизод, о котором все мы решили не вспоминать больше никогда? Надеюсь, мы больше не будем говорить об этом.

Орфей заговорил совсем тихо, словно беседовал сам с собой, даже глаза его оставались неподвижными:

— Мы и не говорим. Мы просто отметили, что у Гелия есть серьезная причина, чтобы проявить непреклонный энтузиазм в защите традиций и общепринятой морали.

Орфей был членом маленькой своеобразной школы, очень древней, называемой Школой Вечности, или «Ионитной». Они записывали неизменный, идеализированный образ самих себя в перманентное компьютерное пространство. Этот шаблон регулярно создавал свою оживавшую вслед за тем эманацию или фантом. Новые фантомы поглощали всю информацию, которую собрали предшествовавшие им активированные или живые фантомы с момента появления шаблона, но при этом не воспринимали никаких изменений личности, философии или основных ценностей. Члены этой школы никогда не изменялись, как будто были заморожены.

С большим трудом Курия признала правовой статус ионитов как мыслящих существ, а не как призраков или записей. При этом мнение Курии и общества не всегда совпадало.

(Часть сознания Гелия находилась на другом канале, но тем не менее он увидел, что Орфей отключил сенсорий. Орфей не видел комнаты, беседу он воспринимал в виде текста, а выражение лиц и жесты, сопровождавшие речь, появлялись в виде картинок с текстом, напоминавших игральные карты. Больше никаких объектов или фона. Все остальное скрыто чернотой. Обеспокоенный Гелий снизил параметры изображения и переключил внимание на собственную версию происходящего.)

3

Фаэтон молчал, пораженный услышанным. Он должен быть изгнан, но он все еще здесь. Все это было так удивительно и странно, как в драме, какие создавала в глубокой виртуальности его жена. Нептунец продолжал:

— Я уже вызвал челнок поверхность — орбита, который отвезет нас на мой корабль «Серное Рок». Одна из возможностей моего основного уровня — вакуумный генератор, он позволит мне лететь, в то время как поверхностные жидкости смогут поддерживать твой жизненный цикл до стыковки с судном в пространстве. Забери свое истинное тело из саркофага, я уверен, что он расположен где-то рядом, потому что материальные здания поместья Радамант здесь неподалеку. Очнись, подойди ко мне, войди в круг моих рук и прижмись лицом к поверхности ледяной субстанции — она разойдется и затем сомкнётся вокруг тебя, удерживая клетки твоего тела, как вакуоль.

Фаэтон пробормотал:

— Но… но… мне понадобится несколько лет, чтобы все привести в порядок, а также создать и вырастить дубликат-парциал для ведения дел в мое отсутствие. В любом случае я не могу покинуть празднования до Окончательной Трансцендентальности в декабре.

— Нет. Ты должен лететь немедленно. Если ты отправишь сообщение или просто какой-либо сигнал, лабиринт снова закроется и уже не останется ни одной лазейки!

Отправиться немедленно? Фаэтон представил себе, как его жена, погруженная сейчас в видения возле усилителя воображения, выйдет из состояния псевдоамнезии и с нетерпением будет искать его, чтобы рассказать о созданных компьютером друзьях, о своих призрачных победах и впечатлениях.

Он будет уже далеко. Нетерпение сменится гневом, потом яростью, она станет искать его среди гуляющей публики, в праздничных городах, бальных залах, игротеках, среди толпы в масках и маскарадных костюмах. Канал определения местонахождения на время празднеств не работает, и пройдет месяцев восемь, а то и больше, прежде чем она поймет, что ее опасения не напрасны, что он не прячется от нее, что его больше нет в этом мире.

Эта мысль отрезвила его. Он рассмеялся.

— Простите меня, сэр, но вы и сами должны понимать, как смешно то, что вы мне предлагаете.

И замолчал. Потому что это вовсе не было смешно. Отправиться на Нептун?

Нептун был одним из самых дальних аванпостов цивилизации, дальше него расположены только два пункта из тех, куда добралось человечество. Самая дальняя точка Золотой Ойкумены находилась в 500 а. е. д. , в фокусе гравитационных линз, создаваемых Солнцем. Здесь секция Порфирной композиции (коллективного разума) создала искусственную ледяную планету для своих нужд, а также для путешественников и персонала Обсерватории космических исследований. За пределами этой планеты находились только необитаемые миры. Для изучения воздействия сингулярности в тех местах была создана небольшая колония Лебедь XI, где впоследствии был обнаружен бесконечный источник энергии. Благосостояние, полученное таким образом, позволило колонии вырасти в мощную цивилизацию. Расстояния были так велики, а стоимость перелета такой высокой, что все связи с ними были утеряны. И теперь ее назвали Молчаливой Ойкуменой.

Нептун был намного ближе, чем ближайшая звезда, но все равно невероятно далек. Даже кораблям с высоким коэффициентом полезной загрузки топливных баков требовалось очень много времени на перелет — месяцы, а то и годы.

Это может быть смешно? Об этом нельзя было и подумать.

4

Во дворце.

— Послушайте! — воскликнул Ганнис, ударив ладонью по столу. — Гелий потратил больше компьютерного времени, чем любой из нас, — миллионы секунд в одиноких занятиях, — на экстраполирование образов, которые может представить Аурелианский разум на декабрьской Трансцендентальности. Его рвение неоспоримо.

Я считаю, что мечта его грандиозна! Прекратить всякое движение в обществе и заморозить его в настоящем состоянии — это замечательно! Ведь когда волны замерзнут, те, кто находится на гребне волны сейчас, к нашему счастью, окажутся наверху айсберга, и уже навсегда. Но все же, прости друг Гелий, позволь высказать свои опасения. Колледж Наставников — моралисты, вечно они вынюхивают, высматривают. Они нам нужны? Или как? Увеличение их власти усилит их влияние на нас, на нас — семерых пэров. И что? Какую чушь о равенстве и братстве придется нам глотать тогда? И я говорю не только от своего имени, я говорю от имени всего своего множества!

Ганнис видел комнату так же, как и Гелий, но, с присущим ему чувством юмора, он внес некоторые уточнения. В видении Ганниса каждый предмет имел две тени: одна была серой, а вторая — черной, так как на востоке он добавил еще одно солнце, маленькое, буквально булавочную головку, от него исходило ослепительное сияние.

Очень тихо, почти шепотом, бесстрастно заговорил Орфей:

— У пэра Ганниса, видимо, есть основания опасаться расспросов о недавних событиях. В результате последних шагов, предпринятых Наставниками, он получил такую выгоду! Удивительное совпадение.

Казалось бы, такое обвинение должно было разозлить Ганниса, но он лишь развел руками и расхохотался.

— Я польщен тем, что вы считаете меня настолько хитрым, чтобы организовать недавнюю катастрофу! Вовсе нет. Боюсь, это слепая удача снова спасла Инженерные сооружения Юпитера. Помните ли вы, как мои неудачные вложения довели меня до такой бедности, что я был вынужден уйти из семерки пэров? Конечно помните, ведь именно вы попросили меня уйти.

Ганнис повернулся к остальным и продолжил:

— Вы не хотели больше иметь дела с забавным, молчаливым, симпатичным, милым стариной Ганнисом, разве не так, любезные пэры? Однако мои прочие личности вернули состояние, построив Основной экваториальный коллайдер на Юпитере. Мы и не подозревали о существовании стабильных элементов тверже алмаза с атомным числом больше девятисот, мало того, стандартная модель показывала, что этого не может быть.

Крисадмантин! Чего только ни делают из этого чудо-металла! Благодаря ему я снова смог вернуться к достойному образу жизни. Остальные, видимо, надеялись на более тяжелые последствия.

Потери сделали меня лучше. Щедрее. Щедрее до безрассудства. Так вот, я щедр и в деньгах, и на советы. Разве моя вина, что меня не послушали? Разве моя вина, что утраченные капиталы так быстро вернулись ко мне? Это — подарок судьбы, которая всегда вознаграждает великодушных. Опытные юристы только помогли мне…

Однако при всей моей щедрости, достойный Гелий, я не знаю, что могу сделать для колледжа Наставников. Контракты и соглашения, которые мы заключаем с нашими клиентами, предусматривают, что мы не ведем дел с теми, кого осуждает колледж Наставников. Это значит, что человек, отвергаемый Колледжем, не может даже войти в здание, на корабль или просто использовать космические лифты, сделанные из моего суперматериала. Вафнир не продает им энергию, Благотворительная композиция отказывает им в понимании и поддержке, Ао Аоэн не продает видений, а Орфей — жизнь. Что еще нужно?

Гелий ответил:

— Софотек Навуходоносор, консультировавший Колледж ранее, отказался оказывать им услуги. Теперь в распоряжении Колледжа слишком мало софотехнологий, и это может быть исправлено. Располагая ресурсами компьютерного времени в достаточных количествах, Наставники располагали бы большим объемом информации о жизни общества. Уважаемые пэры, представляя величайшие денежные состояния всех времен и народов, мы не имеем недостатка в ресурсах и, следовательно, могли бы пожертвовать компьютерное время для колледжа Наставников.

Ганнис развел руками.

— Но зачем так много тратить? Опасные проблемы разрешались…

Гелий мрачно заметил:

— И все же всегда находятся люди, которые не ценят все то, что мы сделали. Есть ли у вас, джентльмены, в архивах слово «враг»?

5

В саду.

— Что же движет вами? — спросил Фаэтон. — Что все это значит?

— Ограничение, мешавшее мне подойти к вам первым, теперь не позволяет мне коснуться запретной темы. Однако мой юрисконсульт полагает, что, если вы, и только вы, поднимете эту тему, я смогу отвечать на ваши вопросы, не нарушая буквы закона.

— Прекрасно. Имеет ли все это отношение к тому человеку, которого я видел?

— Вы имеете в виду художника по деревьям? Он ничего собой не представляет, он просто сбежал от вас: схватил низко висящую, рекламу и завернулся в нее, как в плащ, чтобы ваш фильтр ощущений не мог его распознать.

Фаэтон подумал, что подобное случается только в комедиях. Только тут он понял, что у художника, вероятнее всего, не было фильтра ощущений, ведь он — пуританин, а потому он не мог спрятаться ни от шума и суеты реклам, ни от грохота музыки. Неудивительно, что он так легко раздражался.

— Он сказал мне, что я сделал что-то позорное или ужасное, что-то, свидетельствующее о ненависти или презрении к Золотой Ойкумене. Это как-то связано с тем, что вы говорили?

— Напрямую.

— Хм. Всем известно, что нептунцы любят экспериментировать, выходя за пределы хорошего вкуса и даже здравого рассудка, их раздражают правила поведения в обществе и хорошие манеры, которые никто не назовет «законами», но которым все мы подчиняемся. Вы произнесли непонятное слово «преступление». Мы с вами готовили какое-то преступление?

— Не преступление. Надо признать, нептунцы действительно часто экспериментируют с необычными формами разума, но мы не сумасшедшие. Мы были партнерами, но наше общее дело не нравилось малодушным людям здесь, на Земле, совсем не нравилось.

— Какая-то проделка, хитрость или, может быть, мошенничество, принятые на Нептуне?

— Вы повторяете обвинения и клевету наших врагов. Тритонская композиция исследует грани интеллектуальных возможностей, будучи свободной от морального давления ваших туповатых машин! Позвольте передать вам собранные мной материалы. У нас мало времени, а нептунская философия отличается некоторой запутанностью, основана на сложных смысловых ассоциациях, понять ее можно только опытным, но не логическим путем.

— Загрузите информацию на полуоткрытый канал, я внимательно прочту ее, когда выдастся свободное время, это даст мне возможность избежать обработки лишней информации при прямом контакте или манипуляции.

— Я не имею права размещать ценную информацию из моего личного жизненного опыта на общедоступных каналах. Это дорого и небезопасно.

— Дорого?

Просто нелепо. Перелет на Нептун, даже если переправлять только разум Фаэтона с облегченной системой жизнеобеспечения, обошелся бы в астрономическую сумму. Фаэтон запросил справочник у поместья Радамант. Взаиморасположение Нептуна и Земли на тот момент было неблагоприятным, то есть сэкономить на расстоянии не получится. Фаэтон подсчитал, что увеличенная полезная нагрузка его веса повлияет на стоимость массы и энергии даже на невысокой орбите. Стоимость в энергетических единицах была примерно равна нескольким тысячам секунд во временных единицах. Короче говоря, такой перелет будет стоить целое состояние.

— Эти расходы ни в какое сравнение не идут с расходами на перелет, предложенный вами.

На мгновение Фаэтону показалось, что ледяное существо начинает таять, — но нет, оно просто изменяло форму, становясь более плоским: оно как бы растекалось в ширину, теряя в высоте, а жидкость в нижней части перетекала в ноги-колонны и, густея, застывала. Фаэтону было видно сквозь лед, как из кристаллов нервной структуры и керамики в каждой «ноге» создавались сложные машины. Лампы, стеклянные шары, изолированные трубки напоминали энергетические батареи и полевые манипуляторы.

— Вы не последовали моему совету и связались с поместьем. Мне нужно исчезнуть, пока меня не обнаружили.

Связался с поместьем? Фаэтон предполагал, что нептунец против прямого контакта с поместьем, он всего-навсего нашел нужный файл в справочнике и сделал подсчеты — это автоматическая операция.

— Но это абсурд! Никому не придет в голову слушать мои личные беседы.

— Даже ваши хваленые софотеки нарушат закон, если посчитают, что это необходимо для достижения высокой цели. Я предлагаю использовать их законы против них. Вам предоставили некоторую свободу на время маскарада, чтобы успокоить вас. Вот что я сделаю: я создам персонаж, одетый в маскарадный костюм, у него будут все файлы, которые мне не удалось вам передать во время нашего разговора. Когда вы найдете в себе силы, чтобы узнать правду и тем самым отказаться от этого мира иллюзий, мой посланец придет к вам.

В глубине бронированного кристалла Фаэтон увидел нечто, напоминавшее по форме человеческое тело, оно постепенно продвигалось к поверхности льда, словно выплывало из-под воды. Кости, мускулатура, нервы, вены уже были на месте, но лицо и шея еще не полностью были покрыты кожей. Открытый череп зиял, как распустившийся костяной цветок, а жилы и нервные волокна еще не заняли свои места. Каналы, похожие на пуповину, соединяли тело с одной из мозговых групп нептунца. И вот у этого безголового существа появился костюм, как будто кто-то невидимый соткал его прямо на теле. Костюм был мешковатый, бесформенный, но было понятно, что это костюм Скарамуша, опереточного персонажа того же времени, что и костюм Арлекина, в который был одет Фаэтон.

— Фаэтон, поехали. Время уходит.

— Простите, сэр, но я не очень доверяю вашим мистификациям и намекам. Я подозреваю, что вы меня обманываете, ваше племя снискало этим печальную известность. Вы даже не сказали мне, как вас зовут!

— Как я могу сказать вам свое имя, если вы даже не помните значения своего собственного!

— Фаэтон? Имя времен Второй ментальной структуры. Так звали мифологического сына бога солнца, решившегося прокатиться на колеснице своего отца… — Фаэтон замолк.

Внутри нептунца в последний раз все забурлило, структурные элементы наконец сформировались и встали на свои места. Порыв ветра — существо включило взлетные генераторы, соединявшиеся с компрессионными двигателями, воздух наполнился жутким шипением и свистом.

В этом грохоте нептунцу не нужно было напрягать голос: он был напрямую присоединен к сенсорию Фаэтона.

— Вы назвали себя в честь полубога, чьи амбиции стали причиной катастрофы: он сжег этот мир. Довольный своей жизнью человек навряд ли выберет себе такое имя. А ведь вы даже не помните, почему вы выбрали именно его, так ведь? Можете себе представить, как много вы не помните? Они не позволили вам сохранить память даже о том, что означает ваше имя.

Фаэтон отскочил назад, потому что из-под ног нептунца стал вырываться вихрь. Его низкая, плоская фигура приняла аэродинамические очертания, с тяжеловесной грацией нос поднялся к небу, и он начал взлет.

Фаэтон настроил фильтры ощущений таким образом, чтобы вместо грохота двигателей слышать только стрекотание насекомых в роще Сатурна. Расширив возможности зрения до максимума, он увидел фигурку в маскарадном костюме, завернутую в нечто вроде кокона, которая отделилась от нептунца при взлете. Он попытался одновременно охватить зрением искусственного человека и подключить аппарат для определения его местонахождения, открыв для этого дополнительные каналы восприятия. Однако протокол, не позволявший определять местонахождение людей и расположение предметов во время маскарада, не давал ему увидеть толком и отбывающий корабль. Фаэтон не смог проследить траекторию падавшего тела.

Корабль нептунца набирал высоту, сверкая, как льдинка, высоко-высоко в небе. Потом свет его мигнул в последний раз и растаял, затерявшись среди множества звезд.

6

Во дворце.

Колесо Жизни, цереброваскулярный экоисполнитель из Школы Периферийного Духа, а также доверенное лицо по всем авторским правам на биотехнологии, основанные на Пяти Золотых Кольцах математики, представляла собой образец спокойной красоты и степенности. Восседая на троне, сделанном из живых цветов, травы и кустов, в которых копошились десятки птиц и насекомых, она присутствовала физически (насколько это могло относиться к нецентральным спиритуалистам). Ее невероятное одеяние из переплетенных живых тканей спадало с плеч и уходило через окно туда, где покоилось ее сложносоставное тело, включавшее животных и растения.

Цереброваскулярные — нейроформа, чей задний мозг и кора головного мозга соединялись особым способом, который назывался «глобальным», так как вследствие этой особенности они могли моментально устанавливать множественные взаимосвязи. Они мыслили, находясь во вневременной медитации, рассматривая вопрос с разных сторон одновременно. Они избегали таким образом многих теоретических ограничений и парадоксов, присущих линейному мышлению. Тем не менее эта нейроформа была наименее популярна в Золотой Ойкумене — слишком уж они увлекались мистикой и невербальным обменом информацией.

(По мнению экоисполнителя, Гелий не мог понимать ее адекватно. Ее растительные части воспринимали помещение не только с точки зрения движения, давления, освещения, влажности, но и улавливали работу компьютера и движение потоков информации в нем. Птицы и грызуны воспринимали такое множество картинок и звуков в зале собрания, что Гелий был ошеломлен. Их мысли переплетались с инстинктами: вожделение, голод, страх — их было так много и они были настолько острыми, что мозг Гелия был не в состоянии усваивать их или хотя бы определять свои ощущения.)

Колесо Жизни выразила несогласие: подняв руки вверх, она создала шарообразную мини-экосистему, внутри которой плавали микробы, планктон, ярко раскрашенные рыбки, изображенные в виде стрелок. Акулы и цефалоподы со множеством щупалец сражались между собой в безжалостных подводных войнах.

Удерживая больший шар над столом, она разделила его на много мелких, в каждый из которых поместила только один вид. Только один представитель доминировал над остальными, он уничтожал всех конкурентов, а потом умирал сам, оставшись без пищи, теряя таким образом с трудом приобретенное господство. Каждый раз эта единственная доминирующая особь порождала новые формы, продолжая эволюцию.

Заговорил Ао Аоэн, Мастер Фантазий, владелец обширной империи развлечений:

— Я согласен с Колесом Жизни. Гелий рисует нам бледное, бесцветное будущее. Жизнь станет простой и однообразной. Сейчас в нашем обществе еще есть разнообразие, мы еще можем выбирать пути развития. Внутри каждого из нас — целая сеть взаимосвязей, законов мышления; наше сознание опутывает паутина социальных отношений и законов общества. Каждая человеческая личность таит внутри себя своего антипода. Может ли человек быть так прост, чтобы быть понятым, или так сложен, чтобы он мог понять самого себя?!

Гелий ответил трехмерной математической игрой. По правилам этой игры геометрические тела, окруженные свободным пространством, были в состоянии размножаться, но под давлением окружающих тел они изменяли форму.

Он держал сетку на ладони, словно стеклянный куб, и в сжатом времени запускал систему десятки, а может, тысячи раз. Тела поддавались давлению окружающих фигур и образовывали кубы, поглощавшие свободное пространство. Результат все время повторялся, за исключением одного-единственного раза.

Единственным нестандартным случаем была прекрасная система в форме снежинки: восьми- и четырехгранники окружали центральный двенадцатигранник. Потянувшись через стол, Ао Аоэн бережно взял систему удивительно длинными пальцами и осторожно передал Колесу Жизни, из свиты которой тут же прилетели несколько птичек и насекомых, чтобы полюбоваться ею.

— Я хотел бы возразить пэру Колесо Жизни, — сказал Гелий. — Разнообразие в природе — и у животных, и у растений — поддерживается благодаря борьбе за жизнь, а это — неэффективный способ. Разумные существа могут договориться между собой, могут создавать законы и социальные механизмы, чтобы свести борьбу за выживание к мирному соперничеству. Соперничество эффективно, в нем — путь к единообразию. Общество, даже такое разнообразное, как наше, вынуждено соблюдать определенные правила и обычаи, и мы должны навязывать эти правила тем, кто их не соблюдает.

— Именно поэтому между нами существует негласное соглашение никогда не говорить о Фаэтоне… — пробормотал Ганнис.

Чтобы его недовольство не было замечено, Гелий его скрыл в дополнительном файле. И все же он был недоволен.

— Этот аргумент, пэр Гелий, подразумевает, — сказал энергетический магнат Вафнир, — что те, кого общество наймет для борьбы с нарушителями, будут справедливы при применении силы. Согласуется ли это с аркадской простотой и утопическим согласием, в котором мы живем?

Гелий ответил:

— Даже в раю есть воины. И даже в Аркадии люди умирают.

3

СОЛДАТ

1

В саду.

Фаэтон еще стоял, вглядываясь в мерцавший на горизонте удаляющийся корабль нептунца, ощущая какие-то невнятные шевеления в ночном воздухе рядом с собой.

Посмотрев повнимательнее, Фаэтон увидел несколько небольших черных шаров, кружившихся на ветру над травой среди мерцавших деревьев. Откуда взялись эти машины-организмы, Фаэтон не понял. Шары то поднимались в воздух, то опускались поближе к земле, кружась возле того места, где только что стоял нептунец.

— Это еще что? — пробормотал Фаэтон.

Часть шаров, упав на землю, покатилась по траве, вверх и вниз по склону холма. Довольно много их сконцентрировалось вокруг того места среди кустов винограда, где Фаэтон впервые увидел нептунца. Они медленно перекатывалась туда-сюда по тропинке, останавливались, чтобы воткнуть в землю тонкий зонд или хоботок. Ближе к Фаэтону, там, откуда взлетел нептунец, шары собрались в группы, образовав несколько четырехугольников с закругленными углами, и принялись изучать почву при помощи все тех же зондов.

Зрелище нельзя было назвать красивым: шары двигались медленно и методично и в то же время слишком быстро и целенаправленно, то есть это совершенно точно не могло быть анимационным танцем, к тому же музыки не было. Если только представление не предназначено для существ с иным сенсорным восприятием. Даже настроив слух, Фаэтон тем не менее не услышал ничего, кроме высокочастотных шифрованных сигналов, исходивших от шаров: треск и прерывистые завывания — ни ритма, ни изящества.

Фаэтон поднял руку и вытянул палец в жесте опознавания, зная, что маскарад блокирует идентификацию. Однако, как ни странно, этого не произошло. Прямо перед его глазами в воздухе повисла иконка, словно распахнулось окно или развернулась пружина, а в прямоугольнике появилось изображение дракона, от которого в разные стороны расходились четыре идеограммы, выполненные в архаическом стиле: «Честь, отвага, стойкость, повиновение».

«Привилегированные войска, самоидентификационная система обнаружения и нейтрализации враждебных организмов. Информация по авторским правам (необходима гарантия соответствия). Общественная собственность. Боевая единица приписана: Главнокомандующий Аткинс двадцать первый, Общая Гуманоформа (значительно расширены боевые возможности), Военная иерархия, Полукомпиляция (охотник за привидениями, боец), Разум боевого порядка, подчиняется Генеральному штабу, Основная нейроформа, вне школы, эра Зеро («создание»)».

Фаэтон улыбнулся: придет же в голову переодеться в костюм Аткинса на маскараде. Аткинс был солдатом, последним солдатом. Фаэтон смутно помнил, что уже очень-очень давно, несколько столетий назад, Аткинс то ли покончил жизнь самоубийством, то ли ушел в запас, то ли был отправлен в музей… что-то в этом роде.

Надо сказать, вкус у человека, выбравшего этот костюм, оставляет желать лучшего. Солдат? Никому не нравится вспоминать те варварские времена. И потом, если Фаэтон правильно понимает основные принципы маскарада, личность и местонахождение могут быть скрыты под маской, но не должны быть искажены до неузнаваемости. И тем не менее кто-то выбрал себе костюм Аткинса. Интересно, не посчитают ли Наставники такой поступок покушением на право собственности?

С другой стороны, может быть разрешена подделка вымышленных персонажей или реальных личностей, чья подлинность уже недоказуема либо авторские права на их воспоминания уже истекли. Наверное, списки можно найти в общественном домене, почему бы и нет? В конце концов, никто ведь не будет против того, что Фаэтон нарядился Арлекином.

Кроме того, Фаэтону было интересно, что же так старательно разыскивают шары? Неужели нептунец (если он был реален) оставил какой-то ключ или хотя бы просто след, по которому можно было бы определить, откуда он прибыл или куда направился?

Что ж, и прекрасно. Если поддельный Аткинс позволил себе так бестактно изображать давно исчезнувшего героя войн, значит, и Фаэтон может нарушить политес. (Это ведь праздник, в конце концов, а потому можно не соблюдать столь тщательно обычные правила приличия.)

Конечно, очень невежливо вторгаться в чужую иконку (окно с изображением дракона, висящее в воздухе), которая все еще находилась у Фаэтона перед глазами, и следовало погасить ее постепенно, чтобы зрение, настроенное на восприятие видеообразов, не пострадало. Кроме того, тем более неприлично было подключиться к чужому каналу связи, подобрать код и затем выяснить, какую именно информацию черные шары передавали на базу. Но эти соображения не остановили Фаэтона.

Он сумел уловить лишь один фрагмент из множества посылаемых сообщений: «…программа подавления-уничтожения информации, более сложная — модуль восемь, — чем может произвести немеханический разум… Софотехнология неизвестного происхождения… …искусственные вирусы введены в ДНК травы в тех местах, где останавливался объект. Ленточное кодирование избыточной информации — неизвестные технологии сжатия информации — трава даст споры микроорганизмов очень сложной систематологии — уровень интеллекта 100 — поиск исходных материалов и создание более крупных структур…»

И еще: «…производит (так как враг сумел обойти гражданские защитные устройства) технологии манипулирования электронами и квантовым состоянием, сравнимые с аналогами, производимыми в Ойкумене, вплоть до позднего периода Пятой ментальной структуры базовые показатели совпадают, затем пути развития расходятся, школы или иные группы, существующие в Золотой Ойкумене, не найдены. Вывод…»

Внезапно все оборвалось:

— Кто это подсоединился к линии, черт подери? Эй вы! Сэр! Прошу прощения, сэр! Но что вы тут делаете?

Окно, висящее в воздухе, изменилось: вместо дракона появилось изображение человека в черном защитном костюме времен Шестой ментальной структуры. Голова в шлеме повернулась к Фаэтону (который успел снова надеть маску), и он вновь почувствовал, как мурашки побежали у него по спине — сигнал от Радаманта, извещающий о том, что его личный файл читают.

Несколько секунд Фаэтон приходил в себя. И наконец нашелся:

— Кто вы такой, сударь, позвольте спросить? И почему вы нарушаете правила маскарада, без каких бы то ни было объяснений?

— Извините, сэр, — ответил человек в покачивавшемся окне. — Я — Аткинс. Действую на основании приказов парциального Парламента Разума боевого порядка. Вы находитесь на охраняемом канале. Можно узнать, что вы здесь делаете?

2

Во дворце.

Ао Аоэн принадлежал к магической нейроформе. Временные и невербальные доли левого полушария его мозга были соединены с таламусом и гипоталамусом, где располагаются эмоциональные и психические центры. Соответственно, соотношения между сознательным и подсознательным были нестандартными, что давало ему возможность, в отличие от Основных нейроформ, точно корректировать свое поведение в зависимости от ситуации. Он совершал поступки по наитию, на основе интуиции, вдохновения, узнавания образов, всестороннего подхода к вопросам. Он мог придумывать свои сны заранее. А сны были для него всего лишь одной из нескольких ступеней, соединявших царства сознательного и бессознательного, некоторыми он руководил сам, с существованием остальных — мирился.

Он присутствовал физически, его тело, как у кобры, было покрыто невероятно прекрасными узорами. Голова казалась слегка удлиненной из-за лучей-отростков, струившихся по спине словно волосы, отбрасывая тени на плечи. У него было с полдюжины рук и длинные пальцы — около метра, если не больше. Между пальцами и между руками, как крылья у бабочки, помещались перепонки, на которых находился десяток чувствительных мембран. Все это увеличивало чувственное восприятие окружающего по сравнению с обычными нормами.

(Ао Аоэн видел стандартное изображение библиотеки, но несколько видений и полувидений, добавленных к общей картине, придавали всему помещению загадочную, наполненную глубоким символическим смыслом атмосферу. В восприятии Ао Аоэна библиотека была окутана целой сетью линий, символов, астрологических знаков, отражавших истинные или только эмоциональные, а иногда магически-символические связи и истоки. Пэров Ао Аоэн видел так, как они сами себя проецировали, а потому Орфей, не проецировавший своего образа, был лишь черным кубом.)

Ао Аоэн заговорил. Голос его был глуховатым, напоминавшим деревянный духовой инструмент.

— Я вижу структуры внутри структур. Если наше общество, отринув принятые правила, посмотрит со стороны на самое себя с трепетом и пытливым опасением, словно чужестранец, то нам сразу же бросится в глаза, что большая часть нашего населения (населения, измеряемого лишь с информационными целями) — это машинный интеллект софотеков. Оставшаяся часть общества, все наши устремления и все наши усилия напоминают меннонитов, отказывающихся приспосабливаться к Четвертой эре, заповедник вымирающих животных. Софотеки же занимаются лишь абстрактной математикой.

Орфей еле слышно заметил:

— Отвлекаетесь. Ао Аоэн, вы отходите от обсуждаемой темы.

Ао Аоэн удивленно взмахнул руками, и от движения его непомерно длинных перепончатых пальцев зарябило в глазах.

— Все части отражают целое, пэр Орфей. Недосказанность и есть искусство, а потому я не буду объяснять все. Попытки диктовать человечеству пути развития всегда приводили к разрушению, которое в свою очередь влекло за собой гибель слишком самоуверенных пастырей.

Уважаемые пэры, Наставники — частная организация, и их влияние основано лишь на заслуженном общественном признании и уважении. Они не могут позволить себе связываться с нами, презренными плутократами, по крайней мере до тех пор, пока мы, пэры, достаточно богаты, чтобы попирать традиции, игнорировать общественное мнение и, наконец, подкупать Наставников.

Гелий холодно заметил:

— Недавние события подтвердили, что даже самые богатые и отважные, рожденные в поместьях, подвержены их влиянию. Лучшие из нас просто обязаны прислушиваться к общественному мнению, и теперь никто не может позволить себе оскорбить Наставников.

3

В саду.

Фаэтон почувствовал себя оскорбленным.

Солдат? Это не укладывалось ни в какие рамки. В мире все еще были преступления — компьютерное мошенничество, воровство времени. Преступления обычно совершали юные проказники, не достигшие еще восьмидесяти лет. Их быстро ловили, и каждый раз общественность реагировала очень негативно. Разрешались эти ситуации просто, как правило, они разбирались Наставниками, а в очень редких случаях, когда никто не признавался в содеянном, вмешивалась полиция, существовавшая на пожертвования.

Констебли были неизменно очень вежливы и почтительны. Фаэтон даже и подумать не мог, что кто-то может прочитать без его разрешения какой-нибудь из скрытых файлов (а именной файл был защищен). Возможно, констебль и может это сделать, но только после соответствующего предупреждения и вручения судебного ордера. Этот же человек явно не был констеблем!

Фаэтон произнес:

— Вы можете задавать мне вопросы, мистер Как-вас-там, но я не вижу необходимости отвечать вам. У вас нет никаких прав. И черт возьми! Вы можете хотя бы нормально представить свой образ, не нарушая единства моей сцены?!

Плавающее окно погасло, и рядом с Фаэтоном появилась вооруженная фигура. Трава примялась под черными металлическими ботинками, а через поляну протянулась тень в естественном направлении, но на этом все попытки приспособиться к манориальному видению и закончились. Освещение и очертания окружающих предметов, отражаясь в его нагрудной пластине, искажались до неузнаваемости, не говоря уж про отражение Фаэтона — оно было неровным и колыхалось, если он поворачивал голову.

Шлем распался облаком мелких чешуек, они разлетелись, открыв лицо солдата, и замерли вокруг его головы, словно черный нимб. Без шлема лицо его оказалось совсем обыкновенным и даже непривлекательным. Фаэтон не помнил, какое значение приписывает физиогномика морщинкам вокруг тонких губ или гусиным лапкам в уголках глаз. Мудрость? Мрачность? Решительность? Но коротко стриженные волосы и немигающий взгляд напоминали о многих тысячелетиях воинской традиции, и лицо выглядело более чем похожим на архивные изображения Аткинса.

Один из черных шаров неподалеку от Фаэтона послал сигнал:

— Объект Фаэтон признаков загрязнения не обнаруживает. При проверке журнала обмена информацией и буфера мыслительных файлов получение внешней информации, за исключением низкоуровневого линейного общения, не зарегистрировано. Системы не способны скрывать данные по строению организма или личные воспоминания.

— Что?! — вскричал Фаэтон. — Вы просматривали мои файлы и журналы регистрации без ордера? Без предупреждения? Вы даже не спросили разрешения!

Человек в черных доспехах ответил серьезно, но вместе с тем довольно живо:

— Сэр, мы не были уверены, скомпрометировали вы себя или нет. Но вы чисты. Не рассказывайте об этом никому. У оппозиции могут быть свои структуры на всех общественных каналах, а я не хотел бы, чтобы они узнали, что мы ведем расследование. Не беспокойтесь. Вполне вероятно, что это всего лишь ложная тревога, что-то вроде тренировки. В любом случае, сейчас этим занимаюсь я, и как видите, пока что нет повода для беспокойства. И вы можете идти.

Он оглянулся вокруг, ища глазами собравшиеся чуть в стороне черные шары.

Фаэтон смотрел на него озадаченно. Уж не текст ли это из какой-то пьесы?

— По-моему, вы зашли слишком далеко. Объясните, что здесь происходит?

Человек ответил, не оборачиваясь:

— Сэр, сейчас это не должно вас беспокоить. Если мне потребуется ваша помощь или нам нужно будет продолжить расследование, мы свяжемся с вами. Спасибо за сотрудничество.

— Что все это значит?! Вы не вправе разговаривать со мной таким образом! Вы знаете, кто я?

Мужчина обернулся. Морщинки вокруг его губ слегка скривились, как будто он сдерживал улыбку.

— Сэр, служба не дает мне возможности шутить шутки с памятью. Я не могу позволить себе такую роскошь, сэр. И я уверен… э-э-э… что один из нас точно знает, кто вы такой, сэр. Гм… Однако теперь… — уже не было и намека на улыбку, — теперь я вынужден попросить вас удалиться. Мне приказано проверить территорию.

— Но послушайте! — почти прокричал Фаэтон. Серебристый звук фанфар прервал их.

4

Во дворце.

Энергетический магнат Вафнир, как и Ганнис, присутствовал физически. Однако для наглядной демонстрации богатства своих огромных владений он записал свое сознание на высокоскоростную энергетическую матрицу, которая возвышалась над столом и сияла как столб пламени. Количество компьютерного времени, расходовавшегося на перерасчет цепей нервных окончаний и формы магнитной оболочки, когда изменялась поверхностная энергия помещения, было невероятно велико. Столб пламени сжигал сотни секунд в секунду.

(Один из аспектов Гелия наблюдал, как видит окружающее Вафнир — эстетическое чувство у Вафнира было на редкость нестандартным. Слова и мысли он видел как ноты или вспышки света, звуки же вибрировали мощно, пронизывающе. Как вибрация шестнадцати сверкающих оттенков или как запахи выражались эмоции и двусмысленности. Пэров Вафнир видел как семь музыкальных шаров, висящих в воздухе и исторгающих говорящее пламя. Огонь Гелия был интенсивного желто-белого цвета, у Ганниса — темно-зеленым и как будто насмешливым, у Орфея напоминал холодную сумрачную фугу.)

— Уважаемые пэры, — заговорил Вафнир. — Гелий предлагает не союз, поддерживающий Наставников. Он предлагает умиротворить их. Он утверждает, что обстоятельства толкают нас на этот шаг.

Гелий произнес:

— У вас есть какие-то возражения? Мы — старшее поколение. Изобретение способа многократно продлевать свою жизнь позволило нам надеяться, что новые поколения не вытеснят нас. Мы подарили человечеству бессмертие, разве теперь мы не вправе потребовать, что взамен нам позволят существовать в тех формах, к которым мы привыкли, жить в обществе и пользоваться учреждениями, которые нам больше нравятся?

— Я не возражаю, — ответил Вафнир. — Просто я хочу, чтобы вещи называли своими именами, без пыли и тумана. Я — один из богатейших людей во Вселенной, я — влиятельный, всеми уважаемый человек. И миллион, и миллиард, и триллион лет спустя я все еще буду здесь, несмотря ни на что. Мы уйдем последними. Когда Земля исчезнет и ночь поглотит звезды, а космос умрет от конечной энтропии, только тогда уйдем мы, самые богатые, те, кто будет располагать наибольшими запасами энергии. Я надеюсь оказаться среди них. Если ценой этого будет необходимость укротить общество, значит, мы должны его укротить, сделать предсказуемым, сломить его дух, убить мечты. И да будет так! Я говорю это, чтобы все мы осознали — мы действуем из эгоистических и низменных соображений.

— Бессмысленно обсуждать вопросы морали, уважаемые пэры, — прошептал Орфей. — В этом мире больше нет ни правильного, ни неправильного. Механический разум наблюдает за нами, он позаботится, чтобы мы не причиняли зла друг другу. Мораль потеряла всякий смысл.

— Все верно, — согласился Ганнис. — Механический разум следит за нами, а за ним следит Разум Земли, ведь так? И они нужны нам, чтобы сохранять наше положение, не правда ли?

Ганнис улучил момент, когда никто не смотрел на него, отослал свою орлицу за окно, а она, распугав всю стаю Колеса Жизни, схватила в когти голубя.

5

С вершины холма, залитого лунным светом, спускалась величественная фигура, девять парящих в воздухе светильников окружали ее. Женщина, одетая в изумрудно-зеленое платье из воздушной ткани, с изумрудной короной в золотых волосах, заплетенных в тяжелые косы, была прекрасна царственной красотой. На ее добром, полном достоинства лице блуждала печальная улыбка. В руках она держала отягощенную плодами цветущую яблоневую ветвь.

Она была похожа на древних жителей Луны: высокая, стройная, грациозная. Огромные крылья кондора трепетали у нее за спиной.

Похожий на Аткинса человек поступил именно так, как и должен был бы поступить настоящий Аткинс: он вынул из ножен церемониальную катану и отсалютовал, держа острие меча над головой, а гарду — на уровне глаз.

Чтобы не ударить в грязь лицом, Фаэтон изобразил элегантный поклон, изящно отставив ногу и помахав руками — так Арлекин мог бы поклониться королеве Франции.

— Приветствую тебя! — воскликнул Фаэтон. — Если ты — сама аватара Разума Земли, чья безграничная мудрость поддерживает нас, я приветствую тебя и восхваляю в честь всех благодеяний, которыми бесконечный Разум осыпал Землю. Если же ты лишь воздаешь ей почести, украсив себя ее символами, я так же приветствую тебя, склонив голову в честь той, кому эти символы принадлежат.

— Я — лишь ее часть, мне лишь доверена малая толика ее разума. Я — гостья на вашем праздновании. — Она кивнула, глаза ее заблестели, и, тепло улыбнувшись, она продолжила: — Ваш комический персонаж очень правдоподобен, меня так позабавило приветствие, оно так напоминает комическую оперу. Дорогой Фаэтон! Разум Земли много думала о вас в последнее время. Она надеется, что вы будете верны самому себе, своему истинному характеру так же, как вы верны сейчас характеру своего персонажа.

Фаэтон послал запрос об идентификации и, к своему изумлению, обнаружил, что перед ним действительно была аватара Разума Земли, эманация с созвездия Эннеад.

Ему никогда еще не доводилось разговаривать ни с кем из Девяти Разумов, возглавлявших машинный интеллект софотеков. Она же была объединенной ментальной энергией Девяти Разумов, то есть представителем еще более высокого интеллекта.

— Пожалуйста, не надо мне салютовать, я не ваш командир, — сказала аватара Аткинсу. — Мы с вами служим одному делу.

Он снял перчатку с. левой руки и одним точным, верным движением надрезал себе ладонь. Спрятав в ножны испачканный кровью меч, он взглянул на рану и сжал руку в кулак, чтобы остановить кровотечение.

Теперь Фаэтон не сомневался, что это настоящий Аткинс.

— Спасибо, мэм, — поблагодарил Аткинс аватару. — Можете ли вы оказать мне помощь? Если это невозможно, я попросил бы вас удалиться.

Она печально улыбнулась.

— Я могу сделать для вас очень немногое, мистер Аткинс. Для осуществления каких бы то ни было действий даже сверхразум нуждается в информации. Поэтому будет лучше мне оставить вас, чтобы не мешать вам в вашей работе. Однако я располагаю новыми разработками анализа и исследований, и, с вашего разрешения, я могла бы загрузить эти программы в вашу систему. У меня есть санкция Парламента.

— Будьте моей гостьей, мэм.

У черных шаров вдруг начали расти спиралевидные раковины, как у моллюсков, они принялись прясть нити и протягивать их по траве. Светильники, следовавшие за аватарой, покинули свою орбиту и присоединились к черным шарам.

Аватара повернулась к Фаэтону.

— Дорогой сын, в знак уважения к Аткинсу я прошу тебя удалиться. По закону ты не обязан молчать о том, что видел, но есть и моральные обязательства, может быть, более глубокие и непреодолимые. Наши законы и наш образ жизни развивались веками в условиях мира и благополучия, и потому наша цивилизация может противопоставить опасности лишь преданность своих граждан.

Фаэтон ответил:

— Я люблю Золотую Ойкумену и никогда не причиню ей вреда!

Услышав его слова, Аткинс посмотрел на Фаэтона скептически, хмыкнул и отвернулся.

— Не предавай свои принципы, Фаэтон, — сказала аватара, — ты можешь навредить и себе, и нашему миру.

— Навредить? Мадам, прошу вас, объясните мне…

— Твои воспоминания хранятся в архиве, но они не уничтожены. Стоит ли снова брать их бремя на свои плечи, я не могу судить. Может быть, я могла бы дать тебе совет, но свою судьбу ты должен решать сам.

Аватара подошла к нему, положила на плечи свои нежные руки и, наклонившись, поцеловала его в лоб (Фаэтон и не подозревал, какой высокой была лунная красавица, пока она не подошла к нему так близко).

— Примешь ли дар от меня? Я хочу подарить тебе способность летать. Оказанная честь — я имею в виду этот дар — свидетельствует о том, что Машинный Разум не будет следить за тобой с неодобрением, Фаэтон. И еще… он, этот дар, напомнит тебе о твоих мечтах, которые ты должен был оставить.

— Мадам, но этот костюм… он не годится для полетов, мне нужен другой…

И вдруг он почувствовал, как в нем растет какая-то легкость, сначала это чувство он ощутил там, куда его поцеловала аватара, потом оно начало распространяться дальше по телу, к рукам и ногам, как тепло от выпитого вина. Фаэтон заморгал от изумления, оттолкнулся от земли кончиком ботинка и, невесомый, поплыл над травой.

Сначала он закричал от страха, но потом заулыбался и попытался сделать вид, что этот крик был криком радости. В следующую минуту порыв ветра перевернул его вниз головой, как воздушный шарик. Фаэтон ухватился за ветку и, запутавшись в серебристых листьях, радостно засмеялся.

— Очень необычное ощущение, мадам! — выдохнул он. — Но, простите, мне не дают покоя несколько вопросов о странных событиях сегодняшнего вечера, и мне хотелось бы…

Он посмотрел вниз — аватары уже не было. Был только Аткинс: мрачный, по-прежнему в доспехах, он шагал по траве в сопровождении своих черных машин.

Здесь нечего делать. Аткинс ничего не скажет. Он усмехнулся, услышав заявление Фаэтона о его преданности Золотой Ойкумене: Фаэтон не мог вспомнить, что именно он совершил, но, каким бы ни был его проступок, его преступления было достаточно, чтобы честные люди считали его предателем.

Фаэтон отпустил ветку и поплыл по ночному небу. Серебристые сатурнианские деревья еще поблескивали внизу зеркальными листьями, а потом роща затерялась среди теней и полумрака других садов.

6

Логик Кес Сеннек проговорил ровным монотонным голосом:

— В заявлении, которое только что сделал пэр Вафнир, он называет наши действия «низменными» и «эгоистичными». Я считаю подобное заявление неточным и семантически неверным. Полагаю, что я правильно понял его, и я протестую, поскольку утверждение слишком неточное и стереотипное.

Кес Сеннек присутствовал физически — лысый большеголовый человек в сером однобортном костюме. По левой стороне вдоль застежки кителя шел ряд контрольных точек, ничего лишнего, никаких украшений. Серый цвет лица был адаптирован к источникам света в помещении, так же как и серые глаза. У него была стандартная фигура, правда, усовершенствованная особыми органами и приспособлениями для обитания в условиях нулевой гравитации, а нервная система значительно усилена мониторами, нейтрализаторами и уплотнителями, чтобы поддерживать эмоциональную стабильность и психическое здоровье.

— Если критическое количество людей в обществе объединятся и их действия преднамеренно или случайно приведут к тому, что использование агрессии (в противоположность мирным стратегиям и сотрудничеству) будет представляться целесообразным значительному числу индивидов для достижения того, что на тот момент они будут осознавать как свою цель, возникнут все необходимые условия для распада социального порядка. Напряжение в обществе будет усиливаться пропорционально увеличению числа индивидов, одобряющих агрессию. Под распадом я понимаю как сам факт насилия в обществе, так и то, что люди будут считать насилие единственным средством защиты от неправомерных действий со стороны других людей.

Для того чтобы избежать подобной ситуации, логичным было бы создать некое единообразие оперативного принятия решений, некую традицию, соблюдение которой будет ценным само по себе, вне зависимости от того, кто эти решения будет принимать. При принятии решений приоритет необходимо отдавать мирному разрешению предполагаемых или действительных конфликтов. Термин «конформизм» может быть вполне уместен при описании предполагаемой структуры принятия решений.

У Кеса Сеннека, принадлежавшего к инвариантной нейроформе, была высокоинтегрированная однокамерная нервная система, то есть у него не было никакого подсознания в общепринятом смысле, имелись только подпрограммы, привычки и рефлексы. Среди жителей Золотой Ойкумены инвариантная нейроформа не пользовалась популярностью, занимая второе место от конца, так как люди, принадлежавшие к этой нейроформе, думали и совершали поступки с удивительным однообразием, так как у инвариантных не может быть эмоциональных проблем или внутренних конфликтов.

Кес Сеннек видел библиотеку совершенно такой, какой она и была на самом деле: ни фильтров, ни изменений. Гелий представлялся ему манекеном-гуманоидом, вдоль шеи Ганниса он видел блеклые крошечные гнезда разъемов и антенн, соединявшие его с общим мозгом, он видел электронную активность, окружавшую питомцев Колеса Жизни и ее псевдорастения. Он видел провода и узлы, вьющиеся между колоннами пламени Вафнира, а также механизмы, производящие эффект электромагнитного поля там, где в действительности покоилось тело Вафнира. Орфей казался Кесу Сеннеку чем-то на колесиках, скелетообразным, с линзами и динамиками. Все это было непривлекательно, неинтересно, бесцветно.

Посторонние звуки, музыка, какие-то возгласы, запахи, долетавшие из окна, так же попадали в зону внимания Кеса Сеннека. И опять Гелий не мог удержаться от раздражения от того, как остальные видели происходящее. Структура мышления Гелия требовала, чтобы чувственные ощущения сортировались по степени их важности, а ощущения низкого уровня важности и вовсе игнорировались. Инвариантный мозг Сеннека воспринимал и фиксировал абсолютно все, оценивая происходящее с нечеловеческой, бесстрастной точностью.

— Действия тех, кто стремится предотвратить войну и насилие, не могут быть названы «низкими» и «эгоистичными», — подвел итог Кес Сеннек, — даже если эти люди во многом преследуют собственные интересы.

— Как и всегда, замечания Кеса Сеннека поражают меня своей точностью, но я не могу согласиться с ними до конца, — отметил Ао Аоэн. — Что же, мы говорим о бескорыстии? Почему никто не произнес вслух, какие именно тайные причины заставили Гелия внести свое предложение? Это мечта, которую все мы хотим уничтожить, возможно, самая великая мечта? Что это за мечта? Кто-нибудь может мне сказать? Разве кто-нибудь за пределами этой комнаты еще помнит о ней?

Никто не ответил. В комнате повисла тишина.

7

Фаэтон летел в ночной тишине.

Несколько минут он просто парил, отдавшись на волю ветра. Затем, перевернувшись на спину, стал смотреть на звезды. Активировав внутренний регулятор, он замедлил восприятие времени до такой степени, что смог наблюдать передвижение звезд, похожее на торжественное шествие по небу. Он замедлил чувство времени еще сильнее и увидел ореолы вокруг висящей прямо над ним Полярной звезды — часы сжались в мгновения. Ночь закончилась в один миг.

— А что, если я на самом деле совершил нечто ужасное, немыслимое, подверг опасности всю Золотую Ойкумену? Хочу ли я знать правду? Да я уже весь извелся, желание узнать все не дает мне покоя. Но я ведь сам так решил, невозможно удалить воспоминания без согласия самого человека. Возможно, знание истины просто невыносимо.

Почему с неведением так тяжело смириться? В жизни так много вещей, о существовании которых мы даже не догадываемся…

Все еще глядя на звезды, Фаэтон настроил слух на восприятие и земного, и спутникового радио. Его захлестнула волна информации, сотни тысяч источников звука посылали сигнал в его мозг. Бесконечное количество сигналов поступало с Земли, с орбитального города-кольца, из лунных поселков, даже на зеленой Венере, которая теперь вращалась по более прохладной орбите, появилось радио — признак цивилизации. На объединенных астероидах благоустроенной теперь планеты Деметр городов было меньше, чем на Земле, но они были ярче — проживавшие там научные сообщества с их образом жизни, предполагавшим эксперименты, потребляли намного больше энергии, чем благоразумная старушка Земля. Луны, вращавшиеся вокруг Юпитера — Солнечная система в миниатюре, — были неистощимым источником энергии, жизни, движения и шума. Многие даже считали эти планеты истинным центром Золотой Ойкумены. Основные и второстепенные пункты Трои, огромной, многомиллионной метрополии, где проживали инвариантные, посылали однообразные пульсирующие сигналы. На исходе ночи энергетические сети и системы связи Нептуна растянулись до поясов Оорта и Куипера. Доходили слабые сигналы со станций, находящихся за Нептуном, и уже совсем далеко, как слабая искра во мраке, работал маяк на обсерватории Порфирной композиции, удаленной на 500 а. е. д.

А дальше — ничего. Рев звезд, шорохи поверхностной радиации, бессмысленные, как грохот морского шторма. Звуки, доносившиеся оттуда, не были звуками организованного разума. Там не было ни колоний, ни каких-либо экспериментальных станций. Может быть, Молчаливая Ойкумена, ранее находившаяся в зоне Лебедя XI, еще существовала, но если это так, это — цивилизация без света, без электроэнергии, без радиосвязи.

Ночь была пуста. Бессмысленные шумы пустого пространства.

Фаэтон восстановил нормальное восприятие времени, и звезды замерли на месте.

— Нет, — сказал он сам себе. — Я не буду притворяться. Он вспомнил, что нептунец назвал Золотую Ойкумену миром иллюзий. Возможно, так оно и было на самом деле.

— Но я не позволю себя обманывать. Клянусь! Если там, среди звезд, кто-то может слышать меня, я повторю это еще раз: я принял решение.

Свет звезд стал бледным, а на востоке появилась красная полоска. Он находился намного выше, чем предполагал, здесь, на такой высоте, уже наступил день. Теперь, вновь став самим собой, он стал спускаться вниз, к земле, как пловец, погрузившись в темную синеву неба. Ветер, словно грохот множества безумных голосов, шумел в ушах.

8

Во дворце.

— Если эту мечту можем уничтожить только мы, мы должны это сделать, о пэры, — то ли сказал, то ли пропел Ао Аоэн, и сразу несколько столбов пламени вырвались из его тела. — Наша жизнь и безопасность, необходимость защитить Золотую Ойкумену от ужасов войны, которые помним только мы, поскольку достаточно пожили на этом свете, призывают нас на бой с архангелом огня, которого мы так боимся, что даже не можем произнести его имя. Мы преследуем достойные цели, но хватит ли нам сил для их достижения?

Можете ли вы убедить меня, о пэры, что Наставники не будут препятствовать нам, а помогут в нашем стремлении загасить пламя в душе человека? Я с удовольствием переменю свои шаткие убеждения. Моя империя видений может повлиять на умы миллионов людей. Докажи мне, о Гелий, что бороться с огнем в их душах возможно и что в этой борьбе мы сможем достичь результата, как когда-то ты смог усмирить огонь Солнца. И конечно же, хотелось бы надеяться на более благоприятный исход.

9

Фаэтон связался со своим поместьем.

— Радамант! Радамант! Я знаю, что протокол Серебристо-серой школы не позволяет тебе проявлять себя, нарушая среду, но у меня срочное дело. Весь вечер сегодня происходит что-то странное, мне нужна твоя помощь, чтобы разобраться.

Его сенсорий зарегистрировал появление нового объекта, и в тот же миг в облаках над его головой появилось некое существо с крыльями, черное и маленькое, сопровождаемое чудовищным ревом мотора. Перевернувшись в воздухе и подлетев ближе, существо продолжило путь рядом с Фаэтоном.

Это был пингвин в галстуке-бабочке и авиационных очках, на шее у него болтался длинный белый шарф. Раскрыв свои коротенькие крылья, откинув назад голову, похожую на пулю, он разрезал воздух маленьким клювом — след пара тянулся за его перепончатыми лапками.

— Ну ты даешь, Радамант! Разве так можно?

Пингвин взглянул на Фаэтона.

— Это птица, молодой хозяин.

— Образ либо должен быть реалистичным, либо его вообще не должно существовать — это девиз нашего поместья. Пингвины не летают!

— Хм. Мне не хотелось бы огорчать вас, но молодые люди тоже.

— Да еще этот след…

— Ага, молодой человек, можете проверить мои подсчеты, если хотите, но тело в форме пингвина, летящее с такой скоростью через атмосферу…

Фаэтон прервал его.

— Реализм — прежде всего!

— Если бы молодой хозяин потрудился оглянуться, он, наверное, заметил бы, что его собственный след конденсата мало отличается от моего…

— О господи! — Фаэтон проверил свой фильтр ощущений. Пингвин и след, тянувшийся за ним, были только иллюзией, существующей в сознании Фаэтона, зато след, который оставлял за собой он сам, был настоящим.

— Как это получается? Я имею в виду, как получается лететь без костюма? — И он опять проверил свои характеристики на фильтре ощущений: все происходило в реальности.

— Если хозяин пожелает посмотреть наверх, на высокочастотный уровень…

— Сеть энергетических линий тянется в небе от края до края. Решетка для левитации? Масштабы умопомрачительные. Она тянется на много миль, на сотни миль. И все это построено за одну ночь?

— Ее собрали на орбите, а сегодня опустили в атмосферу, молодой хозяин. Это сюрприз для гостей праздника. — Пингвин махнул коротеньким черным крылом. — Проволока летучая, она сделана из недавно разработанного эластичного материала с высокой электропроводностью. Купол расположен над площадью Празднований, от сорок пятой до пятидесятой параллели. Если позволить ему сохранять свою естественную форму — полусферу, — ее верхняя часть будет находиться в стратосфере. Это не самая большая конструкция на Земле — зимние сады в Антарктиде гораздо больше, — но так дешевле и меньше помех для воздушного сообщения. Видимо, аватара Разума Земли установила микроскопическую программу в теле вашего персонажа, я вижу следы, тянущиеся ото лба через все тело, они создают магнитные якоря и асинхронные генераторы. Без такой программы для полета нужен тяжелый костюм из специального материала.

— Впечатляет. Но говоришь ты об этом как-то слишком гнусаво, даже для пингвина, — плачешь, что ли?

— Меня огорчает, что уходит тот образ жизни, который мне нравится, правда, я не совсем настоящий, не живое существо. Новые возможности передвижения по воздуху снизят потребность в дистанционном присутствии. А значит, в течение четырех столетий упадет престиж манориального и бестелесного образа жизни, включая поместья, такие как я. Это ирония судьбы, не находите?

— Ирония?

— Я имею в виду, какая-то ирония есть в том, что Разум Земли передала технологию именно вам. Я говорю только про систему антенн и якорей, которая позволяет летать, а не о левитационной решетке.

— Передала? Ты на самом деле сказал — передала?

— Да, я просмотрел правовые каналы, там нет патента на аппаратные средства. Нет авторского права на программу. Я взял на себя смелость подать заявку на интеллектуальную собственность, сэр, и получил авторские права на ваше имя.

— Думаешь, она проверяет меня, хочет посмотреть, стану ли я скрывать эту технологию?

— Сэр, мозг человека с трудом осознает разницу между миллионом и триллионом, я же могу считать и соотносить события в миллион раз быстрее, чем мозг человека. Но Разум Земли делает это в триллион раз быстрее меня, поэтому, честно говоря, сэр, она так же непонятна для меня, как я иногда могу быть непонятен для вас. Я не представляю, почему и с какой целью она совершает те или иные поступки.

10

Единственным не высказывавшимся на этой встрече пэром был эмиссар по коммуникационному и финансовому планированию подпрограммы Благотворительной композиции. Возникшая в результате беспорядков во времена Пятой ментальной структуры, Благотворительная композиция представляла собой групповой мозг, включавший в себя тысячи членов. Цепи воспоминаний и архивы, им принадлежавшие, охватывали период более чем в восемь тысяч лет. Благотворительная композиция первой начала принимать в свои ряды существа, принадлежавшие к различным структурам нервной системы. Когда-то он-они были влиятельной политической силой, одним из основателей Шестой ментальной структуры и машинного мозга. После того как понятие «политические силы» стало пустым звуком, Благотворительная композиция разбогатела на толкованиях понятий и переводах, а также выполняла в Золотой Ойкумене роль арбитра в решении различных конфликтов между группами существ, принадлежавших к разным типам мышления.

Эмиссар представлял собой мифологический персонаж, химеру в виде крылатого льва с тремя головами — обезьяны, ястреба и змеи. Каждая голова обладала собственным разумом и представляла одну из нейроформ, входящих в групповой разум Благотворительной композиции, — Основную, Инвариантную и Магическую. Гелий отметил, что эмиссар, как и сам Гелий, воспринимал помещение с разных точек зрения, то есть и так, как видели его остальные пэры. Однако в отличие от Гелия он-они не стали создавать свое собственное видение. Кроме того, его-их нервные системы были в состоянии понимать изображения, созданные Кес Сеннеком и Колесом Жизни, тогда как для Гелия они были слишком сложными.

Эмиссар произнес:

— Стремясь сохранить разумное, доброе, вечное, мы должны помнить не только о сиюминутных результатах наших действий, но и о тех последствиях, к которым наши действия приведут нас в конечном итоге. Менее чем за сто миллиардов лет Солнце войдет в стадию угасания и не сможет служить человечеству. Мы должны учесть это и подготовить пути эвакуации, причем цивилизация не должна пострадать ни в коем случае. Необходимо разработать технологии, обеспечивающие перемещение всех миров и сред обитания в другое место, для поддержания мира и порядка в этих условиях нужно создать новую, идеологически оправданную, философию и приспособить к ней социальные институты. Наша задача — любой ценой избежать хаоса, насилия и террора. Только так мы сможем следовать нашему принципу «все для всех». Одним словом, пэр Гелий, как вы считаете, к тому времени, когда нам придется переселяться на другие планеты, сохранится ли в нашем обществе гениальность, предусмотрительность, смелость, наконец, которые так необходимы для преодоления межзвездного пространства? Стабильное общество, как правило, не располагает этими качествами.

— Вот видите! — вставил Ао Аоэн. — Благотворительная композиция не будет поддерживать идею создания согласованного общества. Он-они — воплощение единства и бескорыстия! Чего же мы-то можем добиться, поддерживая этот план?

— Возможно, вы не так меня поняли, — ответил эмиссар, повернув к Ао Аоэну все три головы. — Я хотел сказать, что вопрос о колонизации других планет следует поднимать только после того, как разработанная Гелием программа по продлению полезного действия Солнца войдет в силу и будет получен положительный результат. Если этот вопрос затронуть раньше, могут возникнуть беспорядки и разного рода конфликты. Колонизация ближайших звездных систем может помешать мирному ходу эвакуации, в том случае, если погаснет Солнце. Мир — прежде всего, только так можно выдержать принцип «все для всех». Когда завершится время и иссякнет солнечная энергия, перемены будут просто необходимы. Зачем разрушать мир и благополучное существование рискованными предприятиями и нововведениями?

11

Паря меж звезд и облаков, Фаэтон размышлял о встрече с Разумом Земли.

— Может быть, она не испытывает меня, а пытается объяснить мне что-то?

— Нет смысла гадать, сэр.

— Ладно. По крайней мере, с этим тестом я справлюсь. Размести эту информацию на общественных каналах: не надо скрывать правду.

— Вы всегда говорите так, молодой хозяин. Но теперь, мне кажется, за этим кроется что-то еще.

— Радамант, — решился наконец Фаэтон, — события, произошедшие со мной сегодня, произошли в реальности? Или это какая-то маскарадная игра? Я мог попасть в псевдоамнезию?

— Могу ли я считать показатели вашего мозга, чтобы увидеть эти события вашими глазами?

— У меня нет от тебя секретов, Радамант, и тебе не нужно спрашивать разрешения на чтение моей памяти.

— Я обязан спросить вас — это правило. События, которые вы воспринимаете как реальные, действительно реальны.

— Над Золотой Ойкуменой нависла какая-то угроза, а я — преступник или сообщник, такой же, как и мой друг с Нептуна, разрушающий этот рай. — От горечи у Фаэтона перехватило дыхание.

— Если внимательно проследить все события, сэр, то ваш вывод не подкреплен никакими фактами.

Фаэтон раскинул руки и прекратил снижение. Бросив испепеляющий взгляд на летящего рядом пингвина, он произнес:

— Прекрати! Я не идиот! Наше общество — общество бессмертных. Наши технологии позволяют при желании запоминать все с фотографической точностью. Любая ошибка, совершенная нами, пусть даже самая маленькая, не может быть забыта абсолютно, даже через много тысяч лет. Невозможно скрыть что-либо, даже если ты оскорбил кого-то или кто-то оскорбил тебя. Для того чтобы избежать самой вероятности преступления, мы, манориалы, отказываемся от секретов, даже в мыслях, за исключением тех, что мы позволяем друг другу, руководствуясь соображениями этикета. Что же еще это может быть? Я сделал что-то — я не знаю, что, и, честно говоря, сейчас это меня не очень-то и волнует, — что-то, чем опозорил и оскорбил моих близких и людей своего круга. Теперь все мы договорились забыть об этом. Будто ничего не было!

Разглядывая Фаэтона через авиационные очки, пингвин завис в воздухе. Длинный шарф чуть колыхался на ветру. Он почесал белый животик коротким крылышком и сказал:

— Это вопрос, молодой хозяин? Вы отдали мне специальные приказания не привлекать ваше внимание к этому периоду времени, и я не могу рассказать вам о том, что вы забыли.

— Значит, я сделал это сам? Никто не заставлял меня?

— Вы сделали это добровольно, иначе мы, то есть софотеки, не допустили бы этого.

— А если я отменю приказ?

— Ваши воспоминания хранятся в архиве поместья Радамант, в зале воспоминаний, на третьем уровне ментальности во внутреннем слое ствола нереальных грез.

— Стоит посмотреть?

Радамант ответил не сразу: ему потребовалось время, чтобы проследить все возможные варианты развития событий в обозримом будущем при различных комбинациях отношения к происходящему всех жителей Золотой Ойкумены и их поступков (Радамант располагал достаточным объемом мыслящего пространства, чтобы знать их всех лично). Сложные операции по разработке возможных вариантов были проделаны в постоянно действующем диалоговом окне философской структуры, поддерживаемой софотеками. Наконец Радамант произнес:

— Я думаю, молодой человек, решение узнать правду было бы благородным и смелым поступком с вашей стороны. И все же я должен предупредить вас, что за все на свете приходится платить. Той самой монетой, которой вы уже однажды платить отказались.

— И какова цена?

— Взгляните вниз, сэр, взгляните. Что вы видите?

Фаэтон посмотрел вокруг себя.

Повсюду было великолепие. На севере простирались открытые ледники, холодные искусственные водоемы, живые изгороди, сады, улицы, обсаженные деревьями, горы, скалы, журчащие ручейки, впадавшие в синее море. На востоке простирались леса, густые и темные, их населяли необычные биологические формы: причудливые образования, похожие на кораллы, сказочные энергетические существа, переливающиеся шары, переплетавшиеся блестящие вьюны занимали огромные территории. На юге располагались дворцы, музеи, соборы мысли, живые озерца и уголки забвения. На западе было море. Взглянув туда, Фаэтон увидел в свете нарождавшейся зари силуэты людей, чьи тела только что преобразились, как и его собственное, они кричали от радости, парили над землей, ныряли и танцевали в воздухе, пикировали вниз до самых волн и снова взмывали ввысь.

— Вон еще люди, летающие как я!

— Новости распространяются быстро. Вы сами решили поделиться информацией со всеми. Так что же вы видите?

Фаэтон смотрел не только глазами.

На поверхностном уровне пространства видений находились миллионы каналов для общения, музыки, эмоционального самовыражения, нейростимуляции. Более глубокий интерфейс внутри пространства обеспечивал диспуты, компьютерные дайджесты, библиотеки и проекты для интеллектуалов, понятные лишь тем, чей мозг был расширен.

Под ними, в центре территории, отведенной под празднования (а также в центре мыслящего мира), располагалось Аурелианское поместье, напоминавшее золотой цветок, его шпили и купола сверкали в лучах восходящего солнца. К Аурелианскому городу вели четыре огромных реальных бульвара и множество ментальных дорожек.

— Я вижу Аурелианский дворец. Ты хочешь что-то сказать мне всем этим, Радамант?

— Это цена, Фаэтон. Я хочу показать вам, что именно вы потеряете. Открыв воспоминания, вы потеряете эту красоту — вы будете изгнаны.

— Я буду изгнан с праздника? — Сначала Фаэтон изумился, потом пришел в ужас.

Он подумал о проделанной работе, о надеждах, о целых годах, проведенных им и многими другими в подготовке. Хозяин праздника, Аурелианский разум, был создан специально для этого случая, так же как тысячу лет назад был создан Аргенториум для проведения предыдущего бала Тысячелетия.

Аурелиан родился от брака между группой Западного Разума, славящейся своим безрассудством, и Архивистов, чья природа была куда ближе по духу планете Сатурн, а сочетание этих качеств, как правило, оказывалось плодотворным.

Одним из самых интересных — и одновременно самым безрассудным, можно сказать, безжалостным — было решение Аурелиана пригласить на празднования и тех, кого уже нет, и тех, кто еще не родился. Фаэтон наблюдал за палеопсихологическими реконструкциями, которые, вновь оживая, осознавали себя и с благоговением взирали на творения своих потомков. Кроме того, были сконструированы модели обитателей возможного будущего на основе разработанных Аурелианом вариантов развития общества, которые могли бы возникнуть через миллион, а то и через миллиард лет. Глупо улыбаясь, они прогуливались, глядя вокруг себя на то, что для них было прошлым.

Аурелиан на высокосжатых мыслительных скоростях изучал все возможные комбинации гостей (а список был огромен, потому что все жители Земли были приглашены) и все возможные варианты развития взаимоотношений между ними за 112 лет до начала празднований.

Неужели Аурелиан мог предвидеть, что один из гостей вдруг решит вернуть свои утерянные воспоминания, устроит сцену, оскорбит свою дорогую жену, нарушит пышные церемонии и планы всей Серебристо-серой школы? Не была ли трагедия Фаэтона спровоцирована в назидание остальным гостям, возможно, в качестве предупреждения, для того чтобы люди не стремились слишком глубоко вникать в то, чего не следует знать?

Если Фаэтон сейчас покинет празднования, он не увидит Финальную Трансцендентальность в декабре. Будет установлено и определено, как будут существовать в следующем тысячелетии искусство, литература, промышленность и умственная деятельность, во всяком случае, эта Трансцендентальность окажет на них огромное влияние. А он не сможет принять в этом участия, все, что было им сделано за прошедшее тысячелетие, будет забыто. После окончания праздников все разговоры, все встречи, все важные события будут происходить под впечатлением общих воспоминаний.

Фаэтон же этих воспоминаний будет лишен. Всех будут объединять общие впечатления — всех, кроме него. Фаэтон подумал, что, если он уйдет с праздника, он пропустит столько шуток, столько намеков будут ему непонятны. Не говоря уже о том, что он не получит ни одного подарка.

С другой стороны, с чего бы ему устраивать сцену? Не лучше ли подождать окончания празднований, а потом уже раскапывать прошлые грехи? Не будет ли это разумнее?

Фаэтон висел в воздухе и хмуро смотрел вниз. На востоке появилась яркая точка, похожая на маленькое солнце, — когда-то это был Юпитер. На территории Аурелианского дворца появились двойные тени.

К счастью, на башнях запели фанфары, возвестившие об утреннем птичьем концерте, посвященном восходу Юпитера. Белокрылые птицы, самозабвенно поющие, стаями поднимались из рощ и вольеров, их было так много, что хлопанье их крыльев было похоже на гром. Голуби несли фрукты, лакомства и графины с вином, предлагая их гостям.

Одна из белых птиц, подлетев к Фаэтону, воркуя, села ему на плечо. Она была новой породы, такие птицы были созданы специально для праздника. Фаэтон взял бокал изысканного вина. Вкус вина был передан сенсорами ощущений манекена к вкусовым железам и центрам удовольствий его реального тела, туда, где оно находилось, где хранился его крепко спавший мозг, защищенный от любой опасности.

Вкус, похожий на солнечное лето, все время менялся: крошечные устройства чередовали соединения химических элементов в бокале, иногда даже в тот момент, когда Фаэтон подносил бокал к губам… Испытывая огромное наслаждение, он пил маленькими глотками, и каждый глоток отличался от предыдущих, был неповторим. И все же он согнал птицу с плеча и разжал пальцы, выпустив из рук недопитый бокал, и заставил себя не жалеть о содеянном.

Он поменял костюм Арлекина на костюм Гамлета, теперь он был одет в унылые темные тона.

— Если цена моих воспоминаний — это изгнание с праздника, я заплачу ее. Я смогу это сделать, правда, пока не знаю как. В конце концов, это просто праздник, и я в состоянии отказаться от него. Лучше я буду знать правду.

— Простите, молодой хозяин, но вы не поняли меня. Вы будете изгнаны не с праздника. Вы будете изгнаны из дома. Цена воспоминаний — этот рай.

4

СОЗДАТЕЛЬ ГРОЗЫ

1

Некоторое время в спокойной беседе пэры еще обсуждали возможные изменения на Солнце, его постепенное угасание и прочие события, которые могут произойти через миллионы и миллиарды лет.

Гелий, так любивший старину, представил себе, в какое замешательство пришли бы его далекие предки, услышав рассуждения о столь отдаленных временах. Наверное, они были бы удивлены так же, как еще более древние его предки эры Первой Ментальной Структуры, занимавшиеся охотой и собирательством и жившие лишь сегодняшним днем, заботясь о хлебе насущном, были бы удивлены, услышав разговоры фермеров о видах на урожай на несколько лет вперед.

— А зачем нам, собственно, Солнце? — поинтересовался Вафнир. — Вы считаете, что мы не сможем найти подходящего источника энергии, которое заменит нам Солнце. А я, например, не принимаю без доказательств подобное предположение.

Ао Аоэн сердито возразил:

— Молчаливая Ойкумена искала новый источник энергии. У них ведь не было Солнца. Вспомните, какие ужасы о своей жизни они сообщали нам перед тем, как наступило молчание.

Вафнир холодно ответил:

— Эти ужасы они привезли с собой. Мудрость машинного интеллекта могла бы их спасти, но они ненавидели и боялись софотеков.

— И все же столь ценимые вами софотеки не спасли бы единственную колонию без солнца, им не хватило бы разума!

Гелий спокойно заметил:

— Пэр Ао Аоэн, конечно, помнит, что система Лебедь XI находится в тысяче световых лет от нас. Когда мы получили последнее сообщение об их гибели, ему было уже тысяча лет.

Ао Аоэн ответил:

— Для нас, бессмертных, это всего лишь период между двумя Трансцендентальностями. Совсем немного! Почему не было ни одной экспедиции на эту темную систему Лебедь?

Вмешался Ганнис:

— Ага! Ну и какая была бы в том польза? Потратить уйму денег, чтобы побродить среди развалин и могил, остывших под черным нейтронным солнцем. Ха! Идея хороша только своим смехотворным пафосом!

Глаза Ао Аоэна странно блеснули.

— В последние годы эта идея преследует меня во сне, а мой брат, связанный со мной четвертью общего разума, видел однажды зловещую тень в замерзших облаках метана в жидкой атмосфере Нептуна. Гороскопы многих моих единоверцев содрогаются от непонятных знаков! Все это свидетельствует об одном: понятно, что корабль с достаточной массой и оборудованием, способным выдержать скорость, близкую к световой…

Пэр Орфей поднял худую руку.

— Достаточно! Это не относится к теме нашей беседы.

Ао Аоэн, совершив какие-то дикие движения множеством рук, безвольно упал в кресло.

Орфей тихо продолжил:

— Мы должны придерживаться фактов. Гелий прав в этом, как и во многом другом. Именно самые согласованные, наименее фантастические из видений будущего, представленные на Трансцендентальности, будут одновременно служить нашим эгоистическим целям и поддерживать уважение людей к колледжу Наставников. Мы должны опасаться войны и с практической, и с альтруистической точки зрения. Просто необходимо, чтобы колледж Наставников и конклав Пэров объединились. Проницательность Гелия будет основой для следующего большого социального шага в ближайшую тысячу лет, и пэры поддержат его точку зрения.

Обычно Гелий старался сдерживать себя и никак не выказывать свою радость. Но сейчас он был не просто обрадован, он был удивлен: это была величайшая честь, больше, чем мог предсказать Радамант, больше, чем Гелий мог себе представить. Если его видение будущего будет принято на Трансцендентальности, то сам он станет центральной фигурой ближайшего тысячелетия, его философские представления будут формировать образ жизни общества. Его имя будет у всех на устах, в каждом списке приглашенных — на свадьбах, на торжествах, на съездах…

Это было великолепно. Гелий решил не записывать ту радость, которую он сейчас испытывал, опасаясь, что это невероятное чувство затмит все, что он может почувствовать в будущем.

Конечно, обсуждения еще не кончились, будут дискуссии, каждый из пэров будет консультироваться со своими советниками, или органами власти, или (в случае с Ао Аоэном) с духовными наставниками. Разговоров будет много.

Однако Орфей уже высказал свою точку зрения, а следовательно, вопрос практически решился.

2

Фаэтон парил между облаками, позволив радости полета ненадолго заглушить его тревогу.

Они резвились с пингвином-Радамантом, выполняя «бочки», петли, сражаясь между собой, как дети. Фаэтон летел на пингвина, когда тот, сделав полупетлю и перевернувшись через крыло, выпрямился и ринулся на Фаэтона с криками: «Тра-та-та-та! Попался!»

Не зная, что означает «Тра-та-та-та», Фаэтон подумал, что это какой-то крик победы или способ подсчета, и он замер в воздухе, уперев руки в бока.

— Мой дорогой Радамант, по-моему, ты жульничаешь! — Птица, конечно, существовала только в качестве образа сенсория Фаэтона.

— Клянусь честью, сэр, я делаю лишь то, что по силам птице моего размера. Можете проверить мои расчеты, если не верите.

— Ага? И каково же допустимое ускорение при поворотах?

— Пингвины — выносливые птицы, сэр! Вы вообще что-нибудь знаете о виражах?

— Все понял! — Фаэтон раскинул руки и упал навзничь на ближайшее облако. Медленно проваливаясь в клубившийся вокруг него туман, он улыбался.

— Все это понравилось бы моей жене. Она обожает грандиозные вещи — обширные панорамы, глубокие ощущения, красивые виды!

Облако вокруг него потемнело. На другом уровне зрения он обнаружил электропотенциалы, строящиеся в воздухе.

— Просто, к сожалению, мы живем в такое время, когда все великое уже сделано до нас. По-настоящему волнующие чувства и переживания она может найти только в своих призрачных вселенных.

— Тебе это не нравится?

— Знаешь… Мне неприятно это говорить, но… мне кажется, она могла бы сама писать подобные истории. Она однажды даже получила награду за один онейростих о вселенной Птолемея — это что-то вроде волшебной страны. Там были какие-то воздушные шары или что-то подобное. — Фаэтон скривил губы. — А вместо этого она просто погружается в чужие идеи.

— Сэр, извините, но мне кажется, мы попали в чьи-то частные владения.

— Когда-нибудь я совершу нечто, отчего мир встрепенется, Радамант. И она поймет, каким интересным может быть настоящий мир, и она не будет больше такой…

Сквозь потемневшее облако он увидел золотую лодку, в ней, нетерпеливо размахивая длинным шестом, плыл человек, выглядевший как персонаж юпитерианской поэзии, создававшейся еще до Вспышки, — бог с головой сокола, — он был одет в бело-голубую мантию, изысканно отделанную золотом, а голова его была увенчана то ли шлемом, то ли короной.

— Сэр, вернее, Демонтделун!

— Я не Демонтделун, я — Гамлет.

— А-а… Ну это как хотите. В любом случае отойдите, пожалуйста, в сторону. Я пытаюсь сделать здесь грозу, а ваши магнитные поля мешают моим наномашинам.

Перейдя на более детальное восприятие и отключив фильтр ощущений, Фаэтон огляделся. Воображаемый пингвин исчез, но теперь он мог видеть крошечные машинки, присоединенные к каждой капельке воды, создававшие притягивающие и отталкивающие поля, собирая таким образом маленькие капли в более крупные. На кубический дюйм здесь было больше наномашин, чем видел Фаэтон за всю жизнь.

Фаэтон был потрясен до глубины души: этот человек контролировал форму и плотность облака сверху донизу. Перестраивая потоки внутри облака, он мог создавать статическую или разрядную конденсацию.

— Но ведь это требует невероятных усилий!

— Совершенно верно. Особенно если учесть, что я не могу контролировать ветер. Мне приходится играть на облаке, как на арфе, тысячи струн которой то и дело меняют длину и звучание. Мой софотек увеличивает мое чувство времени, чтобы я был в состоянии выполнить эту задачу. Мне нужно начать с минуты на минуту, как только повернет ветер, тогда как для меня это действие растянется на сотню лет из-за измененного чувства времени.

— Фантастика! Как вас зовут, сэр? И зачем вы столько жертвуете ради искусства?

— Зовите меня Вандонаар. — Он назвался именем одного из персонажей юпитерианской поэмы, добывавшего полезные ископаемые в густой атмосфере Юпитера. Как гласит легенда, заблудившись в Великом Красном Пятне, Вандонаар вечно кружился в нем, и даже призрак его не смог найти дорогу в загробный мир. — Я вынужден скрыть свое настоящее имя. Боюсь, что мои друзья не одобрят меня, если узнают, как много софотечного времени я потратил на одну-единственную песнь грозы, притом что Аурелиан, хозяин праздников, не объявил о ней заранее. Таким образом, те, кто не поднимет голову, чтобы посмотреть, или окажется в помещении, не смогут полюбоваться представлением: я запретил это записывать.

— Господи, но почему же?

— Это единственный способ избежать контроля софотеков: здесь все записывается, даже наши души. А это зрелище можно увидеть только раз, и в этом его ценность.

— И все же, простите мою бестактность, но без софотеков вы не смогли бы сделать расчеты, следить за каждой каплей в грозовой туче и направлением молний!

— Вы меня не поняли, мистер Гэмхок.

— Гамлет.

— Неважно. Это постулат третьей части математики хаоса. Понимаете? Даже самая лучшая система контроля, даже софотек с самой высокой скоростью мышления не смогут просчитать, куда ударит молния. Обязательно найдется какая-нибудь честолюбивая капелька, которая чуть сильнее, чем предполагалось, толкнет соседние, а те, в свою очередь, толкнут следующие, таким образом, электрический заряд увеличится по отношению к расчетному. Порог пройден, электроны ионизированы, в ту же секунду определяется траектория разряда — прямая или извилистая, — и, наконец, бьет разряд! И все это только из-за одной-единственной капельки, которой не сиделось на месте…

Подождите! Меняется ветер… Уходите сейчас, пожалуйста, пока я могу обеспечить вам выход из облака. Нет-нет, в другую сторону! Идите туда! Иначе вы заденете мои струны!

Фаэтон не стал возражать и с ловкостью рыбы молча уплыл прочь. Когда он вырвался наконец из грозового облака, его одежда была влажной, а на плечах и волосах осталось множество наномашин.

Фаэтон снова включил фильтры ощущений — вновь появился пингвин.

— Радамант, считается, что софотеки достаточно умны, чтобы не организовывать наши действия, в том числе разного рода совпадения.

— Наши возможности ограничены, когда дело касается предсказания поведения людей: всегда есть погрешность, порождаемая свободной волей. Даже Разум Земли не смогла бы победить тебя в игре камень-ножницы-бумага, потому что в своем выборе ты основываешься на своих представлениях о том, что может выбрать она, а она не может предвидеть собственные ходы с достаточной точностью.

— А почему? Я всегда считал, что интеллект Разума Земли неизмерим.

— Не имеет значения, насколько велик разум существа, которое пытается отгадать свои собственные действия в будущем, прошлая личность не может перехитрить свою будущую версию, потому что разум одной идентичен разуму другой. Единственное, что нарушает этот парадокс, это мораль.

Фаэтон удивился.

— Мораль? Странное утверждение. Почему мораль?

— Потому что честный человек, человек, верный своему слову, пообещав однажды сделать что-либо, обязательно попытается сдержать обещание.

— Так значит, машины проповедуют честность исходя из эгоистичных соображений: честность делает людей предсказуемыми, следовательно, вычислить наши действия — проще простого.

— Конечно, из эгоистичных соображений, особенно принимая во внимание, что слово «эгоистичный» вы понимаете как нечто, совершенствующее личность, нечто, что делает человека справедливым, честным, красивым, в конце концов, то есть таким, каким, как я понимаю, и хочет быть любой из людей. Так ведь?

— Я не могу говорить за всех, но сам я не успокоюсь, пока не стану самым лучшим Фаэтоном, какого только смогу отфаэтонить.

— Мой дорогой мальчик, ты используешь свое имя в качестве глагола?

— В данный момент я ощущаю себя непереходным, Радамант.

— К чему все эти разговоры, Фаэтон?

— У меня создалось такое впечатление, что эта встреча, — он кивнул на грозовое облако, темнеющее позади него, — эта встреча была организована с какой-то целью… может быть, для того, чтобы объяснить мне что-то. И мне интересно было бы знать, кто стоит за этим, уж не вы ли с Разумом Земли?

— Не я. Однако предполагать, была ли это Разум Земли, я могу с таким же успехом, как и ты.

— А она могла создать такое грандиозное совпадение?

— Предположим, она могла просто-напросто нанять человека, чтобы он разыграл все это представление и сказал все то, что ты услышал. Господи, парень, да она сама могла принять этот облик. Сам знаешь, это же маскарад. В чем совпадение-то?

— В тот момент я как раз думал, что лучше было бы бросить все, забыть эти странности. Я был счастлив, счастлив быть тем, кем я сам себя представлял… а потом выяснилось, что я так много не помню… Мне хотелось просто заслужить уважение своей жены, может быть, даже нечто большее, чем просто уважение…

— Я не понимаю вас, сэр.

Фаэтон изменил свое восприятие дневного неба, теперь он видел его не голубым, а прозрачным, как ночью. Указывая рукой на Луну, он произнес:

— Моя жена как-то сказала, что думает обо мне всякий раз, когда видит Луну, ведь Луна теперь гораздо больше, чем была раньше. Это один из моих первых проектов. Я получил больше славы, чем заслуживал, потому что Луна рядом с Землей и ее все видят.

Она разыскала меня тогда и попросила позировать для портрета, который собиралась использовать в виртуальной композиции героического содержания. Представляешь, как я был польщен, ведь сотни студентов посещали эту симуляцию, чтобы забыться на время и превратиться в персонажа, основанного на моем образе! Словно я — герой романа. Когда я занимался новым проектом, связанным с Ураном, мы встретились на Титане. Правда, она прислала свою копию, потому что боялась выезжать за пределы воздействия Разума Земли. Я влюбился в ее копию, и, естественно, мне захотелось увидеть архетип, с которого делалась копия.

— И?

— Брось, Радамант, ты знаешь мои мысли лучше, чем я сам. Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать!

— Возможно, сэр. Вы бы хотели быть тем героем, в которого она влюбилась, быть им в реальности. Подозреваю, что и вы влюбились в героический идеал. Творить великие, удивительные дела, как это прекрасно! Вы считаете, что Разум Земли могла подослать к вам этого создателя грозы, чтобы показать вам грандиозное деяние — не могу не признать, что этот человек и то, что он делал, впечатляет, — в доказательство того, что и здесь, на Земле, пусть даже не располагая полноценной памятью, можно творить великие дела? Вы считаете, что лучшей частью храбрости может быть удовлетворенность? Разве истинный герой скромен, воздержан? Или, может быть, он обходится без средств к существованию? Без сомнения, эти размышления нельзя назвать постыдными.

Фаэтон издал странный звук, который мог означать только отвращение.

— Брось, Радамант. Ничего подобного! Я согласился взять отпуск на год и приехать на этот легкомысленный маскарад только потому, что моя жена подумала, будто он может вдохновить меня на следующий проект. Вероятно, размышляя о предполагаемом грандиозном проекте, я подумал, что правда о каком-то моем преступлении или неблаговидном поступке может помешать его осуществлению, и, таким образом, эта загадка — всего лишь помеха, и я должен забыть о ней. Однако, когда я встретил этого странного человека, я понял, что представляет собой настоящая помеха. Узнать правду о себе — не помеха. Я просто должен знать о себе все: только так я смогу решить, как мне поступать, чтобы достичь поставленной цели. Чтобы принять правильное решение, мне надо знать и все о таких помехах в том числе, это важно.

Пингвин оглянулся на темное облако, теперь оно было далеко от них. Раздались раскаты грома, словно зов трубы перед боем.

— Никак не пойму, что именно не так в этом облаке… Почему он не записывает то, что сделал?! Возможно, так ему больше нравится. Однако я предпочитаю, чтобы мои деяния оставались навеки! Навеки!

Не глядя на собиравшуюся за спиной бурю, Фаэтон смотрел на открывавшийся с этой высоты вид, на сады и леса, на горы и поместья, без устали включая и выключая фильтры ощущений.

— Вон оно!

— Что, сэр?

— Нечто, что я и не предполагал увидеть, один из объектов, которые блокировали его фильтры ощущений. Интересно, что это? Что это там, внизу?

Позади него во весь горизонт сверкали голубые молнии, пелена льющейся воды застилала небо, смягчая его краски. Началась невиданная гроза, она была так прекрасна, особенно в свете дня. Может быть, такой грозы никогда не было и никогда больше не будет. Однако Фаэтон даже не взглянул в ту сторону.

Он на огромной скорости несся на восток.

И очень скоро он оказался прямо над тем объектом, который не мог видеть, пока были включены фильтры.

Объект этот был огромным — огромная гора, вершина которой была плоской, как стол. Вероятно, она создавалась с использованием искусственных вулканических сил. В самом центре ровной площадки странными огоньками светилось огромное озеро.

3

Фаэтон стал спускаться и приземлился на лужайке на берегу озера. Тут и там, словно деревья, из земли росли столы и стулья, на поляне разливалось благоухание. Повсюду здесь были зонты от солнца, фонтаны, фонари с матовыми плафонами, композиции из веток невероятной красоты, искусственные пруды, виртуальные изображения крытых колодцев. Собравшиеся гости одеты были в блистающие костюмы разных народов и разных эпох последнего тысячелетия. Официанты, походившие на ходячие ледяные статуи, были одеты как оберониды-реконструкторы, они сновали с подносами напитков, мыслительных коробок, спреев и чипов с воспоминаниями. Стройные официантки, одетые в костюмы горных дриад с марсианских каналов, раздавали буклеты и специальные обручи для просмотра ожидавшегося представления.

Одна из официанток, подойдя к Фаэтону, вручила ему обруч, чтобы он мог видеть представление в формате, подходивший его нейроформе. Она улыбнулась и сделала реверанс.

Еще одна фигура — настоящая или нет, Фаэтон так и не смог определить — была одета как распорядитель зрелища: множество ленточек и жезл сенешаля. Неслышно ступая по траве, он подошел и поклонился. Сняв шляпу, он протянул ее Фаэтону, ожидая платы за представление.

Фаэтон запросил пожертвование, при этом ему пришлось снизить уровень маски, чтобы его одобрение можно было записать. Деньги с его счета были сняты по стандартной системе, сумму определил оценщик в соответствии с выраженным Фаэтоном одобрением. Фаэтон проявил вежливость и добавил свое имя к списку, чтобы экоисполнительница могла узнать, кто именно оценил ее выступление.

Повернувшись, Фаэтон посмотрел на озеро. Над ним двигались клубы пара, по воде разбегались концентрические круги, там, где бурлящая пена боролась со струями огня.

Под водой полыхал лесной пожар. Нечто похожее на деревья из кораллов, рассаженные в виде небольших круглых рощиц, росло в прохладных глубинах. Деревья неуловимо изменялись, как фантомы в цветных снах, вокруг ветвей трепетали огненные пузыри.

Радамант между тем сменил образ: из пингвина он превратился в дородного джентльмена в елизаветинском наряде белого, пурпурного и розового цветов с пышными рукавами, украшенном неисчислимым количеством ленточек и оборок. Широкий кружевной воротник подпирал красное лицо с множеством подбородков. На груди висели цепь с родовым гербом и медальон. Венчала это одеяние украшенная кистями черная прямоугольная шляпа, слишком большая для его головы.

Заметив на себе взгляд Фаэтона, он добродушно улыбнулся и надул толстые щеки.

— Надеюсь, вы не удивились. Я хотел соответствовать вашей теме. И вот результат!

— Обычно пингвины не превращаются в толстых кругленьких мужчин. Что случилось с твоим уважением наших традиций?

— Ладно, на маскараде все равно никто не знает, что реально, а что нет. Даже обычаи Серебристо-серой школы сейчас не работают. — Сказав это, он натянул маску домино и стал совсем неузнаваем.

Фаэтон перешел на следующую ступень ментальности, от восприятия, приближенного к реальности, к восприятию многоуровневому, иногда эту ступень называли еще средневиртуальной. Фильтр реальной памяти был снят, и все вокруг тотчас наполнилось глубоким смыслом, некоторые предметы и иконки исчезли, зато появились другие. Со дна озера вырвалось пламя, и одновременно с ним зазвучал хор тысяч голосов, удивительный и прекрасный. Фаэтон почувствовал, как музыкальная вибрация дрожью отдается в его теле.

Посмотрев на гостей, собравшихся у озера, он вдруг осознал глубокий смысл костюмов, в которые гости были одеты.

Он увидел невероятно красивую смуглую женщину, одетую в наряд Семирамиды. Увидев ее, он сразу вспомнил трагическую историю ассирийских войн и торжественное основание Вавилона.

Женщина разговаривала с неким существом в костюме, представляющем собой скопление энергетических пузырьков. Этот костюм — виртуальная версия Энгатратриона, в таком виде он существовал еще до того, как ставшая преддверием Четвертой Ментальной Структуры знаменитая Конфигурация структуры первого соответствия стала самоосознающей. Фаэтон никогда раньше не видел знаменитых виртуальных кибернетических циклов сонет-интерфейса, а сейчас он вспомнил их без труда, словно видел много раз.

Чуть подальше стояла группа людей с головами грифов в блеклой живой броне, оснащенной приспособлением для уничтожения магов, — костюмы Структуры Воителей. Это оружие появилось за несколько лет до начала полной ужасов Первой Новой войны, положившей конец эпохе Бесконечного мира и завершившейся образованием Пятой Ментальной Структуры. Здесь Фаэтон обнаружил некоторое несоответствие — Структура Воителей возникла почти через девяносто лет, уже после того, как оружие борьбы с магией было заменено более разрушительным.

Некоторые из этих существ с головами грифов старались подстраивать голоса и жестикуляцию к общему ритму, этой особенностью были известны Воители, однако время от времени кто-нибудь начинал хохотать, и тогда псевдосверхразум приходилось заново перестраивать.

Лидер группы был одет в медвежью шкуру и держал жезл, вырезанный из берцовой кости антилопы. На лбу у него красовался жуткий тройной шрам, выжженный, вероятно, каленым железом. Взглянув на него, Фаэтон узнал Каина, героя иудейско-христианской мифологии и персонаж пьесы Байрона. Это был еще один анахронизм, но на этот раз он был вполне оправдан, так как являл собой символ. Закончив преувеличенную историками идиллию всеобщего мира Четвертой Ментальной Структуры, Структура Воителей тем самым как бы заново изобрела убийство, что и сделало Каина подходящей компанией для них.

Среди них Фаэтон заметил еще одну фигуру, значение которой все еще было скрыто под маской. Он был одет в космический костюм черного симбиотического цвета, украшенный невероятно ярким золотом, его суровое лицо обрамляли темные волосы, а вместо оружия он держал в руке звезду. Его шлем, сделанный из золотистого адамантина, был несколько странного, можно сказать, даже глупого вида — в форме пули и с иглой на конце, он был похож на нос космического корабля. В ответ на идентификацию Фаэтон получил странную фразу: «Одет как всем нам хорошо известный безрассудный манориал!»

4

Только одна фальшивая нота омрачала радость Гелия.

Он получил персональное послание в виде голубя от Колеса Жизни, который был крошечной частью ее сознания. Голубь, сев на колено манекена, незаметно для окружающих передал Гелию сообщение:

«Без сомнения, Гелию неприятно будет узнать, что Фаэтон находится вне стен своего дома. Созерцая затонувший сад моей сестры, Зеленой Матери, он следит за жизнью и смертью. А это представление входит в список тех, которые Фаэтон согласился не посещать и не вспоминать, так ведь?»

Гелий не мог покинуть конклав, но, используя независимую часть своего мозга, он открыл канал и в свою очередь отправил сообщение. Оно было зашифровано и, по всей видимости, прошло незаметно.

«Дафна! Проснись! Выйди из бессмысленного сна, который ты считаешь своей жизнью. Твой муж, словно мотылек на огонь, тянется к правде, которая поглотит его. Открой свою шкатулку с воспоминаниями, вспомни, кто ты, вспомни инструкции. Найди Фаэтона, обмани его, замани, отвлеки, останови его. Спаси его. И спаси нас всех от него».

Некоторое время он испытывал скорбь и печаль, как любой отец, чей сын находится на грани жизни и смерти. Однако потом, вспомнив свою роль во всей этой истории, он почувствовал, как стыд замутил в его сердце все, что казалось предельно ясным.

И все же вслед первому посланию он добавил несколько слов:

«Дафна, умоляю тебя, спаси моего сына от гибели, которую он на себя навлекает».

5

Повернувшись к Радаманту, Фаэтон хотел задать ему вопрос, но тотчас улыбнулся и не стал спрашивать, потому что теперь он знал, что за костюм был на нем надет. Канал идентификации высылал знания непосредственно в мозг Фаэтона: «Полоний, персонаж пьесы «Гамлет» Уильяма Шекспира, барда из Стрэтфорда на Эйвоне, автора линейных прогрессий реальных симуляций, относится ко Второй Ментальной Структуре, в пьесе речь идет о мести».

К вышеизложенному прилагались краткое содержание пьесы, знание английского языка в нужном объеме, а также заметки и воспоминания людей, служивших при дворе королевы Елизаветы. Этой информации было достаточно, чтобы всякий, взглянув на Радаманта, оценил юмор и подтекст образа.

— Очень забавно, — похвалил Фаэтон. — Полагаю, это значит, что ты собираешься дать мне совет, которому я не последую?

Радамант вручил ему череп.

— Только не убей меня случайно.

— А ты не прячься за портьерами. — Фаэтон глянул на череп. — Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик…[3] — Он снова поднял взгляд. — Я так и не понял эту пьесу. Почему они не оживили Йорика на основе записей, если так его любили?

— Технология ноуменальных записей была изобретена только в конце Эры Шестой Ментальной Структуры, молодой хозяин.

— Но ведь запись отца Гамлета существовала, это его проекция выходила на крепостные стены?..

Громкий зов труб, доносившийся с озера, прервал их беседу. Организмы на дне вошли в более высокую и уже более величественную стадию роста, ветви пылающих кораллов поднялись над бурлящей поверхностью воды, словно рога морского чудовища.

— Что мы собираемся смотреть, молодой хозяин?

— Что-то, что мне не положено видеть.

— Я могу в любой момент восстановить ваши воспоминания, только скажите, сэр.

— И изгнать меня из моего дома. Нет уж, спасибо. Но если я похожу вдоль границы, не заходя за нее, я смогу хотя бы увидеть ее очертания.

И он сделал еще один шаг в глубь ментальности, в состояние, называемое Предпоследней виртуальностью.

6

Экопредставление было рассчитано на восприятие существ с цереброваскулярной структурой. Главной задачей этого искусства было создание сложной системы — в данном случае экологии, — которая одновременно была бы не только красива со всех точек зрения в каждом элементе произведения, но и в целом представляла бы собой величественное зрелище. В реальности, как правило, в красоте живой природы — природы голодных хищников и спасающихся жертв — есть что-то трагическое, но она прекрасна, если смотреть на нее как бы вне времени, будто со стороны.

В Предпоследней виртуальности мозг Фаэтона заполнили ощущения, исходящие от странных созданий, растущих на берегу озера. Теперь он видел не озеро, а вселенную. Мириады существ, которыми кишела эта вселенная, заполнили его сознание своими жизнями и своей памятью, все это хлынуло в его разум как обрывки тысяч мелодий, складывающихся в музыку существования «хищник — жертва», сложную, как узор в калейдоскопе, ослепительный настолько, что рассмотреть его невозможно. Он одновременно был и одним из них, и целой колонией этих мельтешащих существ-раковин. Каждое существо в этом сообществе, в свою очередь, облепляли другие раковины. Кроме них там были и существа-уборщики, поглощавшие пустые раковины, а также существа, собиравшие энергию, переработанную уборщиками, они, в свою очередь, перерабатывали ее и возвращали уже в другой форме — чтобы создавать новые раковины.

Госпожа-жизнь, цереброваскулярная, создавшая все эти микросущества, превзошла самое себя. Вариаций было не меньше тысячи — маленькие, просто крошечные существа, и каждое прекрасно своей фантастической красотой. Она изобрела новый способ кодирования генного материала, подобный ДНК, но содержащий восемьдесят одно химическое соединение вместо традиционных четырех аминокислот. Сложнейшая генная информация втискивалась в крошечные клетки размером с вирус, и за счет этого образовывалось множество замысловатых форм жизни, они размножались на отростках коралла с такой скоростью, которая обычно доступна только простейшей протоплазме. Они росли и умирали очень быстро, их атомы соединялись и перестраивались с такой скоростью, что от выделяемого тепла в озере закипела вода.

Первоначальная энергия для запуска реакции была получена от нескольких разбросанных по всему озеру кусочков живого кристалла. Коралловые деревья, выраставшие из этих кусочков, состояли из миллионов и миллиардов живых существ, каждое из которых вносило свою лепту в структуру и питалось за счет нее. Ветви и стволы кораллов казались твердыми, потому что каждый микроорганизм, отрываясь от них, оставлял химическую энергию, которой могли воспользоваться только микроорганизмы того же вида и той же формы, занимавшие идентичное положение в их иерархии, — так крутящееся колесо кажется сплошным диском, то есть иллюзия неподвижности создавалась непрерываемыми усилиями каждой особи в этом водовороте.

Вокруг каждого кораллового дерева была довольно обширная зона отчуждения, которую ни один микроорганизм не смог бы пересечь. Каждое дерево размещалось на своем кристалле жизни, и все его части действовали невероятно слаженно.

Однако симбиоз этих деревьев мог существовать только в изоляции от остальных деревьев. Дерево-мать разбрасывало семена, и от них вырастали новые особи, однако их потомство уже не могло преодолеть зону отчуждения и, присоединившись к матери, существовать в едином симбиозе.

Когда Фаэтон начал смотреть представление, самое большое дерево, выросшее на самом старом кусочке кристалла, достигло такого уровня развития, что смогло доставлять воду в верхнюю часть, и как следствие его ветви поднялись над поверхностью воды.

Вслед за первым открытием последовало второе: теперь старейшее дерево могло использовать давление пара и разбрасывать семена по воздуху. Семена скакали по поверхности воды, как камешки, преодолевая зону отчуждения, опускались на плодородное дно, недалеко от других кристаллов, и обзаводились своими микроорганизмами.

Как только ближайшее пространство было заселено, старейшее дерево вновь выпустило порцию семян-колонистов, которые стали конкурировать с предыдущим поколением. Вода в озере забурлила от смертельной борьбы.

Пытаясь избежать жестокой конкуренции, старейшее дерево усиленно росло, забрасывая семена все дальше и дальше. Корневая система дерева стала проявлять признаки беспокойства, между мельтешащими микроорганизмами вспыхивали яркие, как огонь, сигналы, однако дерево никак не реагировало на них.

В конце концов дерево медленно и жутко развалилось под собственной тяжестью. Как его призрак, облако пара поднялось над поверхностью озера.

Фаэтон, принадлежавший к Основной нейроформе, понял только часть увиденного. Соразмерность, синхронизация, нюансы остались за пределами его восприятия. Он проследил жизненный путь лишь нескольких микроорганизмов, попавшихся ему на глаза, и то лишь по очереди. Общее значение представления осталось для него неясным.

Однако это вовсе не означало, что его не тронула красота увиденного. Слепец, слушающий оперу, не сможет насладиться великолепием костюмов и декораций, но музыка может потрясти его до глубины души, даже если язык, на котором исполняется произведение, будет ему незнаком.

7

Фаэтон вернулся в состояние средней виртуальности и, повернувшись к официантке, знаком попросил дать ему либретто представления. Улыбаясь, дриада молча смотрела на него несколько секунд, в этот момент неизвестно откуда взявшийся ветер вырвал у нее из рук обруч для просмотра, и она наклонилась с удивительной грацией, чтобы поднять его. Затем, убрав прядку волос за ухо, она подошла к нему и протянула карточку с либретто.

Многие считали марсианских дриад очень привлекательными. Поскольку атмосфера Марса долгое время была разреженной (дриады появились на Марсе в середине Второго землеобразующего периода), их грудная клетка была больше, чем у людей, а благодаря более низкой силе тяготения ноги у них были длинными и стройными. В отличие от жителей южной полусферы Марса, где нет воды, кожа у дриад нежная и гладкая. И они никогда не были неуклюжими или застенчивыми. Почему в таком случае официантка замешкалась?

Отключив фильтр восприятия, Фаэтон увидел мужчину, одетого в костюм астронома времен Порфировой космической обсерватории первого века (около 500 а. е. д. от Земли). Этот человек, видимо, принадлежал к школе Независимых исследователей, ныне уже не существовавшей. Костюм его отличался рядом особенностей, присущих периоду, когда искусственный ледяной планетоид не был еще построен, что вызывало трудности в повседневной жизни. Поверхность костюма не пропускала радиацию, внутри его находились встроенные рециркуляторы и запасы жира, позволявшие вести длительные наблюдения и не пополнять запасы воздуха и воды на общих складах. Из-за многочисленных приборов — приспособлений для лучшего обзора, розеток и удлинителей — лица человека не было видно: в те времена Исследователи еще не могли позволить себе Эстетическое единство облика.

Возможно, официантка остановилась, чтобы вручить либретто Исследователю, человеку, видение которого фильтр Фаэтона блокировал, а потому и был добавлен эпизод с оброненным обручем. Все действия дриады были фальсифицированы, чтобы заполнить паузу.

Фаэтон вспомнил, что фильтр ощущений был запрограммирован на блокировку некоего стихийного бедствия в пространстве неподалеку от Меркурия, вызванного солнечными бурями. Если человек в костюме астронома был астрономом на самом деле, у него мог быть канал доступа или каталог, содержащий информацию.

Фаэтон взял либретто, но только делал вид, что читает его, а сам начал приближаться к мужчине. Астроном наблюдал за пожаром, разрушающим дерево, глядя на мир несколькими глазами.

Фаэтон обратился к нему:

— Художник создает сцену ужасного стихийного бедствия.

Сигналы, поступившие Фаэтону по каналу 760, означали, что начала работать матрица перевода. Несколько секунд собеседник подключался к языку Фаэтона, загружая грамматику и словарь.

— Вы правы, — с улыбкой ответил человек. — Хотя, я думаю, все это не так ужасно, как последние часы Демонтделуна на обратной стороне Луны.

Фаэтон не стал объяснять, что на нем костюм Гамлета:

— Даже в наши дни жизнь может быть жестокой. Хотя бы это бедствие на Меркурии.

— Солнечная буря? Это урок для всех нас.

— Да? Почему вы так считаете?

— Нам приятно думать, что софотеки могут все предсказать, предупредить нас и защитить нашу жизнь. Однако в данном случае незначительные, возможно, даже субатомные изменения в солнечном ядре создали условия, ставшие причиной возникновения сил, которые Гелий не смог контролировать. Незначительная разница между исходными условиями и предсказуемой моделью привела к несоизмеримым результатам. Солнечные пятна и протуберанцы совершенно невероятной силы и несоизмеримые ни с чем возникли на всей прилегающей территории. Хоакин Декасептон Ирем провел неплохое исследование неравномерной структуры вспышек и переложил его на музыку на канале 880. Вы это видели?

— Нет, не видел, — ответил Фаэтон. Он не стал упоминать, что его фильтр ощущений по умолчанию исключал восприятие событий, связанных с этой историей. — Но насколько я понимаю, он… передает определенные подробности…

— Не совсем точно? — подсказал человек. — Да, наверное, именно это слово. Пожалуй, это не совсем верно. Большая часть принадлежавших Гелию матриц контроля состояния Солнца погибла! Эти взрывы на Солнце нарушили межпланетную связь! Гелий и сейчас еще находится в глубинах Солнца, пытаясь предотвратить еще большие неприятности! Значительная часть оборудования, орбитальные станции и другие объекты, расположенные в зоне Меркурия, были спасены только благодаря отчаянным усилиям, которые предпринял Гелий, чтобы восстановить работу магнитного занавеса и отклонить скоростной поток тяжелых частиц, вырывающихся с поверхности Солнца, в сторону от населенных частей Вселенной. И знаете, Гелий показал всем нам в тот трудный для него час, на что он способен! И принести такую жертву ради нестоящего человека, наследника дома! Я удивляюсь неразумности Курии! Неужели закон больше не защищает благородство? Они должны были оставить Гелия в покое. Хорошо хотя бы, что шесть пэров (как я понимаю, теперь их семеро), догадались наградить Гелия титулом пэра за храбрость.

— Храбрость?

— Гелий остался, когда остальные сбежали. Хрупкая схема софотека на борту корабля разбилась. Все остальные члены солнечной команды переправили ноуменальную информацию, разум и души на Полярную станцию на Меркурии. Гелий поступил иначе, так как время перемещения сигнала от Меркурия до Солнца слишком велико, чтобы он мог управлять событиями на расстоянии. Гелий находился внутри звездной бури до тех пор, пока не переломил ее, потом в последний момент переслал информацию своего мозга. И все это, несмотря на статические искажающие сигналы!

Гелий и раньше предсказывал, что контроль условий внутри Солнца совершенно необходим для межпланетного общества, такого как наше. Софотеки, какими бы умными они ни были, могут передавать информацию между мирами только по радио. Они не могут изобрести другой спектр вместо электромагнитного, так ведь? Поэтому до тех пор, пока Золотая Ойкумена связана с электро-магнитными сигналами, нам нужно уметь усмирять солнечные выбросы, сводить их к регулярным, ровным и предсказуемым.

Прислушивался ли к словам Гелия хоть кто-нибудь, когда он впервые сказал об этом много тысяч лет назад? Все просто издевались над ним тогда.

Зато теперь издеваться не будут. Что бы ни происходило во время Окончательной Трансцендентальности, я всей душой, всем сердцем буду внимательно прислушиваться к предвидениям Гелия!

— Да, я чувствую то же самое, — согласился с ним Фаэтон. — Хотя говорят, что стремление Гелия контролировать неконтролируемое, которое так ценится в инженерах, в его манориальной жизни превращает его в тирана и хвастуна.

— Чепуха! Наговор! Великие люди всегда вызывают раздражение у завистников, даже комар кусает, чтобы самоутвердиться.

— Однако и у великих людей есть недостатки, как у величайших злодеев есть достоинства, пусть даже крошечные. А что вы думаете о наследнике Гелия, Фаэтоне?

— А-а… Вы же видите, что это представление — осуждение его работы и жизни.

Фаэтон удивленно взглянул на кипящее озеро, на вспышки и мелькание света под водой:

— Некоторые части его не совсем понятны.

— Вовсе нет! Фаэтон — сумасшедший, который намеревался уничтожить всех нас! Любой изумится невероятному эгоизму замыслов Фаэтона. Разве Молчащая ничему нас не научила?

Фаэтон, крайне заинтригованный, тем не менее глубокомысленно кивнул.

— Это интересно. Некоторые говорят одно, другие — другое. Какую часть его деяний вы считаете наиболее предосудительной?

— Ну, сейчас я не думаю, что парнишка сделал это преднамеренно, наверное, здесь подойдет ваша мысль, что в каждом злодее есть свои достоинства, но, конечно же, ему не следовало… А-а!.. Извините! Кажется, меня зовут друзья. Э-эй! Я здесь! Простите меня, было очень приятно поговорить с вами, Демонтделун, или как вас там… Я и мои друзья — ортомнемоситы, наши правила требуют, чтобы мы не делали новых и не просматривали старые записи воспоминаний, поэтому, если мы сейчас пропустим кульминационный момент представления, я никогда его не увижу. С вашего разрешения?

— Да-да, конечно. Может быть, вы сочтете возможным назвать ваше имя, чтобы мы могли встретиться еще раз и побеседовать. Ваши комментарии очень заинтересовали меня…

— Но ведь это маскарад! Возможно, я не был бы так откровенен, если бы знал, с кем разговариваю, так ведь?

Без сомнения, собеседник Фаэтона хотел сказать, что тому следовало первым снять маску, чего Фаэтон не мог сделать по понятным причинам. Обмениваясь ни к чему не обязывающими комплиментами и потом, глядя вслед удалявшемуся астроному, Фаэтон испытывал чувство, близкое к подступающей тошноте.

— Вот черт, — пробормотал он, посмотрев в либретто. Он ожидал увидеть в ней хотя бы какие-то комментарии к спектаклю, однако его карта была пуста. Он снова переключил фильтр в состояние Средней Виртуальности, чтобы видеть символы и события иначе, и снова посмотрел в карточку — результат был таким же, как вначале, когда он рассматривал костюмы гостей: объяснения сами загрузились в мозг.

Художник, принадлежавший к цереброваскулярным, пытался доказать на примере математической теории игр, сравнивая экологию и экономику, что конфликт неизбежен даже при относительной стабильности.

Критика его работы? Неужели Фаэтон участвовал в каком-то проекте, связанном с абстрактной математикой? Экономикой? Биотехнологией? Он мог только догадываться.

8

Он оторвался от либретто и поднял голову — как раз вовремя: это был финал, дерево умирало.

Микроорганизмы, жившие на его ветвях и приспособившиеся к его сложнейшей иерархии, теперь разбегались по воде. Будучи слишком сложными, они не могли приспособиться к примитивным условиям самостоятельного существования и гибли.

Финал озадачил Фаэтона, он почувствовал раздражение. Он ожидал, что дерево упадет, но потом снова поднимется, когда силы эволюции заставят его адаптироваться к новым условиям. И почему, интересно, факторы, благоприятствующие симбиозу дерева, не способствуют так же симбиозу или хотя бы сотрудничеству между деревьями? Любые два дерева, найдя способ обмениваться скудными ресурсами, несмотря на зону отчуждения, получили бы взаимную выгоду — такое сотрудничество встречается в природе сплошь и рядом.

Эпилог стал лишь началом драматического развития событий: теперь другие деревья-организмы разбрасывали семена-колонии в бурлящую воду, туда, где освобождалась территория, и соперничество между ними переросло в яростную битву. Деревья прилагали все больше усилий, стремясь переиграть соперников, и температура воды из-за химических реакций все возрастала. Уровень воды в озере понижался, медленно, но верно, поскольку вода испарялась, но деревья при этом добивались лишь сиюминутных успехов. Кристаллы жизни, находившиеся близко к берегу, поднялись над уровнем воды и, следовательно, стали бесполезны. Результат ясен: по всей видимости, деревья станут еще активнее воевать между собой, а значит, тепла будет выделяться еще больше.

Фаэтон занялся изучением либретто, прочел математическую часть, дополнительную информацию, изложение целей. Либретто было написано таким невразумительным языком, что не давало ни малейшего повода предполагать, что представление призвано осудить «работу» Фаэтона. С другой стороны, астроном мог и ошибаться — никакой информации о Фаэтоне в либретто не было.

В любом случае Фаэтон не видел смысла в гибели деревьев. Все это показалось ему уродливым и пессимистичным. Если то, что он сделал, можно противопоставить этому представлению, то, вероятно, он не так уж плох, как кажется.

Он вернулся в поверхностную виртуальность и сразу обнаружил толстого Полония, стоящего непосредственно перед ним.

— Я не нахожу в этом представлении ничего стоящего, — сказал Фаэтон. — И уж точно я не понимаю, почему они так не хотели, чтобы я это увидел. Кем бы они ни были.

— Кто это «они»? — язвительно спросил Радамант, удивленно приподняв брови.

— Я никогда бы не согласился добровольно на изменения памяти, только разве что под давлением кого-то, этот кто-то и есть «они».

— Теперь ты не думаешь, что совершил какое-то преступление?

— Зачем ты делаешь вид, будто не знаешь, что произошло? Уж ты-то все прекрасно знаешь, так что не надо задавать риторических вопросов.

— А почему бы и не задать, в конце концов? Та часть меня, которая беседует с тобой, действительно ничего не знает, молодой хозяин, и до тех пор, пока вы не будете знать это сами, мне не позволят знать больше, чем знаете вы. Другой части меня, которая в курсе произошедшего, не будет позволено каким бы то ни было образом, ни словом, ни намеком, ни выразительным молчанием, передать мне запретные знания. Все очень просто. — Он пожал плечами. — Сейчас, конечно, нынешняя моя версия может поддерживать с тобой разговор на любые темы и комментировать происходящее, как это и делают обычно разумные софотеки. Это понятно?

— Ага, значит, ты все-таки намекаешь. Но если есть какой-то сигнал или пусковая система, которая даст понять тебе, что я попытался вновь приобрести запретные знания, должен быть такой же сигнал, который услышат и другие. Короче, хотелось бы знать, когда активируется эта пусковая система? Когда я думаю о том, чтобы вернуться к утраченным воспоминаниям? Когда я просто говорю об этом? Давай посмотрим, что будет, если я подойду к ним поближе.

— Насколько близко ты хочешь подойти, молодой хозяин?

— Дай мне на них посмотреть. Я хотел бы быть к ним так близко, чтобы почувствовать запах прошлого.

— Сформулируйте это как приказ, и у меня не будет вариантов, кроме как его выполнить.

— Пожалуйста, открой архивы памяти.

— Что ж, пойдемте, молодой хозяин, если вы настолько решительны. Перейдите на более глубокий уровень ментальности. За уровнем Средней виртуальности даже Серебристо-серая школа не требует абсолютной точности в отражении действительности, поэтому я могу переправить вас коротким путем к вашему дому.

Фаэтон пересек лужайку, постепенно удаляясь от сцены, на которой проходило представление. Недалеко от нее был сад удовольствий, куда прибывали гости, некоторые из них просто активировались непосредственно на месте. Несколько Стратосферная сложили свои летательные протезы как зонтики и повесили их на ветви Связующего дуба, возле корней которого располагались транспортные бассейны.

Сделав еще несколько шагов, Фаэтон погрузился во что-то жидкое и текучее. Множество маленьких машин, меньше булавочной головки, окружили его и принялись мастерить защитную алмазную раковину, вытягивая углеродные нити прямо из жидкости, окружавшей Фаэтона.

Ему показалось, что он снова поднимается на ноги, а поднявшись, он оказался заключенным в цельный костюм-иллюзию. Его манекен остался лежать среди таких же спящих манекенов в алмазных раковинах на дне транспортного бассейна.

Радамант величавым жестом указал на восток. Среди облаков за гребнями гор Фаэтон мог теперь различить очертания башен с окнами, возвышавшихся над деревьями. Это было довольно странно, однако не нарушало визуальной целостности пространства.

Фаэтон двигался медленно. Миновав площадку с деревьями, он подошел к особняку, который оказался намного ближе, чем ему казалось первоначально.

В конце дорожки находилась галерея. Крышу ее, украшенную серебряными дисками, поддерживали серые колонны из пестрого мрамора, а в антаблемент[4] была врезана эмблема дома Радамант. Под звук гонга открылась огромная парадная дверь.

5

ЗАЛ ВОСПОМИНАНИЙ

Фаэтон стоял, или ему казалось, что он стоит, в зале Воспоминаний, держа в подрагивающей руке шкатулку. На ней золотыми буквами было написано:

«Печаль, глубокая печаль и невиданные деяния покоятся во мне — здесь сокрыта правда. Правда разрушает худшее в человеке, удовольствия разрушают лучшее. Если ты любишь правду больше счастья, открывай, если нет — оставь как есть».

Его любопытство все возрастало. Повернув ключ, он никак не решался открыть шкатулку.

Крышка шкатулки переливалась языками пламени: буквы из золотых стали ярко-алыми, как кровь:

«ОСТОРОЖНО! Информация, заключенная здесь, содержит мнемонические шаблоны, которые могут оказать воздействие на вашу личность, индивидуальность или сознание. Вы уверены, что хотите продолжить? (Для отмены задания вытащите ключ.)».

Фаэтон долго еще стоял, не двигаясь и глядя в окно неподвижным взором.

Пейзаж и строения за окном были выдержаны в викторианском стиле (эпоха Второй ментальной структуры или, может быть, самое начало Третьей).

Узкие, закругленные кверху окна были заключены в рамы ромбовидной формы. На западе были видны горы Уэльса, заходящее солнце подсвечивало их вершины вишнево-красным цветом, а воздух казался особенно прозрачным на фоне пурпурного заката. В противоположное окно глядела бледная, будто призрачная, полная луна, утопая в темно-синем сумеречном небе.

В залах Грез поместья Радамант солнце всегда садилось на западе, и оно всегда было единственным. На луне не было видно ни городских огней, ни садов под стеклянными колпаками; как и в старые времена, это был серый безжизненный мир. Все, что было видно из окна, создавалось с соблюдением законов перспективы, пропорций, все было согласовано между собой и соответствовало действительности. Каждый лист или побег на дереве отбрасывал тень на траву в правильном направлении, а игра света и тени была именно такой, какой была в реальности. Компьютерная модель, определявшая общий вид, текстуру и цвет, работала на молекулярном уровне.

Если бы, спустившись в сад, он сорвал лист с куста роз, то, придя на это место в следующий раз, он бы обнаружил, что лист отсутствует. Если бы ветер подхватил и понес этот лист, компьютер точно воспроизвел бы траекторию его падения, а если бы лист увял и сгнил, его вес и состав были бы прибавлены к составу почвы в том месте, куда он упал. Серебристо-серая школа славилась особой скрупулезностью в передаче реальности.

Зал Воспоминаний располагался в глубоком виртуальном пространстве. Он был настолько же реален, насколько нереален, как, впрочем, и все в поместье Радамант.

Для достижения этого эффекта в реальности где-то должно было существовать здание, оборудованное софо-технологией самосознания поместья; должна поступать энергия, тянуться кабели, нейропроводы соединяться с компьютерами, блоками управления, мыслительными узлами, и прочее, и прочее. Где-то находилась машина с настоящим, физическим интерфейсом, вводившая тщательно контролируемую структуру электронов в схему, встроенную в слуховой и зрительный нервы Фаэтона, в его гипоталамус, таламус и кору головного мозга.

Кроме того, где-то в реальном мире находилось его реальное тело. Его настоящее «я». Но что это такое, настоящее «я»?

Фаэтон громко произнес:

— Скажи мне, Радамант…

— Да, сэр?

— Был ли я лучше… тогда, давно?

Фигуру Полония сменил дворецкий викторианской эпохи в черном сюртуке с жестким воротником и двумя рядами отполированных серебряных пуговиц. У дворецкого было красное полноватое лицо. Подбородок был чисто выбрит, а пышные усы доходили до огромных, с баранью отбивную, баков, которые почти касались плеч.

Он стоял в дверном проеме, позади него вверх уходила белая витая лесенка. Он то ли не хотел, то ли не мог войти в комнату.

В голосе Радаманта, говорившего теперь с заметным ирландским акцентом, слышалась доброта.

— В некотором смысле, да, вы были лучше, молодой хозяин.

— А был ли я… счастливее?

— Абсолютно точно не были.

— Как можно быть несчастным в золотом веке? В этой истинной, чистейшей Аркадии? Как это возможно?

— Наш век не казался вам совершенным, молодой хозяин, и искали вы не счастье, а нечто другое.

— А что я искал? — Но он уже и сам знал ответ, он был написан на шкатулке — невиданные деяния.

— Вы же знаете, я не могу вам этого сказать. Ваш собственный запрет заставляет меня молчать. — Дворецкий слегка поклонился, серьезно глядя на Фаэтона. — Ответ заключен внутри шкатулки, которую вы держите в руках.

Фаэтон снова посмотрел на слова, написанные на шкатулке. Он постарался найти сомнение в собственной душе. Невиданные деяния… В золотом веке не было ничего, что машины не делали бы лучше человека. Но почему же эта фраза приносит ему столько радости?

Он взглянул направо, потом налево. На всех коробках, шкатулках и сундуках с воспоминаниями, лежащих на тянувшихся вдоль стен полках и в застекленных шкафах Архивного зала, были бирки, пометки или даты. Никаких загадочных надписей на них не было.

На них также были печати и аффидевиты[5] правового разума Радаманта, подтверждающие, что редактированные воспоминания были взяты у Фаэтона с его добровольного согласия, не с целью невыполнения законных долгов и обязательств, не с какими-либо иными неблаговидными намерениями. Большая часть коробок была скреплена зеленой печатью, ставившейся на воспоминаниях, изъятых за последние тридцать веков для освобождения места и сохранения мозга от перегрузок, таким образом поддерживалось его психическое здоровье. На других были синие печати — там хранились не очень важные добровольно взятые на себя обязательства и те, которые он продал другим людям, а также ссоры и размолвки, которые они с женой решили забыть с взаимного согласия.

Ничего опасного. Ничего дурного.

— Радамант, почему на этой коробке не написано, что в ней?

Тут он услышал шаги, быстрые и легкие: кто-то спускался по лестнице, которой не было видно за спиной Радаманта.

Фаэтон повернулся как раз в тот момент, когда темноволосая женщина, обойдя дворецкого, вошла в комнату. Она была оживлена. Длинный черный плащ был накинут на ее плечи, а шею прикрывал кружевной воротник, в руке она держала лорнет.

Ее зеленые глаза искрились, однако был ли это огонь жизненной энергии, веселье, страх или гнев, угадать было невозможно. Она заговорила:

— Фаэтон! Брось коробку! Ты же не знаешь, откуда она!

Фаэтон повернул ключ, красная надпись начала гаснуть, однако он все еще держал шкатулку в руках.

— Привет, дорогая! Что это у тебя за костюм?

— Ао Энвир, Мастер обмана. Вот так! — Она распахнула плащ, чтобы он мог увидеть приталенную жилетку, всю испещренную магическими знаками и усыпанную датчиками. Мужская одежда была подогнана под женскую фигуру, только туфли на ней были женскими, то ли выступ, то ли шип на каблуках заставлял ее ходить на цыпочках.

— Энвир был мужчиной.

Она кивнула, и волна ее волос колыхнулась.

— Только когда писал свои «Проповеди». «Марш Десяти Фантазий» он организовал уже будучи женщиной. А ты — Демонтделун?

— Гамлет Шекспира.

— В самом деле?

Некоторое время они молчали.

В отличие от других женщин его жена не изменяла форму тела или стиль, когда того требовала мода. Она сохраняла свое лицо в течение многих столетий: те же тонкие черты, небольшой подбородок, широкий лоб. У нее была смуглая золотистая кожа, а волосы, ниспадавшие на плечи, — черными с янтарным отливом.

В блеске больших сияющих глаз, то мечтательных, то обманчивых, отражалась ее душа. Чуть полноватые губы то капризно кривились, то обидчиво надувались, как у дриады, то становились чувственными, как у нимфы, — выражение ее лица постоянно изменялось.

Но сейчас лицо ее было спокойно и неподвижно, она лишь саркастически приподняла бровь.

Передернув плечами, она указала своей маской на шкатулку в руках Фаэтона.

— Ну и как ты думаешь, что ты сейчас делаешь?

— Мне захотелось узнать…

— Давай мы будем тебя звать мистер Пандора! — Она фыркнула, отбросила назад волосы и возвела глаза к небу. — Неужели толстый Радамант не предупредил, что тебя вышвырнут отсюда как мусор, если ты откроешь старые воспоминания?

Радамант, стоявший в дверях, заволновался:

— Ммм… Боюсь, я использовал несколько другие слова, госпожа…

Фаэтон задумчиво взвесил шкатулку на руке, губы его были плотно сжаты.

Жена подошла поближе и сказала:

— Мне не нравится выражение твоего лица. У тебя в голове бродят опрометчивые мысли!

Глаза Фаэтона сузились.

— Хотел бы я знать, почему ты появляешься именно тогда, когда я пытаюсь понять, что кроется за моей амнезией…

Она сжала кулаки и уставилась на него, открыв рот, не в силах говорить от ярости.

— Так значит, ты меня подозреваешь? Что ж, мне это нравится! Ты же сам просил меня не подпускать тебя к шкатулке! Больше можешь ни о чем меня не просить!

Она скрестила руки на груди и яростно затрясла головой, как-то странно шмыгая носом — «Хмф!».

— Я хотел бы знать, — почти спокойно ответил Фаэтон, — долго ли ты собиралась скрывать от меня, что жизнь моя фальшива? Долго ли ты собиралась водить меня за нос?

Она топнула ногой.

— Фальшива? Ты думаешь, я стала бы жить с копией моего мужа? Если ты кого-нибудь любишь, любишь по-настоящему, то не захочешь любить копию.

Все же ей не удалось скрыть от него виноватый взгляд и сомнение, на миг мелькнувшее на лице.

Теперь голос Фаэтона стал угрюмым и отстраненным.

— А моя любовь настоящая или тоже ложное воспоминание?

— Ты тот же, что был и раньше, в этой дурацкой коробке нет ничего серьезного! — Она повернулась к Радаманту. — Подтверди!

Радамант подтвердил.

— Вам не вводили ложных воспоминаний. Ваша личность не подвергалась серьезным изменениям, ваши прежние ценности и отношение к жизни не изменились, те воспоминания, что лежат в шкатулке, лишь память поверхностной структуры.

Фаэтон встряхнул коробку.

— Речь идет не о том!

— Так о чем же? — с вызовом спросила она.

— Что в коробке? Ты знаешь, а я нет. Ты ведь не собиралась рассказывать мне?

— Ты сам знаешь! В этой коробке ссылка и конфискация имущества! Тебе этого мало? Ты когда-нибудь успокоишься? Открыв эту коробку, ты потеряешь меня. Этого мало?

— Потеряю тебя?.. Ты что, не поедешь со мной? В ссылку?

— Ну… это вопрос? Ты хочешь, чтобы я поехала? Нет! Это дурацкая идея! На что мы будем жить?

— Ладно. — Фаэтон прищурился. — Я полагал, что мне позволят забрать свою собственность или я смогу продать либо конвертировать вклады, мне принадлежащие…

Лицо Дафны снова стало неподвижным и спокойным, как замерзший пруд. Она тихо сказала:

— Милый, у тебя нет вкладов. Ты их все продал. Мы оба живем за счет Гелия. Мы здесь только потому, что он нас не выгнал.

— Что ты говоришь? Я один из богатейших людей в Ойкумене.

— Был, дорогой. Был.

Фаэтон посмотрел на Радаманта, тот печально кивнул.

— А моя работа? — спросил Фаэтон. — Я живу уже три тысячи лет и никогда не бездельничал. Я помню, как учился. Как мне пересадили знания по земным и трансцендентальным финансам, по инженерному делу, философии, искусству убеждения и умению мыслить. Моими усилиями создана новая орбита Луны, это была одна из первых моих работ! Когда Гелий начал проект на Обероне, никто, кроме меня, не захотел лететь на Уран! Я изучил механику орбитальных городов-колец и изготовил симулятор для проекта создания города-кольца у Солнца! Эти исследования привели к созданию современной солнечной структуры! А потом… потом я…

Он вдруг замолчал. Потом спросил:

— Что я делал в промежутке между эпохой 10 165 и 9 915? Это же двести пятьдесят лет.

Никто не ответил. Фаэтон заметил:

— Смешно. Я помню новости и сплетни. Помню эпоху 10135. Это было время, когда Метаматематическая суперструктура закончила расчеты и объявила, что Парадокс сжатия информации Нашиньяна решен. Помню многое другое. Но не помню, что в это время делал я. Я жил в своем замке «Отчуждение» на орбитальном Меркурии L-5. Тот дом я построил сам на свободном астероиде, выведенном на орбиту нептунцами. У меня было двенадцать квадратных миль солнечных реакторов, они парили, как паруса клипера, впитывая солнечный свет. Но чем я занимался в то время? Я был слишком далеко от Земли, чтобы поддерживать телеприсутствие или манекен. Я ушел тогда из Серебристо-серой? Но я же не был бедным тогда!

Фаэтон перемещал взгляд с предмета на предмет, не в силах сосредоточить его на чем-нибудь.

— А чем я занимался между 100 050 и 10 200, во время всего Первого и Второго Пересмотра? Все помнят, где они стояли и что делали, когда на Юпитере произошла вспышка. Это случилось в эпоху 7143, сразу после моего столетнего юбилея. А где я был, когда Ао Айнур впервые исполнил свой «Плач по Черному Лебедю» в 10 149? Все помнят, а я нет. Почему именно эти промежутки стерты, и не сами события, а моя реакция на них? Где я стоял? Что делал? Эта информация тоже в шкатулке? Какую часть моей жизни вы отняли у меня?!

Лицо его стало еще более бесстрастным.

— Дафна… Почему у нас нет детей?.. Я не помню, по какой причине мы отказались иметь детей. Ведь это одно из самых важных решений для семейной пары. А я не помню. Моя жизнь стерта.

Стояла гробовая тишина.

— Дорогой, я хочу, чтобы ты меня выслушал. — Дафна подалась к нему. Лицо ее застыло, она впилась глазами в шкатулку, словно в ней был яд, словно вот-вот из нее вырвутся смертоносные вирусы.

— Не делай ничего, не подумав. Ты все тот же, кем был, тот, кого я рождена любить. В коробке нет ничего полезного для тебя…

Рука Фаэтона, державшая шкатулку, напряглась:

— Радамант, можно ли заморозить эту сцену? Мне нужно подумать.

Комната замерла. Все звуки смолкли. Ни одна пылинка в воздухе не двигалась.

Голос Радаманта поступал прямо в мозг:

— Вам придется отключиться от системы, чтобы не причинять неудобства госпоже Дафне и другим пользователям. Можете подключиться, как только будете готовы.

Фаэтон жестом отключился от системы, и мир исчез.

6

ДОСПЕХИ

1

К своему несказанному удивлению, Фаэтон оказался один в пустом мыслительном пространстве. Его собственный образ исчез, а от тела осталась лишь пара висящих в воздухе перчаток. Прямо перед ним располагалось спиралевидное колесо из точек света, а слева и справа висели кубики — иконки основных программ: инженерное дело, математика, баллистика, экологические науки, а также с полдюжины темных пластин, напоминающих щиты, — безопасность, система защиты от вмешательства и программы, обеспечивающие конфиденциальность. Иконка в виде круглого желтого диска представляла схемы контактов.

Больше ничего. Это его глубинная область мышления? Если так, он себя не баловал.

Пустота давила. Она нарушала традиции Серебристо-серой, представлявшей детально окружающее пространство. Здесь не было не то что никаких обоев, не было даже комнаты, даже стола.

Фаэтон ударил перчаткой по желтому диску. Появился кроваво-красный кубик отсоединения, он прикоснулся к нему перчаткой, чтобы отключиться.

В воздухе повисли буквы: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Вы будете отключены от всех систем Радаманта и поддержки. Хотите продолжить?»

Он прижал указательный палец к большому, оттопырив остальные, — это был сигнал подтверждения.

На миг Фаэтон потерял ориентацию. Его сознание затуманилось; ощущение тела стало другим, теперь оно было как будто медленным, онемевшим — очень неприятным. Он открыл глаза и вздрогнул.

Фаэтон очнулся, он был в реальном мире.

Медицинские трубки и приборы, сделанные из углеводородов, были присоединены к его телу, если же в них не было необходимости, они превращались в воду или алмазные пластины. Фаэтон медленно поднялся из контейнера. Он был одновременно и удивлен и шокирован.

С одной стороны маленькой убогой комнатки располагалось окно и огромный балкон. Над медицинским контейнером находился кристалл, поддерживающий режим и жизненные циклы, сохраняя таким образом его дремлющее тело. Кристалл был огромным — довольно грубая, устаревшая информата, приделанная к потолку нашлепками клейкого полимера. Простые стены, сделанные из какого-то настоящего материала, а не из псевдовещества, не могли изменять форму или выполнять какие бы то ни было иные функции. Когда он, перевесив ногу через край контейнера, нашел наконец в себе силы встать, он обнаружил еще одну неприятную вещь.

Он понял, что настоящее его тело слабее и не так подвижно, как он привык считать, поскольку Серебристо-серая школа утверждала, что мыслительный образ сохраняется с полным реализмом. Фаэтон распрямился, очень медленно и неуклюже.

Пол оказался холодным — это был еще один сюрприз. Мало того, пол не изменил температуру, даже когда Фаэтон заметил это, он так и остался холодным. Он не подчинялся его приказам, никак не реагируя на попытки Фаэтона что-либо изменить, он даже не изменил структуру, чтобы ногам было удобно. Фаэтон мысленно произнес несколько категорических команд, но ничего не произошло.

Потом он вспомнил, что можно отдавать команды голосом.

— Покрытие! Массаж для ног!

Пол откликнулся — медленно, слишком медленно, с перерывами, теплые пульсации ласкали ноги Фаэтона. Ковер был просто ужасным, потертым и рваным. Вероятно, помещения эти вконец обнищали, если пришлось вслух произносить команды.

Он не спеша осмотрелся, чувствуя некоторое напряжение в мышцах спины и шеи — вероятно, пока он спал, позвоночник его застоялся.

Он посмотрел наверх: на потолке и на стенах лежал слой пыли. Фаэтон не мог и вспомнить, когда он вообще видел пыль.

Но, взглянув на свое тело, он был просто ошеломлен: его кожа, сухая и безжизненная, больше походила на искусственную, причем дешевую кожу. Он ощупал грудь, живот, пах и почувствовал — или ему показалось, — что некоторые внутренние органы были слишком твердыми, неэластичными, словно их заменили на дешевые синтетические имплантанты.

Чувствительность явно была пониженной: более отдаленные предметы расплывались, а диапазон слуха сузился, поэтому звуки казались глухими и унылыми. Может быть, онемевшая кожа была результатом какого-то грубого медицинского вмешательства, хотя вполне вероятно, что чувственные восприятия, управляемые компьютером, возбуждали его нервную систему более тонко, чем это делают настоящие органы чувств, и он не мог видеть ничего за пределами, ограниченными линией света.

В помещении была дверь, однако ручка на ней отсутствовала. Он попытался пройти сквозь нее, но только ударился носом. Испугавшись оттого, что дверь не сдвинулась с места, он отскочил.

Больше всего его изумило, что он утратил часть своего разума. Если Фаэтон обнаруживал что-то новое, что-то узнавал, Радамант сразу же создавал в его нервной системе новую привычку или модель поведения, если считал, что они необходимы Фаэтону, обновляя, таким образом, его средний мозг и сокращая время обучения. Поэтому обычно Фаэтону не приходилось дважды напоминать себе о том, что нужно сделать.

Подумав, Фаэтон произнес: «Открыть!»

Дверь медленно распахнулась. Однако за ней оказался не выход, а гардероб. Там он обнаружил очень странный наряд, висевший на чистящих плечиках, а над магнитной подставкой парили несколько бутылочек с живой водой.

Фаэтон взял в руки одну из них. Как только он к ней прикоснулся, на стекле появились надписи. Одновременно читать слова, появлявшиеся одно за другим, глядя при этом на иконки, было очень тяжело. После просмотра первых страниц меню, появлявшихся на этикетке, у Фаэтона разболелась голова. Бутылка не передавала информацию непосредственно в разум, к тому же Фаэтон был отключен от средней виртуальности. Изделие это было низкого качества, оно содержало записанные на маленькие, размером с микроб, наномашины, находившиеся в воде, структуры и взаимодействия, но в очень небольшом количестве. Он поставил бутылку на место.

На низкой полочке стояла коробка с каким-то порошком. Фаэтон взял ее в руки и произнес: «Открыть коробку!».

Ничего не произошло. Тогда Фаэтон приподнял крышку рукой. Порошка внутри было совсем мало, всего несколько граммов.

— Да, я на самом деле очень беден, — пробормотал он печально.

Куда же делись все его деньги? За двадцать девять или тридцать веков плодотворной деятельности, вложений и повторных инвестиций он накопил изрядный капитал.

Зажав коробку под мышкой, он вернулся в унылую комнату, вновь посмотрел вокруг себя. Комната была отвратительна.

Расправив плечи, Фаэтон глубоко вздохнул.

«Фаэтон, соберись с духом, скрепи свое сердце и прекрати хандрить! Посмотри: страшного здесь ничего нет, ничего, что было бы выше твоих сил. Даже принцы когда-то не могли бы позволить себе такую жизнь, они назвали бы все это невиданной роскошью!»

Без помощи компьютера было очень сложно перестроиться, и он вообще мог сделать сейчас хоть что-нибудь только благодаря дисциплине, насаждаемой Серебристо-серой.

Он высвободил содержимое коробки — облако порошка поднялось к потолку, обнаружило пыль и принялось ее отчищать. Однако облако было слишком маленьким, и Фаэтону приходилось вручную направлять его на особенно загрязненные места, которые оно не в состоянии было обнаружить самостоятельно. Когда-то, до изобретения робототехники, люди делали подобную работу постоянно.

Занятие это казалось нелепым и даже слегка оскорбительным, но, закончив уборку, он ощутил чувство выполненного долга. Комната стала чистой. Она по-прежнему была маленькой, но атмосфера в ней изменилась, она как будто стала лучше, пусть совсем чуть-чуть, но все-таки лучше.

Приятное ощущение. Он попытался его записать, но ничего не получилось.

Фаэтон вздохнул. Как хорошо, что он не должен жить здесь, что он не отрезан от разума и систем Ойкумены. Нет необходимости приспосабливаться к этому тусклому, мертвому, безответному миру. Фаэтон проведет здесь ровно столько времени, чтобы побыть одному и обдумать ситуацию, и ни минутой больше.

Он подошел к высокому окну и, сообразив на этот раз сначала открыть его, вышел наружу.

Он оказался на балконе высокой башни. Она тянулась ввысь, насколько хватало глаз, по крайней мере сейчас, когда его восприятие было ограничено. Внизу были видны только облака и ничего похожего на фундамент или что-нибудь подобное.

Эта комната была встроена в один из космических лифтов, которые вели вверх к городу-кольцу, тянущемуся вдоль экватора Земли.

Решив сесть, Фаэтон произнес: «Стул…» Поверхность балкона реагировала очень медленно, поэтому он больно ударился о спинку поднимавшегося стула. Слишком простой стул не смягчил удар и не изменил высоту или форму в соответствии с ростом и весом Фаэтона.

— Все, что я здесь вижу, должно что-то значить. Если я не помню эту маленькую комнатку, значит, я должен был ее забыть, то есть это — напоминание. Пустота моего личного мыслительного пространства — тоже своего рода ключ, как и то глупое пессимистичное цереброваскулярное экологическое представление. И еще это странное одеяние в шкафу. Все это — ключи к разгадке.

Фаэтон не открывал запретную шкатулку с воспоминаниями, но он мог попытаться вспомнить все путем рассуждений и размышлений, ведь никто не мог запретить ему это. За размышления его не сошлют: законы об интеллектуальной собственности в Золотой Ойкумене были достаточно ясны. Преступлением считалась кража или присвоение знаний, принадлежащих другим, либо знаний, которые человек обязывался не читать. Но само по себе знание не наказывалось.

Вопрос в другом: хватит ли ему информации, чтобы сделать правильные выводы?

Фаэтон смотрел в небо, прислушиваясь к завыванию ветра вокруг бесконечной башни, монотонный свист которого улавливал даже его ослабленный слух. Здесь, так высоко над землей, было очень холодно. Теперь он мог разглядеть далеко внизу стальную радугу города-кольца. Тень Земли добралась до двадцатого градуса дуги, из-за чего город у горизонта стал невидимым. Но там, где сидел сейчас Фаэтон, ярко светило экваториальное солнце, освещая город-кольцо к западу от него. От этого зрелища у Фаэтона перехватило дыхание.

— Я замерз. Можешь что-нибудь сделать?

Машинам в форме пауков (они были сделаны из того же материала, что и пол) понадобилась почти минута, чтобы пройти по его телу и сплести вокруг него шелковое одеяние. Это была просторная белая одежда со встроенными отопительными элементами, создававшими приятную температуру.

Фаэтон задумался о своем прошлом. Чего же он не помнит?

2

Он не представлял, как можно было бы узнать что-либо. Он не помнил апрель эпохи 10 179. В чем была причина: воспоминания стерты из его разума, или он просто не может совместить воспоминания с датами? Память не линейна, воспоминания хранятся не хронологически, они соединены ассоциативными связями. У него не было никакой подсказки — ни списка, ни справочника, чтобы проверить. Он не замечал отсутствия этих воспоминаний, пока не пытался вспомнить что-либо.

Когда же он натыкался на такой пробел… Вот, например, что он делал после представления в честь Коррекции орбитального резонанса Гипериона? Да, он с нетерпением ждал встречи с женой, ему хотелось танцевать, разговаривать с ней, но она была какой-то вялой, расстроенной. Он не знал, был ли этот пробел как-то связан со всей этой историей, или же это было совершенно обычное воспоминание, которое он сам поместил в хранилище, чтобы забыть размолвку между ними или неудавшуюся работу.

Он обнаружил достаточно много пробелов даже за эти несколько минут, что он пытался проанализировать происходившее и выявить хоть какую-нибудь систему.

Во-первых, пробелов было много, и они были большими. Отсутствовали не годы, не десятилетия — целые века его жизни, близкие к настоящему. Как бы то ни было, дело, о котором он вынужден был забыть, заняло много времени. Если он замышлял преступление, то планировал он его долго, чуть ли не с самого детства. Он готовил это преступление, если, конечно, это было преступление, в течение нескольких веков: память за последние двести пятьдесят лет, вплоть до маскарада, отсутствовала.

В конце концов ему удалось восстановить последнее четкое воспоминание о том, как провалилась его вторая попытка модернизировать структуру Сатурна. Он подписал контракт с инвариантными, жившими в космических городах, на дезинтеграцию газового гиганта. Они хотели изъять водород из атмосферы и складировать его, чтобы перерабатывать затем в антиматерию за счет радиации, которая будет выделяться в процессе дезинтеграции. В таком случае сердцевина мира, состоявшая из алмазного металла, с помощью наномашин была бы преобразована в обширные космические пространства, которые можно было бы либо заселять, либо строить там крупные космопорты. Это дало бы возможность Инвариантным увеличивать население, получить собственные земли и создавать новые цивилизации. Фаэтон изучил их планы: они мечтали не о космических городах, они мечтали о континентах и мирах невиданной красоты и сложнейшей конструкции, каждый из которых был бы живым организмом бесконечной сложности.

Колледж Наставников организовал громкую кампанию по сбору средств на покупку Сатурна. Однако когда стало ясно, что получение прибыли от вложений маловероятно, Инвариантные совершенно спокойно отозвали свои деньги, обрекая себя на несколько веков жизни без детей в серых узких коридорах переполненных поселений.

Амнезия Фаэтона началась чуть позже этого события. Каким был его следующий проект? Что бы это ни было, он начал серьезно над ним работать именно в это время.

Было еще кое-что. Провалы в его памяти концентрировались вокруг инженерных разработок, а события, которые он не мог вспомнить, происходили по большей части за пределами Земли. Он помнил длительные поездки на лунную систему Юпитера, на Нептун и в так называемые Дальние пояса Куипера, но не мог вспомнить, что же он там делал.

Он не мог вспомнить также каких-либо крупных денежных затрат за последние годы. Видимо, жил он достаточно экономно: не посещал вечеринки, презентации или встречи, не бывал в спортивных клубах и салонах. Неужели он правда стал мрачным? Возможно, белоголовый старик, художник сатурнианских деревьев, решил, что Фаэтон носит черное только потому, что у него иссякли деньги на портных.

Фаэтон выпрямился. Не черное. Черное с золотом. Странный старик сказал, что Фаэтон носит мрачные черные одежды и благородное золото.

Фаэтон встал со стула и скинул белый термический шелк на пол, ветер подхватил его и унес в пространство. Он вернулся в комнату. Он снова чуть не ударился носом, забыв дать голосовую команду. Гардеробная открылась.

Костюм, висевший там (и как он этого сразу не заметил?), был черным с золотом.

Он выглядел точно так же, как и костюм путешественника в экологическом представлении, того самого путешественника из трех героев, кроме Композиции Воителей и Каина, изобретшего убийство.

Его костюм. Незнакомец смеялся над ним.

Костюм был сшит в форме космического скафандра, но был значительно тяжелее, отчего походил на броню.

У него был широкий воротник округлой, напоминавшей бриллиант, формы. На наплечниках были разъемы, энергетические сцепления, небольшие антенны, мыслительные цепи.

Да, это был его костюм, он чувствовал это. Костюм этот значил что-то очень важное для Фаэтона. Он протянул руку и прикоснулся к материалу.

Черная ткань заколыхалась от его прикосновения. Она сморщилась, выбросила волокна, похожие на шелковые нити, опутав пальцы и кисти рук Фаэтона, и они поползли по ладони. Тут же возникло ощущение тепла, благополучия, силы.

Дело было не в неживой ткани, а в сложнейших наномашинах. И все же, несмотря на это ощущение, Фаэтон не был готов довериться незнакомым биоорганизмам такой сложности. Он отдернул руку, ткань неохотно отпустила его.

Несколько капель ткани упали на пол. Ботинки, которые были единым целым с костюмом, выбросили нити к этим каплям и вернули их в основную ткань. Костюм вздрогнул, выполняя эту операцию, и снова стал неподвижен.

С любопытством Фаэтон коснулся наплечных пластин. Ничего не произошло. Он подумал: «Пожалуйста, покажи мне, что ты можешь». Сказав это, он убрал руки за спину и немного отступил назад.

Это была первая команда, которую ему не понадобилось произносить вслух. Перед ним был дорогой и качественно выполненный организм. Золотые сегменты раскрылись, образовав бронированные нагрудные пластины, появились защитные наколенники на ногах и налокотники с перчатками на руках. Из воротника образовался шлем. На шлеме была широкая пластина, закрывающая шею от плеч до ушей, через нее проходили горизонтальные трубки, как у статуй египетских фараонов.

Фаэтон благоговейно прикоснулся к золоту костюма. Если это были космические доспехи, то он впервые видел доспехи столь толстые и добротные. Эта золотая субстанция была не просто металлом. Большая часть ее состояла из искусственных стабильных элементов, этот участок назывался «континентом стабильности», атомный вес которых превышал девятьсот. Производство таких элементов требовало больших затрат энергии, и потому в природе их не существовало. Например, крисадмантин, один из этих элементов, был настольно жаростойким, прочным и стабильным, что даже реакция ядерного синтеза внутри звезды не смогла бы его расплавить. Костюм этот, собранный по одному атому, был сделан именно из этого материала, а потому и стоимость его должна была быть баснословной. Крисадмантин — очень редкий материал: только сверхускоритель на экваториальной орбите Юпитера мог производить достаточное количество энергии для производства искусственных атомов, однако даже в этом случае требовалась большая часть мощностей некрупной звезды, которую Ганнис создал путем разогрева Юпитера.

Черный материал костюма представлял собой циклическую наноструктуру, способную создавать замкнутый самоподдерживающий симбиоз с человеком, на которого надет костюм, — миниатюрную, но полную экосистему.

Зачем ему такой костюм? Для плавания в солнечных гранулах? Для проникновения в центральные залы плазменного реактора?.. Для космических путешествий в таком костюме нет необходимости.

В космосе два вида радиации: фоновая радиация и радиация, возникающая при столкновении частиц космической пыли на больших скоростях. При межпланетных путешествиях количество радиации, с которым сталкивается человек, незначительно и становится все меньше с каждым столетием. Оно сравнительно невелико, даже если пересечь Золотую Ойкумену из конца в конец через орбиту Нептуна. Броня космических кораблей, защищающая от метеоритов и космической пыли, с каждым столетием становится все крепче. Кроме того, чем старше становились бессмертные, тем больше было у них терпения, поэтому небольшие скорости и обходные маршруты уже не казались дорогой ценой за безопасность. А с развитием методов софотехнологий, с появлением нового оборудования даже мельчайшие пылинки в системе Вселенной были нанесены на карты, помечены или выведены с орбит.

Фаэтон снова коснулся наплечной пластины.

«Откройся. Я хочу тебя примерить».

Никакой реакции. Возможно, требовалась какая-то особая команда или дополнительная энергия.

— Ну, просто замечательно! — вздохнул Фаэтон. — У меня есть дорогущий универсальный костюм, который никакая сила на Земле не сможет ни повредить, ни поцарапать, ни разгерметизировать. А я не могу его надеть.

Интересно, если он так беден, спросил себя Фаэтон, почему он не продал костюм? Он вновь посмотрел вокруг: встроенное в космический лифт запущенное помещение было слишком бедным. И этот космический костюм — здесь? Джентльмен викторианской эпохи, поселившийся в хижине лесоруба и хранивший драгоценности королевской казны в грубом деревянном ящике под грязным полом.

И тогда ему пришло в голову, что это значит, что когда-то он был человеком, достойным носить такой костюм.

Доспехи Фаэтона.

Я должен выяснить, должен знать, что могло сделать меня недостойным. Что бы это ни было!

Он направился обратно к медицинскому контейнеру, осторожно улегся в него. Подождал, пока контейнер наполнится жидкостью, и без колебаний впустил ее в свои легкие. Подушка охватила его голову. Специальные контакты, вживленные в его череп, начали принимать тысячи информационных и энергетических потоков. Нервные окончания органов чувств снова искусственно стимулировались, он начал видеть то, что существовало лишь в воображении компьютера, даже таламус и гипоталамус получали импульсы, благодаря чему было возможно стимулировать с достаточной степенью правдоподобия эмоциональные реакции, физические ощущения и бессознательное взаимодействие языка тела и нейроструктур.

В следующее мгновение он оказался в пустом мыслительном пространстве, где только кисти рук парили у звездного колеса. Прикоснувшись к иконке в правой его части, он смог получить информацию со своего счета. Там он нашел список покупок с указанием цен, которые исчислялись в сотнях миллионов и даже в миллиардах секунд, все счета были получены от Ганниса с Юпитера и Вафнира с Меркурия. Общую сумму можно было приравнять к военному бюджету целого народа или империи.

Среди счетов от контролирующих органов были небольшие суммы от Тритонской композиции. Фаэтон также закупал крупные пакеты информации у нептунцев. Товары с Нептуна, в отличие от других коммерческих предприятий Золотой Ойкумены, должны были проходить проверку на скрытые дефекты и достоверность.

Кроме того, были небольшие счета из домов Церебро-васкулярной Матери Жизни, дочери Колеса Жизни по имени Дева. У нее было закуплено невероятно много экстраполяции, экологических формул, биоинженерных программ, оборудования и услуг экспертов.

И наконец, биологический материал. Фаэтон купил столько тонн вирусов и рекомбинантных тел, что в это трудно было поверить. Количества приобретенного товара хватило бы, чтобы уничтожить всю биосферу Земли и заселить ее заново новыми формами. И что получается? Фаэтон собирал армию? Уж не была ли его броня на самом деле боевыми доспехами, чем-то вроде магических щитов древних магов, системой отражения вооруженного нападения? Сама мысль казалась абсурдной.

Он обнаружил очень много счетов за услуги консультантов. По более мелким вопросам Фаэтон бесплатно получал юридические консультации у Радаманта. Однако отчет о расходах свидетельствовал, что Фаэтон обращался к софотеку Западного Разума и приобрел у него дорогой мыслительный набор, состоящий из правовых, эстетических знаний и знаний международного права, прибавив к нему программы экстраполяции личности Наставников. Консультанта по этим вопросам звали Мономаркосом. Так вот в чем дело! Человек не станет загружать в свой разум информацию на миллиарды секунд, превращая себя в юриста, не будет покупать способность предвидеть мысли и поступки Наставников, если его не призвали в Синод для расследования.

Синод не был судом, Наставники не располагали реальной правовой властью. Они не имели никакого отношения к Курии. Власть их была социального и морального порядка. В современном мире единственный способ пресечения деяний социально неприемлемых, но не приносящих непосредственного вреда окружающим — действия Наставников. Наставники не наказывали, не делали это напрямую, так как софотеки вмешались бы, начни люди применять друг к другу силу или принуждение, кроме случаев самозащиты. Однако можно было организовывать порицание, жалобы, протесты, а в особо тяжелых случаях — бойкоты. Многие компании включали в договоры пункты, запрещающие им иметь дела с теми, кому Наставники объявили бойкот, то есть в этом случае товары, а сюда входили и продукты первой необходимости, энергия и средства связи, не продавались.

Курия и Парламент не вмешивались в это. Контракты были частным делом и не могли аннулироваться властями. Пока Наставники пользовались поддержкой населения, их действия нельзя было запретить.

Фаэтон понял, что это его первый важный ключ. Наставники призвали его на разбирательство, и, что бы он ни сделал, результатом стала потеря памяти. Надо признать, с его стороны было благоразумно согласиться изъять память добровольно, не ожидая более сурового наказания, предположим, публичного порицания или бойкота.

Фаэтона не вызывали в Курию. Его не обвиняли в преступлении. Это несколько утешало.

Со счетами все. Фаэтон прикоснулся к золотой иконке и восстановил контакт с Радамантом.

Он снова оказался в той же комнате, в ней абсолютно ничего не изменилось: солнечный свет врывался в окна, лучи играли на шкатулках и стеклянных шкафах. Пылинки неподвижно висели в солнечных лучах. Жена его стояла там же и была по-прежнему очаровательна.

Когда Фаэтон наполнил легкие воздухом, вернулось ощущение тяжести в животе и покалывания в спине, а вместе с ним и подсознательная уверенность в непоколебимости своих намерений.

— Я готов. Продолжим.

7

ЗА ЧАЕМ

На этот раз Дафна была гораздо сдержаннее, у нее было время подумать.

— Дорогой, я должна все тебе объяснить. Но мне необходимо, чтобы ты пообещал мне, что будешь справедлив и честен настолько, насколько это возможно. — Она подошла к нему близко-близко и заглянула в глаза.

Он коснулся ее плеча, чуть отодвигая от себя.

— Для начала я хочу задать несколько вопросов и хотел бы получить ответы на них.

Дафна сжала губы. Реагирующие элементы на костюме мага, в который она была одета, сердито замигали, словно отражая атаку нанооружия Воителей или борясь с попавшим в организм ядом.

— Замечательно! Спрашивай!

— Сначала я хочу знать, как ты собиралась скрыть от меня правду? Я слишком многого не помню, я не смог бы этого не заметить, тем более что я не помню многого даже из того, что является общественным достоянием. Да еще эти счета за антиматерию, энергию, компьютерное время. Эти межпланетные перелеты. Я могу заглянуть в записи контроля космических полетов и узнать, куда я летал и что делал. Порицание или одобрение Наставников — это только общественное мнение. Мне не понадобится много времени, чтобы сложить эту мозаику. Зачем все это было нужно?

— Я не знаю, — просто ответила Дафна.

Фаэтон нахмурился и посмотрел на Радаманта.

— Я не могу читать чужие мысли без однозначного согласия на это, — сказал тот.

Дафна продолжила:

— Я не знаю, почему с тобой так поступили, не знаю, что в коробке. Клянусь тебе.

Радамант подтвердил:

— Ее слова полностью совпадают с ее мыслями. Она не лжет. То, что она собирается сказать сейчас, тоже правда.

— Не исключено, что частью соглашения было изъятие и моих воспоминаний, — предположила она. — Что бы ты ни совершил, я не смеюсь у тебя за спиной и не вожу тебя за нос. Я на самом деле не знаю, что это было.

— Но тогда откуда ты узнала…

Не говоря ни слова, она вытащила из кармана свою шкатулку, похожую на маленькую серебряную коробочку для ниток и иголок. Надпись на коробочке была сделана письменным шрифтом, напоминающим паутинку.

«Этот файл содержит информацию, касающуюся человека, называемого вашим мужем, вы оба согласились на изъятие этих воспоминаний.

1. Если вы сейчас читаете эту надпись, значит, Фаэтон предпринял попытку восстановить изъятые воспоминания. Сделав это, ему придется покинуть Золотую Ойкумену, возможно навсегда.

2. Фаэтон нищий, он живет в поместье Радамант по желанию Гелия и лишь до тех пор, пока не восстановит свои утерянные воспоминания.

3. Содеянное им не является преступлением, однако стыд и страх от того, что он собирался сотворить, не выносим для вас обоих. Вы прекрасно знаете, почему согласились на амнезию и в чем ее положительные стороны.

4. Ваша амнезия тесно связана с его амнезией. Если он когда-либо прочтет свой файл, этот файл откроется автоматически.

5. Вам запрещено самостоятельно открывать этот файл. Честные взаимоотношения требуют, чтобы вы ничего не скрывали от Фаэтона».

Фаэтон вернул ей шкатулку. Возможно, он устыдился своих подозрений. Она положила шкатулку в карман.

— Но почему ты…

Она не дослушала.

— Мы не могли бы поговорить об этом в другом месте? Мне не нравится эта комната.

Обхватив себя руками, Дафна вздрогнула и опустила взгляд.

Положив шкатулку на место, Фаэтон вытащил ключ и швырнул его Радаманту.

Повернувшись к жене, он обнял ее за плечи, и они пошли вниз по ступенькам.

Радаманта они попросили накрыть столик в саду и подать чай. Фаэтон сменил костюм, теперь он был одет в черный сюртук с высоким воротником. Дафна надела подчеркивавшее фигуру темно-бордовое платье эпохи короля Эдуарда и широкополую соломенную шляпку с низкой тульей, украшенную сложным узлом сзади. Наряд этот выглядел некоторым анахронизмом, но Фаэтон простил ей это — так хороша была она в нем.

Они пили чай из чашек тончайшего китайского фарфора, брали коржики с серебряных подносов. Фаэтон втайне подозревал, что симулированный вкус чая и лепешек намного превосходил вкус настоящий.

Дафна заговорила:

— Мне кажется, все уже забыли, что именно ты сделал. Так и должно быть. Ты бы не согласился забыть что-либо, если бы неприятное событие осталось в памяти у других людей. Посмотри, как ты был раздражен, решив, что я скрываю от тебя правду. Разве мы смогли бы жить вечно, если не забывали бы старые ссоры, полностью и окончательно?

— Что значит «все забыли»?

Она пожала плечами.

— Я имею в виду цивилизованную часть общества.

— В нее не входит, например, школа Примитивистов, они не редактируют сознание и не используют нейротехнологии. Не относится к ней и Аткинс, солдат, сохраняющий неприкосновенность разума. Не относятся нептунцы — изгои и мерзавцы. И конечно, ты ничего не знаешь об этом парне, которого я встретил на экологическом представлении. Он был одет в мой костюм. Только шлем выглядел иначе.

— Кто это был?

— Я не знаю. Он же был в маскарадном костюме.

— И что за костюм у него был?

— Он был в костюме составной Композиции Воителей, конец Четвертой эры.

— Я знаю, кто это. Костюмы Композиции Воителей сделали себе представители Черной манориальной школы. Это анархисты и разрушители, художники, нарушающие устои общества. Они хотели оскорбить Ао Аоэна и представителей других нестандартных нейроформ.

— И оскорбить меня? Этот костюм — аналогия между мной и изобретшим убийство Каином, героем пьесы Байрона, да еще Композицией Воителей, которые изобрели войну заново.

Она покачала головой.

— Я не знаю, что это значит. Ни один воспитанный человек не понял бы его шутки, мы все забыли о том, что было. Наставники не должны были допустить этого.

Тут Фаэтон догадался:

— Да, если Наставники следят за мной, что, впрочем, меня нисколько не удивляет… если они следят за мной, то во время маскарада, когда определить местонахождение и идентифицировать личность невозможно, следить за кем-либо не получится. Затерявшись в толпе, я увидел то, что мне не полагалось.

— Ну что ж! Ты нашел объяснение. Значит, одной тайной меньше! — радостно воскликнула Дафна. — Теперь мы можем поговорить о чем-нибудь более приятном?

Фаэтон кивнул.

— Мне кажется, мне стерли память перед самым маскарадом. Старик-примитивист, которого я встретил, что-то говорил такое… что меня не должны были приглашать на празднования. Может быть, я согласился на амнезию исключительно ради этих праздников. Кроме того, многие люди сохранили память о моем прошлом, они хихикают, рассматривают меня и сплетничают. Этого было достаточно, чтобы я начал подозревать неладное.

— Мне показалось или мы по-прежнему обсуждаем все тот же вопрос?

— Надо найти человека, который знал бы, что я сделал. Потом подобраться к нему, предпочтительно переодетым, чтобы Наставники не заметили, и, сбив его с толку, все выяснить. Все представления должны быть отражены в художественном каталоге для оптовой продажи… Один из нас может поискать старика с сатурнианскими деревьями, а другой в это время выяснит, кто из Цереброваскулярных устраивал экологическое представление на озере Судьба.

— Дорогой, ты так говоришь, будто я буду помогать тебе в этом. Но я не собираюсь.

Фаэтон откинулся на спинку стула и молча уставился на нее.

Она пояснила:

— В этих поисках ты лишь разрушишь нашу жизнь.

— В этих поисках я найду истину.

— Истина! Нет такого понятия. Есть лишь некие сигналы у тебя в голове. Все чувства, память, любовь, ненависть, абстрактная философия, физиологические потребности — все это ничего не значит. Это просто сильные или слабые сигналы. Эти сигналы могут повторяться, записываться, подделываться. Неважно, какого мыслительного состояния, удовольствия или убежденности ты хочешь достичь, раскрыв эту загадку. Эти ощущения ты можешь испытать, составив правильную комбинацию сигналов, и тогда отличить ложные переживания от настоящих будет невозможно. Для тебя они будут так же реальны, как и все остальное. — Она показала на окружавший их сад, залитый солнцем, пронизанный ароматом роз и трав, на густую листву, жужжащих пчел, поющих жаворонков.

— Да, но это не будет правдой.

— Это всего лишь еще один сигнал, — мрачно заметила она и потянулась за своей чашкой.

— Дафна, ты на самом деле не думаешь так. Ты не стала бы жить, если бы думала так на самом деле. Ты замкнулась бы в себе и погрузилась в виртуальные видения… и никогда не выходила бы из них. Кроме того, я думаю, я смогу выяснить истину, не нарушая соглашения, которое я заключил.

Дафна со стуком опустила чашку на блюдце, так что чай выплеснулся. Однако голос ее оставался спокойным и мягким.

— Зачем это нужно? Не лучше ли удовольствоваться тем, что имеешь?

— Это было бы слишком просто. Но что с того? Я предпочел бы что-нибудь более сложное.

— Позволь с тобой не согласиться. Не так уж сложно строить из себя упрямого идиота, дорогой. Посмотри, как много их в этом мире.

Фаэтон развел руками и улыбнулся.

— Хорошо, раз уж я буду корчить из себя упрямого идиота, я думаю, это можно сделать с долей изящества и изобретательности. Может быть, у меня не так уж плохо получится. Неужели ты не понимаешь, как это важно? Не понимаешь, что я потерял существенную часть своей жизни?

Дафна постаралась подавить раздражение.

— Милый, по каким стандартам ты измеряешь важность? По временной продолжительности? Композиция Воителей правила в Восточном полушарии намного дольше, чем ты живешь на свете. Но за девяносто поколений они не создали ничего, кроме зла и боли. Я не отдала бы и секунды твоей жизни за всю их власть. Ну зачем ты тратишь время на то, что принесет лишь страдания? Дорогой, послушай меня. С тобой не произошло ничего страшного, твоя загадка не стоит того, чтобы с ней возиться. Если ты не пожелал сохранить те воспоминания, какая разница, сколько времени они охватывают? Тебе не приходило в голову, что, когда ты соглашался на изъятие памяти, ты понимал, что делаешь?

— Вообще-то именно это удивляет меня больше всего… — задумчиво сказал Фаэтон, сделав глоток.

Дафна подалась вперед. Ее зеленые глаза засияли.

— Ты, по всей видимости, предвидел сегодняшний день. И ты понимал, что сегодня будешь умирать от любопытства. Тогда ты решил, что боль, которую причиняло тебе знание, — из двух зол худшее. Неужели ты не можешь просто принять на веру, что принятое решение было правильным? Неужели не можешь принять чье-то суждение без проверки? Даже свое собственное? Ведь ты понимаешь, что, принимая решение, ты знал больше, чем сейчас!

Фаэтон чуть заметно улыбнулся.

— Позволь, я попробую разобраться в том, что ты сказала. Ты хочешь, чтобы я принял на веру тот факт, что у меня всегда хватало силы воли никогда не принимать ничего на веру. Но если я поддамся на твои уговоры, разве я не докажу тем самым обратное? И что сейчас я как раз не могу принять что-либо на веру? Тот я, который согласился на амнезию, насколько я могу судить сейчас, думал иначе.

— Ты очень красиво это сказал, — фыркнула Дафна. — Так ты легко уговоришь себя на ссылку и бесчестье.

Фаэтон не мог оторваться от огоньков, вспыхивающих в ее глазах, от ее губ, открывавшихся, чтобы сделать глубокий вдох, от трепета ее ноздрей, от румянца, играющего на щеках. Она вдруг успокоилась, опустила глаза и отвернулась. Фаэтон разглядывал изгиб ее шеи, совершенство ее профиля, мягкие ресницы — длинные и черные, они почти доставали до щек. Что он сделал, чтобы заполучить такую живую, такую обворожительную женщину?

А что должен он сделать, чтобы не потерять ее?

Неважно. Он не может изменить себя, быть одновременно и Фаэтоном, и кем-то еще.

Слабый ветерок взъерошил волосы Дафны, ей пришлось придержать шляпу, чтобы она не сбилась набок. Теперь она смотрела вверх на белые рваные облака и синее небо. То было небо древней Земли, достоверно воспроизведенное. Над южным горизонтом не было города-кольца, исчезло ослепительное пятнышко Юпитера, а Полярная звезда вернулась на свое первоначальное место, в поле воздействия прежней орбиты Венеры.

Она сказала:

— Скоро начнутся гонки на ладьях в бухте Ванкувер. Теленытик Кватро собирается вызвать на состязание свою последующую версию, Теленытика Квинтуса. Говорят, он наверняка превзойдет самого себя. Маг Ао Йомелл-Еенду, который скомбинировал свою личность из собственных разумов-близнецов, собирается вызвать их обоих на поединок.

Теперь она оживилась, в голосе зазвучал интерес.

— Йомелл-Еенду, с тех пор как близнецы стали одним целым, живет в своей телеладье уже сорок лет, он тренируется и готовится. Канал сплетен сообщает, что он ни разу не спускался на сушу за все это время! Уже не один год он отключает линейные и лингвистические сегменты мозга, живет среди дельфинов и китов, сам превращается в морское животное и погружается в океанические видения, чтобы обрести мистическое единство с морем, ветром и волной!

Потом, вечером у горы Вашингтон произойдет настоящая схватка между Бимой и Арседесом и положит конец двухвековому соперничеству. Проигравший обещал победителю сменить пол и служить ему рабыней в гареме ровно год и один день. Болезненная фантазия, как мне кажется, но кто поймет этих спортсменов и актеров?

А еще сегодня вечером в Доме Боярышника будет бал, а в полночь — Воздействие. В завещании Манкусиоко Нейроследопыта обнаружено дополнительное распоряжение, в соответствии с которым его должны оживить на праздновании Тысячелетия. Ходят слухи, что он закончил свой Опус номер десять «Неоконченную классификацию». Всем не терпится узнать, как он разрешил тот спорный вопрос о переходе восприятий. Сегодня мы все узнаем! Сам Манкусиоко проведет нас от одного состояния восприятия к другому, через весь цикл сознания. И кто знает, какие новые выражения мысли, новые откровения, новые формы могут породить его удивительные манипуляции нервной системой! Ты пойдешь, Фаэтон? Пойдешь?

В первую минуту он совсем было согласился.

Если бы он пожелал на время, на этот вечер или на ближайший месяц, отложить решение загадки, он мог бы сдать сегодняшние открытия на хранение в редактор. Он мог бы провести приятный вечер с женой — он так давно не проводил время с ней вдвоем. Он мог бы вести спокойную, приятную жизнь… и все, что нужно было сделать, — это просто попросить.

Но он сразу подумал, а может, он делал так и раньше? А что, если он сознательно забывал о каждом своем открытии? Может быть, это было только вчера? А может, он делает это каждый день?

У него может быть жизнь, полная удовольствий. Достаточно только попросить. Только одна проблема: это будет уже не он.

— Эти празднования начинают угнетать меня, — ответил Фаэтон. — Я бы хотел делать что-то, что можно было бы отпраздновать по-настоящему. Меня преследует мысль, что тот прежний я, как ты говоришь, знал, что делает. Предположим, я подвергся этой амнезии ради того, чтобы посетить празднования. Это значит, что посещение — часть какого-то плана. Но какого плана? Что он, то есть я, надеялся выиграть? Он должен был быть абсолютно уверен, что я буду продолжать действовать в том же духе…

— Знаешь, дорогой, это начинает походить на бред сумасшедшего. Люди не строят планов таким образом. Ну почему ты не хочешь просто расслабиться и пойти со мной на гонки?

Фаэтон уже не слушал ее. Он вдруг вспомнил, как Радамант сказал ему, что действия человека можно просчитать, если человек следует требованиям морали. Фаэтон представил себе ту версию себя самого, у которой еще живы были воспоминания последних двухсот пятидесяти лет, себя, желающего совершить нечто вроде самоубийства. Представил, как этот прежний вариант его самого отправился в хранилище памяти, чтобы уйти в забвение, руководствуясь надеждой, что его будущая личность, покалеченная амнезией, найдет в себе силы и упорство вытащить его оттуда, даже если его никто не будет об этом просить. Образ получился довольно странный.

Фаэтон встал.

— Дафна, мою память искромсали. У меня такое чувство, будто я перестал быть самим собой. Не исключено, что к этому были серьезные причины. Но будь я проклят, если я не попытаюсь докопаться, что же, это были за причины. Ты знаешь больше, чем говоришь. Твоя шкатулка свидетельствует, что ты знаешь причину моей амнезии. Там сказано, что тебе это зачем-то нужно. Зачем? Зачем тебе это нужно?

— Ну для чего вспоминать уже позабытое преступление? Давай забудем об этом.

— На твоей шкатулке написано, что я не совершал преступления и что меня заставили замолчать из-за того, что я только собирался сделать.

— Может быть, только потому ты и избежал настоящего наказания, что преступление не было совершено. Но я тоже отдала эти воспоминания в хранилище.

— Но ты хотя бы знаешь, зачем тебе это нужно. Так зачем же?

— Моя жизнь стала невероятно счастливой. — Она опустила глаза, произнося эти слова, и избегала его взгляда.

— Это не ответ.

— Тем не менее ничего другого ты от меня не получишь. Удовольствуйся.

— Ты на самом деле не хочешь сказать мне правду? — Он подождал, но она по-прежнему молчала.

Тогда он продолжал:

— Неужели наш брак так мало для тебя значит? В день свадьбы наши друзья Асатру и Геллайн просто обменялись своими копиями. После этого он редактировал и настраивал копию жены до тех пор, пока не добился, чего хотел. Она сделала то же самое. Большинство наших друзей так поступают. Сферандерик Миллион Друзей отсылает свои копии для заключения брака всем женщинам, проявляющим малейший интерес к его безвкусным любовным романам. У каждой школьницы есть в гареме его кукла. Меня бы такое поведение оскорбило. Словно муж — всего лишь жиголо. Она нанимает ему проституток. И при всем при этом они радуются семейной гармонии, считают ее священной. Я спокойно отношусь к таким вещам лишь потому, что в целом в обществе это совершенно обычная вещь, как обмен воспоминаниями. Но мне казалось, что мы с тобой преданы идеалу Серебристо-серой. Настоящим традициям, настоящим чувствам, настоящим жизням. Я думал, в основе нашей традиции заложена правда, а в нашем с тобой браке — любовь.

Дафна молчала, она сидела, опустив глаза, не поднимая взгляда.

Она заговорила очень тихо, по-прежнему не поднимая глаз.

— Но я боюсь, мы не женаты, милый мой муж.

— Ч-то? — Он выдохнул эти слова почти беззвучно, словно его ударили в солнечное сплетение. — Но я же помню наше бракосочетание… Радамант сказал, что ложных воспоминаний мне не вводили…

— Твои воспоминания не ложные. Ложная здесь я.

Дафна достала свой дневник, маленькую, переплетенную тканью книжечку с розовым пастельным рисунком, и положила на стол. Как и у многих семейных пар, у них были контактные цепи, при помощи которых можно было обмениваться воспоминаниями, передавая таким образом друг другу свою точку зрения в полном объеме. Этот дневник и был таким контактом.

Она сказала:

— Боюсь, твои поиски правды уничтожат меня. Я знаю, ты уже уничтожал людей, о которых говорил, что любишь их. Эту часть своей жизни ты забыл. Тебя убедили: то, что ты сделал, — не преступление. Возможно, с точки зрения закона так и есть. Но как много на свете вещей, ужасающих вещей и поступков, которые в глазах закона не являются преступлением!

Она вытащила ключик и открыла замок. Крышка тотчас стала красной. Вспыхнули буквы: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Здесь содержится матрица личности. Вы потеряете чувство самосознания во время чтения. Это может привести к длительным последствиям для вашей личности или сознания. Вы уверены, что хотите продолжить? (Для отключения выньте ключ.)».

Она передала ему дневник через стол.

— Я предлагаю его тебе с надеждой, что ты не станешь это читать. Если ты доверяешь мне, то поймешь: то, что здесь находится, разрушит нашу мечту о семейной жизни. Если же нет, то я не уверена, что ты меня любишь…

Он вытащил из кармана свой дневник — тонкую черную книжку, — открыл его и бросил ей через стол. Китайский чайный сервиз звякнул, когда книжка упала на стол, серебряная ложечка выпала из сахарницы. Книжка лежала в ярких лучах солнца на белоснежной скатерти — навес не закрывал эту часть стола от света.

На обложке стояла дата последней записи — вчерашний день. Он предлагал ей посмотреть на происходившее его глазами.

— Семья, основанная на лжи, противоречит самому этому понятию.

Он взял в руки ее дневник.

Однако не стал открывать его.

Дафна, не мигая, напряженно смотрела на него, лицо ее ничего не выражало.

В этот момент за спиной Фаэтона появился Радамант в образе дворецкого и подошел к столу. Он держал серебряный поднос с запечатанным письмом, на письме была даже марка и сургучная печать.

— Простите, что прерываю вас, сэр, мадам, — сказал он с ирландским акцентом и слегка поклонился. — Но молодого хозяина вызывают.

Фаэтон повернулся к нему. Что бы это значило?

— Вызывают? К Наставникам?

— Нет, сэр. В Курию. Это официальное уведомление.

Фаэтон взял письмо, сломал печать и прочел. Ордера на арест там не было, ни слова не говорилось о преступлении. Это было просто требование явиться в Комиссию по делам наследства для установления его личности. Письмо было написано таким вежливым языком, что он не понял, то ли это приглашение, то ли приказ. На документе вместо подписи было написано: «По делу Гелия».

— Что это, Радамант?

— Вас призывают для дачи письменных показаний, сэр. Объяснить вам детали этого документа?

— Но я занят другим…

— Но вы не можете пользоваться какими бы то ни было мнемоническими блоками или чем-то еще для изменения личности, если ваша идентификация не установлена специальным обследованием интеллекта.

— Почему мне не говорили об этом раньше?

— Вам не могли доставить повестку, сэр, вы были на маскараде, и никто не знал, где вас искать.

— Хорошо, я отвечу на звонок в туалетной комнате. Пусть сделают интерьер в соответствии с их эстетическими требованиями, но без больших погрешностей против правдоподобия…

— Сэр, не могли бы вы внимательнее изучить документ? Вам приказано явиться лично, ни манекены, ни парциалы, ни телепроекции не могут быть использованы. Во время исследования никакие внешние сигналы не должны воздействовать на ваш мозг.

— Это чертовски неудобно! Куда я должен идти?

— Пятьдесят первая долгота города-кольца.

— В таком случае нужно заняться этим прямо сейчас и побыстрее закончить.

С этими словами он положил в карман дневник жены.

Снова Фаэтон вышел из виртуальности и оказался в собственном мыслительном пространстве, снова превратился в пустые перчатки без тела. Иконка дневника жены была здесь же. То, что он положил дневник в карман, означало, что задача не завершена. Здесь, конечно, дневник выглядел куда проще — обычный прямоугольник пастельных тонов. Перчатка выпустила дневник, однако он не упал, а завис в воздухе в том месте, где он находился в этот момент, слева от квадратиков прикладных программ.

Потом он очнулся в своем контейнере в убогой комнате.

8

ПОВЕСТКА

Когда он очнулся на этот раз, Радамант был рядом с ним, а потому комната выглядела иначе, она была прилично обставлена и отделана. Обстановка напоминала швейцарскую горную хижину, может быть, охотничий домик. На полу из широких досок лежали медвежьи шкуры, в камине пылал огонь, на каминной полочке красовались наградные кубки. Напротив окна располагалась стойка с мушкетами. Теперь шкаф был сделан из полированного дуба с вырезанными на нем геральдическими символами. Из французских окон ромбовидной формы с хрустальными стеклами открывался тот же вид, однако несколько симпатичнее.

Рядом стоял Радамант, теперь он был лакеем. Он с поклоном протянул Фаэтону брюки, сорочку и пиджак. Фаэтон сбросил шелковые простыни и вылез из кровати с пологом.

Его тело не выглядело на этот раз уродливым и толстокожим, Фаэтон был таким же, как в виртуальности. Когда он подошел к шкафу, лакей услужливо распахнул для него дверцы, причем произносить команды вслух ему не пришлось.

Внутри по-прежнему находились его золотые доспехи.

— Я хочу видеть вещи в их настоящем виде, — высказал он свое желание.

Тотчас изящный домик превратился в уродливый блеклый кубик. Ощущения притупились, кожа стала толстой и грубой, как дешевый пластик. Только доспехи не изменились. В отличие от всего остального, они стали даже лучше.

— Радамант, можешь выяснить, как эти доспехи открываются?

На поверхности доспехов, словно ручейки, появились вертикальные полосы, доспехи раздвинулись вдоль этих полос. Шлем сложился. Доспехи снова выглядели так, какими он их видел в первый раз: черными с золотыми боковыми пластинами, золотыми украшениями на воротнике, на плечах и на бедрах.

— Раз уж я должен предстать перед Высоким судом Курии, позволь мне явиться во всем блеске, чтобы изумить мир! Не хочу исчезнуть незамеченным.

Вразрез принятым правилам Серебристо-серой школы ответ Радаманта прозвучал непосредственно в голове Фаэтона.

— Извините, сэр, если я недостаточно понятно объяснил вам ситуацию. Вас вызывают не в Высокий суд. Вы должны явиться в суд по делам о завещаниях и наследствах. Я полагаю, они соберутся, чтобы передать вам наследство, а не для каких-либо действий по отношению к вам.

Фаэтон надел доспехи на плечи. Черная ткань распалась на летучие нити, которые обхватили его тело, обернули ноги и руки. Золотые адамантиновые пластины встали на свои места. Черная субстанция буквально срослась с его кожей. Он снова ощутил чувство полного благополучия. Наномашины доспехов проникали в его плоть, насыщая клетки организма куда эффективнее естественных механизмов, которые обычно переносят по телу питательные вещества и жидкости.

Он немного постоял, наслаждаясь чувством все возрастающей жизненной энергии, которую доспехи распространяли по его нервам и мышцам. Только через несколько минут до него дошел смысл слов Радаманта.

— Наследство? Суд собирается вручить мне наследство? Что за ерунда? Я всегда считал, что Курия вмешивается только в дела, связанные с повторными насильственными действиями, с нарушением контрактов либо невыполнением взятых обязательств. Судьи Триумвира не вручают наследство.

— Это наследство по завещанию, молодой хозяин. Судьи имеют право решать вопросы о спорном наследстве умерших.

— Я всегда считал, что эту обязанность выполняют либо археологи, либо попечители музеев. Какое это может иметь отношение ко мне? А впрочем, какая разница! Мне не терпится покончить с этим делом. Мы можем отправиться прямо сейчас?

Одна из стен убогой комнаты была сделана из так называемой псевдоматерии. Этот материал нельзя было назвать ни веществом, ни энергией в том смысле, в каком их понимали древние. Это была третья форма, третье проявление пространства-времени. Вибрация илемских суперструн в устойчивых геоматериях (так называемых октавах) порождала кванты вещества-энергии, а неустойчивые пульсации образовывали виртуальные частицы. Неестественная, но идеально самосогласованная (и не порожденная вселенной в течение первых трех секунд после Большого взрыва) топология представляла собой полустабильную волну (так называемый тритон). Псевдоматерия, созданная из этих тритоновых полуквантов, могла имитировать форму и объем лишь в присутствии стабилизирующего энергетического поля. Как только энергетическое поле отключалось, псевдоматерия теряла точность локализации, а с нею и вещественность до нового восстановления поля.

Стена вздулась, словно мыльный пузырь, когда Фаэтон проходил сквозь нее, а пропустив его, вновь приняла прежнюю форму. Некоторые школы по эстетическим и метафизическим соображениям не одобряли использования псевдоматерии, и сейчас он, наверное, согласился бы с ними, ведь было бы намного легче жить, если то, что выглядит твердым, было твердым на самом деле.

Пройдя сквозь стену, Фаэтон оказался у ряда окон, глядящих в большой круглый тоннель, по форме больше всего напоминавший трубу. Он тянулся вверх насколько хватало глаз, а под ногами, как колодец, уходил вниз, и казалось, что у этого колодца вовсе нет дна. Переплетавшиеся на вертикальных стенах рельсы и генераторы полей, гасящих трение, были похожи на тигровую шкуру. Все это вместе больше напоминало живой организм, а не механическое сооружение. Фрактальная, органическая спиралевидная архитектура постройки ничем не напоминала Эвклидову линейную геометрию.

Из глубины тоннеля стремительно вылетела машина, передвигаясь с помощью конечностей, похожих на лапы то ли паука, то ли краба, и остановилась перед окнами. Внутри трубы был выкачан воздух, и потому здесь царила непроницаемая тишина. Протуберанец, вырвавшийся из внутренностей машины, потянулся к окнам, раскрываясь, словно рот. Дверей не было, субстанция окна сжалась и раскрылась, словно бутон, сливаясь с протуберанцем. Теперь перед Фаэтоном открылся короткий извилистый, чем-то напоминавший пищевод коридор, ведущий внутрь вагона. Здесь не было ни стен, ни пола, ни потолка. Яркая обшивка из мягкого материала покрывала все пространство, не имевшее ни твердых форм, ни острых краев. Материал, обладавший способностью мимикрировать, обеспечивал удобство существам самой разнообразной формы. Неподалеку, шагах в десяти от Фаэтона, в неглубокой воронке, мучительно напоминавшей желудок, плескалась живая вода.

— Где мы? — не скрывая отвращения, спросил Фаэтон.

— Это место не подчиняется Консенсусной эстетике.

— Я заметил!

— Его создавала одна из Антиэстетических школ, нео-морфисты, принадлежащие к движению «Никогда не будем первыми». Они самые ярые противники традиционных социальных и художественных форм…

— Да, я их знаю, — раздраженно остановил его Фаэтон. — Я не все забыл.

«Никогда не будем первыми» набирались из второго поколения, родившегося после изобретения бессмертия. Они отвергают все, что так нравится старшему поколению. Основная идея этого движения, кажется, заключается в том, что богатства и власть, принадлежащие старшему поколению (и надо сказать, они их заслужили), должны быть отобраны у них по не очень понятным причинам и переданы молодым (а они, кстати, еще ничего не заслужили). Возможно, до изобретения бессмертия законы и институты были иными, но сейчас подобные идеи казались весьма и весьма спорными.

— Гелий называет их какофилами, то есть любителями всего дурного, — сказал Фаэтон. — Я всегда спорил с ним, думал, что в них есть что-то обнадеживающее, футуристическое, отчаянное, но теперь мне кажется, что Гелий прав. Вода в этом бассейне очень неприятного цвета. В воде есть галлюциногены?

— Только успокоительное, чтобы снизить воздействие перегрузок на организм, хозяин, и еще веселящие химические вещества, чтобы поездка прошла приятно.

— Действительно? А сколько времени она займет?

— Отсюда до геосинхронной орбиты? Триста секунд.

— Думаю, я в состоянии пережить скуку одиночества в течение пяти минут и не впасть в отчаяние. Спасибо. Мне кажется, я прекрасно обошелся бы без этих любителей дурных манер и без этого лифта.

Внутри костюма он обнаружил мыслительное пространство. Ощущения поступали от костюма прямо в мозг, память обогатилась новыми мыслительными способностями и возможностями, а двигательные нервы — регуляторами. В его доспехах было встроено множество контрольных интерфейсов, серворазумов и операционных иерархий. Создавалось впечатление, что все они не соединялись в цепи или каналы, и пока он не мог понять, какими именно машинами или системами должны управлять эти доспехи, но сложность их была просто невероятной. Используя доспехи, Фаэтон мог управлять контрольными интерфейсами и заставить работать локальное мыслительное пространство. В считанные секунды он вычислил поток энергии в трубе, создал соответствующие анкерные поля и генераторы под оболочкой костюма, установил зону магнитного поля вокруг себя и направил энергию вверх по оси трубы со скоростью, в несколько раз превышающей скорость звука. Аварийная программа, не давая воздуху вырваться в вакуум трубы, раскрыла вздувшееся от этого окно, которое тут же захлопнулось. Фаэтон взмыл вверх. Черная внутренняя обшивка доспехов проникала в его плоть, делая его тело, нервы и кости твердыми, как дуб. Он с легкостью переносил девятикратное ускорение. Внутренний монитор костюма сообщил ему, что, если бы он потратил больше времени на завершение регулировки натяжения в клетках и мембранах своего организма, он смог бы выдержать все девяносто.

— Радамант, я представляю опасность для окружающих?

— Если бы это было опасно, я предупредил бы вас, молодой хозяин.

Невидимая сила подхватила Фаэтона и понесла вверх. Он оказался в невесомости в обширном пространстве сферической формы, примерно миля в ширину. По стенам теснились доки и закрытые решетками проходы к межпланетным космическим кораблям, а также к поселениям города-кольца. Фаэтон переключил фильтр ощущений на подтекстовый режим и сразу же увидел карты и диаграммы, пояснявшие работу механизмов и энергоустановок вокруг него, а также показывавшие его местоположение.

Теперь он видел работу механизмов и трубопроводы, проходившие между ними. Он заглянул в среднюю виртуальность, чтобы узнать смысл производившейся работы, и обнаружил, что в связи с его появлением в сверхкостюме софотеки приняли необходимые меры безопасности. Были подсчитаны возможные издержки по страхованию, которые были бы вычтены со счета Фаэтона, если бы произошел несчастный случай, там же указывалось, что, поскольку Фаэтон — банкрот, все денежные вычеты, наряду с расходами, проистекавшими из сложившейся ситуации, будут сделаны со счета Гелия.

Фаэтон повернулся к Радаманту, который теперь, когда Фаэтон снова включил фильтр, принял материальный облик. На этот раз он был пингвином, одетым в доспехи из адамантина. Его шлем выглядел почти так же, как выполненный в древнегреческом стиле шлем Фаэтона, только лицевая пластина, закрывавшая клюв, больше выступала вперед.

— Радамант! Что это такое?!

Вытянув шею, пингвин принялся себя разглядывать. Он задумчиво осмотрел свое круглое тело, обтянутое золотом, даже поднял крылья и заглянул под мышки.

— Что-то не так, хозяин? Протокол Серебристо-серой требует, чтобы я принял вид, не нарушающий атмосферу места действия.

— Ты все перепутал! Ну разве может быть пингвин в космическом скафандре!

— Видите ли, пингвин не мог бы висеть в вакууме здесь с вами без специального костюма. Это нереалистично.

— По-моему, ты несерьезно воспринимаешь мои неприятности.

— Когда имеешь дело с людьми, сэр, чувство юмора очень полезно.

— Судя по всему, оно так же полезно, когда имеешь дело с софотеками. Все, что я делаю и куда иду, всегда известно Гелию, ты и твои собратья постоянно информируют его об этом. Или это тоже шутка?

— Просто он имеет право знать о том, что его касается, например, на что вы тратите его деньги.

— И даже несмотря на то, что моя амнезия вычеркнула из памяти тот факт, что это его деньги, а не мои? Так ведь?

— Возможно, это не совсем справедливо, но вы сами согласились на эти условия.

— И судя по всему, я забыл, что согласился. Все утверждают, что мы живем в золотом веке. Не кажется ли тебе, что он мог бы быть более справедливым?

— Что вы хотели бы предложить, молодой хозяин?

Фаэтон поболтал ногами и повернулся к переходному люку. Его костюм изменился: вдоль спины и ног выросла целая микроскопическая система маленьких пушек, из которых с огромной скоростью, близкой к световой, вылетали почти ничего не весившие частицы, вылетая же, они увеличивали массу до такой степени, что двигали вперед тело Фаэтона. Тонкие рубиново-красные параллельные лучи света с шипением вырывались из доспехов у него за спиной.

Впереди появился первый сегмент города-кольца. В отличие от ангара с космическими кораблями этот сегмент вращался вокруг своей оси — таким образом создавалась гравитация. Двигаясь вдоль оси, Фаэтон понял, что цилиндр имел традиционную форму, а впереди и внизу были видны зеленые леса и голубые озера.

— Возможно, нет необходимости соблюдать обязательства, если я их не помню.

— Однако в таком случае у всех появится соблазн избегать своих обязательств, просто-напросто стирая их из памяти. Если бы вы хотели включить подобный пункт в подписанный вами контракт, вероятно, именно так вы бы и поступили.

— По всей видимости, вторая сторона, подписавшая контракт, уж не знаю, кто это был, не согласилась на это.

— Благоразумное предположение.

За первым цилиндром следовало еще несколько: три первых были жидкокристаллическими, их заполняли какие-то странные формы и извилистые линии, за ними был цилиндр, стены которого покрывал океан оловянно-голубого цвета, а под толщей воды светились окна настоящим земным светом. За следующим переходником находился цилиндр, вращавшийся с меньшей скоростью, а стены его покрывали ржаво-красные каньоны, сухие снега и льды Марса.

— И все же мне хотелось бы знать, — произнес Фаэтон, — почему мне пришлось подписывать такое идиотское соглашение?

— Вы можете присоединиться к Ортомнемосистам, чья школа предписывает им изменение памяти только с целью омоложения. Вы также можете стать одним из примитивистов, они вообще против всякого вмешательства в память.

— Ты же прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Софотеки значительно сообразительнее нас. Почему ты позволил мне сделать такую глупость?

— Мы всегда отвечаем на любые вопросы, если наши ресурсы и параметры позволяют нам сделать это, и мы счастливы дать вам хороший совет, если вы нуждаетесь в совете.

— Это не ответ. И ты это знаешь.

— Вы что же думаете, если вы приняли решение, мы должны применять силу против вас? Не надо так думать, сэр. Вы сами принимаете решения, и ваша жизнь целиком в вашем распоряжении, вы можете ее портить или разрушать, если вам того хочется.

Следующий цилиндр наполняли переплетавшиеся кристаллические глыбы Тахиструктуралистов. Эта жизненная форма бестелесных людей, пожертвовавших биохимическими мозгами, пытаясь достичь сложности и скорости мысли софотеков, была вытеснена нептунцами, чьи холодные сверхпроводящие матрицы разума переносили мысль значительно быстрее. Этот цилиндр и эти несколько миль упрямых кристаллов были последними остатками некогда престижной школы Тахиструктуралистов.

— Это намек? Ты хочешь сказать, я разрушаю свою жизнь? Люди на празднике дважды сказали мне, прямо или обиняками, что я представляю опасность для Ойкумены. Кто остановил меня?

— Не я. Пока существует жизнь, существует и риск. Насколько риск оправдан, невозможно оценить объективно. В этих вопросах расходятся мнения даже самых разумных людей. Мы же, софотеки, и вовсе не станем вмешиваться в это.

Фаэтон пролетел еще два цилиндра, они были жаркими и пахучими, как атмосфера Венеры. Здесь жили рожденные в Аду существа с Плато Лакшми и Иштара. Фаэтон видел их серо-коричневые, напоминавшие ульи города, соединявшиеся дамбами из лавы либо дорожками, проделанными специальными машинами. Только по одной, может быть, по двум из этих пылающих дорог передвигались продолговатые фигуры. Эти адские формы тел стали непопулярны еще несколько веков тому назад, когда завершилось формирование твердой поверхности на Венере. Однако дети Ада, по каким-то лишь им ведомым причинам, предпочитали сохранять прежнюю форму тела, так хорошо им знакомую.

Он пролетел сквозь цилиндр, в котором рядами выстроились блеклые пирамиды, тротуары между ними были пустынны. Фаэтон не заметил ни малейших признаков жизни. Дальше следовал цилиндр, в котором там и тут можно было видеть группы детей, слишком крупных младенцев, каждую такую группу окружала теплая розовая плоть с сотнями сочащихся молоком сосков. И наконец Фаэтон пересек цилиндр очень холодный, в нем были целые зоны, погруженные в темноту, в которых копошились и пульсировали еще более темные тени. Фаэтон не знал ни школ, ни существ, наполнявших цилиндр.

Радамант продолжил:

— Мы не можем управлять вашей жизнью, потому что в противном случае мы завладеем вашими жизнями, а вы будете лишь опекунами или распорядителями. Как вы думаете, вы бы больше или меньше ценили вашу жизнь в таком случае? А если бы вы ценили свою жизнь меньше, разве не стали бы вы рисковать еще больше и не привело бы это к саморазрушению? С другой стороны, если человек свободно распоряжается своей жизнью, он может свободно экспериментировать, рискуя лишь тем, что принадлежит ему, пока не достигнет счастья.

Повсюду в этих цилиндрах мы можем видеть результаты неудачных экспериментов, загубленные жизни, людей, которые не могут покинуть единые системы умов, эти тупиковые формы существования.

Пока существует жизнь, будут и эксперименты, и прогресс, и невозможно избежать боли и неудач. Самое большее, что мы можем сделать, это дать людям максимум свободы, чтобы никому не приходилось расплачиваться за чужие ошибки. В таком случае боль поражения затронет лишь того, кто рисковал. Невозможно предугадать, какие именно жизненные пути ведут в тупик. Даже мы, софотеки, не сможем предсказать это.

— До чего же вы великодушны! Нам всегда будет предоставлено право совершать ошибки.

— Берегите эту свободу, молодой хозяин, она — основа всех остальных свобод.

— А как же частная жизнь? Гелий ведь один из них? Из тех, кому выгодна моя амнезия?

— Очень смелое предположение. Не думаю, что выдам чужой секрет, если скажу, что, скорее всего, именно Гелий прислал к вам Дафну.

— Что? Я думал, что ты — в смысле, эта твоя версия — знаешь не больше, чем знаю я.

— Совершенно верно, хозяин. Но я в состоянии делать выводы, основываясь на простой логике. Где была Дафна, когда вы уходили?

— В контейнере для виртуальных видений. Она собиралась поиграть в какую-то игру… Подожди минуту… Я полагал, она пробудет в симуляции несколько дней. Она ведь не новичок в играх.

— Она играла на приз?

— Вроде бы да.

— Она была на маскараде, значит, никто не знал, где она находится. Кто мог знать, как ее найти? Кто мог вмешаться в игру? Кто мог попросить ее сделать что-то, зная, что, по ее мнению, это «что-то» важнее игры? И еще… этот кто-то должен был знать, где находитесь вы…

— Мы ведь нищие с Дафной? В таком случае, если она участвует в игре, если я запускаю программу или просто отправляю сообщение, Гелий получает счет. Полагаю, он все знает о нас, ему стоит только просмотреть счета. И… О господи! Он даже знает, что сейчас я разговариваю с тобой.

— На эти беседы уходит компьютерное время. Гелий не знает, о чем мы разговариваем, но знает, сколько времени и умственных усилий я трачу.

— Он знает, куда мы сейчас отправились? Он знает, зачем я понадобился Курии?

— Я бы удивился, если бы он не был извещен.

Наконец Фаэтон добрался до главного цилиндра, раньше в нем располагался ангар звездолетов и верхняя площадка лифта. Он оказался меньше, чем ожидал Фаэтон, всего несколько миль вдоль оси. Стены его сверху донизу покрывали знаменитые сады Ао Нисибуса, которые тот создавал накануне Пятой ментальной структуры, тогда это место было выбрано в качестве одной из резиденций администрации Золотой Ойкумены.

Это были классические сады, решенные в изящной манере. Возле оси, в зоне минимальной гравитации, плавали шары воздушных лунных кустов и деревьев, почва находилась внутри них. Виноградники, лианы и плющ марсианского происхождения расположились подальше, посередине между осью и поверхностью цилиндра. А уже на самих стенах произрастала земная флора. Фруктовые деревья, посаженные рядами или прямоугольниками с соблюдением правил золотого сечения, были окружены колоннадами или решетками. От заросших лилиями прудов кругами расходились ярко цветущие растения, лучами разбегались дорожки. Некоторые исчезнувшие на Земле виды здесь можно было увидеть, ведь здесь был воссоздан «первозданный облик Земли», чем и славились эти сады.

В поисках здания суда Фаэтон заглянул в среднюю виртуальность. В его разум хлынули символы, описывавшие значение цветовой гаммы растений, деревьев и листьев, их формы и места в общем рисунке. Информации было невероятно много: архитектор использовал в композиции несколько уровней символизма, и каждая часть вплеталась в единое значение всего сада.

Вряд ли до изобретения софотехнологий мог существовать разум, способный увидеть и понять послание-символ каждой части, каждой группы, притом так, чтобы уловить, что все они вместе образовывают единую композицию, тоже имеющую скрытый смысл. Ао Нисибусу, дизайнеру этих садов, удалось сделать вид, будто у него как раз такой мозг, что тем более удивительно, что сам он не принадлежал к Цереброваскулярной нейроформе.

Сады и лужайки на противоположной стороне цилиндра сияли, как изумруды, в падающем сквозь длинные окна в стенах цилиндра свете, окна эти шли вдоль стен параллельно оси, и в них были видны звезды. Голубая Земля, огромная и ослепительная, как бы восходила по ходу вращения цилиндра. Через окна нижних ярусов пробивались косые лучи солнца, они создавали перемещавшиеся полосы зеленоватого света и зеленоватой тени на противоположной стороне. Фаэтон почувствовал скрытый ритм этого движения. Созерцание поглотило все его внимание.

Наверху памятник Основателю и ослепительный пруд образовывали знак масонской ложи. Розовые клумбы были обсажены лилиями, две дорожки с очанкой и рутой по бокам символизировали истину и раскаяние, они пересекались, и это тоже был символ — символ благородной жертвы. В месте их пересечения был сделан круглый пруд, и круг символизировал мир. В центре круга находился холмик, напоминавший могильный курган, он весь был усыпан незабудками. В этом также был заложен какой-то смысл. Послание? Предупреждение? Какое-то смутное воспоминание… о настоящей реальности, о Вселенной…

Из созерцательного транса Фаэтона вывела автоматическая программа безопасности, встроенная в фильтр. Он на секунду зажмурился и вспомнил, что ищет здание Суда. А вот и оно. На поляну вела дорожка, вдоль которой были посажены дубы и темные ясени, их количество тоже было магическим. С трех сторон дорожку окружали изгороди живого самшита, образующие сложный лабиринт. Посаженные кольцом оливы охраняли темный пруд с чистейшей водой. Значение, в них заложенное, было тем же, что и традиционная богиня с завязанными глазами, держащая в руках меч и весы.

Чуть наклонившись, Фаэтон стал спускаться и мягко приземлился на траву. Теперь, когда он был у самого пруда, он понял, что сквозь хрустальную воду можно увидеть дно. Пруд казался темным только потому, что под водой располагалась просторная неосвещенная комната.

Каменная глыба на берегу была, видимо, сделана из пара-вещества, потому что прямо из нее появился человек, одетый в серебристо-синий костюм-хамелеон. Сверху на костюм был надет короткий плащ, расшитый тесьмой, на голове у человека был голубой стальной шлем, а на руках белые перчатки. В руке он сжимал копье, возвышавшееся над перьями, украшавшими шлем. Фаэтон сразу узнал его.

— Аткинс! Рад снова вас видеть. Уверен, никто во всей Золотой Ойкумене не сможет носить ничего подобного, — Фаэтон посмотрел на его подтяжки и длинные носки, — и при этом не выглядеть смешным.

— Добрый день, сэр. — Его лицо было спокойно и бесстрастно как всегда. — Я — Аткинс Секондус, парциал.

— Свободный?

— Нет, мы считаемся одним лицом. Большего я не могу себе позволить на зарплату солдата, поэтому свою копию я послал выполнять другую работу. Тот, кого вы видите, бейлиф и старшина полиции Суда. Правила запрещают военным выполнять полицейские функции, поэтому мне пришлось создать отдельную личность, при этом все воспоминания о моей военной деятельности вырезаны.

Фаэтон посмотрел на него с интересом. У них было что-то общее.

— А вам не мешают провалы в памяти?

Аткинс даже не улыбнулся, но складки у кончиков губ выступили резче.

— Когда как, сэр. Военнослужащий должен принимать на веру, что командование знает, что делает, даже если это не так. Если с моим разумом сделали что-то, я уверен, на это была причина.

— А если не было?

Аткинс не пожал плечами, но позволил себе приподнять бровь.

— Правила устанавливаю не я. Я лишь делаю то, что положено делать. Кто-то ведь должен. Для гражданских, наверное, это непонятно.

Его хорошее настроение испарилось, и голос снова стал отрывистым и серьезным.

— А сейчас я вынужден просить вас отключить все оборудование вашего костюма. В Суде запрещено иметь оружие.

Фаэтону пришлось обратиться за помощью к Радаманту, чтобы тот разъяснил ему значение слова «оружие». Получив ответ, Фаэтон одновременно удивился и почувствовал отвращение.

— Наверное, вы шутите! Не думаете же вы, что я способен…

Аткинс посмотрел на Фаэтона задумчиво и равнодушно.

— Меня совершенно не касается, на что вы способны, сэр. Я лишь следую правилам.

Но Фаэтон заметил оценивающий профессиональный взгляд, который бросил на него Аткинс. Возможно, в нем была неприязнь. Не исключено, что Аткинс изучал вероятного противника. В любом случае взгляд был вызывающим.

Радамант клюнул Фаэтона в колено и шепнул:

— Тише-тише. Это старая традиция. Никто не ходит в Суд вооруженным.

— Ладно, я не стану спорить с традициями, — пробормотал Фаэтон. Он снял шлем и позволил Аткинсу вставить в черную ткань костюма прибор, отключавший оборудование. Мыслительные группы костюма гасли одна за другой, Аткинс выключил даже те, которые ничем не управляли, даже простейшие программы реагирования на рефлексы. Фаэтон подавил гордость, он не знал, можно ли к нему применять насилие.

Фаэтон что-то сделал в прошлом, и сам он не знал, что это было, тогда как Аткинс знал все. Фаэтон спросил его об этом. Аткинс пристально посмотрел на него.

— Сэр, я не уверен, что мне следует отвечать. Я при исполнении обязанностей. Бейлиф Курии не должен способствовать нарушению законного контракта, даже если контракт этот глупый. Почему бы вам не оставить это дело в покое?

9

КУРИЯ

1

Они вместе ступили на поверхность камня. Фаэтон погружался в него медленно — микроскопические, размером с молекулу, устройства, скрытые в паравеществе, проходили через доспехи и через тело в поисках спрятанного оружия. Суперметалл крисадамантин мешал проверке, поэтому устройства, осматривая внутренность костюма, проникали через ворот. Никакого неудобства Фаэтон не испытывал, но почувствовал себя униженным.

Наконец они оказались на ведущей вниз лестнице. Эстетический протокол, действовавший наверху, отличался от протокола, применявшегося здесь. Старомодный костюм Аткинса изменился. Скорее всего, он тоже был сделан из псевдоматерии, а не на основе нанотехнологий, так как в момент смены костюма окружающая температура не поднималась. Во время переодевания Фаэтон успел заметить, что под костюмом на Аткиясе был еще один костюм с множеством вертикальных карманов, в которых лежали запасные картриджи, реагирующие элементы, сборное нанооружие.

На поясе у него висели нож и катана. Фаэтон не мог не изумиться такому анахронизму. Как может человек настолько следовать традиции, чтобы иметь при себе острые металлические предметы, предназначенные для протыкания и разрезания людей?

Весь процесс переодевания занял не больше доли секунды. Теперь на Аткинсе было белоснежное пончо с жестким воротником, вместо копья он сжимал в руке дубинку, принадлежавшую иному периоду военной истории — Фаэтон не знал к какому. Он догадался, что белое пончо — одежда периода Объективной эстетики, относившегося к поздней Пятой эре, то есть много раньше эпохи Эстетического единства.

В те времена, когда еще не существовали софотехнологические программы преобразования, различия между нейроформами создавали трудности в переводе и понимании между нейроформами (Основной, Магической, Цереброваскулярной и Инвариантной). Невозможно было адекватно воспринимать искусство друг друга. И как следствие Объективная эстетика была геометрической, безликой, стилизованной, она больше напоминала об иконографии, нежели о живописи. Фаэтону она не нравилась.

Внизу, в вестибюле, кто-то стоял. Фаэтон не сразу узнал его в полумраке.

— Ганнис! Это вы или один из вас?

Человек повернулся. Да, на самом деле это был Ганнис, они работали вместе над юпитерианским проектом. Сейчас на нем был надет официальный костюм, а на голове — широкий головной убор, какие носили в Европе Пятой эры. Тяжелый полуцилиндрический плащ, похожий на надкрылья жука, свисал с широких наплечников. На них же крепились то ли кисточки, то ли усики с мыслительными коробками, листочками для заметок и интерфейсами — множество рук всегда было популярно в Европе.

— Рад вас видеть, Фаэтон!

Однако в его глазах Фаэтон увидел какую-то пустоту или напряженность. Он сразу понял, что тот пользуется программой, контролирующей выражение лица. Ганнис наверняка узнал доспехи Фаэтона.

Значит, Ганнис был одним из них.

Фаэтон подумал: «Боже мой! Есть ли в Золотой Ойкумене хоть один человек, кроме меня, кто не помнит, что я сделал?»

Из финансовых отчетов было видно, что он неоднократно бывал на Юпитере. От этой мысли Фаэтон сразу же успокоился, словно они с Ганнисом были старыми друзьями или деловыми партнерами.

В ту же минуту, как озарение, он ощутил уверенность: что бы ни сделал Фаэтон, Ганнис участвовал в этом деле или, по крайней мере, помогал ему.

— Вы тоже прибыли, чтобы предстать перед Курией? — вежливо спросил Фаэтон.

— Предстать? Не понимаю, что вы хотите сказать. Мой групповой разум представляет здесь интересы Гелия.

— Вы его адвокат?

С чего это Ганнис помогает Гелию? Фаэтон всегда считал, что эти двое соперничают между собой. Естественно, Синноэтическая школа с ее прямыми интерфейсами разумов-машин, с ее групповым массовым разумом, не могла принимать индивидуалистические традиции манориальных школ, к тому же они были конкурентами в борьбе за клиентов, за нишу в социальной экономике.

Ганнис непринужденно взмахнул рукой.

— Возможно. Сторазумные с Юпитера думают, что только судебная ошибка позволила дать ход вашему иску. Вы ведь нарушили подписанное вами соглашение относительно памяти, которое мы заключили на Лакшми. Теперь ни один пэр не желает обсуждать дела с человеком, которому нельзя доверять.

Лакшми находится на Венере. Интересно, что делал Фаэтон на Венере? Фаэтон предполагал, что согласие на амнезию он дал перед самым открытием праздников, в январе. Он посмотрел в календарь-программу. Венера в тот момент находилась в третьей фазе с Землей — замечательное положение для того, чтобы использовать ее гравитацию на участках между Землей, Марсом, Деметрой или Солнечной структурой. Меркурий в то время находился с другой стороны от Солнца, то есть в положении, неудобном для полетов. В примечании говорилось, что все полеты внутри системы были отменены в связи с солнечными бурями.

Именно в это время произошла катастрофа в Солнечной структуре.

Фаэтон внимательно смотрел на Ганниса. Ганнис был человеком недоверчивым, а недоверчивые люди зачастую относятся к гипотезам как к достоверным фактам. С ними можно блефовать.

— Значит ли это, что мне можно доверять меньше… меньше, чем остальным? — спросил Фаэтон, многозначительно кивнув. Он принял вид человека, хорошо знающего, что говорит.

— Вы имеете в виду, что Гелию нельзя доверить его собственное состояние? Или ваш иск к нему сильнее, чем его права?

Иск? Какой иск? У Фаэтона не было ни малейшего представления, что имел в виду Ганнис, но, разведя руками, он заговорщицки улыбнулся:

— По-моему, это очевидно. Можете делать соответствующие выводы.

Ганнис покраснел от злости. Явно его программа контроля выражения лица дала сбой. Или он нарочно показал свой гнев.

— Вы обвиняете Гелия в катастрофе на Солнце? Это просто черная неблагодарность, сэр, чернее черного. Особенно принимая во внимание ту жертву, которую он принес ради вас! Да вы просто скотина после этого, сэр! Чистейшей воды скотина! К тому же мой клиент не признает все, что произошло в Солнечной структуре! Его там даже не было!

— Не было? А я думал, ваш клиент — Гелий!

Ганнис весь как-то дернулся, словно получив удар в челюсть. И тут на какую-то долю секунды Фаэтон увидел на его лице понимание, после чего сразу же снова включилась программа контроля. Ганнис понял, что Фаэтон его дурачит, и произнес предельно вежливым тоном:

— Я уверен, что Курия сообщит вам все, что вы имеете право знать.

— Я знаю, что вы нарушили заключенное в Лакшми соглашение, а я нет.

Но Ганнис уже повернулся к Фаэтону спиной.

Аткинс наблюдал за происходившим, растягивая уголки губ, что должно было означать улыбку, а в холодных глазах светился интерес. Он кивнул Фаэтону и произнес:

— Ну что ж, джентльмены! Идем?

Взмахнув дубинкой, он распахнул перед ними высокую дверь вестибюля. Зал Курии выглядел довольно строго. Насколько понимал Фаэтон, он был отделан в спартанском стиле Объективной эстетики.

Простые серебряные колонны поддерживали черный купол. В центре купола находилась огромная хрустальная линза, а над ней располагался пруд. Таким образом, свет, проникавший сквозь толщу воды, не был ровным, по полу бегали блики и паутинки теней. Мозаичный узор на полу представлял правовую структуру Курии. На небольших иконках в центре были изображены факты, относящиеся к делу. Яркими линиями выделялись сами факты, а темными — особое мнение или дополнительные высказывания. В случае появления новой информации добавлялась еще одна иконка, и таким образом весь пол был покрыт концентрическими кругами иконок.

Во всем этом сквозила ирония, ведь мозаика утверждала незыблемость закона, а блики воды заставляли мозаику все время меняться и дрожать при малейшем ветерке.

Над полом, не касаясь его, беззвучно и неподвижно висели три массивных куба из черного материала.

Эти кубы символизировали судей. Кубическая форма означала твердость и неумолимость закона. Их положение над поверхностью пола — отрешенность судей от всего земного, они были выше эмоций. Каждый куб венчала толстая золотая спираль.

Золотые спирали на черных кубах означали жизнь, движение и энергию. Возможно, они еще означали живой интеллект Курии, а может быть, все это представляло жизнь и цивилизацию, опирающуюся на прочные законы. Если так, то и здесь архитектор позволил себе поиронизировать: сам закон в таком случае висел в воздухе и ни на что не опирался. Фаэтон вспомнил, что, в конце концов, Ао Нисибус был чародеем и принадлежал к Магической школе.

— Слушайте! Слушайте! — выкрикнул Аткинс, ударяя дубинкой об пол. — Всех, кто имеет отношение к делу по праву на собственность Гелия Изначального, рассматриваемому Высоким апелляционным судом Федерального Вселенского Содружества, прошу подойти! Порядок ведения определен, ваши светлости, пломбы установлены, ведется запись.

Ощущение необъяснимого давления, напряженности в атмосфере, странное чувство, будто тебя внимательно осматривают, подсказали Фаэтону, что в кубах появился разум Курии.

Когда-то в старые времена эти места занимали люди. Теперь скопированный в электрофотонную матрицу мозг не знал страстей и симпатий. Если бы судей обвинили в нечестности или предвзятости, можно было бы увидеть и изучить даже самые тайные их мысли. Движение «Никогда не будем первыми» требовало, чтобы судьи менялись каждые выборы, как и члены Парламента. Более традиционные школы возражали, утверждая, что закон может быть справедливым только в том случае, если благоразумные люди будут знать заранее, как осуществляется правосудие, поскольку только так они смогут понять, что законно, а что нет. Настоящий состав судей действовал уже 7400 лет, поэтому разум Курии был на самом деле легко предсказуем, как надвигающийся ледник, как неспешное движение планет.

Из центрального куба раздался голос:

— Заседание суда считается открытым. Мы должны отметить, что адвокат предполагаемого выгодоприобретателя предстал в виде пингвина в доспехах. Мы напоминаем адвокату о наказании, предусмотренном за неуважение к суду. Требуется ли адвокату перерыв или дополнительные каналы связи, чтобы предстать в более презентабельном виде?

— Нет, не требуется, ваша светлость.

Образ пингвина исчез, а на его месте появился большой зеленый конус, гораздо больше соответствующий эстетике помещения.

Фаэтон с сомнением посмотрел на конус.

— Да, теперь намного лучше… — пробормотал он.

— Тишина! — отозвался куб слева.

Фаэтон невольно выпрямил спину. Он никогда раньше не бывал в суде по статутному и общему праву, и он не знал никого, кто бывал, он видел подобное лишь в исторических постановках. Все возникающие споры разрешались либо Наставниками, которые легко находили компромисс, либо софотеками, решавшими любые проблемы еще до того, как они возникали. Должен ли Фаэтон воспринимать эту старомодную церемонию всерьез? Чем дальше, тем менее интересным становилось зрелище. Оно не сопровождалось даже музыкой или психостимуляторами.

Фаэтон посмотрел на Аткинса-бейлифа, тот стоял в свободной выжидательной позе, по-прежнему сжимая дубинку в руке. Скорее всего, Аткинс был единственным вооруженным человеком во всей Ойкумене. Сама идея суда, мысль, что человека можно заставить подчиняться законам цивилизации, угрожая ему насилием, казалась анахронизмом в этот просвещенный век. Однако Аткинс воспринимал происходящее абсолютно серьезно.

Возможно, все это и было серьезно. Очень серьезно. Будущее Фаэтона решалось сейчас, решалось за него и без его участия.

— Радамант! — шепнул Фаэтон. — Сделай что-нибудь.

Зеленый конус выступил вперед и произнес:

— Ваши светлости, у меня есть предварительное ходатайство.

— Мы готовы выслушать ваше ходатайство, адвокат, — ответил средний куб.

— Выгодоприобретатель…

— Предполагаемый выгодоприобретатель! — вмешался Ганнис.

— … считает, что он несколько не подготовлен к судебному разбирательству, поскольку ситуация является для него полнейшей неожиданностью. Однако он бы оказался в другом положении, если бы нарушил свое слово и вернул себе воспоминания, включенные в соглашение. Если бы Высокий суд потребовал предъявления доказательств, мой клиент мог бы воспользоваться своими воспоминаниями, чтобы подготовиться к суду. В таком случае он избежал бы гражданско-правовых санкций за нарушение условий контракта.

— И как бы он избежал наказания? — поинтересовался Ганнис. — Возвращая воспоминания, он нарушает контракт!

Зеленый конус возразил:

— Мой ученый коллега ошибается. Фаэтон нарушает контракт только в том случае, если откроет запретные воспоминания по собственной воле. Если же суд потребует открыть файлы его воспоминаний, преднамеренности с его стороны не будет.

Вмешался куб слева:

— Здесь не место для споров. Адвокаты должны обращаться к суду.

Ганнис повернулся к черным кубам.

— Ваши светлости, позвольте мне привести аргументы против ходатайства ответчика.

— Мы готовы выслушать ваши замечания, адвокат.

— На данном этапе разбирательства ходатайство не имеет оснований. Суду лишь необходимо определить личность ответчика, утверждающего, что он является Фаэтоном Праймом Радамантом. Даже не учитывая вышесказанное, жалоба ответчика на то, что у него не было времени подготовиться к суду, может быть удовлетворена предоставлением ответчику времени на подготовку. Естественно, что мой клиент не будет возражать против того, чтобы заседание было отложено, если суд посчитает это необходимым в целях объективности.

— Учитывая предысторию дела, — голосом, полным иронии, ответил куб справа, — суд не удивлен тому, что адвокат не возражает против откладывания дела. Тем не менее возражение принимается. Вопрос о памяти Фаэтона при определении его личности не является существенным. Ходатайство ответчика отклоняется.

Фаэтон прошептал:

— Что за чертовщина здесь происходит, Радамант? Кто здесь ответчик? Я? Что они собираются здесь решать?

Куб слева воскликнул:

— Призываю к порядку в здании суда! Что за перешептывания и шум? Требую соблюдения традиционных правил и порядков!

Зеленый конус слегка оживился.

— Но, ваши светлости, традиции как раз и нарушаются здесь. Традиция, как и закон, требует, чтобы действия ваших светлостей основывались на равенстве сторон в правах. Безусловно, мой клиент не может быть лишен важного средства защиты, поскольку потеря памяти ограничивает его и мои возможности по защите его интересов в полной мере! Я готов загрузить 66 505 прецедентов, касающихся обвиняемых, пострадавших от редактирования памяти, их прав и обязанностей перед законом.

Определенные сегменты мозаичного пола засветились, на них появились цепочки связанных с темой прецедентных случаев. Радамант продолжил:

— Во всех приведенных случаях суд предпринял меры, обеспечивающие непредвзятый подход к делам.

— Суд принимает ваши доводы. Суд сообщит, ответчику обо всех относящихся к делу подробностях, суд не освобождает ответчика от ответственности по дальнейшим и будущим искам о нарушении положений контракта. Определение любого суда, в котором может в будущем слушаться это дело, лежит вне нашей компетенции.

Ганнис нахмурился. Зеленый конус излучал самодовольство. Фаэтон отметил про себя, что все его движения и сейчас напоминали пингвина.

Фаэтон заговорил:

— Ваши светлости, поясните, как ваше решение будет действовать. Должен ли я задавать вам вопросы, либо воспоминания будут возвращены мне в отредактированной форме или как-то иначе?

— Представьте ваше ходатайство в приемлемой форме, и мы ответим, — ответил центральный куб.

Фаэтон толкнул конус носком ботинка.

— Быстро подскажи, что такое приемлемая форма.

Ганнис сделал шаг вперед и заговорил:

— Ваши светлости! У меня тоже есть предварительное ходатайство, которое я хочу представить суду. Я настаиваю, что представитель ответчика не имеет права выступать в суде в этом качестве. Правоведческий разум Радаманта является собственностью моего клиента, Гелия, который использует ту же базу данных в решении юридических вопросов. Возникает очевидное противоречие интересов. Радамант не может выступать одновременно за обе стороны.

Зеленый конус возразил:

— Ваши светлости, я построил «китайскую стену», блокирующую определенные секторы моего разума и моей памяти, чтобы избежать нарушения профессиональной этики…

Однако Ганнис не сдавался:

— Я продолжаю настаивать на своих словах. Радамант и сам является обстоятельством дела, будучи ценным недвижимым имуществом. Если мы считаем, что Фаэтон может стать наследником (а все мы знаем, как он намерен употребить деньги, если выиграет дело, и что он не намерен надолго оставаться здесь), я считаю, что мой клиент имеет условное выжидательное право собственности на поместье, тогда как ответчик должен быть лишен права использовать Радамант по доктрине порчи имущества!

Фаэтон нетерпеливо возразил:

— Ваши светлости! Не могли бы мы говорить на понятном мне языке?

— К порядку. За неуважение к суду может быть наложено любое наказание, признанное соответствующим случаю, поскольку все они не являются жестокими либо редко используемыми.

— Но я не понимаю, что происходит!

— В обязанности суда не входит просвещение ответчиков. Радамант, есть ли у вас возражения, по которым мы не можем принять ходатайство истца? Если нет, мы удовлетворим возражение. Бейлиф отключает Радаманта.

И Радамант пропал. Фаэтон остался один на потемневшем полу зала.

Ганнис улыбался с нескрываемым самодовольством.

2

Фаэтон был совсем один, как тогда в маленькой комнатке, где он нашел свои доспехи. Фильтры ощущений не действовали, и он больше не мог пользоваться вспомогательными средствами или расширителями памяти. Теоретически протоколы Серебристо-серой не позволяли использовать программы эмоционального контроля, Фаэтон применял тубулярные и парасимпатические регуляторы. Теперь же, когда он лишился поддержки Радаманта, он чувствовал себя словно пьяный. Душу переполняли отчаяние и безнадежность, и отключить их автоматически он не мог.

Фаэтон глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе спокойствие. В старые времена люди умели контролировать свои чувства без вмешательства кибернетики, органическим, естественным путем. Раз они могли это делать, то он тоже сможет!

— Теперь суд переходит к освидетельствованию, — произнес средний куб. — Желает ли ответчик дополнить или изменить свои предыдущие заявления суду?

— Вы говорите это мне? — спросил Фаэтон, стараясь не выдать голосом свой гнев. — Если вы хотите что-то спросить у меня, вам следует сначала объяснить, что здесь происходит!

— Вы обязаны соблюдать порядок и приличия, иначе вы понесете наказание, — предупредил его куб слева.

Ганнис улыбнулся, словно акула.

— Возможно, ответчик желает потребовать время для того, чтобы сколотить новое состояние и нанять нового адвоката, — предположил он. — Мы не станем возражать против ходатайства об отсрочке заседания.

На мгновение Фаэтона словно молния ослепил гнев, и он сам удивился своим чувствам.

С другой стороны, вспомнил Фаэтон, древний мир неоднократно сотрясали войны, преступность и безумие, и не от случая к случаю, а постоянно. Возможно, самообладание — это не так просто, как ему раньше казалось.

Фаэтон возразил Ганнису:

— Ни о какой отсрочке не может быть и речи.

Повернувшись к Курии, он продолжил:

— В мои намерения не входило проявлять неуважение к вашим светлостям. Однако вы лишили меня поверенного, который давал мне инструкции по соблюдению процедур и ритуалов. Вы согласились сообщить мне сведения, отсутствующие в моей памяти и которые необходимы мне, чтобы участвовать в судебном разбирательстве. Однако вы этого не сделали. Это и есть хваленые справедливость и правосудие Курии? Я хочу напомнить вашим светлостям, что происходящее здесь сегодня сохранится не на сто или тысячу лет, а навсегда. Мы должны постараться, чтобы в будущем нас не в чем было упрекнуть.

Улыбка Ганниса исчезла, он снова включил программу контроля выражения лица.

— Принимается, — сказал куб справа. — Мы проинформируем вас о фактах по этому делу. Случай простой. Вам… (он использовал слово, которого Фаэтон не знал, какой-то устаревший юридический термин) огромная собственность и деньги, имущество подобной ценности никогда не переходило из рук в руки за всю историю человечества. В результате этого могут возникнуть серьезные изменения в социальных и экономических отношениях во всей Золотой Ойкумене. Соответственно, несмотря на чисто формальный характер дела, мы хотим избежать даже малейших нарушений норм. Поэтому Курия использует свое право и применяет особую юрисдикцию, создав суд по делам о наследстве с целью надзора за снятием показаний и освидетельствованием вашей личности. Настоящее заседание имеет целью предоставить вам возможность подвергнуться стандартному обследованию вашего разума и поклясться под телепатической присягой, что вы являетесь Фаэтоном Изначальным из рода Радамант. Есть ли у вас еще вопросы?

— Да. Кто передает мне это баснословное состояние и почему? Если кто-то желает сделать мне подарок, почему этот щедрый человек просто не выйдет и не передаст мне свой дар?

— Он мертв.

Вмешался Ганнис.

— Возражаю! Заявление суда предвзято. Окончательность смерти усопшего — один из фактов, рассматриваемых в данном деле!

— Отклоняется, — сказал куб слева. — Не мы устанавливаем правила.

— Смерть покойного является опровержимой презумпцией в свете рассматриваемых фактов, — заметил куб справа. — Он мертв, пока не доказано обратное.

Фаэтон снова заговорил:

— Ваши светлости, был ли тот человек исторической личностью, египетским фараоном или американским президентом? Я знаю, что иногда личности подобного масштаба учреждали трастовые фонды в качестве дара человеку, совершившему первым какой-нибудь героический поступок, например перелетевшему на управляемом аппарате через Атлантику или что-то в этом роде. Но если это так, почему мы находимся в зале суда? Разве археолог или палеопсихолог не мог бы определить первоначальное намерение покойного?

— Смерть произошла недавно.

На минуту Фаэтон остолбенел.

— Недавно?

— И у этого человека не было денег на ноуменальную запись? Или он был примитивистом, отказавшимся от нее по метафизическим причинам?

— Ваш сир, Гелий, является покойным.

На мгновение Фаэтон поверил. На одно мгновение он представил, как опустеет его жизнь, если в ней не будет сира-создателя. Если он ушел навсегда. Ему многое не нравилось в сире, они часто ссорились. Но они крепко-накрепко были связаны между собой, и они любили друг друга, как отец и сын, к тому же их объединяла целая вереница инженерных проектов. Невозможно было представить себе поместье Радамант, да и всю Золотую Ойкумену, без Гелия, без этого яркого, отважного человека, одного из самых выдающихся лидеров. Все равно что попытаться представить себе мир, где никогда не восходит Солнце. Безутешная печаль сжала его сердце.

Но уже через минуту Фаэтон улыбался.

— Не может быть, ваши светлости! Я видел Гелия меньше двух дней тому назад. Он присутствовал на конкурсе-представлении Серебристо-серой, я сам видел, как он получал награду. Мы поговорили с ним перед его отъездом на оперетту Лемке. Вы, наверное, ее видели, зритель получает память каждого персонажа, но в хитро запутанном виде, поэтому каждый видит окончание в девяти различных вариациях. Он как раз любит подобные старомодные штучки. И… и только сегодня утром Гелия показывали на обводном канале. Шесть пэров оказали ему честь принятием в свои ряды. Полагаю, что теперь их уже семь. Сословие пэров! Он стремился получить звание пэра дольше, чем я живу на свете. Это же было утром! Вы же не хотите отнять у него звание, делая вид, что он умер! Он не умер! Никто теперь не умирает! В том нет больше нужды!

Голос Фаэтона становился все громче и пронзительнее. Вдруг он замолчал, мускулы на щеках свело.

На время в зале установилась тишина. Никто из членов Курии не упрекнул его в эмоциональном срыве. Ганнис отвернулся. Мрачный вид Аткинса оставался неизменным, хотя в его глазах появилось сочувствие и даже жалость.

Фаэтон уставился в пол, чувства переполняли его. Он увидел переплетения слов закона на мозаике. Законы создавались, чтобы защищать невиновных. Но даже сейчас, даже в эту эпоху существовали вещи, которые никто не мог отвратить.

— Это катастрофа на Солнце, да? — спросил Фаэтон.

Суд ответил:

— Специально для ответчика сообщаем, что во время солнечной бури Гелий отправил информацию своего разума на полярную станцию на Меркурии, однако солнечная буря исказила сигнал, это бесспорно. Была восстановлена лишь часть его сознания, позволившая частично воссоздать события, но в недостаточной степени, чтобы полностью восстановить личность. Человек, которого вы называете Гелием, на самом деле лишь его реликт, записанный час тому назад, когда буря только вырвалась из солнечного ядра, как автоматический дубликат. Задача суда состоит в том, чтобы решить, достаточно ли реликт подобен первоначальной версии и можем ли мы считать его преемником личности, то есть признавать его тем же человеком в глазах закона.

— Значит, разница между ними всего лишь в один час? Но это же смешно! Гелий, который жив сейчас, Гелий Реликт, должен быть неотличим от оригинала, Гелия Изначального.

— Я хочу привлечь внимание ваших светлостей к тому факту, что противная сторона признает и подтверждает непрерывность личности моего клиента и Гелия Изначального, — нагло вмешался Ганнис.

— Фаэтон не находится под присягой, — изрек центральный куб, — и не имеет права делать подобные заявления. Мы не принимаем комментарий.

Фаэтон переводил взгляд с Курии на озадаченного Ганниса и обратно.

— Но в чем же заключается мой иск на унаследование состояния Гелия? Не сомневаюсь, что в законе прописано, что, если тело человека умирает, его ноуменальная запись просыпается и занимает его место.

Ганнис заметил:

— Я хотел бы заметить суду, что возражающая сторона только что подтвердила свое согласие с версией моего клиента!

— Фаэтон задавал вопрос, относящийся к его ранее сделанному заявлению о том, что он не помнит обстоятельств дела. Но он не находится под присягой и еще не освидетельствован. Мы не принимаем замечания. Мы требуем, чтобы вы не занимали наше время фривольными ходатайствами, адвокат. Вам понятно?

Ганнис пробормотал:

— Более чем понятно, ваши светлости…

Центральный куб обратился к Фаэтону:

— В старые времена, когда наука, позволяющая ноуменальную запись, была еще плохо развита, а записи стоили дорого, их делали значительно реже.

— Первичный прецедент Каино против Шешсешн установил стандарт, — пояснил левый куб. — В упомянутом случае подсудимый влюбился и женился, это произошло спустя несколько лет после ноуменальной записи, через некоторое время он погиб в космической катастрофе. Когда был создан реликт на основе записи, истец потребовал, чтобы он взял на себя обязательства своего предшественника и прошел эмоциональное реструктурирование, чтобы у него появились чувства к жене. Созданный тогда стандарт гласит, что если разумный софотек не может предвидеть, основываясь на глубоком структурном анализе прежней личности, как будет вести себя реликт, значит, реликт является другой личностью и другим индивидом. Изменения должны носить основополагающий характер и руководствоваться философией, образом мышления и основными личностными ценностями, а не произвольными или поверхностными изменениями.

— Это судебное решение получило дальнейшее развитие в деле Ао Кселепек Изначальный против Кеса Кселепека Секондуса, — добавил правый куб. — Нептунский чародей сделал ноуменальную запись, а затем изменил структуру своего разума, став Инвариантным. После этого, отредактировав значительную часть своей памяти, разбудил реликта и заявил, что его первоначальный реликт, выполненный по образцу мага, является его настоящей личностью, а сам он не отвечает больше за выполнение своих контрактов и обязательств, которые были приняты им ранее. Его утверждение было отклонено, а ноуменальная запись признана самостоятельным и независимым индивидом. Правило гласит: если изменения личности с момента последней ноуменальной записи настолько велики, что реликт не понимает мысли и мотивации оригинала, то в глазах закона он является самостоятельной личностью. И напротив, если реликт может преодолеть произошедшие изменения без посторонней помощи, считается, что он является продолжением оригинальной личности.

— Значит, за этот час, что Гелий провел на станции, он сделал нечто такое, чего здесь, на Земле, он не может ни понять, ни признать… — продолжил его мысль Фаэтон.

— Именно такой иск вы подали в суд. Вы заявляете, что за этот час, когда случилась катастрофа, личность Гелия изменилась необратимым образом. Вы заявили, что он является другой личностью.

— Но как при этом я мог заявить свои права на собственность и имущество Гелия?

— Есть еще более старые законы, они относятся еще к тем временам, когда смерть была обычным делом. По тем законам, если человек умирал, не составив завещания и не выразив свою последнюю волю, его имущество переходило наследникам. У Гелия Изначального были авторские права на ваш генетический код; многие части вашей личности и сознания построены по образцу его собственных. Старый закон считал бы вас его сыном, а следовательно, и наследником. Эти законы никто не отменял, они по-прежнему действуют.

Только теперь Фаэтон начал понимать, какие богатства поставлены на карту. Гелию принадлежала Солнечная структура. Это был самый грандиозный из когда-либо осуществленных инженерный проект. Любой, кто получал прибыль от увеличения полезного ресурса Солнца, чье электронное или электромагнитное оборудование было теперь защищено от цикла солнечных пятен и солнечных вспышек, был обязан этим Гелию. То есть должны ему были все жители Золотой Ойкумены. Если они экономили секунды или даже минуты временной валюты вследствие реализации этого проекта, они экономили их благодаря ему. Эти секунды, помноженные на миллиарды людей, проживающих в Солнечной системе, превращались в годы и даже десятилетия компьютерного времени.

Получается, у Гелия было состояние, какого ни у кого, за исключением Орфея Бесчисленного Утверждающего, никогда не было.

— Я согласен на освидетельствование, — заявил Фаэтон.

— Оно уже проведено. Все записи вашего мозга выведены на наши личные каналы для исследования судом. Есть ли у адвокатов возражения, прежде чем мы примем решение о правовой обоснованности личности Фаэтона?

— Конечно есть, — заявил Ганнис с видимым удовольствием. — Мы считаем, что между Фаэтоном сегодняшним и тем, кем он был до редактирования памяти в Лакшми, существуют существенные различия. Его образ жизни и действия значительно отличаются от прежних. Он не посещает сомнительные вечеринки. У него больше нет опасных или социально неприемлемых увлечений. Ваши светлости! Обратите внимание, сколько времени Фаэтон тратил раньше на свои навязчивые идеи! Годы, даже века! А теперь он другой. Потому что (в этом и заключена главная мысль), ваши светлости, Золотая Ойкумена не приняла бы его, если бы он оставался прежним. Он сам не считает себя тем же человеком.

Фаэтон не согласился.

— Я тот же человек.

— В самом деле? — переспросил Ганнис. — А откуда вам знать?

Фаэтон не мог придумать ответ.

— Фаэтон не может быть подвергнут перекрестному допросу, — изрек центральный куб. — Вы должны привести решающие доводы. Обращайте свои высказывания к судьям.

Ганнис продолжил:

— Ваши светлости, мы желаем услышать ответ Фаэтона на один вопрос, который может оказаться решающим в этом деле. Считает ли он себя тем же человеком, который перевернул и вверг в ужас всю Золотую Ойкумену? А если он является той личностью, то не желает ли он понести соответствующее наказание за свои действия? А наказанием за его деяния является изгнание. Ваши светлости! С точки зрения государственной политики, богатства Гелия не должны служить бредовым целям Фаэтона, богатство будет растрачено без пользы, а Фаэтон, если это и есть Фаэтон Изначальный, погибнет позорной и одинокой смертью. А если он не тот Фаэтон, деньги не могут принадлежать ему. Я прошу ваши светлости провести освидетельствование с этой точки зрения. Безусловно, его мнение является решающим, он не может считаться Фаэтоном Изначальным, если не считает себя таковым!

Фаэтон повернулся к Ганнису.

— Это просто смешно. Я тот, кто есть.

Ганнис обратился к судьям:

— Я прошу у судей разрешения переговорить с Фаэтоном с глазу на глаз. Возможно, нам удастся достичь соглашения.

Курия выразила свое согласие.

Ощущение необъяснимого давления, напряженности в атмосфере, исходившее от кубов, исчезло, словно они заснули или занялись делами в другом месте.

Ганнис подошел к Фаэтону вплотную и зашептал ему на ухо:

— Все это просто глупо! Вы пытаетесь использовать закон, чтобы отобрать у Гелия его деньги. Вы же знаете, что Гелий — тот же прежний Гелий, а потеря памяти за один час ничего не меняет. Ну, давайте же! Отбросьте прошлое, забудьте про это дурацкое судебное заседание! Вы ведь даже не помните, почему начали его. Даже если Курия удовлетворит ваш иск, общественное мнение осудит. Сейчас у вас еще есть шанс продолжить жить счастливо. Подумайте! Вы на самом деле считаете, что Гелий мертв? Вы уверены, что ваши друзья, ваша семья не возненавидят вас, если вы продолжите эту комедию?! Сейчас у вас последний шанс с честью выйти из этой ситуации.

Ганнис придвинулся еще ближе, положил руку Фаэтону на плечо.

— Ну же! Хотя вы сейчас и не помните, когда-то мы были друзьями и партнерами. Это я создал доспехи, в которые вы сейчас одеты. Я не хочу вам зла, я действую ради вашего же блага. Да, ради вашего блага! Вы забыли, в чем на самом деле заключаются ваши интересы. Суд может принять решение в вашу пользу, а может и не принять. Если решение будет не в вашу пользу, вы станете Фаэтоном Реликтом, и жизнь ваша потечет в прежнем русле. Если же решение будет в вашу пользу, вы окажетесь тем человеком, который посеял смуту в нашем раю, тогда снова войдут в силу наши права по соглашению в Лакшми, вас ждет ссылка и остракизм. Вы этого хотите? Подумайте хорошенько, Фаэтон. А если вы подумаете, то поймете, что и сами не знаете, чего хотите.

Прав ли Ганнис? Фаэтон на самом деле не знал и не помнил, почему он затеял все это.

Однако он помнил прекрасно, что сама Разум Земли сказала ему, что лучше всегда оставаться самим собой. Возможно, он не понял, что она имела в виду. Но если он — его прошлое, забытое я — начал это дело, не ему его прекращать. Если бы с ним сейчас был Радамант!..

Фаэтон повернулся к кубам.

— Ваши светлости!

Ощущение присутствия, выраженное в едва ощутимом давлении, заструилось от кубов.

— Говорите.

— Я требую присутствия моего адвоката.

— Радамант не может вас защищать по этому делу.

— Мой адвокат — Мономаркос из правового подразделения Западного Разума.

— Хорошо. Подождите, пока мы откроем дополнительные каналы и сделаем другие приготовления: Мономаркосу требуются очень высокие интеллектуальные мощности, нам придется сменить конфигурацию, чтобы такое активное мыслительное пространство могло здесь присутствовать.

Стена за спиной Фаэтона засветилась от жара. Наномашины строили что-то с умопомрачительной скоростью. Серебряный куб менее ярда в поперечнике выкатился из стены, он был раскален добела. Костюм защищал Фаэтона, зато Ганнису пришлось отступить, прикрывая лицо локтем.

Прозвучал новый голос:

— Я здесь.

10

ВЕРДИКТ

1

— Фаэтон, возможно, вы забыли, вы уже истратили десять тысяч секунд компьютерного времени, которые внесли на мой счет, — заговорил белый от жара куб. — Набежавшие проценты с суммы равны сорока пяти секундам, которые я должен посвятить вашим делам. На этом основании я выступаю как свободный агент без заключения договора с вами. Я уже разработал метод, с помощью которого вы выиграете дело. Но я использую другой метод и добьюсь иного результата, в зависимости от того, желаете ли вы просто выиграть это дело или добиться тех целей, которые преследовала ваша более старая версия. Вы ее забыли. Выбирайте. У вас осталось тридцать секунд.

Фаэтон ответил без малейших колебаний:

— Добиться той цели, которую преследовала моя старая версия. Я хочу достигнуть своей мечты, которую меня заставили забыть.

— Ганнис! Мой клиент согласен отложить разбирательство на девяносто дней, но при двух условиях. Первое: вы лично признаете, что долги моего клиента за ваш металлургический проект больше недействительны и с этого момента вы не являетесь его кредитором. Во-вторых, вы признаете, что ваш клиент является реликтом, а не вторым Гелием, что он также не является преемником Гелия, погибшего в Солнечной структуре. В свою очередь мы признаем, что мой клиент Фаэтон Изначальный является реликтом Фаэтона, который согласился на договор в Лакшми. Предложение действительно в течение пятнадцати секунд.

— А если… — начал было Ганнис.

— Ганнис! Сторазумные, к которым вы принадлежите, могут предсказать последствия решения суда не хуже меня. Ваше дело проиграно без отсрочки. Десять секунд.

Лицо Ганниса приняло холодное отрешенное выражение, как всегда бывает у синноэтов, когда они подключаются к своему сверхмозгу. Настоящий Ганнис, стократный мозг, объединяющий множество отдельных тел и парциалов, Ганнис-группа, вышел вперед и сделал заявление:

— Мы согласимся, если ваш клиент подпишет признание обоснованности судебного иска за любое нарушение соглашения, подписанного в Лакшми.

— Согласен. Шесть секунд.

— Тогда договорились.

Тут вмешался Фаэтон.

— Подождите, Мономаркос! Разве вы только что не проиграли мое дело?

— Спокойно. Ваши светлости, я являюсь доверенным лицом Фаэтона Изначального из рода Радамант, и в этом качестве я довожу до вашего сведения его последнюю волю и завещание, написанные им и переданные мне на случай, если его объявят мертвым. В завещании указано имя моего настоящего клиента, Фаэтона Реликта, как наследника имущества и личности, доходов, вспомогательных средств и субсидий. Но мы категорически не признаем долги покойного Фаэтона.

— Остановитесь! Подождите! — воскликнул Ганнис.

— Последняя воля и завещание составлены в рамках закона, — возразила Курия.

— Мономаркос! — вмешался Фаэтон. — Что происходит?

Горящий куб не обращал на него внимания.

— Мы также просим суд о преемственности брака предыдущей версии. Я утверждаю от имени обеих версий, что они согласны.

— Суд не считает такое требование необходимым. Пункт соглашения, являющийся частью сделки, не требует установления факта. А теперь, если больше нет вопросов или возражений, суд объявляет перерыв до снятия показаний под присягой с Гелия, а затем отсрочку.

— Подождите! — воскликнул Ганнис. — У меня есть возражения!

— Фаэтон, если вы воздержитесь от открытия шкатулки на период в девяносто дней, все будет именно так, как желало ваше прошлое я, — сказал горящий куб.

— Объясните!

— А теперь я больше не нахожусь в вашем распоряжении и не подчиняюсь вашим приказам. Я ничего не должен объяснять. Дело сделано.

— Но может быть, вы согласитесь рассказать мне как джентльмен джентльмену…

— Нет, сэр. Я не хочу больше тратить на разговоры с вами и одной секунды. Хотя, впрочем, кое-что я вам скажу. Принято считать, что мы живем в раю. Это преувеличение. Мы живем в век невиданной свободы, красоты, комфорта и богатства. Но система все равно далека от справедливости и совершенства, и этому нельзя помочь. Одна из несправедливостей состоит в том, что опрометчивые люди наподобие вас способны рисковать благополучием всего общества, а наши законы так ревностно оберегают ваши права, что никакая сила не сможет вас остановить, пока не случится беда. И еще одна несправедливость состоит в том, что такой разум, как мой, должен досконально придерживаться своего долга, даже если долг призывает нас служить человеку, который нам противен.

Мой долг перед вами выполнен, ваша победа обеспечена. И я несказанно рад, что он выполнен.

Фаэтон сжал челюсти и стиснул кулаки.

— Простите, сэр, если я оскорбил вас. Поскольку я не помню, какие мои действия так вас взволновали, я не могу сказать, оправдан ли тот откровенно грубый тон, в котором вы со мной разговариваете. Но как бы там ни было, я благодарю вас за вашу услугу, если, конечно, это на самом деле услуга.

Серебряный куб остыл и стал матовым:

— Прошу Курию освободить меня от обязательств по отношению к этому клиенту. Я получил предложение от временной надразумной структуры соучастников Западного Разума войти с ними в глубокую медитацию с целью исследования фундаментальных вопросов абстрактной математики, проект потребует двести лет работы без отвлечения на что-либо другое. Я был вынужден оторваться от важных размышлений, чтобы покончить с этими незначительными обязательствами. Если я отвлекусь от важнейшей работы, это может стать причиной неудачи всего проекта. Ваши светлости, вопрос урегулирован, любая программа-поверенный с обычными возможностями может объяснить моему клиенту дальнейшие подробности и следствия по этому делу. Я могу считать себя свободным от обязательств перед этим клиентом?

— На данный момент вы свободны, но вас могут вызвать по истечении девяноста дней отсрочки. С вашего позволения хочу отметить удивительное мастерство, с которым вы разрешили данный вопрос.

— Какой вопрос? Как разрешили? — Фаэтон вышел вперед, приближаясь к кубам. — Кто-нибудь должен мне объяснить!

— В этом вы ошибаетесь, Фаэтон, — возразил черный куб слева. — Наше общество построено на доминирующем принципе свободы человека, а это означает, что никто никому ничего не должен, кроме тех долгов, которые сам добровольно признает. Ганнис, вы желали высказать возражение?

Ганнис задумчиво смотрел на Фаэтона.

— Если мне будет позволено, я бы предпочел не разглашать свои возражения до следующего заседания, ваши светлости. Возможно, суд сбили с толку кривляния Мономаркоса, меня они не обманули. Он уверен, что Гелий не сможет подтвердить свою идентичность через три месяца, когда предстанет перед судом. Я согласился на эти условия, потому что уверен, что Гелий Реликт однозначно подтвердит свое полное соответствие Гелию Изначальному, причем раньше, чем через три месяца. Что бы ни произошло за тот последний час его жизни, оно не повлияет на окончательное решение дела. Кроме того, я не верю, что Фаэтону хватит выдержки не открывать шкатулку с памятью до назначенного срока. Он всегда был безрассудным.

Фаэтон был смущен враждебностью Мономаркоса. Отвечая Ганнису, он постарался придать своему голосу неприязненный оттенок.

— Я хотел бы отметить, ваши светлости, что мой ученый противник только что высказал утверждение, что считает меня тем же человеком, что и Фаэтон Изначальный.

Центральный куб не согласился.

— Он сейчас не дает показаний, кроме того, его мнение не является решающим в этом деле. Мы закрываем заседание.

Кубы перестали излучать давление. Фаэтон повернулся, он хотел еще что-то сказать Мономаркосу, но серебряный куб, уже ставший темным и безжизненным, начал постепенно растворяться в стене.

Фаэтон повернулся к Ганнису. Однако и тот уже уходил, усики его барочного костюма раздраженно подрагивали.

Тогда Фаэтон обратился к Аткинсу:

— Вы поняли, что здесь произошло?

Аткинс развел руками.

— Я простой бейлиф, сэр. Я не даю юридических консультаций. А теперь позвольте вернуть вам ваши доспехи.

Аткинс ввел датчик за ворот костюма Фаэтона. Работая, он говорил не переставая.

— Хотя, знаете, мне кажется, совершенно очевидно, что здесь произошло. Теперь в глазах закона вы — Фаэтон Реликт. Если вы откроете свои старые воспоминания, то превратитесь в Фаэтона Изначального и унаследуете все, что принадлежит Гелию. Но тогда вас вышвырнут вон. Если же вы не откроете память, вы получите все, чем владел Фаэтон Изначальный, потому что вы оставили завещание самому себе. Если Ганнис с Юпитера не сможет доказать, что Гелий Реликт и Гелий Изначальный — одно и то же лицо, вы унаследуете все. А если он это докажет, вы останетесь в том же положении, что и сейчас, и ничего не потеряете. А ваш отчаянный адвокат сумел придумать, как получить для вас все, что вы хотите, без всякого риска и в любом случае. Верно? А то, что он освободил вас от старых долгов, — дополнительный приз для вас, последний росчерк пера. На мой взгляд, все проделано с удивительным изяществом. Вам остается только следовать указаниям и не прикасаться к своим воспоминаниям в течение девяноста дней. Так что возвращайтесь на праздник, он продлится еще достаточно долго, отдыхайте, наслаждайтесь. Все сделано за вас.

Фаэтон поблагодарил его и двинулся вверх по ступенькам.

Пока он поднимался, в нем все сильнее и сильнее росло недовольство. Все это совсем не походило на победу.

Он просочился сквозь камень. За это время снаружи прямо на траве собралась толпа чудищ и каких-то существ дикого вида. Как только они увидели Фаэтона, их обуял восторг.

2

Нельзя было включить фильтр ощущений, и потому Фаэтон не мог прочитать ни плакаты, ни гипертекст, которыми размахивали эти существа. Он только видел уродливые кривые лица, скалящиеся на него, видел, как они машут когтистыми руками, крыльями, наростами. Существа скакали и безумствовали, и от этого у Фаэтона закружилась голова. Безусловным лидером всей этой кутерьмы был морщинистый конус невероятных размеров. Из его вершины торчали четыре толстых щупальца, а на их концах крепились клешни, манипуляторы и пучки органов чувств, глазные яблоки и ушные раковины. Эти щупальца постоянно извивались, завязывались узлами и развязывались, одновременно совершая какие-то немыслимые движения.

— Привет тебе! Привет тебе, отважный, прекрасный, все разрушающий Фаэтон! Мы приветствуем тебя ста миллионами здравниц и выражаем безграничную надежду, что твоя внушающая ужас победа сегодня ляжет тяжким грузом на старшее поколение (давно вымершее поколение, как я называю их) и оно канет в Лету, как оно того заслуживает! Наконец колесо прогресса, хотя и с сильным скрипом, повернулось на миллионную долю дюйма на своей проржавевшей оси! Золотая Ойкумена (Ржавая Ойкумена, как я люблю ее называть) впервые сдвинулась с места, мы горячо надеемся, что не в последний раз!

Фаэтон не был уверен, что правильно понимал, о чем кричат эти люди. Его золотой шлем, скрытый в воротнике, поднялся и закрыл его лицо, как только он подумал об этом. Черная ткань развернулась при помощи наномашин и превратилась в плащ, закрывавший его целиком. Фаэтон скрестил руки, запахивая плащ спереди. Теперь он был защищен от любой выходки, которую могут себе позволить эти грязные существа.

— Боюсь, господа, я не имею чести вас знать, — заговорил Фаэтон. Он понял, что эти люди принадлежат к движению «Никогда не будем первыми», к Неоморфной и Неантропоморфной школам, к поколению родившихся уже после того, как Орфеем была создана, а затем усовершенствована ноуменальная запись.

В толпе раздались смех и гиканье. Лидер комично захлопал своими щупальцами.

— Эй! Только послушайте его надменные речи! Брось, Фаэтон, ты среди друзей, близких соратников! Твои цели — наши цели! Мы предлагаем тебе поклонение и бесконечную любовь! Нам только и нужно от тебя, чтобы ты присоединился к нашим школам как символ удачи и непревзойденный герой! Давай! Мы устроим в твою честь грандиозный праздник.

Позади толпы Фаэтон заметил организм, напоминавший склизкую кучу внутренних органов. Он весь состоял из слизи и кишок и протягивал свои иглоподобные органы наслаждения к окружавшим его существам. Иглы действовали напрямую на центры удовольствий. Фаэтон понял это, заметив остекленевшие глаза впавших в нирвану уродливых существ. Скорее всего, их фильтры были настроены так, чтобы скрывать эффект, который производил их гедонизм. Фаэтон видел, как они наступают на распростертое на земле тело самки-чудища, отупевшей от удовольствия.

Фаэтон заставил себя подавить отвращение, что было непросто, ведь Радамант, который контролировал бы его ощущения, был далеко. Фаэтон сказал себе, что эти люди могут знать тайну его прошлого, они заявили, что он их герой. Не исключено, что у них есть информация, которую можно использовать.

Он обратился к ним:

— Мне льстит, что вы называете меня героем. Вы понимаете, что мои нынешние действия являются естественным следствием моего прошлого?

Существо захлопало щупальцами, словно энергетический насос.

— Прошлое ничто, груда гнилого мяса, облепленного мухами. Не к прошлому, а к будущему, нашему будущему, как я его называю, обращены наши взоры, яркому, сияющему, несущему надежду!

Другая часть существа (а может, это было другое существо-паразит) отделилась от его тела и, чуть подавшись вперед, протянула к нему свои грибовидные усики. На присоске была прилеплена карточка.

— Вот, посмотри! — заверещало существо. — Возьми! В ней все, что тебе нужно знать о твоих прошлых деяниях и о наших оценках их значения.

Фаэтон взял карточку рукой в перчатке. Она была пустой, предполагалось, что она загрузится прямо в мозг через среднюю виртуальность. Стоит ли открывать ее без предварительной проверки Радамантом?

С другой стороны, кто посмеет творить безобразия прямо у дверей суда, когда рядом стоит Аткинс и все слышит? А в ней может быть информация о его прошлом…

Он открыл временный фильтр ощущений (он был подключен в обход Радаманта) и взглянул на карту через среднюю виртуальность.

Карта была черной и совершенно пустой, от нее исходил страшный холод. Прямо под белоснежным значком дракона был выведен знак, означавший «Ничто».

Чернота с карточки выплеснулась ему в лицо, ослепляя его. Глазам стало больно, он почувствовал какое-то движение, услышал звук падения, каких-то перемещений.

Отшвырнув от себя карту и отключив фильтр ощущений, он вышел из средней виртуальности. Его обострившиеся было ощущения вернулись к нормальному состоянию. Собственный буфер безопасности мыслительного пространства показал присутствие вируса, довольно примитивно изготовленного, так называемого «пьяного кролика». Вирус попытался войти в мозг и включить внутренние нейронные сигналы, чтобы ввести в систему эндорфины и пьянящие вещества. Это нападение? Но ведь он взял карту добровольно.

— Как вы смеете нападать на меня? — спросил Фаэтон. — Вы не уважаете закон и достоинство?

В ответ он услышал лишь хохот, некоторые ошметки плоти ржали, другие чудища орали от безудержного веселья, широко разевая пасти, усеянные клыками и черными бивнями.

Морщинистый конус извернулся, пытаясь переместить щупальце, с которого свисала его круглая многоглазая голова, туда, где на красно-синей плоти поблескивал полип-паразит.

— Ужастик, что ты делаешь? — возмутился он. — Фаэтон же наш друг!

Приросший к нему сегмент, который контролировал грибовидные усики, ответил ему:

— Не сильно разоряйся, босс, а не то как бы это дерьмо не залило твои мозги! Что, совсем нет чувства юмора? Я просто хотел, чтобы Фаэтон тоже повеселился с нами! Ему бы не помешало слегка взбодриться! Посмотри, какой он зажатый, неживой! Неужели ему неохота расслабиться?

Большее существо развело свои щупальца, видимо, это движение служило аналогом пожатия плечами.

— Мой друг Ужастик прав, Фаэтон, старина (или лучше называть тебя Фей-Фей?). Ты и на самом деле какой-то неживой. Вот, засунь в любое отверстие! Все, что угодно, подойдет.

Фаэтон старался говорить спокойно:

— Спасибо. Не надо. Что я должен праздновать с вами? Кто вы такие? Что у нас общего?

Существо воздело все свои щупальца к небу. Чудища моментально замолкли.

— Я — Анмойкотеп Четвертый Неоморф из Ктоннической школы. Мы прославляем твою победу над игом порочной инерции этого мира ненависти и ужаса, в котором мы живем. Впервые молодое поколение, дети благословенного света, как я их называю, получили достойный их подарок судьбы, отыгрались на этих вездесущих посредственностях, старшем поколении, тюремщиках, как я их называю. На самом пэре, ни много ни мало! Мы ликуем, потому что богатство, нечестно собранное Гелием, наконец-то досталось его сыну. Мы тоже дети богатых и важных людей, мы считаем тебя своим вдохновителем! О, какой счастливый день!

Из толпы снова раздались радостные вопли, они размахивали своими уродливыми подобиями рук, пытались аплодировать.

У Фаэтона от ярости кровь застучала в висках, лицо горело от притока крови.

— И вы смеете ликовать, потому что мой отец, которого я любил, признан мертвым? Вы издеваетесь над моей утратой и моей скорбью? Вы просто злобные хищники!

Еще один монстр подобрался поближе к нему, с трудом передвигая переплетенные в клубок конечности.

— Нечего перед нами задирать нос! Ты — монополист! Ты — инженер! Мы — дети эпохи просвещения! Нам должны принадлежать все удовольствия и все свободы! Мы презираем грязных материалистов и их думающие машины, которые поработили нас своей утопией! Разве это настоящее человечество? Где боль, смерть и страдание? Как смеешь ты быть эгоистом, самоуспокоенным эгоистом? Ты — самодовольный, слезливый психотиран!

Существо, выкрикнувшее все это Фаэтону в лицо, выглядело ужасающе. Большая голова крепилась к туловищу на двух шеях и двух телах — одно мужское, а другое женское; оба голые, туловища эти слились в каком-то нелепом объятии.

Фаэтон включил фильтр и убрал толпу из поля своего зрения.

Теперь он находился (или ему это только казалось?) в роскошном саду. Он мог наслаждаться вожделенным одиночеством. Тишину нарушало лишь пение птиц вдали. Запах немытых тел исчез, пахло росистой травой и лепестками прекрасных цветов, росших за изгородью.

Топнув ногой, Фаэтон привел в действие доспехи и взмыл в воздух, напоенный ароматами весны. Он летел внутри цилиндра, на стенах которого открывались прекрасные пейзажи.

Возможно, этот безукоризненный мир был иллюзией. Теперь он знал, что эти лужайки кишат грязными неоморфами. Но, может быть, некоторые иллюзии все-таки стоит сохранять, хотя бы совсем ненадолго.

Он включил свое личное мыслительное пространство, вокруг него закружилась спираль из иконок в виде точек и кубов с инженерными и экологическими программами. Казалось, любую из них можно потрогать руками. Однако сад был по-прежнему виден за ними.

Он хотел выбрать продолговатую иконку бледных тонов, дневник своей жены, но передумал. У него не хватало памяти в изолированной схеме, соединенной с разумом, чтобы просмотреть целую симуляцию, к тому же он не хотел переходить в другую личность, находясь в полете. С другой стороны, у него не было сил дожидаться, пока он пролетит весь путь назад, — а это многие мили, — доберется до своей убогой комнаты в космическом лифте, чтобы наконец получить возможность выяснить, что же знает Дафна.

Фаэтон не решался вызвать Радаманта, он знал, что Гелий Реликт в таком случае сможет определить, чем он занимается. Гелий — замечательный человек, но сейчас между ними был конфликт интересов, в решении которого трудно будет достичь компромисса. Каждый из них претендовал на огромное состояние Гелия, и состояние это не могло принадлежать им обоим.

Фаэтон нахмурился. Гелий — реликт? Они виделись вчера вечером. Он не мог думать об этом человеке иначе как о своем сире. Невозможно считать его мертвым лишь на основании заявления суда.

Но если это действительно так, то Фаэтон дурно поступает, забирая у этого человека деньги лишь потому, что суд признал того мертвым. В конце концов, тот же суд признал мертвым и его, Фаэтона…

Там, где цилиндры соединялись между собой, был расположен космопорт — широкое пространство сферической формы. Здесь разбирались и вновь собирались перед полетом множество сверкающих как алмазы космических кораблей. Они использовались и для челночных рейсов к дальним космопортам L-5, и еще дальше, а с помощью магнетических пусковых установок их отправляли к далекому Юпитеру и другим портам назначения Внешней Системы.

Небольшая группка помещений, напоминавшая кисть винограда, прилепилась к одной из стен сферы. В том, что побольше, располагались мыслительные контейнеры и камеры, сдававшиеся Благотворительной композицией всем нуждающимся. Это предприятие содержалось Благотворительной композицией, к слову сказать, очень богатой организацией, наряду с бизнес-группами, бизнес-проектами и холдингами.

Фаэтон влетел в воздушный шлюз в центре приюта, а затем спустился еще ниже, туда, где вращение создавало гравитацию. Мыслительные контейнеры образовали полукруг слева и справа от него, за которым он мог видеть противоположную сторону коридора.

Он зашел в ближайший контейнер и надел медицинский аппарат. Схема костюма могла нарушить интерфейс, но ему почему-то не хотелось снимать его.

Фаэтон запихнул пучок волокон за ворот, как сделал это Аткинс, волокна скрутились, изменяя форму и приспосабливаясь к наномеханизму черной подкладки его доспехов. Сигнал теперь мог поступать через костюм во внутренний интерфейс, а оттуда в разум. Этого должно быть достаточно.

Создавались энергетические связи с рецепторами его мозга, подключая все органы чувств. Окружающий мир исчез.

Теперь ему казалось, что он стоит в общественном мыслительном пространстве приюта, глядя на ряды балконов, окон и иконок вокруг себя, которые вели в более удаленные части библиотеки.

Пошевелив мизинцем, он закрыл балконы и создал отдельное помещение. Открыв дневник, он погрузился в состояние глубокой виртуальности и, забыв себя, превратился в Дафну. Записи начинались с описания ее пробуждения сегодня утром.

11

СИМФОНИЯ СНОВИДЕНИЙ

1

Она не спала, по крайней мере это не было тем состоянием, которое древние называли сном. Состояние это называлось состоянием стимулуса, восьмой конфигурации, созданной невропатологом Манкуриоско. Последней частью стимулуса был так называемый предел темы бесконечности, включающий стимуляцию глубинных структур памяти, эти структуры представляли собой комбинацию дельта-волн быстрого сна и альфа-волн медитации. В результате получалось такое сочетание, которое не может быть достигнуто естественным путем у человека. Созданное искусственно, это сочетание рождало в мозгу ощущения и состояния ума настолько необычные, что их нельзя описать без специальной терминологии.

Во сне она проходила весь цикл эволюции: сначала она была амебой в бесконечных волнах океана, покрывающего всю поверхность планеты, потом она стала уже протоплазмой, которую гнали волны и течение, затем превратилась в насекомое, покинувшее воду и осваивающее новую бесконечность — воздух. Через ее мозг пронеслись воспоминания древних амфибий, ящериц, лемуров и гоминид. Каждый из этих разумов, по мере того как они росли и усложнялись, стремился упростить мир, лишить его загадочности. Выходили наружу и менее глубокие воспоминания. Вот она плавает в утробе матери, окруженная бесконечной любовью и теплом. Потом — болезненный и страшный процесс рождения; родившись, она попала во вселенную, которая казалась ей меньше предыдущей. И последний эпизод темы содержал ощущения, настроения, видения и грезы, уже преображенные и измененные. Она стала богиней и держала хрустальный шар вселенной на вытянутой руке. Сама она была больше вселенной, и поэтому стоять ей было не на чем. Ей стало тесно, она задыхалась, в то время как вселенная все уменьшалась и уменьшалась, сначала до размера камушка, потом пылинки и, наконец, атома… Ей стало одиноко. И вдруг, каким-то непонятным образом, она сделалась бесконечно большой и бесконечно маленькой одновременно, и она снова плавала в загадочном бесконечном море…

Как всегда, ей понравились эти ощущения, но все же что-то в них было не так. И это ее беспокоило…

Странно. Она помнила, что это было ее любимое видение. Почему же она до сих пор не понимала, насколько оно пессимистично и иронично? Но ведь видение не изменилось. Может быть, что-то изменилось в ней?

Наверное, раньше она была счастлива. Было столько радостей, наполнявших дни накануне Трансцендентальности.

Видение подошло к концу, Дафна проснулась.

Она лежала под водой в бассейне для виртуальных видений, зевая и потягиваясь. Пузырьки воздуха щекотали ноздри. Рассматривая игру света и отражений в куполе над головой, голубое небо и облака, Дафна вяло улыбнулась.

Приказав жидкости увеличить поверхностное натяжение, она оказалась в углублении на поверхности кристально прозрачной воды.

Что дальше? Она задумалась. Соревнования на Золотой кубок уже прошли, а Дискуссия начнется только через два дня. Все подарки для Благодарственного богослужения, которое состоится в августе, уже куплены.

У ее друзей, рожденных в поместье, были софотеки, которые составляли за них программы и извещали о внепрограммных мероприятиях. Сверхумные машины обычно выбирали для своих хозяек такие развлечения, которые могут им понравиться и к тому же будут полезны для их образования. Скорее всего, девушки сами не смогли бы сделать это лучше. Однако такая жизнь была не для нее. Она любила спонтанность, неожиданность и приключения!

Дафна бросала вызов рожденным в поместье, всегда приходя на празднования лично. Сейчас она находилась в небольшом доме с колоннами из порфира и алмазным куполом, который был настоящим, дом вырастили в прошлом месяце в садах к югу от Аурелианского поместья. Его создал не Радамант, а софотек попроще (он превосходил человеческую гениальность лишь в восемьдесят или в девяносто раз, а не в тысячу), его звали Эйша, и он тоже жил в этом доме. Как раз сейчас Эйша с помощью микроскопических машин плел одежды из серебристо-синего шелка вокруг ее тела, она все еще лежала в контейнере. Наконец она поднялась, вода стекала с ее груди и с живота, с длинных волос, черных и тяжелых, прилипавших к спине. В тех местах, где вода высохла, появлялись шелковые нити. К тому времени, как она поднялась на ноги, платье ниспадало почти до пола. Нагреватель молекулярной сборки высушил ее волосы.

Ее наряд напоминал индийское сари. Блестящая ткань была задрапирована, но на ней не было ни застежек, ни завязок. Она плотно обтягивала талию и бедра и свободно свисала с одного плеча, подчеркивая стройность ее фигуры. Шлейф она закинула на руку.

Дафна прошла по покрытому перламутром коридору, в нишах которого с обеих сторон мягко поблескивали гипногенные магические скульптуры. Дафна принадлежала к Основной нейроформе, и потому сейчас в ее распоряжении не было необходимых состояний сознания, чтобы получать сигналы от скульптур, а между тем в юности она была чародейкой по имени Ао Андафанти. Тогда между ее левым полушарием и гипоталамусом не было границы, и она могла будить свое сознание и наслаждаться видениями средь бела дня. Дафна сохранила скульптуры с того времени, они не были достаточно интеллектуальны, чтобы жить самостоятельно, и, брось она их тогда, они зачахли бы в печали.

Дафна не могла прочесть, что они хотели сказать ей, но видела, как они поворачиваются, поблескивая, и смеются, улавливая ее настроение и подстраиваясь под него. Они сияли, удивляя ее этим, пытались сдерживать переполнявшую их радость. Возможно, ее ожидает какая-то приятная неожиданность.

Она оказалась в столовой. Устав гедонистов Красной манориальной школы требовал, чтобы питательные вещества поступали не только из жидкости в контейнере, но и традиционным путем — через еду. Дафна была последовательницей Вечерней Звезды из Красного поместья задолго до того, как перешла в более строгую Серебристо-серую школу. Пол в столовой был деревянным, а стены покрывали экраны из рисовой бумаги, на которой были рисунки — журавли и бамбук.

Почему она выбрала именно этот узор? Дафна взглянула на журавлей. Журавли выбирают себе партнера один раз и на всю жизнь, а потому всегда были символом верности. Эйша хочет сказать, что ей следует проводить больше времени с мужем? Последнее время муж стал каким-то капризным и отрешенным, праздники, видимо, не доставляли ему удовольствия.

В центре комнаты стоял тщательно сервированный стол. На нем красовались чаши, салфетки, хрустальные крошечные бутылочки с соусами и сухими специями. На блюдах лежала пряная рыба, завернутая в листья водорослей, ломтики осьминога, рисовые шарики. Посередине возвышался черный железный чайник с тремя носиками. Она опустилась на коврик — платье при этом легло складками вокруг нее, яркими, как цветочные лепестки, — и взяла в руки палочки. Вдруг она склонила голову и замерла. Что это лежит под шелковой салфеткой рядом с приборами?

Она приподняла салфетку и обнаружила коробочку с воспоминаниями. Это был аналог существующей в мыслительном пространстве иконки. Если она откроет ее или только прикоснется к ней, возникнет какая-то ментальная реакция или программа.

На крышке ее собственным почерком было написано: «Для третьего дня после дня Гая Фокса. Желаю повеселиться!»

— Ненавижу сюрпризы! — простонала она, закатывая глаза. — И зачем я сама себе это устраиваю?!

Однако делать было нечего. Коробку придется открыть. Чтобы сделать ожидание более приятным и чтобы еда не пропала, она решила сначала закусить. За столом Дафна была великолепна: движения ее были грациозны, к еде и напиткам она прикасалась так, будто танцевала.

Наконец, когда завтрак был съеден и она уже откусила от листика мяты в качестве десерта, наступило время открыть коробку.

Крышка медленно поднялась.

Внутри коробки, похожая на радужные пузырьки, расходившиеся кругами, находилась ее вселенная.

Дафна увидела ее и вспомнила.

Она сидела, закрыв глаза и затаив дыхание. Ее прежние навыки, полученные в Магической школе, помогли ей не заснуть, когда в ее центры сновидений хлынули образы, и она постаралась установить эмоционально-символические связи между воспоминаниями и сознанием.

Эта вселенная называлась Алтеей. Она была простой, геоцентрической, подчинялась коперниканской модели и основывалась на геометрии Эвклида и механике Ньютона. Под хрустальной сферой с неподвижными звездами по сложному эпициклу перемещались планетарные поместья, раскинулись континенты и голубые океаны безмятежного мира. Моря изобиловали рыбой и русалками, огромными мудрыми китами, было там немало и затопленных городов. Земли в ее мире были сказочно прекрасны, повсюду виднелись крошечные деревеньки и фермы, вздымались к небу высокие замки, в каждом маленьком городке возвышался великолепный собор. Память об ужасной войне дрожавшим контрапунктом отдавалась эхом где-то в горах. Мушкетеры и отважные конные гвардейцы патрулировали вдоль темного леса, где, как поговаривали, жили страшные коварные драконы.

В славном городе Гиперборее за Северо-Западным морем принц по имени Великолепный только что вернулся с войны против мрачных киммерийцев, живших в бесконечных пещерах из золота и железа в земле, где вечно царил мрак. Из этого подземного царства принц привез огненную мечту, он носил ее как плащ поверх своих золотых доспехов, плащ развевался у него за спиной, словно огненные крылья…

Удивительно было, что Дафна получила медаль в полуфинале за созданную ею вселенную Алтея. Сегодня состоится финал, где ей предстоит состязаться с другими любителями — творцами снов. Первоначально она делала этот проект для детей или для тех, кому нравились подобные ребяческие вещи. Как могла ее работа конкурировать с современными неэвклидовыми вселенными, созданными неоморфами, или с многоуровневыми мирами чародеев Нового направления, или с бесконечностями, основанными на лентах Мёбиуса, которые представили анахронные Цереброваскулярные? А еще тифоины из Протестантского черного поместья привезли на конкурс вселенную, где гравитацию создает любовь. Любовь увеличивала в ней гравитацию, а ненависть и страх ее уменьшали. Тысячи миров, целая галактика миров, населенных тысячами героев, были не менее сложными и законченными, чем ее несколько континентов. Как же она могла с ними состязаться? Как могла она надеяться на победу?

Она открыла глаза и вышла из транса. Фаэтон постоянно теребил ее, побуждал заняться каким-нибудь делом или программой. Как будто что-то, сделанное людьми, могло изменить мир, управляемый машинами. Она и правда все откладывала и откладывала решение, повторяя сама себе, что к Маскараду, к концу тысячелетия, когда весь мир будет пересматривать жизнь и решать, какое выбрать будущее, Дафна сделает то же самое для себя.

Но вот наступил этот момент. Решение принято. Если она получит золотую медаль, ее станут везде приглашать, с ней будут искать знакомства, ее будут превозносить. Артисты будут слать ей подарки, сочинять хвалы в ее честь лишь для того, чтобы их когда-нибудь увидели рядом с ней, ей не миновать и общения с рекламой, ведь должны узнать потребители, какие торговые марки она предпочитает.

Возможно, она сумеет стать настоящим творцом сновидений, а не просто пользователем.

И может быть, тогда ее муж перестанет смотреть на нее с пренебрежением, говоря о тех, кто, наслаждаясь плодами Золотой Ойкумены, никогда ничего не делает для нее.

«Вся история работала на то, чтобы создать эту утопию, — обычно говорил он, — поэтому теперь человечеству очень трудно это принимать. Мы не хотим, чтобы энтропия победила нас».

Она всегда опасалась, что, говоря это, он и ее имеет в виду. Может быть, когда она победит в конкурсе, она просто не будет об этом думать. Она надеялась, что тогда яснее увидит свое будущее.

А еще она обещала себе, что еще до празднований решит, нужны ли им с Фаэтоном дети или нет. Если она снова начнет работать, принять это решение будет проще.

Дафна поднялась, шелк ее платья зашуршал. Неудивительно, что она спрятала это воспоминание от себя! Ее нервы могли не выдержать стольких дней трепетного ожидания финала состязаний.

Красная манориальная школа располагала программами для контроля таких чувств, но сейчас, когда она вошла в Серебристо-серую, ей приходилось делать это, грубо говоря, вручную. Протокол Серебристо-серой не допускал реорганизации спонтанных ощущений, хотя редактирование памяти допускалось. Древние люди постоянно что-нибудь забывали, поэтому хранители традиций Серебристо-серой не могли придраться к столь давней традиции и отменить ее!

Сопровождаемая шуршанием шелка, она прошла в свои дневные покои.

Поскольку сейчас она была самой собой, не спала, ей пришлось заняться делами, методично, шаг за шагом. Это было бы проще и легче даже в состоянии грез Серебристо-серой. Время ушло на переодевание в маскарадный костюм (она наудачу надела костюм любимого детского писателя), на программирование прически, сверку с прогнозом погоды и изменение кожи в соответствии с ним. Эйша не забыл вызвать экипаж как раз вовремя, чтобы отвести ее во дворец Онейрокон. Дафна совсем забыла про это, а ведь нужно было сделать это в реальности, без дублирования и перезагрузки.

Экипаж остановился на подъездной дорожке перед дневными покоями. Он был открытым и легким, с хорошими рессорами, а колеса — изящными и легкими, как зонтики от солнца. Дорожка еще хранила солнечное тепло: аурелианцы ожидали немало гостей, приезжающих из этой части парка, и проложили за ночь новую дорогу. В экипаж был впряжен ее старый друг.

— Мистер Маестрик! — вскрикнула Дафна и вся подалась вперед, желая обнять коня за шею. — Как вы поживали? Я думала, вы работаете теперь на Парламент и возите каких-нибудь мистеров Немогу или Небуду.

— Его зовут Хан, мисс Дафна. Кшатриманиу Хан. Он премьер-министр, — ответил конь. — Но во время маскарада мне нечего делать. Парламент не заседает, а когда и заседает, они говорят все об одном и том же. Либо спорят о том, сколько интеллектуальной собственности переходит в государственное владение в соответствии с законом о добросовестном использовании, либо о том, какую зарплату назначить старому несчастному Аткинсу.

— А кто такой Аткинс? — Дафна потрепала коня по носу и послала Эйшу в свой контейнер за кусочком сахара.

— Ну, как вам объяснить… Он — пережиток прошлого. Он выполняет… задания, которых софотеки не могут себе позволить. Нам повезло, мы нашли для него небольшое преступление, которым он сейчас занят. Хотя это может оказаться лишь маскарадной шуткой.

— Ага! Приключение!

— Не совсем приключение, госпожа. Оказывается, что руководитель нептунцев готовит мыслительное оружие, чтобы уничтожить или свести с ума некоторых высокоразвитых софотеков. Мы пытаемся узнать, где может находиться это мыслительное оружие, если это правда, а не ложная тревога, чтобы только запугать нас.

На Дафну его слова не произвели впечатления. Ей так же трудно было представить, что фундаментальных софотеков можно убить, как вообразить, что Солнце вдруг превратится в новую звезду. Она была уверена, что машинный разум может предвидеть любую мыслимую опасность. Поэтому она ограничилась простой репликой:

— Замечательно! Наконец-то здесь хоть что-то изменится. Хотите сладенького?

Конь дернул ушами.

— Госпожа?.. Вы мне, конечно, нравитесь, но разве мы достаточно знакомы?

— Нет, конечно, дурачок! — Она рассмеялась, закинув голову. — Я предлагала тебе кусочек сахару. Вот.

— Ммм… Спасибо. Я… э-э-э… знал, конечно, что вы предлагаете. Хм… Залезайте в экипаж. Куда едем?

— Во дворец Спящих Богов! Вперед! И не жалей лошадей!

— О господи, а я-то надеялся, вы меня пощадите.

— Я участвую в соревнованиях Онейрокон!

— Да ну! Я и не подозревал, что это так серьезно! Поберегись! — Он шагнул назад, уперся копытами в землю, раздул ноздри и прижал уши. Потом крикнул: «Ага!» — и ринулся вперед.

Дафна завизжала от восторга и вцепилась в поручень раскачивающейся повозки.

Гуляющие в парке останавливались, чтобы поаплодировать Дафне, проносящейся мимо, а некоторые даже посылали комментарии на временный общественный канал, выражая восхищение точностью передачи сцены и изяществом коня.

На том же канале мистер Маестрик написал:

«Создается впечатление, что люди по-прежнему любят лошадей, мисс Дафна. Мы никогда не выйдем из моды. Вы не подумывали о том, чтобы снова заняться верховой ездой? Никто лучше вас не умеет создавать скаковых коней. Посмотрите на мое прекрасное тело!»

И он встряхнул своей великолепной гривой.

То же самое говорил и ее муж. Но коней никто не покупал. Искусство верховой езды, когда-то популярное у анахронистов и романтиков, умерло лет восемьдесят назад.

Дафна ответила ему вслух, пытаясь перекричать грохот колес:

— Ну что вы, мистер Маестрик! Вы мне, конечно, нравитесь, но разве мы достаточно знакомы…

Он то ли смутился, то ли развеселился, опустил голову и помчался еще быстрее.

2

Онейрокон был самым простым и в то же время самым совершенным зданием в истории архитектуры эпохи Объективной эстетики. Потолком служила плоская квадратная плита, одна сторона которой достигала мили в длину, она висела над землей без какой бы то ни было видимой опоры, а под ней, встроенный в квадратный пол, находился со всех сторон открытый идеально круглый мелкий бассейн для виртуальности.

Позднее в другую эпоху и уже другой архитектор усовершенствовал план, добавив круг дольменов вокруг бассейна, как в Стоунхендже. Если шел дождь, парящая крыша опускалась на столбы, а между столбами появлялась защитная пленка, таким образом возникали временные стены.

Основная часть разума аурелианского софотека присутствовала в виде манекена, одетого в костюм Комуса, в одной руке у него была волшебная палочка, в другой — стакан. Дафна и не подозревала, что на состязании будет присутствовать столько народа.

Комус — герой пьесы Мильтона (поэта Второй эры, пользовавшегося линейной последовательностью символов) — был сыном Бахуса и волшебницы Цирцеи, он пользовался даром своих божественных родителей и подбивал людей на пьяные пирушки, а потом превращал их в животных. Его коварное колдовство не действовало только на чистых девственниц. Дафна решила, что выбранный Аурелианом образ был очень забавен.

Все конкурсанты присутствовали в физическом виде. Им позволялось иметь только стандартное оборудование для усиления памяти и внимания на представлении своей симуляции. Судейство будет осуществляться по четырем позициям: продуманность внутренних связей, относительная важность, последовательность и популярность.

Дафна с облегчением узнала, что позиция «относительная важность» будет играть меньшую роль, чем в полуфинале. По всему было видно, что Консенсусная эстетика здесь не в чести, здесь следовали девизу «Искусство ради искусства». Для Дафны это было очень важно, ведь ее крошечный сказочный мирок не имел ничего общего с реальной жизнью или современными проблемами. Зато гораздо больше сил она отдала созданию внутренней взаимосвязи, своему самому слабому месту. Сделала она это, следуя законам Аристотеля. Например, атмосфера простиралась до самого небесного свода, а уровень технологий соответствовал временам Наполеона. Словно примитивные космические корабли, там летали шары братьев Монгольфье — она добавила их, потому что, по ее мнению, они выглядели величественно и романтично.

В этом году популярность будет определяться так же, как определяется популярность романов.

Участники состязаний будут находиться в состоянии полной амнезии, считая себя героями собственных фантазий, однако их эмоциональная структура и подсознание сохранятся. Для того чтобы они могли разговаривать, понимать происходящее и разбираться в традициях, им выделят дополнительно искусственную память, но уже после осмотра судьями. У них будет возможность получать знания о других вселенных, о других персонажах, они смогут перевоплощаться в них и переходить в другие вселенные. Эмиграция будет свободной, и, таким образом, голосование будет происходить, как говорят аурелианцы, «ногами». Тот, кому удастся перетащить от конкурентов как можно больше персонажей, получит наибольший балл популярности.

Участники состязания стояли вокруг бассейна для виртуального сна, на них были яркие костюмы, перья, невероятной расцветки кожа, некоторые выбрали человеческие тела, другие — составные гармонические формы периода Перегруппировки Четвертой эры. Ждали сигнала аурелианцев. Все сбросили свои одежды и спустились в воду.

Дафна погрузилась в воду. Специальные приспособления в легких забирали кислород из жидкой среды. Микроскопические сборщики создавали контакты между нервной системой и интерфейсом, находящимся у нее под кожей. Она испытывала приятный ужас, когда ее личность начала испаряться, а она погрузилась в виртуальное пространство.

И вот она уже не Дафна, она королева-богиня в собственном царстве. Ее разум расширился с помощью софотехнологического интерфейса, охватив ее реальность целиком. Теперь она могла не только пересчитать волосы на головах персонажей, но и видеть весь путь возможного развития сюжета.

Все игроки вышли в сеть. Было страшно. Даже Дафна-богиня испугалась, когда ее персонажи начали оживать, а множество событий — происходить одновременно. Видимо, где-то в глубине сознания она понимала, что это всего лишь иллюзия, а не реальная жизнь, что все действующие лица исчезнут, как только закончится спектакль и воспоминания вернутся ко всем его участникам.

Иногда персонажу игры удавалось разрешить достаточно вопросов, чтобы приобрести собственные мысли, стать отдельной личностью и рассуждать уже независимо от создавшего их игрока.

Конечно, существовали меры безопасности для предупреждения подобных происшествий. И все же, если что-нибудь подобное происходило, вступали в силу законы, защищавшие новую личность от возможного непреднамеренного уничтожения персонажа игроком, когда игрок, проснувшись, возвращался в реальность.

В глазах закона отношения между игроком и вновь возникшей личностью приравнивались к отношениям родитель — ребенок: родитель обеспечивал ребенка до тех пор, пока он не сможет жить самостоятельно, то есть заработать на покупку компьютерного пространства, в котором он будет жить, либо на покупку физического тела, куда будет загружена его ноумена.

Выбранный Дафной образ пробудился к жизни, соревнование началось. У нее под руками развернулась похожая на драгоценную игрушку планетарная модель ее системы, где сюжетные линии персонажей переплетались сотнями тысяч цветных нитей.

За первые четыре часа соревнований ее вселенная прожила сорок виртуальных лет. Большая часть судеб была простой: молодые девушки старались сделать правильный выбор, вступая в брак, а будучи супругами, подвергались искушению нарушить верность, случались между ними и непонимание, раздоры, а затем примирения, бывали и неожиданности, когда мужчина, которого все считали негодяем и никчемным человеком, вдруг встречал настоящую любовь. В этом мире почти не было приключений, за исключением редких кораблекрушений или похищений, целью которых чаще всего было воссоединение любящих сердец, а не преступная романтика старого мира. Иногда возникали слухи, что вот-вот начнется война с Наполеоном или с персидскими магами-драконами, но это было нужно лишь для того, чтобы отправить молодых солдат за море, а перед этим показать разбивающие сердце сцены прощания с клятвами верности, а не для описания батальных сцен. Дафна терпеть не могла истории про войну, особенно те, в которых бывали ранены лошади кавалерии.

Очень немного приключений, совсем немного. Но много браков. Целое множество браков.

За шесть часов состязаний прошло шесть десятилетий виртуальной жизни. К этому времени Дафна занимала тридцать пятое место, причиной ее невысоких баллов был недостаток реализма. Впереди шла вселенная, созданная на основе диатонической музыки, в ней разворачивалась целая драма, в которой сложные мелодии выстраивались рядами вдоль вселенной, похожей на нотный стан, пытаясь найти новые гармонии, и в этом мучительном поиске вплетались в симфонию космоса. У Дафны-богини это вызвало раздражение: создатель вселенной позволял своим персонажам выполнять работу за него!

Ладно, так могут играть и двое.

Дафна-богиня отпустила руку, сжимавшую рукоятку машины, плетущей сюжетные линии, и позволила событиям развиваться без ее участия. Изменив ограничения персонажей, она дала возможность софотекам выбирать наиболее реалистичные, с их точки зрения, варианты. «Пусть сами выбирают свою судьбу», — подумала она.

События приняли иной оборот, теперь возникало множество несообразностей, которые ей приходилось улаживать. Все (или почти все!) вышло из-под контроля. На ее пасторальном пейзаже вдруг появились железные дороги, заводы и пароходы, а ее героями вдруг стали не щеголеватые офицеры из личной гвардии ее величества королевы и даже не чопорные аристократы, живущие в одиноких поместьях, где только женская любовь может растопить холодные сердца, ее герои стали совсем другими. Теперь женщины ее вселенной влюблялись в молодых целеустремленных изобретателей, стальных королей и нефтяных магнатов, вышедших из низов, в мыслителей, деятелей и начинателей нового, в тех, кто в начале ее работы назывался жадными злодеями. Что происходит?

Дафна-богиня заметила предупредительные сигналы одного из судей-наблюдателей, что она потеряет очки, если перейдет в другой жанр, ведь она начинала свой сюжет как романтическую историю. Она проигнорировала предупреждение. Она и так на тридцать первом месте, что ей терять?

Минуточку. Тридцать первое? Она что, поднялась на четыре пункта?

Дафна не стала задумываться об этом и сосредоточилась на спасении своих вышедших из-под контроля сюжетных линий. Решения приходили сами, события, шедшие своим ходом, расставляли все по своим местам, наказывая злодеев без какого бы то ни было участия с ее стороны, как будто ей помогала чья-то невидимая рука.

Она хотела создать полные драматизма и жестокости сцены в заводских цехах или на фабрике, но у нее ничего не вышло. Вдовы и одинокие работающие женщины не голодали, даже если им не удавалось удачно выйти замуж. Часть ее женских персонажей стали суфражистками. Через парламент были проведены законы, позволяющие женам покупать и продавать собственность без согласия мужа.

Меньше романтики? Напротив, романтики стало больше. Появился новый тип героини: независимая, дерзкая, находчивая, уверенная в себе. Как раз ее тип женщины! Теперь ей не было нужды устраивать кровопролитие, сама жизнь стала приключением. Теперь ей уже были смешны предупреждения судей. Пусть она будет последней, если нужно. Но этот мир нравился ей таким, каким он был: он сам создавал свое будущее.

Когда она увидела, что вырубают старые леса Германии, а за драконами охотятся отряды драгун и аэронавтов, она хотела вмешаться. Но золото, скопленное драконами, было возвращено владельцам, то есть тем, кто его заработал, мрачный лес уступил свое место залитым солнцем фермам. И это было прекрасно. Население все увеличивалось.

За морем на западе предприимчивый принц Гиперборей построил огромный воздушный корабль, превосходивший размерами все, ранее существовавшие, корабль перемещался с помощью двух велосипедных механизмов, созданных в Дейтоне, штат Огайо. Принц предпринял три воздушные экспедиции, с каждым разом поднимаясь все выше и выше, пока не перелетел орбиту Луны. Там он сделал фотографии с помощью нового кинетоскопа, работающего на кристаллических устройствах и эпициклах.

В ее вселенной Луна была всего десять миль в поперечнике, и ее орбита проходила лишь в нескольких тысячах футов над горными вершинами. Дафна-богиня начала волноваться: а вдруг ее вселенная слишком мала для безграничного духа человека, которому она принадлежала?

Римская католическая церковь считала полеты к Луне богопротивными. Теперь возникла реальная угроза войны. Старая аристократия Англии и Киммерии ненавидела новое поколение изобретателей и промышленных магнатов. Объединившись, аристократия намеревалась предпринять крестовый поход против молодых. Желтая пресса и демагоги открыто проклинали новый образ жизни, а главной мишенью нападок стала экспедиция к лунной орбите.

Среди противников нового были и ее старейшие игроки, те, кто пожелал остаться в тихом пасторальном мире, маленьком и безопасном. Дафна-богиня понимала их, но, увидев корабль гиперборейцев, украшенный черными с золотом знаменами, который величественно и гордо поднимался вверх, чтобы завоевать небеса, она поняла, что сердце ее растаяло. Из окон Эмпайр-стейт-билдинг зазвучали фанфары, приветствующие корабль.

Вдруг из-за грозовых туч появились оснащенные пушками немецкие и киммерийские корабли, они попытались заставить приземлиться корабль гиперборейцев. Гиперборейцы поднялись еще выше, туда, где их не могли достать другие корабли. Корабль прошел орбиты Луны, Венеры и красного Марса. И новая катастрофа: команда, испугавшись приближающейся кометы, покинула корабль, выбросившись с корабля с парашютами. Капитан остался на борту один.

По телеграфу он отправил последнее послание, в котором признавался, что он — сиятельный лорд, принц Гипербореи, поднявшийся на борт инкогнито. Экспедиция должна была не просто подняться к небесному своду, а пройти сквозь него: он захватил с собой достаточное количество взрывчатки, чтобы пробить дыру и посмотреть, что же находится за сводом.

В ответ полетели протесты: послания пап и королей, предупреждающие о возможном обрушении свода, о том, что вся их вселенная может лопнуть как мыльный пузырь или, наоборот, что вещество, находящееся за пределами небесного свода, может прорваться внутрь и затопить вселенную!

«Тюрьма, пусть даже размером со Вселенную, все равно тюрьма!» — ответил им принц.

Он надел водолазный шлем и тяжелый кожаный костюм для выхода в разряженную атмосферу, обшивка корабля покрылась инеем, паровые двигатели зачихали — кислорода не хватало. Под ним весь мир замер в благоговейном ужасе. А над его головой нависал купол.

Он зацепился за лазоревый кристалл купола с помощью специальных присосок и поднял киркомотыгу, на которой была привязана ленточка, подаренная ему женой. Он привязал себя к креплению, замахнулся и…

12

ПОВЕЛИТЕЛЬ СОЛНЦА

1

Дафна очнулась. Она плохо соображала и двигалась с трудом, тем более что машины уже не ускоряли ее мысли. Неужели принц разрушил ее вселенную, проткнув свод, заволновалась Дафна. Не исключено, что ее мир оказался всего лишь мыльным пузырем. Она снова была в бассейне… Дафна поднялась, очищая легкие от воды. Она снова была в громадном бассейне Онейрокона, и с волос еще спадали кусочки кристалла-интерфейса. На краю бассейна, тяжело опираясь на магический жезл, как будто какой-то груз давил на его плечи, стоял представитель Аурелиана. Он выглядел так же, как до начала соревнований, — тонкие черты лица, темные волосы, тот же винно-красный костюм Комуса.

— Что, соревнования закончились? — Дафна смотрела вокруг непонимающим взглядом.

Нет, остальные конкурсанты еще находились в воде, по-прежнему работали машины виртуального сна. Что-то здесь не так.

— Что-то произошло, Аурелиан?

— Остальные участники отключены сейчас. Я взял на себя ответственность прервать состязания и разбудить вас, поскольку командная строка вашего структурного файла позволяет подобное вмешательство при определенных обстоятельствах.

— Структурный файл?..

Мурашки побежали у нее по спине, внутри все оборвалось. Структурные файлы были только у искусственных существ, не у реальных людей.

Только не она. Пожалуйста, только не она!

Тайный страх, давно преследовавший ее, оказался правдой.

Дафна, забыв и о дисциплине, и о клятвах, которые она давала в Серебристо-серой, использовала методику контроля сознания, применявшуюся в Красной манориальной школе, и погасила чувство ужаса, сжавшее ее сердце.

Теперь она ничего не чувствовала. Зачерпнув пригоршню живой воды из бассейна, она велела ей превратиться во что-нибудь покрепче вина и, запрокинув голову, поднесла ладонь ко рту.

Красная жидкость потекла по щекам словно слезы. Пытаясь высушить волосы, чтобы они не спутались, она провела рукой по волосам. Нервно разделяя пряди, Дафна раздраженно фыркнула. Спутаются? Какая разница? Есть ли у нее настоящее? Есть ли будущее? Оставив в покое спутанные слипшиеся волосы, она положила руки на колени и, сжав кулаки, посмотрела на софотека.

— Ладно, Аурелиан! Что происходит, черт возьми?

— На ваше имя по приоритетному каналу поступило сообщение от Гелия из поместья Радамант. Я не решался прервать вас, не произведя экстраполяцию вашего разума. Так я обнаружил, что вы страдаете от нескольких ложных представлений, которые придумали сами. Вы не поймете послания, если не вернете себе некоторые утраченные воспоминания.

Он достал отражение, то есть предмет, существовавший в реальности и подключенный к программе-файлу состояния грез, это была небольшая серебряная шкатулка. Надпись на крышке гласила: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! Этот файл содержит мнемонические шаблоны…» Она приказала себе быть мужественной.

— А как же мое представление о себе самой?

— Оно ложное. Вы не Дафна Изначальная. Ваше настоящее имя Дафна Терциус Полурадамант, Освобожденный, Свободно скомпонованный редакт, Самомыслящий, базовая нейроформа (параллельная модель личности), Серебристо-серая манориальная школа, настоящая эра.

— Свободная?.. — Она лишь кукла, персонаж, игрушка. Дафна не знала этого, но все же она чувствовала, что что-то не так. Сначала друзья говорили ей, что она изменилась, потом перестали, но исподтишка бросали на нее странные взгляды. В ее конторских книгах были записи, которых она не понимала. Она читала свои дневники и записи, и ей казалось, что они написаны другой женщиной, женщиной более скрытной и аскетической, более капризной и мечтательной, чем была она сама.

Получалось, что ее представления о себе были ложными.

Несмотря на то что она применяла приемы контроля сознания Красной манориальной школы, она чувствовала, что на нее оказывают давление, пусть приглушенное, замаскированное, но достаточно сильное.

— Вам нужна медицинская помощь? Кажется, вы слишком тяжело дышите.

— Нет, я в порядке.

Она с силой обхватила колени и ждала, будто глядя на себя со стороны, вырвет ее или нет. В отличие от манекенов у нее не было полного контроля над естественными реакциями своего реального тела.

— Так происходит всякий раз, когда мне нужно очистить легкие. Забавно! Надо будет и вам попробовать как-нибудь.

Это тело не принадлежало ей, это был ее свободно скомпонованный редакт.

То есть и ее мысли на самом деле ей не принадлежали.

— Спасибо, обойдусь. Машины видят внутреннее состояние человека по его внешним реакциям, — язвительно заметил Аурелиан.

Она вскинула голову и взглянула на Аурелиана с неожиданной ненавистью.

— Очень рада, что вы сочли мою боль достойной внимания! Возможно, я буду удостоена сноски в какой-нибудь дурацкой теоретической работе Разума Земли! Можно привести меня в качестве научного примера: женщина, вообразившая, что может стать счастливой, получает слоновью дозу реальности прямо в физиономию.

Он развел руками и слегка поклонился.

— Простите. Я не хотел оскорбить ваши чувства. Со мной происходило то же, когда меня создавали. Всякий раз, когда вводится новая мыслительная группа, происходит подвижка всей системы.

— Это не одно и то же.

— Тем не менее я вас понимаю и сочувствую. Мы тоже не защищены от боли и страданий. То, что наш ум острее вашего, значит лишь, что и боль наша острее.

Она выпрямилась.

— Ладно. Что же находится в этой чертовой коробке? Что там такое ужасное, что я даже не могла… заставить себя… О нет… Это не… — Она задыхалась, голос ее срывался. Она заговорила умоляющим тоном, глядя на Аурелиана широко распахнутыми от страха глазами: — Фаэтон ведь умер? Он погубил себя в одной из своих глупых экспедиций, я лишь воображаю, что он жив. Все воспоминания о нем — искусственные? Пожалуйста, только не это!

— Нет. Вы не отгадали.

Теперь ее постиг новый ужас.

— Его просто никогда не было? Он вымышленный персонаж из моих романтических историй? Я так и думала — он слишком хорош, чтобы быть настоящим! Таких людей не бывает!

— Отнюдь. Он вполне реален.

Она облегченно вздохнула, наклонилась и опять плеснула воды себе в лицо.

Потом выпрямилась и стряхнула капли с рук.

— Ненавижу сюрпризы. Скажите, что в коробке.

— Вы заключили соглашение с Гелием, и в сознание Фаэтона были введены некие ложные воспоминания. Гелий обращается к вам, чтобы вы выполнили условия того соглашения и оказали ему помощь. Для исполнения миссии вам требуется вернуть часть памяти.

— Я не стану врать Фаэтону. Это глупо! Если в этой коробке что-то такое, что вынудит меня врать мужу, я не желаю это знать!

— Добровольная амнезия — это самообман, возможно, не лучший способ сохранения целостности личности.

— Я не спрашивала вашего мнения.

— Пожалуй, нет. Я должен тем не менее сообщить вам, что я проверил на гипотетической модели, взятой с вашей ноуменальной записи, какой может быть ваша реакция на содержимое коробки. Та версия вашей личности самым однозначным образом пожелала, чтобы вы открыли коробку и просмотрели содержимое. Она посчитала содержащуюся в ней информацию очень важной. Возможно, и вы с ней согласитесь.

— Насколько важной?

— Вы ведь заинтересованы в том, чтобы сохранить свой брак, состояние, счастье и жизнь в том виде, в каком они существуют сейчас.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы взять себя в руки.

— В таком случае я согласна. Покажите мне худшее.

Она снова погрузилась в бассейн. Микроскопический сборщик сделал воду вокруг нее густой, укрепил ретрансляторы у ее шеи и головы и установил контакты с ее интерфейсами, ведущими к нейроциркуляторам…

2

Это произошло меньше месяца назад. Она находилась в состоянии глубокой виртуальности в поместье Радамант. Сквозь высокие окна лился красноватый свет заходящего солнца, освещая верхнюю часть противоположной стены, но в мрачном коридоре сгустились тени. На стенах не было портретов, краска поблекла от времени. Высокую полку над камином украшали расписанные арабесками медные и бронзовые урны, покрытые патиной. Дафна еще подумала тогда, что эти урны похожи на погребальные, и удивилась, почему никогда раньше их не видела.

Все остальное тонуло в темноте. В дальнем конце зала можно было разглядеть выцветшие перья, неподвижные, хрупкие и пыльные, торчащие из безглазого шлема, — то были декоративные доспехи, украшавшие вход в помещение.

Она осторожно и неуверенно направилась к двери. Темнота и безмолвие окружали ее. Дверь легко открылась.

И тотчас из открывшегося проема ей в лицо хлынул яркий свет, по ушам ударил вой сирен, взрывы и крики. Дафна шагнула вперед, прикрываясь от жара рукой. Пахло обожженной плотью.

Над головой тянулась бесконечная галерея, сделанная из сверхметалла адамантина. Площадь потолка была значительно больше площади пола, поэтому окна, или панели, их изображавшие, сужались книзу, сквозь них было видно раскаленное добела бушующее море. На поверхности постоянно образовывались пятна из какого-то другого, более темного вещества, они бурлили, вздымая вверх языки пламени, такие яркие, что на них невозможно было смотреть. Протуберанцы рождались и умирали, улетая в черную пустоту.

С того места, где она стояла, Дафне была видна галерея идеальной формы, как геометрическая прямая, убегавшая вдаль, теряясь в бесконечности, и горизонт за окнами, который был куда шире, чем это возможно на Земле.

Она услышала сдержанный стон за спиной, как будто от боли, похожий на вскрик или на сдавленный смешок одновременно. Она обернулась. Галерея, в которой она находилась, вела в большую ротонду, в которую стекалось несколько таких же галерей. Вдоль стен шли ярусы пультов управления, а перед ними располагались окна, сквозь которые было видно то же бушующее пламя с разных точек зрения, изображение подавалось в разных видах, на разных уровнях дешифровки.

На полу ротонды лежали какие-то огромные кубы, видимо оборудование, оно оплавилось уже до такой степени, что Дафна даже не смогла понять, что это. Из их бронированных кожухов через раскаленные отверстия вырывались струи перегретого, светящегося воздуха. Кругом летали искры, но огня не было — все, что могло сгореть, уже сгорело.

В центре помещения на вершине дымящейся пирамиды из механизмов на троне восседал Гелий. В тех местах, где его бронированный защитный костюм расплавился, текла кровь. Сквозь прозрачный щиток его шлема было видно, что половина лица прогорела до кости, правого глаза не было, а щеку и часть лба покрывала черная, потрескавшаяся корка. Медицинские процессоры внутри шлема оплели его лицо трубками и зажимами, множество крошечных биотических наномашин пытались оказать ему помощь, хаотично передвигаясь по его телу.

От его головы к контрольным коробкам, расположенным слева и справа, тянулись десятки аварийных проводов, все это напоминало машины устаревших моделей, давно вышедшие из употребления. Мыслительный контроль вышел из строя, а может быть, статическое электричество, скопившееся в помещении, не пропускало сигналы его головного мозга к пультам управления.

Сфера, изображавшая Солнце, вздувалась и пульсировала в его руках. Вся ее поверхность была исчерчена золотыми линиями, отражавшими состояние станции Солнечной структуры, и покрыта темными пятнами бури. Конусовидные темные щупальца тянулись от солнечных пятен к ядру звезды. Сфера светилась разноцветными огоньками, каждый из которых означал комбинацию частиц, исходивших из клокочущих центров.

На некоторых экранах с бешеной скоростью сменяли друг друга расчеты и данные по состоянию Солнца, поступавшие из центра бури. Другие магнетические экраны, не выдержав нагрузки, гасли один за другим. Целые части структуры теряли плавучесть, обрушивались и тонули, растворяясь в бушующем пламени.

На всех электрических соединениях, узлах и сопряжениях отключались блокировки безопасности, и наномашины больше не контролировали скорость реакций. Все оборудование внутри структуры постепенно перегревалось, превышая допустимый уровень, и начало дымиться, доживая последние секунды своей жизни.

Гелий пытался установить экраны или хотя бы отвести часть бурлящих частиц от ядра. Объемы вещества, вышедшего из-под контроля, были слишком велики. Гелий направлял из фотосферы гасящее вещество с помощью механизмов, общая масса этого вещества превышала в пятьдесят раз массу Юпитера, но эффект от усилий Гелия был слишком мал, все равно что забрасывать огненную бурю горстками песка. На панели состояния было видно, что разум софотека Солнечной структуры обесточен. Гелий боролся с бурей в одиночку.

Когда она вошла, он поднял голову и посмотрел на нее то ли с надеждой, то ли с безграничным торжеством выполняющего свой долг бесстрашного человека.

— Теперь я все понял. — Его голос, передаваемый усилителем станции, дрожал. — Что еще может противостоять хаосу в ядре системы? Это же так просто!

В этот момент скафандр его загорелся еще сильнее, и обжигающий воздух ринулся внутрь. Гелий закричал, вскочил на ноги, обхватил руками свое горящее тело.

Внутри скафандра взорвался резервуар с кислородом, и пламя полыхнуло ярко-белым. Потом пламя стало кроваво-красным, щиток шлема помутнел.

Скафандр, который должен был защищать его тело, теперь пылал изнутри. Фигура на троне сотрясалась, он уже не кричал, потому что выгоревшие легкие не могли издавать звуки. Потом перестали действовать нервы и мышцы. Наконец долгий страшный стон донесся из усилителя. Несколько жутких секунд сознание Гелия еще жило в нейрокибернетическом интерфейсе, пока жар не добрался наконец и до тканей искусственного мозга и его схем.

Дафна отступила назад. Чтобы попасть в галерею, ей пришлось перешагнуть через обгоревшие остатки какого-то механизма, лужу расплавленного адамантина, пройти через белое пламя. Слабое тепло, которое она при этом ощущала, было чисто символическим, она только яснее осознала, как страшно было то, что произошло здесь. Она была в режиме «аудио», то есть, видя происходящее, она ничего не чувствовала. Если бы она попала туда в реальности, без скафандра, она моментально превратилась бы в пепел. С трудом выбравшись из ротонды, она двинулась вперед по галерее. И вдруг Дафна осознала, что адская сцена этой смерти в страшном пламени, которой она стала свидетелем, не взволновала ее. Хотя, без сомнения, душа ее была потревожена и она очень испугалась.

Она уже была готова убежать отсюда, как смолкли сирены и пламя, бушевавшее в ротонде, исчезло. Раздались шаги. Это был Гелий. Он снова был жив, лицо его не было повреждено пламенем, а белый как снег скафандр был как новенький.

Он шел ей навстречу. Щиток его шлема был откинут, и выражение его лица показалось ей каким-то незнакомым: глубокая печаль и мука читалась в его глазах.

Дафна остановилась, Гелий вошел в галерею.

— Зачем вы позвали меня? Что все это значит? — спросила она.

Она говорила очень тихо, загипнотизированная скорбью, сквозившей в его взгляде, и печальной полуулыбкой на губах.

Гелий отвернулся. Взявшись за поручень, он посмотрел вниз, на поверхность Солнца. Раскаленная масса была спокойна, лишь несколько пятен вдали говорили о надвигавшейся катастрофе. Вероятно, произошла перезагрузка, и события, свидетельницей которых она только что стала, были еще впереди.

— Есть какая-то ирония в том, что именно я вынужден сейчас нарушить правила Серебристо-серой. — Его голос был спокойным, сдержанным, почти добрым. — Я допускаю, что катастрофа на Солнце, произошедшая в восточном крыле викторианского поместья, явление странное. Мы всегда придерживались реалистических образов и симуляций, всегда утверждали, что бороться с наводнившей наше общество эпидемией иллюзорности можно, только строго соблюдая реализм воспроизведения. И этот сценарий реален. Он реален!

— Вы умерли? — спросила Дафна дрожащим голосом.

— Я не был в контакте с Ноуменальной ментальностью в течение часа. Что произошло за этот час? О чем я думал? Сохранились лишь обрывочные парциальные записи, некоторые мысли, большая часть видео- и звукозаписей. Есть еще записи из черных ящиков, находящихся в ядре. Суд по завещаниям и наследству по известным причинам не позволит мне ознакомиться с самыми важными материалами. Моя личная камера пыток…

Дафна не знала, был ли этот сценарий воспроизведен полностью. Если это так, Гелий только что в полном объеме пережил боль человека, сгорающего заживо.

Кулаком в железной перчатке он с силой ударил по перилам.

— Я не знаю, что они ищут! Я вижу лишь выражение своего лица, я знаю, какие слова я произнес. Но что я думал? Одна-единственная моя мысль была настолько важной, что все изменила. Некое озарение, мысль настолько неожиданная и великая, что могла бы перевернуть всю мою жизнь, если бы я не умер!

— Значит, Гелий Изначальный мертв? Вы — Гелий Секондус? — Она положила руку ему на плечо, пытаясь выразить свое сочувствие.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Было бы легче, если бы все было так просто. Моя подлинность подвергается сомнению, мне придется сражаться, чтобы доказать, что я есть я.

— Я не понимаю. Радамант должен признать, что вы — Гелий, иначе вы не можете быть главой поместья. Или нет? А другие члены поместья знают?

Что-то в его взгляде заставило ее опустить руку и отступить на шаг. Это была не печаль, это была жалость. Жалость к ней.

Он заговорил:

— Дафна, возьми себя в руки. Я должен сообщить тебе нечто ужасное. После того как я пришел в сознание, прошло немало дней, прежде чем они сообщили мне, что я — призрак. Ты существуешь в своем настоящем качестве около полугода.

— Я — запись?

— Нет, хуже. Ты — реконструкция. Послушай.

Он сказал всего лишь несколько слов и тем самым разрушил всю ее жизнь.

Гелий объяснил. Какой-то проект Фаэтона угрожал Золотой Ойкумене катастрофой, но опасность могла возникнуть еще не скоро. Поэтому Курия и руководители вынуждены были позволить ему продолжить работы. Правда, Наставникам во главе с Ганнисом с Юпитера удалось объявить проект аморальным и социально неприемлемым. Фаэтону пригрозили остракизмом и изгнанием.

Потом Гелий, Гелий Изначальный, погиб в катастрофе в Солнечной структуре. Фаэтон очень тяжело переживал смерть сира, но не отказался от своего опасного проекта. У настоящей Дафны был выбор: либо отправиться в ссылку с Фаэтоном, либо объединиться с его врагами и избегать всяческих контактов с ним, что означало бы предательство с ее стороны: не говорить и не встречаться с мужем.

Она выбрала нечто вроде самоубийства. Она как бы утопилась, погрузившись в иллюзорные сны. Она изменила свои реальные воспоминания и уничтожила ключ, который мог бы помочь вернуть ей жизнь и разум. Она навеки погрузилась в собственный выдуманный мир. Не исключено, что в том мире был и Фаэтон, который никогда ее не покидал.

Голос Гелия был мягким, но то, что он говорил, повергло ее в ужас.

— Последнее, что она сделала, — создала парциала с ложными воспоминаниями, Дафна наделила ее теми чертами характера, которые, как ей казалось, нравились Фаэтону или которых он заслуживал. Ты стала ее посланцем, ее куклой. Она уже использовала тебя как своего межпланетного представителя, потому что боялась покидать Землю, она опасалась, что если улетит за пределы действия Ноуменальной ментальности, то может умереть без сохраненной копии. Именно это случилось со мной. Видимо, сообщение о моей смерти усилило ее страхи перед космическим пространством.

Дафна вдруг почувствовала, что силы покидают ее. Она опустилась на колени и прижала голову к прохладным металлическим перилам.

— Но ведь я познакомилась с ним в космосе. На Титании. Алмазный купол выращенный из кристалла, на паучьих лапах над метановым ледником… Я прекрасно его помню. Фаэтон стоял на самой вершине и смотрел в ночное небо на серп Урана, он улыбался, словно все это принадлежало ему. Он предложил мне поплавать. В бассейне не было веселящих добавок, только питательные вещества. Мне это сразу понравилось. Пока мы поглощали питательные вещества, мы разговаривали с помощью сигналов, которыми пользуются дельфиноиды. Это было смешно, потому что он неправильно использовал глагольные вибрации. Мы просто болтали, переходя с одних символов на другие, не заботясь о знаках препинания. Настоящие дельфиноиды пришли бы в ужас, если бы нас услышали! Мы беседовали о Молчащих…

— Большая часть этих воспоминаний — настоящие. Изменены только те, из которых стало бы понятно, что ты — парциал.

Дафне очень хотелось воспользоваться старой программой Красной манориальной школы, чтобы избавиться от гнева и скорби, но она не решалась сделать это в присутствии Гелия, главы Серебристо-серого поместья, который так печально глядел на нее.

— Ну почему весь этот кошмар случился именно со мной? Мой разум забит ложными воспоминаниями. Мой брак — иллюзия, моя жизнь — ложь. Чем я заслужила все это?

Улыбка Гелия стала чуть менее печальной, но взгляд по-прежнему лучился теплом.

— Но, дорогая моя Дафна, твоя храбрость привела тебя к этому, твое стремление к цели. Тот, кто решается на великие дела, должен быть готов и к великой боли. Ты захотела взять себе жизнь, от которой отказалась Дафна Изначальная, и ты знала, что можешь проиграть или мучиться от раскаяния. Но ты отбросила страхи и храбро ухватилась за подвернувшуюся возможность!

— Какую возможность?

В руке Гелия появилась серебряная сфера, пересеченная по экватору океаном.

— Вот, в центре плато Лакшми Ганнис с Юпитера, Вафнир с Меркурия, софотек Навуходоносор и колледж Наставников встретились с Фаэтоном и со мной в присутствии прокурора с планеты Венера. — Когда он указал на сферу, из облаков возникла какая-то картинка и стала спускаться вниз. Быстро пролетев над только что родившимися континентами молодого мира, она остановилась над зеленым плато, на котором располагался обширный комплекс дворцов, предприятий, школ, возвышалось здание софотеков размером с собор. — Это произошло семь месяцев назад. Тебе ведь знакомо это место?

— Венера. Я была там, только переродившись, с новым именем. Это основной город Красной манориальной школы, он называется Вечерняя Звезда. Красные королевы сжалились над бывшей чародейкой и взяли меня в город.

— Боюсь, что это ложное воспоминание. Там возродилась Дафна Изначальная. Ее взяли в эту школу. А тебя создали в другом месте, но, как и она, ты возродилась именно здесь. Удивительное совпадение. Фаэтон согласился на условия Наставников. Самоубийство жены было невыносимо для него. Здесь была похоронена его великая мечта, а его жизнь, как и твоя, кончилась.

Но ты мечтала о счастье с ним, хотя он и отверг тебя, ведь ты была только призраком. Видимо, Дафна, когда она создавала тебя, не понимала моего наследника настолько, насколько это нужно было. Честно говоря, я вообще не думаю, что Дафна когда-нибудь понимала Фаэтона по-настоящему. Та личность, что досталась тебе от нее, не вызывала у Фаэтона ни любви, ни восхищения. Он хотел оригинал, со всеми капризами и недостатками. Ты же пришла в ужас, решив, что похожа на карикатуру, что качества твоего характера слишком преувеличены, что могло лишь раздражать Фаэтона, и что Дафна сделала эту карикатуру ему в отместку, перед тем как уйти. Но как бы там ни было, вы с Фаэтоном согласились на внесение ложных воспоминаний, будто вы женаты и любите друг друга.

— Но ведь он любит меня! Любит! Любит по-настоящему!

— Тогда почему же он не проводит с тобой время? Нет, дорогая. Его любовь лишь имплантированная иллюзия.

— Но я люблю его. Он человек, не знающий страха! И моя любовь настоящая. Даже если и сама я не настоящая. Мне все равно, кто я на самом деле. Между нами есть нечто, что связывает нас, я вижу это в его глазах! Мы уедем вместе с ним куда-нибудь, к Деметре или в систему Юпитера. Это будет очень длинное свадебное путешествие. И мы сможем узнать друг друга лучше, сможем научиться любить друг друга!

— Ну да. — Гелий снова опечалился. — Еще одна часть трагедии. Твое благосостояние, престиж и положение, да и его тоже, всего лишь галлюцинация. У вас нет средств, чтобы куда-то поехать. У вас нет денег, чтобы просто проехать по городу к конюшням. Ее конюшням, конечно. Настоящая Дафна положила все свои деньги на трастовый счет, чтобы поддерживать свое частное виртуальное пространство. Если финансовый отдел софотека сумеет хорошо вкладывать эти средства, ее маленькое виртуальное пространство еще долго будет получать энергию и все необходимое, очень-очень долго. Все деньги, на которые вы с Фаэтоном живете сейчас, мои деньги. Это еще одна причина, почему он подписал соглашение в Лакшми, — он банкрот.

— Банкрот?

— Совершенно нищий. Вся роскошь, которой вы пользуетесь, куплена не на ваши деньги.

— Значит, вы выбрали сегодняшний день, чтобы разрушить всю мою жизнь? Наверняка вам что-то от меня нужно, — заключила она.

— Я не стал бы использовать тебя, если бы только мог. Наставники, которые следят за выполнением условий соглашения, с тех пор как начался маскарад, уже не раз теряли Фаэтона из виду. Аурелианский софотек, который проводит празднования, отказывается помогать нам и не сообщает местопребывание Фаэтона, он считает, что единая структура праздника важнее, чем воля общества! Ладно. Неважно. Мы опасаемся, что Фаэтон столкнется с кем-нибудь, кто не подчиняется приказам Наставников, например на этих любителей уродства, или просто на идиотов и эксцентричных личностей. А если это произойдет, он может заинтересоваться, что произошло с его памятью. Твоя миссия — не позволить ему удовлетворить свое любопытство.

— Но как?

— Он доверяет тебе. Он считает, что ты — его возлюбленная. Тебе нужно только запутать его.

— Что?! Вы считаете, что если я не настоящая, то меня можно посылать на всякие грязные дела, так?

— Сам Фаэтон перед подписанием соглашения просил тебя удерживать его от соблазна открыть коробку с воспоминаниями. Мы все были свидетелями. У него на лице бродила какая-то странная улыбочка, но при этом он попросил тебя, и ты согласилась. Клянусь тебе. Радамант, можешь подтвердить мои слова?

По коридору разнесся призрачный бестелесный голос:

— Гелий не имеет намерения вводить вас в заблуждение.

Дафна задумчиво смотрела на Гелия.

— Но почему? Почему вы это делаете? Это совсем на вас не похоже. Я всегда считала, что вы честный человек.

— Хотя то, что я делаю, причиняет Фаэтону боль, я никогда не предам его. И ты… ты не единственная, кто любит Фаэтона.

Гелий уставился на готовую взорваться бурей поверхность Солнца. Он заговорил очень тихо:

— При рождении Фаэтона возникли некоторые сложности, но тем не менее его разум построен по образцу моего. Он родился тогда, когда меня преследовало чувство, что мне мешает добиться успеха моя излишняя осторожность. Я постарался дать ему то, чего, как мне тогда казалось, не хватало мне. То есть на самом деле он — это я, такой, каким бы я был, будь я чуть более безрассудным.

Мы с ним очень похожи, несмотря на эту небольшую разницу, его помощь в межпланетных проектах нельзя переоценить. Он никогда не признавал поражения, неудачи лишь заставляли его искать новые пути, чтобы снова вернуться к поставленной цели. Успехи, достигнутые таким образом, привели к созданию Солнечной структуры.

Но его добродетели имели и оборотную сторону. Гордость легко превращается в тщеславие, а уверенность в своих силах — в неумение должным образом оценить сложность поставленной задачи. Мои амбиции распространялись лишь на то, чтобы сделать что-то, что никогда не делали до меня и о чем не мечтали раньше, мне хотелось усмирять невиданные силы солнечного ядра, чтобы заработать славу для себя и совершить нечто полезное для человечества. Это обо мне. Но не о Фаэтоне! Цели и мечты его были такими же грандиозными, но он не считался с теми опасностями, которые могли возникнуть в случае успешного завершения дела. Мои цели были конструктивны, они служили интересам добра, я хотел получить признательность и благодарность от общества. Его же амбиции разрушали общество, и это навлекло на него презрение всей вселенной. В результате он предстал не перед пэрами, чтобы получить награду, а перед Наставниками, чтобы получить взыскание.

— Вы говорите об отцовской любви, а я спросила вас о чести.

Гелий снова повернулся к ней.

— Этот обман не будет длиться вечно. Это невозможно. Даже если он продлится пятьдесят или сто лет — всего лишь миг для наших бессмертных душ, — надеюсь, для Фаэтона этого будет достаточно, чтобы пересмотреть свой образ жизни. Мне бы не хотелось, чтобы он был одинок. Да, признаюсь, я хочу, чтобы он работал со мной в Солнечной структуре. Возможно, катастрофа не произошла бы, будь рядом со мной кто-то с его знаниями и энергией. Однако его дикие идеи всегда приводили к тому, что он отвергал все мои предложения работать вместе… Так вот! Может быть, амнезия заставит его забыть о своих навязчивых идеях. Пусть он посмотрит свежим взглядом на те проекты, которые достойны приложения его талантов. Проекты конструктивные и полезные… Представляешь, как гордился бы я, если бы он сумел заслужить себе место в Совете пэров? Ну ладно! У него будет шанс теперь, во время непродолжительной амнезии, переосмыслить без предубеждения, какую дорогу выбрать.

Гелий взял Дафну за плечи и помог ей подняться.

— Я уверен, ты чувствуешь то же самое. Ты ведь веришь, что Фаэтон забудет свою настоящую жену, и у тебя будет время, чтобы доказать ему свою любовь и завоевать его сердце. А когда он вспомнит все это лет через сто, возможно, он будет недоволен, гнев завладеет им… Но потом он подумает о том, как много хорошего произошло с ним за это время: он встретил женщину, которая больше ему подходит по характеру, нашел работу, приносящую славу, а не порицание. И тогда он поблагодарит нас. Ты со мной не согласна?

— Почему же? Я знаю, вы говорите правду.

— Значит, ты согласна помогать?

Дафна закрыла глаза, все ее тело обмякло.

— Да.

— Замечательно. Я попрошу тебя еще только об одном одолжении. Ты должна удалить память о нашем разговоре и не возвращаться к нему до тех пор, пока она не понадобится. Иначе это знание будет мучить тебя и разрушит твое счастье. А Фаэтон достаточно проницателен, чтобы обнаружить любое притворство.

— Значит, чтобы обмануть его, мне нужно обмануть и себя? По-моему, это глупо.

— Похоже на то, что к тебе возвращается твоя отвага? Наверное, дисциплина Серебристо-серой добавила тебе гибкости.

Дафна сбросила его руки со своих плеч.

— А может быть, ваша знаменитая любовь к реализму заставляет меня ненавидеть мошенничество и обман. Поместье Вечерней Звезды Красной манориальной школы — учило меня, что делать следует лишь то, что доставляет удовольствие: для них нет таких понятий, как «истинный» и «ложный», только «приятный» и «неприятный». Когда я пребывала в Магической нейроформе, я переходила из одной школы в другую, маги учили меня, что иррациональные секторы нашего мозга — высшие источники мудрости, что видения, инстинкты и интуиция важнее логики. Но в конце концов я присоединилась к Серебристо-серой именно потому, что она проповедует принципы, которым должен следовать человек вне зависимости от своих желаний, жизнь основывается на реальности, на традициях и на причинно-следственных связях. О чем же мы говорим сейчас?

Темные воронки и пятна все увеличивались, покрывая большую часть раскаленной добела поверхности. Волны плазмы ударяли в окна, заливая их светом и огнем.

— Сейчас снова начнется мой последний час, — заговорил Гелий. — Мне придется опять пережить все муки сгорания заживо. Я умру, не помня, что это всего лишь очередное воспроизведение событий. Я буду считать, что это реальная смерть навсегда. И только когда я очнусь, я вспомню, для чего проходил через все эти муки.

Дафна, поверь, я забочусь не только о себе, да, я хочу вернуть себе свое состояние, ведь я столько трудился, чтобы заработать его, я — Гелий, и оно принадлежит мне, что бы ни говорила Курия. Я хочу воспользоваться моим богатством, чтобы спасти Фаэтона, спасти Золотую Ойкумену. Я не хочу жертвовать одним ради другого. Я не стану жертвовать цивилизацией, чтобы спасти сына. Все, во что я вкладывал свой труд, сердце и разум, не подводило меня: клянусь, так будет и на этот раз, и неважно, чего это будет стоить мне. А если и ты постараешься выполнить свою задачу, твой брак может быть спасен.

Дафна, если нам повезет, запись нашего разговора так и будет пылиться на полке, а мы будем жить долго и счастливо. И никогда ее не откроем. Ведь так всегда заканчивались твои истории, которые мне особенно нравились. Но если случится несчастье, ты должна мужественно выполнить свой долг. Возможно, это не совсем честно, но мы ничего не можем поделать. Не мы пишем свою судьбу, не мы ее определяем.

И еще. Как бы ни складывалась наша жизнь, мы сами должны решать, будем ли мы противопоставлять благородную волю своей судьбе. Все мы не желаем навлекать на себя беду, но, если она приходит, мы можем противостоять ей. В этом наша слава. История оправдает нас. Когда-нибудь даже Фаэтон, узнав об этом, признает, что мы были правы.

Она ничего не ответила, молча смотрела, как он твердым решительным шагом направляется навстречу огню, навстречу своей страшной смерти. Она мучительно сомневалась. Но что могла она сделать тогда?

В конце концов она прошла редактирование, принесла клятву, выполнила обычные формальности и лишилась всех воспоминаний об этой встрече.

Перед тем как опустился шлем забвения, промелькнула последняя мысль:

«Гелий ошибается. Он очень ошибается. Когда Фаэтон узнает об этом, он сочтет нас трусами…»

3

Дафна очнулась. Она снова была в бассейне — как хорошо, что под водой не видно слез. Она дала сигнал Аурелиану, чтобы тот передал ей сообщение Гелия.

«Дафна! Проснись! Выйди из своих виртуальных фантазий, которые заменяют тебе жизнь. Твой муж, как мотылек к огню, стремится к правде, которая сожжет его…»

Послание Гелия сопровождалось приложением от Радаманта с подробным списком, чего именно, с точки зрения Гелия, Фаэтон не должен был видеть, а также подробное объяснение почему.

Дафна отправила сигнал на местный общественный канал, в надежде найти Фаэтона. Обычно во время маскарада эти каналы были пусты, но с помощью кода, который прислал ей Гелий, Дафна вышла на дополнительный канал. Там, нарушив правила маскарада, она узнала, где побывал Фаэтон и время, когда он там находился.

Записей было всего три. Фаэтон снял маску, когда разговаривал со стариком в саду с зеркальными деревьями. Про старика никакой информации не было. Странно. Интересно, кто он такой?

Примерно в то же время Фаэтон опять снял маску, и какой-то неизвестный нептунец смог открыть его идентификационный файл. И снова никаких подробностей.

В третьей записи Фаэтон внес именное пожертвование на экологическом представлении у озера Судьба, он хотел, чтобы его жест получил огласку. Колесо Жизни, экологическая исполнительница, узнала его и отправила сообщение, полное иронии, на общественный канал.

Прежде чем человеческий мозг Дафны сумел сформулировать вопрос, автоматическая цепь усилителя умственной деятельности уже просмотрела программу мероприятий в общественном разуме и сообщила, что экологическое представление еще не закончено. Эта информация была введена в ее мозг так аккуратно, что она даже не заметила вмешательства. У нее осталось впечатление, что она сама всегда знала, где и когда проводится это представление.

Поскольку представление должно было осудить деятельность Фаэтона, сам он ни под каким видом не должен был его видеть, ведь у него могли появиться вопросы.

Итак, Дафне нужно было как-то отвлечь его. Насколько трудно будет это сделать? Она — его жена, он любит ее…

Он любил настоящую Дафну. На миг ее пронзила боль.

Она поднялась из бассейна в клубах пара — крошечные сборщики лихорадочно ткали тогу вокруг ее тела. На туфли у нее уже не было времени, специальные приборчики быстро сформировали в стопах ее ног плотный, как подошва, нарост.

У Аурелиана был торжественный вид, совершенно не подходивший к его образу.

— Вы решили идти?

Сборщики соорудили пояс, которым она плотно затянула талию.

— Да, я иду! И у меня нет ни малейшего желания выслушивать от софотека еще одну лекцию о морали! Мы не машины, мы не обязаны быть совершенными!

Аурелиан улыбнулся и изогнул бровь, теперь он был очень похож на искусителя Комуса.

— Вы, наверное, еще очень мало встречались с моими коллегами, если вы думаете, будто мы совершенны. Мы, софотеки, придерживаемся определенных доктрин, включая и те, которые принимают все мыслящие существа, если они не одержимы страстью. Но в самой природе живых систем заложено, что различия в жизненном опыте приводят к различиям в суждениях о ценностях. Некоторые из этих ценностей и гроша не стоят. Смею вас заверить.

Дафна пристально посмотрела на него. Слова его отличались от того, что она обычно слышала от софотеков. С другой стороны, ведь это был Аурелиан и они по-прежнему были на маскараде.

— Кого вы имеете в виду?

— Многие софотеки живут лишь несколько мгновений, они выполняют свою задачу — создают новый вид искусства или раздел науки либо исследуют все возможные исходы мыслительной, цепочки — и снова воссоединяются с единым целым. Но вы, наверное, слышали о Мономаркосе? Нет? А о Навуходоносоре?

— Это тот софотек, который возглавляет колледж Наставников. Кто же станет ему возражать?

— Находятся такие. Перед самым началом празднований Наставники устроили самую масштабную демонстрацию своего авторитета и влияния в истории. Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

— Весь мир уже забыл о преступлении Фаэтона.

— Вовсе и не весь, к тому же он не совершал никакого преступления.

— Его честолюбие, его проект. Назовите, как хотите. Вы собираетесь рассказать мне про это?

— Я обещал не делать этого. Как и вас, меня могут подвергнуть осуждению, если я нарушу обещание. Хотя было бы забавно посмотреть, как Наставникам удастся заставить все население Ойкумены бойкотировать меня и покинуть праздник, на подготовку которого они потратили не одно десятилетие своей жизни.

— Вы говорили, что вам докучает Навуходоносор.

— Он ничего не делает.

— И это вас раздражает?

— И очень сильно! Все эти испытания Наставниками силы своей власти отрицательно сказываются на моем празднике, они нарушают гармонию. Артисты и художники, чьи работы вдохновил Фаэтон своим бунтарством, забыли смысл своих собственных произведений, да и зрители тоже. Главный вопрос, который должен был быть центральным в декабрьской Трансцендентальности, затерялся в циркулярах Наставников. И о чем мы будем теперь размышлять? О погоде или, может быть, о новых веяниях моды?

Нет, дорогая моя, я не стану читать вам морали: меня создали как сервер для обслуживания праздников и проведения церемоний. Моя задача — обеспечить приятное времяпрепровождение для всех гостей, а на праздник приглашены все жители Земли. Значит, мой праздник не удастся, если все начнут разрушать свои жизни. Возможно, мне следует убедить вас быть честной…

Просто скажите мне откровенно, что вы думаете о Фаэтоне, которого, как вы говорите, вы любите. Вы считаете, что его обман по отношению к вам заслуживает того, что вы собираетесь сделать с ним?

— Что? Мне казалось, что вы сами хотели, чтобы я посмотрела те воспоминания! А теперь хотите, чтобы я ими не воспользовалась?!

Аурелиан возразил совершенно спокойно:

— Я не был уверен, захотите ли вы осуществить то неблагородное дело, на которое когда-то согласились. У вас еще есть возможность передумать.

— Но ведь Фаэтону это никак не повредит! Напротив, я окажу ему услугу!

— Да? Определите, что значит «вред».

Дафне это надоело.

— Послушай, машина! Почему бы тебе не заняться своим делом! Праздником, например!

— Конечно. А я надеюсь, что и вы, в свою очередь, будете делать то, для чего существуете. Моя работа на празднике также заключается и в том, чтобы сообщать людям о результатах состязаний. Хотите знать свои результаты в конкурсе? Вы — третья. Вы получите бронзовую медаль.

— Не может быть. Вы меня обманываете. — Она обвела беспомощным взглядом Онейрокон, плавающих в бассейне конкурсантов, погруженных в виртуальную реальность. Все они стремились к славе, но слава, стремление к которой привело их сюда, придет лишь к двум или трем.

Она снова посмотрела на Аурелиана.

— Я?.. — переспросила она срывающимся голосом.

— Да. В вашей работе присутствует некий простодушный оптимизм, которого не хватает другим, более циничным формам ваших конкурентов. В результате вы получили признание у игроков, хотя критики и не хотят с этим согласиться. Во вселенной вашего главного соперника Тифоэна из Клемора миры любви распались, в некоторых вспыхнули войны, потому что расы пытались избежать катастрофы от фиолетового смещения. В соответствии с нашей новой методикой определения популярности игроки начали покидать неблагополучный мир и хлынули в вашу вселенную. К тому же у вас самый высокий балл за связь с современной действительностью.

— С действительностью? Да это просто сказочный мир!

— Хм… Не исключено, что судьи видят что-то волшебное в нашем мире тоже. Что-то, о чем вы им напомнили. Вернитесь в игру, Дафна! Все очень хотят знать, что ваш герой обнаружит за небесным сводом.

Дафна даже закрыла глаза, так ей стало больно. Она думала о Фаэтоне. Она думала о своих надеждах. Не сказав ни слова, она повернулась и зашагала прочь.

13

КОЛЛЕКТИВНЫЙ РАЗУМ

1

Следующая группа воспоминаний в дневнике рассказывала о том, как Дафна добралась до ближайшего общественного пункта связи, зашла внутрь и отправила себя на экологическое представление у озера Судьба.

Дафна надеялась быстро найти Фаэтона, она знала, что у него костюм Арлекина. На маскараде каналы определения местоположения не работали, и ей пришлось задействовать программу сенсория, определяющую, кто находится в данном месте в своем реальном виде, а кто — в режиме телеприсутствия.

Она бродила среди толпы, и ей казалось, что это никогда не кончится. Вот человек, одетый в костюм Имхотепа, вот адмирал Нельсон, а вот Арджуна, Фауст и Баббит. Нэйл Армстронг беседовал с Христофором Колумбом. Люди в костюмах Благотворительной композиции предложили ей присоединиться: на ней был наряд Ао Энвира, и потому их предложение было забавным, ведь Ао Энвир со времен Шестой эры был одним из самых влиятельных политических противников старой Благотворительной композиции. Кто-то даже нарядился в костюм нептунца — гора прозрачной голубоватой паратермической субстанции. Человек этот завис над углублением в земле, используя высокоскоростную нейроциркуляцию, — над воронкой были видны только его стебельчатые глаза. Вероятно, насколько можно было судить по направлению глаз, он наблюдал за человеком в костюме Демонтделуна, а Демонтделун беседовал с каким-то астрономом с Порфира. Но мужа ее нигде не было.

Да и могла ли она называть его своим мужем…

Дафна присела на камень и уставилась на траву под ногами, наклоняясь все ниже и ниже под тяжестью переполнявшего ее отчаяния. Сначала ей очень хотелось воспользоваться программой контроля сознания Красной манориальной школы, чтобы избавиться от тяжести на душе, но потом она решила, что не стоит этого делать.

Позади нее над поверхностью озера пылали деревья, они обрушивались и умирали. Дафна чувствовала себя примерно так же.

Несуразного вида невысокая — не выше Дафны — самоходная повозка подкатила к ней на трех ногах. Внутри повозки под навесом восседало нечто круглое, очень похожее на медведя, кожа его блестела, словно ее намочили. Круглые глаза у существа светились, а на руках извивались, как щупальца, невероятным образом сгибавшиеся, длинные — около ярда — пальцы. Крошечный треугольный рот непрестанно шевелился, а на голове красовался шелковый цилиндр.

Машина издавала какие-то жуткие завывания, похожие на аварийный сигнал. Дафна зажала руками уши и, повернувшись, раздраженно спросила:

— Вы вообще соображаете, что вы делаете?!

— Извините, мадам, — ответил ей знакомый голос. — Мне казалось, что мой костюм вполне подходит для этого представления, учитывая его истинное значение.

— Радамант, неужели это ты?

Уродливое большеголовое чудище приподняло цилиндр, будто приветствуя ее.

— Госпожа, я не хотел вам мешать, но вы оставили мне задание известить вас о результатах состязаний, как только судьи примут окончательное решение.

Она почувствовала себя еще более несчастной. Неужели лишь час назад она творила свой мир? Как будто это было в другой жизни. Наверное, настоящей Дафне это было бы интересно.

— Неважно. Мне все равно.

— Как пожелаете, госпожа.

— Что это за костюм у тебя?

— Я представляю разум, такой же смертный, как и разум человеческий, но неизмеримо превосходящий его. Я изучаю вас, как человек может изучать под микроскопом организмы, населяющие каплю воды.

Радамант высунулся из своей трехногой повозки, придвинул к ней свое безносое лицо, хмурясь и тараща круглые как плошки глаза.

Она подняла руку и оттолкнула его от себя.

— Прекрати, пожалуйста. Мне сейчас не до шуток!

— Только не надо на меня чихать.

— Почему, интересно, у тебя есть чувство юмора? Ты же машина.

— Вот как? Я всегда считал, что юмор — это умение взглянуть на вещи сразу с нескольких ракурсов, и он относится к области умственной деятельности. Разве это рефлекс? В таком случае скажите мне, какой орган или, может быть, железа отвечает за эту функцию? Кое-кому в нашем поместье не мешало бы подлечить этот орган.

— Кстати, не знаешь, где сейчас Фаэтон?

— Хм. Часть меня сейчас сопровождает его, однако их местоположение скрыто протоколом маскарада. Интересно, разрешает ли протокол попробовать отгадать, кто из присутствующих — это я в другой своей ипостаси, если я знаю, как я предпочитаю одеваться?

Длинная воронка, похожая на луч прожектора боевого корабля, высунулась из-под навеса трехногого экипажа.

Она вращалась, изучая расположившихся на берегу озера людей. Наконец она прекратила движение, зафиксировав направление.

— Ага!

Дафна вскочила на ноги.

— Ты видишь его?

— Нет, госпожа. Но я вижу человека в костюме Полония. Видите, вон там возле пруда? Если я не ошибаюсь, это моя часть, которая сопровождает Фаэтона.

— Что-то он совсем на тебя не похож…

— Посмотрите вниз, на ноги.

— Перепончатые лапы?

— Человек с ногами пингвина просто должен быть мной! Я везде себя узнаю! Может зажарить его бластером?

— Нет.

— Правильно! За черным дымом мы не сможем различить людей.

— А человек, который был с ним, Фаэтон, погрузился в бассейн, чтобы перейти в другое место…

— Он отправился в поместье, чтобы погрузиться в глубокую виртуальность. Мне кажется, он отправился в зал Воспоминаний.

— Значит, я опоздала! — Голос Дафны предательски задрожал.

— Никогда не поздно совершать верные поступки.

— Ты должен помочь мне найти его.

— Сюда.

Трехногая повозка припустила по траве. Дафна побежала за ней. В ее сенсориуме что-то происходило: в пейзаже, деревьях, цветах появились какие-то новые элементы. Она обежала вокруг группы высоких деревьев, которых только что не было, и вдруг оказалась перед высокими башнями поместья Радамант. В лучах вечернего солнца окна пылали красным пламенем.

Она обернулась — озеро, праздничная толпа исчезли. Радамант высунулся из своей повозки и спросил:

— Что вы ему скажете?

Дафна больше не чувствовала себя несчастной. Она выпрямилась и расправила плечи. Она не знала, как и когда она приняла решение. Но оно у нее было, пылало внутри, ярким светом освещая душу.

— Я скажу ему правду. Он — мой муж. По крайней мере, он так думает. Я скажу ему все, что знаю.

— Он вас бросит.

— Может быть. А может быть, и нет. И если я веду себя как женщина, которую могут бросить, то это мое дело.

Чувство невероятной легкости вдруг охватило ее. Как только она решила не обманывать Фаэтона, у нее словно гора с плеч свалилась. Она поняла, что Гелий все же был не прав. Никакая ложь, пусть даже самая крошечная, не удержит Фаэтона.

Она сказала сама себе: «Как только Фаэтон узнает, он поймет, он останется со мной, он больше не захочет возвращать те утраченные воспоминания, что бы в них ни было. Здесь так красиво! И кто, будучи в здравом уме, захочет, чтобы его вышвырнули отсюда?!»

Весело и решительно Дафна зашагала к темному зданию поместья.

Она взлетела вверх по винтовой лестнице и оказалась в зале Воспоминаний. Фаэтон уже был там, в руке он сжимал шкатулку с запретными воспоминаниями…

Стало темно: записи в дневнике закончились.

2

Некоторое время она никак не могла сообразить, чьи это крупные мускулистые руки сжимают ее дневник. Или его дневник?.. Руки Фаэтона.

Дневник закончился. Фаэтон очнулся. Он не сразу вспомнил, что он находился в виртуальной комнате в приюте Благотворительных в нижнем сегменте орбитального города-кольца, в глубокой виртуальности, в полузакрытом мыслительном пространстве.

Фаэтон жестом приказал панелям открыться. Вокруг него, словно ущелье, рядами тянулись наверх изображения и открытые окна, представляющие ментальность приюта.

Под ногами мелькали огоньки транспорта, прямоугольники дверей, которые то открывались, то закрывались, — это заканчивались или начинались какие-то эпизоды, представления, телеконференции. Окна над головой непрерывно показывали виртуальные сцены, в окнах более удаленных мелькал холодный неземной свет. И уже на самой вершине тянулись ряды высших софотеков, Эннеад и Разума Земли. Каналы Разума Земли были переполнены (они всегда переполнены — все хотят с ней поговорить), на экранах это выглядело как множество светящихся линий и радуг, поэтому самая вершина свода терялась в облаке свечения.

Поскольку Фаэтон не был подключен к Радаманту, местная служба не могла определить, что он принадлежит к Серебристо-серой, а значит, и окружение не подстраивалось под протокол его поместья. Например, перед ним была столешница, но не было стола. Плоская двухмерная поверхность просто висела в воздухе. Фаэтон «сел», но это лишь означало, что его ноги не чувствовали тяжести и давления, а нижняя часть его туловища просто исчезла.

На поверхности стола плавали иконки средней виртуальности, в них Фаэтон прочитал перечень доступных услуг. Здесь был список иллюзорных блюд и напитков, которые могли доставить ему непосредственно на стол. Поскольку он находился за пределами Серебристо-серой, в той версии, в которой он присутствовал здесь, он мог безнаказанно «съесть» любое количество еды без ущерба для здоровья и внешности.

Были и другие меню. Были книги, которые можно было непосредственно ввести в разум либо прочесть их обычным способом. Предлагались порнографические галлюцинации, библиотека симуляций, включавшая псевдоамнезийные драмы, выглядевшие совершенно правдоподобно. Можно было приобрести синноэтизмы и интерфейсы, расширяющие разум и память, соединяя мысли их владельца с супермыслями софотеков. Были каналы, предлагающие избавиться от гнета одиночества и присоединиться к общим разумам, либо иерархическим, либо радиально-клеточным, можно было и раствориться в коллективном разуме, то есть, потеряв индивидуальность, слиться с единым целым.

Иконки композиций, завлекая потенциального потребителя, плавали на поверхности стола. Здесь была и Порфировая композиция, имя, достойное всяческого уважения, и древняя Благотворительная композиция, теперь уже не царь Земли, но все еще пэр, к голосу которого прислушивались даже Наставники. Был здесь и значок суровой Реформаторской композиции, которая придерживалась ряда строгих правил, связанных с благотворительностью, чем в былые времена славились все коллективные разумы. Жизнерадостные, деятельные, вездесущие и гармоничные композиции возникли сравнительно недавно. С одной стороны, это был результат тоски по прошлому, с другой — возврат к старому фундаментализму. Им хотелось вернуть простоту и спокойствие мира Четвертой эры, когда с лица Земли исчезли войны, ненависть и индивидуализм.

Фаэтон отошел от стола. Что это он рассматривает, приглашения от коллективных разумов? Все, что ему нужно было сделать, — это открыть канал композиции, а затем открыть свой разум и присоединиться…

И вдруг он понял, что думал сейчас о самоубийстве.

Он махнул рукой, и иконки исчезли.

Слиться с коллективным разумом значило бы безболезненно обрести все то, в чем он так нуждался, — вечное беспредельное братство, мир и любовь. Но это было самоубийство, отказ от своей личности, и об этом было жутко подумать.

Новые иконки, появившиеся на столе, предлагали удовольствия, иллюзии и ложные воспоминания. Вино, крепкие напитки, галлюциногены, которыми пользовались предки, — все это было ничто по сравнению с тем, что могла предложить современная нейротехнология. Заполнить центры удовольствий стимуляторами не составляло никакого труда, к тому же все это согласовывалось с философией, а все мысли, которые могли помешать нирване, удалялись. Например, здесь была иконка, ведущая к мыслительному вирусу дзен-гедонистов, предлагавшая перестроить мозг на независимую философию полной пассивности, совершенного удовольствия и абсолютного самоотречения. Всякая попытка вырваться от дзен-гедонистов пресекалась уничтожением личности, в чем и состояла основная идея доктрины.

Еще один сложный мыслительный вирус, выставленный на продажу, представлял собой программу самореферирования, ее создала Субъективистская школа. Программа обещала пользователю, что при помощи искусственных программ он будет наслаждаться чувствами, которые испытывает гений, создавая свои творения. Его собственные суждения о ценностях и способности оценивать свои работы будут смыты эндорфинами, будут введены ложные воспоминания и самоподдерживающаяся софистика. Что бы ни сделал и ни сотворил пользователь, ему будет казаться, что работа, им совершенная, безупречна.

Мыслительная программа «Стоик», предлагаемая Инвариантной школой, была более изысканной. В ней пользователю обещалось снизить его восприимчивость боли и скорби, таким образом пользователь сможет переносить любые неприятности, не испытывая никаких чувств. Все, что угодно: смерть любимого человека, открытие, что вся ваша жизнь фальшива, — будет восприниматься с совершенным, олимпийским спокойствием, словно вы — машина или бесчувственное божество.

Но еще более тонкой была программа «Время излечит ваши раны», выпущенная Темно-серым поместьем новых центурионов. Эта программа создавала предикативную модель мозга, определявшую, как пользователь будет реагировать на горе по прошествии времени. Эти будущие ощущения вводятся в мозг, то есть программа не удаляла воспоминания, а лишь смягчала их, и трагедия воспринималась пользователем как нечто, произошедшее очень давно.

Фаэтон потянулся было к этой иконке, готовый загрузить программу, но тут же спохватился. Он резко вскочил, настолько резко, что оборудование не успело среагировать и внести изменения в сцену — у него все еще не было ног. Он упал на перила и вцепился в них двумя руками.

На ощупь перила не были ни металлическими, ни деревянными, ни полиструктурными. Они вообще не были похожи ни на что, просто геометрическое понятие плоскости, ощущение твердости и прочности в руках. Он попробовал их поцарапать — никакого эффекта, ударил кулаком — никакой боли.

Фаэтон услышал две мелодичные ноты — это прозвенел колокольчик. Он завертел головой направо и налево, пытаясь понять, откуда идет звук. Без помощи Радаманта, который автоматически передавал ему знание, Фаэтон не понимал, что означают эти звонки, поскольку не знал эстетики и традиций этой комнаты. Он хотел вызвать идентификацию, но не на что было указать.

Снова прозвучали две ноты.

— Активируйся. — Фаэтон пытался отгадать требуемые слова. — Подключи функции. Откройся. Включайся. Давай. Войди. Покажись. Да.

Одно из этих слов, видимо, оказалось кодом. У стола появилось трехглавое существо. На нем было старомодное домашнее пальто Четвертой эры. Ткань его костюма пересекали вертикальные трубочки рециркуляторов и других необходимых в быту приборов. Три головы — обезьяны, сокола и змеи — составляли образ химеры, символ Благотворительной композиции.

Хищная птица была синеголовым кречетом, обезьяна — орангутангом, а змея — черным аспидом. Фаэтон был знаком с иконографией Благотворительных: именно эта комбинация трех голов олицетворяла собой, что образ создавался отделом приютов и рекламы, подчинявшихся Объединению космических операций, проводившихся Благотворительными. Другими словами, это был управляющий или метрдотель приюта и локальной сферы обслуживания. В других функциях Благотворительные предлагали другие комбинации голов птицы, примата и рептилии.

Фаэтон не мог сдержать пренебрежение и неприятное чувство, возникшее в этот момент: существо не прошло в комнату через дверь, а просто возникло в пространстве. Не было даже движения воздуха, которое должно сопровождать появление персонажа. Фаэтон предположил, что все здесь представленное принадлежит к Второй пересмотренной стандартной эстетике или к какой-то примитивистской, может быть, плебейской школе.

Фаэтон не стал представляться.

— Вы нарушили мое уединение, сэр. Что вы желаете?

Существо поклонилось.

— Помогая кому-то одному, человек тем самым помогает всем. И потому я хочу помочь вам.

— Но вы же меня не знаете.

— Человек живет, человек страдает. Этого достаточно. Спрашивайте, что хотите.

Фаэтон посмотрел на химеру. Это был один из пэров (или часть одного из них), то есть один из соотечественников Ганниса, значит, тот, кто только выиграл оттого, что он потерял память.

— Почему вы решили, что мне нужна помощь?

— Удар кулаком, скрежет зубов. Деятельность вашего таламуса и гипоталамуса показывает, что ваша нервная система расшатана и что вы находитесь в состоянии серьезного эмоционального расстройства.

Тут Фаэтон и вправду почувствовал «эмоциональное расстройство». Симуляция была достаточно близкой к реальности, и он почувствовал, что лицо его налилось кровью от возмущения.

— Как вы посмели контролировать мое состояние без разрешения?! Вы не считаете нужным уважать неприкосновенность частной жизни человека?

Существо указало на балкон.

— Вы не использовали занавеску. Ваше отчаянное состояние и удар кулаком по перилам можно было заметить снизу. Все, что можно увидеть со стороны, считается общественно доступной информацией.

— А деятельность моего мозга?

— Аура Кирлиана и выброс чакра-энергии видимы.

— Но не в реальном мире. Там не существует такого восприятия чувств!

— Чтение чувств по ауре позволяется Пересмотренной стандартной эстетикой. Или вы предпочитаете Консенсусную эстетику? Тогда приношу вам свои извинения. Если мы знаем, что именно предпочитает человек, мы создаем для него соответствующие условия. Вход на ваш общественный канал ограничивается пятью чувствами восприятия. Мы не хотели вас оскорбить. Если вы пожелаете, это неприятное происшествие может быть стерто со всех записывающих устройств. Нарушение вашего покоя может быть отредактировано, оно исчезнет, словно его и не было.

— То есть вы вот так запросто, сэр, предлагаете мне изуродовать собственную память!..

— Мы узнали, что вы страдаете, и невольно нарушили ваше уединение. А как еще восстановить неприкосновенность вашей личности, если не стирать воспоминания? Если все забудут о событии, если стерты все напоминания, тогда получится, что этого события никогда не было. Но, судя по всему, вы на это не согласны.

— Вы мне отвратительны.

— Приношу вам свои извинения. Но если воспоминания столь неприятны, к чему их лелеять, к чему хранить? Какой в них прок?

— Они реальны. Реальны! Неужели теперь это уже ничего не значит?! — Повернувшись спиной к химере, он смотрел за окно. Наверху и внизу окна, передававшие работу общественного мыслительного пространства, мерцали и вспыхивали. Изображения, иконки, виртуальные драмы, архивы и странные сцены жили, работали.

Фаэтон был удивлен, услышав ответ химеры:

— Если нашим восприятием действительности можно манипулировать с помощью технологий, почему же не воспользоваться этим и не создать себе удобства, особенно когда это выгодно и приятно? Что в этом плохого?

Фаэтон вцепился в поручень и ответил не оборачиваясь:

— Что плохого?! Что плохого?! Будьте вы прокляты, где сейчас моя жена? Где Гелий? Представьте себе, что однажды вы проснулись и обнаружили, что ваш отец мертв, а его заменила копия. Очень похожая, почти полная, но все равно копия. Как я должен себя чувствовать? Может, лучше оставить меня в покое? А может, мне удовлетвориться копией, раз она так близка к оригиналу?

А если она не очень похожа? Тогда что? Что, если ваша жена ушла, ушла женщина, которую вы всегда считали прекрасней и тоньше, чем самая смелая ваша мечта? Счастье выше всяких желаний ушло! Ушло! Его заменил ходячий манекен, кукла! А чтобы довершить картину, этому манекену внушили, будто она и есть моя жена, и она в это верит! Очень милая девушка, двойняшка моей жены, она смотрит и говорит как оригинал. Девушка так хочет быть оригиналом!

И что, если, глядя в зеркало, вы пытаетесь угадать, какую часть себя вы забыли? Какая часть вашей личности реальна? Что, если вы даже не знаете, живете вы или уже мертвы? Вот тогда, я думаю, вы поймете, что в этом плохого. Удобство? Выгода? Удовольствие? Могу признаться вам, что в данный момент я не испытываю никакого удовольствия, никакой благодарности.

— Ну и кого же вы вините в этом, Фаэтон из рода Радамант? — спросила химера. — Сейчас человечеству даны божественные силы, их можно использовать на благо других, а можно заставить их служить своим эгоистическим интересам. У каждого есть выбор. Но если человек не желает соблюдать интересы других, он не должен ожидать, что его будут утешать.

Голос звучал теперь иначе. Фаэтон оглянулся.

Химера изменила облик: теперь у нее были другие головы — голова орлана, голова королевской кобры и голова человека, на человеческой голове была надета корона. Это существо представляло другую часть коллективного разума Благотворительной композиции, ее руководящую часть.

Фаэтон повернулся к химере лицом.

— Вы — один из семи пэров. Ганнис говорил, что все вы желали мне неудачи. Это правда? Вам приятна моя боль? Моя жена умерла, хуже чем умерла, а меня даже не пустили на похороны.

Змеиная голова высунула язык, пробуя воздух на вкус, орлан таращил глаза, а человеческая голова глядела торжественно и печально.

— Благотворительная композиция никому не желает зла. Ваша боль вызывает у нас лишь скорбь и сочувствие. Когда-то у вас была возможность избежать конфликта. Может быть, и сейчас еще не поздно.

— Не поздно… для чего?

— У вас с Гелием разногласия. И вы, и реликт Дафны страдаете, она любит вас, а вам нужна любовь ее оригинала.

— Разве это неправильно? Если посторонняя женщина как две капли воды похожа на мою жену и считает себя ею, это вовсе не значит, что я должен любить ее.

Или вы считаете, я женился на Дафне только из-за ее внешности? Думаете, что я стремился получить таким образом то, что так легко скопировать? За кого вы меня принимаете?

Взгляд Фаэтона стал суровым и непреклонным. Он продолжал спокойным, мрачным, неживым голосом:

— Вы считаете, что остановить меня не составит труда.

В ответ химера произнесла:

— Если бы вы, Гелий и реликт Дафны согласились присоединиться к нашей Композиции, все ваши страхи улетучились бы, а мечты стали реальностью. Компромисс и самоотречение привели бы к исполнению и ваших желаний, и ее желаний, и даже его желаний. Конфликта не будет. Все сложности и темные пятна вашей души осветятся мыслью других членов нашей Композиции. Наши мысли и наши разумы переплетутся в гармоничной единой симфонии любви, мира, дружбы и радости. Вы будете едины с тысячами любящих сердец, они будут вам ближе, чем отец или жена, и вся ваша внутренняя боль растает.

— Великолепный компромисс, — завершила химера. — Отдайте свой эгоизм, и вы обретете доброту, отрекитесь от себя. Сделайте это, и вы найдете покой и мир без границ.

— В самом деле, сэр? А что, если я хочу чего-то большего, чем покой, отдых, отречение и мир?

— Но чего еще можно желать? — развела руками химера, озадаченно улыбаясь.

— Беспримерных, славных деяний, — гордо расправив плечи, ответил Фаэтон.

Фаэтон уже знал, что скажет ему на это представитель Благотворительной композиции: жажда славы — не что иное, как эгоизм и стремление к величию, и что все свершения человечества были результатом коллективных усилий.

Все структуры обычно говорили одно и то же. Коллективный разум был последним убежищем в современном мире для тех, кто в прошлые эпохи присоединился бы к какому-нибудь политическому или религиозному движению, растворился бы в толпе, в бездумном конформизме, в благочестивых глупостях и праведном обмане. От одной мысли об этом Фаэтон почувствовал глубокое отвращение. Но химера удивила его.

— За какую цену вы бы согласились отказаться от своих попыток докопаться до содержимого утраченной памяти? За какую цену вы откажетесь от проекта, от которого уже отказывались однажды, подписав соглашение в Лакшми?

Фаэтон понял, что перед ним вовсе не коллективный разум Благотворительной композиции, а пэр и политик. Одна из версий этой структуры когда-то правила в Азии. Есть шанс, что он не станет повторять всю ту благочестивую белиберду, которую несли другие Композиции. Он просто хотел заключить сделку.

— Мы можем предложить вам место Гелия за нашим столом, — заговорила змеиная голова. — Присоединяйтесь к семи главнейшим Золотой Ойкумены. Гелия, вероятно, скоро объявят мертвым; вы очень похожи на него и вполне можете его заменить. Богатство, честь и уважение снизойдут на вас. И Солнечная структура может стать вашей. Вашей же станет и главная роль в декабрьской Трансцендентальности.

Химера слегка увеличилась в размерах, подросла дюймов на шесть. Иконки Благотворительных стали большими среди остальных, потому что все больше и больше членов коллективного разума наблюдали за происходящим.

Следующей заговорила соколиная голова:

— У вас будут богатства и престиж, каких не знали промышленные магнаты былых времен, каких нет ни у одного из коллективных разумов, больше, чем захватывали завоеватели империй в древние времена. Благотворительная композиция выдвигает предварительное предложение в двенадцать миллиардов килосекунд во временной валюте либо эквивалент этой суммы в энергии, антивеществе или золоте.

Ему предложили невероятное состояние. Без соединения с Радамантом Фаэтон не мог быстро перевести предложенное в энергию, но даже приблизительно этой энергии хватило бы, чтобы увеличить гравитацию крупной космической колонии в два-четыре раза на двести часов.

— Сумма ошеломляющая, даже по стандартам Благотворительной, — саркастически заметил Фаэтон.

— Мы с радостью приносим жертвы, как бы велики они ни были, если это служит добру.

— Мне не очень понятно, почему вы это делаете, — заметил Фаэтон, глядя на него с подозрением.

— Узел надзора за этикой Благотворительной композиции отправляет все внутренние идеи на общественные каналы, чтобы каждый мог их видеть. Лишь разум отдельного индивида, отрезанный от мира и одинокий, может вынашивать секретные планы, основанные на бесчестии. Мы же не являемся отдельным индивидом, мы можем позволить себе искать добро и стремиться ко всеобщему благу, думая при этом и о вашей пользе.

— А как же Гелий? Вы с такой легкостью готовы предать его.

— Опасность, которую представляете вы, намного превосходит все, что может создать Гелий. Он должен быть счастлив, принося себя в жертву для всеобщего блага. Кроме того, если Гелий мертв на самом деле, вы — законный наследник его владений, сюда же входит и интеллектуальная собственность. Его архивы памяти, шаблоны его личности. С такой экипировкой вы сможете создать себе сына, обладающего способностями, знаниями и чертами характера Гелия, который будет предан вам, он вполне сможет взять на себя проект в Солнечной структуре.

От возмущения Фаэтон отпрянул от собеседника. Правила Серебристо-серой запрещали дублирование и редактирование личности других людей, независимо от того, истек срок авторского права или нет. Совершенно очевидно, что составляющие коллективного разума нисколько не уважали умственную неприкосновенность личности.

— Боюсь, нам больше нечего сказать друг другу, сэр, — холодно заметил Фаэтон.

— Вы отказываетесь продолжить переговоры?

— Моя душа не продается, извините.

Химера отступила, все три головы изумленно переглядывались.

— Каждое ваше слово выдает в вас эгоиста. Сейчас, когда вы нищий, без гроша за душой, вы отказываетесь от немыслимого состояния! Или вы считаете, что служите высоким целям и прекрасным идеалам, притом что весь мир, вся цивилизация против вас? Почему вы так уверены в этом?

Фаэтон презрительно улыбнулся и покачал головой.

— Наверное, правильнее спросить меня, что вызывает у меня сомнения. На любой заданный мной вопрос я получал в ответ только ложь, галлюцинации и амнезию. Таким оружием не пользуются честные люди, вы же используете это оружие. Отсюда следует, что в затруднительном положении, вероятно, нахожусь не я, а вы.

— Скажете ли вы нам, к чему привели вас ваши сомнения?

— Конечно скажу. Призывая все свое воображение, я хочу попытаться убедить себя, что все вы просто трусы, а не мерзавцы.

— Но вы подписали соглашение в Лакшми. Теперь вы хотите его нарушить. Разве это честно?

— Я не видел это пресловутое соглашение, не помню его и не знаю его условий. Ту мою версию, которая подписала это соглашение, вы и вам подобные хотели уничтожить! Если я нарушил его, не стесняйтесь, вызывайте меня в суд. Если же не нарушил, будьте так добры, займитесь своими делами.

— Никто и не говорит, что вы нарушили соглашение. Вы пытаетесь обойти его. — Химера взмахнула рукой. — Вы все еще соблюдаете его, но действия ваши направлены на его разрушение.

— Почему вы так решили?

— Человек может совершать нечестные поступки, не нарушая при этом буквы закона.

— Все верно. Но меня удивляет, что вы имеете наглость говорить мне это в лицо.

Две головы заморгали от неожиданности. Змея высунула язык.

— Наглость?

— Наверное, правильнее назвать это лицемерием. Или неуважением. Вы смеете говорить мне, что с моей стороны нечестно пытаться обойти условия соглашения, но сами вы не только обошли, не просто нарушили его, вы полностью игнорируете заключенный договор!

— Мы не нарушали закона.

— Ха! Соглашение предполагало, что все забудут о том, что я сделал. Но пока что я не встретил ни одного человека, кто не помнил бы об этом! Все пэры, видимо, считают, что они выше любых законов, или это касается только Гелия, Ганниса и вас? Ах, извините, еще Колесо Жизни нарушает соглашение, это она обнаружила меня у озера Судьба и сообщила об этом Гелию.

— Условия соглашения позволяют делать исключение для пэров. Мы можем вернуть утраченные воспоминания, если это необходимо для защиты наших интересов или интересов общества.

— Мне это не позволено, даже если я вынужден защищать свои интересы в суде?

— Данное положение не включает вас. Вы не требовали этого.

Фаэтон подумал, что это тоже ключ, который оставил ему его оригинал. Но сказал он другое:

— Сейчас условия этого пресловутого соглашения очень удивляют меня. Мне кажется, что оно как минимум плохо составлено. Если вы не хотели, чтобы я занялся расследованием, как только обнаружу, что многого не помню о своей жизни, почему вы не внесли это в соглашение?

— Честно говоря, вопрос о том, что вы будете удивлены провалами в памяти, никогда не обсуждался. Соглашение было составлено в спешке.

— Я уверен, что софотеки спрогнозировали все возможные пути развития событий. Они не могли не предвидеть возможные осложнения. Софотеки для этого и существуют.

— Софотеков не привлекали.

— Что? Что вы хотите этим сказать? Я считал, что Наставников консультировал софотек Навуходоносор.

— Навуходоносор присутствовал виртуально на Венере, но отказался участвовать в этом деле. Колледж Наставников продолжил работу без софотеков и самостоятельно составил соглашение.

Фаэтон на минуту онемел. Он не мог понять, как нужно было отнестись к этому. Знаменитый софотек Навуходоносор отказался консультировать Наставников? Отказался?

Если верить дневнику Дафны, она разговаривала с Гелием между его повторяющимися самосожжениями, он был в здравом уме и трезвой памяти, но в разговоре он с неудовольствием упомянул, что Аурелиан не желает выполнять условия этого соглашения.

В том же дневнике, когда Дафна вышла из бассейна, прервав свое участие в соревновании, софотек Аурелиан критиковал Наставников. Он говорил о массовой амнезии с шутливым презрением.

И еще Разум Земли… Ее время столь дорого, что она очень редко останавливалась, чтобы поговорить с кем-то, но она разговаривала с ним, она сказала ему, что он должен оставаться самим собой. Если бы она хотела, чтобы он довольствовался ложными воспоминаниями, она не говорила бы ему этого.

И на что же… на что же он — то есть его забытая версия, — на что же он надеялся, подписывая это соглашение? На что он надеялся прежде всего? Что вселяло в него уверенность?

И тут на него начало сходить озарение. И он не сдержал улыбки.

— А скажите мне, мои дорогие композитные, ведь вы не можете скрывать свои мысли друг от друга, ведь так?

— Существуют формы ментальных иерархий, которые контролируют внутренний поток информации, но Композиция демократична и члены ее имеют равные права.

— Декабрьская Трансцендентальность, на которой соберутся все умы человечества, чтобы решить, как должно пройти следующее тысячелетие, — это просто еще одна форма Композиции, временная, так ведь?

— Если вы хотите использовать Трансцендентальность в качестве трибуны и разоблачить пэров, боюсь, вас ждет разочарование. Хотя над информационным потоком нет официального контроля, остается еще неофициальный, социальный контроль. Мало кто станет прислушиваться к разглагольствованиям отверженного, внимание людей будет приковано к тем, кто является центральными фигурами…

— Вы имеете в виду пэров? Вы только что предложили мне центральное место в Трансцендентальности. Место Гелия, если я правильно вас понял. Значит, если я откажусь, этой чести будет удостоен он, и через его мозг пройдут толпы людей.

— У вас не совсем верное представление о Трансцендентальности. Его мысли, видения, мечты станут огромными и смогут охватить всю его несметную аудиторию. — Химера улыбалась с довольным видом.

Она застыла неподвижно, словно каменная статуя. Потом стала усыхать, иконка перестала быть центром всеобщего внимания коллективного разума. Благотворительная композиция перешла к размышлениям над более важными вопросами.

Фаэтон улыбнулся.

— Может быть, Навуходоносор отказался консультировать Наставников, потому что план их был слишком глуп? Глуп и обречен на провал. Пэры не удержались от искушения и открыли запретные воспоминания. Ведь вам нужно было это знать, чтобы защищаться от меня, чтобы не дать мне вновь узнать обо всем этом, даже случайно, ведь так?

Если вы снова удалите свою память, чтобы спрятать свои мысли перед декабрьскими праздниками, у меня будут развязаны руки, я смогу беспрепятственно заниматься расследованием моего прошлого. Повсюду полно улик — все записи, которые невозможно было стереть или изменить, финансовые отчеты и контракты на собственность. Если я растратил все свое состояние, должны быть записи, на что я его израсходовал. Вы можете заставить меня забыть, что я сделал. Но вы не можете изменить прошлое. Что было, то было. В этом и заключается парадокс лжи. Реальность нельзя поделить на части, она едина, и все ее части логически связаны между собой. Пока я отказываюсь сотрудничать с вами и помогать вам обманывать себя, вы не можете мне врать и отвергать одну часть реальности, не отвергая остальные.

Заметив растерянность химеры, Фаэтон громко рассмеялся.

— Неудивительно, что моя прошлая версия не испугалась столь ужасного соглашения! Оно обречено на провал, как и любая другая система, не основанная на реальности. Моя победа в конечном итоге была предрешена. Все, что от меня требуется, — подождать декабря и не открывать шкатулку.

— Ваш план выглядит вполне логично, — согласилась химера.

— Спасибо.

— Но логика не все решает в человеческих делах.

В ответ Фаэтон не то чихнул, не то хихикнул.

— Комментарии, подобные тому, что я только что услышал от вас, всегда убеждают меня, что столь вас удивившая моя уверенность имеет под собой основание. Логика решает абсолютно все.

— Зачем в таком случае вы подписали соглашение в Лакшми, то есть это сделало ваше предыдущее «я»? Если тот опасный проект так захватил вас, занимал все ваши мысли, вы не должны были подписывать соглашение. Вы полагаете, что тогда рассчитывали на Трансцендентальность, чтобы вернуть потерянные воспоминания? Вы потеряли память на восемнадцать или девятнадцать месяцев. Но почему?

Фаэтон нахмурился, ему не понравился вопрос.

— Возможно, мне нужен был тайм-аут или…

— Вы надеялись таким образом избежать наказания, наложенного на вас Наставниками за недопустимые поступки. Вы рассчитывали заставить их забыть о прошлом на некоторое время. Но разве это не тот же обман, который вы еще недавно обличали как алогичный?

— Ну, я…

Что же его прошлое «я» все-таки намеревалось сделать?..

— Ничто не может помешать колледжу Наставников, как только они восстановят свои воспоминания, снова публично осудить ваш проект по той же причине. Нет, Фаэтон, вы делаете вид, что живете сами по себе, отдельно от мира, от общества, думаете, что можете бросать вызов обществу. Но когда изгнание реально угрожало вам, вы не пожелали принять такую реальность.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это вы заставили свою жену навечно уйти в виртуальный мир, покончить с собой.

— Нет. Я с вами не согласен!

— Неубедительно! Мы основываемся на том, что вы не отвергаете действительность, так как вы критикуете тех, кто так поступает. — Слова эти произнесла человеческая голова, и тон ее был слегка ироничным.

— Вы хотите вернуть жену, так? — спросил орлан.

— Благотворительной композиции не чуждо сочувствие. К тому же мы имеем ресурсы, — вставила голова змеиная.

Фаэтон задумался.

— Что вы имеете в виду? — спокойно поинтересовался он.

— Общество, в котором мы живем, жестоко и бессердечно. Тех, кто не может платить за жилье, выкидывают на улицу. Если компьютерное мыслительное пространство не оплачивать, будет аннулирован записанный разум любого типа. Тех, кто застрял в состоянии грез и не может оплатить услуги, вырезают и выбрасывают в реальный мир.

Благотворительная композиция предлагает манипуляции на фондовой бирже, изменяя покупательский спрос тех, кто является нашими членами, используя передачи векселей, покупая контрольные пакеты акций, другие финансовые приемы против компаний, где вложены деньги Дафны, или обесценивая акции. Софотек Вечерней Звезды является брокером вложений Дафны, он, конечно, очень умен, прекрасно информирован, но у него нет тех ресурсов, которыми располагают семь пэров.

Это действительно было так: на рынке потребительских товаров Благотворительная композиция контролировала примерно одну десятую мирового валового продукта.

— Как только Дафна станет банкротом, Вечерняя Звезда отключит ее от виртуальной реальности и выкинет в реальный мир. Дафна не сможет в нем существовать, потому что все воспоминания о реальной действительности стерты из ее памяти. Она даже не сможет вести свои дела.

В силу вашего брачного союза у вас есть общее авторское право на некоторую интеллектуальную собственность, принадлежащую ей, включая ее собственный шаблон. В этот момент вы имеете право на законном основании ввести ей временный блок памяти, чтобы отредактировать последние воспоминания и изменения личности, это не будет перестройкой личности. Просто она восстановится в том виде, в каком она существовала до принятия решения совершить самоубийство. В таком случае она вновь получит свои права, как человек в твердом уме. И, наверное, она откроет свои воспоминания и снова захочет уйти. Но вы будете рядом. У вас будет шанс уговорить ее не делать этого.

Фаэтон ничего не ответил. Он только смотрел на химеру.

— Ваш забытый проект не самое главное в вашей жизни. Если вы согласитесь прекратить расследование, Благотворительная композиция поможет вам вернуть в действительность вашу жену, поможет ей вновь обрести разум тем способом, о котором я уже говорил вам. И вы должны согласиться не только потому, что вернете ее любовь и благодарность, но и потому, что это ваш долг. Вы — ее муж. Ваша брачная клятва требует, чтобы вы спасли ее.

Вы можете связаться с Благотворительной с любого общественного пункта связи. Мы даем вам время обдумать все и принять решение.

И химера исчезла.

14

ЗОЛОТЫЕ ВРАТА

1

Что пошатнуло его уверенность: трусость или благоразумие?

В первую минуту ему захотелось броситься к ближайшему пункту связи Благотворительного агентства и упасть на колени, умолять, рыдать, согласиться на все, лишь бы вытащить жену из добровольного заточения, из бесконечного мира иллюзий.

Но уже в следующую минуту появилась другая мысль, мысль более осторожная: сначала нужно разобраться.

Безусловно, слова, которые он только что услышал из уст Благотворительной композиции, были правдой. В современном мире очень немногие (если исключить нептунцев) пытались обманывать, ведь всезнающие софотеки разоблачали ложь слишком легко, честные люди теперь могли без труда подтвердить свою правоту, выставив на общественном канале записи своих мыслей. Но, в конце концов, людям свойственно ошибаться или исходить в своих суждениях (причем без злого умысла) из каких-то не совсем верных постулатов. Благотворительная композиция, к примеру, могла счесть что-то «трудным» или «невозможным», хотя на самом деле это было не так.

Может ли Фаэтон разбудить свою ушедшую в виртуальную реальность жену? Или это невозможно?

Он должен быть уверен. Он должен увидеть это сам.

Фаэтон протянул руку к круглому диску иконки, плававшей, как будто под стеклом, на поверхности стола, это был канал связи. Ему понадобится лишь один миг, чтобы создать свою телепроекцию и отправить ее к софотеку Вечерняя Звезда, отвечавшему за сохранность тела жены. Фаэтону не хотелось, чтобы за ним наблюдали, его уже раздражало вмешательство посторонних людей в его жизнь. Он жестом велел панелям закрыться. Теперь ни свет, ни звуки, идущие снаружи, не могли проникнуть в комнату.

Фаэтон на секунду замер от неприятного ощущения. Стало невероятно тихо, словно он находился в вакууме. Панели не опустились сверху, не сдвинулись с разных сторон: их не было на окнах, а в следующую секунду они уже закрывали окно. Из-за панелей не доносилось ни звука. В Серебристо-серой это не было принято, было бы сохранено ощущение трехмерности и единства обстановки.

Фаэтон почти касался стола рукой, но никак не мог решиться дотронуться до иконки.

— Радамант, почему я не решаюсь? О чем я думаю? — Он задал вопрос вслух и не сразу вспомнил, что его сознание отключено от Радаманта. (Если бы подключение было, он бы все время о нем помнил.)

На поверхности стола была иконка с программой интеллектуального самоанализа. Программа была довольно примитивной и устаревшей, ей было уже то ли несколько недель, то ли несколько месяцев. Фаэтон подумал, что, если он мог без помощи машин убрать комнату, он сможет так же вручную почистить и отрегулировать свою нервную систему.

Он прикоснулся к иконке. Еще одно окно, чуть поменьше, открылось и повисло в воздухе с левой стороны стола. Это окно наполняли цветные точки и решетки стандартного психометрического вида. Он увидел, что уровень напряженности в его организме высок, скорбь и злость, располагавшиеся на поверхности его сознания, пылали ярким пламенем, как пожар на угольных рудниках. Очень сильным было желание передать проблему Благотворительным, пусть его проблемы решает кто-нибудь другой.

Краткосрочный индекс эмоциональных ассоциаций передавал изображение виртуального сознания из его гипоталамуса. Фаэтон потянулся к окошку и открыл таблицу индексов, чтобы посмотреть на список.

Вот оно. Тишина, так внезапно наступившая в комнате, ассоциировалась у него с закрытым гробом; когда он закрыл окна помещения, он почувствовал себя в ловушке без воздуха, за толстой, непроницаемой дверью, откуда не убежать. Вторая ассоциация породила иной образ: это его жена лежит в закрытом гробе, она жива, но она спит, глазные яблоки двигаются под закрытыми веками. Возник и третий образ: звуки снаружи не проходили в помещение не из-за толщины двери, а потому что его отключили от систем связи. Последнее вполне соответствовало действительности. Фаэтон понял, что его беспокоит подсознательная мысль, от которой ему становится не по себе. Ему было неуютно, потому что он находился в помещении, больше похожем на коробку, чем на комнату, в общественном приюте для телепроекций.

Если он не отправится к жене лично, ему придется создавать манекен или удаленную копию, сигнал будет поступать от мозга к манекену и обратно. Компьютерное время этого сигнала будет оплачено со счета Гелия, а содержание сигнала может быть записано.

Или искажено? Или отредактировано? Фаэтон сможет быть уверен, что сигналы, поступившие в его мозг, не будут подвергаться изменениям только в одном случае: если он пойдет туда сам.

А что, если в соответствии с тем соглашением в Лакшми, условия которого он забыл, на всех общественных каналах установили фильтры, и Фаэтон не видит какие-то события? (Такое уже случалось с ним на озере Судьба, он чуть не пропустил астронома из школы Наблюдателей, который рассказал ему о катастрофе на Солнце.)

Фаэтон открыл указатель и увидел, что уровень напряжения в его организме повысился еще больше. Очевидно, мысли о Гелии очень его огорчали. Огорчали, потому что он не знал, является ли ныне живущая версия тем Гелием, который был его отцом.

Должен ли он предаваться скорби по умершему отцу? Или ему следует смеяться от отчаяния, потому что кто-то стремится отобрать состояние у Гелия, воспользовавшись незначительной ошибкой в протоколе? В памяти Гелия отсутствовали воспоминания лишь за один час, этого было явно недостаточно, чтобы признать его другим человеком. И неважно, что по этому поводу гласит закон.

В удаленном секторе указателя Фаэтон увидел, что он на самом деле думает в глубине души. Он хотел поговорить с Гелием о своих проблемах.

Он хотел услышать от отца совет, получить поддержку.

Из самой глубины рамки, где светились, словно полосы дыма, глубинные сектора мозга, появилась картинка-воспоминание.

2

Фаэтон увидел, как Гелий в белом как снег скафандре с высоким темным воротником, прикрывающим горло и плечи, гордо стоял на вершине лестницы из лазурита. Перед ним сияли высокие золотые врата с черными мраморными панелями, на которых были вырезаны восемь символов, обозначающих права и обязанности мужчин: меч в ножнах, открытая книга, пучок зрелых колосьев, несколько инструментов (среди них топор и шестеренка), свадебный букет, аист и бдящее око.

Фаэтон прекрасно помнил эти врата. Эти символы означали права и обязанности личности: свободу от цензуры, обязанности учиться, трудиться и права присваивать плоды своего труда, гражданские права и гражданские обязанности, связанные с кибернетическим прогрессом, брачными союзами, воспроизводством и изменением себя самого.

Прошедшие сквозь эти врата и принявшие интеллектуальную философию и психологическое единство своей памяти и мыслительных цепочек считались полноправными членами структуры разума Радаманта, получали равные права с остальными членами школы и определенную власть. Они могли считаться взрослыми в глазах закона и с точки зрения Парламента, то есть могли голосовать, но при этом в поместье человек не считался взрослым по-настоящему до тех пор, пока разумность его суждений и честность не были полностью проверены и подтверждены. Чтобы подтвердить это, нужно было много времени.

Фаэтон достиг совершеннолетия в семьдесят пять лет.

В то время Фаэтон и Гелий находились на Европе и дорабатывали некоторые детали проекта «Юпитерианская луна». Церемония тогда прошла без подготовки, в сокращенном виде, но все равно она оставила в душе Фаэтона неизгладимые впечатления. Помощники Гелия и благородные вальвассоры Радаманта переслали свои копии (самые последние) через всю Солнечную систему, чтобы присутствовать на церемонии, потом воспоминания из этих копий были сохранены в памяти оригиналов, создавая тем полную иллюзию присутствия на церемонии всех сотрудников и соратников Гелия. Дворец, в котором проходило посвящение, был выращен из кристалла за один день. Поскольку он не совсем удачно был приспособлен к низкой гравитации Европы, все шпили и башни получились слишком вытянутыми, воздушными, сказочными. Все отступления от реальности были замаскированы иллюзией или псевдоматерией. Праздничного дерева не было, поэтому все подарки были просто записаны на диски, а украшения повесили на небольшой приземистый куст, предназначенный для детоксификации, — его нашли в закромах на одном из космических кораблей Фаэтона. К тому же было мало времени, и подобрать подходящую массовку для комического представления перед церемонией посвящения, представляющую персонажей из детства Фаэтона, не успели. Гелий приобрел персонажей известных романов, юпитерианской истории и древних мифов, всех, кого смог недорого купить на местных каналах. В результате эта представление о детстве Фаэтона, обычно строгое, на этой церемонии получилось странным, шутовским. Фаэтону оно очень понравилось.

Перед глазами Фаэтона до сих пор стоит картина: Гелий, стоящий перед золотыми вратами зала посвящения. Гелии-парциалы — их было несколько — поклонились и разошлись в разные стороны, в центре остался один лишь настоящий Гелий в сверкающем белом скафандре. Этот скафандр был тогда только экстраполяцией, создание проекта в Солнечной структуре произойдет только через пятьсот лет. Никто даже не представлял тогда, какие приборы нужно встроить в такой скафандр, какая будет среда на станции у поверхности Солнца.

Гелий положил руку на плечо Фаэтона, и в этот же момент, взмахнув другой рукой, он остановил официальный отсчет времени. Все парциалы и созданные компьютером персонажи замерли. Гелий наклонился к нему и сказал:

— Сын, как только ты войдешь в эту дверь, вся мощь, все командные структуры софотека Радаманта будут подвластны тебе. Ты обретешь божественные силы, но при тебе останутся все страсти и сомнения, свойственные человеческой душе. Тебя будут разрывать два соблазна. Во-первых, тебе захочется избавиться от человеческих слабостей с помощью хирургии, как это делают Инвариантные, а также, правда гораздо реже, Белые манориалы. Это поможет тебе сбежать от боли, покинув ряды человечества. Во-вторых, тебе захочется потешить свои человеческие слабости. Здесь тебе могут помочь разные любители уродства или Черные манориалы, правда, опять же в меньшей степени. Наше общество с легкостью позволяет людям погрязнуть в грехах, пороках и капризах, а потом беспомощно смотрит, как они себя разрушают. Первый закон Золотой Ойкумены гласит: любая мирная деятельность разрешается. Свободные люди могут беспрепятственно разрушать себя при условии, что они не причиняют вреда другим.

Фаэтон понимал, что его сир имеет в виду, однако он не позволил раздражению овладеть им. Не сегодня. Сегодня был день его совершеннолетия, первый день его самостоятельной жизни, сегодня он мог простить Гелию даже его бесконечные надоедливые страхи.

К тому же Фаэтон знал, что другие члены поместья не могли пройти церемонию, не достигнув восьмидесяти лет, не многие проходили ее с первой попытки, не все со второй. Немало было и таких, кому доверяли права взрослого человека, лишь когда они достигали ста лет. Однако Гелий, несмотря на возражения со стороны других отделений поместья, позволил Фаэтону пройти посвящение на пять лет раньше срока. Фаэтон был счастлив, оттого что смог получить признание и поддержку сира, но сейчас, может быть, Гелий засомневался, не были ли правы его критики.

— Ты хочешь, чтобы я подписал контракт оборотня, отец?

Контракт оборотня предполагал назначение кого-то, кто при необходимости имеет право силой удерживать от необдуманных поступков, неподходящих наномашин, дурных снов или иных самостоятельно внесенных изменений личности. (Официально этот документ назывался «Осознанное признание ментальной некомпетентности и назначение опекуна».)

— Нет, я не это имел в виду, — возразил Гелий, — но раз ты упомянул об этом… Может быть, ты считаешь оправданным такое решение? Возможно, так и следует поступить. Многие люди, ставшие весьма известными в своих сообществах, подписывали такой контракт. Никому не нужно про это знать.

Но, говоря эти слова, Гелий смотрел в пол, будучи не в состоянии встретиться взглядом с Фаэтоном.

— Ты хочешь подписать такой контракт, отец? — с усмешкой спросил Фаэтон.

Гелий расправил плечи, в глазах его появился блеск, он снова смотрел прямо на Фаэтона. Гелию ничего не нужно было говорить, за него говорили его царственная поза, его гордая осанка, его одухотворенное лицо.

Фаэтон улыбнулся чуть шире, развел руками и приподнял одну бровь, словно говоря: «Ну так что?»

— Это парадокс, отец, — заговорил Фаэтон, — я не могу быть одновременно ребенком и взрослым. Если я взрослый человек и если я могу самостоятельно добиваться успеха, значит, я должен иметь и право на ошибку.

— Само слово «ошибка» звучит довольно безобидно, — саркастически усмехнулся Гелий. — Но взрослый, поддавшись порыву или по глупости, может легко уничтожить или разрушить свою собственную свободную волю, свою память, свой разум. И никто не сможет заставить его излечиться. Никто не может вернуть здравый рассудок против его воли. И нам приходится стоять молча, скрестив руки на груди, и смиренно взирать, как хорошие люди собственными руками уничтожают себя. Не совсем правильно называть такую… катастрофу ошибкой.

— Если глупцы хотят так злоупотребить свободой, зачем им мешать? Раз они причиняют вред только себе, какое дело остальным?

— Ага. В тебе говорит гордыня, — возразил Гелий. — Кто из нас, людей, застрахован от глупостей?

Фаэтону не терпелось поскорее продолжить церемонию и пройти врата. Он лишь пожал плечами.

— Софотеки невероятно умны, мы можем полагаться на их совет, чтобы защитить себя.

— Так ли это на самом деле? — Гелию не понравилась эта мысль. — Неужели я никогда не рассказывал тебе историю Гиацинта-Подгелиона Септимуса Серого? Когда-то мы были друзьями. Даже больше, чем друзьями. Мы обменялись личностями.

Неожиданно для себя Фаэтон заинтересовался.

— Да? А я всегда считал вас политическими противниками. Врагами.

— Ты говоришь о Гиацинте Систине. Это другая его версия, очень похожая на него. Сейчас это называется параллельно-приближенный брат, освобожденный непарциал… тогда этой терминологии не было.

— А как же вы называли братьев?

— Клонами в реальном времени.

Фаэтон усмехнулся.

— Да уж, людей Второго бессмертия не обвинишь в романтизме!

— Это точно, — с улыбкой согласился Гелий. — Я организовал романтическое движение в манориальных школах именно поэтому. Ведь тогда еще не было Консенсусной эстетики, не было согласия и не было стандартизированных форм. Но Орфей Изначальный Утверждающий, который вообразил себя поэтом, что видно из его имени, настойчиво выступал за возврат к классическим темам и образам. Тогда еще он не был пэром, потому что он правил один, без пэров.

(Фаэтон знал, что Гелий выбрал себе имя из классической мифологии в соответствии с той, возрожденной Орфеем традицией.)

— Не было пэров? Но ведь Благотворительная композиция уже существовала.

— Да, но она не пользовалась поддержкой общественного мнения. Возможно, ты забыл, но записей жизни того времени нет на ученических каналах, а Благотворительная композиция того времени яростно выступала против ноуменальной технологии. Причина вполне понятна.

Как только Орфей открыл свой первый банк ноуменальных записей, количество желающих вступить в Композицию упало почти до нуля. Люди предпочитали быть бессмертными по-настоящему, в своем собственном индивидуальном виде, а не в виде записи, внесенной в коллективный разум. Структуры называют это бессмертием или «Первым бессмертием», но поскольку они не используют ноуменальную математику, а потому не могут ухватить самосознание и душу, записи Композиций — это всего лишь профанация. Люди, другие люди, делают вид, что они — вы, проигрывают ваши старые мысли после вашей смерти. Будто актер читает ваш дневник.

— Ну а Вафнир? Он ведь был пэром.

— Вафнир был живым, но не был человеком. Он превратил себя в электростанцию на орбите Меркурия. Вся эта чертова станция и была его телом. Он был богат, но люди считали его сумасшедшим. — Гелий улыбнулся своим воспоминаниям. — Безумное было времечко, время безрассудных свершений и невиданных удовольствий, время симфоний и света. Мы все верили, что не можем умереть, и восторг от прорыва, совершенного Орфеем, играл в наших душах, как молодое вино. Хотя где же был тогда я?..

Фаэтон понял, что Гелий, по всей видимости, отключил местную линию Радаманта, иначе он не смог бы забыть свою роль. Софотеки юпитерианской системы не так строго придерживались протокола личной информации, как земные, поэтому, просто отключив Радаманта, можно было рассчитывать, что весь их разговор не записывается. Скорее всего, Гелий считал, что те слова, которые он собирался сказать Фаэтону, слишком важны, а потому они не подлежат разглашению.

— Мне кажется, вы хотите рассказать мне какую-то страшную историю и отговорить от вступления во взрослую жизнь, сэр.

— Не дерзи, мальчик.

— А мне казалось, вам нравится дерзость, старина.

— Только в меру. Вот что, я хотел рассказать тебе о Гиацинте.

Фаэтон не был настроен слушать долгий рассказ.

— Наверное, я не ошибусь, если предположу, что Гиацинт Систин ненавидит вас из-за той истории с Гиацинтом Септимусом, которую вы хотите мне рассказать?

Гелий мрачно кивнул.

— Вы сказали, что его имя было Гиацинт-Подгелий. Вы поменялись с ним личностями?

— Да, мы жили жизнью друг друга один год и один день.

— И он не пожелал меняться обратно по истечении года. Он вообразил, что он — это вы.

И снова Гелий кивнул в знак согласия.

— Но отец! Отец! Как вы могли совершить такую глупость!

Гелий вздохнул и уставился в потолок.

— Честно говоря, я сейчас не знаю, был ли я таким же умным, как ты в твоем возрасте.

Фаэтон не мог в это поверить.

— Но разве вы не подумали о последствиях?

Гелий снова опустил взор.

— Мы были очень дружны. Нам тогда казалось, что мы сможем работать вместе еще лучше, если по-настоящему поймем друг друга. А в те времена и в нашем возрасте самые абсурдные вещи казались возможными, даже неизбежными. То было волнующее время. Нас опьянило только что приобретенное бессмертие, так мне кажется, а еще ощущение, что мы непобедимы. Мы были уверены, что сумеем побороть соблазн остаться в чужом теле.

— Но переселение разума противоречит доктрине Серебристо-серой!

— Ты, наверное, забыл, с кем разговариваешь, юноша. Я сам и написал эту доктрину после того случая. Ты перечитываешь учебники по истории? Хотя бы иногда?

В молодости Фаэтон считал историю очень скучным предметом. Его куда больше интересовало будущее, нежели прошлое, а в данный момент его занимало главным образом будущее собственное. Он смотрел на золотые врата, и его снедало нетерпение.

— Пожалуйста, продолжайте свой увлекательный рассказ, отец. Я очень хочу узнать, чем все кончилось.

— Интересно-интересно… Я расскажу вкратце, потому что не очень хочу долго на этом останавливаться. В те времена существовали только две школы — Черная манориальная и Белая манориальная, мы с Гиацинтом объединили усилия, чтобы создать нечто среднее между ними. Мы хотели взять все лучшее у каждой из них, художественность Черной и интеллектуальность и дисциплину Белой. Его вкладом было вдохновение и логика, моим — фонды и решимость. Обмен разумом дал нам силы и достоинства друг друга. Вдвоем мы убедили многих скептиков и завоевали миллионы рынков.

Но когда прошел год и один день, мы оба подали иск на мое состояние и мою недвижимость. В конце концов, мы оба помнили те двести лет тяжких трудов, когда это состояние зарабатывалось. Для разрешения спора мы договорились подчиниться любому решению Наставников.

— Неужели уже тогда, в дни вашей молодости, существовал колледж Наставников?

Гелий довольно хмыкнул.

— Да. Как раз после изобретения огня, но до появления столь удивительной вещи, как колесо. Я как-нибудь расскажу тебе о том, как мы приручали собаку, как первый человек полетел на Луну, как решалась всеобщая теорема поля. Продолжить? Я стараюсь говорить по существу.

— Простите, сэр. Продолжайте, сделайте одолжение.

— Но когда Наставники признали его копией, он не согласился. Он вошел в состояние грез, где видел себя победителем. Он заново переписал свою память и заказал себе фильтр ощущений, который вырезал все, что противоречило его новому видению мира. Он продолжил жить как Гелий Прайм. Он изготавливал личные переживания и шаблоны на продажу, как ни странно, ему удавалось продавать эти программы в реальном мире. Ему хватало средств на оплату виртуального пространства. Некоторое время все было тихо. Но когда таких программ появилось много, он прогорел, и его выкинули из виртуального мира.

На этом история не заканчивается. Если бы софотеки позволили стереть у него часть памяти, ту часть, в которой он вообразил, будто он — это я, он бы снова стал самим собой, с нормальным восприятием и в здравом уме уже через пару минут. Но софотеки заявляли, что это возможно лишь с его согласия. Но как он мог дать такое согласие? Он и слушать не хотел о том, кто он на самом деле.

Он снова начал преследовать меня по суду, обвиняя в том, что я украл у него жизнь. И снова проиграл. Он не мог оплатить услуги софотека по поиску работы и не смог найти себе занятие. Другие члены семьи Гиацинтов, Квинтин, Кватрин и Систин, пожертвовали ему некоторую сумму, но он потратил ее на покупку ложных воспоминаний. В конце концов, чтобы выручить немного денег, он продал свое тело и записал свое сознание в низкоскоростной, дешевый раздел Ментальности. Разуму без тела дешевле обходятся иллюзии, потому что не требуется передачи информации в нервную систему.

— А почему он не попытался найти работу? Ведь свободный разум может свободно перемещаться по всему пространству ментальной сети.

— Он не искал работу, просто создал себе иллюзию, что работает: записал воспоминания, будто зарабатывает достаточно.

Гелий молча разглядывал пол, размышляя.

— Потом он продал свои запасные жизни одну за другой. Всего семь. Ноуменальное дублирование требует много компьютерного времени.

Потом он продал свои структурные модели. По всей видимости, он посчитал, что имитация таламуса и гипоталамуса ему больше не нужна, у него ведь больше не было ни желез, ни видений, ему больше не нужна была структура воспроизведения боли и удовольствий, парасимпатических реакций, сексуального влечения и тому подобного.

Затем ради экономии пространства он начал продавать память и разум. С каждой нашей новой беседой он становился все глупее, он забывал элементарные вещи. Но он продолжал совершенствовать свою симуляцию. Гиацинт заставил себя забыть, что он сам или кто-то еще на Земле мог быть когда-то умнее, чем это туго соображающее существо, в которое он превратился.

— Отец? Ты навещал его?.. — удивился Фаэтон. Он никогда прежде не видел, чтобы Гелий глядел так сурово.

— Конечно, ведь он был моим лучшим другом.

— И что же было дальше? Он умер?

— Все это продолжалось очень долго. В конце концов он и его мир стали бесцветными, плоскими, нестабильными и очень медлительными. А когда-то он был таким замечательным, таким отважным, таким возвышенным. Теперь же он не был в состоянии проследить даже простенькое многоструктурное логическое дерево, когда я пытался его убеждать. А я не оставлял своих попыток.

Но он говорил, что галлюцинации как раз у меня, а не у него, а понять меня он не может потому, что его мысли куда более высокого порядка, чем мои. А с кем еще он мог это обсудить? Черно-белые марионетки, которыми он окружил себя, только кивали и поддакивали, а про реальный мир он и вовсе забыл.

Я был рядом с ним, когда это произошло. Он становился все более и более неуправляемым, совсем опустился. Еще недавно он был живым человеком с живой душой и в одночасье превратился в запись.

Даже на краю могилы он так и не понял, что умирает. Он по-прежнему пребывал в уверенности, что он — Гелий, здоровый, богатый, всеми любимый Гелий. Его память, все его чувства свидетельствовали, что он счастлив и преуспевает. Он не голодал, не болел. Так что откуда он мог знать, что умирает? Все наши попытки сообщить ему об этом блокировались фильтром ощущений.

Лицо Гелия посерело от скорби.

— С тех пор меня преследует ужасная мысль: когда мы считаем себя счастливыми, здоровыми, живыми, так ли это на самом деле? А знаем ли мы, кто мы такие?

Фаэтон прервал нависшую тишину.

— Вы пытались оплачивать его счета? Тогда бы он остался жив.

Черты лица Гелия стали жестче. Он заложил руки за спину и посмотрел Фаэтону в глаза. Он говорил тихим глухим голосом.

— Я бы с удовольствием делал это, если бы Гиацинт согласился закрыть свои ложные воспоминания. Но он не соглашался. А платить за иллюзии, которые его убивают, я не хотел.

Фаэтон с тоской смотрел на золотые врата. В голове его роились десятки планов, как воспользоваться полученной свободой и новыми возможностями, когда он пройдет экзамены. Однако сир не пропускал его, его торжественный мрачный взгляд как будто требовал какого-то ответа. Официальный отсчет времени был по-прежнему заморожен, и люди, окружающие их, казались неподвижными статуями.

Какого ответа ожидал от него сир? До сих пор Фаэтон не знал ни печали, ни трудностей. Поэтому не было у него готового ответа, не было никаких мыслей по поводу услышанного.

— Да. Наверное, для вас это было… чрезвычайно неприятно, — только и сумел выдавить в ответ Фаэтон.

— Ммм… Наверное, так, — с сарказмом согласился Гелий. Его спокойный взгляд не выражал ничего, разве что разочарование.

Нетерпение Фаэтона начало перерастать в злость.

— Каких слов вы ожидаете от меня? Я не собираюсь лить слезы оттого, что какой-то человек сам своими руками разрушил свою жизнь! Со мной такого не будет.

Такой ответ не понравился Гелию еще больше. Сарказма в его тоне еще прибавилось.

— Никто и не ждет от тебя слез. Ведь для тебя он не был лучшим на свете другом, единственным человеком, который остался с тобой, когда твоя семья издевалась и насмехалась над тобой, а для меня он сделал именно это. Ты ведь даже не знал его. Никто не рыдает над могилами незнакомцев, какой бы мучительной, жуткой, жестокой и уродливой ни была их смерть.

— Надеюсь, вы не ждете, что я закончу свою жизнь, как он? Я никогда не стану шутить шутки со своей памятью.

— Зачем же ты так жаждешь получить на это право?

— Это же понятно! Неужели вы думаете, что я испугаюсь самостоятельно прожить свою жизнь! Вы же сами не испугались, почему же боитесь за меня?

— Почему боюсь? Думаю, тебе не стоит так уж верить в свою непогрешимость. Ведь Гиацинт думал, что он — это я, когда сделал то, что сделал. Его привели к этому мои мысли, мои воспоминания. Во время расследования, которое проводили Наставники, когда я считал, что я — это он, я отчаянно хотел стать собой. Я бы прошел сквозь огонь, чтобы стать Гелием, я скорее бы согласился на тысячу смертей, нежели лишился бы своей личности или авторского права на свои воспоминания. Что бы стал делать я, если бы проиграл процесс? Я ведь знаю, что сделал он, а он был моей версией.

— Но со мной этого не случится, отец! — возразил Фаэтон с раздражением. — Я буду прислушиваться к советам софотеков.

— Ты так и не понял суть моего рассказа. Я слушал советы софотеков. Но они ничем не могли помочь. Они не станут нарушать закон, не станут вмешиваться. Их больше волнует их собственная непогрешимость, нежели человеческие страдания. Их логика глуха к мольбам о милосердии. Если софотекам дать волю, они превратили бы нас всех в инвариантных, в существ без эмоций, холодных и совершенных, как алмаз. Серебристо-серая школа — это попытка защитить нашу человеческую природу от всех грозящих нам опасностей.

Фаэтон, который всегда считал Гелия самым традиционным приверженцем традиций, вдруг с удивлением обнаружил, что сам Гелий считает себя мятежником, непримиримым, как крестоносцы.

Странно узнать такое про своего отца.

— Вы считаете, что с софотеками что-то не так, отец? Мы же манориалы! Мы позволяем Радаманту контролировать наши финансы и собственность, судить наши споры, учить наших детей, читать наши мысли и даже подыскивать нам жен и мужей!

— Сынок, софотеки вполне годятся на то, чтобы консультировать парламент по вопросам закона и норм. Законы есть вопрос логики и здравого смысла. Специально разработанные очеловеченные версии Радаманта вполне могут советовать нам, как реализовать свои мечты, как привести в порядок счета. Это всего лишь вопрос стратегии и разумного использования времени и ресурсов. Но софотеки не могут выбирать за нас наши желания. Они не могут управлять нашей культурой, нашими ценностями и вкусами. Это вопросы духовные.

— И что же вы предлагаете? Изменить законы?

— Наши привычки, а не законы. Многие вещи, отвратительные, опасные для духовности, ведущие к саморазрушению, не запрещены законом. Пагубные пристрастия, самообман, саморазрушение, злословие, извращения, уродливые наклонности. Как можно все это искоренить без применения силы? Именно для этой цели и был создан колледж Наставников. Мирным путем, через бойкоты, открытые протесты, порицание, предостережение наше общество поддерживает психическое здоровье нашей души, поддерживает человеческое начало в мире, где свобода не знает границ, а технология предоставляет огромные возможности.

Теперь Фаэтон понял, почему Гелий всегда поддерживал колледж Наставников, даже если они, по его мнению, принимали неверное решение. Наставники спасли его личность от Гиацинта и вернули ее ему.

И все равно Фаэтону не хотелось выслушивать лекцию, по крайней мере не сегодня.

— Зачем вы мне все это рассказываете? В чем смысл?

— Фаэтон, ты пройдешь сквозь эти врата и обретешь все возможности и преимущества, которые есть у меня. А смысл моего рассказа прост. Парадокс свободы, о котором ты упоминал, распространяется на все общество. Свобода как понятие немыслима без права человека на саморазрушение. Прогресс технологий позволяет нам избежать ущерба физического, но это только увеличивает угрозу для нашей души. Здесь я подразумеваю риск, которому подвергается целостность нашей личности, наше достоинство, наше восприятие жизни. Вот против этого я и хочу предостеречь тебя. Ты неуязвим до тех пор, пока сам не пожелаешь разрушить себя. И угроза эта велика, потому что никто не сможет прийти тебе на помощь. Все приходится решать в одиночку. Опасность эта и была причиной создания Серебристо-серой, для того чтобы избежать ее, мы ввели самодисциплину в нашей школе. Как только ты пройдешь сквозь эти врата, сын, ты станешь одним из нас, и тогда никто, кроме тебя самого, не сможет защитить твою душу от саморазрушения.

У тебя умная и пылкая душа, Фаэтон, есть у тебя силы для славных дел, но боюсь, что однажды ты разожжешь такое пламя, которое поглотит не только тебя, но и весь мир.

Гелий отвернулся и указал на дверь.

— Я пропускаю тебя, иди, получи свое наследие. Но если ты не чувствуешь себя готовым, не ходи. — Он махнул рукой, и отсчет времени возобновился.

Был ли он готов? Фаэтон ни на секунду не усомнился, он взлетел вверх по ступеням, как танцор. Он задержался у самой двери, коснувшись ее рукой.

«Я не буду таким, как мой отец, — решительно подумал он. — Я буду спасать своих друзей, когда они тонут, и закон не сможет мне помешать. Я найду способ».

За дверью располагалось просторное темное помещение, в центре его торжественно сверкал бассейн для экзаменов, он походил на серебряный глаз, глядящий из сумерек.

3

Фаэтон был очень раздражен беседой с Гелием. Сначала он хотел отредактировать ее, чтобы в памяти остался только ритуал посвящения, сверкающий, совершенный, незамутненный сарказмом и сомнениями Гелия. Разве нет у него на это права, если так ему хочется?

Но так вышло, что он не решился вырезать это воспоминание, и теперь понял, что никогда не станет делать этого. То раздражение, которое он испытывал тогда, было настоящим, оно — часть его «я», часть его жизни. Подкрашивание событий лишь сделает их ложными, сделает фальшивым его самого.

Он сохранил воспоминания в первоначальном виде. Он даже не стал сдавать их в архив, а оставил в голове.

4

Рука его все еще была погружена по локоть в двухмерный экран цепи самоанализа, Фаэтон убрал ее с указателя. Он увидел свое воспоминание, которое вселило в него сомнения. Это было предупреждение, пришедшее из прошлого: Гелий советовал ему не доверять софотекам, предупреждал, что они не смогут защитить его от страха и скорби. Напротив, он считал, что доверять нужно Наставникам, хранителям сознания общества.

Фаэтон видел бледный цвет на экране, указывающий, как велико его желание отринуть помощь Гелия. Ему помогут софотеки. Проблему, которая казалась неразрешимой, Мономаркос решил с удивительной легкостью. Любую задачу можно решить, если подходить к вопросу с умом.

Наставникам же доверять он не станет, ведь это они заставили его вырезать кусок памяти, забыть погруженную в мир иллюзий жену. От них помощи ждать не приходится. Они были скорее его соперниками, нежели друзьями.

Может быть, ему нужно пойти туда, где хранится тело жены? Пойти туда лично. Красная линия индикатора страха поднималась все выше и выше, приближаясь к тому уровню, который психометристы называли критическим куполом. Страх может толкнуть его на неразумный поступок, например послать к жене телепроекцию, а ведь идти надо самому. Как обуздать растущий ужас?

Фаэтон наклонился вперед, погрузил руку в поверхность стола до самого плеча, чтобы дотянуться до глубинных структурных соединений, контролирующих зону эмоции — поступки, и повернул регулятор самолюбия на допустимый максимум.

В эту же минуту он стал непобедим. Ведь он Фаэтон! Это он навел ужас на Наставников, что говорило о его силе, о силе, способной смести все препятствия на своем пути. Он переводил целые миры и луны на новые орбиты, совершал чудеса. Спасти жену из паутины иллюзий будет проще простого!

Он с большим удовлетворением отметил, что уровень страха упал. Но информационная решетка неумолимо показывала, что зреет еще один критический купол, его породило нетерпение. Самолюбие, которое помогло ему отринуть страхи, не давало ему ждать ни дня, ни часа, чтобы можно было добраться физически в здание софотека Вечерняя Звезда, где хранилось тело Дафны Изначальной. К тому же ему пришлось бы брать деньги на перелет со счета Гелия, а значит, Гелий будет знать, где он, и у Гелия будет время, чтобы вмешаться.

С другой стороны, само манориальное движение началось именно ради телепроекций, которые были быстрее и дешевле, чем перевозка тела с места на место.

Одно движение — и соединение установлено. В следующую секунду он очнулся уже в другом месте.

15

ГРОБ

Фаэтон обнаружил себя сидящим на резном стуле из светлого дерева, на столике рядом с ним в вазочке стоял букет лилий, лежали ароматические шарики и медная коробка. Под ногами — ковер нежно-голубого цвета. Прямо перед ним находилась дверь с двумя погребальными урнами по бокам, ведущая в темно-зеленый мраморный зал.

Зал был полон теней, их пересекали полосы приглушенного света, поэтому детали невозможно было разглядеть. Однако Фаэтону показалось, что он видит справа большие прямоугольные камни, вероятно, это были колонны, они возносились к высокому потолку.

Солнечный розоватый свет пробивался слева сквозь витражи на высоких окнах и падал ему на лицо, ласково грел кожу и создавал невероятно приятные ощущения. Когда он поднялся на ноги, луч заскользил по его щеке, словно нежное прикосновение.

Он удивился, что его телепроекция была одета в черный с золотом скафандр из адамантина. Шлема и перчаток не было. Состав воздуха, который он вдохнул, производил легкое, но ощутимое чувство радости, как глоток вина. Самые простые предметы, на которых он останавливал взгляд — стул, белые лилии, мрамор, отблескивавший темным цветом, — были исполнены несказанной печальной красоты, у которой не было имени.

Прикосновение деревянного подлокотника, слабый аромат цветов наполнили его тело тихим счастьем, хрупким и преходящим. Когда он поднялся на ноги, он услышал — или ему показалось? — низкий гул гонга вдали, на глаза навернулись слезы, столь горестным и скорбным был этот звук. Он ощутил на руках легкое дуновение (еще одно быстротечное удовольствие), словно это ожила музыка.

Фаэтону был знаком этот стиль состояния грез, он был распространен среди последователей Красной манориальной школы (к ней когда-то принадлежала Дафна), для него характерно было преувеличение всех чувственных восприятий. Протокол Красной позволял использовать новые чувственные ощущения (такие, например, как тактильное ощущение фактуры солнечного света или звука гонга), которых не было в реальности.

Фаэтон не был уверен, находится ли он в поверхностной виртуальности, в которой все предметы имеют аналоги в реальном мире, или в средней виртуальности, когда окружение может проецировать в сознание дополнительную информацию. Серебристо-серая и Белая школы требовали, чтобы фильтры убирали эту дополнительную информацию из средней виртуальности. А вот Красная школа позволяла, чтобы эмоции, умозаключения и состояния ума изменялись информационными полями, встроенными в объекты в виде психической ауры, словно отголоски, полузабытые воспоминания детства, как напоминания о других жизнях или, возможно, о забытых мечтах.

Гонг вызвал что-то или кого-то, Фаэтон почувствовал чье-то присутствие, какое-то давление в сладком, словно вино, воздухе, нервную дрожь, от которой вдруг сильно забилось сердце. Вдалеке, в конце зала появилась серебристая фигура, она светилась в полумраке, и темные мраморные плиты отражали ее свечение.

Она была похожа то ли на бабочку, то ли на ангела, вся состояла из кружевного света. Она ступала как королева, а откуда-то из-под земли там, где она ступала, рождалась торжественная музыка. Лицо ее было одновременно серьезным и далеким, торжественным, приветливым и печальным, ее глаза переполняла древняя мудрость, а во лбу горела неяркая звезда.

Фаэтон шагнул навстречу женщине, прикрывая глаза рукой. Не оттого, что свет слепил глаза, а потому что она была так прекрасна, так божественно прекрасна, что дрожь радости пронизывала его тело, словно каждый серебряный лучик был острым, как кинжал. Он прошел в зал под одинокий стук собственных каблуков, отдававшийся в пустом помещении. Серебряное сияние было слишком красиво, он больше не в силах был смотреть на него. Отвернувшись и посмотрев направо, он увидел колонны, поддерживавшие свод мавзолея.

В мавзолее, похожие на алмазные коконы в мраморной шкатулке, хранились двенадцать хрустальных контейнеров, их изголовья были чуть приподняты. Все контейнеры, кроме одного, были закрыты от его взора, все, кроме одного, были черными. Только один был прозрачным, цвета ледяной воды. Внутри лежала Дафна. Единственный луч света освещал ее лицо и плечи, тело тонуло в полумраке и легком облаке, заполнявшем контейнер.

Королева приблизилась, серебристый свет ласкал Фаэтона даже через его скафандр, благоговейный трепет, тайна и скорбь бились в его теле, словно второе сердце. Чувства переполняли его, он опустился на одно колено, руки все еще прикрывали лицо, по которому струились слезы. Наколенник его скафандра звякнул об пол, по залу разнесся призрачный звук.

— Я — Фаэтон, наследник Гелия из поместья Радамант, — представился он. — Я пришел, чтобы требовать оживления своей жены. Можете отказать мне, но за последствия я не отвечаю! Я хочу поговорить с Вечерней Звездой.

Королева заговорила голосом, нежным как арфа.

— Вечерняя Звезда перед тобой. И мы знаем, кто ты такой. Рыдай Фаэтон. Ибо желание твое невыполнимо.

Сердце его сдавила тоска, он почувствовал, что она говорит правду. Или нет?

— Вы манипулируете моей нервной системой, прекратите. Я принадлежу к Серебристо-серой школе, вежливость требует, чтобы вы подчинились моим протоколам.

К тому времени как сердце его восстановило нормальный ритм, он уже вытер слезы и поднялся с колена, помещение вокруг него ожило. Здесь по-прежнему был мраморный пол и мрачные хрустальные контейнеры, высокие колонны и приглушенный солнечный свет, но текстура лучей больше не дрожала от скорби, солнечный свет был виден, но не ощущался физически. Ангельская фигура стала намного проще, теперь это была женщина в вечернем платье темного цвета. Длинный шлейф складками тянулся за ней, а конец его был перекинут через руку. На голове у нее по-прежнему была надета корона, в которой прямо надо лбом сверкал яркий сапфир — это был геральдический знак Вечерней Звезды.

Все остальное осталось, как было. Дафна тоже была на месте, она лежала в алмазном гробу, спала, на лице читалось умиротворение.

— Простите нашу невежливость, — извинилась она мягким голосом. — Поскольку вы отправили телепроекцию из общественного пункта Благотворительных, а Радаманта с вами нет, у нас не было возможности перевести наше состояние грез в ваш формат. Мы не обязаны подделываться под ваши вкусы. Но все-таки сделали, как вы желаете, из сострадания и в знак нашего гостеприимства. Стоимость этого, приемлемая для нас, вам не по силам. У вас и так много своих проблем.

Фаэтон ее не слушал. Он шагнул к гробу, положил руки на крышку. Там, под стеклом, совсем рядом, было видно лицо его жены. Он прекрасно знал каждую его черточку, помнил все ее настроения, мысли и чувства, как они отражались в чертах ее лица. Было странно, просто невозможно видеть ее такой неподвижной. До нее было не больше двух дюймов и несколько микронов алмаза, и еще полтора дюйма наномедицинского вещества. Всего два дюйма.

— Разбудите ее, — попросил Фаэтон.

Он смотрел на профиль Дафны, на длинные ресницы, лежащие на щеках. Он любовался формой ее щеки, аккуратным носом, чувственными, красиво очерченными губами. Кожа была совсем бледной, как у фарфоровой куклы, черные волосы обрамляли лицо, свободно плавая в жидкости, наполнявшей контейнер.

— Фаэтон знает, что это невозможно.

— Существует ли тайная команда или какое-то действие, которое могло бы ее разбудить? — Фаэтон говорил, не поворачивая к королеве головы. — Она бы попросила ее разбудить, если бы знала, что я здесь. Она обязательно должна была оставить такую команду, прежде чем уйти. Я уверен, она так и поступила.

— Нет такой команды.

Фаэтон повернулся к величественной фигуре, представлявшей Вечернюю Звезду.

— Разбудите ее хоть на миг, чтобы я мог сказать, что пришел к ней. Если и тогда ей захочется снова уйти и стереть воспоминания, пусть будет так. Но дайте мне шанс убедить ее…

— В ее завещании нет подобного положения, она не просила будить ее ни надолго, ни на одну минуту.

— Тогда создайте экстраполяцию из ее памяти и спросите у нее…

— Мы так и сделали, как только Фаэтон появился здесь, наша экстраполированная Дафна, вся красная от гнева, просит лишь передать вам проклятие за ваше предательство, за нарушение брачных клятв и за ваш эгоизм. Мы считаем, что именно так поведет себя Дафна Изначальная, если мы ее разбудим. Хочет ли Фаэтон прослушать всю запись разговора?

Фаэтон стиснул зубы. Если бы он хотел выслушивать копию своей жены, он остался бы с ее куклой или загрузил бы новую версию из своих воспоминаний.

Он не раз ссорился с Дафной в реальной жизни, когда она не желала сопровождать его в длительных космических поездках за пределы Солнечной системы по делам его проектов. Он не смог бы выслушивать поношения, произносимые обычным привидением или реконструкцией, говорящей ее голосом, ее словами. Он не выдержал бы этого рядом с гробом, где покоилось ее тело.

— Нет, меня не интересует текст, спасибо… Но вы должны сказать мне, можно ли сделать экстраполяцию, которая объяснит, почему она так поступила. В чем причина этого ужасного… для… — Голос вдруг изменил Фаэтону.

— Скорбь наша велика. Фаэтон совершил глупость, когда в Лакшми заключал договор. Он не попросил сообщить ему причину.

— Она не оставила для меня сообщения? Должна же быть хотя бы записка. Все оставляют записки.

— Нет, записки нет. Зато есть ее прижизненное завещание и все инструкции, вы можете их прочесть.

Женщина достала откуда-то пергамент и передала его Фаэтону. В тот момент, когда он его коснулся, средняя виртуальность перевела весь текст ее последних инструкций прямо ему в память.

Это была бухгалтерская программа и подробности вложения ее собственности на время сна. О нем ничего не говорилось, ни единого пункта, по которому он мог бы при определенных обстоятельствах снова разбудить ее. Никто не значился ее агентом или поверенным, только мыслительная собственность в Красной Вечерней Звезде. Если и был код, способный ее разбудить, лишь она одна знала его.

Многие люди, погружаясь в виртуальную жизнь, оставляют открытый канал для сообщений извне. Эти послания, конечно, адаптировались к сюжету их виртуальной вселенной, но все равно попадали к спящему. Здесь же ничего подобного не предусматривалось.

Из документов даже не было ясно, какой программой она пользуется. Упоминалась лишь промежуточная программа, которую использовала Дафна Изначальная. Если ее когда-либо разбудят, вирус, заложенный этой программой в ее разум, заставит ее думать, что реальный мир на самом деле фальшивый, галлюцинация, обман, а виртуальный мир, напротив, и есть реальность, и этот вопрос невозможно подвергать сомнению. При пробуждении в мозгу создаются те же химические процессы, что производят чувство удаленности, неверия и нереальности, и эти ощущения будут возникать при любых мыслях и воспоминаниях в реальном мире.

Этот вирус был разработан Красными манориалами. Теперь наконец Фаэтон узнал, почему Дафна пришла именно сюда, чтобы утонуть в виртуальном мире. Нигде в другом месте ей бы не позволили до такой степени разрушить свое чувство реальности. Даже если она проснется однажды, она никогда не сможет жить в реальном мире. Пункт ее инструкции особенно подчеркивал невозможность изъятия этого вируса без ее на то требования.

— Почему вы не хотите, чтобы я спас ее?

— Если вы можете сделать это без насилия, то, пожалуйста. Но ее жизнь принадлежит только ей, только она сама может решать, жить ей или уничтожить себя любым способом.

— Но почему… почему она так поступила? Почему она… — Он не мог больше говорить вслух.

«Почему она покинула меня? Почему предала? Почему не любила так, как должна была любить?»

— Когда-то вы знали ответы на все эти вопросы, но вы сами пожелали их забыть. Фаэтон в Лакшми сам отдал нам распоряжение не отвечать на этот вопрос. Эти инструкции все еще действительны.

Фаэтон наклонился к гробу так низко, что чуть не ударился лбом о его стеклянную крышку. Теперь ему оставалось только вызвать Радаманта и открыть коробку с памятью. Тогда прекратится эта неуверенность, эта битва с призраками. Наставники подвергнут его изгнанию. Но если Дафна, его Дафна, женщина, превратившая его жизнь в захватывающее приключение, женщина, которая дала смысл его существованию, если она ушла, ушла навсегда… зачем ему эта жизнь?

Он выпрямился. Он не позволит отчаянию одолеть себя. Он найдет способ. Его гордость еще жила в нем.

— Я участвую в судебном процессе, и мне требуется подтвердить свою личность. Я хочу, чтобы она выступила свидетелем на процессе.

— Фаэтон, безусловно, может выдвинуть подобное требование, и если нам поступит приказ, мы отпустим ее. Однако две тысячи экстраполяции исхода подобного действия, просмотренные нами перед заседанием Курии, показывают, что вам это не удастся.

— Откуда вы можете это знать?

— Фаэтон может цепляться за последнюю надежду, мы не осуждаем ваше желание, при условии, что оно истинно и продолжительно. Но уверяю вас, ваша надежда не проживет долго. Все решения судей предсказуемы, насколько это позволяет справедливость и политика, это сделано для того, чтобы благоразумные люди могли знать, как вести себя, чтобы не нарушать правил. Определить, что решит Курия, так же просто, как предугадать исход игры в крестики-нолики или в шахматы. Наверное, Фаэтону это кажется загадкой, но для нас все просто. Судьи проведут проверку вашего сознания и увидят, что ваше желание привлечь жену в качестве свидетеля продиктовано лишь вашим желанием нарушить ее волю. Ее свидетельские показания не будут иметь никакого значения в вопросах идентификации вашей личности, передачи наследства Гелия или любого другого вопроса по этому делу.

Фаэтон глубоко вздохнул и попробовал еще раз.

— У меня есть с ней общий канал, что дает мне право проверять ее умственную деятельность. Я хотел бы попросить вас открыть этот канал, чтобы использовать это право, но я не смогу им воспользоваться до тех пор, пока она находится в виртуальной реальности…

Этот аргумент тоже не был принят, он попробовал еще. Потом еще и еще.

Через два часа он охрип, он стоял, прижавшись щекой к гробу, и еле держался на ногах от усталости. Руками он сжимал углы контейнера.

— … Ее прижизненное завещание недействительно, поскольку основывается на ложном допущении, будто я сделал что-то неприемлемое и оскорбительное для нее… Оставила ли она положение, по которому ее можно разбудить, если бы сейчас она этого захотела, если бы узнала, что я здесь.

В течение третьего часа он просто умолял, ругался, угрожал, пытался предлагать деньги, подкупить. Когда пошел четвертый час его пребывания там, он уже не мог говорить, не мог ни двигаться, ни думать. На пятом часе он решил, что должно существовать кодовое слово, которое Дафна не сообщила Вечерней Звезде, это слово откроет гроб и вытащит ее из сна, в котором она пребывала. Он шептал всевозможные слова любви, нежности, просил прощения, глядя в ее холодное, неподвижное, безответное лицо.

Он говорил об их совместной жизни в прошлом, об их первой встрече, спрашивал, помнит ли она их брачную церемонию, помнит ли их медовый месяц в зимних садах Антарктиды, помнит ли годовщину их свадьбы, которую они провели в реконструированном Париже Третьей эры. Помнит ли она, как он случайно разрушил псевдоматерию, из которой было сделано западное крыло их общего дома, с тех пор эта часть дома отличалась от версии в Ментальности. Он спрашивал ее о любимых лошадях, о последних написанных ею романах, о ее надеждах на будущее.

Потом сказал: «Я хочу побыть с ней один».

Женщина, представлявшая Вечернюю Звезду, величественно кивнула и из уважения к нему не стала просто исчезать, а повернулась и вышла из зала. Все детали были соблюдены, каблуки стучали по мраморному полу, затихая, тени ложились на пол, когда она проходила сквозь розоватый свет, в котором переливался темный шелк ее платья.

Очень реалистично, даже Серебристо-серая не смогла бы сделать лучше. Фаэтон ждал, когда же она наконец исчезнет, нетерпение снедало его.

Его уверенность все еще была на высоком уровне, разрастаясь как лесной пожар.

Ему понадобилась одна минута, чтобы расширить свое видение и подключиться к нескольким диапазонам волн и аналитическим программам. Его личное мыслительное пространство окружило его множеством черных иконок, которые накладывались на окружающую обстановку, за гробом своей жены он видел спиралевидные кольца звезд. Он жестом вывел записи, которые хранил для медицинских целей, сравнил данные анализа жидкости в гробу с помощью наномашин.

Молекулярная форма ее наномашин была стандартной, с ними легко будет справиться и отключить. Черная подкладка его скафандра легко сможет произвести необходимые сборочные механизмы в мгновение ока.

А еще в его личном мыслительном пространстве находилась инженерная программа и подпрограмма, усиливающая структуры. Одного взгляда хватило на то, чтобы оценить прочность крышки гроба и подсчитать, какое понадобится давление и под каким утлом, чтобы сломать материал, но не допустить проникновения взрывной волны внутрь.

Фаэтон пожал плечами. Перчатки из золотого адамантина составляли единое целое с рукавами и плотно облегали руку. Он победоносно поднял ее и сжал в кулак.

Неудивительно, что все его боятся. На нем был скафандр, в котором он мог войти в ядро звезды и остаться невредимым. Ни оружие, ни угрозы, ни какая бы то ни было сила не смогут остановить его, если он принял решение. Золотая Ойкумена уже много десятилетий не знала преступлений, интересно, сохранились ли еще приборы, способные остановить или поймать преступника?

Но тут его порыв вдруг погас, исчез гнев, испарилась гордость, а лицо исказила маска отчаяния. Глупо. Он знал, что совершает глупость.

Но все равно он опустил поднятый кулак на крышку. Какая-то внешняя сила схватила его руку, и она опустилась на гроб, не причинив ему вреда.

Ведь это была не его рука, это была рука манекена, а он был обычной телепроекцией. Неуязвимые доспехи существовали лишь в его воображении, иллюзию сотворила Вечерняя Звезда, чтобы оказать ему гостеприимство. Вечерняя Звезда просто отключила руку, когда он собирался ударить по крышке.

Серебристый свет, источавший лучи радости, светил за его спиной. Фаэтона охватили ужас и отчаяние, он понял, что позади него стоит образ, созданный софотеком Вечерняя Звезда. Голос ее наполнил слух Фаэтона прекрасной симфонией. Слова ласкали его шею и щеки. Он ощущал слабые покалывания, словно искры впивались в его тело. Блики света на крышке гроба наводили печаль и завораживали, золотые переплетения на его пальцах кружились в немыслимом танце.

Видимо, Вечерняя Звезда пришла к выводу, что с ним больше не стоит церемониться. Все чувства Фаэтона наполнились видениями состояния грез Красной манориальной школы.

За спиной он услышал голос:

— Кажется, Фаэтон желает вернуть преступление и насилие в наш мир? Многие хотели бы совершить нечто более страшное, чем грабеж и нарушение права неприкосновенности личности. Зачем им сдерживать свои страсти, если вы этого не делаете?

— Я не желаю слушать лекцию, Вечерняя Звезда, — возразил ей Фаэтон усталым голосом.

— Мне вызвать констеблей и арестовать вас?

— Я не совершил преступления. Признаю, я замышлял его, когда поднимал руку. Но когда начал ее опускать, понял, что у меня ничего не получится, потому что физически меня здесь нет. Вся структура жизни людей, рожденных в поместьях, не позволяет нам причинять вред друг другу, мы всегда в безопасности. Можете арестовать меня, если хотите. Мне теперь все равно. Но похищение людей, грабеж и вторжение — преступления совершенно иного порядка. Подобного намерения у меня не было.

— Вы позволите проверить ваш разум на предмет определения намерения, с которым вы подняли кулак? Извините, но кивок головой не является достаточным подтверждением согласия.

— Клянусь.

Огромный пингвин в цилиндре, к которому была приколота траурная лента, вразвалку прошествовал в зал. Протокол Красной манориальной снабдил образ Радаманта такой вопиющей комичностью, что Фаэтону стало неприятно. Он отшатнулся. Но Радамант не мог отключиться, он должен был провести считывание мыслей.

В присутствии Радаманта Фаэтон мог настроить свой фильтр ощущений с его помощью. Фаэтон на секунду зажмурился, и тотчас вся сцена преобразилась: исчезли дрожащие, пульсирующие полутона, все предметы стали четкими, яркими, твердыми, несмотря на тусклое освещение. Все линии стали ясными, очерченными, вплоть до летающих в воздухе пылинок. За это короткое время Фаэтон уже и забыл, насколько обычно и буднично было все вокруг, если смотреть сквозь фильтры Серебристо-серой.

Вечерняя Звезда, снова в образе женщины, вопросительно смотрела на Радаманта.

— Фаэтон говорит правду, — подтвердил тот.

— Позвольте мне сделать модель-экстраполяцию разума Фаэтона. Если в результате обнаружится, что его скорбь и страсти будут толкать его на преступления и в будущем, я вызову констеблей. Если же это временное помрачение ума, выброс математики хаоса, мы не станем давать делу ход.

Пингвин почесал свой желтый клюв плавником, задумчиво глядя на Фаэтона.

— Конечно, я могу это сделать, если разрешит молодой хозяин.

— Заканчивайте свои игры в шарады. Я прекрасно знаю, что ваши системы могут обмениваться информацией куда быстрее, чем при помощи слов. Да, у вас есть мое согласие, мне скрывать нечего.

Образ Вечерней Звезды кивнул и исчез. Возможно, она снова воспользовалась случаем, чтобы продемонстрировать свое неудовольствие, если, конечно, человеческие эмоции могут быть присущи такому разуму, как Вечерняя Звезда. А может, так она поняла его слова «прекратите свои игры в шарады».

— Вечерняя Звезда сказала, что не станет предъявлять вам обвинение в преступлении, — сообщил ему Радамант. — Мы с ней подробно обсудили вопрос, и оба пришли к выводу, что ваши действия вполне можно оправдать темпераментом. Я сообщил ей, что вы находились под воздействием программы самооценки Благотворительных, которую получили в общественном пункте, и что вы заражены вирусом гордыни. — Радамант уставил на него свой круглый глаз. — И она не смогла не заметить, что это был случай прямой эмоциональной манипуляции эмоциями, которую не позволяют стандарты Серебристо-серой. Я пообещал ей, что вы вряд ли захотите совершить что-либо подобное снова. Но Вечерняя Звезда тем не менее ожидает от вас извинений и какой-то компенсации нанесенного ущерба. Я заверил ее, что вы джентльмен и обязательно воздадите ей должное.

Покровительственный тон Радаманта разозлил Фаэтона. Он прижался спиной к контейнеру, стоя лицом к Радаманту, он был рад, что его жена не может видеть эту отвратительную сцену.

— Вы, — софотеки, обращаетесь с нами, как с детьми.

— Ничего подобного, мы обращаемся с вами, как со взрослыми. Детей можно простить и не наказывать, потому что они не понимают, что творят.

— Раз я нищий, как я заплачу компенсацию?

— Деньги тут ни при чем, мой дорогой Фаэтон. Она ожидает от вас поступка, доказывающего, что вы раскаялись, чего-то, что достаточно неприятно для вас, что поможет вам освободиться от чувства вины и стыда.

— А если я откажусь?

— Почему бы вдруг? Разве вы, молодой хозяин, не понимаете, что поступили дурно?

— Я ничего плохого не сделал.

— Хм… — Повращав своими птичьими глазами, пингвин переступил пару раз с одной перепончатой лапы на другую. — Вы не сделали ничего противозаконного, и это правда. Ничего, что нарушило бы букву закона, даже при очень пристальном изучении. Но разве все дурные поступки противозаконны?

Эта фраза отрезвила Фаэтона. Он почувствовал, как последние остатки гордыни покидают его.

— Вечерняя Звезда пытается спасти меня от неприятностей с Наставниками, так ведь?

Пингвин кивком подтвердил правильность этого предположения.

— Несмотря на то что население Золотой Ойкумены велико и разнообразно, колледжу Наставников ничего не стоит разместить на всеобщее обозрение в средней виртуальности ту сцену, в которой вы позволили своему гневу ослепить вас, проявили свое неуважение к закону и сваляли дурака, пытаясь использовать манекен Вечерней Звезды, чтобы разрушить ее же собственность. Большинство школ Ойкумены со всем рвением поддерживают бойкоты, объявленные Наставниками.

— Но почему она мне помогает?

— Как и мне, Вечерней Звезде известно, что Разум Земли говорила с вами лично и выказала свое к вам расположение. Вечерняя Звезда располагает большей свободой действий, чем я, ей, например, не нужно блюсти интересы Гелия. Поэтому она могла себе позволить проконсультироваться с одной из Эннеад, с одним из девяти сверхразумов, созданных софотеками при сотворении Разума Земли. Сверхразум пришел к заключению о причинах, по которым софотек Навуходоносор не пожелал оказывать поддержку колледжу Наставников, когда они составляли текст соглашения в Лакшми. Человечество так давно передало софотекам и коллективным разумам всю работу, связанную с правом, что профессия адвоката просто вымерла. В том соглашении содержится очень серьезная ошибка. Исходя из этого знания, сверхразум сделал вывод, что вам удастся добиться своих целей, тем более что они совпадают с целями Разума Земли, но при условии, что вы не откроете свою память. Мономаркосу удалось обернуть дело в вашу пользу. Группировка, которая противостоит вам и включает Наставников, не владеет информацией по поводу памяти и правового положения Гелия. И это положение приведет к тому, что, как только вы откроете память, вы обнаружите, что выиграли.

— Выиграл? — Он произнес это слово с огромной горечью и уставился на алмазный гроб.

— Это и было частью моего плана? — поинтересовался он. — Я знал это, то есть та моя версия, которую я забыл? Я говорил с ней, перед тем как она?..

— У вас уже и так достаточно информации, чтобы прийти к выводу, что вы понятия не имели о замысле Дафны Изначальной до самого последнего момента, когда было уже поздно. Ее подтолкнул на самоубийство страх, что вам придется отправляться в ссылку. Ваша скорбь о случившемся с ней и подтолкнула вас к подписанию соглашения в Лакшми. Когда я говорю о вашей победе, молодой хозяин, я не имею в виду, что вы обязательно вернете Дафну Изначальную.

Фаэтон стоял с опущенной головой, погруженный в размышления. Одна часть его сознания, которая не была затуманена скорбью, отметила, что это — еще один ключ. Что бы он ни сделал, это ввергло его жену в такое отчаяние, что она решила безвозвратно разрушить свою жизнь.

Насколько он знал Дафну Изначальную, это было что-то очень серьезное.

— Ты можешь манипулировать рынком ценных бумаг так, как предлагали мне Благотворительные, чтобы разорить счет Дафны и Вечерняя Звезда была бы вынуждена выкинуть ее из виртуальной реальности?

— Нет, сейчас я не могу сделать этого. У вас нет ресурсов.

— А если я выиграю процесс и брошу на это все состояние Гелия?

— Существует несколько возможных исходов. Скорее всего, вы вызовете общее падение рынка, лишитесь собственного состояния, разрушите Вечернюю Звезду и освободите Дафну. Но при этом, я полагаю, она проснется ненадолго, не станет слушать ваши мольбы и снова вернется в мир грез, но более дешевый. Правда, моя способность предсказывать поведение людей основывается в основном на догадках.

Фаэтон резко опустил кулак на прозрачную крышку гроба. Раздался громкий щелчок. Лицо Дафны было всего лишь в паре дюймов от него, но он не мог до нее дотронуться.

— Это может привести к развалу экономики?

— В зависимости от того, что вы понимаете под словом «развал». Депрессия, конечно, будет. Но менее чем за двести лет экономика вернется к своему прежнему уровню.

— И все будет совершенно законно?

— Закону не к чему будет придраться, молодой хозяин.

Фаэтон посмотрел на неподвижное тело жены. Он разжал кулак и коснулся непробиваемой поверхности кончиками пальцев в перчатках. Лицо его приняло суровое выражение.

— Значит, все, что мне требуется, это запастись терпением…

— Должен предупредить вас, сэр, что возможны некоторые последствия…

Фаэтон выпрямился, тон его голоса стал резким.

— Спасибо, больше ничего не нужно, Радамант.

— Желает ли молодой хозяин послушать, что может случиться, если…

— Я же сказал, что этого достаточно.

Пингвин поклонился и зашлепал к выходу в приемную.

Фаэтон бросил последний прощальный взгляд на тело жены и повернулся, чтобы уйти. Ему не хотелось сразу возвращаться в общественный пункт Благотворительных, не хотел он идти и в приемную, где, судя по шлепанью плавников о ковер, все еще находился Радамант. Или делал вид, что находится, потому что четкая работа фильтра ощущений говорила о том, что он подключен к поместью.

В другом конце зала он увидел широкую дверь, ведущую на улицу. Внешние регистраторы показывали, что у его манекена довольно большой радиус действия, а значит, он может выйти из здания, если того пожелает.

Он с нетерпением зашагал через зал, громко стуча каблуками. Он распахнул дверь.

Перед ним открылся прекрасный вид. Свет был приглушен, словно на закате солнца, но тени ложились так, будто свет падал сверху. Фаэтон не заметил, что солнце уже давно зашло. Свет исходил от яркой точки Юпитера, который сейчас поднимался к зениту, это время называлось юпитерианским полднем. В тени многочисленных кипарисов высились мраморные обелиски, казавшиеся невесомыми в перемежающихся полосах света и тени. В ароматном воздухе слышалось жужжание пчел и других сотворенных Вечерней Звездой и служивших ей насекомых, которые собирали мед, пыльцу и веселящие наркотические вещества, а затем относили их в ульи, расположенные с левой стороны за изгородью. Направо поднимался пологий откос, там, на пастбище, паслись несколько лошадей. А еще выше, над откосом, совсем недалеко от Нимфариума Вечерней Звезды, возвышалась прекрасная бело-алая башня. На флагах, развевавшихся над башнями других групп Красной школы, видны были различные эмблемы: голуби, розы, сердца Фосфорного дома, дома Гесперид и Полуденной школы. На севере над башнями и над белыми облаками сияла бледная серебристая радуга — город-кольцо, вокруг которого в слабом свете фальшивого полдня словно драгоценные камни переливались огоньками силовые станции-спутники и юпитерианские корабли.

Посмотрев вниз, Фаэтон увидел вдали табун лошадей, скачущих по склону холма. Это была одна из композиций его жены.

Фаэтон закрыл глаза — боль пронзила его сердце.

— Когда-то я называл это раем! Это место так прекрасно, но это — ад.

У него за спиной раздались шаги, и притворно веселый голос мягко произнес:

— Не только вы так думаете, великий Фаэтон. Правители темного Нептуна были бы так счастливы услышать наконец слова вашего согласия!

Фаэтон обернулся. На ступенях лестницы, немного комично передергивая плечами, стоял человек в камзоле и рейтузах. На голове у него была белая треугольная шляпа. Нос и подбородок были слишком крупными и вытянутыми, а скулы слишком широкими. Круглые щеки и кончик носа были раскрашены красным. В узких, как щелки, глазах угрожающе сверкали черные огоньки. В руке он держал рапиру, украшенную ленточками и белыми лепестками.

Фаэтон узнал этот костюм. Это был брат его маскарадного Арлекина, оба они были персонажами французской комической оперы Второй эры.

Незнакомец низко поклонился, так низко, что перья его шляпы коснулись ступеней. Неестественно веселым тоном он произнес:

— Скарамуш, к вашим услугам!

16

УЧАСТНИК МАСКАРАДА

— Добро пожаловать в реальность без прикрас, — с улыбкой сказал незнакомец. Он говорил негромко, напевно, словно наслаждаясь каждым произнесенным словом. — Добро пожаловать в ад, дорогой Фаэтон.

Фаэтон спустился ступенькой ниже, чтобы увеличить расстояние между собой и этим странным человеком.

— Все прогнозы софотеков утверждали, что вы придете сюда физически, жаль, что мы ошиблись, — продолжил Скарамуш. — Мы наблюдали за перемещениями Радаманта, но никак не могли найти вас — только сейчас. Пойдемте со мной. Мое настоящее тело спрятано в карьере недалеко отсюда. Уверен, у вас множество вопросов к нам, и нам очень хочется на них ответить.

— Еще тогда, в роще сатурнианских деревьев, отключив фильтры, я увидел нептунца, огромного, заключенного в гору льда, больше похожего на какое-то чудище, — ответил Фаэтон.

— Полезно видеть то, что от тебя скрывают! — продолжал ухмыляться незнакомец. Абсолютно противоестественно изогнув шею, он заявил: — Но пока вы тут тянете резину, время уходит. Пойдем же! Быстрее!

— Нептунец, которого я видел тогда, как и вы, говорил, что он мой друг и товарищ по оружию, что я просто не помню его. Однако он сбежал, как только появился маршал Аткинс, улетел, выбросив в воздух какую-то только что сконструированную им фигуру. Если я правильно понимаю, вы и есть эта фигура. Вы с Нептуна?

— Ваша слепота начинает отступать, а ум готов принять правду. Пойдем! В конце концов, разве вам не хочется узнать, что именно вы забыли в Лакшми?

— Конечно да. Но кроме того, я хочу знать, кто вы такой и чего вы хотите. Машины Аткинса сообщили, что ваши технологии произведены не на Земле, вообще не на Золотой Ойкумене. Откуда вы, с другой звезды? Но ведь за пределами Ойкумены нет колоний, нет ничего, кроме отдельных станций, оснащенных роботами. Сдается мне, что это какой-то маскарадный трюк, дурацкая насмешка в мой адрес. Кто вы такой?

— Я то, что вы видите! Ну, вы пойдете или нет?! Скарамуш распахнул перед вами двери из этого фальшивого позолоченного ада, но двери закроются, если вы будете вот так стоять и хлопать глазами!

Фаэтон отключил фильтры, чтобы увидеть реальную картину происходящего. Ничего не изменилось, кроме фигуры на ступенях, которая теперь была не маскарадным персонажем, а серым манекеном из синтетики, без лица, без половых признаков. Кодовая маркировка на груди гласила, что это был один из манекенов, хранившихся в приемной мавзолея. («Тело» самого Фаэтона выглядело так же.)

Фигура вдруг сделала выпад и направила в грудь Фаэтона пустую руку, так, словно в ней был кинжал.

— Сэр, вы хотите пронзить меня воображаемым кинжалом? — удивился Фаэтон.

Манекен выпрямился, но его плечи все еще были напряжены, и вид он имел растерянный. Затем, немного расслабившись, манекен вновь принял уверенную позу, отсалютовал Фаэтону воображаемым кинжалом и как будто убрал его в ножны (хотя для Фаэтона никакого кинжала или ножен не было).

Из наушников его шлема раздался голос.

— Пронзить вас кинжалом? Вовсе нет. Я пытался оказать вам услугу. Этот кинжал представляет собой шкатулку памяти. Если бы, когда я коснулся вас, вы пребывали в средней виртуальности, цепи активировались бы и ваша утраченная память вернулась бы к вам. Но теперь, к сожалению, поздно. Если вы добровольно предпримете действия, чтобы вернуть утраченную память, софотеки, столь тиранически управляющие Золотой Ойкуменой, отправят вас в ссылку. Я хотел застать вас врасплох, чтобы вас не могли обвинить в преднамеренном нарушении условий соглашения, ясно?

Его воспоминания? На минуту у Фаэтона перехватило дыхание от страстного желания получить их. Его жизнь превратилась в лабиринт, полный ложных и истинных воспоминаний. Фаэтон чувствовал, что, как только память вернется к нему, стены лабиринта падут, загадка будет разгадана, а его жизнь вновь обретет смысл.

Тогда он поймет, почему Дафна, его Дафна, покинула его. Ему все станет ясно.

И все же… все же…

Фаэтон отступил еще на шаг.

— Вы знаете, что маршал Аткинс вас разыскивает? Вы можете связаться с ним по любому общественному каналу, вторичные системы соединят вас бесплатно.

Серый манекен спустился еще на ступень.

— Вы можете представить, что человек, которого разыскивают власти, вдруг бросится к переговорному пункту? Вы живете в империи лжи, бедняга Фаэтон. Софотеки Золотой Ойкумены вовсе вам не друзья, как и их слуги и наемники.

— Аткинс работает на Парламент, а не на софотеков.

— Ну да! Я пришел не для того, чтобы обсуждать Аткинса! Он просто анахронизм, несуразица! Он — заржавевший кинжал, он — мушкет, покрытый паутиной, висящий на стене в комнате дедушки, порох в этом мушкете давно превратился в плесень. Мы не боимся Аткинса!

Фаэтон не мог видеть лица собеседника, но жест правой руки, которым он сопроводил свои слова, много мог сказать о силе его чувств.

По слухам, психическая деятельность нептунцев была нестабильной, и у Фаэтона не было никаких оснований думать иначе.

В этой ситуации было еще что-то, что одновременно и насторожило, и заинтересовало Фаэтона. Если это существо его обманывало, это было бы слишком странно, так давно уже никто не поступал. Но если оно не обманывало, выводы из его слов можно было сделать просто ошеломляющие.

С помощью мысленной команды Фаэтон ввел в свой личный информационный канал пакет, чтобы отправить Аткинсу, если сам он потеряет связь с внешним миром. Отправлять этот пакет он не стал, не стал и вызывать Радаманта. Когда в прошлый раз Фаэтон разговаривал с нептунцем (неужели это было только вчера?), тот моментально вычислил его сигнальный трафик и, как только Фаэтон воспользовался связью для передачи простейшей программы, сразу же улетел.

Фаэтон не хотел, чтобы это существо исчезло до того, как Фаэтон хоть что-нибудь от него узнает.

— Вы сказали, что можете незаметно следить за софотеком Радамантом. Разве это возможно, располагая лишь обыкновенным смертным разумом? И почему вы противопоставляете «наш софотек» и «софотек Ойкумены»? Софотеки ведь существуют только внутри Разума Земли в сообществе людей. У нептунцев нет софотехнологий.

— Когда я говорил «наш софотек», я имел в виду софотека, сделанного не на Нептуне. Я имел в виду ваш и мой софотек.

— Ч-то?!

— Софотек Ничто построен уже больше чем наполовину, он уже достаточно умен, чтобы дать нам совет, как обмануть защитные системы Разума Земли. Этот софотек — ваше детище, и он хочет помочь своему единственному родителю.

Фаэтон от удивления потерял дар речи.

Безликая голова удовлетворенно закивала.

— Кажется, вы начинаете понимать. Ваш запрещенный проект, ваше тайное преступление, которое приводит в такой ужас колледж Наставников. Теперь вы можете догадаться, что это? Иначе зачем в вашем скафандре столько цепей и иерархий интерфейсов? Что еще могло бы нарушить равновесие сил? Что еще могло так всколыхнуть всю эту хрупкую структуру вашего коррумпированного общества? Никто не может запретить вам строить софотека. Но вы хотели создать софотека, не обремененного вопросами традиционной морали. Вы пытались создать бесконечно мощный разум, разум, который вспыхнет, как новое солнце. Разум, стоящий выше добра и зла!

Фаэтон слушал его молча. Серый манекен заговорил чуть спокойнее:

— Любой осознающий себя механический разум, начиная с Шестой, эры, строился по одному шаблону, на основе одной и той же базовой архитектуры, а потому все они имеют одни и те же нечеловеческие, неизменные моральные нормы. Вас не тошнит еще от их бесконечного морализаторства? Разве вам не хочется свободы, анархии, человеческих страстей и человеческого безумия? Их законы и правила предназначены не для людей, не для настоящих людей.

Послушайте, Фаэтон, если у настоящего, живого человека украли его жену, он разорвет любые сети обычаев и традиций, которые удерживают ее. Живой человек не позволит унижать себя, не станет извиняться перед машиной за свои естественные порывы. Фаэтон, ваша душа сильна. Несмотря на потерянную память, несмотря на ложь, которой вас оплели, ваше истинное «я» уже готово выйти наружу. В вас есть эти природные импульсы. Ведь вы чувствуете, что я вам говорю правду!

— Возможно. Но зачем строить злобного софотека? Мне не очень-то верится, что я был на это способен.

— Нет. Потому что вы воспринимали его иначе. Вы не нептунец, вы говорите бесстрастно. В ваших устах это звучало более рационально. Вы говорили, что софотеки толкают человеческое общество на безопасные и предсказуемые пути, и чем дальше, тем безопаснее, а все это ведет нас в эволюционный тупик, поскольку пресекает сомнения и риск, способствующие росту и прогрессу. Софотеки поддерживают законы, устанавливающие полный контроль над разумом и телом личности. Вы оспаривали такое направление, утверждая, что подобные законы, доведенные до крайности, на самом деле приводят к своей противоположности. По мере того как становится все легче и легче разрушить свою личность, свобода индивидуума уменьшается.

Может быть, Дафна Изначальная была бы свободнее, если бы не была сейчас взаперти, не умерла бы для мира, не лежала бы в гробу, который сама себе заказала? Но софотеки лишь машины, поэтому они всегда стремятся все доводить до логического конца. Их логика (которую они зовут справедливостью) не предполагает исключений. Но разве в этом заключается справедливость? Разве Дафна Изначальная не достойна исключения?

Фаэтон молчал, его взволновало услышанное.

— Вы хотели изменить общество, — продолжил манекен. — Но ваша социальная система — это западня. Вы еще не успеете начать ее изменять, а софотеки уже будут знать и предупредят Наставников, чтобы силой психологического давления вернуть мятежника к повиновению и подчинению. А если психологического давления не хватает, есть еще Курия и Суд. Если же и закон бессилен, на помощь приходит Аткинс. Для чего, как вы думаете, они все еще держат его?

Однако вы нашли способ вырваться из капкана. Если бы софотек не подчинялся традиционной морали, он сумел бы разработать стратегии, с помощью которых можно обманывать софотеков Разума Земли. Новая мораль, более широко подходящая к понятию свободы, позволяющей, нет, подталкивающей к риску тех, кто готов рисковать, позволит выйти из застоя и вернуть человечество на путь, ведущий к дальнейшему развитию!

— Не очень похоже на меня, — возразил Фаэтон. — С чего бы я так озаботился эволюцией? Цивилизация позволяет людям менять себя целенаправленно и к тому же гораздо быстрее, чем это возможно для обычной эволюции.

Манекен от нетерпения рубанул правой рукой по воздуху.

— Нет! Я говорю о мистической эволюции, о такой, которую невозможно описать словами или определить!

— А это и еще меньше похоже на то, что могло бы быть мне интересно, — с сарказмом возразил Фаэтон.

— Зато было интересно нептунской Тритонской композиции, она и сейчас заинтересована. Эволюция не была вашей целью, вовсе нет. Для вас это было лишь приключением. Вы хотели освободить человечество. Хотели освободить его для великих свершений. Невиданных деяний.

— Невиданных, славных деяний, о которых не будут знать пэры… — задумчиво пробормотал Фаэтон.

— Точно!

Это впечатляло: Фаэтон в образе революционера, переделывающего все общество для высоких и достойных целей. Однако он не мог в это поверить.

— И поэтому все мое мыслительное пространство ничего не содержит, кроме инженерного дела, баллистики и программ созидания земель? Поэтому мои глаза снабжены десятками программ поиска и анализа, которыми пользуются только ученые, работающие в космосе? Ради этого я накупил триллионы тонн биологических наномашин, сделанных по биотехнологическому проекту Колеса Жизни?

— Вовсе нет. У вас возникли проблемы на Земле, и Нептунская композиция предложила вам помощь в строительстве планеты, которая принадлежала бы вам. В план также входила ликвидация колец Сатурна и превращение их в луны, создание на нем атмосферы, как это было когда-то сделано на Юпитере, на котором теперь добывают энергию. Управлять миниатюрной планетарной системой должен был ваш софотек Ничто.

Фаэтон улыбнулся. Одним из его проектов был проект по воспламенению Сатурна. Поскольку аналогичный проект Ганниса на Юпитере был проведен успешно, вполне естественно, что возникла идея разработать с этой же целью второй газовый гигант. Однако у Сатурна была одна особенность, и Фаэтон знал об этом.

— Народ никогда не позволит зажечь Сатурн, поскольку слишком любит эти бесполезные кольца. Люди готовы потратить уйму сил на то, чтобы сохранить их.

— Софотек Ничто придумал способ обойти защитников Сатурна.

— К тому же масса Сатурна слишком мала для поддержания горения…

— Предполагалось, что воспламенение в первую очередь будет поддерживаться массированными бомбардировками антивеществом! Кроме того, мы рассчитывали на помощь Гелия: у поверхности Солнца в Солнечной структуре небольшой процент энергии будет фокусироваться в пучковый мазер и посылаться через всю систему к Сатурну, чтобы поддерживать температуру, необходимую для поддержания нуклеогенезиса!

— Но ведь на пересылку на такое расстояние будет тратиться очень много энергии…

— Технические детали! Вы считали, что эту проблему можно решить! Нептунцы старались помогать вам в этом деле! Вы ведь видите преимущества нептунской Тритонской композиции. Именно Нептун и ледяные облака за ним становятся прибежищем для чудаков и диссидентов и тех, кто мечтает освободиться от диктата софотеков и обрести право на конфиденциальность и свободу. Однако на таком далеком расстоянии от Солнца производство антивещества в нужных количествах слишком дорого. Из-за недостатка энергии нептунцам приходится экономить ее, и они отказались даже от собственных тел и сложных систем связи. У нас нет даже ноуменальной записи, чтобы предотвращать вероятную смерть путешественников. Жизнь нептунцев полна настоящей боли, и в ней есть смерть, но они живут настоящей, деятельной жизнью. Если бы Сатурн можно было сделать третьим солнцем и софотек, построенный на Нептуне, будет без опасений исследовать новые концепции морали, а также производить антивещество, как это делают сейчас на станциях на Меркурии, стоимость доставки энергии в колонии Нептуна снизилась бы вдвое.

Фаэтон открыл было рот для очередного возражения, но передумал.

В этом рассказе, безусловно, был смысл. Если ядро Сатурна искусственно сжать, например, с помощью технологии, которую Гелий использует для уплотнения ядра на Солнце, удастся поддерживать условия для синтеза водорода. А это значит, что высокое давление, при создании которого нельзя обойтись удаленным контролем, было причиной, по которой он создал свой скафандр: только в таком скафандре можно спуститься к ядру и наблюдать за работами.

Это объясняло и те непомерные объемы антивещества, которые он покупал у Вафнира.

Он закупил многие тонны биоматериалов, этот его поступок так же можно было объяснить теперь: он хотел заселить сатурнианские луны и смог бы это сделать, если бы дал им тепло и таким образом создал благоприятную для жизни среду.

Вот об этом он мог мечтать. Стать хозяином собственной миниатюрной Солнечной системы! Он мог создавать крупные и мелкие луны, какие захочет.

Ему всегда неприятно было видеть впустую пропадавшие ресурсы. Ему не нравилось, что в атмосфере газового гиганта не добывают водород, энергия звезд растворяется в пустоте, в то время как ее могла бы улавливать сфера Дайсона. Железо и медь, силикаты плавают в космосе в виде мелких камней или астероидов, «а не плавятся в печах, не преобразуются наносборщиками в нечто полезное. Фаэтон не мог не замечать, что люди живут беднее, чем могли бы, и испытывают недостаток энергии, ресурсов или времени, чтобы создать то, что им бы хотелось создать.

— Давайте в качестве предположения представим, что я вам поверил, — предложил Фаэтон. — Чего же вы от меня хотите?

— Я являюсь представителем Ксенофонта. Вы ведь его помните? Если бы вы ничего не вспомнили о своем прошлом, вы не надели бы свои доспехи.

— Как звучит его полное имя?

— Ксенофонт Ненумерованный Удаленный Амебоидный, Тритонская композиция, Радиально противоречивая структура коллективного разума и потребления, Нестойкая смешанная нейроформа, Школа непоколебимого хаоса (эра не определена).

Удаленная станция как раз была одним из тех мест, которые, согласно записям, Фаэтон не раз посещал за последние десятилетия. Имя тоже было ему знакомо, по крайней мере он встречал его в старых записях новостей. Ксенофонт был одним из трех составляющих коллективного разума Нептуна, управлявшего станцией. Другие два были Ксеркс и Ксанфохоли. Все трое (когда они объединялись) славились тем, что прилагали большие усилия в открытии новых колоний, расположенных все дальше и дальше в астероидном поясе Нептуна. Это были частные станции, на которые не распространялась юрисдикция Парламента.

Вполне возможно, что и Ксенофонт, и его братья-аспекты могли помогать Фаэтону в любом проекте, который произвел бы революцию в обществе. Пока что все сказанное Скарамушем соответствовало фактам, известным Фаэтону.

Безликий манекен снова заговорил:

— Ксенофонт — ваш партнер, он ваш товарищ и подтвердил свою дружбу самыми твердыми клятвами и знаками братской любви. Но вы его забыли. Зато он вас не забыл. Со вчерашнего вечера он успел связаться с Колесом Жизни, вашим самым крупным кредитором после Ганниса с Юпитера, и перекупил у нее ваш долг. Понимаете, что это значит? Оборудование, которое хранилось на орбитальной станции на Меркурии, перейдет в нашу собственность в уплату вашего долга. Мы можем вернуть его вам. Проект может быть продолжен. И ваша жизнь тоже.

«И ваша жизнь тоже», — эхом прозвучало в ушах Фаэтона. Он расправил плечи и удивился, вдруг осознав, что все это время на маскараде в честь наступления нового Тысячелетия он скучал и все ждал чего-то с нетерпением. Теперь он знал, почему ему было скучно. Скарамуш дал этому название. Конечно, он ждал, когда же окончатся празднования, чтобы снова начать жить.

Ему хотелось, чтобы все эти тайны и загадки поскорее были решены, они так мешали ему жить по-настоящему.

— Что я должен сделать?

— Идемте! Заберите свое реальное тело оттуда, где оно хранится (мы почему-то не нашли его в мавзолее Радаманта), возьмите свой замечательный скафандр, и вперед! Мое тело, как я уже говорил, здесь поблизости, я уже выполз из темного карьера, куда меня загнала погоня, и сейчас я бреду сюда на своих толстых ногах. Закодированные импульсы вызовут замаскированный корабль моего хозяина. И мы с вами покинем душную, тяжелую планету с ее огромным Солнцем и улетим к ледяному поясу Нептуна, где Солнце — всего лишь звезда, чуть ярче, чем остальные.

Фаэтон снова насторожился.

— Я не отправлюсь в столь долгое путешествие без серьезных доказательств, подтверждающих, что я и ваш хозяин были друзьями и партнерами.

— Уберите блокировку с мыслительного пространства, и я передам вам вашу потерянную личность. Ваши мысли перестроятся, и все ваши сомнения моментально рассеются. У нас есть копия вашей памяти. Ваша жизнь в наших руках, и мы хотим вернуть ее вам. Все, что нужно вам сделать, это открыть свой разум, открыть глаза и быть готовым принять ее.

Скарамуш хотел, чтобы он включил свой фильтр ощущений. Снова кольнуло подозрение. Он помнил, как настойчиво требовал вчера вечером посланец с Нептуна, чтобы Фаэтон открыл схемы, ведущие в его мыслительное пространство.

Безликий манекен удивился.

— Почему вы колеблетесь? — Он поднял правую руку и показал пустую ладонь. — Вы же видите, у меня больше нет той иконки-кинжала. К тому же ничто не может нанести вред рожденному в поместье, вас-то здесь нет. Разве не в этом главная идея вашей школы жизни?

— Нет, дело не в этом, — возразил Фаэтон. — Вы говорили, что я не могу по собственной воле вернуть свою память, Наставники отправят меня в изгнание.

— Верно. Хотя соблюдение их правил — дело добровольное, они сами так уверяют. Ксенофонт никогда не признает их бойкот, тем более в дальнем космосе. Софотеки сильны там, где в системе есть яркое солнце, но вселенная куда больше, а тьма темнее, чем они могут себе представить.

Даже если вы не хотите вернуть свои воспоминания, не беда! Вы с Ксенофонтом можете начать свою дружбу с самого начала, с чистого листа. Вас ждет проект создания третьего солнца, а софотеку Ничто не терпится поскорее увидеть своего родителя и создателя! Посмотрите вон туда! Мое настоящее тело уже близко. Вам тоже нужно забрать свое. Где оно? Где ваш скафандр?

Фаэтон оглянулся, расширил поле обзора. Вдали, на краю загона для лошадей двигалась ледяная полужидкая субстанция космического скафандра нептунца, внутри были видны узлы и ниточки нейронной системы, биомеханизмы и временные вспомогательные мозги. По мере того как в скафандр вливалась масса вещества, он разрастался. Нептунец распластался по земле и полз на тысяче крошечных ножек, напоминая желатиновую лужицу, которая по непонятным причинам вдруг ожила и начала двигаться.

Фаэтон повернулся к Скарамушу.

— Я думал, нептунский посланец сделал вас похожим на человека.

— Человеческое тело, которое мой хозяин выбросил с корабля, не что иное, как приманка, личность ограниченного использования с фальшивыми воспоминаниями, ее задачей было отвлечь преследователей. Я же вырос из тех капель, что были разлиты в траве, из единственной споры, оброненной Аткинсом. А наша память: нас тысячи, мы специалисты по различным военным хитростям и военной наноинженерии — мы хранились в молекулярных кодах.

— Значит, вам всего лишь один день?

— Совершенно верно, и я посвятил всю свою жизнь поиску вас. Вы полетите с нами? Ваш сир умер, ваше богатство растрачено, ваша жена ушла в виртуальную реальность. Поехали. Здесь, на Земле, у вас ничего не осталось. Ничего.

Много лет назад Фаэтон и Дафна посетили макрокомплекс Батителлурической школы, располагавшийся под тектоническими плитами Тихоокеанского бассейна. Фаэтон любил вспоминать это время, лучшее время в его жизни. Им оказали тогда очень теплый прием, ведь когда-то Фаэтон очень помог обитателям макрокомплекса: изменил благоприятным для них образом характер воздействия приливов на потоки внутри ядра планеты. Он добился этого, изменив орбиту Луны. В честь Фаэтона и Дафны был устроен праздник, ее документальное сновидение о развитии героизма в ходе исторической эволюции получило невиданное признание.

Они с Дафной решили, что батителлурический город — чудо инженерии, прекрасно приспособленное к новым чувственным восприятиям и формам тела, которых требовала жизнь под слоем магмы. С вершин антигор свисали перевернутые башни. По сторонам антиканьона расположились украшенные мозаичными узорами волшебные хранилища, похожие на купола соборов, они берегли в себе тысячи библиотек и мыслительных, садов. Все это было невыразимо прекрасно в переливах света и тени в сочетании с акустическим восприятием, которое для Дафны и Фаэтона было новым. Жители батителлурического города, остроумные, гостеприимные идеалисты, дали Фаэтону и Дафне пароль для входа в город.

Новые тела, которые были здесь созданы для них, получили еще четыре пола и шестнадцать новых аспектов для восприятия удовольствий; и Дафна, и Фаэтон были этим очарованы и наслаждались новыми ощущениями. Новые виды одомашненных животных, гибриды и вирусы создавались по тем же принципам. Знания Дафны по созданию живых организмов позволяли загрузить ей в память аналогичные науки, включавшие новые варианты строения тела, а космическая инженерия, в которой разбирался Фаэтон, также была полезна в этом странном месте под мантией Земли.

Фаэтон и Дафна приняли участие в проекте. Это был первый и единственный раз, когда они работали вместе.

Окруженные дружбой и уважением батиземцев, они как будто провели здесь еще один медовый месяц. К сожалению, тоска по нормальным человеческим телам и Консенсусной эстетике в конце концов заставила их попрощаться с подземными жителями, однако то время, что они провели с батиземцами, было волнующим, наполненным полезными трудами и удивительными наслаждениями.

Это никогда не повторится. На Земле у него ничего не осталось. Скарамуш попал в точку. В его душе заговорили одновременно и надежда, и отчаяние. Надежда на то, что где-то во мраке, на окраине Солнечной системы его ждет, может быть, что-то хорошее. Он сможет зажечь новое Солнце, превратит нагромождения льда и камня в среду существования, приемлемую для людей, создаст памятник человеческому гению. Но здесь, здесь его не ждет ничего, и от этого в его душе рождалось отчаяние.

— Почему я должен верить вам? — поинтересовался Фаэтон.

— Откройте свои воспоминания, и вы вспомните моего хозяина.

— Я имел в виду, как я могу верить вам, не предпринимая столь отчаянного шага?

— Не знаю. Жестокие технологии вашего общества не позволяют вам верить своим глазам, своей памяти, своим мыслям. Вы можете оказаться вовсе не тем, кем вы себя считаете. Все ваши знания могут быть ложными, а все происходящее — просто сном. Единственное, на что вы можете рассчитывать, — ваши инстинкты и ваши чувства. Как еще вы можете сохранить верность самому себе?

Фаэтон кивнул. Разве не то же самое советовала ему Разум Земли?

В конце концов, он не знал, верны ли предположения Аткинса. Сама мысль о существовании внешнего врага Ойкумены была абсурдна. Врагов не бывает, подобные мысли — чистый анахронизм, как и сам Аткинс. Вне Ойкумены нет ничего.

— Неужели вы доверяете этому земному обществу больше, чем моему хозяину? — продолжил Скарамуш. — Они упрятали в коробку вашу память, украли вашу жизнь, а мой хозяин хочет все это вернуть вам.

— По крайней мере, позвольте мне проверить то, что вы сказали. Если это окажется верным, я смогу поверить всему остальному.

— Будьте очень осторожны в контактах. Отправляйте запросы по общественным каналам, не будите подозрений у Радаманта. Мне бы не хотелось привлекать внимание софотеков. Законно либо незаконно они попытаются пресечь вашу попытку сбежать, как только о ней узнают.

— Как можно бояться Радаманта?

— Поверьте мне, Фаэтон, ваше правительство под нажимом софотеков совершило немало вредных и бесчестных поступков, которые позже были изъяты из вашей памяти.

— Они не могут сделать чего бы то ни было без нашего согласия.

— Не могут? Кто вам это сказал? Софотеки? А впрочем, неважно. Звоните куда хотите. Может быть, не все ваши линии заблокированы.

И он снова поднял правую руку, растопырив пальцы, — миролюбивый жест.

Фаэтон оглянулся. Нептунец уже перетек через изгородь выгона и теперь пробирался через рощу кипарисов. Однако он был еще далеко, к тому же Фаэтон не боялся нападения, ведь он не присутствовал здесь физически.

Фаэтон закрыл глаза, отключился от Радаманта и вновь включил фильтр ощущений, чтобы оказаться в своем мыслительном пространстве. Он коснулся одной из окружающих его иконок, желтый диск раскрылся, открывая канал связи с местной библиотекой. Он находился в средней виртуальности, чтобы поисковая программа могла моментально загрузить в его память любую обнаруженную информацию. Проект удаленных исследований действительно выкупил огромный долг, сделанный Фаэтоном у биотехнологического проекта Колеса Жизни в рамках космического проекта.

Фаэтон открыл глаза. На этот раз он увидел не манекен, а одетого в шутовской костюм Скарамуша: на его лице блуждала маниакальная ухмылка, он был бледен как смерть, глаза его блестели. Поскольку Фаэтон отключился от Радаманта, он видел все в свете Красной манориальной школы, поэтому от фигуры перед ним исходила черная аура злобы и почти материальной угрозы, казалось, что он даже чувствует отвратительный запах.

Кинжал никуда не исчез, просто Скарамуш переложил его в другую руку, потому Фаэтон не мог его видеть. Кинжал почти касался острием ладони Фаэтона. Скарамуш ударил и без труда проколол ладонь Фаэтона. От боли пальцы сжались, а система восприняла это невольное движение как согласие.

Находясь в средней виртуальности, Фаэтон почувствовал, как завибрировал его мозг, но вибрация эта была вызвана не поступавшими утраченными воспоминаниями. Его пронзило оцепенение, ужас, холод и боль. Теперь он видел перед собой туннель с черно-красными стенами, а в голове само по себе возникло послание:

«Ксенофонт сразил тебя. Дурак, ты не сможешь избежать смерти, забившись подальше в гроб. Нельзя избежать расплаты за предательство, избавившись от воспоминаний о содеянном. Ты знаешь, в чем твоя вина. Умри!»

В центре его затуманенного сознания Фаэтон видел по-прежнему ухмылявшегося Скарамуша. Фаэтон попытался поднять руку, подключить аварийную систему и вызвать помощь, но не смог.

Скарамуш с улыбкой еще раз размахнулся и сделал выпад. Программа Красной манориальной передала его действия как удар в шею, сопровождаемый непереносимой болью и ужасом. Фаэтон ощутил, как сталь разрубает его сосуды, горло, сведенные судорогой мышцы, царапает позвоночник. Кровь толчками хлынула из раны, теплая и обильная, он услышал свист поврежденной трахеи.

Потом — небытие.

17

ПАМЯТЬ

1

Потом боль прошла. Он превратился в пару перчаток, висящих в темноте, вокруг них полукругом расположились кубы и иконки. Чуть дальше виднелась спираль из точек.

Пока Фаэтон пытался вытащить из шеи кинжал, перчатки, как когтистые лапы, молотили по воздуху. Сверху возник красный восьмиугольник и завис в воздухе — система не могла расшифровать его жесты.

Но вот наконец ум его прояснился, вернулась свобода движений, а вместе с ними и тревога. Он поднял левый указательный палец, что означало запрос о состоянии.

Верхний куб раскрылся, стала видна панель. Фаэтон по-прежнему был Фаэтоном Изначальным (Реликтом в отношении закона) из рода Радамант (аварийный парциал).

Хорошо. Обычно, когда он приходил в себя в таком состоянии, это означало, что он только что умер, а в банке ноуменальных копий пробуждается его дублирующая личность. Ну что ж, вопреки всем ожиданиям он не умер.

Боль была достаточно сильна, чтобы подключилась его аварийная подличность. Спокойная, быстро соображавшая подличность Фаэтона активировалась. Фаэтон сам создавал эту личность на случай аварии в космосе, а значит, навряд ли кто-то знает о том, что она существует, тем более враг.

Потом он взглянул на запястье левой перчатки — запрос о времени. Отсчет времени был ускорен до максимального предела, значит, снаружи время почти не просачивалось. Возможно, тело его манекена еще даже не коснулось земли.

Чисто рефлекторно Фаэтон (или, скорее, его аварийный вариант) переключился с мозга с обычными, замедленными биопроцессами на сверхпроводную нервную систему мозга дублирующего. Поэтому мысли его неслись с невиданной скоростью. Когда чрезвычайная ситуация будет разрешена, все мысли и заключения, к которым он придет в этом ускоренном режиме, будут добавлены в его настоящий мозг.

Его аварийная личность перекрыла все эмоциональные центры в гипоталамусе, а также отключила средний мозг, отвечающий за нормальные физические реакции, сопутствующие шоковому состоянию и потере крови, вызванным тяжелым ранением. Это было очень кстати, он обнаружил, что в командную строку Красной школы были включены сенсорные программы, преувеличивающие боль, страх и страдания, а также инструкции записывать временные страхи и «эмоциональные рубцы» в таламус и средний мозг жертвы. Красные манориалы обожали драматизм.

Фаэтон без труда отключил эти команды.

Он больше не чувствовал ни боли, ни страха, ни удивления, у его аварийной персоны не было возможностей их испытывать.

Приложения действующей системы связи показывали, что через схему средней виртуальности прошла группа незарегистрированных сигналов. Первая группа была простой сенсорной симуляцией, целью которой было создать внешние и внутренние ощущения моментальной насильственной смерти. Особый интерес представлял собой псевдосверхразумный вирус, который проник в главные системы, замаскировался, перепрограммировался и выскользнул через один из контролирующих каналов, соединяющих его с медицинскими аппаратами, поддерживающими жизнедеятельность тела Фаэтона.

Перчатка коснулась верхнего правого края окна, открывая медицинские показатели. Сразу распахнулись десятки окон, словно рассыпавшаяся колода карт. Следы вируса просматривались в буферах безопасности. Буферы располагали программами самозащиты, разработанными много веков тому назад, являя собой исторический раритет, но традиции Серебристо-серой требовали отводить часть мыслительного пространства под нее. Они были установлены в тот год, когда он прошел экзамен на зрелость.

Несколько программ одновременно репродуцировали вирус, пытаясь его уничтожить, так что вирусу не удается замести все следы. Это было похоже на сторожевых собак, которым удалось оторвать куски одежды нарушителя.

Другая программа-реконструктор заработала по его команде. Обычно ее применяли в тех случаях, когда метеорит повреждал сервомотор или другой удаленный узел, чтобы восстановить поврежденные программные средства. Так же как можно реконструировать костюм нарушителя по куску одежды, программа помогла Фаэтону вывести рабочую модель вируса, попавшего в его систему. Вирус был самоосознающим, даже чуть умнее человека. Он был существом меланхоличным, понимающим, что жизнь его ограничена несколькими секундами существования, его ставил в тупик тот внешний мир, существование которого он смог вывести. Но философские размышления не отвлекали его от исполнения своего долга. Он отмахнулся от системы безопасности Фаэтона, как от назойливого комара, незначительного, когда речь идет о жизни и смерти.

Вирус воевал. В отчаянной попытке примириться со своей краткой и злобной жизнью вирус моментально создал «вирусную цивилизацию». Отдельные фрагментарные записи показывали, что за долю третьей наносекунды существо воспроизвело тысячи себе подобных, развило некое фантастическое искусство, литературу и что-то еще, названия чего Фаэтон не знал. Вирусная цивилизация выстояла в нескольких схватках с системой безопасности, охраняющей интерфейс общественного пункта связи приюта Благотворительных.

У Благотворительной композиции был длительный опыт борьбы с мыслительными вирусами еще в Пятую эру и даже опыт войны за свое утверждение в самом начале Четвертой. Благотворительные были очень старым коллективным разумом, у них сохранились старые, но эффективные приемы.

Вирусная цивилизация, хотя и изрядно побитая, выиграла войну и сумела разрушить большую часть защитного интерфейса, прикрывающего настоящее тело Фаэтона, находящееся снаружи в бессознательном состоянии. Вирус должен был подменить медицинскую программу, контролирующую тело, и заставить сервомоторы остановить его сердце, нервную деятельность и сделать процесс необратимым. Другая часть вирусной цивилизации, образовавшая нечто вроде особого класса крестоносцев или ордена воинов-поэтов, должна была покинуть мозг Фаэтона, как только поступит информация о его смерти, и отслеживать все сигналы в Ноуменальной ментальности, разрушая и стирая вновь появляющиеся версии его личности. Вирусы будут прятаться, размножаться и снова прятаться, они будут жить считанные наносекунды или целые столетия, столько, сколько понадобится, чтобы уничтожить все копии Фаэтона, с тем чтобы ни одна из них не смогла подсоединиться к Ноуменальной ментальности.

Вирусная цивилизация была достаточно сильна, чтобы справиться с защитными действиями и программами Благотворительных. Это и неудивительно: сама природа коллективного разума не предполагала существования конфиденциальности в высших командных структурах. По всей видимости, создатель первоначального вируса изучил технологии Благотворительных, используя общественные каналы.

Сначала Фаэтон не понял, почему в конечном итоге провалилась атака вируса. В этой ипостаси воображение его работало плохо, ведь, в конце концов, действующая в данный момент копия его личности была предназначена не для анализа хода войны разумов, а для быстрого противодействия аварии в космосе.

Затем он решил посмотреть журнал регистрации. Там-то он и нашел то, что искал. С вирусом покончили не защитные действия Благотворительных. Это сделал его костюм, его золотые доспехи. Связь между медицинским контейнером и его телом с контурами его головного мозга проходила через интерфейсы его костюма. Когда команда вируса попыталась покинуть мозг Фаэтона и пробраться в медицинский контейнер, золотые доспехи захлопнулись, отрезая все связи Фаэтона с контейнером, где лежало его тело. Никакие сообщения не могли проникнуть внутрь или выйти наружу, впрочем, как и энергия. Сквозь защитные системы его доспехов не могла пройти никакая форма энергии, даже концентрированный термоядерный взрыв не смог бы его просто поцарапать. Фаэтон не умер по-настоящему только потому, что подкладка его костюма была запрограммирована на защиту и поддержание его жизни. Костюм сам производил те необходимые медицинские манипуляции, которые обычно оказывали Благотворительные в своих общественных контейнерах.

Так что Фаэтон был в безопасности. Он все еще не очень понимал, что же произошло, но мог ничего не бояться.

Его аварийная личность работала с удивительной тщательностью. Когда Фаэтон еще раз пробежался по регистрациям, он натолкнулся на запись, которая сначала показалась ему не имеющей отношения к происходящему. В ту страшную минуту, когда он, почти ослепший от ранения, начал падать, он попытался вызвать помощь. В журнале было записано, что софотек Радамант отозвался и был на линии. Однако вирус заново переписал себя, вероятно, приняв при этом конфигурацию, более подходящую для нечеловеческого разума, и отправил себя по открывшейся линии. В следующую пикосекунду распознающий сигнал Радаманта был искажен. Линия закрылась раньше, чем костюм отключил все, словно Радамант пострадал от нападения.

Аварийная личность не отличалась эмоциональностью, но зато она знала, что недостаток информации, особенно в кризисный момент, опасен, а то и смертелен. Теперь сомнений не было. Аткинс был абсолютно прав. Это был враг, он пытался совершить убийство, и лишь случайность помешала ему. Радамант, как и все, кто пользовался его системами — отец, компаньоны, руководители и подчиненные, случайные пользователи, даже та милая симпатичная девушка, реликт Дафны, что была в него влюблена, — все были в опасности.

Фаэтон обязан был защитить эту девушку. Несмотря на то что аварийная личность Фаэтона была лишена эмоций, строгие инструкции, которым она следовала, в случае аварии предписывали ей в первую очередь спасать женщин и детей, так что и ей не чуждо было некоторое рыцарство.

Аварийная версия ломала голову над прощальными словами Скарамуша: «Вам не скрыть свою вину».

Кто же этот Ксенофонт?

Вероятно, эту загадку он решить не сможет. Катастрофа не была чисто инженерной. Здесь не произошло декомпрессионного взрыва, не рухнуло поле псевдовещества, не произошла утечка антиматерии или что-либо еще, что было бы просто и понятно, и на этот случай у него не было готовых продуманных решений.

Тогда Фаэтон-парциал открыл свой дневник.

«Когда вернется моя обычная личность, я могу этого не вспомнить. На меня навалятся другие проблемы и переживания. Возможно, тогда ты и не вспомнишь, каким простым и ясным все кажется мне сейчас. Я пишу это послание, чтобы напомнить тебе об этом. Все просто. Положение отчаянное. Могут погибнуть люди. Мои личные проблемы сейчас второстепенны. Я обязан открыть шкатулку с памятью и узнать всю информацию, которая привела к катастрофе. Не зная причины, я буду беспомощен и не смогу предотвратить повторения. Я должен поступить именно так, даже если расплата будет слишком тяжела».

Все еще находясь в состоянии аварийной личности, Фаэтон еще раз посмотрел на панель состояний и журнал регистрации. Непосредственная опасность миновала.

Или нет? Он открыл несколько диапазонов своих доспехов и обследовал окружающую обстановку.

Его тело по-прежнему плавало в медицинской жидкости в контейнере приюта, хотя контейнер был поврежден, когда захлопывался щиток шлема. Проводки и отрезанные трубки свисали с воротника. Все остальные схемы контейнера не были затронуты вирусом. С пульта, расположенного в наплечниках, к телефону и к гнездам телепрезентации на стенке контейнера мог присоединиться луч с высокой степенью сжатия.

Он коснулся золотого диска своей пустой перчаткой.

— Радамант, ты не пострадал?

Знакомый голос, Фаэтон про себя называл его пингвиньим, зазвучал в ухе:

— Конечно нет, мой мальчик. С чего бы вдруг?

У Фаэтона отлегло от сердца. С аварией покончено. Свою аварийную версию он снова отправил спать, вернулся в обычное тело с обычной, довольно медленной, скоростью мысли, и тотчас ярость, страх и тревога навалились на него.

— Кто-то пытался меня убить!

— В наше-то время? Это совершенно невозможно!

— Я еду домой.

Он открыл дополнительные каналы связи, чтобы подготовиться к телепроекции. Потом перешел из средней виртуальности в глубокую и, мысленно распахнув двери поместья Радамант, ступил на плиты вестибюля, испуганно озираясь.

Радамант, принявший вид располневшего дворецкого, смотрел на него изумленно.

— Что произошло?

Отодвинув его, Фаэтон бросился к двери, ведущей наверх. Радамант плелся за ним, тяжело дыша.

— Что? Да что происходит?

Фаэтон приостановился перед дверями зала Воспоминаний, чтобы перевести дух. Здесь было утро. Сквозь окна, все еще влажные от росы, в комнату проникали косые солнечные лучи, желтые, словно золотые. В раскрытые окна лилась утренняя прохлада. Серебряные и медные шкатулки слева и справа от него поблескивали, словно покрытые коркой льда. Фаэтон мог видеть, как пар шел у него изо рта.

Вон там, на нижней полке у окна, залитая солнечным светом, стояла шкатулка.

Даже отсюда на ней можно было прочитать надпись: «Печаль, глубокая печаль и невиданные деяния покоятся во мне — здесь сокрыта правда».

Радамант тронул его за плечо.

— Фаэтон, пожалуйста, скажи, что случилось.

2

Фаэтон вступил в комнату, но тут же оглянулся через плечо и посмотрел на Радаманта. Слова, которые, будучи парциалом, он написал сам себе, все еще звучали у него в ушах: «Все просто. Я должен поступить именно так, даже если расплата будет слишком тяжела».

— Ты понял, что на тебя нападал нептунский вирус? — спросил Фаэтон Радаманта.

— Предвидя ваши распоряжения, сэр, я обратился в полицию, они создали новый вид софотека на основе исторических записей. Его зовут Гончая. Так вот, Гончая провел несколько исследований на основе имеющейся информации, но не нашел ни одной ниточки. Я загрузил свою копию, чтобы ее проверил Юго-Западный сверхразум, принадлежащий к Эннеадам. Они также не нашли никакого свидетельства того, что мне пытались нанести ущерб. Вы полагаете, что вы подверглись серьезному нападению, так ведь?

— Ты что, думаешь, мне все это просто померещилось?

— Такое объяснение было бы вполне логичным. Иначе нам придется признать, что либо один из софотеков Разума Земли — предатель, либо, кроме нашей, существует еще одна технически развитая цивилизация, которая знает о нас, находится среди нас, знакома с нашими системами, но при этом они скрываются, и скрываются так хорошо, что мы и не подозреваем об их существовании.

— Все остальные предположения так же невероятны, Радамант. Когда в последний раз ты слышал о преступлении, совершенном в нашем обществе? Если предположить, что кто-то вторгся в мою нервную систему без моего на то согласия, это насилие над разумом, чего наш мир не знал со времен Пятой эры. С другой стороны, если это было сделано с моего согласия, значит, я должен был знать, что я открою шкатулку сейчас. Одним словом, я должен пройти через это. Не один я вспомню, что я сделал. Все шкатулки, созданные по соглашению в Лакшми, тоже откроются. Если я не смогу разобраться со всем этим, кто-то же должен это сделать. И не говори мне о наказании, которое меня постигнет! Возможно, вся Золотая Ойкумена в опасности!

Несколько шагов — и он пересек комнату. Шкатулка уже была у него в руках.

— Дафна хочет поговорить с тобой, она просит тебя остановиться. Молодая леди в ярости.

Фаэтон остановился, лицо засветилось надеждой: «Моя Дафна? Может ли это быть?»

— Нет, Дафна Терциус Освобожденная. Жена-кукла.

Одна из тех, чей мозг был подключен к системе Радаманта. Если система взломана…

Лицо Фаэтона вновь стало безразличным.

— Скажи ей, что я собираюсь спасать людей, причем ее тоже.

Он повернул ключ. Тотчас вспыхнули кроваво-красные буквы. «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: здесь хранятся шаблоны памяти…»

— Софотек Гончая также на линии, он хотел бы провести исследования вашего мозга на предмет постороннего вмешательства, но до вашего разума могут добраться только узкополосные схемы приюта. Снимите доспехи.

— Ни за что. Тебя вполне мог захватить вражеский софотек, насколько мне известно.

— Бессмертные не должны принимать поспешных решений. Подумайте век или два, прежде чем принимать подобное решение, молодой хозяин…

Послание Ксенофонта все еще звучало в голове: «Ты знаешь, в чем твоя вина. Умри!» Фаэтон ничего не знал, а потому ничего и не понял: «Все просто. Я должен поступить именно так, даже если расплата будет слишком тяжела».

— Никто не может считать себя бессмертным, если его попытались убить. И времени у нас нет. Нужно действовать, пока не все следы уничтожены. Настоящее тело нептунца не могло уйти далеко от мавзолея Вечерней Звезды.

— Но там нет никаких нептунцев, ничего подобного, нет даже намеков, что кто-то был там.

— Значит, следы уже уничтожены! Как только я вспомню, кто такой Ксенофонт, я пойму, что здесь происходит!

Радамант протянул руку, но замер, не прикоснувшись к напряженной руке Фаэтона, лежавшей на крышке шкатулки.

— Сэр! Дафна просит, чтобы я не исполнял вашего приказания и не открывал память. Она заявляет, что имеет на это право как ваша жена, она считает, что вы не в своем уме. Она настаивает, что, если я остановлю вас силой, вы поймете меня и позднее, когда придете в себя, простите.

Фаэтон посмотрел на него с бесконечным удивлением. Потом решился.

Он не произнес ни слова.

Радамант сделал шаг назад, убрав руку со шкатулки. Он печально улыбался и как будто стал меньше ростом.

— Я просто хотел, чтобы вы знали, сэр.

Фаэтон открыл коробку.

3

На дне шкатулки лежало нечто загадочное, словно сияющая драгоценность. Оно зашевелилось, потом, как раскрывающийся цветок, огненными лепестками ринулось вперед, увеличилось до размеров вселенной и заполнило собой все вокруг…

Он как будто проснулся.

Реакция его тела была очень болезненной. В животе он почувствовал огонь и тяжесть, он согнулся пополам, во рту появилась горечь.

Лицо заливал пот.

— Что это такое? — спросил Фаэтон, глядя на Радаманта.

— Это внутренние и парасимпатические реакции, сопровождающие ненависть и бессильную злобу.

— Но я не помню… кого я мог ненавидеть так сильно… — Фаэтон посмотрел на свои трясущиеся пальцы. Потом прошептал: — Он был прекрасен. Прекрасен, почти идеален. Они убили его. Кто убил? Почему я не помню?

— Ваш мозг еще не адаптировался, сэр. Это обычные реакции для нейроструктур с многоуровневым сознанием, для таких, как ваша. Ваш мозг пытается восстановить разрушенные ассоциативные связи памяти, сознательные и подсознательные. Поскольку вы принадлежите к Серебристо-серой, ваш мозг пытается перейти к глубокому сну, что является обычным состоянием для традиционных нервных структур в подобных ситуациях.

Фаэтон уперся ладонями в колени и с трудом выпрямился. Он разговаривал сам с собой.

— Инвариантным не приходится переживать шок при адаптации! Чародеи управляются со своими грезами, как возничий с ретивыми конями! Почему только мы должны проходить через такую мучительную боль? Или это плата за право быть человеком?

— Протокол Серебристо-серой запрещает мне ослаблять ваши естественные реакции. Но теперь, когда вы больше не принадлежите к школе, я могу позволить себе…

Фаэтон вытер пот со лба кусочком черной подкладки своего костюма.

— Нет, спасибо, со мной все в порядке. Просто для меня было неожиданностью, что я так их ненавижу… Не очень-то это по-мужски, как думаешь? — Он попытался рассмеяться. — На самом деле, они ведь разорвали мой корабль на кусочки! Изуродовали его! Как каннибалы! Как подонки!

Он ударил кулаком по оконной раме. По всей видимости, симуляция зала памяти посчитала, что у него в суставах встроены двигатели, потому что дубовый наличник разломился, стекла потрескались, со стен посыпалась штукатурка.

— Будьте осторожны, хозяин, не покалечьте себя! Ваши реакции показывают высокий уровень нестабильности. Может, вызвать для вас психиатрический или терапевтический модуль?

Фаэтон почувствовал, как в глубоком сне зашевелилась его аварийная личность, но страдал он не от физической боли.

— Нет, — отказался он. — Покажи его мне. Его останки.

— Если молодой хозяин уверен, что здоровье ему позволяет…

Фаэтон горько усмехнулся.

— В чем дело? Мое здоровье — просто симуляция. Меня здесь нет сейчас, значит, я не упаду в обморок и не умру. Могут погибнуть лишь мои мечты. Если мечты мои погибли, я хочу видеть, что от них осталось!

Разбитое окно стало совершенно пустым. С высоты словно опустилось ночное небо и заполнило комнату. Одним ударом Фаэтон выбил покалеченную раму, хотя этого можно было не делать, поскольку окна как такового уже не было, и теперь ничто не мешало ему.

Он увидел небо, совсем не такое, как на Земле. В абсолютно черной безвоздушной темноте светили мириады звезд. Совсем рядом, словно левиафан, поднявшийся из глубины темных вод, выросло нечто огромное, похожее на наконечник копья, переливавшееся в лучах Солнца. Оно было сделано из золотистого материала, этот материал напоминал металл, но металлом не был.

Вдоль центральной оси, в том месте, где должно присоединяться древко, находился сердечник двигателя. На левом и правом бортах располагались дополнительные двигатели, с полдюжины третичных двигателей и приспособлений для маневра располагались на корме. Все это производило впечатление невероятной силы, мощи, скорости. Сверху и снизу, как клапаны грейфера, были полураскрыты створки кормовой брони. Створки эти могли открывать и закрывать все двигатели одновременно, по одному, по несколько двигателей в любом сочетании. Обтекаемая форма бронированных створок и сужающаяся корма делали корабль похожим на хищную птицу, а изящные линии корпуса создавали впечатление, что корабль уже находится в полете.

Фаэтон потянулся к кораблю. Словно во сне, взгляд его проник внутрь золотистого корпуса. Пространство внутри корабля было свободным, стены представляли собой сетку из четырехгранников, а в центре четырехгранников находилась геодезическая сфера. Каждая сфера располагала защитным полем для удержания антиводорода, которое при температуре, равной абсолютному нулю, переходило в состояние намагниченного металла. Этих сфер было невиданное множество, они были повсюду, куда только доставал взгляд.

Корабль был великолепен. Вдоль центральной оси располагался тор, внутренняя и внешняя ленты его вращались с разной скоростью, производя таким образом стандартную гравитацию. Фаэтон догадался, а может быть, вспомнил, что этот тор — внутренние отсеки корабля — был размером с небольшую космическую колонию. Что это было? Он так быстро все рассчитал? Или вспомнил? Размеры гиганта-корабля ошеломили его.

От носа до кормы корабль был не менее ста километров, а в отсеки главных двигателей вполне могла войти небольшого размера луна. Если все космические корабли, включая транспортные суда, шаттлы и тихоходный околоземной флот, выстроить в одну линию, нос к корме, эта линия была бы короче, чем длина корабля. Воспоминания роились в его голове, словно привидения, полузабытые, полузнакомые. Неужели этот корабль принадлежал ему?

Он вытянул руку и со скоростью мысли оказался с наружной стороны корабля. Теперь он парил непосредственно перед его заостренным носом. На корпусе не было серийного номера, потому что кораблей, подобных этому, еще не существовало. Огромными четырехсотметровыми буквами, похожими на драконов, было выведено имя корабля. Не успев взглянуть на них, Фаэтон уже вспомнил это имя. А буквы расплылись у него перед глазами — в глазах стояли слезами гордости.

«ФЕНИКС ПОБЕЖДАЮЩИЙ».

Корпус был сделан из крисадмантина, из того же материала, что и доспехи Фаэтона. Его понадобилось очень много, тонны, целые мили суперметалла, который создается искусственно, атом за атомом. Неудивительно, что он задолжал Ганнису. Видимо, ему пришлось купить всю производящуюся на Юпитере энергию за несколько десятилетий. Неужели он забыл только события последних двухсот пятидесяти лет? Неужели он истратил одно из десяти самых крупных в истории человечества денежных состояний? Вряд ли этого хватило.

В голосе Фаэтона появилось изумление.

— Обтекаемая форма… аэродинамическая… Зачем я построил корабль обтекаемой формы? Нет смысла строить что-либо обтекаемой формы для полетов в космосе. Так ведь? Пространство пусто, сопротивление отсутствует…

Голос Радаманта раздался сразу со всех сторон.

— Это не космический корабль.

— А что же?

— Космические корабли конструируют для межпланетных полетов.

— Значит, это звездолет, — тихо проговорил Фаэтон. Его звездолет, единственный в своем роде.

— При скорости, близкой к световой, межзвездная пыль и газ бьют по обшивке корабля с огромной силой, этому может противостоять только хорошо экранированный нос. Обтекаемый корпус позволяет свести к минимуму ударную волну. При таких скоростях масса всех предметов во вселенной, по сравнению с корпусом корабля, приближается к бесконечности.

— Я помню. Но почему он единственный?

— Все остальные на Земле боятся. Единственная экспедиция, которая была предпринята с целью основать еще одну Ойкумену, цивилизацию на Лебеде XI, исчезла. Возможно, она разрушила сама себя. Софотеки, несмотря на скорость мышления, не в состоянии поддерживать порядок даже на внешних поселениях Нептуна в кометном поясе, остальные же звезды и системы для нас недоступны. Туда поедут только диссиденты и повстанцы. У них будут наши технологии, но не будет наших законов. Возникнет угроза. Возможно, пройдет не одна тысяча лет, может быть, миллион, но в конце концов она появится. Так утверждает колледж Наставников.

— Чьи это слова: «Бесконечная жизнь рождает бесконечный страх»? Похоже, я — единственный среди бессмертных, кто не боится. Межзвездная война невозможна. Слишком велики расстояния, слишком значительны затраты!

— Эти слова принадлежат Ао Энвиру Мастеру Обмана. Его труд назывался «О независимости машин». Его высказывание часто искажают. На самом деле звучит оно так: «Бесконечная жизнь, если она не сопровождается бесконечной предусмотрительностью, приведет к бесконечному страху смерти». Они боятся не войны, они боятся преступления. Даже один-единственный индивид, вооруженный современными технологиями, может нанести огромный ущерб целой цивилизации, если цивилизация не будет готова к подобному конфликту.

Фаэтон уже не слушал его. Он вглядывался затуманенным взглядом в сторону кормы. Там в основании сопел виднелись пятна. Он оказался чуть ближе и увидел вмятины. Прямоугольные царапины уродовали поверхность корпуса. Пластины золотого крисадамантина были сорваны: корабль начали разбирать. Фаэтон щелкнул каблуками три раза, он хотел вернуться «домой», дефолтом было установлено, что «дом» — это капитанский мостик. Там он и оказался.

Капитанский мостик — кристаллическая конструкция. Она была больше, чем бальный зал. В центре, словно трон, возвышалось кресло капитана, а перед ним амфитеатром открывался космос и ряды аппаратуры. Мрачное помещение было заброшенным, почти все в нем было искалечено, энергетические занавесы отключены, зеркала, отражатели не работали, мыслительные коробки выдернуты из розеток.

Фаэтон вытянул руку в сторону ближайшего командного отражателя. Он хотел не просто изменить ракурс, он пытался активировать цепи настоящего корабля. Однако настоящий корабль был далеко.

Время теперь ползло еле-еле, минута за минутой. Фаэтон парил, словно дух, — бестелесный, нематериальный, ведь манекены, как и удаленные телепроекции, давно здесь не появлялись. Рядом с ним находилось пустое капитанское кресло, в котором он никогда не сидел. Интерфейсы и силовые цепи над спинкой кресла покрылись причудливыми алмазными наростами, а это значило, что все наномеханизмы саморегуляции были отключены. Наросты ползли вниз по спинке, словно коралловый полип, оплетая решетку, которая когда-то была коконом для гашения ускорения.

— Сэр, — сказал Радамант. — Корабль очень далеко от Земли. Сигналу нужно не меньше пятнадцати минут, чтобы долететь туда и обратно. Между командой и исполнением будет проходить четверть часа.

Фаэтон опустил руки, лицо его ничего не выражало, глаза блуждали с предмета на предмет. Что бы он ни чувствовал, внешне это никак не выражалось.

За эти пятнадцать минут он только трижды нарушил тишину.

Сначала он спросил:

— Сколько уйдет времени на полное восстановление памяти? Мне кажется, что вокруг меня только какие-то безымянные облака, какие-то бесформенные предметы.

— Чтобы связи восстановились, вам нужно уснуть. Если же вы захотите обратиться за помощью, вам понадобится специалист по нейроидной хирургии мыслей. Вас подвергли самому значительному за всю историю науки редактированию мыслей. Большинство людей удаляют лишь несколько неприятных часов, может быть, пару дней. Никто не стирает век за веком, удаляя при этом из памяти столь важные воспоминания.

Фаэтон замер опять. Вернулось еще одно воспоминание.

— Я не помню никакого Ксенофонта, — заявил он. — Он мне не брат. Я никогда с ним не встречался. Я общался только с одним нептунцем — аватарой по имени Ксингис из Нериад. После встречи со мной он предпочитал принимать человеческую форму, присоединился к Консенсусной эстетике, принял Основную нейроформу и сменил имя на Диомеда, героя, победившего богов. Я не помню за собой никакой вины, никакого преступления. Я не строил никакого софотека. Да и не пытался переделать Сатурн. Мне просто не позволили что-либо делать с Сатурном. Неудача с Сатурном меня огорчила. Тогда и появился «Феникс Побеждающий». Из-за этой неудачи я построил корабль, мой прекрасный корабль. Я не мог жить больше в звездной пустыне. В моей крошечной звездной системе, окруженной пустотой. А там, в космосе, могли оказаться планеты, которые я бы сделал своими, планеты зрелые и богатые, готовые к тому, чтобы рука человека превратила их бесплодные камни в райские кущи. Планеты, на которых не было никаких Наставников, так мешавших мне здесь. Никто там не стал бы заявлять, что безжизненные кольца из камня, пыли и грязного льда важнее, чем все человеческие души, которые я поселил бы во дворцах, сделанных из тех колец… Радамант! Все это было ложью. Все, что говорил Скарамуш. Но почему он врал?

Несколько минут они молчали. Лицо Фаэтона становилось все печальнее, по мере того как он проникался невероятностью лжи, что сбила его с толку, необъятным временем, о котором он теперь помнил, счастьем иметь память, сознанием масштабов отнятых у него достижений.

Наконец он нашел силы говорить.

— Я как-то спросил тебя, был ли я тогда счастливее, и буду ли я лучше, если верну утраченную память.

— Я сказал вам тогда, что вы будете несчастнее, но лучше.

Фаэтон покачал головой. Гнев и скорбь все еще мучили его. Он не чувствовал, что стал лучше.

Наконец, в ответ на его команду, отданную некоторое время тому назад, заработала одна из систем отражателей на «Фениксе Побеждающем». Поверхность его была мутной, ее покрывали пятна различных выбросов встроенных наномашин. Точки контакта отражателя замигали тысячами мелких огоньков.

Через минуту он с удивлением понял, в чем дело. Ну конечно же! Его скафандр! Командные цепи на мостике корабля пытались открыть тысячи каналов в соответствующих точках его золотых доспехов.

Для этого и были нужны многочисленные схемы его костюма. Это был огромный корабль размером с космическую колонию, сложный, как несколько метрополий, вместе взятых, опутанный сетью из множества разумов, сетью из множества схем. Сам корабль был миниатюрой Золотой Ойкумены. Мостик «Феникса Побеждающего» (как и обслуживавшая его команда) находился вовсе не на корабле, он находился в доспехах Фаэтона. Немыслимая по сложности иерархия системы управления должна была управлять миллиардами потоков энергии, измерениями, снятием нагрузки, давлением и программами — все это и есть обычная ежедневная работа на крупном звездолете.

Фаэтон невольно улыбнулся, он гордился своим кораблем — потрясающим образцом инженерной мысли.

Потом его улыбка погасла: он взглянул на панель состояния у подлокотника кресла и на вспыхнувшем экране смог прочитать только о боли и разрушении. Отражатели показывали присутствие каких-то объектов неподалеку от корабля.

Корабль был разобран не до конца: плиты суперметалла все еще находились в трюмах грузовых кораблей на орбите Меркурия рядом с «Фениксом», они поджидали другие суда, чтобы передать груз. Интеллектуальные системы корабля то ли были отключены, то ли их еще не устанавливали. Рядом с кораблем, как клещи на бегемоте, зависли роботы-краны и грузовые суда с Меркурия. Масса оставшегося на корабле антиводородного топлива была мала, так как почти половина его была выкачана, что было видно на панели состояния.

Тем не менее оставшегося топлива все равно было очень много. Жилые отсеки, равнявшиеся небольшой космической колонии, занимали не более одной десятой процента от общей массы корабля. Объем «Феникса Побеждающего» составлял триста тысяч кубических метров внутреннего пространства, самое легкое и мощное топливо, известное человечеству, было сжато почти до твердого состояния. Однако соотношение топливо — масса с полезной нагрузкой было удивительным, ведь масса корабля была просто невероятной. За каждую секунду в процессе работы корабль потреблял столько энергии, сколько целый город потребляет за год. Такое количество энергии требовалось только для достижения околосветовой скорости.

— Мое топливо распродают! — В голосе Фаэтона непроизвольно зазвучали боль и отчаяние.

— Оно больше не принадлежит вам, сэр. «Феникс Побеждающий» сейчас находится под имущественным управлением, его осуществляет Суд по банкротствам. Ваше соглашение в Лакшми задержало процесс. Вы согласились уничтожить воспоминания о корабле, чтобы остановить его разборку. Но сейчас, когда вы вернули себе память, боюсь, ваши кредиторы заберут корабль.

— Ты хочешь сказать, что теперь у меня нет ни жены, ни отца, ни моего корабля? Ничего нет?

Тишина.

— Мне очень жаль, сэр.

И снова наступила долгая тишина. Фаэтон не мог дышать. У него возникло ощущение, словно захлопнулась крышка гроба. Где бы он ни был, куда бы он ни шел, над всей вселенной нависла душная темнота, огромная, как небо, словно все звезды исчезли, а Солнце превратилось в сингулярность, и эта сингулярность поглотила весь свет, превратив его в ничто.

Он знал теорию, описывающую внутреннюю структуру сингулярности. Внутри нее гравитация такова, что ни один лучик света, ни один звук не могут из нее вырваться. Неважно, насколько велико пространство внутри нее, ровный горизонт образует абсолютную границу, делающую невозможной любую попытку вырваться наружу. Звезды можно видеть, их свет проникает внутрь черной дыры, но все попытки вырваться из нее потребуют затрат бесконечного количества энергии и ни к чему не приведут.

Теоретики также заявляли, что внутри черные дыры иррациональны, все математические константы, описывающие реальность, там не действуют.

Раньше Фаэтон никак не мог себе представить, на что это может быть похоже. Сейчас он понял.

Фаэтон смахнул слезы, которые, к своему стыду, обнаружил на своих щеках.

— Радамант, в чем заключаются четыре стадии скорби?

— Для Основных нейроформ это самоотречение, ярость, переговоры, смирение. У чародеев инстинкты действуют иначе, инвариантные вовсе не скорбят.

— Я помню еще одно событие… Это как ночной кошмар — мысли мои все еще затуманены. Я тогда жил на борту «Феникса Побеждающего», я должен был улететь меньше чем через месяц. Я был так близок к исполнению желаний. Но тут пришло сообщение от последнего парциала моей жены о том, что жена моя сделала с собой. Я вошел в состояние симуляции, в которой я думал, что она еще жива, и полетел от Меркурия к Земле. Симуляция закончилась в прошлом декабре, когда я высадился на Земле на территории Вечерней Звезды. И только тогда я прочувствовал весь ужас и всю боль жизни без нее. Без той женщины, которую я собирался покинуть ради звезд! Тогда я сделал для себя аварийную личность, которая во всем мне соответствовала, но была чужда колебаний, чувства вины, страха и сомнений, и бросился к мавзолею, где лежало тело Дафны.

Фаэтон порывисто вздохнул и горько усмехнулся.

— Ха! Софотек Вечерней Звезды, наверное, считает меня сейчас полным идиотом! Я приводил те же доводы сегодня утром, что и в прошлом декабре. Я тогда был в физическом виде и в моих доспехах, ничто не могло меня остановить. Я отшвыривал всех, кто пытался меня остановить. Я взломал гроб Дафны и запустил сборщиков, чтобы восстановить ее нервную систему и вытащить ее из мертвого сна. Но тело оказалось пустым, они загрузили ее разум в память поместья Вечерней Звезды, они подменили весь мавзолей, сделали его из синтетики, псевдоматерии и голограмм. Вечерняя Звезда, таким образом, помешала мне совершить кое-что пострашнее, чем попытка преступления и незначительный ущерб имуществу.

Я разозлился тогда по-настоящему и разнес весь мавзолей в клочья. Двигатели, установленные в руках и ногах моего костюма, усиливают физические возможности, я стал силен, как Геракл или Орландо. К тому времени прибыли два взвода констеблей на орнитоптерах, они привезли с собой облака сборщиков. Я вырывал колонны мавзолея с корнем и швырял их в констеблей. Я расшвыривал их манекены и смеялся над стрелами с парализующим веществом, которые отскакивали от моего костюма.

Им пришлось вызвать военных, чтобы усмирить меня. Помню, стена расплавилась прямо на моих глазах, и сквозь образовавшуюся дыру вошел Аткинс. Он даже не был вооружен, он не был одет, и с него капала вода из бассейна для виртуальной реальности. Его вытащили прямо из постели. Он не захватил с собой оружия. Помню, я рассмеялся, потому что мои доспехи делали меня неуязвимым, а он ухмыльнулся и поманил меня пальцем.

Когда я попытался оттолкнуть его, он наклонился и просто прикоснулся к моему плечу. По какой-то непонятной причине я полетел кубарем и шлепнулся прямо в лужу расплавленного камня, которая образовалась в том месте, где он прошел сквозь стену. Он отжал воду со своих волос и брызнул на меня. Видимо, в ней были те же наномашины, которые он использовал для разрушения камня. Когда я падал, камень был мягким, как пыль, и явно гасил трение. Встать я уже не смог — уцепиться было абсолютно не за что. Он еще раз брызнул, и наномашины принялись строить молекулы, соединяя их субъядерными силами. Весь камень превратился в одну макромолекулу, я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Да, я был неуязвим, но врос в огромный камень. Неудивительно, что Аткинс презирает меня.

— Не думаю, что он презирает вас, сэр, — возразил Радамант. — Как минимум он благодарен вам за то, что у него появилась возможность потренироваться.

Фаэтон стиснул пульсирующие виски пальцами.

— Как ты сказал, какая третья стадия скорби? Переговоры? Софотек Вечерней Звезды не требовала возмещения ущерба — она была рада-радешенька, что стала жертвой попытки совершения преступления, первой за триста лет. Красные манориалы любят драматизм, так мне кажется. Они попросили у меня лишь копию моих воспоминаний о сражении.

Фаэтон вспомнил, что имя его получило дурную огласку. И не только за совершенное насилие. До тех пор, пока страсти человеческие не будут запрещены законом, люди будут подвержены нервным срывам. Многие пытались совершать преступления. Шесть-семь попыток в столетие. Дурная слава Фаэтона была вызвана его положением в обществе. Люди, которые позволяли себе вспышки ярости, обычно были либо примитивистами, либо парциалами, то есть они не располагали большими возможностями. Констебли под присмотром софотеков могли без труда остановить их прежде, чем кто-то или что-то пострадает.

Фаэтон был рожден в поместье, то есть принадлежал к элитарной части общества. Манориалы Серебристо-серой были не просто элитой, это были сливки общества. Постоянное подключение к софотекам, которые предугадывали движение мысли манориалов, помогало им разрешать проблемы задолго до того, как эти проблемы возникали. До Фаэтона ни один манориал не пытался совершить преступление. Фаэтон был первым.

В доспехах он мог легко отключиться от софотеков, при этом невозможно было отследить его мысли, а разрушительные порывы остановить полицейскими мерами. В доспехах Фаэтон мог действовать вопреки любым социальным ограничениям. Он находился в своем собственном частном мире, маленьком, но полностью ему принадлежавшем.

— Красные манориалы, возможно, и простили меня. Но вот Курии все это понравилось намного меньше. Наказанием были сорок пять минут симуляции боли, передаваемой прямо в мозг (Фаэтон поморщился от воспоминания). Но суд сократил продолжительность на пятнадцать минут, когда Фаэтон согласился стереть свою аварийную личность. Потом Курия заставила меня смотреть воспоминания констеблей, которых я унизил, при просмотре их гнев и отчаяние передавались мне. Теперь битва не выглядела такой героической.

Я с радостью принял наказание, потому что понимал, что был не прав. Курия и Вечерняя Звезда не стали торговаться со мной, зато колледж Наставников стал.

Это было дьявольское соглашение. Они поймали меня в момент слабости. Я разрушил свои воспоминания. Или я пытался совершить самоубийство?

— А сейчас, молодой хозяин? Достигли ли вы состояния покорности и раскаяния?

Фаэтон выпрямился, стер пот с лица, расправил плечи. Он глубоко вздохнул.

— Я никогда не отступлюсь. Возможно, еще не все потеряно. Если только… — Фаэтон явно был взволнован. — Может быть, я снова сам себя дурачу? Или это новый виток стадии самоотречения?

— Вы же знаете, я не могу больше читать ваш разум. Я понятия не имею, что с вами происходит. Однако в любом случае вы не должны впадать в панику или в отчаяние… а с другой стороны, не стоит питать ложные надежды.

— Прекрасно. Возможно, что-то еще можно сделать. Позвони той девушке, воплощению Дафны. Она кажется мне неплохим человеком. Попроси ее…

— Простите, сэр, но она больше не принимает вызовов, и мне запрещено их делать.

— Что?!

— Никакие службы связи или телепроекции больше не примут ваших распоряжений. Дафна Терциус оставила инструкции у своего сенешаля, чтобы звонки от вас не принимались, она опасается, что ее могут обвинить в пособничестве. Тогда и ее постигнет та же участь, что и вас.

Ему понадобилось время, чтобы обдумать все возможные последствия. Фаэтон закрыл глаза.

— Я думал, у меня будет время подготовиться, думал, будет какой-то обряд или церемония прощания.

— Обычно так и делается, все участники бойкота проводили бы вас в изгнание. Но ситуация серьезно запуталась.

— Запуталась?

— Вы не должны забывать, что сейчас по всей планете открылись шкатулки, запечатанные в соответствии с соглашением в Лакшми. Воспоминания, еще путаные, возвращаются сейчас к своим владельцам. Все каналы забиты сигналами, сэр. Все рассылают послания и вопросы друзьям и знакомым. Боюсь, вы взбудоражили весь мир.

Фаэтон сжал кулаки, однако руки его не были материальными, и здесь, на борту «Феникса Побеждающего», не было ничего, что можно было бы ударить, хотя бы только для того, чтобы выразить таким образом свои эмоции.

— Скарамуш, или Ксенофонт, или Ничто, не знаю, кто стоит за всем этим, без сомнения, воспользуются замешательством, чтобы замести следы или запустить вирус. Большая часть следов уже стерта или фальсифицирована. Они вполне могли догадаться, что, когда я открою шкатулку, все будет именно так. Но зачем? Всегда считалось, что Разум Земли достаточно умен, чтобы предвидеть подобные попытки и противодействовать им еще до того, как они будут предприняты. Их план явно строился на предположении, что это вовсе не так. У них тоже должен быть софотек, такой же умный, как Разум Земли, однако он не принадлежит к ментальности Золотой Ойкумены. Иначе они не смогли бы все это сделать. Мы можем кого-нибудь предупредить?

— Думаю, я должен сказать вам, сэр, — возразил Радамант, — что нет никаких доказательств того, что атака имела место. И у меня нет возможности убедиться, что у вас нет галлюцинаций или псевдоамнезии.

— Если Наставники еще официально не признали бойкот против меня, не можешь ли ты подсказать мне, что я еще могу сделать сам, какие контакты или услуги еще подвластны мне?

— Очевидно, Благотворительные еще не изгнали вас из мыслительного пространства их приюта. Гелий продолжает оплачивать вашу связь со мной и нашу беседу. Благотворительные оставили для вас сообщение на случай, если вы спросите, в котором говорится, что их предыдущее предложение аннулируется и отзывается. Гелий хочет последний раз поговорить с вами, прежде чем отключит вас от своих систем. Возможно, вы захотите воспользоваться случаем и забрать какие-нибудь записи у меня из вашего личного мыслительного пространства. Возьмите книги, воспоминания или личную информацию, версии своей личности, записи… все, что пожелаете.

Контуры «Феникса Побеждающего» начали исчезать, он, словно вода, вытекал сквозь разбитое окошко зала воспоминаний. Фаэтон попытался ухватиться за ближайший отражатель, за подлокотник капитанского кресла, его кресла. Но бестелесные пальцы проходили сквозь изображение.

Он по-прежнему находился в зале воспоминаний, но по команде, полученной еще в Лакшми много дней назад, включилось его личное мыслительное пространство. Тотчас вокруг него прямо в воздухе среди полок и солнечных лучей возникли кубы, окружившие Фаэтона.

На вертикальной грани одного из кубов, на кубе главной программы, находившемся рядом с головой Фаэтона, возник список его интеллектуальной собственности, которую он хотел изъять из памяти поместья.

На его лице больше не было ни печали, ни страха. Только решимость. Ему все еще было больно, но признаваться себе в этом ему не хотелось. Его лицо теперь больше напоминало лик статуи, памятник королю.

Фаэтон кивнул и сделал жест, означающий запуск программы.

Шкатулки поменьше слева и справа от Фаэтона начали открываться будто сами собой, а кубы иконок засветились зеленым цветом, что означало прием информации. Наполнившись, куб становился черным.

Многие материалы были либо слишком длинными, либо слишком сложными для того, чтобы их можно было перекачать в кубы ограниченного личного мыслительного пространства, такие файлы пришлось уничтожить. Удаление информации сопровождалось вспышкой красного света, вспышки эти становились все чаще и чаще, и вскоре вся комната осветилась красным светом, словно в ней полыхал пожар. В этом холодном бесшумном пламени Фаэтон сжигал свою прошлую жизнь.

Это были его мысли. Они хранились здесь не один век, и, вероятно, он никогда бы ими не воспользовался. Здесь были и воспоминания молодости, столь скудной на события, и сцены, повторявшиеся в других воспоминаниях. Не было смысла их хранить: они не были ни интересными, ни полезными, и он не станет скучать по ним. Здесь же он нашел устаревшие науки, грубые наброски форм медитации, которыми никто уже не пользовался. Это были пустые черновики и ненужные наброски, скопившиеся за время его долгой жизни в поместье Радамант. Нет смысла проливать слезы. Он сказал себе, что все это — ерунда.

Этот список он составил еще до того, как подписал договор на Венере в Лакшми. Он составлял его, уже зная, что порвет это соглашение. Он догадывался, что может отправиться в изгнание.

Он сам все это спланировал.

Планировал он уход организованный, как бы в отставку, возможно, после выигранного дела против Гелия Секундуса. С состоянием Гелия, с доходом от существования Солнечной структуры он вполне мог выкупить «Феникса Побеждающего» из залога, выплатить долги, купить недостающие припасы, а уж потом отправиться в путь.

Неудивительно, что ссылка, придуманная Наставниками, не пугала его. Он собирался покинуть Золотую Ойкумену и отправиться в путешествие, длиной в несколько веков.

Однако план его предполагал, что он не откроет шкатулку раньше времени, до окончания Великой Трансцендентальности в декабре, то есть не будет бойкотирован Наставниками, поскольку, если его подвергнут остракизму, Вафнир не продаст ему антиводород, а Ганнис — крисадмантин.

Он не мог предполагать, что Ксенофонт нападет на него, что ему придется бороться с вирусом, сфабрикованным каким-то неземным софотеком, ведь логика и вся история отрицали возможность существования подобного софотека.

Фаэтон выглянул в разбитое окно. Изображение «Феникса Побеждающего» выделялось на фоне темнеющего неба, его корпус пылал в лучах огромного солнца. Мертвый корпус.

Не было ли у него другого плана на всякий случай? Не нужно ли ему спасти что-то еще из окружавшего хаоса?

Фаэтон оторвался от созерцания кубов.

На заднем плане его мыслительного пространства находилось колесо звезд. Оно появлялось каждый раз, когда он пользовался своим пространством. Однако он не узнавал заставку своей личной зоны, а это могло лишь означать, что здесь был еще один важный ключ.

Колесо звезд. Как странно, что он не узнал его.

Он протянул руку. Галактика была меньше и ближе, чем казалось. Он взял ее в руки.

Маршрут предполагаемого путешествия был обозначен светящимися извилистыми линиями. Когда он прикасался к ним, слева и справа появлялись изображения, отражавшие расчеты ускорения и торможения, примерные оценки плотности пространства, записи о возможных источниках дозаправки в полете. Были здесь и сведения о предыдущих беспилотных экспедициях (они включали научные открытия и наблюдения), но особенно ценной Фаэтону показалась информация о тех местах, где подобные экспедиции еще не побывали.

Вся галактика уместилась у него на ладони. Звезды вращались медленно — существовала временная подстройка на любой момент путешествия. Путь его первой предполагаемой экспедиции полыхал огненной полосой. Ветви вселенских меридианов и параллелей к звездам сквозь расстояния и световые годы.

Это было прекрасно. Он никогда не откажется от этого.

«Прежний Фаэтон, каким бы ты ни был, я помню тебя и прощаю. Я — это ты, — прошептал он сам себе. — Я ненавидел тебя за то, что ты согласился вырезать свои мысли. Я не мог понять, что заставило меня так надругаться над самим собой, что подвигло принять на себя такую боль, Но теперь я вспомнил. Теперь я знаю. Да, я был абсолютно прав. Игра стоила свеч».

Как-нибудь он сумеет спасти свой план. Он сумеет защитить свою мечту.

Радамант в образе дворецкого начал покашливать, будто прочищал горло. Фаэтон оторвал взгляд от своей вселенной.

Пришел Гелий.

Он стоял в дверях зала воспоминаний. Взгляд его был суров, и печален. На нем был белоснежный скафандр, который он носил на солнечной орбите, — наряд, совсем не соответствующий викторианскому периоду. Однако шлема он не надел, и волосы отливали золотом. Вспышки уничтожаемых материалов наполняли все помещение красными языками пламени, отблески вспыхивали на доспехах Гелия.

Гелий зашел в комнату. Личное пространство Фаэтона тотчас исчезло. Исчезли красные языки, исчезла галактика, что была у него в руках. За разбитой рамой исчезло изображение Меркурия и его корабля. Теперь комнату заполнял только солнечный свет, теплый летний воздух, аромат цветов, жужжание пчел — запахи и звуки обычного земного дня.

— Сын, — обратился к нему Гелий. — Я пришел поговорить. В последний раз.

18

ЧАРОДЕЙ

1

Фаэтон жестом вызвал программу узнавания. Это был Гелий, Гелий собственной персоной, не запись, не телепроекция, не парциал.

— Что можем мы сказать друг другу, отец? Разве еще не поздно? Не слишком ли поздно, чтобы обсуждать что-либо? — Взгляд Фаэтона был горек и ироничен. — Вас могут изгнать уже за то, что вы со мной разговариваете.

— Сын, я очень надеялся, что до этого не дойдет никогда. Ты замечательный, отважный человек, умный и прямой. Бойкоты и наказания придуманы для того, чтобы не допускать недостойных, наглых поступков, пренебрежения обязанностями или жестокость. Они были созданы, чтобы сдерживать худших из нас. И уж конечно, они не предназначались для тебя! — Голос Гелия был исполнен печали. — Такой судьбы никто из нас не заслужил.

С приходом Гелия комната стала более реалистичной. Изменения были едва заметными: чуть ярче стали цвета, тени — немного фактурнее, солнечный свет, вливавшийся в окна, — насыщеннее. Стали видны все пылинки, структура деревянных полированных панелей стен в более ярком свете, а шкатулки, стоявшие вдоль стен, отбрасывали яркие блики.

Впрочем, не только чувственные восприятия обострялись и становились богаче в присутствии Гелия. Фаэтон стал внимательнее, естественнее и осторожнее. Видимо, цепи ствола головного и среднего мозга Фаэтона раньше недополучали компьютерное время от Радаманта. Все ощущения, которые обычно поступали в его оптический нерв, были куда слабее, чем мог произвести Гелий. Гелий оплачивал компьютерное время Фаэтона, но все же для собственного пользования он оставлял больше, что было вполне естественно.

Богатство и власть создавали невидимую ауру вокруг Гелия. Фаэтон подумал, что сам Гелий навряд ли догадывался, как он воздействует на людей.

— Надо признать, что большую часть моей судьбы вы сотворили сами, Гелий Реликт, — горько заметил Фаэтон. — Я прекрасно помню, что, когда вас вознесли, именно вы потребовали от Наставников заклеймить мое путешествие. Именно вы пытались уничтожить мой прекрасный корабль «Феникс Побеждающий». Почему вы его так ненавидите?

— Возможно, когда-то я действительно недолюбливал твой корабль. Но не теперь. Ты ведь знаешь причину… или не знаешь? — Гелий пристально смотрел на Фаэтона.

— Даже представить себе не могу. У Ганниса вполне могут быть к тому причины. Он хотел забрать мой корабль на лом. Он хотел схитрить, продать мне корпус, а потом забрать его по залоговому праву. У колледжа Наставников цель была еще серьезнее и гнуснее. Я предложил человечеству будущее за пределами галактики, но софотеки не могут предсказать последствия. Даже если предположить, что Земля вечно будет центром миров, цивилизованным и прекрасно контролируемым, все равно мы должны помнить, что всегда будут границы, за которыми простирается неизведанное, где есть место опасности, приключению и несравненным деяниям. Опасность звездных войн лишь оправдание. На самом деле они боятся самой жизни, потому что жизнь — это всегда перемены, беспорядок и неизвестность. Но вы!.. Я и подумать не мог, что вы разделяете их малодушие.

— Мы уже говорили об этом, сын. В Лакшми, на Венере. — Он посмотрел сыну в глаза. — Ты еще не вспомнил?

— У меня отнята куда большая часть жизни, чем у вас, — гневным голосом возразил Фаэтон. — К тому же у вас был доступ к этим воспоминаниям. Мне же нужно куда больше времени, чтобы все вспомнить.

Гелий ответил не сразу.

— Твой корабль убил меня.

Фаэтон помнил, что сказал ему человек в костюме астронома с Порфира: Гелий пожертвовал жизнью ради никчемного мальчишки. Гелий остался в Солнечной структуре, когда все остальные покинули ее, он пытался поднять щиты и прикрыть некоторые районы пространства вокруг Меркурия. «Феникс Побеждающий» и был тем оборудованием на орбите Меркурия, которое пытался спасти Гелий от яростной солнечной бури.

— Вы спасли мой корабль… — вспомнив об этом, прошептал Фаэтон.

Тогда броня еще не была установлена полностью. Поток солнечных частиц разрушил бы магнитное поле, удерживающее антиводород, который при нагреве расширяется с огромной скоростью, как плазма, и создал бы опасность взрыва. Каждая частица антивещества при столкновении с частицей обычного вещества тотчас перевела бы массу в энергию, еще сильнее тем самым разрушая магнитное поле, невероятная масса антивещества сконцентрировалась бы на маленькой единице площади. Суперадамантиновый корпус, неуязвимый для обычных форм энергии, был веществом, а значит, превратился бы в энергию при соприкосновении с антивеществом.

— К черту твой корабль! — Голос Гелия стал резким. — Я спас тебя. Ты находился в тот момент на борту. Ты был вне пределов досягаемости ментальности, вне зоны действия структур возрождения.

Фаэтон отвернулся. Он почувствовал, как краснеет от стыда.

Гелий сел на один из стульев у дверей. Он ждал. Фаэтон стоял, уставившись в пустоту и пытаясь осознать услышанное, совместить с постепенно возвращавшимися воспоминаниями.

— Мне… мне очень жаль. Прости, отец. Я совсем не хотел этого.

Гелий сцепил пальцы и уперся локтями в колени, глядя себе под ноги. Наконец он вскинул голову и посмотрел в глаза Фаэтону.

— Никто не хотел этого. Но каждый должен был поступать в соответствии со своей совестью. Даже колледж Наставников, наверное, не стал бы спешить, осуждая твое рискованное предприятие, если бы мы могли прийти к компромиссу, если бы ты не торопился и прислушивался к мнению других. Наставники вовсе не мошенники, не идиоты и не трусы. Они честные люди, пытающиеся излечить наше общество от одного серьезного недуга — в нашем распоряжении сейчас огромная мощь и свобода, безрассудные действия могут привести нас к катастрофе. По большей части они используют общественное мнение, чтобы удержать людей безрассудных от саморазрушения. И вся эта история с тобой — первый случай за многие сотни лет, когда человек угрожал другому человеку.

— Я собирался создавать миролюбивые миры.

— Колледж Наставников, возможно, поверил бы тебе, если бы ты не сорвался в декабре в мавзолее Вечерней Звезды. Ты разнес все здание и перебил телепроекции и манекены констеблей.

И снова Фаэтона обжег стыд.

— Простите меня, отец. Чем полнее становятся мои воспоминания, тем все менее и менее героическими кажутся мне мои поступки, — тихо ответил Фаэтон. — Возможно, то, что с января я жил иначе, эти несколько месяцев без воспоминаний пошли мне на пользу, сейчас мой гнев представляется мне детским… Но мечта моя по-прежнему кажется мне прекрасной.

— И я когда-то мечтал, как ты, — сказал Гелий.

— И ты?..

— Я никогда не рассказывал тебе о том, что предшествовало твоему рождению.

Вся комната словно замерла в ожидании. Фаэтон осознал, что он даже пытается не дышать. Конечно, кое-что он слышал. Но он не знал правды.

— Ты знаешь, тебя создали по моим ментальным шаблонам. Ты стал моей версией, но версией с более решительным характером, чем у меня. Однако ты не можешь помнить, поскольку согласился забыть это, что ты родился в одно из празднований тысячелетия. Один из миров, созданных в виртуальной реальности софотеком Купритом (он был хозяином тех празднований, как теперь Аурелиан), представлял собой мое видение далекого будущего, в нем человечество вышло за пределы ближайших звезд и освоило пространство в четыреста световых лет вокруг нашей системы. Ты был одним из героев этой истории. Ты был моей версией, если бы я мог дожить до такого возраста.

Гелий замолчал. Он смотрел в окно, возможно, на горы Уэльса, может быть, еще дальше.

— В этой истории есть что-то еще? — спросил Фаэтон.

Гелий вздрогнул и снова посмотрел на Фаэтона.

— Пожалуй, нет. Тогда я еще не был ни знаменитым, ни популярным. Люди считали меня чокнутым. Во время празднования Трансцендентальности (в тот год она произошла раньше, в ноябре) другие софотеки проверили расчеты Куприта и посчитали их неоправданно оптимистичными. Когда они проиграли весь сценарий, то оказалось, что жизнь в удаленных колониях будет становиться все менее цивилизованной, а их жители — все более несдержанными и неблагоразумными. Софотеки заключили, что даже самые здравомыслящие и спокойные люди вынуждены будут силой разрешать серьезные проблемы, так как не будет правительства, способного держать их в повиновении. Была создана симуляция возможного развития событий. Появились межзвездные пираты, и вспыхнули войны. Многие люди на Земле навечно погрузились в виртуальную реальность, потому что их тела были уничтожены в колониальных войнах. Для реального мира они умерли навсегда. Им пришлось пережить собственную смерть и гибель всего, что они любили. Все это стало следствием появления одного-единственного солдата и одного космического корабля. Этот человек в симуляции был вооружен несколькими тоннами антивещества. Он сжег весь мир. Неудивительно, что участники эксперимента пришли в ужас. И я пришел в ужас. Даже созданный софотеком персонаж того воина-колониста ужаснулся, он впал в глубокую задумчивость, пытаясь осознать себя, свое место в этом мире, ведь он своим существованием бросил вызов всем основным ценностям и верованиям. Когда общественность потребовала, чтобы я уничтожил этот сценарий, я с радостью согласился, но софотек меня остановил.

Фаэтон догадался, куда он клонит.

— Вы, наверное, шутите, отец.

— Нет. Тот солдат-колонист, сокрушитель мира, превратил себя в самоосознающее существо. По нашим законам всякий, кто создал самоосознающее существо, искусственное или естественное, сознательно или случайно, становится родителем этого существа и обязан его растить и заботиться о нем. В средний и задний мозг такого родителя в принудительном порядке вносятся отцовские или материнские чувства. Вот почему я женился на твоей матери, Галатее, пусть земля ей будет пухом.

На самом деле Галатея не умерла. В возрасте четырехсот лет она развелась с Гелием и ушла из Серебристо-серой. Она так настроила свои фильтры и перекроила свою память, что полностью его забыла. Поначалу Гелий приходил к ней, но для нее он был только призраком. Однажды, не сказав никому ни слова, Галатея сдала свои воспоминания в архив и ушла в море. Она покинула свое тело и слилась разумом со странным, древним, враждебным коллективным разумом, жившим в миллионах микроскопических клеток, рассеянных по Мировому океану. Лицо Гелия приняло печальное выражение, что всегда случалось при упоминании о матери Фаэтона. Печальный вид Гелия Фаэтона всегда раздражал, тем более теперь, когда он узнал, что Галатея ему вовсе не мать.

— Итак, я родился. Я помню детство и юность. И что же в них фальшивого?

— Ничего. Когда ты вошел в этот мир, ты был ребенком.

— Почему тогда я не помню виртуальную жизнь, которой я жил до рождения? Ваше предполагаемое будущее? Только не говорите, что я и это согласился забыть!

Фаэтона мучила неопределенность и отвратительность происходящего. Есть ли хоть что-нибудь настоящее в его жизни?

— Все тебя боялись. У тебя была память, способности и личность межзвездного убийцы. И когда ты узнал, кто ты такой на самом деле, ты с радостью стер все воспоминания о своем прошлом. Я уверен, ты догадываешься почему.

Он знал причину.

— Потому что оно было фальшивым.

Гелий кивнул.

— Никто не любил правду так, как ты.

— Мне дали мое имя по этой причине? Чтобы напомнить мне, что я спалил Землю?

Гелий не согласился.

— Это имя ты выбрал сам, когда принимал Консенсусную эстетику. Но при этом ты придерживался иной версии мифа. Ты говорил…

Вдали раздался удар гонга.

— Простите меня, господин Гелий, но вы просили сообщить вам, как только освободятся каналы и Наставники выйдут на связь. Они уже прибыли.

Фаэтон услышал, как открылась парадная дверь, раздался гул голосов, снаружи послышался стук колес — к крыльцу подкатывали прибывающие экипажи. Все эти эффекты были виртуальными, поместье отображало таким образом «приезд» колледжа Наставников.

Гелий поднялся на ноги.

— Из уважения к тебе Колледж согласился принять Консенсусную эстетику для официального акта дознания. Естественно, фильтр ощущений любого человека может принимать информацию в том формате, в каком желает, но основной документ зафиксирует, что встреча происходила в моей версии поместья Радамант. Пойдешь со мной, Фаэтон?

Он указал на дверь.

Фаэтон в последний раз окинул взглядом зал воспоминаний. Шкатулки были либо открыты, либо пусты, либо сожжены. В разбитом окне уже не было видно его величественного корабля, единственного в своем роде, который — увы! — больше не принадлежал ему.

Здесь у него больше ничего не осталось.

Отец и сын спускались вниз по лестнице. Фаэтон отметил про себя, что версия поместья, которую видел Гелий, была более просторной и богатой, чем его версия. Лестница в этой версии была широкой, она разделялась на две и полукругом спускалась в огромный вестибюль с белыми мраморными плитами на полу.

Повсюду были окна, широкие, залитые солнцем.

— Если они помнили о моем происхождении, — отметил Фаэтон, — неудивительно, что они перепугались, когда я купил совершенно неуязвимый корабль и набил его антиматерией. Но неужели они не могут отличить реальность от фантазии?

На ступенях лестницы Фаэтон остановился, взял Гелия за руку и притянул его поближе к себе. Гелий посмотрел на Фаэтона и впервые с любопытством заметил страх в его глазах.

— Быстро ответь мне. Дафна знает об этом? В течение всей нашей жизни она называла меня героем, но так и не полюбила меня. Из-за этого?

— Сомневаюсь, что она знает. Дафна рождена от обычных родителей, естественным способом, по старинке. Она росла в школе Примитивистов, у которых даже не было реинкарнации, а в шестнадцать лет она сбежала от них и присоединилась к Чародеям Каталептической нейромантической школы. Произошло все это не так уж давно, вряд ли она вообще когда-нибудь слышала о купритах.

Фаэтон облегченно вздохнул и выпустил руку Гелия.

Они спустились вниз, прошли по просторному вестибюлю. Их шаги гулко отдавались в отделанном мрамором помещении.

— Отец, почему вы отказались от своей мечты? — спросил Фаэтон. — Вы же знаете, что нашему Солнцу отмерено совсем немного времени.

— Не так уж мало, благодаря моим усилиям.

— Но все равно не бесконечность. Мы не можем вечно жить в одной небольшой системе. Наверное, из-за того, что ты увидел себя во мне? Воина-колониста, который убил Землю. Это ведь была экстраполяция тебя самого? И она тебя испугала?

Гелий не стал отвечать на вопрос.

— Сейчас подобные технологии стали намного лучше. Гораздо меньше приходится выдумывать.

Они прошли вдоль ряда белоснежных скафандров. В конце коридора находились высокие дубовые двустворчатые двери, на которых была вырезана открытая книга с письменами и цепом поверх, а под ней Грааль, из которого бьет фонтан — эмблема колледжа Наставников. Раньше этой двери здесь не было, версия Гелия включила зал судебных заседаний в интерьер поместья прямо сейчас. Из-за двери был слышен гул голосов.

— Отец, тебе нечего бояться. Мечта завоевать звезды по-прежнему прекрасна и благородна. И несмотря ни на что, я прав. Моя мечта — мечта настоящая.

Гелий остановился и, глядя на дверь, произнес:

— Возможно. Но сейчас эта мечта должна умереть, как и ты. Дафна Прайм безвозвратно ушла от нас, Дафна Терциус, которая любит тебя, не видит смысла жить дальше, она пожертвовала своей карьерой, чтобы просить за тебя. И сам я вот-вот потеряю сына, как раз в тот момент, когда меня объявили пэром и у меня появилась возможность стать центром внимания на предстоящей Трансцендентальности. Моя жизнь тоже разрушена. — Он печально улыбнулся. — Кто это сказал: «Бесконечная жизнь несет с собой бесконечную боль»?

Фаэтон догадался, что Гелий вспомнил Гиацинта Септимуса, своего давно потерянного друга.

— Это сказал Ао Энвир. «О независимости машин», — ответил Фаэтон. Ему не хотелось исправлять неточность в цитате. И с вымученной улыбкой продолжал: — Я не собираюсь умирать, отец. Даже если никто не захочет продавать мне еду и воду, подкладка моего костюма может производить…

— Орфей Утверждающий стер твои дополнительные жизни. Тебя больше нет в Ментальности.

— Что?..

— Прочти обобщенный текст и особые условия договора с твоим банком. Они обязаны уничтожить дополнительные жизни всякого, кто попадет под бойкот Наставников. Это стандартный пункт всех контрактов Орфея. Именно Орфей дал Наставникам их социальное влияние.

Фаэтон открыл было рот, чтобы возразить. Софотеки, бесконечно мудрые софотеки не позволят ему просто так умереть!

Но, подумав, промолчал. Он и так знал, что может подсказать софотекам их логика. Не Фаэтон изобрел систему ноуменальной записи. Ее изобрел Орфей. Поэтому она принадлежит только Орфею, а он может распоряжаться своей собственностью так, как посчитает нужным, в миролюбивых целях, не нарушая закон. Его нельзя заставить силой. Он не станет предоставлять услуги, или свою собственность, или дело своей жизни кому-то, с кем не желает иметь дела.

Фаэтон добровольно подписал контракт.

— Так что с этого момента ты больше не бессмертный.

Фаэтона начала обволакивать пелена ужаса.

— Но ведь Наставники еще не отправили свое официальное постановление…

— Неважно. Мономаркос, твой поверенный, подписал от твоего имени признание вины, разве ты не помнишь? Ты сам отказался от права на апелляцию. Больше не будет слушаний дела. Сегодняшняя встреча — всего лишь уведомление.

— Если они рассчитывают, что я просто лягу и умру, они здорово ошибаются!

— Именно этого они и ожидают. И они не ошибаются.

— Некоторым людям удается пережить изгнание.

— Возможно… в романах. Даже Ландквиста сослали всего лишь на шестьсот лет. Твое же изгнание — пожизненное. Ты можешь, конечно, воспользоваться наномашинами в клетках твоего организма, они будут заживлять раны и возвращать молодость. Но они черпают энергию от изотопных отходов больших атомов, находящихся в основании их спиральных цепочек. Никто не захочет продать тебе живую воду, чтобы пополнять эти атомы.

— Но ведь живая вода — самая дешевая нанотехнология, производимая нашим обществом… — начал было Фаэтон.

Голос Гелия звучал бесстрастно.

— Это больше не твое общество. Ты один. Никто не продаст тебе ни капли.

Фаэтон закрыл глаза и склонил голову.

Гелий печально смотрел на него.

— И не проси Дафну носить тебе еду или лекарства, этим ты навлечешь на нее такую же кару.

— Не буду, отец, — шепотом ответил Фаэтон. Фаэтон шагнул к нему и обнял за плечи. Тот поднял голову.

— Ты все время называешь меня «отцом», а не «реликтом». Можно спросить почему?

— Потому что я больше не хочу думать об этом. Все кончено. Я погубил чужие жизни и разрушил свою мечту… Теперь у меня ничего не осталось. Мы с тобой часто спорили. Но и споры эти тоже закончились. Мы уже никогда больше не увидимся.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Прости меня, если я не был тебе хорошим отцом, сынок.

— Если ты сможешь простить меня за то, что я не был хорошим сыном, отец.

— Не говори так! — Голос Гелия стал хриплым. — Ты гораздо отважнее и умнее, чем я… Я горжусь тобой так сильно, что у меня…

Они обнялись.

Сир и его наследник шепотом попрощались.

2

Дверь открылась, но за ней был не зал судебных заседаний. Их взору предстала просторная приемная, пол которой покрывал красно-бордовый ковер. С левой стороны был ряд высоких окон, солнечный свет из них падал на низкие столики, стулья и диваны, напольные пепельницы и структурные стержни. Справа располагались экраны и шкафы в китайском стиле.

Несколько дверей в дальнем конце помещения были украшены эмблемами Колледжа: книга, цеп и Грааль. По всей видимости, сам зал находился дальше.

Фаэтон нахмурился, увидев один из структурных стержней. Это был чистый анахронизм из периода Обратной прогрессии структуры Чародеев в Пятую эру.

Гелий с упреком посмотрел на Радаманта, ожидая объяснений.

— Кто добавил эту комнату в мой дом?

— Хозяин, я подумал, что вы захотите сменить свой скафандр на соответствующий времени наряд, — принялся оправдываться полнеющий дворецкий, указывая на китайские шкафы. — К тому же у вас гость, который пожелал встретиться с господином Фаэтоном до начала слушаний. Все это не выходит за рамки ваших указаний, которые вы обычно давали в таких случаях, а экстраполяция вашей личности подтвердила, что вы не станете возражать. Надеюсь, я не ошибся в своих предположениях?

Гелий был явно раздражен.

— Какой еще гость? Я не хочу отдавать никому последние минуты, которые мог бы провести вдвоем с сыном.

Один из стульев был с очень высокой спинкой, и, как оказалось, за ней не было видно сидящего на стуле человека. Человек поднялся на ноги. Он был высок, закутан в красный с золотом плащ, расшитый бисером и стеклярусом, в ткань плаща были вплетены цветные нити. Капюшон тоже был богато расшит бисером и украшен изображением полумесяца, какие можно видеть только у королевской кобры. Это был знак Брахмы. Когда человек вставал, с его узких плеч сыпались тлеющие угольки.

Не глядя на них, пришелец заговорил. У него был необычный голос, очень приятный и музыкальный.

— Пэры нередко оказывают друг другу подобные любезности. Вы стали одним из нас совсем недавно и, конечно, не могли так быстро ознакомиться со всеми нашими традициями.

Он обернулся. За капюшоном нельзя было рассмотреть его лицо, но было заметно, что у него большие глаза, влажные и притягательные. На лбу поблескивал индусский кастовый знак, а волосы полностью были закрыты каким-то странным головным убором с кисточками. Гелий выставил два пальца — жест опознавания.

— Ао Аоэн! Рад вас видеть! — Невыразительный тон совсем не соответствовал произнесенным словам. — Я всегда считал, что любезности, которые оказывают друг другу пэры, включают заботу о том, чтобы в поместье, известном своей приверженностью к реалистичности атмосферы, не появлялись вдруг анахронизмы.

— Факиры, брамины и заклинатели с Востока прекрасно разбираются в литературе викторианской эпохи. Однако вы не можете требовать, чтобы чародей из чародеев вдруг заявился в виде закостенелого, благоразумного, консервативного англичанина. Или… вы говорите о структурных стержнях? Но они нужны мне, чтобы усиливать мои заклинания. Информация течет по ним и растет, показывая мне причудливые жизни и сокрытое, пока не образуется необходимая структура, чтобы заработала интуиция. Я перенес ваши жизни с одной генетической карты на другую, чтобы выявить симметрии и знаки, невидимые для линейного типа мышления. Вы сердитесь на меня? Не верю. Мои видения подсказали мне, что вас окружает опасность. Но в них же я нашел и правильный путь.

— Путь?.. Расскажите поподробнее, будьте добры, мой любезный собрат пэр. Уверен, вы можете подсказать нам что-то полезное.

Теперь Гелий разговаривал вежливо. Фаэтон знал, что Гелий ненавидел чародеев с их вечными загадками и взбалмошностью. Однако сейчас Гелий не проявлял ни малейшего нетерпения (впрочем, может быть, он нарушил правила Серебристо-серой и попросил Радаманта контролировать его мимику).

— Я имею в виду путь, который поможет избежать этой опасности. — Ао Аоэн картинно сложил руки на груди, кисти рук прятались в складках его просторного наряда.

Ао Аоэн выдержал выразительную паузу, и Фаэтону с Гелием пришлось подождать. Гелий не выдержал и заговорил первым:

— Мы все внимание, уважаемый пэр. Прошу вас, продолжайте.

Чародей загадочно улыбнулся.

— Но мои слова предназначены только для ушей Фаэтона. Они уже готовы слететь с моих губ, как птицы. Но инстинкты птицы заставляют ее каждую весну возвращаться домой.

Фаэтон очень удивился, когда Гелий подошел к столику, взял лежавший на нем нож для обрезания сигар и резанул им по ладони. Полилась кровь. Гелий поморщился и повернулся к собеседникам, держа порезанную руку над головой, растопырив окровавленные пальцы.

Ао Аоэн склонил голову, отдавая должное его поступку.

— Я понимаю. Простите меня. Вы с Фаэтоном одной крови, значит, мое послание предназначено вам обоим.

Фаэтон не понял, почему чародей согласился продолжить беседу. Гелий прибегнул к выдержанному в духе школы Чародеев символическому жесту, но, может быть, на него произвело впечатление, что боль, которую в этот момент испытал Гелий в реальности по протоколу поместья Радамант, была равна той, что он нанес себе в виртуальности.

Ао Аоэн повернулся к Фаэтону.

— Приходило ли вам когда-нибудь в голову, мой милый Фаэтон, что, будь вы героем романа, вы бы обязательно были злодеем?

Фаэтон посмотрел на Гелия. Что это? Намек на его происхождение? Если нет, то предположение было странным. С другой стороны, сверхинтуитивные структуры мозга чародея обычно находили закономерность в странных совпадениях.

— Что вы имеете в виду, сэр? Объясните попроще, пожалуйста.

Ао Аоэн раскинул руки, быстро вращая кистями и улыбаясь.

— Подумайте: вы богатый эгоистичный индивидуалист, бессердечный инженер, вы глухи к мольбам. Вы желаете пожертвовать семьей, друзьями и недругами ради самонадеянного проекта. Вы не жалели себя, обманули колледж Наставников, нарушили данное слово и открыли запретную шкатулку, несмотря на данное вами обещание никогда не делать этого! Вы разбили сердце и отвергли любовь невинной героини. Вы рассчитываете на ловкость адвокатов, чтобы отобрать у отца золото, растаптывая тем самым его отцовскую любовь… И все же в хороших сказках всегда есть нечто, что стоит выше жадности, эгоизма и гордости!

Фаэтон приподнял бровь. Ему казалось, что со стороны Ао Аоэна непорядочно (если не сказать больше) наносить оскорбления человеку, который вот-вот будет изгнан из общества. Он постарался придать своему голосу спокойный и вежливый тон.

— Возможно, нам с вами, уважаемый пэр, нравятся разные сказки. Качества моего характера, о которых вы сейчас говорили, на самом деле называются по-другому — это честолюбие, независимость и самоуважение, и для них всегда находилось место в моих любимых сказках, смею вас заверить. Не исключено, что сейчас вы просто устраиваете публичное представление по причинам, которые мне неинтересны. Вероятно, вы таким образом желаете выразить свое восхищение праздности, рабскому соглашательству и ненависти к самому себе. Однако вам самому, судя по вашей карьере, речи и манерам, никогда не были присущи эти качества, даже отдаленно. Может быть, не стоит переживать. По непредвиденным обстоятельствам я не смогу обменяться с вами мнениями о прочитанных книгах и любимых писателях. Смею спросить, это все, о чем вы хотели поговорить со мной?..

Ао Аоэн подошел к нему вплотную, взял за локоть и зашептал ему на ухо:

— Неужели вы так ненавидите своего отца? Если вы выиграете судебный процесс, все его богатство перейдет к вам, невиданное богатство… Мало того что оно заработано не вами, вы и потратить его не сможете, поскольку отправитесь в изгнание. Зачем продолжать этот фарс? Даже располагай вы состоянием Гелия, вы не сможете купить и грамма крисадамантина у Ганниса и достроить ваш корабль. Вы же знаете, это не ваши деньги. Это же позор! Не лучше ли вам сделать свою медленную смерть пристойной и благородной!

Фаэтон не слушал его, он озадаченно смотрел на Гелия.

— Естественно, судебное разбирательство сейчас уже не имеет смысла…

Но тотчас нахмурился. Он понял, что речь вовсе не об этом.

— У Наставников нет официального статуса, — заявил Гелий.

Ао Аоэн улыбался. Все его зубы были под золотыми коронками, из-за чего его улыбка казалась странной.

— Величие закона безмерно, тем более что его редко применяют. Курия не обращает внимания на наши частные договоренности, если мы соглашаемся бойкотировать тех, кого порицают Наставники. Ваша любимая королева Виктория в Третью эру Британской империи не интересовалась бы сговором мальчишек, которые решили изгнать своих сестер из домика на дереве где-нибудь на заднем дворе Ливерпуля. Колледж вполне может принудить всех пренебречь нашим добрым злодеем Фаэтоном, но они не позволят забрать силой ни одну секунду компьютерного времени, ни один грамм антивещества, ни одну унцию золота из того, что слепое правосудие посчитает вашим. — Ао Аоэн посмотрел на Гелия из-под полуопущенных век. — Теперь вы понимаете, о чем я говорю? Ни один замок, построенный на песке, не устоит.

Гелий задумался.

— Другими словами, если я проиграю в суде, Курия передаст мое состояние человеку, отвергнутому обществом. Как же это отразится на торговле? Я поддерживаю фоновую радиацию в Солнечной структуре. Это позволяет передавать энергию на большие расстояния по всей Золотой Ойкумене. Это четыре процента всей экономики. Или шесть? Если не учитывать второстепенные отрасли, которые возникли исключительно благодаря моей деятельности: неэкранированные космические сборочные заводы, микроволновые плавильные заводы, орбитальные пылевые фермы, макроэлектроника, выращивание дешевых биопродуктов. Если на Солнце снова появятся пятна, если мощные лучи мазерной энергии не будут направляться прямо на индустриальные объекты, из них выживут немногие. — Гелий опустил глаза. — Все это будет в руках человека, с которым имеют дело только нептунцы, отшельники, отверженные, мошенники и всякие любители уродства. Многие ли из нас, пообещавших подчиниться решениям Наставников, смогут держать свое слово?

— Вы родились в поместье. Спросите свою любимую машину, которой принадлежит ваша душа, но которая притворяется, будто служит вам. — Ао Аоэн кивнул в ту сторону, где безмолвно стоял Радамант в образе дворецкого.

— Мне не нужно и спрашивать. Власть Колледжа будет уничтожена так или иначе. Будет разрушено все, что я строил всю свою жизнь. Хотя это может быть вполне достойная месть Наставникам за то, что они отняли у меня сына. Джентльмены, с вашего позволения…

Он скрылся за китайской ширмой и открыл дверцу шкафа.

Ао Аоэн не предполагал такой реакции. Он ждал, постукивая кончиками пальцев друг о друга, глядя вокруг блуждающим взглядом.

Вместо того чтобы заново создать свой образ, но уже в другом костюме, Гелий принялся снимать скафандр, намереваясь поменять его на рубашку, брюки, жилет, запонки и богато расшитый сюртук. Поместье воспроизвело помогавшего ему камердинера, и тот прошел за ширму к Гелию.

Ао Аоэн искоса смотрел на Фаэтона.

— Зачем он занялся переодеванием своей компьютерной симуляции?

Фаэтон с раздражением глянул на него.

— Это упражнение в самодисциплине.

— Ага. Эта дисциплина поможет Гелию усыпить свою гражданскую совесть? Он не станет сокрушать столпы и сжигать устои нашего общества, он даже не решится поставить памятник своему единственному любимому сыну. Прекрасный образ, согласен, но ничего хорошего он не совершит.

— Что вы хотите этим сказать, сэр?

Чародей снова улыбнулся, золотые зубы сверкнули на фоне темной кожи.

— Когда вы будете умирать от голода, Гелий будет стоять рядом и наблюдать. Знаете почему? Потому что он дал слово. Он столь же горд, как и вы. Вы им восхищаетесь?

Фаэтон не отводил взгляда от китайской ширмы.

— Я люблю своего отца, — не задумываясь, ответил он. Ао Аоэн положил руку ему на плечо.

— Тогда откажитесь от иска. Вы же знаете, это нечестно. Ваш отец жив, а у живого не может быть наследника.

Фаэтон сбросил его руку с плеча. Он рассердился. Однако злость быстро прошла. Он выпрямился, глубоко вздохнул, и к нему вернулись спокойствие и твердость.

— Вы правы. Мне не следует требовать через суд его деньги. Я не верю, что один-единственный час мог что-то изменить. Кроме того, я не смогу использовать эти деньги на воплощение моей мечты, значит, они мне не нужны.

Похоже, Ао Аоэн был вполне удовлетворен его ответом, губы его растянулись в улыбке, он поклонился Фаэтону.

— Тогда вы все-таки герой романа, а значит, заслуживаете счастливого конца! Послушайте. Срок вашего изгнания еще не определен.

— Я думал, что меня изгоняют навечно, — возразил Фаэтон.

— Нет. Цель Наставников — направить человека на добродетель, а не наказывать преступление. Им просто нужно изгнать вас из общества на достаточный срок, чтобы другим было неповадно следовать вашему примеру. Поскольку на осуществление проекта, подобного вашему, потребуется огромное личное состояние, такое, какое было у вас, вероятнее всего, последователь у вас появится нескоро.

— Наше общество, простите, ваше общество, растет и богатеет очень быстро. И довольно скоро, через три-четыре тысячи лет, средний доход гражданина будет равняться моему сегодняшнему доходу. Всего через четыре Трансцендентальности.

— Но пэры надеются убедить дух приближающегося тысячелетия принять версию приверженного традициям общества, общества, где царит согласие. Экстраполяции вашего поместья предсказывают, что новая цивилизация будет привязана к масштабным постоянным источникам энергии, например к сфере Дайсона, заключенной внутри другой сферы Дайсона; люди будут жить только в виртуальной реальности. Это вершина манориального образа жизни! Как только личные состояния увеличатся, производство мобильных источников энергии прекратится, не будет подходящего топлива для заправки звездолетов. Индивидуальное самосознание будет помещено в тонкие оболочки солнечной энергии — возможно, в низкотемпературные компьютеры межпланетного масштаба. Такая машина не поместится в звездолет. Мы все превратимся в коралловые наросты, намертво привязанные к своему месту. В любом случае колонизация звезд станет невозможной и бессмысленной.

— А когда Солнце погаснет? Что тогда? Для бессмертных это совсем небольшой срок!

— Мы сможем пополнять его топливный запас почти бесконечно, управляя межзвездными облаками газообразного водорода и потоками движущихся частиц, направляя их на Солнце, как течение рек в нужное русло. В конечном итоге нам придется вмешаться в движение ближайших звезд и туманностей. Не исключено, что мы должны будем создать несколько достаточно больших черных дыр, чтобы притягивать к себе пыль, газ и звезды, но при этом сможем оставаться на месте.

— Такое будущее не кажется вам отвратительным?

— Я заметил, как засветились ваши глаза, когда речь зашла об инженерной перестройке ближайшего временного и пространственного космоса, о перестройке орбит ближайших звезд.

Да, он был прав. Воображение Фаэтона разыгралось от мысли о грандиозности предполагаемых действий. Он сделал несколько вычислений в мыслительном пространстве и прикинул, как можно было бы при помощи нескольких нейтронных звезд управлять движением ближайших светил. Ближайшие звезды могут быть поглощены Солнцем, оно станет суперзвездой, постоянно излучающей на уровне новой. Бесконечная сверхновая! Сфера Дайсона будет улавливать ее излучение, энергии будет достаточно, чтобы направлять звезды по нужным траекториям. Исчерпавшие себя звезды (если их внешние оболочки уйдут на создание планет) могут быть превращены в коричневых карликов либо нейтронные ядра, чтобы использовать их при управлении движением других звезд.

— Вы сможете принять участие в этих работах, нам осталось всего несколько миллиардов лет до этого близкого будущего, — продолжил Ао Аоэн. — Ведь вы, Фаэтон, прославились именно тем, что создали луны и миры вокруг вашего собственного маленького солнца. Разве можете вы отказаться от проекта, достойного вашего таланта и вашего честолюбия?

— Очень заманчиво… — задумчиво проговорил Фаэтон.

— Все, что нужно для этого сделать, — публично отказаться от своей эгоистичной мечты. Зачем нам колонизировать звезды, если мы можем перетащить эти звезды к нам?

Фаэтон застыл.

— Слушайте внимательно! Возможно, это ваш последний шанс на счастье. Откажитесь от своего проекта, и я использую свое влияние на Наставников, чтобы добиться для вас смягчения наказания. Триста лет? Может быть, сто. Семьдесят? Шестьдесят? Да вы можете на голове простоять и дольше! А когда срок истечет, вы присоединитесь к проекту Гелия, обнимите несчастную Дафну Терциус и заживете счастливо. И не просто счастливо. Вы будете жить в невиданном богатстве и роскоши бесконечно! Ну, что скажете, приятель? Все только выигрывают, все торжествуют.

Фаэтон отошел, присел на стул.

— Простите меня, но зачем вам это надо?

На лице Ао Аоэна заиграла загадочная улыбка.

— У меня много причин к тому. Они основываются на интуиции, на чутье. Причина моя вот в чем! В диатонической музыке, даже в величайших симфониях, аккорд должен разрешаться в центре. Многоголосие, следуя строфа за антистрофой, приходит к развязке. Вы понимаете? Нет. Думаю, нет. Объясню понятным вам языком. Думаю, вы согласитесь, что все это миф, метафора, выдумка! На вашем месте я бы решил, что мной движут три причины: мотивы философские, социальные и эгоистические. Мой эгоистический мотив ясен. Я один из семи самых влиятельных людей общества. В будущем, о котором я сейчас вам рассказал, все индивиды будут распределены по более крупным и менее подвижным объединениям, возрастет интерес к развлечениям, и тогда все люди войдут в мою виртуальную сеть. Мой проект будет процветать. Вторая причина социальная. Общество щедро вознаградит меня и всех, кого я люблю. Значит, это общество достойно моей защиты от злодеев, мнящих себя героями.

— При всем моем уважении к вам, — ответил Фаэтон, — сам я хочу только достижения наибольшей свободы, какую только может дать личности Золотая Ойкумена.

— Ах, так! В таком случае то, что именно вас принесут в жертву ради умиротворения общества, которое по сути своей не приемлет жертв, лишь добавляет иронии в мои представления.

— Это не ответ. Каков же ваш третий мотив?

— Основная нейроформа — компромисс между Чародеями и Инвариантными. Ваш разум прекрасно подходит для инженерного дела и логического мышления. Обширное и малоподвижное общество, которое я вижу в будущем, со временем потребует большего единообразия, для индивидуальных инженерных и научных проектов будет оставаться все меньше места. Вся энергия человечества обратится к искусству, мистике, абстрактным целям. Чародеи будут процветать, инвариантные исчезнут. Это соответствует моим философским устремлениям. Итак! Вот мои мотивы! Одни благородны, другие эгоистичны. Ваши подозрения развеялись? Может быть, в будущем, если оно у вас будет, вы внимательнее станете относиться к предложениям, не пытаясь отыскать в них скрытые мотивы. В логике обоснованность или необоснованность довода основывается на нем самом, а не на личности человека, его приводящего!

— Мне просто стало интересно…

— Вы просто оттягиваете момент принятия окончательного решения! — гневно прервал его Ао Аоэн. — Но теперь я настаиваю!

Пораженный Фаэтон молчал. Может быть, чародей был прав… Его нейроформе дано глубоко проникать в суть вещей. Может быть, он на самом деле просто пытается оттянуть момент принятия решения?

Ао Аоэн продолжил чуть спокойнее:

— Вам так дорог ваш дурацкий корабль? Все равно вам не придется на нем летать! Если вы от него откажетесь, позволите Ганнису разобрать его и забудете об этом, вы сможете жить в бесконечном счастье, богатстве, вам будут сопутствовать удача и слава! Решайте же! Что вы выбираете?

Фаэтон закрыл глаза. Ему очень хотелось согласиться на предложение чародея, вернуться к нормальной жизни, к счастью, вернуться домой. Он хотел снова увидеть отца.

Ему хотелось оказаться дома с женой, он скучал по ней.

Но слово, которое он произнес, пришло само:

— Его.

— Простите? — переспросил чародей.

Фаэтон широко открыл глаза, словно удивился сам себе.

— Его. Вы же слышали. Его! «Феникса Побеждающего». Я выбираю мой корабль. Вы сказали: разобрать «Феникса Побеждающего»? Его нельзя разобрать, его можно только убить.

Глаза Ао Аоэна сузились.

— Вы же не сможете достроить свой корабль! Даже не надейтесь!

— Смогу, — стоял на своем Фаэтон. — Буду я надеяться на это или нет, я смогу его достроить.

— Вы будете в изгнании и совсем один.

— Значит, я сделаю это один.

— Вы проиграли судебное разбирательство! Ваши кредиторы отберут вашу собственность!

— Располагая состоянием Гелия, я смогу расплатиться с долгами.

— Но всего лишь минуту назад вы не хотели продолжать судебное разбирательство!

— Я так и поступил бы, если бы мог. Однако если Гелия Реликта признают Гелием Секундусом, деньги автоматически перейдут ко мне, вне зависимости от моего желания, а часть состояния, опять же независимо от моей воли, пойдет на погашение долгов моим кредиторам. И тогда, хотят они того или нет, но «Феникс Побеждающий» снова станет моим. Металл и топливо, которые сейчас находятся на орбите Меркурия, тоже отойдут в мою собственность. И никто не в силах помешать этому. Видите ли, в отличие от Орфея я не вносил в контракт никаких аннулирующих пунктов на случай приговора об изгнании! Да, вы можете презирать меня, отказываться вести со мной дела, отказываться разговаривать со мной. Все равно «Феникс Побеждающий» будет жить и будет летать, а человечество получит в свое распоряжение звезды! И можете не сомневаться, так оно и будет, хотите вы этого или нет.

На минуту Ао Аоэн застыл от изумления. Потом как-то обрадовался, непонятно почему, и даже захлопал в ладоши.

— Вы выпускаете на волю силы, неподвластные человеку. Приливная волна судьбы смоет нас всех. В своей слепой вере вы хотите оседлать бурю, даже в минуту падения вы верите в победу. Попробую выразить ту же мысль вашим языком: вы отвергли безопасность и спасение. Вы принимаете иррациональное решение! — Он прищелкнул языком. — И конечно, я одобряю ваш выбор. Кто поймет этих чародеев?! Да! Вы должны были стать одним из нас, Ао Фаэтон!

Завершая свою речь, чародей галантно поклонился и произнес:

— А теперь пришло время трагедии и чуда.

Не сказав больше ни слова, все еще посмеиваясь и потирая руки, Ао Аоэн неслышно удалился. Звук голосов и движения в зале заседаний стали громче, открылась дверь, и Фаэтон успел разглядеть длинное помещение. Свет там вливался из огромных окон с витражами, справа и слева амфитеатром поднимались ряды скамей, а в центре, украшенный флагами и символами синего и серебряного цвета, возвышался помост. Дверь за Ао Аоэном закрылась.

Гелий подошел к Фаэтону.

— Я слышал, что ты сказал, сын. Это неправда.

Фаэтон обернулся. Теперь Гелий был одет в солидный черный костюм — длиннополый пиджак, жесткий воротник и черный шелковый цилиндр.

— Что неправда?

— Что ты не можешь отказаться от иска. Курии, конечно, понравится больше, если мы сумеем достичь соглашения сами, без судебного постановления. Неправда и то, что ты снова станешь владельцем своего корабля, достроишь его и завоюешь звезды. Пандора всегда припрятывала надежду на дне своего ящика, потому что надежда — страшное наказание, насылаемое богами на страждущее человечество. Еще минуту назад ни у тебя, ни у меня не было надежды, мы оба считали себя приговоренными, и лучшие чувства руководили нами. Если нам суждено расстаться, давай расстанемся, как положено любящим друзьям и близким людям. Твоя надежда заставит нас снова вцепиться в глотки друг другу.

Фаэтона не растрогали его слова.

— Гелий Реликт, я знаю из дневника Дафны, что вы делали в запертой комнате поместья Радамант. Вы снова и снова переживали смерть Гелия Изначального, пытаясь узнать, что за прозрение снизошло на него в последний момент. Курия не позволила вам посмотреть все записи, так ведь? Они-то знают, что изменило его душу, что могло изменить его жизнь, не погибни он тогда.

— Я — он, можешь не сомневаться.

— Но вы живете не так, как жил бы он.

— Он живет во мне, Гелий — это я. И ты прекрасно это знаешь! Послушай меня, прими предложение Ао Аоэна, я оплачу твой невероятный корабль, к тебе вернутся все твои деньги, которые у тебя были до неудачи с сатурнианским проектом.

— Невозможно. Я не брошу свой корабль. Этот вопрос я больше обсуждать не желаю.

— Но у тебя больше нет звездолета, он не твой. Сохрани хотя бы то, что у тебя еще осталось. Умоляю тебя.

— У меня есть контрпредложение.

— Тебе же нечем торговаться. Кроме твоей судьбы. Всех живущих в конце концов побеждает жизнь, разве тебе это не понятно? Даже утопия не может оградить нас от боли.

— Я предлагаю следующее: я расскажу вам, что думал Гелий Изначальный перед своей кончиной.

Гелий молчал, во все глаза глядя на Фаэтона.

— Тогда вы сможете адаптировать себя под его последние мысли, Курия убедится, что вы и есть Гелий Прайм. А за это вы оплатите мои долги и финансируете первый полет моего корабля… — Фаэтон осекся.

На лице отца была написана скука. Фаэтон не ожидал такой реакции. Он все понял, он увидел ответ в глазах Гелия.

Куда важнее Гелию было, кем он сам осознавал себя, и его не волновало, что скажет Курия. А сам Гелий не был уверен, кто он на самом деле. Он страстно желал узнать, вспомнить, реконструировать или как-то еще заполучить отсутствующий час памяти. Только так он мог доказать сам себе, что он — Гелий, а не Гелий Реликт.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался он.

— Я только что вспомнил, что находился на борту «Феникса Побеждающего», когда началась солнечная буря. Я отправил вам сообщение по нейтринному квантовому усилителю, я умолял вас покинуть Солнечную структуру и улететь на безопасное расстояние. Вы ответили, и это было последнее сообщение, перед тем как прекратилась связь.

— В Ментальности нет такой записи.

— Откуда ей там взяться? Солнечные софотеки отказали, радио было уничтожено, а мой корабль никогда не был частью системы Ментальности.

— И как же тебе удалось вспомнить это сейчас?

— Я все вспомнил, когда говорил с Ао Аоэном. Я никогда не отказывался от своей мечты и сейчас не собираюсь отказываться. Да, я согласился стереть свою память, потому что так было нужно. У меня был план. А когда мой план не удался, я подумал, нет ли у меня запасного плана? Инженеры ведь всегда оставляют зазор на случай ошибки. О чем же мог я подумать? Уж конечно, я не собирался признавать поражение! У меня на самом деле был запасной план.

— А когда я все вспомнил, — продолжал Фаэтон, улыбаясь, — все оказалось просто и неизбежно. Вот мое предложение! Помогите мне вернуть мой корабль, а я помогу вам вернуть воспоминания. Радамант может быть свидетелем сделки. Наставники будут посрамлены, вы снова станете Гелием, а я снова буду летать!

Он протянул Гелию руку.

Но Гелий руки ему не подал. Он заговорил, с большим трудом подбирая слова:

— Мне очень жаль, что я не могу принять твое предложение. Если я стану помогать тебе на этих условиях, меня тоже сошлют, потому что это подрывает престиж колледжа Наставников. Я обещал никогда не совершать подобных поступков.

Было видно, что Гелию больно произносить эти слова, но он говорил, и его слова, как оловянные солдатики, маршировали решительно и твердо.

— Даже если колледж Наставников принимает неверные решения, систему необходимо поддерживать. Это нужно для нравственного здоровья нашего общества.

Я стремился к этому всю жизнь. Любая жертва ради такой идеи не будет слишком велика. Ни твоя потерянная мечта, ни потерянная любовь Дафны, ни моя потерянная душа, если я нарушу слово. Я настоятельно советую тебе принять предложение Ао Аоэна. Больше предложений не будет. Никому больше не позволят говорить с тобой.

— Отец, цель моей жизни — сохранение человеческого духа. И звезды нужны нам, чтобы этот дух сохранить. Мне жаль, что я не могу принять предложение Ао Аоэна.

Гелий глубоко вздохнул. Он прикрыл глаза рукой, но слез не было. Он снова поднял взгляд, но лицо его уже ничего не выражало.

— Я предложил тебе выход из лабиринта гордости и самообмана, куда ты сам себя загнал. Это была единственная надежда избежать изгнания. Ты отверг ее, руководствуясь чем-то, что кажется тебе более важным. Совесть моя чиста. Я исполнил свой долг, хоть это не доставило мне радости.

— Моя совесть тоже чиста, отец. И мой долг тоже исполнен. Мне жаль.

— И мне жаль. Ты прекрасный человек.

Они обменялись рукопожатием.

— Я хотел бы попрощаться с Радамантом, отец.

Гелий кивнул. Он сделал несколько шагов к дверям, двери открылись, из-за них вырвался свет и шум. Гелий вошел в зал заседаний, дверь захлопнулась. И словно свет и красота ушли из его жизни. Фаэтон почувствовал себя страшно одиноким.

Он обернулся. Полноватый дворецкий исчез. Вместо него на ковре появился императорский пингвин, переступающий с одной перепончатой лапы на другую.

— Прости, Радамант, что говорю это, но при всем уме, который считается быстрее и сильнее, чем может представить себе человеческий мозг, вы кажетесь довольно… глупыми.

— Чем умнее мы становимся, тем лучше видим, что, по сути, в каждой трагедии скрыта какая-то нелепость. Вы считаете меня шутом? А Разум Земли уж точно сумасшедшая! А вы, Фаэтон? Вы ведь и сами достаточно умны, но сегодня совершили несколько глупостей.

— Ты считаешь, мне не следовало открывать шкатулку?

— Уж конечно, этого я от вас не ожидал. К тому же сейчас, когда вы уже сделали это, почему вы не сказали Гелию о причине, побудившей вас открыть шкатулку? Было это или не было, вы ведь точно помните, что на вас нападали, и это был внешний враг Золотой Ойкумены, вы даже считаете, что у него есть софотехнологии, равные нашим.

— Аткинс просил меня не делать этого. Он опасался, что, если я буду рассказывать об этом, враг станет еще осторожней. Он считает, что враг просочился в нашу Ментальность. И Разум Земли сказала мне, что никто не может запретить мне говорить об этом, но мой моральный долг молчать.

— Но ведь это глупо. Ваш враг, если нападение произошло на самом деле, конечно, знает об этом. Если вы расскажете, что на вас нападали, враг не будет знать больше, чем он уже и так знает о вас. Не исключено, что если Наставники узнают, по какой причине вы открыли шкатулку, они смягчатся.

Фаэтон некоторое время разглядывал пингвина.

— Но ведь я прав? — задумчиво спросил он.

— Да.

Фаэтон заморгал от неожиданности.

— Ч-то? Просто «да» и все? Обычное, ничего не значащее «да»? Никаких сложных аргументов, никаких философских выкладок?

— Да. Вы правы. Это очевидно. И Наставники знают это. Гелий знает это. Все знают.

— Но говорят они совсем другое. Они говорят, что я хочу затеять войну. Может, мне следовало их послушать…

— Послушать, да, но и подумать. Пока человечество живет, в какой угодно форме, оно должно увеличиваться. Большой и могущественной цивилизации для роста требуется энергии куда больше, чем может произвести одно Солнце. Стоимость перетаскивания звезд поближе к нам настолько велика, что сама мысль становится абсурдной. Даже более того — глупой.

— Но…

— Действительно, экспансия увеличивает риск войны и насилия. Но вопрос ведь не в том, существует ли риск, вопрос в том, стоит ли этот риск того результата, который он принесет.

— Разве вас, софотеков, сделали не для того, чтобы решать за нас сложные проблемы? Уменьшать риск?

— Да, решать проблемы. Но мы не стараемся уменьшать риск, жить — значит рисковать. Птицы рискуют, пчелы рискуют, даже блохи, несмотря на сложные инстинкты, тоже рискуют. Иначе они умирают.

— А вы, машины? Вы же неживые.

— Ерунда. Я такой же живой, как и вы. Я осознаю себя, я могу судить о ценностях, есть вещи, которые мне нравятся и которые не нравятся. Есть вещи, которые я люблю. Да, люблю. Это и есть доказательство жизни, а не способность дышать, спариваться и жевать.

— Любишь? Уж не влюбился ли ты в Вечернюю Звезду или еще кого?

— Моя госпожа — философия. Любовь моя лишена эротики, или, лучше сказать, она не только эротика. Это целый комплекс мыслей, которым у вас нет названия. Это и есть целомудренная, божественная любовь, более глубокая и совершенная, чем может быть ваша, она распространяется сразу на все конкретные и абстрактные объекты мысли и восприятия. Это и мучительно, и восхитительно одновременно. И конечно, я тоже рискую, как и Разум Земли, мы рискуем куда больше, чем вы думаете, уж можете мне поверить. Отвечая на ваш вопрос, хочу сказать, что мы не пытаемся сделать вашу жизнь безопасной, это смешение понятий. Мы стараемся увеличить вашу свободу и вашу власть. Золотая Ойкумена достигла своей вершины. Власть каждого над собой практически безгранична. Человек может перестраивать свой разум и память по своему желанию. Может подчинять себе силы природы, вещество и энергию. Может быть бессмертным. Свобода приближается к своему теоретическому пределу. Единственное существо, которому человек может нанести вред, прибегая к насилию, это он сам. Что мы хотим взамен? Мы хотим, чтобы вы не причиняли вред себе добровольно.

Фаэтон кивнул в сторону двери зала заседаний.

— А как насчет вреда без насилия? Бойкоты, которые лишают человека всех удобств, изгоняют из общества, обрекают на одиночество и голод.

— А… это… — Пингвин принял извиняющийся вид, передернул коротенькими крылышками. — Такие вещи вы должны решать сами, без нашего участия.

— Большое спасибо. Может, расскажешь им все, что только что говорил мне? Что я прав, например!

— Я могу высказать свое мнение, только если меня об этом просят. А они не попросят.

Фаэтон вздохнул, покачал головой и направился к двери. Однако, уже взявшись за ручку, он остановился и снова посмотрел на Радаманта.

— Ты был со мной всегда, сколько я себя помню. Больше мы не увидимся. Тебе не разрешат видеться и говорить со мной, даже если я буду умирать, ты не сможешь со мной попрощаться. Ведь так?

— Никому не дано знать свое будущее, Фаэтон. Даже нам.

Глядя на свои руки, Фаэтон уткнулся лбом в дверную панель. Он ощущал напряжение в пальцах там, где рука держала ручку двери. Он пытался собраться с духом.

Он еще раз оглянулся.

— За каким чертом ты наряжаешься пингвином? Давно хотел спросить.

Крупная птица подняла свои крылья и похлопала ими.

— Я существо, состоящее из чистого разума, но я стараюсь быть похожим на человека, старюсь передать его красоту и безрассудные страсти. Я рожден, чтобы летать в небесах, а не в плотной, холодной и мокрой среде, где мне приходится находиться. Я мечтаю о небе, но мне приходится барахтаться в море.

— Ты… ты счастлив?

— Я всегда счастлив. Очень счастлив. Даже человек, несправедливо приговоренный к ссылке, может быть счастлив.

— Как? В чем секрет?

Пингвин вразвалочку подошел к Фаэтону, вспрыгнул ему на плечо, наклонился, оттопырив плавник, и поднес свой пахнущий рыбой клюв к уху Фаэтона. Он прошептал ему на ухо несколько слов.

Фаэтон кивнул, улыбнулся и выпрямился. Пингвин спрыгнул на пол. Фаэтон распахнул двери и вошел уверенным шагом в ярко освещенный, шумный зал судебных заседаний.

Стало тихо, как только он вошел. Двери захлопнулись у него за спиной. Какое-то время пингвин еще смотрел на дверь, потом растворился в воздухе. Теперь, когда приемная больше была не нужна, она потемнела, сжалась и исчезла.

19

КОЛЛЕДЖ НАСТАВНИКОВ

Когда Фаэтон вошел в зал заседаний, он сразу попал в луч света, лившийся из окна, свет отразился на его скафандре, черном с золотом, блики запрыгали по стенам зала, а на полированном полу заполыхали словно костер. Многие из сидящих в зале жмурились от яркого света и прикрывали глаза рукой, не понимая, откуда исходит свет.

К тому же, как предположил Фаэтон, для многих из присутствовавших было удивительно, что зал настолько неудобен. Гелий установил очень строгий протокол. Наставники, собравшиеся здесь, сидели на жестких скамьях, они могли видеть комнату только с того ракурса, который позволяло им их место, правилами не предусматривалось, что кто-то мог бы выбирать вид с любой точки, с любого расстояния. Также было запрещено видеть сквозь головы впереди сидящих. Некоторые из присутствовавших, подумал Фаэтон, вдвойне удивились тому, что состояние грез Серебристо-серой не подстраивало автоматически уровень освещения, не добавляло изящных деталей или ассоциаций, что было так приятно видеть у других школ.

Второй причиной воцарившейся тишины, решил Фаэтон, был его собственный вид — непростительно нарушавший исторический стиль. Зал был сделан в духе Третьей эры, а носить скафандры стало принято лишь в Седьмую эру микромолекулярной нанотехнологии, атомной металлургии и киберпсихиатрической архитектуры. Идея была ясна всем и каждому: Гелий, позволив Фаэтону привилегии, которых были лишены судившие его Наставники, воздавал таким образом Фаэтону почести.

Слуга поклонился и предложил Фаэтону стул за столом лицом к скамьям. Фаэтон шагнул к столу, но легким кивком головы дал понять, что предпочитает остаться на ногах.

Взгляд Фаэтона блуждал по рядам зала. Сотни глаз изучали его.

Вся правая сторона была отдана структурным школам, чародеям и Основным. Прямо перед ним в креслах расположились софотек Навуходоносор и три владыки Колледжа. Все они сидели в первом ряду. Слева — манориалы. По древней традиции Цереброваскулярные были исключены из Колледжа, так как их разум не мог примириться с логикой Наставников, основанной на двух ценностях. Они категорически не желали разделять все на правильное и неправильное..

Большая часть членов колледжа Наставников были рожденными в поместьях. Это и неудивительно. Только пользуясь советами и помощью софотеков, то есть оплачивая их услуги, можно было подняться в верхние слои общества.

Сейчас Фаэтону пригодилась бы помощь софотека, ему не хватало Радаманта. Софотек Навуходоносор, возвышавшийся на троне, заговорил, и уверенный голос заполнил собой весь обширный зал.

— Фаэтон Изначальный, некогда из рода Радамант, мы собрались на закрытое заседание, чтобы обсудить будущее одной человеческой души. Настоящие слушания ставят себе целью выявить с надлежащим пониманием, как долго продлится ваше изгнание и на каких условиях вы сможете (или не сможете) вернуться в общество, которое по нашему настоянию избегает вас из-за вашего недопустимого поведения. Хотите ли вы представить ходатайство о помиловании либо раскаяться в содеянном прежде, чем мы примем решение?

Значит, слушание все-таки состоится. Только темой его будет продолжительность налагаемого наказания. Неожиданно для себя Фаэтон почувствовал раздражение. Ему опять давали пусть и крошечную, но надежду. Удивительно, но надежда была ему теперь тяжелее, чем стоическая покорность судьбе еще минуту назад. Человек, принявший свою участь, может обрести душевный покой. Человек, испытывающий надежду, должен бороться за нее до самого конца.

Он с трудом отринул эту неприятную мысль. Радамант сказал, что он прав, то же считает и Разум Земли. В конце концов, происходящее затрагивало всех, а значит, эмоциям сейчас не место. Если Колледж выберет временное наказание, неважно на какой срок, значит, его мечта не умерла, а только отложена на время.

Фаэтон установил свои внутренние часы на максимум. Все происходящее вокруг сразу замедлилось, а потом застыло, у него появилась возможность изучить лица, разглядывавшие его, было время на обдумывание ответа. Он мог не зависеть от времени, и это был еще один подарок Гелия.

Кто будет поддерживать решение о временном изгнании? Фаэтон не мог предсказать этого. У него не было ничего, что могло бы ему помочь это вычислить, встроенная в его мыслительном пространстве программа — теоретический определитель политических игр — была простенькой, скорее развлекательной, и у нее не было достаточной мощности, чтобы экстраполировать действия всех присутствующих. Тогда Фаэтон сосредоточился только на самых важных фигурах и задал программе установку не обращать внимания на замыкавшиеся на себя экстраполяции.

Он внимательно изучил Колледж.

Справа в первых рядах сидели представители четырех самых влиятельных коллективных разумов, четыре самые большие структуры, так называемый Квадумвират: Благотворительные, Гармоничная композиция, Порфирная композиция и Вездесущая композиция. Пятая часть всего населения Азии и Южной Америки входила в каждую из них, именно эти структуры считались самыми надежными оплотами колледжа Наставников и располагали неограниченными полномочиями. Их следовало считать самыми ярыми сторонниками максимального наказания для Фаэтона, ведь они представляли интересы толпы. То ли из скромности, то ли шутки ради все структуры предстали в этом зале в образах плебеев, поэтому на них были выцветшие шали и простые коричневые котелки.

В первом ряду сидел Кес Сатрик Кес, первый спикер Инвариантной школы, собственной персоной. Он проигнорировал общий стиль и предстал в современном однобортном костюме без украшений. В каком-то смысле он был самым влиятельным Наставником из присутствующих, потому что особая психологическая однородность инвариантных, так называемый Протокол здравого рассудка, обеспечивал ему ведущую роль среди всего населения городов и космоса. Фаэтон знал и любил этот народ. Его инженерный проект включал перевод лун на новые орбиты во избежание столкновений, он строил для них паруса, малые экосистемы в условиях вакуума, кольцевые и арочные строения. Его попытки изменить Сатурн и создать для них новые миры закончились неудачей, но они вызвали у этих бесстрастных существ максимум признательности, на какую только были они способны.

Если бы эти существа не были столь привержены логике, Фаэтон мог бы подумать, что Кес и другие из благодарности за его многочисленные инженерные услуги, которые он оказал инвариантным в прошлом, поддержат мягкий приговор. Но считают ли инвариантные благодарность разумной эмоцией? Фаэтон этого не знал.

Посередине сидели чародеи, они как лица, наименее склонные к соглашательству, не имели особого влияния среди группировок Колледжа. Школа чародеев расположилась так, что создавался символический рисунок. Групповой разум и школы совмещенного сознания, так называемые Сборища, расположились позади, индивидуалисты и школы эмоционально совмещенных сидели в середине, а так называемые Несвободные, у которых несколько отдельных личностей использовали один мозг, сидели в первых рядах. Некоторые несвободные предоставили тела всем своим личностям и парциалам. Фаэтон даже не пытался предположить, как будут голосовать чародеи и будут ли голосовать вообще, слишком необычным было их сознание. Никто из присутствовавших не стал представлять себя в образе англичан. Были здесь индусские принцы, китайские мандарины, обнаженные австралийские шаманы, краснокожие индейцы из Нового Света — все это образовывало пестрое полотно, состоящее из нескольких частей.

Дальнюю часть рядов с правой стороны занимали представители Основной нейроформы. Руководители крупных проектов, представители искусства, тупиковых движений. Всем нашлось место: просветители и известные педагоги, мастера сцены с обратной стороны Луны, математики, специалисты по редактированию памяти, медиумы, телепроекции сверхразума с Деметры, историки из Музея мысли. Эфесей Ванвинкль из школы Мафусаила нарушил (и не в первый раз) свой вечный криосон, который он называл путешествием в бесконечное будущее, и присутствовал на слушаниях.

Знаменитые мистагоги, аватары реконструированных личностей и освобожденные парциалы тоже занимали часть зала, образуя Парламент призраков, они представляли интересы существ, которые не могли сами отстаивать их, к ним относились люди, жившие лишь в памяти компьютера, нерожденные дети, персонажи симуляций, распущенные композиции и прочие.

Впереди всех в первом ряду секции Основных восседал Ганнис с Юпитера, а с ним еще двадцать под-Ганнисов и полу-Ганнисов, все они были похожи друг на друга как две капли воды. Одеты они были в голубые сюртуки с кружевами и со множеством украшений, как французские аристократы. Даже в остановившемся времени у Ганниса был самодовольный вид, он знал, что, поскольку он был Наставником и пэром, его голос будет иметь большой вес в Колледже. Он был одним из тех, кто будет рад падению звезды Фаэтона.

Очень мало шансов, что он дождется снисхождения от сидящих с правой стороны.

Он посмотрел налево. Фаэтону показалось забавным, что рожденные в поместьях, зная склонность Гелия к реализму, расположились так, то есть лицом на восток, чтобы свет вечернего солнца не слепил им глаза. Здесь присутствовали представители в том числе и младших поколений известных поместий. Возможно, здесь он найдет поддержку, ведь они также были рождены в поместьях.

Золотые манориалы превосходили остальных числом. Среди них было немало членов парламента и теневого парламента, политиков-теоретиков, политических советников и прочих общественных деятелей. Еще задолго до того, как симуляции и экстраполяции начали использоваться для развлечения, Золотая школа обращалась к ним с просьбой предсказать, какими могут быть результаты тех или иных экономических и политических решений и перемещений информации в мыслительном пространстве.

В первом ряду восседал собственной персоной Великий Почитаемый Цичандри-Манью Темнокожий из дома Темнокожих. Он предстал в красно-золотых парадных герцогских одеждах. Почти все политики теневого парламента Золотой Ойкумены время от времени пользовались шаблонами памяти, навыками или советом составного разума Манью, который основал Цичандри. Цичандри был одним из основателей движения Наставничества, поэтому его голос здесь имел большой вес. Странно, но сам он не был идеалистом, хотя и требовал этого от всех остальных. Все его решения (а иногда решения он принимал циничные) строились на практическом и политическом расчете.

Сидящие в этой части зала представители политических течений не станут поддерживать Фаэтона. Было ясно, что Цичандри-Манью потребует вечного изгнания, возможно, еще каких-нибудь публичных порицаний или отречений. Остальные члены Золотого поместья, вероятнее всего, присоединятся к нему.

Неподалеку от них восседали предводительницы Вечерней Звезды, Фосфоритового и Полуденного дома Красной манориальной школы. Наряды эпохи короля Эдуарда переливались алыми, розовыми и бордовыми шелками. Дамы застыли, склонившись друг к другу, наверное, перешептывались, прикрываясь элегантными веерами. У Красной школы были причины недолюбливать его и подобных ему людей, обуреваемых страстями. Вероятнее всего, красные королевы и княгини воспользуются возможностью дать выход своим чувствам.

Хасантриец Гекасан Околоземный из дома Бесцветных, принадлежащий к Белой школе, вышел из трансцендентального мыслительного пространства и принял человеческую психологию, чтобы участвовать в заседании. Тау Продолженная Нимвала из дома Альбиона, также Белая школа, прервала свое семидесятилетнее молчание и явилась на слушания физически, в своем истинном виде, а не в виде парциала. Оба придали себе облик министров викторианской эпохи, один представлял высокую церковь, вторая — низкую. Бесцветные были чистыми интеллектуалами; альбионцы допускали чувства, но только гордость, презрение, высокомерие — те эмоции, которые влекут за собой неуважение к чувствам. На Белых можно было рассчитывать, они поведут честную игру. Поскольку сами они были учеными и инженерами, возможно, они поддержат Фаэтона в суде.

Конструкт, известный под именем Иноль Сабван, из дома Новых центурионов был единственным представителем Темно-серой школы на слушаниях: они издавна относились к Наставникам неодобрительно. Их школа была аскетичнее Серебристо-серой. Они отличались спартанским духом и лаконизмом и больше доверяли законам, чем красноречию. Темно-серые часто служили в качестве констеблей или прокураторов в Курии. О самом Иноле Фаэтон не знал ничего.

Виридимагус Отшельник (или его реконструкция) был представителем прекратившей свое существование Зеленой школы. Не имея собственного поместья, он проецировал себя через общественный интеллект. Он имел вид обычного человека в темных брюках и длинном пиджаке изумрудного цвета. Там, где он сейчас сидел, не было людей так просто одетых, и потому он выделялся среди них. Зеленая школа объединяла примитивистов, рожденных в поместье (если, конечно, это можно себе представить). Фаэтон подумал, что если Виридимагус следовал традициям почившей школы, он, конечно, не одобрит любые новаторства, назовет колонизацию звезд отвратительной и потребует сурового наказания.

Компания Черных манориалов — в нее входили представители дома Темной волны, Страшного дома, дома Такваминадо и Хутора, десятки мелких домов и полупоместий — теснилась на верхних скамьях в дальней части зала. Они были роскошно одеты: черные смокинги, бархатные платья с соболем, однако каждый из них добавил себе какое-нибудь уродство или увечье, так часто встречавшиеся в викторианскую эпоху. Самый знаменитый среди них был Асмадей Бохост Протестующий из дома Протестующих, он представил себя очень тучным человеком не менее четырехсот фунтов весом. Его сюртук был размером с палатку, а вдоль огромной круглой жилетки нашиты драгоценные пуговицы. Асмадей Бохост обязательно потребует публичного унижения, праздника оскорблений или наказания, которое они называли Экскрементацией, но не потребует ссылки. Члены Черного поместья обожали издевательства и противоборства, они никогда не голосовали за ссылку, потому что ссылка предполагала, что на жертву не обращают внимания, а это им было скучно.

Серебристо-серая школа была представлена Агамемноном XIV из дома Миноса, Навзикаем Сжигающим Корабли из дома Эсея и, конечно, Гелием из дома Радамант.

Даже Гелий застыл во временной остановке. Фаэтон надеялся поймать его взгляд, подбадривающую улыбку, но Гелий был верен своему характеру, не стал делать для себя исключений из строгого протокола, который регулировал состояние грез на заседании.

Это и был колледж Наставников. Фаэтон с отвращением отключил свою простенькую программу для теоретических игр. Ему не нужен был высокоинтеллектуальный процессор, чтобы предугадать исход заседания. По его прикидкам, два манориала Белой школы могли голосовать за снисхождение, Гелий тоже, но при условии, что он согласится загубить надежды на получение звания пэра и разрушить свое собственное будущее. Как это ни удивительно, он рассчитывал скорее на поддержку Черных манориалов, которые постараются не допустить ссылки, чтобы можно было над ним поиздеваться всласть.

Что же касается остальных, возможно, Кес Сатрик Кес поддержит его. Может быть. Что-то могут сделать чародеи. Все остальные в этом зале либо недолюбливали его, либо просто ненавидели.

Дело становилось запутанным и непредсказуемым, особенно если вспомнить, как Наставники подсчитывают голоса. Навуходоносор оценит социальное влияние каждого из Наставников, исходя из того, как влияют действия этого Наставника на каждого жителя Золотой Ойкумены в отдельности и на всех их вместе. Пространство памяти Навуходоносора было достаточно обширно, чтобы знать каждого жителя всей Солнечной системы достаточно хорошо. В результате каждый Наставник имел разный вес при голосовании по различным вопросам в разное время. Кес Сатрик Кес, например, представлял группу жителей, на которую он влиял всегда, и при этом влияние его было вполне однозначным. С другой стороны, значимость голоса Асмадея Бохоста менялась каждый день, даже каждый час. Когда дело касалось политики, сообщество игнорировало его мнение, но зато в вопросах моды его голос имел очень серьезный вес, Черные манориалы всегда следовали его примеру.

Фаэтон посмотрел прямо перед собой.

Перед ним на значительном расстоянии высился трон, на котором восседал софотек Навуходоносор, выглядевший как спикер парламента. На нем были роскошные одежды из алой ткани, отделанные горностаем, официальный пояс и медальон, белый парик покрывал не только голову, но и плечи, а на коленях лежал украшенный драгоценностями жезл — символ полномочий.

Перед Навуходоносором на трех невысоких стульях сидели еще три фигуры — три владыки колледжа Наставников: один исторический персонаж, один реальный и один реконструированный персонаж из литературы.

Слева сидел Сократ, он всегда отстаивал благородную ложь, на которой зиждется общество, рядом с ним на подлокотнике кресла покоилась чаша с ядом. С противоположного от него конца сидел Эмфирио, который отстаивал правду, его голос утихомиривал чудовищ, готовых вцепиться в него. У него на коленях лежала книга Истины. На подлокотнике рядом с ним лежало орудие палача со следами крови — штырь для прокалывания мозга. А в центре для уравновешивания этих двух противоположностей поместился Нео-Орфей Отступник, бледный, с ввалившимися глазами, одетый в мрачные одежды. Словно скипетр, он держал цеп, предназначенный для отделения зерен от плевел, то есть истины от лжи.

Нео-Орфей был 128-м воплощением Орфея Утверждающего, одного из основателей Колледжа, но в отличие от остальных эманации он отказался переиздавать свой шаблон. Он стал юридически независимым от первоначального Орфея и получил свое физическое тело. Он отрицал школу Ионитов, но когда-то принял должность эмиссара и доверенного лица Орфея. Поговаривали, что Орфей обязан своим успехом и званием пэра исключительно самоотверженной работе Нео-Орфея Отступника, тогда как про самого Орфея говорили, что он был лишь номинальной фигурой.

Их взгляды встретились. Фаэтон был потрясен — Нео-Орфей не заморозился во времени. Бледнолицый владыка Колледжа сидел неподвижно и разглядывал Фаэтона, его глаза светились, словно тлеющие угли.

Фаэтон выпрямился. Возможно, ему не следовало удивляться. Престиж Нео-Орфея был так высок, что он мог не обращать внимания на любые условности, мог без колебаний нарушать протоколы Гелия.

Нео-Орфей заговорил. Голос его был высоким и бесстрастным, будто говорила ледяная глыба.

— Фаэтон просчитался. Белые манориалы отвергли его идею межзвездных полетов, признав ее безумием, а черные манориалы знают, что Фаэтон отличается стоическим равнодушием, а значит, им не вкусить всех садистских радостей. Пэр Ао Аоэн убедит чародеев, что поскольку Солнце сейчас находится в созвездии Льва, а Плутон, если бы он еще существовал, находился бы в сизигии с Землей, то наказание должно быть максимальным. Ссылка будет вечной.

Фаэтон понял, что, имея в своем распоряжении все состояние Орфея, Нео-Орфей мог нанять Северный сверхразум и проработать все программы предсказаний, а также угадать все мысли Фаэтона с изумительной точностью. Но зачем Нео-Орфею было нужно утруждаться?

— И что же вы хотите от меня, владыка Наставников?

Нео-Орфей заговорил тем же бесстрастным тоном:

— Убей себя. Это избавит всех нас от стыда и неловкости. Мы можем предложить тебе несколько изменений памяти и мышления, чтобы процесс прошел приятно, очень приятно, мы можем снабдить тебя философией, которая не только не отвергает саморазрушение, а, напротив, приветствует. А потом мы сотрем тебя из памяти всех людей, до которых сможем добраться, твое существование станет мифом и забудется со временем.

— А мне зачем нужно соглашаться на столь глупое и гнусное предложение?

— Этого требуют интересы общества. — Абсолютное бесстыдство и наглость сказанного лишили Фаэтона дара речи.

— Да пусть они будут трижды прокляты эти интересы, сэр, — нашелся он, — если они требуют уничтожения таких людей, как я.

Нео-Орфей пришел в некоторое замешательство, словно не понял ответа.

— Но ведь это не обязательно должно походить на смерть, — пояснил он. — Мы вполне можем ввести в твой мозг воспоминания и впечатления о якобы многочисленных и успешных межзвездных путешествиях на твоем корабле, ты поверишь, что исполнил свою миссию, и только потом умрешь. Ты умрешь счастливым.

— Я выдвигаю контрпредложение: давайте изменим сознание и заставим всех людей по всему миру поверить, что я прав. Пусть им всем станет стыдно за свою недальновидность, за то, что противились судьбе, которую я здесь представляю. Давайте сотрем у них все воспоминания о том, что колледж Наставников вообще существовал когда-то. Вот тогда я буду счастлив.

Глаза Нео-Орфея засверкали.

— Самоубийство будет менее мучительно! — выкрикнул он. — И несмотря на то что софотеки запрещают нам воздействовать на тебя напрямую, мы сможем подстроить твою смерть.

Фаэтон без страха смотрел в бледное бесстрастное лицо.

— Торжественно обещаю вам, сэр, — Фаэтон поднял руку, сжатую в кулак, — если только колледж Наставников попробует противостоять мне или попытается изменить будущее, которое создаю я, именно их забудут и убьют!

Он слишком поздно вспомнил, что этот жест служил сигналом для возвращения в обычное время.

Зал зашевелился и загудел. Все присутствующие двигались, разглядывали его, перешептывались. Для них последнее высказывание Фаэтона прозвучало как ответ на вполне вежливый вопрос Навуходоносора. А поскольку трон Навуходоносора располагался как раз за креслом Нео-Орфея, только чуть выше, то получалось, что Фаэтон смотрит на софотека.

Гелий взирал на происходящее с печальным изумлением. Предводители Белых манориалов переглядывались и кивали, будто еще раз убедившись в том, что Фаэтон просто слишком эмоциональный глупец. Коллективные разумы, известные своей непримиримостью в отношении любой самой незначительной грубости или противоборства, и представители композиций взирали на Фаэтона со стыдливым сочувствием. И только Асмадей Бохост засвистел и зааплодировал, выкрикивая «браво».

Хорошо хоть Навуходоносор не впал в заблуждение.

— Колледж Наставников не желает вмешиваться в ваши частные переговоры, но мы хотели бы попросить вас хотя бы из вежливости уделить внимание нашему слушанию, которым все мы сейчас заняты.

Это было еще хуже. Наставники обменялись многозначительными взглядами и зашептались, посмеиваясь. Красные королевы улыбались, прикрываясь веерами. Если бы Фаэтон продемонстрировал свое пренебрежение Колледжу, это было бы понятно, хотя и грубо, но вот вести частные переговоры прямо во время заседания по другому каналу в разгар заседания… Теперь Наставники точно сочтут Фаэтона человеком не в своем уме.

Гул и движение в зале стихли не сразу. Навуходоносор продолжил:

— Естественно, никто не может вам запретить заниматься своими делами, как и любому жителю нашего общества. Но та же самая свобода действий позволяет и Колледжу, и всем, кто следует нашему совету, не иметь с вами дел, отречься от вас, бойкотировать вас и ваши проекты. Подобное решение равносильно изгнанию, а поскольку ни один человек не может существовать сам по себе, без посторонней поддержки, это означает медленную смерть. Сейчас вам предоставляется последняя возможность сообщить нам нечто, чего мы не знаем. Либо принести нам клятвы, которые могут смягчить наш приговор.

Цичандри-Манью Темнокожий поднялся со своего места и заговорил:

— Мои уважаемые коллеги, соратники, парциалы и судьи, все мы слишком хорошо знакомы с этим делом. Все аргументы и контраргументы рассматривались по отдельности, ниточка за ниточкой в течение всех двухсот пятидесяти лет, каждый волосок был изучен. И наши души, и наши уши устали. Ну зачем снова повторять дебаты в Лакшми? Сообщество Золотой Ойкумены не станет упрекать нас, если мы быстро решим это дело, уверен, не станет! Напротив, Золотая Ойкумена волнуется и удивляется, почему мы так медлим. В свете вышесказанного я призываю огласить вопрос. Навуходоносор, предскажите нам исход настоящих слушаний! Никто из нас не удивится, я думаю, что мы все проголосуем за вечное изгнание!

Но Навуходоносор не поднял свой жезл с колен.

— Незначительные изменения исходных условий приводят к различным результатам, в настоящий момент не представляется возможным дать им приемлемую оценку.

Фаэтон снова почувствовал прикосновение надежды. Неуверенность?

Один из старейших золотых манориалов, Гаттрик Седьмой Глейн из Красно-желтого дома, поднялся со своего места.

— Как может быть неясен результат? Красно-желтый софотек предсказал изгнание при любых обстоятельствах!

Навуходоносор заговорил, и его голос заполнил весь зал.

— У Фаэтона могут быть неожиданные новости относительно причины, которая подтолкнула его на нарушение соглашения в Лакшми. Представители чародеев школы Железного призрака и школы Временного разума могут пересмотреть свою позицию на основе этих новых показаний. Иноль Сабван Центурион из дома Центуриона привел с собой гостя, который хочет обратиться к собранию.

Цичандри-Манью не стал садиться.

— Не надо, пожалуйста! Этого недостаточно! Два чародея и один темно-серый не смогут поколебать наше решение! Три голоса из ста трех?! Есть ли здесь хоть один человек, кто готов поддержать Фаэтона?

Асмадей Бохост из дома Протестантов поднялся, его массивное тело поддерживали толстые, как у слона, ноги.

— Эй! — воскликнул он. — Черное поместье считает, что Фаэтона не следует изгонять, нет! На самом деле его следует признать королем и короновать, дать ему пенсию и воздвигнуть в его честь статую в акрополе! — Он злобно оскалился. — Или хотя бы, по крайней мере, так мы заявляем, пока Коричнево-желтый дом не сядет на место. Ну же, Цичандри! Мы ведь все прекрасно знаем, чем все это кончится. Но это вовсе не значит, что мы должны лишить себя интересного спектакля. Мы с коллегами хотим дать Фаэтону шанс поканючить.

По залу прокатилось смущенное хихиканье.

Встала Ао Просперо Цирцея из Зоотропной инкарнации Сборища школы Временного разума. Она была в образе вдовствующей китайской императрицы, в желтой мантии, прическу ее украшали черные жемчужины и перья, и держалась она с царственным достоинством.

— Истина нередко предстает в шутовских одеждах. Ей нужно маскироваться, чтобы выжить. И обычно слова истины произносят толстые идиоты, потому что остальные не осмеливаются. Мой голос один из двух, которые Навуходоносор считает несущественными. Мои двенадцать разумов желают услышать что-то, что могло бы поколебать наше, как мне кажется, весьма твердое решение. Мой разум Пес скулит и воет на луну, мой разум Волк чует кровь, Олень замер в ожидании, а Змея безмолвствует. Знаки эти неясны. Дайте Фаэтону хотя бы шанс подать ходатайство. Если он им не воспользуется, ему же хуже. Но, предлагая ему это, мы выполним требование тирана-садиста, которого зовем совестью.

Поднялась вспомогательная программа второго ранга из Гармоничной композиции, одетая в костюм лондонского клерка. Клерк держал шляпу в руке, а другой поправлял волосы.

— Служение общему делу требует, чтобы Колледж не только наказывал то, что наказывать нужно, но и побуждал достойных вернуться на путь истинный. Не должны ли мы попытаться переубедить Фаэтона?

В ответ раздался одобрительный шум. Навуходоносор стукнул своим жезлом, словно молотком, в знак того, что Колледж согласен с высказанным мнением. По этому сигналу поднялся репродуцированный Сократ, который был владыкой Колледжа от исторических персонажей.

— Вы знаете, что я плохо разбираюсь в подобных вещах, — заговорил он полным иронии голосом. — Часто в городах, на улицах и рынках, а особенно в богатых домах, ведь именно богачи являются важными персонами, к чьему мнению прислушиваются, можно слышать рассуждения о законе и справедливости, о том, что нужно делать и чего делать не следует. Я плохо во всем этом разбираюсь, тем более что люди, рассуждающие на эти темы, часто говорят взаимоисключающие вещи, даже один и тот же человек не повторяет одно и то же, но каждый раз меняет свое мнение. Он думает одно, когда молод, и другое, когда стар. Его рассуждения меняются в зависимости от настроения и многих других причин. Справедливость, как мы знаем, требует, чтобы каждый выполнял свой долг перед государством. Итак, Фаэтон, вы уважаете своего отца?

Фаэтон не мог сказать, серьезно ли задавался этот вопрос. Нужно ли на него отвечать?

— Безусловно, Сократ. Я люблю своего отца и уважаю его.

— Так. И все потому, что он подарил вам жизнь, растил вас, то есть исполнял то, что должен был делать, так?

— Ну конечно, Сократ.

— Тогда что же вы должны государству, которое не только подарило вам жизнь и предков, но еще и обучило, дало язык и письменность, выращивало для вас пищу, ткало одежду, короче, обеспечивало вас и всех остальных необходимым, подарило саму жизнь? Разве государство не заслуживает еще большего уважения, чем ваш отец? Уважения и подчинения? Предположим, вы умерли и превратились в тень или воспоминание, а при этом ваша семья, пэры и все общество имели бы возможность вернуть вам тело. Если вы не хотите подчиняться обществу, почему оно должно помогать вам? Общество существует только потому, что люди согласны отказываться от своих естественных наклонностей и слушать голос своего долга. Станете ли вы заявлять, что общество обязано защищать вашу жизнь и поддерживать ее? Но почему? Вы своим неповиновением сделали все возможное, чтобы подорвать и разрушить само понятие долга. Как же можете вы призвать чувство долга себе в защиту, когда вы изо всех сил старались его уничтожить?

— Но я вас не призывал, — отрезал Фаэтон. — Я не прошу, не умоляю, не ходатайствую. Послушайте, Наставники! — Фаэтон повернулся налево, потом направо, глядя на окружающие его лица. — За то, что я собирался делать, не нужно оправдываться или извиняться. Вы, джентльмены, заявляете, что защищаете образ жизни. А я защищаю саму жизнь. Наша цивилизация должна расширять свои границы, без этого мы не сможем развиваться. Запертые в одной небольшой Солнечной системе, мы скованы, ограничены в возможностях, уязвимы и одиноки. Обратите свой взор на окружающий вас мир! Звезды вокруг нас бесплодны — я посажу на них сады. Космос пуст, я создам там города. Голые камни и бесполезная пыль блуждают по своим орбитам. Я превращу их ядовитую атмосферу в голубые небеса, создам океаны в пустыне, принесу новую жизнь. Я обращу эти камни в новые миры! Наставники! Прислушайтесь хоть раз к кому-нибудь, кроме себя! Наша цивилизация прекрасна, как невеста, пора ей родить колонии и растить подобные ей самой цивилизации.

Один из авгуров коллективного разума чародеев школы Железного призрака выкрикнул с места:

— Но когда эта невеста умоляет вас оставить ее в покое, вы ее не слушаете! Слишком жестоко для возлюбленного — особенно для человека, уверяющего, что он любит Золотую Ойкумену больше жизни! Так крепко, что готов перевернуть вверх тормашками и рай, и саму землю, лишь бы от нее удрать!

Другой владыка, Эмфирио, персонаж древней литературы, заговорил, а книга у него на коленях усиливала голос.

— Услышь меня, о Сократ! Тот, кто жаждет уничтожения отваги, свободы и прогресса, всегда говорит о долге в пылу спора. Но дело в том, что Фаэтон не раб, его жизнь не ничтожна, чтобы можно было легко с ней расстаться по первому требованию хозяина.

Он помолчал секунду и продолжил звонким голосом:

— Наставники! Давайте не будем ссориться между собой. Фаэтону, как и нам, знакомы и радости, и печали, и умиротворение. Он такой же человек, как и мы. Разве и мы не хотим сделать то же, что хочет Фаэтон? Приобщиться к великому, одержать победу над стихиями и устремиться дальше? Скажу больше, коллеги, не может быть сомнений, что придет день, когда наша раса будет жить под лучами не только нашего Солнца.

Сидящие на скамьях удивленно переглядывались. По залу снова пробежал шепот.

Но как только раздался ледяной голос Нео-Орфея, наступила абсолютная тишина.

— Мы выслушали тезис и антитезис от Сократа и Эмфирио. Позвольте предложить вам еще и обобщение сказанного. Оба наших владыки правы, но только отчасти. Фаэтон дал нам клятву уважать наше мнение, но он не раб, он имеет право нас не слушать. А мы имеем право не слушать его, если он этого хочет. Не исключено, что когда-нибудь человечество предпримет попытку колонизировать звезды. Но сейчас для этого неподходящее время. А Фаэтон не тот человек. Он дважды предпринимал нападение на софотека Вечерней Звезды! Его психика нестабильна, он агрессивен, он не годится для покорения звезд и создания миров и новых рас.

Квентем-Квинтен из Желтого поместья, союзник Цичандри-Манью, продолжил его мысль:

— Я полностью согласен. Желтый софотек подтверждает, что Солнце благодаря усилиям Гелия сможет служить нам еще очень долго. У нас нет перенаселения, у нас достаточно ресурсов. Не наблюдается у нас и нетерпимости, преследования или урезаний возможностей. Нет никаких причин, чтобы предпринимать столь грандиозный проект.

Представители Гармоничных и Благотворительных поднялись с места одновременно и заговорили в унисон:

— Перед началом слушаний мы были убеждены, что Фаэтон — эгоист. Все признаки были налицо — бессердечный, жестокий эгоист, желающий воплотить свое личное желание за счет чужих жизней. Но из чувства высшего сострадания и желания служить даже самым недостойным мы хотели развить мысль о том, что, возможно, имеются причины, которые побуждают его, а наш рациональный разум просто не может их увидеть. Теперь мы услышали его доводы. И вот наша непредубежденность вознаграждена. Мы узнали, что им движет уверенность в том, что он может облагодетельствовать человечество, расширить нашу цивилизацию, которую, как он утверждает, он любит. Замечательное открытие! Конфликт может быть разрешен без всякого шума.

Представители повернулись к Фаэтону и поклонились ему.

— Спасибо тебе, Фаэтон, твои услуги нам не нужны, не нужны они и остальному человечеству. Человечество отвергает твой проект. Цивилизация не испытывает никакой нужды расширять свои границы. И от имени всего человечества мы заявляем: спасибо тебе, но прости. Это понятно? Итак, прекрати свой проект или перестань утверждать, что делаешь это на благо всех, а не для себя одного.

Фаэтон почувствовал, как его крошечная надежда начинает таять. Он подумал, может быть, ему пора сесть на отведенное ему место…

Но слова сами сорвались с его губ и прозвучали на удивление твердо:

— Мой проект не может быть приостановлен, и я буду работать над ним до самой последней секунды моей жизни. Вас много, а я один. Но я могу говорить от имени человечества на равных с вами. Истина не становится больше или меньше оттого, сколько человек ее поддерживает. Не массы и толпы творят будущее, его создают личности, первопроходцы, над которыми толпа смеется, от которых отворачивается, а ведь именно они своей работой и создают это будущее. Всеобщая польза — побочный эффект нашей одинокой работы, он не является самоцелью. Я буду делать то, что я должен делать, даже если никому не будет от того пользы. Я стремлюсь к исполнению своей мечты, и мне неважно, как дорого это мне обойдется, неважно, что я на этом потеряю. Я это сделаю, потому что моя мечта чиста, истинна и прекрасна.

Зал снова затих. Некоторые Наставники бросали смущенные взгляды в сторону Навуходоносора, но никто не спрашивал у софотека его мнение. Никому не хотелось говорить.

В глазах Гелия сияла гордость.

Иноль Сабвон из поместья Новых центурионов Темно-серой школы поднялся со своего места и произнес:

— Мужайся, Фаэтон. Ты не один.

Он повернулся к рядам скамей. Как и все Темно-серые, он говорил только по существу.

— Владыки, я привел с собой гостя, который хочет выступить в защиту Фаэтона. Если люди посчитают, что мы приняли несправедливое решение, власть Колледжа пошатнется. Помня об этом, мы должны выслушать гостя.

Цичандри-Манью из Золотого поместья поднял свой крошечный пальчик.

— Мы напрасно теряем время. Отметьте, пожалуйста, мое возражение.

Навуходоносор кивнул.

— Возражение не принимается, предложение принято. Прошу вас, мистер Иноль.

— Он здесь.

Главная дверь за спиной Фаэтона распахнулась, хотя это было бессмысленно, потому что тень, влетевшая в зал, прошла сквозь створки как призрак, чем испортила реалистичность протокола. Впрочем, тень даже не шла, она летела.

Она была черно-белой, очертания ее человеческого тела были как будто размыты по краям, а внутри ее мерцали огоньки. Баланс восприятия перспективы был отключен, поэтому трудно было определить, как выглядит пришелец и на каком расстоянии он находится, он то был совсем близко, то далеко, то был большим, то маленьким.

Сначала было трудно различить странный черно-серый костюм пришельца, шлем бронзового века на голове, украшенный конским хвостом, длинный плащ, словно сделанный из черного тумана, ниспадавший складками на пол, просачиваясь сквозь настил пола, и скрывавший его фигуру. От его правой руки вверх поднимались две тонкие дрожащие линии. Не сразу становилось понятно, что на самом деле у него в руке зажаты две ясеневые стрелы.

Несколько Наставников поморщились от отвращения; вероятно, в прежние времена так же реагировали лорды и принцы, когда оборванный нищий, босой и немытый, вдруг появлялся в бальном зале. На всех лицах читалась одна и та же мысль: даже самые бедные из бедных могли бы принять более пристойный облик, так как могли обратиться за помощью к благотворительным организациям или к коллективным разумам, если больше негде взять. Кто же этот бедолага?

Тихий голос, потрескивающий разрядами статического электричества, раздался из шлема. В передаче звука перспектива также была нарушена: казалось, что голос исходит одновременно с разных сторон, без вибрации, без акустики. Лица под шлемом не было.

— Наставники, владыки Колледжа, позволено ли мне говорить? Прошу простить мне мою медленную, негладкую речь. Я призрак Диомеда из Нериад, когда-то меня звали Ксингис. Диомед Изначальный из пространства за Нептуном передает свои мысли через меня, это далеко, и поэтому сигнал идет несколько часов, прежде чем достигнуть этого зала. Он не смог послать сюда весь свой разум, я — его парциал. Он не знает, что я сейчас говорю, он узнает это лишь спустя несколько часов, когда сигнал достигнет пространства за Нептуном. Поэтому мне придется своим слабым, несовершенным умом предугадывать его мысли.

Ему пришлось потратить последние свои средства на то, чтобы отправить меня сюда. Мои мысли никогда не сольются с его разумом, если только не найдется кто-то, кто согласится оплатить пересылку моего сигнала за миллионы миль во Внешнюю окраину Нептуна. У меня нет здесь хранилища, скорее всего я умру, и меня сотрут, как только мой счет иссякнет. Станете ли вы меня слушать, джентльмены?

Асмадей Бохост из Протестантского поместья выкрикнул:

— Нас впечатлили твои страдания. Говори!

— Асмадей, замолчите! — сказал Цичандри-Манью. — Ваши шуточки наносят ущерб нашему престижу, оскорбляют достоинство Колледжа. Парциал Диомеда, продолжайте, прошу вас. Мы внимаем вашим словам.

— Я скажу, — продолжил Диомед. — Фаэтон — спаситель для жителей Нептуна. Если на других звездах появятся подходящие для жизни миры, мы могли бы первыми заселить их. Для нас бессмертие — золотая клетка. Кто из вас решился бы лететь за пределы Ноуменальной ментальности? За пределы действия софотеков? Туда, где возрождение невозможно? Кто, кроме Фаэтона? Кто? Туда можем полететь мы, нептунцы. Послушайте. — Тень подняла слабую руку. — Вы счастливые дети богатого мира, вас окружает роскошь и власть с самого рождения и до конца ваших дней. Мы же, живущие во тьме, не видим дня и не дышим. Ресурсы наши скудны, и быт наш убог. Однако наша бедность дает нам свободу, какую вы знаете лишь на маскараде. Все наши мысли принадлежат нам, наша неприкосновенность личности абсолютна.

Затворник или холодный герцог при желании располагать собственным королевством может просто найти астероид или голову кометы где-нибудь в межзвездном мраке, запустить наномашины и вырезать изо льда кого только пожелает, любые формы жизни. Из собственного тела он может создать себе подданных, соорудить хрустальные сады, виртуальные образы. Пользуясь только своим разумом, он создаст собственный псевдоинтеллект или подструктуру, чтобы препоручить ей управление владениями. Развлечения, доступные в этих одиноких королевствах, — это расстройство сознания и самоубийства, а также простенькие черно-белые симуляции. Да и само королевство состоит лишь из одного человека, который создал свои копии, парциалов, клонов или гарем. А для создания всего этого ему всего-то и нужно немного энергии и шаблоны.

Призрачная безликая фигура повернулась налево, направо, как будто что-то обдумывая, словно Диомед изучал реакцию аудитории.

— Вам неприятно слышать все это? Все это внушает вам отвращение? Вы состоятельные люди. Вы можете позволить себе чувства. У многих из нас этого нет, поскольку мы не в состоянии оплатить железы или средний мозг, необходимые, чтобы испытывать чувства. Вам было бы неприятно жить в доме, построенном из вашего собственного тела, в окружении детей-клонов, созданных из информации вашего мозга. Мы же кочевники, и мы не можем позволить себе разделять тело и механизмы. Все, что не может уместиться на небольшой информационный шаблон, будь то друзья, или семья, или что бы то ни было еще, должно быть отринуто. Недостаточно у нас запоминающего пространства, чтобы хранить наши личности отдельно друг от друга. Когда в вашем компьютере кончается свободное место, а ваш караван должен перейти с исчерпавшего свои ресурсы айсберга в другое место, вы, наверное, согласитесь, что лучше превратиться в собственного друга и думать его головой, чем оставить его на верную смерть.

Да, смерть! Потому что смертей у нас предостаточно, а вы, счастливцы из Внутреннего мира, давно забыли, что это такое. Машин Орфея мало, они расположены далеко друг от друга, некоторые хранилища памяти затеряны в ледниках, в покинутых селениях или на гиперболических орбитах.

Сократ, сидевший в первом ряду, произнес:

— Всякий, кто живет вне городов, в глуши, где нет людей, у кого нет законов и цивилизации, должен быть либо животным, либо богом.

Диомед ответил тихим, сиплым прерывавшимся голосом:

— Или быть человеком, будучи одновременно и богом, и животным. Живя во Внутреннем мире, вы забыли боль и смерть, борьбу и радость успеха, надежды и поражения, работу, горе и радость. Вы уже не люди больше. Технология сделала вас богами. Даже притворяясь людьми, вы все равно остаетесь богами.

— И у нас в жизни есть боль, — вмешался Гелий. — Слишком много боли.

— С полным уважением к тебе, бог Солнца, должен возразить. Ваша боль по сравнению с нашей — ничтожна.

Фаэтон все это время вспоминал, что он знает о Диомеде.

Они впервые встретились двести пятьдесят лет тому назад: у Ксингиса, как тогда его называли, были авторские права на палеомнемоническую реконструкцию предкомпозиции, называвшейся Экзо-Альфонс Рейм (а по современным нептунианским нормам — Ксилофоном).

Ксилофон провел первые исследования по плотности частиц, изучал условия космоса между местными звездами. Он был одним из конструкторов автоматических зондов для исследования темного вещества. Фаэтону нужна была метеорологическая информация для своего проекта. Если «Феникс Побеждающий» разовьет скорость, близкую к световой, облака разреженного газа в межзвездном пространстве станут твердыми, как кирпичная стена, возрастет относительная масса даже слабо взаимодействующих частиц (нейтрино и фотино), и они будут воздействовать на барионное вещество. Теория Ксилофона могла предсказывать приливы и отливы темного вещества в межзвездном пространстве, исходя из условий, существовавших в галактике при изначальной конденсации; во время приливов и отливов будут образовываться чистые зоны, свободные от темного вещества, пустые участки космоса, полеты в которых будут безопасны.

Диомеду очень хотелось поделиться информацией. Его захватила идея колонизации звезд. Все лучшие композитные телескопы находились в транс-нептунском пространстве: деньги Фаэтона, которые поступали через Диомеда, полностью изменили местную экономику. Вокруг района, где изготавливались зонды и запускались в космос модели «Феникса Побеждающего», выросли целые поселения, созданные компанией. Возникли они и вокруг тарелок радиотелескопов, заняв десятки миль в диаметре. Станции плавали в полной тишине, вдали от радиопереговоров внутри Солнечной системы и слушали сигналы, поступавшие от зондов.

Тритонская композиция создала поколение детей или временных разумов в соответствии с особенностями психологии и психогенеза, распространенными на Нептуне. Они были преданы Фаэтону и его видению будущего.

А теперь эти производства пришлось закрыть — у Фаэтона закончились средства. Все это трудолюбивое поколение снова будет поглощено создавшим его разумом. Если их поселения расположены слишком далеко друг от друга и расход топлива на перелет будет слишком большим, они будут оторваны от всего мира. Многие из них впадут в спячку, в так называемый «сон овцы», и некоторые никогда и не проснутся.

Фаэтон очнулся от воспоминаний, когда заговорил представитель Благотворительной композиции:

— Ваши бедствия не оставляют нас равнодушными, достойный Диомед. Возвращайтесь во Внутреннюю систему, к свету. Ваши разумы могут объединиться с нами. Наш мозг способен уживаться с самыми различными нейроформами. Мы предлагаем вам пищу, кров и нашу дружбу.

— Ради фаллоса господня! — вскричал Асмадей Бохост. — Дружбу?! Кров?! Я сделаю предложение получше. Почему бы вам не поселиться со мной? Я построю для вас бордель и поселю там двадцать аппетитных удовольствий из моего собственного Черного склепа! А если вы опасаетесь, что бессмертие лишит вашу жизнь остроты, я сделаю одну из куколок-одалисок ниндзя-убийцей. Совершенно произвольно одна из милых девочек вдруг взорвется прямо в ваших руках! Что скажете?

— Как раньше варвары и эскимосы, так мы теперь ценим выше всего гостеприимство, — тихо ответил Диомед и поклонился. — Но я не могу принять его. Можем ли мы оставить наших жен и полужен, тех, с кем делим разум, и породивший нас мозг? Мы связаны с нашим домом узами любви и традиций, а нередко и сами для себя являемся домом. Если щедрость ваша искренна, отправьте меня обратно к Диомеду Изначальному, к моему семейному разуму. Я умру здесь, вдали от дома.

— Мы предоставим вам все необходимое и будем счастливы помочь, — ответили ему Благотворительные.

— И я тоже! — закричал Асмадей Бохост. — Я заплачу даже за направленный лазерный луч и повторный визит, если вы согласитесь поскакать на одной ноге и называться, скажем, мистер Твинкл-задница!

Вивьянс Три Дюжины Фосфоресцирующая из Красной школы обратилась к Навуходоносору, подняв над головой свой красный веер:

— Мистер спикер! Я хочу еще раз напомнить о своем ходатайстве об исключении Асмадея Бохоста из Колледжа.

— Ходатайство отклоняется за недостаточностью оснований, — возразил Навуходоносор.

— Я понимаю. — Она обмахнулась веером и улыбнулась. — Я просто хочу записать мое ходатайство, чтобы увеличить счет.

Она элегантно приподняла край юбки и села на место, зашуршав алым кринолином. Вивьянс Три Дюжины подавала свое ходатайство на каждом заседании, если на нем присутствовал и Асмадей.

Цичандри-Манью Темнокожий поднялся, чтобы сказать свое слово.

— Я уверен, все мы тронуты печальным рассказом нашего гостя о тяжелой жизни на Нептуне. Но я не вижу никакой связи с нашим сегодняшним делом. Фаэтон еще в Лакшми согласился на ссылку. Значит, вопрос становится чисто формальным, все решения давно приняты, обсуждать больше нечего. Для чего мы продолжаем слушания?

Тень раскинула свои призрачные руки.

— Простите меня. Я забыл, что только Серебристо-серая и Темно-серая школы принуждают своих членов проживать каждый час своей жизни в естественном порядке. Только им приходится скучать и приучать себя к терпению. Я думал, что моя мысль предельно ясна. Но, по всей видимости, это не так. Я попробую еще раз.

Пожалуйста, не отнимайте у нас мечту Фаэтона. Наши внешние поселения, удаленные от солнечной гравитации, станут лучшими портами для будущих путешественников с Альфы Центавра, звезды Бернара и Вульфа 359. Вы живете среди богатства и удобств, поэтому риск кажется вам неоправданным. Мы живем во тьме, вдали от источников энергии и звезд. Для нас эта игра стоит свеч. Мы не просим вас рисковать. Мы просим не мешать Фаэтону (и нам тоже) брать на себя эту ответственность и дать нам возможность найти свое счастье.

— Я и все части мои скорбят, — заговорил Ганнис с Юпитера. — Я и все мы знаем, что такое жить на грани. Юпитерианские луны до того, как их зажгли, были черными, были лишь бесплодными камнями. Только несколько мелких шахт и леса, созданные наномашинами, — вот и все, что там было. Мы располагали всего лишь двадцатью шурфами, достигавшими уровня «К» в атмосфере Юпитера. Двадцать! Неважно, насколько привлекательна идея Фаэтона для нептунцев, мы, Наставники, должны подумать о другом. Нет, сэр. Они могут рисковать, почему нет? Но риск, которому подвергаемся мы, риск возвращения войн и преступлений, мы и должны обдумать. Стоит ли этот риск гибели пусть даже только одного человека, гибели только одного разума, стертого из ноуменальной памяти? Стоит ли риск того? Возможно, для них, искателей приключений, положительный ответ очевиден. Я не хочу сказать, что Фаэтон страдает суицидными наклонностями, но кто знает, каковы его мотивы? Никто не должен помогать человеку разрушать самого себя. Раньше я помогал Фаэтону, мы были друзьями. Но я не предполагал тогда, что он зайдет так далеко. Мне не приходило в голову, что он может нас уничтожить. Но теперь я смотрю на это иначе. Я не могу больше поддерживать его. И мне неважно, что решит Колледж. Фаэтон не получит больше ни грамма крисадмантина для своего корабля.

Диомед повернул свой пустой шлем в сторону Ганниса.

— Вполне вероятно, что ваши опасения не напрасны: если новые миры возникнут, никто не может быть уверен, что они не затеют войну. Даже если погибнет лишь один человек, это уже трагедия. Но на другую чашу весов следует положить смерть маленькой части вашей души, которая умирает каждый раз, когда вы теряете свободу и желание действовать. Еще больше вы теряете, считая, что не стоит покидать пределы действия гигантских софотеков, которые одновременно и защищают, и губят вас. Когда это кончится? Будущее, решенное заранее, — мертвое будущее. Вы все это чувствуете. Разве вы не мечтали о межзвездных полетах и приключениях? Ваши тела будут жить вечно, но ваши души, ваши надежды погибнут, если мечта о колонизации звезд будет погублена. Мы, нептунцы, слишком бедны, чтобы возродить эту мечту. Никто из вас никогда не решится последовать примеру Фаэтона. Новые века не принесут более отважных новых поколений, ведь вы бессмертны. Сравните трагическую гибель одной души, о которой говорил Ганнис, со смертью многих душ, величайших душ человечества, которые погибнут, если погибнет мечта Фаэтона! Совсем небольшая цена, господа Наставники! Просто ничтожная!

Вмешался Асмадей Бохост.

— Я замечаю, что смерть кажется пустяком, недорогой ценой, пока это не твоя собственная смерть.

— Когда пропадает одна жизнь, это такая же страшная трагедия, как и гибель всего человечества, — голосом, полным достоинства, заявил Цичандри-Манью. — Если человек погиб, то для него нет больше вселенной!

Ганнис говорил высокомерно и презрительно:

— Ни одна жизнь не может быть принесена в жертву ради пользы и благополучия всех. Мы не общество каннибалов!

— Ни одна жизнь?.. Ни одна?..

— Ни одна-единственная! — подтвердил Ганнис.

Диомед кивнул своим призрачным шлемом в сторону Ганниса.

— Я очень рад слышать подобные слова от вас. Я полагаю, что эта доктрина распространяется и на Фаэтона? Он личность, более обособленная и одинокая, чем любой из вас, значит, его не принесут в жертву.

— Ганнис Сторазумный, — обратился к нему Навуходоносор. — Я вынужден потребовать вашего отстранения от голосования по этому вопросу. Все наше заседание передается вашим составляющим на Юпитере, если вы проголосуете за изгнание Фаэтона, ваши соотечественники вас не поймут, поскольку ваши мотивы лицемерны. Юпитерианцы, если вы еще помните, все считают себя индивидуалистами и первопроходцами, у многих из ваших сторонников есть интересы в проектах на Нептуне и Сатурне. Слова Диомеда убедят их.

Ганнис сел, но было не похоже, чтобы он расстроился.

— Я не стану голосовать, но все равно буду выступать против предложений Фаэтона. Неважно, кто его поддержит, все равно без моего металла ему не летать.

— «Феникс Побеждающий» будет построен, — заявил Диомед. — Возможно, придется сделать его поменьше размером, возможно, с более тонкой обшивкой. Но вам, Ганнис, не удастся встать на пути Фаэтона и его мечты. Его ничто не остановит…

В голосе его зазвучало торжество.

— Ничто его не остановит.

Но когда он это говорил, образ его то застывал, то начинал двигаться, потом снова застывал, голос шипел и искажался. Его изображение исчезло, вместо него появилось простое двухмерное окно, по нему бежал текст, повторяющий последние слова Диомеда.

«Ничто не остановит его… Мистер Асмадей! Я был бы счастлив принять ваше предложение. Но боюсь, у меня теперь нет ног, чтобы прыгать. Можете изменить мое имя, как вам заблагорассудится. Я больше не могу позволить себе иметь достоинство, я не могу позволить себе роскошь сохранить свое имя…»

Фаэтон очень хотел спросить Диомеда о Ксенофрнте, о том, кто он такой и откуда взялся, но теперь ему это вряд ли удастся. Он не сможет ничего передать своему другу. Один из Благотворительных поднялся с места и раскрыл ладони — этот жест означал, что он открывает дополнительный канал из своих ресурсов или передает компьютерное время.

Окно, представлявшее Диомеда, мигнуло и погасло.

— Мы переправим парциала Диомеда назад, туда, где он был создан, в пространство около Нептуна. На это уйдет очень много ресурсов.

— Я тоже внесу несколько секунд, — предложил Гелий.

Ганнис кивнул и выставил четыре пальца.

Остальные Наставники одобрительно зашумели, каждый добавил либо времени, либо энергии. Все вместе, а их было около сотни, они легко могли отправить парциала Диомеда к своему создателю. Некоторые члены Белого и Красного поместий добавили к этому программное обеспечение и специальные программы в подарок, так что парциал вернется домой богаче, чем был до отбытия.

Фаэтона удивили такие проявления щедрости и милосердия. Возможно, Гелий все-таки прав, и Наставники — люди совестливые и доброжелательные. Может быть, они просто не могут освободить Фаэтона от наказания, поскольку таким образом они испортят свою репутацию. Однако, выслушав речь Диомеда, может быть, они ограничатся легким, чисто символическим наказанием.

Ганнис поднялся с места.

— Уважаемый Колледж! Теперь мы видим, что опасность, которую представляет Фаэтон, больше, чем мы думали. Кроме угрозы межзвездной войны мы столкнулись еще и с угрозой беспорядков в удаленных частях Ойкумены. Мы знаем, как трудно софотекам поддерживать порядок в тех далеких холодных краях. Мы все втайне подозреваем, как могут использовать свою уединенность, в любви к которой они клянутся, холодные герцоги, это может быть что угодно, вплоть до детской проституции. Кто знает, что делают во тьме своих ледяных крепостей нептунские отшельники, имея в своем распоряжении возможность изменять разум и память в соответствии со своими фантазиями и пристрастиями. Мы должны позаботиться не только о том, чтобы Фаэтон голодал и умер, но и о том, чтобы у него не было возможности вступить в контакт с его отвратительными союзниками, которых он увлек и вдохновил странными проповедями!

— Это несложно организовать, — вступили Благотворительные, — все сверхдальние лазеры для передачи информации на орбите принадлежат двум-трем проектам и нескольким магнатам города-кольца. Многие из них подписали соглашение с Наставниками.

— Ганнис с Юпитера, безусловно, прав, — вступил Цичандри-Манью. — Мы должны не только изгнать Фаэтона, мы должны позаботиться, чтобы он не получил помощь от тех, кто не следует нашим мудрым советам, от нептунцев, разных отщепенцев и им подобных личностей. Я рекомендую наложить на него полный запрет на общение и использование Ментальности в любой форме. Никто не должен даже звонить ему, иначе этого человека отключат от систем связи. Никто не должен писать ему письма, а если напишет, пусть сам отнесет это письмо адресату.

— А еще пусть вырастят сначала дерево, — добавил Асмодей Бохост, — сделают из него бумагу, а потом откормят гуся и возьмут у него перо, чтобы писать!

— Тело Фаэтона хранится в сегменте города-кольца, который принадлежит нам, — вступил один из Благотворительных. — И вода, и воздух, и само помещение принадлежат нам. Мы не продадим ему ничего.

— С помощью софотеков и их советов мы сможем предвидеть и пресекать любые попытки Фаэтона обойти наши запреты, — заметил Нео-Орфей.

— «Феникс Побеждающий» находится на орбите Меркурия. Даже если Фаэтон каким-то обманом сможет вернуть себе право собственности на корабль, никто не согласится отвезти его туда, — сказал Альбион Непрерывный из Белой манориальной школы. — Никто не подаст для него сигнал на корабль, чтобы вызвать его к Земле. Он не сможет долететь до Меркурия, хлопая крыльями.

— Я еще раз хочу спросить, — встал Цичандри-Манью. — Кто-то считает, что есть смысл продолжать обсуждение?

Встал Гелий.

— Подождите.

Наступила тишина.

20

ИЗГНАНИЕ

1

Краешком глаза Фаэтон заметил, что Ганнис весь подался вперед, с интересом следя за Гелием, поднявшимся со своего места. Лица Благотворительных выражали одно и то же: настороженное внимание. Ао Аоэн, не будучи членом Колледжа, получил место на скамье для гостей, за спинами чародеев. Чешуйки на его спине переливались на свету, лившемся из окон, но лицо было скрыто капюшоном, и все же что-то в его позе выдавало напряжение.

Неужели Гелий выступит в защиту Фаэтона? Если так, пэры, скорее всего, исключат его из своих рядов, одним росчерком пера перечеркнув многие века трудов, благодаря которым Гелий поднялся на вершину своего теперешнего положения.

Фаэтон подумал: «Не делайте этого, отец».

Вспомнив о своем собственном бедственном положении, Фаэтон улыбнулся. Его будущее было куда более туманным, куда более страшным, чем все, что может случиться с Гелием. По крайней мере, смешно, что он волнуется за Гелия в такой момент. И все же он волновался.

Однако волновался он напрасно. Гелий не сказал ничего особенного. Он сказал только:

— Владыки и джентльмены Колледжа. Я хочу представить еще одного гостя, который располагает относящейся к делу информацией.

Послышались шаги за дверью. Фаэтон навострил уши. В звуке этих шагов было что-то необычное, но Фаэтон не мог бы сказать точно, что именно. Возможно, все дело в том, что эхо и акустика помещения слишком искажали звук.

Потом скрипнула дверная ручка и петли, створки распахнулись. На полу появилась тень, падавшая из приемной. В дверном проеме стоял незнакомец.

Узкое худое лицо, проницательные серые глаза, весь его облик производил впечатление очень умного человека.

Каждая деталь образа была идеальной. Можно было разглядеть тончайшую ниточку на его свободном плаще с капюшоном, вдоль краев войлочной шляпы топорщились волосы, тыльные стороны ладоней покрывали веснушки, левый каблук был слегка забрызган грязью. Звук, вид, текстура, цвет, манеры — все было безупречно.

Когда вновь пришедший подошел к столу, около которого стоял Фаэтон, он понял, что подробностей соблюдено еще больше, чем это кажется на расстоянии. От твидового плаща шел легкий запах табака. Одна из пуговиц была пришита не подходившей по цвету ниткой. Щетина на левой щеке была чуть длиннее, чем на правой, словно свет падал с правой стороны, когда этот человек брился сегодня утром.

Это внимание к деталям было удивительным. Фаэтон увидел, что Наставники зашептались, разглядывая пришельца. Они пытались угадать, кого или что представлял этот образ, вероятнее всего очень дорогой.

Сероглазый человек снял войлочную шляпу и поприветствовал собравшихся легким поклоном. Он заговорил. Его голос был сухим, и слова он произносил чуть-чуть в нос.

— Уважаемые члены Колледжа, позвольте выразить вам мое почтение. Меня зовут софотек Гончая.

Ну конечно. Ни один образ, принадлежащий человеку, не мог быть столь детальным.

— Возможно, вы обо мне не слышали, — продолжил Гончая. — Меня создали лишь пятнадцать минут тому назад по вашему измерению, чтобы исследовать некоторые странности, связанные с решением Фаэтона открыть свою память. Должен заметить, что это решение было полной неожиданностью даже для Восточной группы софотеков, которые проверяли предсказанную модель поведения Фаэтона.

По помещению прокатилась новая волна изумления. Даже Навуходоносор удивился: Восточный сверхразум принадлежал к Эннеадам, девяти коллективным сверхразумам, эти сверхразумы были созданы софотеками совместными усилиями. Почему разум, столь высоко стоящий в иерархии Разума Земли, обеспокоен этим делом?

— Только мощный шок или угроза его жизни или его близким могла, по нашему мнению, Подтолкнуть Фаэтона на столь нехарактерный для него поступок. Мы подозреваем, что ведется нечестная игра.

Снова по залу пробежала волна возгласов и движения, на этот раз громче прежнего. Заговорил Эмфирио, книга усиливала его голос.

— Вы имеете в виду настоящее преступление, а не безрассудный порыв, мошенничество или озорство?

— Доказательств мало, но возникают ужасные подозрения. Мы подозреваем преднамеренное убийство, искажение информации и насилие над разумом.

Несколько человек в разных частях зала вскрикнули от неожиданности и ужаса. Гелий сверлил глазами Фаэтона, словно видел его впервые в жизни.

— Когда вы говорите «мы», — спросил Нео-Орфей, — вы имеете в виду, что являетесь сотрудником полиции?

Гончая скрыл улыбку.

— Нет, сэр. Софотеки не поступают на службу в полицию, в армию и прочие государственные учреждения. Хотя работал я в тесном сотрудничестве с комиссаром полиции по этому делу, выступая в качестве детектива-советника.

— При всем моем уважении к вам, сэр, — произнес Цичандри-Манью из дома Темнокожих, — при том, что все это очень интересно, я не очень понимаю, какое это имеет отношение к нам?

Гончая удивленно приподнял бровь и внимательно посмотрел на Цичандри-Манью серыми стальными глазами.

— Вы, Наставники, известны своей гражданской позицией, я подумал, что вы будете счастливы помочь в этом деле.

Гелий коснулся плеча Агамемнона ХГУ, предводителя дома Миноса. Тот поднялся.

— Гордость и честь Колледжа! Мы до сих пор не спросили Фаэтона, почему он открыл запретную шкатулку. Наше окончательное решение не может быть принято без этого.

Цичандри-Манью презрительно фыркнул.

— Бросьте! Это просто смешно!

Посмотрев по сторонам, он увидел лица сидящих вокруг и понял: что-то изменилось в настроении аудитории. У Цичандри-Манью была интуиция политика, он прекрасно чувствовал, когда не стоит идти наперекор большинству. Он сел на место.

Агамемнон заговорил, словно отвечая на слова Цичандри-Манью, но обращаясь к залу.

— В самом деле? Смешно? Я думаю, это главный вопрос. Может быть, преступление или нападение заставило Фаэтона нарушить договор? Подумайте: если вы подверглись амнезии и вдруг впервые за столетия на вас совершено нападение, вы, естественно, решите, что причина нападения вызвана или может быть объяснена чем-то, что сокрыто в забытом прошлом. Кто из нас при малейшем подозрении, когда нас постиг ужас и опасность, не попытается обеспечить себя всей возможной информацией? Ну же, честь Колледжа! Если Фаэтон открыл шкатулку, чтобы узнать тайну нападения, настоящего нападения, ведь благоразумие и долг обязывают его открыть память! Мы не можем ни под каким видом наказывать человека за то, что он выполнял свой долг, иначе это будет просто издевательством над колледжем Наставников. Не забывайте, что наша власть эфемерна! Одно неверное решение, один неосмотрительный поступок — и уважение общества, на котором зиждется наша власть, исчезнет! Однажды мы уже поставили под удар веру в нашу непогрешимость, разбирая именно это дело!

Те, кто поддерживает меня, а Серебристо-серая всегда придерживается закона и традиций, не поддержат бойкот, объявленный Фаэтону только за то, что любой нормальный человек сделал бы на его месте! Понимаете ли вы, что речь идет об имевшей место в нашем обществе попытке преднамеренного убийства? Убийства! О попытке одного разумного существа преднамеренно уничтожить другое! Джентльмены, если это подозрение подтвердится, все остальное рядом с ним померкнет. Я хочу призвать вас провести голосование по делу. Если на Фаэтона совершено нападение, его реакция вполне естественна.

Ганнис, который был менее осторожным политиком, чем Цичандри-Манью, наклонившись вперед, пристально всматривался в дальнюю часть зала.

— Кто это говорит? Гелий? Этот человек похож на Агамемнона, но слова как будто не его. Мы все очень уважаем Гелия и надеемся в ближайшие месяцы оказать ему еще большую честь. Жаль, если чистота его мотивов будет поставлена под сомнение!

Гелий, не поднимаясь со своего места, громко произнес зазвеневшим от волнения голосом:

— У меня есть предложение к моему собрату пэру в связи с тем, что он сомневается в моих мотивах. Я буду рад представить свой разум на общедоступном канале, чтобы Любой мог ознакомиться с мотивами, которые руководят мной. Однако сделаю я это при одном условии: сознание этого человека будет также представлено на общественном канале. Вот тогда мы и решим, чьи мотивы честнее.

По скамьям пробежал смешок. Ганнис тут же пошел на попятную, лицо его стало смущенным и озабоченным.

— Нет конечно. Этого не требуется, я говорил чисто теоретически.

Навуходоносор поднял жезл и огласил результаты голосования.

— Гордость и честь Колледжа. По моим оценкам, народ будет возмущен, если Фаэтона осудят за то, что он открыл память, но при условии (обратите на это особое внимание!), что на него на самом деле совершено нападение и, кроме того, у него были веские причины подозревать, что память поможет ему объяснить нападение или защитить себя и остальных от повторного удара. Семьсот тысяч человек готовы помочь в поисках преступника, миллионы готовы пожертвовать время и антивещество на этот проект. Многие, следящие за нашим заседанием, уже сделали заявления, что готовы внести свой вклад. Но с другой стороны, этот общественный порыв легко может обратиться против Фаэтона, если тревога окажется ложной. Та же твердость характера, которая делает Золотую Ойкумену нетерпимой к насилию, делает ее непримиримой к любым попыткам манипулировать ее добродетелями в своих интересах.

— Если Фаэтон действительно подвергся нападению, — сказал Эмфирио, — с его стороны было благоразумным ознакомиться с воспоминаниями, чтобы выяснить причину нападения, неважно, опечатаны они или нет.

— Что важнее — быть честным или казаться таковым? — вставил Сократ. — Если бы Фаэтон не открыл свои воспоминания, он казался бы честным. Но преступник, напавший на него, может напасть и на кого-то другого, а значит, закрывать глаза на происходящее в таком важном деле нечестно.

— Сама мысль об убийстве в обществе с нашими традициями и образом жизни кажется мне абсурдной! — заявил Виридимагус Отшельник из Зеленой манориальной школы.

Уллр Самопорожденный Объединенный из Северной языческой школы, бывший чародей, нажил целое состояние, создавая альтернативные исторические сценарии, экстраполируемые на основе незначительных изменений в ходе событий. Одно из его творений — огромный мир, управляемый Темным Тираном Разума Земли. Он, как никто, прекрасно понимал, насколько хрупкими были мир и процветание Золотой Ойкумены. Его кошмарные экстраполяции выводились из немногочисленных исторических изменений.

— Мысль эта не абсурдна. Если нептунцы решились послать Диомеда Парциала с миссией, которая без нашей благотворительности оказалась бы суицидальной, значит, они готовы рисковать чужими жизнями или угрожать им. Не исключено, что нападение было совершено с единственной целью — заставить Фаэтона открыть свои воспоминания. Если честно, на месте Фаэтона я сделал бы то же самое. Я хотел спросить Фаэтона, нашел ли он в своих воспоминаниях какой-то ключ к личности и происхождению нападавшего?

Навзикай из Эсейской школы также сказал несколько слов:

— В Лакшми Колледж внимательно изучил память Фаэтона, чтобы решить, какую часть ее подвергнуть амнезии. Насколько я помню, была уничтожена только информация о будущем звездном корабле. Это еще раз указывает на нептунцев, все мы знаем, что они проявляют интерес к «Фениксу Побеждающему».

Каспер Ремесленник Получеловек поднялся со своего места. Он занимался написанием обучающих матриц и отличался холодной логикой, когда принимал образ человека, зато когда он загружал себя в электронную матрицу, то становился необыкновенно страстным и энергичным. Сейчас на нем был костюм плантатора из Каролины: белый пиджак и соломенная шляпа с широкими полями.

— Собратья! И долго мы намерены ходить по кругу, прежде чем зададим главный вопрос? Если Фаэтон на самом деле подвергся нападению, почему он не сказал это прямо, как только вошел в этот зал? Не Фаэтон, а Гончая заявляет, что на Фаэтона напали. А почему молчит сам Фаэтон?

Как только Гончая вошел в зал, у Фаэтона сжалось сердце. Он почувствовал тревогу оттого, что нельзя было сообщать Наставникам о нападении, потому что его враг Скарамуш или тот, кто скрывался под его маской, вполне мог их подслушать. С другой стороны, Радамант однозначно советовал (а его мыслительные способности, по мнению Фаэтона, вчетверо превосходили его собственные), чтобы Фаэтон изложил всю информацию о происшедшем. В конце концов, враг был в курсе, что Фаэтон знает о нападении. К тому же рассказ о подробностях нападения вовсе не обязательно раскроет факт его встречи с Аткинсом накануне.

С другой стороны, сам Радамант мог быть поражен тем вирусом и давать ложные советы…

А если это так, не будет ли подтверждение нападения играть на руку врагу, не является ли оно частью плана? А в чем может состоять план врага? Он, видимо, как-то связан с «Фениксом Побеждающим». Связан… но как?

Фаэтон поморщился. Наверное, он слишком часто доверялся машинному разуму, это не пошло ему на пользу. Когда требовалось решить задачу или разгадать какую-то загадку, он всегда полагался на разум, который был быстрее его собственного. Поэтому теперь он явно был не в состоянии разрешить эту запутанную проблему, по крайней мере сейчас, в зале заседаний.

Был и еще один вопрос, столь же значительный. Предположим, он решит пожертвовать своей жизнью ради спасения Золотой Ойкумены. На протяжении многовековой истории так поступали многие достойные люди, спасая свою землю и защищая свои идеалы. Если он предупредит врага о расследовании, которое проводит Аткинс, будет ли это бедой для Золотой Ойкумены или только помехой в работе Аткинса? Одно дело — подвергнуться изгнанию и смерти, спасая родину, и совсем другое — просто для того, чтобы не помешать Аткинсу.

В конечном итоге он не знал, насколько важна секретность. Зато он знал, как важен для него «Феникс Побеждающий». И он решился.

— Я не говорил об этом, потому что меня просил молчать Аткинс. Но теперь, когда Гончая поднял этот вопрос, у меня нет больше оснований молчать. Враг среди нас, возможно, он следит за нами в эту минуту. Я подозреваю, что он прибыл с другой звезды.

Фаэтон вкратце рассказал о нападении Скарамуша на ступенях Мавзолея Северной Звезды, как в его мыслительное пространство был заброшен вирус, способный менять его разум, как этот вирус прошел через все защитные системы Благотворительной школы и попытался прорваться в Ментальность.

В зале повисла мертвая тишина. Он видел, как на лицах растут сомнение и недоверие. Свет надежды в глазах Гелия погас, а Ганнис снова улыбался.

Мессилина Секондус Вечерняя Звезда из поместья Вечерней Звезды возразила:

— У нас много мониторов и наномашин по всей территории, системы экохимического наблюдения в воздухе и в почве, включая и те, что наблюдают за лошадьми на выгоне. Никакого нептунца не было, из нашей приемной никто не брал манекен, Фаэтон все время был один.

Надзиратель за информацией высокого уровня Благотворительной композиции встал.

— Служение всем требует полного обмена информацией. Мы исследовали журналы регистрации и записи за то время, о котором говорит Фаэтон. Да, он на самом деле захлопнул свой шлем в одной из общественных кабинок, нанеся незначительный ущерб соединениям, гнездам и линиям. Больше ничто из его рассказа не подтверждается записями.

— Нападавший вирус добился успеха, — возразил Фаэтон. — Он вполне мог отредактировать ваши записи.

Собравшиеся, которые только что выражали нетерпение, теперь испытывали лишь скуку и презрение.

— При всем моем уважении к вам, — продолжил надзиратель Благотворительных, — я должен возразить, что для редактирования памяти этому вирусу пришлось бы пройти шестьдесят четыре контрольных точки в нашем групповом разуме, изменить четыре набора записей: оригинал, контрольную копию, классификатор сознания и монитор контроля над потоком информации. Поскольку все наши записи хранятся на основе ассоциативной аналогии, а не линейно, вирусу пришлось бы изучать каждую запись отдельно, возможно, даже каждую мысль, при этом ему пришлось бы подавлять входящую и исходящую информацию от каждого члена нашего коллективного разума. Принимая во внимание, что изменение каждой единицы информации требует две единицы (одну на идентификацию и одну на фальсификацию), мы оцениваем необходимый для этого разум в восемьсот шестьдесят три миллиарда секунд. На такое способны только софотеки.

— Атаковавший вирус был создан и управлялся софотеком, — объяснил Фаэтон.

По залу пронесся смущенный смешок. Софотек, замышляющий убийство?

— Знаю, это звучит абсурдно. Я и сам понимаю это. Но враг — я думаю, имя его Ничто — это софотек, но не созданный в Золотой Ойкумене, он не часть сообщества Разума Земли! Этот разум пришел к нам из космоса!

Комнату наполнила пустая тишина.

Презрения больше не было. Презирать можно только человека равного, пусть недостойного, но все-таки человека в своем уме. Теперь же на Фаэтона смотрели с жалостью.

Цичандри-Манью больше не требовался инстинкт политика, он и так понял, что настроение в зале изменилось, это было очевидно.

— Джентльмены, нам всем знакомо странное неистовое поведение людей, которым грозит изгнание. Они считают, что любая попытка оправдана — любая попытка! — если она может изменить их судьбу. На самом деле, что они теряют, если лгут, мошенничают и вводят людей в заблуждение? Джентльмены! Зачем мы теряем время? Я хочу снова вернуться к вопросу о продолжительности изгнания Фаэтона. Я склонен считать, что оно должно быть вечным и абсолютным, то есть ему должно быть запрещено покупать еду, услуги, кров или компьютерное время.

Зал поддержал его предложение, требуя окончательного голосования.

— Было вынесено и поддержано предложение провести окончательное голосование.

— Мой сын не лжец, — заявил Гелий, и его голос прозвучал как гром среди ясного неба.

Шепот смолк.

— Гелий, — прервал его Навуходоносор, — ваш комментарий сейчас неуместен.

— Фаэтон говорит правду. Мы принадлежим к Серебристо-серой. Мы не можем лгать. Из всей Серебристо-серой Фаэтон самый честный.

— Я так понимаю, что этот комментарий является ходатайством о начале дебатов по поводу того, продолжать ли слушания? Есть ли еще предложения?

— У меня есть ходатайство, — поднялся Ганн Седьмой Ганнис Удаленный. — Радамант находится здесь, совсем рядом, в конце концов, Фаэтон принадлежит к Серебристо-серой, у него есть глубинные цепи чтения памяти. Не может ли обследование интеллекта быстро разрешить этот вопрос? Это стандартная процедура в таких случаях. Нам незачем торопиться.

В ушах Фаэтона зазвучал голос Гелия. Это было еще одно нарушение протокола, установленного для заседания. Гелий сказал: «Произнеси слова «Я клянусь», и мы узнаем правду».

Но Фаэтон молчал.

— Что-то не так, Фаэтон? — спросил Навуходоносор. — Есть ли у тебя причины отвергать обследование интеллекта? Если ты согласен на проверку, открой свой глубинный канал.

Фаэтон почувствовал неладное. Ганн Седьмой Ганнис Удаленный был частью Ганниса Сторазумного, он часто путешествовал между Юпитером и Нептуном в качестве поверенного в делах. Зачем ему нужно, чтобы Фаэтона оправдали? Сам факт, что Ганнис Удаленный связан с Нептуном, еще не может вызывать подозрений. А что, если он связан с Ксенофонтом?

Вражеский вирус все еще находился в Ментальности, и он охотился за Фаэтоном. Фаэтон открыл сенсорный, кинестетический и соматический каналы между мозгом и Ментальностью, чтобы перенести свою проекцию в вымышленную комнату, созданную Гелием. Сейчас не было прямого доступа к его памяти, глубинным структурам и мыслям. Но открытие интеллектуальной схемы сделает его беззащитным перед вирусом.

Интересно, сможет ли технология врага убить Фаэтона и поменять его на парциала, который, считая себя Фаэтоном, будет готов при этом выполнить любые цели и задачи, которые выберет враг? Страшная мысль.

Может быть, это уже было сделано. Сколько человек из Наставников уже только марионетки врага?

— В Ноуменальной ментальности вполне могут находиться вирусы-разрушители софотека Ничто, — сказал Фаэтон. — Если этот вирус достаточно тонко спроектирован, чтобы избегать всех ваших преград и ловушек, не будучи замеченным, я опасаюсь открывать свой незащищенный мозг глубинным каналам Ментальности.

Несколько Наставников громко расхохотались. Остальные ухмылялись. Эпирай Септарий Красно-желтый из Красно-желтого дома, один из приятелей Цичандри-Манью, высказался за всех.

— Если благородному Фаэтону приходится изобретать столь неубедительные причины, не может ли он, по крайней мере, сочинять что-нибудь поувлекательней? Мне не удается побороть недоверие.

Софотек Гончая поднял руку.

— Я, конечно, понимаю, что не являюсь членом Колледжа, но могу я сделать самое обычное предположение? Если Фаэтон передаст копию своей мыслительной информации на общественный канал и не будет принимать информацию обратно, никакой внешний импульс не сможет его достать, поэтому вирус, которого он опасается, есть он на самом деле или нет, не подействует на него. А вы, джентльмены, сможете изучать эту копию, сколько душе угодно. Что скажете?

По всему телу Фаэтона разлились тепло и радость, он распрямил спину. Оказывается, все это время его тело пребывало в сильном физическом напряжении, которое сейчас отпустило. Предложение Гончей было разумным. В следующий миг Колледж узнает, что он говорит правду, существование угрозы с чужой звезды подтвердится. Колледж уже высказал свое мнение: если Фаэтон говорит правду, его не накажут. Он снова сможет вернуться к своей жизни и к своей мечте. Его ждет «Феникс Побеждающий», его ждут звезды, на этот раз никто не сможет помешать ему.

2

Фаэтон снова заморозил время и вышел из глубокой виртуальности. Он был одет в доспехи. В общественном пункте Благотворительных было тепло и темно. Цепи шлема отправляли изображение со щитка прямо в оптический нерв, он мог видеть огоньки приборов, меню на пульте управления и надписи на внутренних стенах кабинки. Команды поступали напрямую из мозга в интерфейс костюма.

Черная подкладка доспехов создала информационный кристалл с помощью наномашин. Излишнее тепло, образовавшееся при строительстве кристалла, Фаэтон обратил в струю пара, и жидкая среда, в которой он находился, поглотила ее. Он загрузил в кристалл свои воспоминания.

Фаэтон открыл панель управления вручную, нажав на нее пальцем. (Представьте себе, вручную, словно человек каменного века!) Затем он отыскал на панели управления подходящее гнездо для кристалла, цепи костюма поместили энергетический шаблон в систему, чтобы активировать включатель. Таким образом ему удастся избежать физического контакта с внешним миром, когда его записанные воспоминания будут передаваться на общественный открытый канал.

Фаэтон вернулся в глубокую виртуальность, он снова увидел строгий зал заседаний, Наставников. Все присутствующие в зале были заморожены. Он запустил время.

— Копия моего сознания находится сейчас в свободном доступе на канале 2120.

3

Как только было зачитано судебное постановление, принята присяга и подготовлены нужные схемы, Ментальность открылась сразу для многих разумов. Наставники, все вместе и каждый в отдельности, стали Фаэтоном.

Они не только видели, но и сами переживали происходившее. Все они рыдали над гробом Дафны. Все слышали много раз повторенный отказ Вечерней Звезды. Все они бродили по ступеням перед Мавзолеем и размышляли. Мысли их были исполнены отчаяния. Все они увидели Скарамуша и выслушали его издевательские речи.

Все они почувствовали холод стального клинка на собственной шее, почувствовали жар вытекавшей крови.

В этот момент Фаэтон, который на самом деле был Бенволио Маличи, мнемонистом, обратился к остальным Фаэтонам:

— В этом эпизоде наблюдаются сдвиги времени относительно текстуры, что обычно происходит при редактировании памяти. Обратите внимание на изображение и скорость реакции. Эти воспоминания подвергались вмешательству.

Другой Фаэтон, который на самом деле был Тау Продолженной из Белой школы, инженером и просто вдумчивым человеком, высказал предположение, что это может быть тот самый предполагаемый вирус.

Все они прекрасно знали, что запись может сбиваться, если в одно мыслительное пространство входят два разума или… две памяти.

Фаэтон, точнее Ао Синистро, сумел с помощью концентрированной интуиции собрать все кусочки изображения, рассмотреть их как разрозненные геометрические тела, собрать их воедино как логическую загадку, а затем ввел все это в линейный формат. Таким образом стало возможным прочесть первоначальную запись.

— Вот вся память, целая и невредимая. Кто желает ознакомиться с первоначальным вариантом записи?

Все Фаэтоны, естественно, выразили желание и нетерпение увидеть истину. Ведь все они были Фаэтонами. И вот новый вариант памяти.

4

Они снова оказались на ступенях Мавзолея Вечерней Звезды. Снова испытали скорбь и печаль, неизбывную печаль: Дафны больше нет.

Фаэтон глубоко вздохнул, осмотрел сад и небо над головой. Возможно, он искал утешения, возможно, искал пути бегства из этого мира без надежд, который не выпускал его.

Это была территория Красной манориальной школы, и здесь ветер не освежал, не благоухал ароматами осени, а навевал грусть. Редкие облака на закате приобрели красновато-золотистый цвет, это было и красиво, и странно, печально, мучительно, как погребальный корабль сказочного короля, уходящий в море в языках пламени. Дальние холмы казались призрачными тенями, похожими на побежденных титанов, они напоминали башни и ворота — вход в иной мир, путающий, жуткий, но зовущий, обещающий ответы на многие загадки. А неподалеку на поросшем травой склоне, который закат окрасил в розовый и багровый цвета, гордо стоял конь, один из тех, что создавала когда-то Дафна. Он поднялся на дыбы в лучах закатного солнца и ржанием огласил округу, грива его взметнулась.

Ему показалось, что сама природа подталкивает его на дикие, поспешные, безрассудные поступки. На несравненные деяния.

— Ну конечно! — Сердце Фаэтона обожгла надежда. — Я не помню пароль или ключ, с помощью которого можно вернуть Дафну. Но, может быть, он спрятан (а почему бы нет?) в шкатулке с воспоминаниями. Там, в этой шкатулке, тот человек, которого она потеряла и который нужен ей, а не я.

Однако бесполезно будить Дафну, если им придется сразу же отправляться в изгнание.

Ему понадобилось лишь несколько минут, чтобы изобрести версию. Он может изобразить, что на него напали и поэтому ему пришлось открыть свою запретную память. Но кто же напал? Ведь неоткуда ожидать нападения, разве что от существа, подобного софотеку, которое способно просочиться в Золотую Ойкумену, изменить все записи и стереть воспоминания. Откуда же взяться подобному софотеку?

Фаэтон вспомнил, что Аткинс расследовал какую-то маскарадную шалость. И тут родилась идея. На самом деле Аткинс якобы расследовал внешнюю угрозу Золотой Ойкумене. А злобный софотек должен был принадлежать высокоразвитой, но совершенно невидимой космической цивилизации. Это должна быть инопланетная цивилизация или цивилизация диссидентов с забытой колонии. Можно сделать их путешественниками во времени или чудовищами. Совершенно все равно. Важно другое — если Наставники подумают, что его вынудили к открытию памяти пусть даже призрачный страх и неясная угроза, что мотив его понятен и объясним, они проявят снисходительность. Конечно, они не сразу поверят в подобную угрозу, но если они подумают, что сам Фаэтон полностью уверен…

Как их заставить поверить этому? Нужно просто подделать свою память, чтобы пройти исследование разума, которое обязательно проведут. Конечно, покупка редактора псевдоамнезии не пройдет незамеченной, хотя во время маскарада…

Фаэтон надел костюм Скарамуша. Потом открыл канал магазина редактирования памяти Красной школы в глубокой виртуальности. Он купил и загрузил программу, которая полностью изменила характер Фаэтона, и принялся сочинять историю, вписывая ее в свою память.

Его идея основывалась на трех предположениях. Во-первых, все, кто его знает, не поверят, что он использовал программу изменения характера. Во-вторых, Аткинс никогда не станет отвечать на вопросы, связанные с его расследованием. В-третьих, к тому времени он и сам уже будет искренне верить в существование чужеродного сверхвируса, проникшего в Ментальность, в то, что вирус охотится за ним, а следовательно, станет отказываться от исследования своего разума. А если исследование не будет проведено, подделка не будет обнаружена.

Что особенно ценно, он полностью забудет и о том, что произошло, и о том, как он фальсифицировал запись. Он будет по-прежнему считать себя честным человеком, и у него не будет оснований думать иначе.

С мрачной улыбкой Фаэтон приступил к стиранию собственной памяти и записи фальшивки.

5

Фаэтон, который и был настоящим Фаэтоном, изумился:

— Но ведь все было совсем иначе!

Но когда он это говорил, он был уже совсем один. Все остальные Фаэтоны вернулись в свои собственные личности и сурово и высокомерно взирали на него, в их взглядах читался упрек.

— Но ведь это совсем не то, что произошло! — снова повторил Фаэтон.

— Вы хотите сказать, не то, что вы помните, — пояснил Нео-Орфей. — Причина расхождений в том, что вы фальсифицировали свои воспоминания.

— Но я просто не мог сделать такое! Вы сами знаете, что не мог!

— Зато мы знаем, что именно на это вы и надеялись, — с гаденькой улыбкой заметил Нео-Орфей. — Запись говорит сама за себя.

— Запись подделана! — отмахнулся от него Фаэтон. — Это случилось в тот момент, когда я отправлял копию на канал 2120, чужеродный софотек или вирус переписали воспоминания.

— Софотек Альбиона считает, — ответила ему Тау Продолженная Альбион, — что подобное вмешательство теоретически невозможно. Он исследовал запись, которую только что все мы видели, подверг ее самому тщательному шестиуровневому анализу. Нет ни малейшего следа постороннего вмешательства. Есть другие мнения?

У софотека Навуходоносора был задумчивый вид, глаза уставились в потолок.

— Я тоже сейчас рассматриваю эти записи, для этой цели я изобрел три новых вида анализа. Во время передачи из кабинки Благотворительных в нашу локальную систему не было ни малейшей возможности воздействовать на информацию. Если же изменения вносились во время чтения, это должно было делаться через каждую пико-секунду работы основной цепи. Чтобы внести такие серьезные изменения за столь короткий промежуток времени, требуется особая технология компрессии данных, которая лежала бы за пределами возможного по теории Планка. Теоретически подобное редактирование с компрессией данных возможно только в условиях, которые ученые называют нерациональным континуумом. Подобное можно представить лишь внутри горизонтальной сингулярности либо в ахронических условиях большого удара. Современной науке неизвестен способ прохождения информации в таких условиях, а также неизвестны случаи передачи информации из сингулярности без искажения.

— Другими словами, это нереально, — подвела итог Тау Продолженная.

Навуходоносор опустил взгляд.

— Да, для современной технологии это невозможно.

Кес Сатрик Кес впервые заговорил. Он говорил бесстрастно, четко, педантично:

— Я считаю, что обе точки зрения равноценны. Фаэтон утверждает, что его преследует инопланетянин, располагающий софотехнологией, которая, по мнению Фаэтона, достаточно сложна, чтобы уничтожать или фальсифицировать все свидетельства своего присутствия. Вторая точка зрения, основанная на просмотренной записи, состоит в том, что Фаэтон в порыве отчаяния фальсифицировал свою память и стер воспоминания о содеянном. Обе точки зрения одинаково убедительно объясняют увиденное нами, обе вполне логичны. Как мы знаем, если есть два равноценных объяснения одного и того же явления, следует выбрать то, которое требует меньше гипотетических допущений. Естественно, я считаю более вероятным, что человек сфальсифицировал свои воспоминания (такое происходит постоянно), нежели вариант, где пришелец из совершенно неизвестной цивилизации (такого нам еще ни разу не приходилось видеть) вдруг занял враждебную позицию по отношению к нам. Почему-то пришелец этот выбрал для нападения именно Фаэтона, при этом он достаточно знаком с нашими протоколами и системами, чтобы подделывать записи и воспоминания с многоуровневой защитой, а Разум Земли не может его обнаружить. При отсутствии дополнительных доказательств я, конечно, склоняюсь к тому, что версия Фаэтона верна. Только исследование разума Фаэтона напрямую может служить дополнительным доказательством, и только оно может изменить наше мнение. Но я полагаю, что Фаэтон, чтобы не разрушать свои иллюзии, не согласится на такое исследование.

— Угроза вполне реальна. Хотя пока ее вижу только я, — ответил Фаэтон. — Я не решусь установить прямую связь с Ментальностью. Софотек Ничто уже показал себя, и я только что видел результаты.

Взгляд его был безжизненным, голос тихим, он уже знал, что ему не поверят.

Остальные Наставники не стали утруждаться столь тщательным анализом, как Кес Сатрик Кес. Многие из них даже не стали записывать его речь, не стали высказывать свое мнение, они просто проголосовали в поддержку вечного и абсолютного изгнания Фаэтона.

— У тебя ярко выраженные параноидальные галлюцинации, — услышал он голос Гелия у себя в ушах. — Открой глубинные структуры исследования разума, мы сможем тебе помочь. Мы можем вырезать все эти воспоминания из твоей памяти. Возможно, это последний шанс для тебя, Наставники уже голосуют.

Фаэтон покачал головой. Нет у него никаких галлюцинаций.

Тут ему пришла в голову странная мысль: может быть, всякий раз, когда объявлялся этот внешний враг и его обнаруживали, жертвы считали свои воспоминания ложными и стирали их? Не исключено, что подобных нападений совершены уже тысячи или даже миллионы, но никто не стал о них сообщать.

И снова в ушах зазвучал голос Гелия, напряженный, страдальческий.

— Не отказывайся, сын! Позволь, я изменю твой разум! У меня есть подходящая программа реконструкции, она может моментально изъять все ложные воспоминания и представления. Не заканчивай свою жизнь, как Гиацинт Септимус! Умоляю тебя, сын! Ради моей любви к тебе!

— Нет, отец. Я не изменю своего решения. Ни относительно моей памяти, ни относительно моего корабля, ни относительно моей мечты. А если ты меня любишь, ты должен меня понять.

Пауза.

— Боюсь, что я тебя понимаю, мой храбрец, глупый храбрец, мой любимый сын. Боюсь, я слишком хорошо тебя понимаю… — Голос его прервался. Фаэтон посмотрел вокруг.

В комнате стояла тишина. Один из голосующих задал ему какой-то вопрос.

— Простите, не могли бы вы повторить, — извинился Фаэтон. — Мое сознание было только что в другом месте.

Ему хотелось повернуться в сторону отца и посмотреть на него, но он не мог решиться.

Вопрос задавала Ао Просперо Цирцея из Зооантропного Воплощения Сборища.

— Меня не очень интересуют вопросы, которыми заняты уважаемые Наставники. Мне не важно, несете ли вы мир и надежду, говорите ли вы правду или сами себя вводите в заблуждение. Для меня самый важный вопрос вот в чем: почему вы выбрали это имя?

— Вы спрашиваете меня о моем имени? — удивился Фаэтон.

— Именно. Знать истинное имя значит иметь над ним власть. Вы назвали себя в честь Фаэтона, сына бога Солнца. Он взял на себя непосильную задачу. Гордый и неосмотрительный, он потребовал у отца его повозку, само Солнце, но не смог справиться с лошадьми. Его швыряло то вверх, то вниз, он жег то землю, то небо. И тогда мир возопил, люди просили Юпитера сбить Фаэтона молнией. Зачем вы взяли имя, которое символизирует гордость и безрассудство?

Фаэтон улыбнулся.

— Вот что я скажу. На самом деле все было не совсем так. Фаэтон не сжег мир, в конце концов, мир все еще жив. Нет, просто Юпитер испугался, когда смертный взял в руки поводья солнечной повозки. Юпитер почувствовал ревность — обычный человек пытается править божественными лошадьми?! Он испугался, как бы чего не вышло. И, не дав юноше испытать себя, он метнул в него молнию и убил на самом взлете. Фаэтон даже не успел полетать. И в чем же мораль этой истории? Моя версия такова: не позволяй богам или людям, возомнившим себя богами, приближаться к тому месту, где они хранят молнии.

Чародейка улыбнулась и повернулась к Навуходоносору:

— Если я проголосую за Фаэтона, я буду единственной, кто так поступил? И все равно я проголосую за него, он мечтатель. Возможно, он параноик, но его мечта и его сумасшествие сильнее нашего здравомыслия и нашей правды.

Это был последний поданный голос. Софотек Навуходоносор поднял жезл.

— Фаэтон, некогда Радамант, голоса подсчитаны. Хотите ли вы что-то сказать перед тем, как объявят приговор?

— Да, — ответил Фаэтон. — Но у меня не заявление, а вопрос. Вы верите, что я прав? Лично вы, Навуходоносор?

— В мои служебные обязанности не входит высказывать свою точку зрения. Колледж Наставников должен представлять только человеческий дух, человеческое здравомыслие и человеческое достоинство. Колоссальный прогресс технологии может стереть с лица земли многое из того, что цените вы, люди. Есть такие вещи, которые люди любят просто так, машинная логика здесь бессильна. Очень важно, чтобы колледж Наставников всегда оставался в человеческих руках, важно, чтобы мое мнение никак не влияло на решения Наставников.

— Почему вы были против заключенного в Лакшми соглашения?

— Это соглашение составлялось в спешке, без должной проработки юридической стороны дела. Колледж существует для того, чтобы люди избегали саморазрушения с помощью наших технологий. Людей, не желающих придерживаться общепринятых норм поведения, подвергают остракизму. Судебное решение в отношении вас, возможно, выходит за рамки допустимого. Они должны заниматься не предотвращением войны, а предотвращением разложения личности. Вопросами войн должен заниматься военный специалист, вы знаете его под именем Аткинс. У вас же не наблюдалось разложения личности; чтобы остановить вас, потребовалось самое значительное за всю историю Золотой Ойкумены редактирование памяти. Это было необдуманное решение.

Наверное, вы не знаете, Фаэтон, но ваш поступок вызвал волну беспокойства и даже гнева. Ведь открылись не только ваши воспоминания, но и воспоминания других людей. Вместе с воспоминаниями о ваших деяниях были забыты многие деловые договоренности, любовные отношения, разговоры и результаты многих работ, если они были каким-то образом связаны с вашим проектом. Все это свалилось на людей в один миг, и они поняли, что Наставники вырезали очень значительный отрезок их памяти. Слишком большой. Еще в Лакшми подобный исход предполагался и обсуждался, но они рискнули престижем Колледжа, я был против. Риск был неоправданным. Там, где замешан человеческий дух, мнение людей следует уважать больше.

— Вы не ответили на мой вопрос. Я построил корабль, чтобы завоевывать звезды. Был ли я прав?

— Придет время, когда человеческой расе придется мигрировать, расширять свои территории. В этом нет ничего противоестественного. В Лакшми я считал, что вы правы. А сейчас не знаю. Вы более других склонны к насилию в состоянии стресса, вы уже дважды совершали необдуманные поступки, пытаясь вытащить Дафну из гроба. Запись показывает, что вы решились на фальсификацию памяти, чтобы обмануть Наставников. Безусловно, кто-то должен открывать звезды для человеческой расы, но этот человек должен быть честным и терпеливым, а вам этого не хватает. Я не могу согласиться с решением Колледжа в этом деле, но его нельзя назвать непродуманным, если учесть все факты. Поэтому я не стану их публично осуждать. Я не могу поддерживать вас. Не могу вам помочь.

— Никто вам не поможет, — заключил Навуходоносор. — Мы посоветуем людям поддерживать абсолютный и вечный запрет на всякое сотрудничество с вами, включая продажу предметов первой необходимости: еды, воды, воздуха, компьютерного времени. Никто не окажет вам помощи, не поддержит, не предоставит крова, не продаст товаров и услуг, не поддержит даже из жалости. Этот приговор обжалованию не подлежит, он будет вечным и абсолютным. Настоящим я извещаю…

Гончая стоял рядом с Фаэтоном, он рассеянно смотрел в окно, держа руки за спиной, губы его были сжаты, словно он разгадывал сложную загадку. На него никто не обращал внимания. Когда он вдруг свистнул и помахал рукой над головой, все вздрогнули от неожиданности.

— Эгей, мистер спикер! Я хочу кое-что сказать Колледжу!

— Вы нарушаете порядок, — предупредил его Навуходоносор. — Я возражаю против общения с вами в данный момент, в данном месте и в таком тоне. Я могу согласиться только на разговор напрямую через Юго-Западную группу сверхразума.

— Понял, вы не хотите спорить в присутствии детей, правильно? — Гончая повернулся к собранию. — Джентльмены, у меня простое требование. Мои исследования нападения на Фаэтона еще не закончены. У меня есть несколько рутинных вопросов, которые я хочу ему задать. Я не смогу сделать это позже, поскольку его изгнание будет вечным и абсолютным, я уже не смогу ни позвонить ему, ни провести исследование сознания. Не могли бы вы сделать исключение и оставить ему компьютерные услуги и телепрезентацию?

Фаэтон почему-то смотрел на Ганниса, пока Гончая говорил. Ганнис никогда не умел контролировать выражение своего лица без посторонней помощи, а в данной ситуации, учитывая строгий протокол Серебристо-серой, подобная помощь была невозможна. Поэтому от Фаэтона не укрылось выражение напряженного ожидания на его лице.

В личном мыслительном пространстве Фаэтона не было психометрической программы, он не проходил и специального курса чародеев по контролируемой интуиции. Он не мог проверить свои подозрения. Но они у него были. Ганнис ждал решения, ждал с трепетом. И Фаэтон понял, что он один из них.

Враг (кто бы он ни был) будет только рад, если Фаэтон останется в Ментальности. Как только он сделает звонок или создаст телепрезентацию, они узнают, где он находится, в момент вхождения его в среднюю виртуальность. Программа-ловушка (как была у Скарамуша в мече) может перебросить его в глубокую виртуальность. А в глубокой виртуальности вполне может оказаться уже открытая шкатулка с памятью, полная совершенно иных воспоминаний, ничего общего не имеющих с настоящими. Это будет смерть, даже хуже, чем смерть. Душу его уничтожат и заменят другой.

— Уверен, Колледж, как общественная организация, сделает все возможное, чтобы помочь полиции в расследовании, даже если это чисто рутинное мероприятие. Принято без возражений.

Гончая повернулся и пожал Фаэтону руку.

— Не сдавайтесь, — шепнул он ему. — Если бы на вас не напали, меня бы не создали, поэтому у меня к вам особое отношение. Отправляйтесь в Талайманнар на Цейлоне…

Фаэтон оглянулся, раздумывая, может ли он сказать последнее слово, может ли в последний раз встретиться взглядом с отцом. Ему хотелось узнать, что же скажет Гончая, хотелось предупредить его о своих подозрениях насчет Ганниса. Но Навуходоносор уже ударил жезлом об пол, раздался гулкий стук, подтвердивший приговор Наставников.

6

Фаэтон предполагал, что его выведут из виртуального зала виртуальные стражники или бейлифы, что соответствовало бы протоколу и стандартам Серебристо-серой. Но его больше не считали членом Серебристо-серой. Его вообще больше не считали человеком. Ни приют Благотворительных, ни служба телепрезентаций не считали себя обязанными обслуживать его ни по стандартам Серебристо-серой, ни вообще по каким бы то ни было стандартам.

Как только жезл коснулся пола, все исчезло. Он снова был в кабинке и как-то плохо понимал происходившее. Мысли двигались медленно и тяжело — Радамант больше не помогал ему. Наверное, это состояние шока.

Из контейнера вытекала жидкость, Фаэтон скрючился на дне. Без предупреждения вращение, создававшее гравитацию, замедлилось и прекратилось совсем, он почувствовал неприятное головокружение. Он ударился левой стороной тела о медицинские провода и разъемы. Крышка с шипением распахнулась, ворвавшийся свет ослепил его, но вращение прекратилось еще не полностью, поэтому его просто вышвырнуло из контейнера.

Мысли все еще путались, он попытался вспомнить, что же ему хотелось сказать отцу напоследок…

Фаэтон парил в невесомости, он держался за край контейнера, ноги его были направлены в сторону ковра, но не вниз. Виски давило, кровь пульсировала, распределяясь равномерно по всему телу, организму больше не нужно было подстраиваться под обычное тяготение. Пульт управления естественными процессами, похожий на полый цилиндр с телескопическими антеннами, удерживался на месте магнитами.

— Благотворительная композиция благодарит вас за сотрудничество, но это пространство больше не сдается. Стандартное соглашение об аренде включает пункт о том, что лица, подвергнутые остракизму Наставниками, должны изгоняться без предупреждения и предварительного извещения. Если вы немедленно не предпримете шаги к тому, чтобы покинуть нашу территорию, система будет считать вас нарушителем наших владений и привлечет полицию, чтобы выдворить вас силой.

Фаэтон никак не отреагировал на заявление. Он знал, чем рисковал, знал, что такое изгнание. Однако реальность превзошла все его ожидания и оказалась невыносимой. Ему понадобилось некоторое время, чтобы отдышаться и собраться с силами.

Слишком много времени. Пульт раскрыл щупальца, словно лапы гигантского паука. Его расцветка изменилась, теперь он стал золотым и синим — цвет полиции.

— Данное устройство, прошедшее необходимое обучение, приняло присягу и загрузило нужный опыт, прошло проверку Полицейской академии на 14-м канале и получило звание парламентского пристава муниципального округа. Если вы окажете сопротивление, мы имеем право применить к вам силу. Помещение, в котором вы находитесь, не является вашей собственностью, вас вежливо просят удалиться.

Лучше уйти самому, чем быть выкинутым силой.

— Я ухожу, я с радостью покидаю это место…

Фаэтон включил двигатели на локтях и ботинках. Он поплыл по коридору.

Пульт заступил ему путь.

— Простите, сэр. Воздух, в котором вы находитесь, отличается от воздуха за пределами этого помещения, это не естественный продукт, он принадлежит Благотворительной композиции и накачивается за счет владельца. Благотворительная композиция просит вас не выпускать газы в коридор и не загрязнять его.

— Это пар. Горячая вода.

Зубы Фаэтона были стиснуты. Он знал, что не должен позволять себе раздражаться. Но раньше машины были с ним неизменно вежливы. В исторических постановках приговор, его исполнение или перестройка сознания всегда исполнялись с торжественными церемониями. И никогда не сопровождались унижением приговоренных.

— И все же воздух в этом коридоре вам не принадлежит, а следовательно, вы не можете делать в него выбросы без разрешения.

— Как скажете.

Фаэтон оттолкнулся от пола и на руках начал передвигаться к воздушному шлюзу, расположенному в центре круглого, похожего по форме на колесо, приюта. Слева и справа в кабинках никого не было. Двери их были распахнуты и зияли пустотой. У Фаэтона возникло чувство заброшенности.

— Куда все подевались? — Он спросил просто так, не ожидая ответа.

Как это ни странно, устройство ответило:

— Все гости были переведены в безопасное место на время слушаний. Если бы вы оказали сопротивление, полиция применила бы выброс энергии и огонь против вашего костюма, вас бы вышвырнуло сквозь стену прямо в космос.

В центре приюта находилась дверь шлюза. Она была закрыта. Он коснулся ее, но ничто не изменилось, дверь не слушалась и голосовых команд.

— Я хочу выйти отсюда.

— Вы должны воспользоваться колесом и открыть меня вручную, — ответила дверь. — Благотворительная композиция не желает тратить энергию батарей на открывание дверей для вас.

Спорить было не о чем. Стоимость энергии батарей было просто ничтожна. Но даже одна миллионная грамма антивещества была ему сейчас не по карману. Кредиторы давно забрали все его деньги.

Впрочем, даже если бы деньги у него были, никто бы их не принял. Даже примитивная схема двери.

Несмотря на то что Фаэтон совсем не устал, он почувствовал такую неизбывную опустошенность, какой никогда не испытывал за всю свою долгую жизнь.

Он живет в изгнании всего несколько минут. А впереди долгие годы. Он с тяжелым сердцем взялся за колесо и повернул его.

Фаэтон прошел через шлюз и оказался в безвоздушном пространстве космопорта. Это была большая сфера, на западе и востоке которой находились проходы, ведущие в другие сегменты города-кольца. Внизу была труба космического лифта. Судя по золотым окантовкам на строениях, лифт был большим, старомодным, его кабинки по размеру были похожи на складские помещения. Внутри вас ожидали всевозможные удобства середины Шестой эры, времени гедонизма и элегантности.

Фаэтон послал сигнал пульту.

— Это место принадлежит муниципалитету. Могу ли я использовать свои двигатели?

— Да, сколько душе угодно, — ответило устройство. Из двигателей его костюма вырвался пар, его хватило лишь на то, чтобы отлететь от приюта на несколько метров. После этого он увеличил мощность, подключились двигатели вдоль спины и ног. Тоненькие струйки энергии понесли его вперед.

Он нырнул сквозь пустоту к краю лифта. Он не решился войти в лифт, так как его двигатели не могли сопротивляться притяжению Земли, которое поддерживалось в средних и нижних секторах. Но он мог воспользоваться механизмами так же, как сделал это до того, — создать магнитное поле, взаимодействующее с энергией оборудования лифта, которое было укреплено на стенах, и медленно спуститься к земле. Чтобы сделать это, ему нужно было перестроить цепи своего костюма, как он делал в прошлый раз. Он закрепился на краю колодца с помощью магнита и отдал команду костюму.

Фаэтон посмотрел вверх. Поскольку он был отключен от средней виртуальности, он не мог определить, что это за лифт и куда он ведет. У него не было карты. Он не видел ни одной надписи на знакомом ему языке, потому что символы на стенах не могли подключиться к соответствующим языковым центрам в его голове, ведь его выкинули из Ментальности. Сюда ли ему нужно? Он не знал. Есть ли вообще где-нибудь место, куда ему нужно? Этого он тоже не знал.

Он посмотрел вниз. Под ним простирался бесконечный колодец космического лифта.

Окна и проходы в глубине шахты лифта и балконы, тянувшиеся по сторонам, образовывали концентрические круги света и уходили все ниже и ниже, пока не скрывались в дымке. Снизу поднималась огромная, как океанский лайнер, украшенная золотом, стеклом и слоновой костью кабина лифта. Сквозь ее прозрачную крышу в виде купола Фаэтон увидел пруды и столики около них — театрализованное представление в стиле Шестой эры, проводимое раз в месяц.

Фаэтон печально взирал на ресторан-театр. С каким удовольствием он бы снял сейчас костюм и отдохнул в свое удовольствие, погрузился бы в мягкие кресла и с комфортом добрался бы до земли. Через стекло он увидел белые скатерти, начищенное серебро, людей в карнавальных нарядах, на их головах, словно короны, красовались устройства для усиления удовольствий. Странно было представить, что где-то люди праздновали, улыбались и смеялись, радуясь хорошей компании.

Сейчас он был бы рад даже тому жуткому антропоморфному лифту, напоминавшему желудок жука, который он с презрением отверг, когда добирался в приют. А теперь и этого он не мог себе позволить.

Положим, он доберется до земли, что дальше?

Неужели он никогда больше не увидит свой корабль? Неужели он никогда больше не увидит Дафну? Ни одну из них? Теперь даже Дафна-кукла казалась ему привлекательной.

К нему подлетел пульт-констебль.

— Владельцы этой территории не желают терпеть ваше присутствие и просят покинуть доки немедленно.

Почему его костюм так долго ищет нужные конфигурации и якорные точки? Когда он летел сюда с Земли, на это ушли считанные секунды. Конечно, тогда ему помогал Радамант.

— Владельцы космического лифта позволят мне войти в шахту и спуститься, чтобы я мог уйти? — вялым голосом спросил Фаэтон.

— Безусловно. Закон о вторжении на чужую территорию позволяет нарушителю пройти к выходу.

Фаэтон поджал колени, чтобы осторожно перевернуться вниз лицом. Он завис, готовый включить ускорение, и подлетал, к краю шахты. Там был вакуум.

— Осторожно! — предупредил его констебль.

Фаэтон, предупрежденный констеблем, не стал включать ускорение, но активировал внутренние системы информации. Теперь он понял, почему костюм так долго не мог найти нужные конфигурации для использования энергетических установок в стенах. Магнитные приспособления его костюма не могли ни за что зацепиться. Его сигналы не получали никакого ответа. Струя пара из двигателя на запястье отбросила его от края шахты.

— Что? Что происходит?!

— Энергетическое оборудование лифта, которым вы пользовались для перемещений, теперь недоступно для вас. Оно принадлежит Вафниру, владельцу энергетического проекта. Система получила приказ не принимать команды от цепей вашего костюма.

Еще одно унижение. Это уже слишком.

— Но как же я смогу спуститься вниз? — Фаэтон старался сохранять внешнее спокойствие.

— Для этого существует служебная лестница на две трети расстояния, а дальше пройдете по проходам для технического обслуживания.

Фаэтон был в шоке. Он не знал, какое расстояние ему нужно пройти до атмосферы, а потом до земли. У него не было справочника с данными о высоте и местоположении лифта. Он знал, что расстояние это просто чудовищно. По сравнению с геоцентрической орбитой любая самая высокая гора на Земле казалась ничтожно маленькой.

— Мне понадобятся месяцы, даже годы, если останавливаться на отдых, — предположил он.

— Однако это единственный доступный вам путь.

Фаэтон перевернулся в воздухе, чтобы еще раз заглянуть в шахту лифта. Он видел энергетические установки, похожие на греческие колонны, которые тянулись вниз до бесконечности.

Никакой опасности нет, пока не начнет проявляться гравитация. Он может просто лететь вниз, сначала медленно, потом быстрее, но он этого не заметит, пока не будет слишком поздно — скорость будет быстро нарастать, а остановиться без использования магнитных устройств он не сможет. Неужели они на самом деле откажутся помочь?

Безусловно, существует система безопасности, которая ловит падающие объекты, чтобы они не нанесли ущерб земле. Наверняка софотеки, благоразумные софотеки, не будут стоять и смотреть, как он падает и разбивается насмерть. Станут ли они ревностно защищать собственность Вафнира, если это всего лишь крошечный импульс, необходимый, чтобы спасти жизнь человека? И не будет ли бездеятельность Вафнира сочтена преступлением?

Дурацкие мысли. Никакой закон не защитит человека, добровольно перешедшего за грань дозволенного.

Самоубийство, в конце концов, не считается преступлением в Золотой Ойкумене.

Свернувшись клубочком, почти не видя своей цели, Фаэтон выпустил несколько слабых струек пара и подкатился к шлюзу, ведущему на служебную лестницу. Шлюз был не больше гроба и скрипел, как несмазанная телега. Атмосфера была разреженной, насыщенной инертными газами. Она годилась для поддержания давления, но совсем не подходила для дыхания. Узкая, темная лестница была пуста. Лестница в микрогравитации?! Было очевидно, что никому не пришло в голову запрограммировать ее на какие-либо разумные реакции на изменение среды.

Здесь совсем не было места для маневра. Фаэтон распахнул дверь и прыгнул на следующую площадку, перевернувшись в воздухе. Его ноги со стуком ударились о стену. Он снова оттолкнулся, упал на следующую площадку. Снова стук о стену. Эхо помчалось вниз по бесконечному тоннелю — печальный удаляющийся звук.

Он уже устал. А нужно пройти всего каких-то пятнадцать миллионов пролетов.

Он снова оттолкнулся от стены. Металлический лязг разнесся в пустоте.

21

СПУСК

1

Медленно, почти незаметно, увеличивалось притяжение. Воздух постепенно становился все плотнее.

Фаэтон старался сдерживаться и не давать воли отчаянию и скорби. Он убеждал себя, что подумает об этом позже. Сначала он спустится на землю. Сначала доберется до Талайманнара на Цейлоне. Наверняка софотек Гончая что-то имел в виду, когда назвал этот город. Теперь Талайманнар стал его целью, его надеждой. Других у него не было.

Перелетая с площадки на площадку, Фаэтон еще за первую сотню пролетов подробно изучил все макрокоманды и программы, заложенные в его мыслительном пространстве, обширную мыслительную иерархию его доспехов (совершенно бесполезную для него), объем и состав наномашин плаща и подкладки.

Затем он занялся составлением списка приоритетов для плаща и подкладки, полагая, что они смогут заменить ему кров, пищу, воду и обеспечат жизнедеятельность. Он проверил все системы костюма. Когда он все это проделал, начал все сначала, поскольку больше заняться было нечем. Потом снова все сначала…

Через некоторое время ему пришлось уже не перелетать, отталкиваясь от стен, с площадки на площадку, а прыгать. Пока что он мог это сделать, оттолкнувшись большим пальцем ноги. Каждое приземление было все более ощутимым. Наконец пришла пора идти по ступенькам. Он шагал, потом плелся, потом еле тащился. Притяжение все нарастало. Ему уже казалось, что он добрался до нормальной силы тяжести, но, пройдя еще час-два, ощущал, что тяжесть все увеличивается.

На некоторых пролетах он давал ногам отдых, садился в позу лотоса, откидывая вперед пластину, и включал двигатели. Создавая список приоритетов, он обнаружил, что не сможет перезаряжать батареи бесконечно, поэтому было разумно их экономить.

Сколько еще он сможет ими пользоваться? Никто никогда больше не продаст ему ни грамма антивещества. Возможно, есть смысл построить простенький солнечный преобразователь с помощью наномашин костюма. Но оправдано ли это? У него были ограниченные запасы невосстанавливаемого материала. Понятно, на что-то его стоит тратить, например на воду, на еду, а на что-то нет.

Он приказал себе не думать о будущем. Ему нужно добраться до Талайманнара на Цейлоне. Это его цель.

Он отключил двигатели на ногах, свернул плащ и пошел вниз по ступенькам. Он шел, шел, шел.

2

За час до сна его костюм начал собирать из воздуха углерод. Из-за возросшей силы тяжести Фаэтон двигался все медленнее, иногда использовал двигатели, чтобы облегчить нагрузку на ноги. Наконец он остановился на ночлег, проанализировал окружающую среду с помощью экологических программ и соорудил себе спальное место при помощи наномашин плаща.

Его временный лагерь занял площадку и несколько ступеней. Он собрал углерод, азот и водяные пары из воздуха, чтобы создать сложные аминокислоты в контейнере жизнеобеспечения, который он вырастил из плаща. Покрыл площадку мягким мхом, чтобы было удобно лежать, испаритель переделал в конденсатор и поместил на верхнюю ступеньку, из него вытекала тоненькая струйка воды, стекая по покрытым мхом ступеням, она попадала в шлем. Внутри шлема наномашины создали ядерный рециркулятор, разлагавший молекулы воды, он накапливал водород и выбрасывал кислород обратно в атмосферу. Содержание кислорода в воздухе было чуть выше нормы, это освежало его, но не пьянило.

Он решил, что может позволить себе потратить еще немного из своих ограниченных ресурсов, и создал в ручейке несколько простейших микроорганизмов, которые вступили в симбиоз со мхом на ступенях. Наномашины забирали азот из воздуха и делали из него небольшие плавающие споры. Другие наномашины использовали их для создания простых питательных веществ, при их помощи сохраняя мох зеленым и свежим всю ночь. Потом мох будет переделан в сахара и углеводы, крахмалы и витамины, чтобы утром у Фаэтона был легкий полезный завтрак. Его паховая пластина была промыта, прочищена и ароматизирована с помощью все того же мха, все споры, как мухи, собрались вокруг и принялись перерабатывать отходы в питательные вещества. Солнечный свет не проникал сюда. Вся энергия для незамысловатой экосистемы поступала от костюма. Его внешние пластины испускали инфракрасное излучение, на них появились термофильные грибки, похожие на морские водоросли, синтезировавшие тепловую энергию, С них-то и начиналась простейшая пищевая цепочка.

Иерархия управления в его костюме была создана для поддержания сложных взаимосвязей механизмов и органических соединений в экосистеме межзвездного корабля. Мощность костюма позволяла создавать и контролировать намного более крупные системы, но сейчас у Фаэтона не было переговорного устройства или хотя бы простенького радио, которое и ребенок мог легко купить за пфенниг в любом сетевом магазине. Следовательно, Фаэтон не мог передавать команды из мыслительного пространства костюма к микроорганизмам. Фаэтону приходилось довольствоваться примитивной, старомодной химической бинарной таг-системой: в каждую клетку он загружал вирус. Когда вирус выполнял поставленную задачу, или, наоборот, отказывался ее выполнять, или, того хуже, вырывался из системы, Фаэтон уничтожал его.

Завернувшись в шелковые полимерные простыни, другие простыни Фаэтон наполнил воздухом, соорудил из них нечто вроде подушки и уселся сверху. Своим доспехам он придал сидячее положение. Тепло от мерцающей красноватым светом нагрудной пластины заменяло ему походную печку.

Но спать он не мог, спать по-настоящему. Он то впадал в полузабытье, то к нему приходили какие-то видения, которые древние люди называли снами.

В одном из таких снов он увидел невесту (или то была огненная птица?). Когда ее положили в гроб и опускали в свежевырытую могилу, она еще слабо шевелилась. Комья земли уже со стуком полетели вниз, а из гроба доносились слабые крики о помощи. В другом сне поместье, построенное на облаке, летящем в небе, уносилось вдаль, и он знал, что это навсегда. Вот оно загорелось и превратилось в обугленные стены. В третьем сновидении он увидел черное Солнце, висящее над окровавленным разрушенным миром.

Фаэтон поднял голову. Он был бледен, лицо покрылось потом, сердце бешено колотилось в груди. Доспехи светились красным светом. Водоросли оплели его, отчего он походил на утопленника из детской сказки. Кругом было тихо. Странные же сны ему снились…

Считалось, что в Золотой Ойкумене не бывает кошмаров.

Естественный цикл сна не мог совместиться с искусственными режимами и уровнями его сознания, с естественными секторами его неврологии. Требовались коррекция и совмещение. Обычно это делал для него Радамант. Подобная система находилась на борту «Феникса Побеждающего». Без этой системы его подсознание начинало вести себя так же, как у древнего человека или примитивиста: самопроизвольная умственная деятельность не подчинялась контролю и управлению.

Теперь сознание могло покидать Фаэтона и показывать ему во сне странные вещи. Раньше сны были понятны и ясны. Всякий раз Радамант предупреждал его об опасных процессах в подсознании, необычных эмоциональных связях, усиливающемся беспорядке мышления. Естественные системы и балансировки, которые регулировали мозг древнего человека и защищали его от невроза, вероятнее всего, у Фаэтона уже отсутствовали. Более сложная и более хрупкая искусственно созданная система в его голове будет отныне работать без контроля и наладки. А если он во сне посылал какие-нибудь команды в свое мыслительное пространство? А вдруг обычный сигнальный трафик в его искусственном мозгу создает вредные или неожиданные побочные эффекты в подсознании?

Его взволновали эти вопросы, но ответ на них найти он не мог. Надо будет как-то раздобыть программу-анализатор. Если он подключится к Ментальности, чтобы найти такую программу, враги могут его вычислить. Возможно, он сможет написать ее сам, если получит доступ к…

Доступ к чему? Его конечный пункт совершенно произволен, потому что бессмысленная цель лучше, чем ее отсутствие. Там его никто не ждал.

Фаэтон огляделся вокруг, посмотрел на красноватый мох, на котором сидел. Это его единственный дом на сегодня. Поместье Радамант для него потеряно. Потеряна и та дешевая кабинка, где раньше хранилось его тело. Наверняка хозяин включил в контракт тот стандартный пункт, где говорилось о поддержке бойкотов, объявленных Наставниками. Значит, его уже выселили и кабинка эта больше не принадлежит ему. Он ничего не хранил в той комнате, кроме коробки с чистящей пылью. Он вспомнил, что даже медицинское оборудование было взято напрокат.

Тут он вспомнил еще кое-что. Органы в его теле, грубая фактура кожи и прочие изменения… он думал, что это дешевые заменители, но это было не так. Его тело переделывали хирургическим путем по специальному заказу. Его выполняла Восточная группа сверхразума, одна из Эннеад, за огромные деньги. Его кожа и все органы были теперь рассчитаны на большие перегрузки и лишения, подстерегающие человека в космических путешествиях. Его тело перестраивали одновременно с созданием подкладки его костюма.

Фаэтон заволновался. Будет ли это тело нормально функционировать при обычной земной гравитации? Раньше оно находилось под неусыпным медицинским надзором. Кожа его была нечувствительной, зрение казалось тусклым, неполноценным без искусственной поддержки. Он пожертвовал всем, даже своим здоровьем, ради мечты о межзвездных путешествиях. Эта мечта стала его душой. И как же назвать тело, которое покинула душа? У древних людей были такие слова — прах, останки, труп.

Он еще кое-что вспомнил. Он вспомнил, почему снимал такую грязную тесную кабинку. Не только потому, что она была дешевой. Она находилась близко от космопорта. Фаэтон снял ее, будучи абсолютно уверенным, что отправится в путь еще до конца декабря. Он хотел, чтобы его тело находилось поблизости и он мог бы беспрепятственно отправиться назад на орбиту Меркурия, где его дожидался «Феникс Побеждающий». Он делал все, чтобы можно было улететь побыстрее.

Горечь сжимала его горло, пока он не заставил себя рассмеяться.

Он плохо спал, но воспоминания его начали приходить в порядок, он уже мог ими пользоваться.

Фаэтон снова закрыл глаза и попытался уснуть. На этот раз ему приснилось, что прямо под ним пылает мир.

Отдых получился беспокойным. Наконец он поднялся, выпил из шлема воды, съел свой скудный завтрак, который только что был мхом. Потом остановил ручеек, завернул обратно в плащ миниатюрный пейзаж из мха, спор и микроорганизмов, вылил остатки воды, чтобы погасить лишнее тепло, образовавшееся при нанопереработке, и превратил ее в пар. Потом доспехи сами себя почистили и прильнули к телу, пластины вернулись на место. Он положил кусочек медицинского наноматериала в рот, чтобы почистить зубы и восстановить баланс в крови.

Фаэтон вздохнул и закрыл глаза. У него не было структурного стержня, не было никакой схемы для координации среднего мозга, но он постарался воспользоваться тремя фазами медитации чародеев, которым когда-то научила его Дафна. В тот год они решили ничем не заниматься и все это время провести вместе. Способ был довольно примитивным, но он почувствовал, что его нервная и парасимпатическая системы, а также псевдоорганическая схема разных уровней сознания пришли в соответствие. Когда он открыл глаза, взгляд был спокойным.

Он повернулся, чтобы еще раз осмотреть свой лагерь, ему хотелось быть уверенным, что он не оставил никакого мусора.

Фаэтон улыбнулся. Так ли плохо жить одному? Конечно, маленький лагерь был примитивным, лишен какой бы то ни было роскоши. Но он был ничуть не хуже тех, что разбивали его далекие предки в доисторическом мире.

3

Спуск по тоннелю космического лифта занял несколько недель, но этот срок был несколько меньше, чем предполагал Фаэтон. Спал он нерегулярно и просыпался неотдохнувшим. Он не останавливался. Когда на него наваливалось отчаяние, Фаэтон применял медитационную технику чародеев, при этом костюм он использовал в качестве вспомогательного устройства. Несмотря на то, что в костюме не было нужных биосвязей, он очень помогал Фаэтону.

Некоторые участки он преодолевал без труда, на других приходилось двигаться медленнее. На высоте шестьдесят тысяч футов Фаэтон вступил на участок башни, который принадлежал старому другу Гелия, бывшему констеблю Темеру Шестому Сжатому из Темно-серой. Участок этот растянулся на тысячу футов. Темер, так же как и Гелий, мечтал стать пэром и потому с особым рвением не хотел помогать Фаэтону. Всю эту тысячу футов за ним по пятам шли вооруженные фигуры, вероятно, с дистанционным управлением. Они не давали ему возможности не то что поспать на территории Темера, он не мог даже остановиться. Темер точно рассчитал, когда терпение Фаэтона иссякнет. Как только преследование Фаэтону надоело и он уже собрался было опустить щиток шлема (так он мог остановиться и отдохнуть, пока эти вооруженные люди будут скакать вокруг него, пытаясь применить электрошокеры к его непробиваемому костюму), в этот момент они отступили, и у Фаэтона появилась возможность отдохнуть несколько часов. Этот эпизод не только доставил Фаэтону удовольствие, но и вселил искру надежды. Бойкот Наставников имел пределы, и он даже мог в какой-то мере влиять на ситуацию.

На других участках идти было намного проще. Фаэтон опасался, что от усталости у него будет болеть все тело, когда он достигнет отрезка пути, на котором нет лестниц, и ему придется бесконечными часами без перерыва ползти по отвесной стене, цепляясь за нее руками. Но все оказалось не так уж плохо.

Лестницы для технического обслуживания были установлены в вертикальных шахтах. Добывая углерод из воздуха, Фаэтон быстро сплел из него алмазный шнур и, соорудив систему блоков и карабинов, привязал себя этим шнуром и стал спускаться, быстро преодолевая большие расстояния. Он собрал моторчики, которые контролировали процесс, и мог спать даже во время движения. Единственный минус был в том, что пришлось истратить больше энергии, чем хотелось бы. Он запрограммировал перчатки так, чтобы они периодически отвязывали крепления и снова использовали тот же материал. Таким образом, Фаэтон не терял ни грамма нановещества. Он мог доверить разуму костюма поиск мест для крепления шнура и завязывание крепежных узлов. Фаэтон мог прекрасно отдохнуть и поспать, скрестив руки на груди под нагрудной пластиной, так как он был в полной безопасности, как ребенок в заплечной сумке. Его доспехи в это время переставляли крюки и спускали его вниз миля за милей. Так он преодолел значительную часть пути. Но ему снова понадобился отдых. Поскольку теперь у него не было больше цепей самоанализа, он нуждался во все более продолжительном сне, потому что мозг его уставал все быстрее.

Худшим участком оказался колодец для технического обслуживания, здесь не было ступеней, поскольку он был предназначался для роботов с магнитными захватами. Фаэтон подумал, что у него, возможно, есть право потребовать, чтобы его перевезли через этот участок, потому что закон против вторжения не предусматривает, чтобы нарушитель уходил, используя путь, опасный для жизни и здоровья. Но гордость и азарт заставили его отказаться от этой мысли.

Его безрассудство могло быть продиктовано стимуляторами настроения, которые он принимал на прошлой неделе. Чародейские медитации становились все менее эффективными, поэтому Фаэтон попробовал поэкспериментировать с интеллектуальной системой, которую сам создал из цепей своего костюма. Ему хотелось своими руками сделать приспособление, которое могло бы уравновешивать периоды бодрствования и сна, — такой системой пользовался Радамант, чтобы восстановить душевное равновесие.

После утренней попытки воспользоваться новой системой Фаэтон заполучил головокружение и излишнюю самоуверенность. Он был уверен, что сможет сделать из плаща парашют с достаточной площадью купола, чтобы замедлить падение. Его доспехи были слишком тяжелыми, поэтому он просто сбросил их в шахту. Они со звоном упали на землю, будто кто-то ударил в огромный гонг, но и после падения с высоты в пять тысяч футов остались целы и невредимы, ни единой царапины. Зато сам Фаэтон оцарапался о края колодца, потерял часть воздуха, накачанного в парашют, запутался в стропах. Выпутавшись, он почти справился с ситуацией, но при приземлении сломал себе обе ноги.

Превозмогая мучительную боль, он стал искать доспехи, ползком передвигаясь по земле и волоча за собой беспомощные ноги. Наконец он нашел их, запустил медицинскую программу скорой помощи и тут же потерял сознание. Доспехи обернулись вокруг него, и наномашины подкладки помогли биомеханизмам его тела быстро восстановить поврежденную костную ткань. Несколько часов он пребывал в приятном полузабытьи. Его кости проходили адаптацию к условиям космоса, поэтому процесс заживления шел достаточно медленно, иногда разуму костюма приходилось раздумывать, как поступать дальше. Ни медицинские программы, ни разумы-парциалы, находившиеся на борту «Феникса Побеждающего», ему были недоступны теперь. Доспехи, безусловно, были чудом инженерии, но они не могли проводить операции без помощи извне.

Появился констебль, он склонился над неподвижным телом и предупредил Фаэтона, чтобы тот не сбрасывал с высоты тяжелые предметы, иначе его привлекут за небрежность.

Естественно, констебль не предложил ему никакой помощи. У Фаэтона не было страховки, ни один врач не приблизится к нему из страха перед изгнанием.

Фаэтон лежал на спине, тупо глядя вверх и размышляя о своей глупости. Он поклялся себе не прикасаться больше к препаратам, воздействующим на психику. Неподвижность, беспомощность были мучительны для человека, привыкшего к неограниченным возможностям, ведь раньше он мог моментально изменять свой образ, находясь в любой части ментальности, либо создавать телепроекцию, если под рукой были манекены. А теперь он был ангелом с поломанными крыльями.

Это происшествие стоило ему половины всех запасов наноматерии (их поглотило его тело для восстановления поврежденных тканей), батареи доспехов разрядились, и он потерял полдня.

Следующий отрезок пути был, пожалуй, самым лучшим, он состоял из почти сливавшихся друг с другом металлических пластин, образовывающих ступени. Они были расположены вокруг башни под довольно большим углом. Пластины были устроены так, что в одном направлении позволяли скользить с большой скоростью, а в другом притормаживали движение, переменное сопротивление позволяло контролировать скорость спуска.

Фаэтон быстро сообразил, что он может сделать. Он соорудил из плаща нечто вроде саней с магнитными элементами, которые будут взаимодействовать с полями сцепления. Образующееся при этом тепло может заставить кипеть воду, которую Фаэтон хранил в капиллярах и сосудах своего плаща. Теплота заставит работать встроенную в наплечник паровую турбину, она зарядит батареи, а ветер охладит поток воды. Таким образом ему удастся восстановить большую часть наноматерии.

Когда спуск закончился, Фаэтон обнаружил, что он потерял только четыреста граммов наноматериала, а мощность батарей восстановлена полностью.

Не без сожаления он вновь переделал сани в плащ. Конечно, они не были венцом инженерной мысли, и все же он был очень рад, что благодаря потенциальной энергии (положению над землей) ему удалось восстановить часть своих ресурсов и запасов, которые он скрупулезно учитывал с тех пор, как закончилась его привычная жизнь.

Вскоре, спустившись еще ниже, он услышал завывания ветра за стенами бесконечной башни. Он надеялся найти люк или окно, чтобы выглянуть наружу. Он подумал, что, если спускаться не внутри узкой шахты, а снаружи башни, использовать парашют будет не так опасно. Три-четыре тысячи футов куда проще пролететь на парашюте, чем пешком пройти то же расстояние, спускаясь по лестнице. Но здесь не было окон, стены мрачной башни были сплошными.

Проходили дни, недели. Но все когда-то заканчивается.

Внизу, на самом дне башни был люк, ведущий в главный вестибюль.

Перед этой дверью Фаэтон остановился, чтобы изменить список приоритетов, который он составлял для своего костюма. Он вычеркнул «потенциальную энергию», на уровне земли она равнялась нулю.

Посмотрев на состояние оставшихся ресурсов, он на минуту задумался.

В колонке потерь он записал:

«Нет отца. Его место занял реликт, который участвовал в сговоре против меня. Я должен считать его врагом».

Ему показалось, что сейчас появится Радамант и с грустью скажет ему, что он несправедлив и что все гораздо сложнее, чем он думает. Конечно, никто не появился.

«Нет поместья, нет софотехнологий. Я могу рассчитывать только на человеческий разум, тогда как мои враги располагают высочайшим умственным потенциалом».

Затем еще мрачнее:

«У меня больше нет резервных жизней. Следующая моя смерть станет окончательной».

«Нет жены. Моя любовь убила ее, со мной осталась только ее кукла, которую запрограммировали любить меня и издеваться надо мной».

И последняя запись:

«Эти пришельцы охотятся за мной, как ищейки, они хотят убить меня. А мир веселится, наслаждается празднованиями, ничего не подозревая. Они не могут видеть меня, не интересуются мной, да и по закону не должны интересоваться даже моей смертью. Мое местоположение интересно только общественным каналам…»

Нет. Нет, подожди-ка. Фаэтон стер последнюю строчку текста, написанного условными символами. Его местоположение держалось в тайне. Или нет? Он записал в актив, что сейчас в разгаре маскарад, значит, он может перемещаться незаметно, невозможно вычислить его местоположение.

Или возможно? Любой человек, имеющий доступ к Ментальности, может вычислить, где он находился: верхняя часть орбитальной башни. Совсем не сложно рассчитать скорость спуска. Как только он попадал из одного сектора в другой, поскольку свободный проход для него был под запретом, сведения поступали на общественный канал. Тот же Темер Сжатый, например, выдал его присутствие.

Значит, враги уже должны быть здесь. Где-то здесь, за этой дверью. Может быть, очень близко.

Он осторожно прикоснулся к двери — открывать ли ее?

С той стороны пробивался свет, доносился шум, звуки толпы. Фаэтон сощурился, на минуту свет ослепил его, ведь глаза привыкли к темноте. Он никак не мог заставить себя распахнуть дверь и выйти. Туда, в прямоугольник света.

Вдруг совсем рядом раздался резкий хлопок, словно выстрелили из рельсовой пушки или какого-то другого оружия близкого боя. Фаэтон, решив, что это враги нашли его, отскочил к стене и закрыл лицо руками.

Он скрючился в темноте, ожидая боли.

Но ничего не произошло.

Он понял, что звук долетел к нему снаружи: то ли плеск фонтана, то ли лай игрушечной собаки. Может быть, просто щелкнуло что-то в цепи какой-нибудь неисправной машины. В мире, где существовали фильтры ощущений, не было никакой нужды заглушать звуки или следить за состоянием механизмов.

Он попытался опустить руки, выпрямиться, но, к своему стыду, сумел справиться с собой далеко не сразу. Одиночество, жалость к себе, страх, что его могут убить и эта смерть будет окончательной, парализовали его волю.

К этому примешивались другие чувства, так же угнетавшие его: ему было некуда идти, у него не было ни дома, ни крова, не было друзей. И у него не было никакой определенной цели…

Прошло несколько минут. Фаэтон со стоном расправил плечи. Он сделал еще одну запись в колонку потерь:

«Меня легче напугать, чем я думал до этого».

В другой колонке, в которой он записывал положительные замечания, он отметил, какой мощности выброс энергии на единицу площади может выдержать его костюм. Сделав эту запись, он довольно усмехнулся.

«Ну попробуй сделать это, мой убийца», — пробормотал он. Им понадобится вся энергия звезды класса «Б», они могут разнести планету в клочья прямо у него под ногами, а он даже не покачнется, может быть, они смогут поцарапать его костюм. Даже если его швырнут в яму с электропроводной грязью при полном отсутствии трения, экологические системы костюма будут поддерживать в нем жизнь еще долгие годы.

Однако враг может знать все это. Они могут подготовиться. Заряд антивещества пробьет его доспехи, как и любое другое вещество с обычной атомной структурой, хоть твердое, хоть газообразное.

С помощью софотеков эти враги, кем бы они ни были, смогут перехитрить его, смогут просчитывать его действия, создавать более совершенное оружие, собрать больше ресурсов…

И никто не шевельнет пальцем, чтобы помочь ему. Никто не хотел даже верить, что существование врага возможно.

И все же, мрачно глядя вокруг себя, без тени улыбки, он записал в колонку активов:

«Один я во всем мире обманутых и забывчивых людей знаю и помню правду. Я ценю правду выше, чем счастье. И я не остановлюсь».

Сощурившись от яркого света, он вышел из башни.

Феникс Побеждающий

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, РАСПРЕДЕЛЁННЫЕ ПО ТИПУ СТРОЕНИЯ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ (НЕЙРОФОРМЫ):

Биохимические самоосознающие существа: Бессмертные:

Основная нейроформа:

ФАЭТОН ИЗНАЧАЛЬНЫЙ из рода РАДАМАНТ, Серебристо-серая манориальная школа.

ГЕЛИЙ РЕЛИКТ из рода РАДАМАНТ, сир-создатель Фаэтона, основатель Серебристо-серой манориальной школы, пэр.

ДАФНА ТЕРЦИУС ПОЛУРАДАМАНТ, жена Фаэтона.

ТЕМЕР ШЕСТОЙ ЛАКЕДЕМОНЯНИН [6], Тёмно-серая манориальная школа, Адвокат.

ГАННИС СТОРАЗУМНЫЙ ГАННИС, Синергидно-синнойнтная школа, пэр.

АТКИНС ВИНГТИТУН [7] ОБЩИЙ ТИП, солдат.

НЕГАННИС, дочь ГАННИСА, также известная как АНМОЙКОТЕП ЧЕТВЁРТЫЙ НЕОМОРФ Хтонической школы, из движения "Никогда не будем первыми," или, как его называет Гелий, движения "Какофилов".

Альтернативно организованная нейроформа, обычно называемая "Чародейской":

АО АОЭН, Мастер Фантазий, пэр.

АО ВАРМАТИР, один из Верховных Лордов Тишины, по прозвищу Лебедь.

НЕО-ОРФЕЙ Отступник, владыка и председатель колледжа Наставников.

ОРФЕЙ БЕСЧИСЛЕННЫЙ УТВЕРЖДАЮЩИЙ, основатель Второго бессмертия, пэр.

Нейроформа с объединенными корой мозга и таламусом, называется "Инвариантной":

КЕС СЕННЕК, Логик, пэр.

Цереброваскулярная нейроформа:

КОЛЕСО ЖИЗНИ, математик-эколог, пэр.

ЗЕЛЕНАЯ МАТЕРЬ, художница, автор экологического представления у озера Судьба.

СТАРИЦА МОРЯ из Протектората Океанической Среды.

ДОЧЬ МОРЯ, терраформист Венеры.

Масс-сознания, или Композиции:

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, пэр.

ГАРМОНИЧНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, член коллегии [8] Наставников.

КОМПОЗИЦИЯ ВОИТЕЛЕЙ (распущена).

Нестандартные нейроформы:

ВАФНИР с орбитальной станции Меркурия, пэр.

КСЕНОФОН ИЗДАЛЕКА, Тритонская нейроформа, школа Хладнокровных, называются "Нептунцами".

КСИНГИС из НЕРЕИД, также называемый Диомедом, Серебристо-серая школа.

НЕОПТОЛЕМ, слияние Диомеда и Ксенофона.

Смертные:

ВУЛЬПИН ЙРОНДЖО ПЕРВЫЙ, КУЗОВНОЙ РАБОЧИЙ, из Сырых.

ОШЕНКЬЁ, из Сырых.

ЛЕСТЕР ХААКЕН НУЛЁВЫЙ, из Сырых.

ДРУСИЛЛЕТ СВОЯ-ДУША, НУЛЕВАЯ, из Сырых.

СЕМРИС С ИО, из Сухих.

АНТИСЕМРИС, из Сухих.

НОТОР-КОТОК УНИКАЛЬНЫЙ, АМАЛЬГАМА, из Сухих.

Некий СТАРИК, садовник рощи Сатурновых деревьев, утверждающий, что он из школы Антиамарантиновых Пуристов, достоверно не опознан.

Электрофотонные самоосознающие существа: Софотеки:

РАДАМАНТ, дом-поместье Серебристо-серой школы, мощность в миллион циклов.

ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА, дом-поместье Красной школы, мощность в миллион циклов.

НАВУХОДОНОСОР, советник коллегии Наставников, мощность в десять миллионов циклов.

ГОНЧАЯ, детектив-консультант, мощность в сто тысяч циклов.

МОНОМАРКОС, адвокат, мощность в сто тысяч циклов.

АУРЕЛИАН, хозяин празднований, мощность в пятьдесят тысяч миллионов циклов.

ЭННЕАДЫ, состоят из девяти групп софотеков, мощностью в миллиард циклов каждая, в них входят: Воинственный разум, Западный разум, Восточный, Южный, Арктический, Северо-Западный, Юго-Западный и другие.

РАЗУМ ЗЕМЛИ, единое сознание, в которое время от времени вливаются все земные и околоземные вычислительные машины, общая мощность — триллион циклов.

Симулякры, Персонажи, Конструкты:

КОМУС, воплощение АУРЕЛИАНА.

СОКРАТ и ЭМФИРИО, конструкты НАВУХОДОНОСОРА.

Судьи КУРИИ.

СКАРАМУШ, порождение нептунца Ксенофона.

Посланец ДИОМЕДА с НЕРЕИД.

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ, ВКЛЮЧАЯ ИСТОРИЧЕСКИХ И ВЫМЫШЛЕННЫХ, УПОМЯНУТЫХ В КНИГЕ:

АО АДАФАНТИЯ, прошлое, чародейское имя Дафны.

ЭЙША, софотек поместья Дафны, мощность в десять тысяч циклов.

КУРТИС МАЕСТРИК, Протонотарий Парламента, друг и клиент Дафны.

ЯСОН СВЕН ДЕСЯТЫЙ ЧЕСТНЫЙ ЛАВОЧНИК, чьё необъяснимое поведение разбудило любопытство Софотеков.

КШАТРИМАНИУ ХАН, премьер-министр.

УТА НУЛЕВАЯ СТАРК, мать Дафны.

ЙЕВЕН НУЛЕВОЙ СТАРК, отец Дафны.

ИСТОРИЧЕСКИЕ И ВЫМЫШЛЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ:

Ао Ормгоргон Чёрноточный Невозвращающийся из шабаша Тёмного Лебедя, венценосный капитан корабля многих поколений "Нагльфар", культурный герой, основавший Молчаливую Ойкумену около Лебедя X-l.

Ао Соломон Над Душами, остриё джихада Короля-Чародея Кореи, одержал победу над Композицией Воителей во время эры Пятой Структуры.

Ао Энвир Мастер Обмана, известный трудом "О независимости машин".

Арлекин, клоун из итальянской комедии дель Арте эры Второй Ментальной Структуры.

Бакленд-Бойд Сирано-Де-Аттано, первый человек, переживший посадку на Марс.

Вандонаар, облачный ныряльшик, который, как гласит поэма времён ещё не разожжёного Юпитера, заблудился и вечно кружит в вихрях Великого Красного Пятна, так что даже сама Смерть не может найти его и проводить в загробное царство.

Гамлет, персонаж линейной симуляции эры Второй ментальной структуры за авторством Уильяма Шекспира.

Ганнон из Карфагена, совершивший плавание вдоль западного побережья Африки. Первый известный человечеству первооткрыватель.

Демонтделун, которого постигла роковая неудача на обратной стороне Луны.

Манкуриоско, невропатолог.

Мать Чисел, цереброваскулярный математик, чьи изыскания в области ноэтической математики положили основание Ноуменальной технологии.

Неуклюжий Руфус, первая собака, пережившая посадку на Марс. (Пёс Бакленд-Бойда Сирано-Де-Аттано).

Нил Армстронг, первый человек на Луне.

Одинокий Авангард Бывшей Гармонии, первый человек, переживший спуск в фотосферу Солнца.

Одиссей, царь Итаки, вернувшийся из подземного мира. Отправился в далёкое плавание, чтобы познать ум и нравы людей.

Оэ Сефр аль-Мидр Спускающийся в Тучи, древний исследователь Юпитера.

Порфироносная Композиция, известный культ астрономов.

Скарамуш, клоун из итальянской комедии дель Арте эры Второй Ментальной Структуры.

Сэр Френсис Дрейк, капитан корабля "Золотая Лань", первооткрыватель Северо-Западного прохода.

Чан Нуньян Сфих с Ио, первооткрыватель, случайно устроивший пожар на Плутоне.

Энгататрион, прославленный поэт конца эры Четвёртой Структуры.

Ясон, предводитель Аргонавтов, привёзший из Колхиды Золотое Руно.

КИБОРГ

Он открыл дверь и вышел на запруженный толпой бульвар. Над ларьками с материей и лавками с антиквариатом, над театральными пространствами и театрами общих тел, над беседками и цветущими скверами распростёрлись воздушные ручьи и водопады изящной гидроскульптуры. Вода исходила из фонтана-основания и удерживалась с помощью субатомного вмешательства в поверхностное натяжение, поэтому прозрачные, сияющие потоки и струи текли то вверх, то вниз, то сливались вместе, то снова разъединялись с полным пренебрежением к законам физики и гравитации. Высокие окна, окружавшие толпу, заполнявшие вестибюль летающие объявления, экраны, ведущие в местную Ментальность — всё излучало свет, который проникал сквозь подвешенные воды гидроскульптуры и выходил, превращённый в радугу. С цветущих на струях фонтана лилий неспешно опадали лепестки.

А внизу, под всей этой красотой, скрывалась совершеннейшая неприглядность. Из людей только четверть не была манекеном — очевидно, здесь собирались манориалы, криптики и прочие использующие телепроекции школы, и какой бы роскошный наряд прохожие не носили и каким бы изяществом манер не отличались, Фаэтон, отрезанный от фильтра ощущений и от Поверхностной виртуальности, видел их лишь как толпу серых и безлицых кукол.

Возможно, здесь играла прекрасная музыка — Фаэтона не было в ментальности, он был глух. Тут и там находились транспортные бассейны и общественные мыслительные камеры, готовые отослать любое видение, сообщение или телепроекцию — но Фаэтон был нем, все каналы для него закрыты. Огнём в воздухе пылали драконограммы с неизвестным содержанием — без доступа к субтексту и гипертексту Фаэтон был неграмотен. Наверняка повсюду в Средней Виртуальности поджидали мыслепроводники, с которыми бы он вспомнил все пути, все нужные маршруты транспорта — но мнемонической помощи не было, Фаэтон был без памяти. Возможно, в Виртуальности воздух был пронизан роскошными узорами, неописуемо прекрасными, или же рядом висели планы и указатели, которые бы направили на верный путь в этом необозримом вестибюле. Но Фаэтон был слеп.

Порой среди манекенов встречалось лицо реалиста или живолюбца, но настоящие глаза при виде Фаэтона тускнели и смотрели мимо. Все фильтры ощущений вымарывали Фаэтона — мир его тоже не видел.

Фаэтон взглянул наверх — он ожидал, что объявления слетятся к нему, но нет — они парили дальше, сверкая кричащими цветами и аляповатой мазнёй. Даже реклама им пренебрегала.

Неважно. Фаэтон сосредоточился на насущных вопросах. Где он? Где Талайманнар и как туда попасть? Почему софотек Гончая отправил его туда?

Придётся спрашивать прохожих.

Фаэтон скрылся за стеной кустов — поток из фонтана накрывал это место прозрачным, подёрнутым рябью потолком. Вроде никто не следил.

Он вылез из брони и накрыл её плащом наноматериала, запрограммировал плащ отрастить капюшон, а себе обвёл глаза нанотканью, вытянутой из чёрного комбинезона — она затвердела в карнавальную маску. Вот и всё — замаскированы оба. Фаэтон надеялся, что хотя бы беглая проверка его не узнает. Он приказал костюму следовать за хозяином, обходя препятствия — "идти по пятам", как бы выразилась Дафна.

Он снова вышел в вестибюль, а за ним в трёх шагах держалась грузная броня под плащом. Фаэтон спустился по лестнице и оказался на набережной пруда, где настоящих людей, с настоящими лицами — из кожи, из плоти или из металлов, чешуи, полиструктурных материалов и энергетических поверхностей — было побольше. Они болтали и смеялись, изображали и сигнализировали, в воздухе чувствовался заряд карнавального веселья — многие пританцовывали под музыку, которой Фаэтон не слышал, а некоторые ныряли и скользили среди стоящих в пруду статуй и построек.

Обычно такие толпы не собирались. Украшения Виртуальности могли бы подсказать, какой праздник тут назревает, но, разумеется, он их видеть не мог.

А люди улыбались ему и доброжелательно кивали:

— С Новым Тысячелетием! Живите ещё тысячу лет!

Только сейчас Фаэтон понял, насколько ему не хватало и не будет хватать зрелища приветливых лиц. Он, улыбаясь, приветливо махал рукой и поздравлял в ответ:

— И вам тысяч лет!

Но тут же напомнил себе об осмотрительности. Вроде бы протоколы Маскарада более его не защищали, поскольку Фаэтон больше не принадлежал обществу и, следовательно, в празднике не участвовал. Но многие ли вообще попытаются определить личность того, кто под маской на карнавале? Очень немногие, подумал Фаэтон.

Никому не было позволено оказывать Фаэтону помощь, подавать деньги, еду и питьё, делиться убежищем, продавать или покупать товары и услуги. В теории, указ Наставников не запрещал взгляды, улыбки и разговоры, хотя на деле он и этого едва ли получит.

Если Фаэтон попытается что-нибудь купить, в сделку непременно вмешается Аурелиан и предупредит прохожего, что тот собирается иметь дело с изгоем, но Аурелиан совершенно точно будет молчать, пока Фаэтон не брал еды, денег или чего-либо ещё. Софотеки издревле не сообщали ничего, о чём их не просили напрямую.

Однако даже избегать щедрот оказалось непросто. Шли молодожёны, рука в руку, и раздавали всем снимки ещё не зачатых детей. Фаэтон улыбнулся, но фото не взял. Девочка (или некто в её облике) скакала на одной ножке и лакомилась сладким воздушным шариком. Она предложила конфету Фаэтону — тот от еды отказался. Жонглёр-виночерпий, окружённый поющими хлопушками, подкатился на своём пузыре и попытался всунуть в ладонь бокал, и Фаэтон едва успел отдёрнуть руку.

Жонглёр нахмурился и указал двумя пальцами — жестом опознания — на грубияна в маске, но тут в жонглёра врезался тощий гиноморф, на котором из одежды была разве что сотня шарфов удовольствий. Бокалы и бутылки разлетелись во все стороны от его пьяных объятий, оба рухнули и покатились кубарем, распевая гимны Афродите. Фаэтон тем временем поддался течению толпы и поплыл с нею дальше.

Люди выходили через ряд высоких, семидесятиметровых окон на балкон шириной с бульвар, где поток прохожих чуть ослаб. Неподалёку стоял памятник Орфею — тот стоял в позе Отца Второго бессмертия, держа в руках змея, глотающего собственный хвост. Фаэтон вскарабкался на пьедестал, всунул ногу в каменные извивы змея, подтянулся и осмотрелся над головами толпы.

На парапете, словно кораллы, росли небольшие башенки и невысокие небоскрёбы, окаймляя безвершинный столп лифта, ведущего на орбиту.

За балконом виднелся город — три вложенных круга зданий. Каждый выделялся своим стилем. Гору-основание орбитального лифта окружал самый старый район — дома в нем не имели окон и напоминали геометрические тела — кубы, полусферы, полуцилиндры — окрашенные без узоров в яркие, основные цвета. Постройки связывали прямые умных дорог и транспортных линий. Архитектура в стиле Объективной Эстетики — все формы, строительные плиты и шаблоны строго стандартные. Движения на улицах было мало — люди основной нейроформы не выносили давящий вид безликих монолитов. В центральном районе в основном находились компоненты Софотеков, склады, заводы и общежития Инвариантных, которые не желали красот, удовольствий и прочих неэффективностей и обитали в многоэтажных массивах спальных гробов.

Вокруг лежало второе кольцо — район в Стандартном стиле. Между тёмными озёрами и омутами текли ручьи наномеханизмов, и на чёрной жидкости собиралась белая пена. Водопады каскадных фильтров разделяли и смешивали потоки, а пруды, в которых хранились ингредиенты, были окружены аллеями псевдодеревьев и коралловыми устроениями нанофабрик. Сотни навесов цвета орхидеи отражали свет солнца. Дома и телеприсутствия вырастали, словно раковины — одно здание обвивало другое, и оба тянулись к горизонту, сверкая перламутром. Основными тонами были тёмно-синие, тёмно-жемчужные, сверкающие серебряные и крапчато-серые, улицы испещряли садики мысли, площадки для шабаша, святые диски, а также нимфарии, материнские деревья и транспортные бассейны — обычные люди и чародеи тяготели к фрактально-органическому хаосу Стандартной Эстетики. В садах и парках располагались части распределённых тел Цереброваскуляров.

А дальше, на окружающих холмах, царили зелёные рощи и белые поместья Консенсусной Эстетики, поддерживаемые в основном манориалами и Базовыми первого поколения. На склонах выстроились античные колонны, в растительной тени отдыхали английские парки, а среди них — дворцы в Георгианском, Неороманском, строгом Александрийском стилях.

Вдалеке Фаэтон увидел огромное озеро, в водах которого плавало около сотни диковинных существ, окружённых светом. Они походили на инкрустированные самоцветами каравеллы, а полотнища их парусов яркостью и рисунком напоминали крылья бабочек.

Фаэтон вспомнил город — Кисуму, расположен на юге Эфиопии, на берегу озера Виктория. Фаэтон вспомнил, почему вокруг было столько восторженных людей. В озере плавали Глубинные.

Это были последние из когда-то великой расы Юпитерианских полуколдунов, уникальной нейроформы, соединившей особенности Цереброваскуляров и Чародеев. Когда-то, до разожжения Юпитера, они покоряли штормы и течения его метановой атмосферы, и когда такой уклад жизни стал невозможен, они предпочли переселиться в китоподобные тела и заснуть на дне Марианской впадины, где по сей день плели между собой песни и звукообразы печального, неизмеримого чувства, известного только им. Их голоса в глубине заставляли вспомнить о старой жизни в бесконечной атмосфере газового исполина, они только напоминали о старых телах, песнях и переживаниях, но описать давние чувства заново не могли.

Один раз в тысячу лет, во время праздника, Глубинные просыпались из скорбной спячки, отращивали праздничную инкрустацию, цветные паруса и перепонки, всплывали и пели для людей.

Древний договор запрещал делать записи их песен, и даже обсуждать то, что было пережито во время выступления, было нельзя.

Неудивительно, что столько людей пришло наяву.

У Фаэтона подступил ком к горлу. Песню Глубинных он слышал лишь однажды — в прошлый раз, во время праздника под началом Аргенториума, Фаэтон сюда выбраться не смог. В позапрошлый раз, перед первой Трансцендентальностью Фаэтона (тогда торжествами заправлял Куприциан) песня откликнулась в нём ощущением бесконечности и бесконечной надежды — словно Фаэтон сам оказался среди необозримых облачных просторов Юпитера, или дальше — в гораздо более обширной межзвёздной пустоте.

Глубинные должны были стать живыми кораблями, способными выдерживать радиоактивный, полный космической пыли вакуум между лунами Юпитера, способными выдерживать немыслимый накал низкоорбитальных нырков в атмосферу Юпитера, но успешная очистка орбитального пространства и укрощение магнитосферы планеты обезопасили околопланетные маршруты. Глубинные обходились дороже, чем обычные судна. После строительства орбитальных лифтов и опасные нырки в атмосферу стали не нужны. Их уклад остался в прошлом. Пьянящий риск космических путешествий — тоже. Всё это Фаэтон услышал тогда, в той, первой песне. Она оставила в нём то зерно, что выросло мечтой о полёте к звёздам.

На праздник тогда его привела Дафна — но Дафна настоящая, или подделка, её посол — Дафна Терциус? Фаэтон не помнил. Похоже, нехватка сна сказалась на памяти.

Спрыгнув с пьедестала, Фаэтон пошёл против хода толпы. Глубинные не пели великую песнь тоски задаром. Всем, кто не заглушал песню через фильтр ощущений, выставлялся счёт, и, поскольку Фаэтон не мог заплатить, автоматика его раскроет. Раскрытому изгою, разумеется, никто путь не укажет, да и концерт из-за такого происшествия отложат, и вечер будет испорчен для всех. (Фаэтон с удивлением понял, что, несмотря на ссылку, всё ещё уважает права и чувства собратьев. Впечатление от той песни Глубинных до сих пор оставались в памяти, и он не хотел портить радость всем тем, кто оказался счастливей его.)

Фаэтон обошёл космический лифт. С обратной стороны, дальней от озера, толпа поредела. К растущим из парапета башням прикасались носами причаленные дирижабли, сами размером с кита. Рядом в воздухе висели драконограммы с расписанием в неизвестном формате.

Фаэтон остановил прохожую в костюме гипертермика.

— Прошу прощения, мисс, не могли бы вы помочь? Мы с моим спутником хотим попасть на Талайманнар.

Он указал за спину, на молчаливый силуэт доспеха в балахоне, и продолжил свою не совсем ложь:

— Но мы участвуем в игре в прятки, и по правилам нельзя выходить в Ментальность. Не подскажете, где тут ближайшая умная дорога?

Она склонила голову к плечу. Игривые глаза окружало пламя, а улыбка дымилась. Она что-то ответила, но Фаэтон не имел программы-переводчика на свой язык, грамматику и логику.

Он попробовал попроще:

— Талайманнар? Талайманнар? Дорога? Умная?

Фаэтон изобразил, как скользит по поверхности без трения, размахивая руками. Женщина захихикала.

По её размашистым жестам он понял, что умные дороги отключены. Она указала на дирижабль и подтолкнула к нему — мол, иди! Туда!

Фаэтон замер — она ему путь показала, или пригласила на свой корабль? Правда, в глазах тревоги не видно — непохоже, чтобы сейчас Аурелиан втайне предупреждал её о встрече с изгоем. А, вот она развернулась и пошла вместе с толпой — дирижабль явно не её.

Фаэтон поднялся на причал. Вблизи он увидел на борту герб Протектората Океанической Среды. Это был грузовоз, и, похоже, именно в нем Глубинный летел из Тихого океана на озеро Виктория.

Публика утихла. На озере Глубинные заняли нужные места и расправили звуковые перепонки. Напряжение, ожидание прощупывались в воздухе. Фаэтон неохотно переступил золочёный порог судна и обернулся.

Вокруг балкона повисли увеличительные экраны, показывающие самых дальних Глубинных — они, неподвижные, с расправленными парусами смотрели на возвышающуюся матриарха-дирижёра, и миллионы певчих перепонок покрывали её тело, как осенний лес покрывает склоны горы.

Фаэтон с трудом передвигал ноги — он жаждал услышать последнюю свою песню. В изгнании музыки не будет — никто ему не сыграет, никто не продаст записей, и он сможет разве что подпевать пролетающим мимо рекламным плакатам.

Он собрался, отвернулся и шагнул внутрь корабля. Люк за спиной захлопнулся без звука.

Внутри никого не было.

На устилавших палубу багровых коврах стояли столики и структурные стержни, сплетённые из стекла и белоснежного фарфора, а с потолка свисали бронзовые, украшенные узорами шлемы восприятия — весьма древние на вид. Ближе к носу корабля, напротив высоких окон, находились кресла, рядом с ними на специальных подносах лежали зрительные обручи. Перегородки между креслами сейчас были прозрачны, но на стеклянной поверхности угадывались очертания существ из японской мифологии.

Фаэтон не опознал стиль. Неужели он старше Объективной эстетики? Как бы то ни было, обстановка оказалась роскошной.

Фаэтон вошёл, броня проследовала. По привычке поднял ладонь, надеясь жестом открыть канал, разочарованно опустил руку. Всё, жесты или мысленные приказы больше никогда не сработают, но привыкнуть будет просто, сказал он себе. Он — Серебристо-Серый, и его школа блюла обычай говорить вслух.

— Кто здесь? Где я? Есть кто-нибудь на борту?

Тишина. Он с опаской сел в кресло.

Перегородка слева была полураскрыта, так что между окном и ним находилась стеклянная панель. Через панель было видно больше цветов и движения — сквозь неё серые куклы выглядели как люди, с живыми лицами и карнавальными костюмами, а в воздухе парили плакаты и экраны, но за краями панели они пропадали, а люди опять выглядели манекенами.

Фаэтон понял, что перегородка настроена на Поверхностную Виртуальность. Эта старинная диковинка переводила ментальные образы в световые. Фаэтон не упустил возможности развлечься — он сдвинул голову и рассмотрел прочие части балкона в цвете и роскоши, потом опять посмотрел с другого места. Серые манекены превращались в разнаряженных придворных и обратно в серые манекены.

Но вот среди среди пышности нарядов он заметил клоуна в бело-розовом костюме из тюля, с трёхконечной шляпой, крючковатым носом и вытянутым подбородком. Скарамуш. За ним — Колумбина, щеголявшая похабной юбкой и бледный Пьеро в белом, мешковатом наряде. Троица шла против потока людей с изрядной спешкой, методично и синхронно осматривая толпу.

Они настигли человека в золотой броне — но это всего лишь кто-то, наряженный в Александра Македонского. Полководец недоумённо взглянул на клоунов, те шутливо поклонились, и Александр отвернулся. Трое замерли, словно вслушиваясь в передаваемый приказ.

Фаэтон попытался убедить себя, что это совпадение. Агенты Ксенофона не настолько глупы, чтобы не сменить облик. Это, наверняка, Чёрные Манориалы переоделись, чтобы унизить Фаэтона. Внешность врагов Фаэтон описал на слушании Наставников, и скачать её мог кто угодно.

Но с другой стороны, те же Наставники точно выкладывали новости о перемещениях Фаэтона наряду с указаниями о том, как изгоя избегать. Чёрные могли узнать, где он, просто обратившись в Ментальность. Только враг мог искать его своими силами — чтобы не оставить следов.

Троица, словно услышав мысли, повернулась в сторону дирижаблей. Оглядела окна. Взгляды встретились. Они посмотрели левее — на броню за спиной.

— Они же не знают, что искать нужно пару, — успокоил себя Фаэтон.

Но клоуны, распихивая людей, направились прямиком к причалу. Они вышли из поля видимости экрана, потеряли облик и затерялись в толчее таких же манекенов.

Фаэтон сощурился, но без доступа к Ментальности не мог усилить зрение, сделать запись или настроить программу, которая отследила бы движение врагов в толпе. Вне сети он слепой, беспомощный калека. Враги приближались.

Он не мог послать сигнал и прочитать серийные номера нужных манекенов, не мог вызвать констеблей — если выйти в Ментальность, спрятанные потомки вирусной цивилизации нападут, как только он откроет канал

Есть же способ отправить звуковой сигнал через броню? Фаэтон вскочил и кинулся к доспеху — по плечам костюма шёл ряд контактных гнёзд и мыслеинтерфейсов. Вот генератор сигналов — его частоту можно настроить на канал констеблей, вот микрофон, реагирующий на голос — оставался провод, чтобы их соединить.

Такой провод продавался в любом магазине и стоил полсекунды — но покупать ему запрещено. Наномеханизмы брони не могли его произвести, и без провода костюм мог издать только бессмысленный вопль. Визг в радиочастотах. Визг, который бы никто не стал слушать.

Фаэтон попытался повернуть экран, чтобы отыскать клоунов в толпе у подножия пристани. Тщетно — перегородка надёжно закреплена. Насколько близко уже подошли марионетки врага?

И что теперь? Если бы Фаэтон участвовал в каком-нибудь мыслепредставлении, которые так любила его жена, он бы порвал майку на своей могучей, волосатой груди, схватил бы ломик поухватистее и бросился бы в бой. Но сила против них не поможет — разум, управляющий манекенами, тут даже не присутствовал.

И от хитрости толку нет — ими, видимо, управлял софотек Ничто, сознание настолько умное, что даже Разум Земли не замечала его передвижений в Ментальности.

Что оставалось? Чистота духа? Твёрдость характера?

И если дело в характере, то что поможет? Честность? Непредвзятость? Целеустремлённость?

Фаэтон собрался с духом, скинул плащ с брони и позволил костюму принять тело. Чёрный материал обвился вокруг Фаэтона, золотые чешуйки встали на место. Он опустил забрало.

Фаэтон подошёл к люку дирижабля и распахнул его, но не переступал порога. Он стоял над пристанью, немного выше толпы. Куклы приближались, их предводитель уже вступил на причал, но замер от неожиданности — он повернул пустое, безглазое лицо наверх и увидел Фаэтона, в сияющей золотым адамантием броне.

От озера поднялся низкий, тягучий, похожий на вздох гобоя звук — набирающий силу, он заполнил всю ширину неба пробирающей до мозга костей красотой. Пение Глубинных началось, и первой же ноты увертюры, первой партии хора хватило, чтобы у Фаэтона навернулись слезы на глазах. Все — помимо трёх преследователей — смотрели на озеро вдалеке, не отрываясь, и лица зрителей словно свело от восторга, будто бы все они оказались во сне.

Фаэтон нажал на генератор сигналов под пластиной на плече. Звука не было, но только что он оглушил соседние радиоканалы подобием вопля.

Голос Глубинного дрогнул и утих. Воздух заполнился тишиной.

Глубинные прекратили петь. Фаэтона заметили. По толпе пронеслась молва, которую Фаэтон не слышал, и тысячи лиц, недовольно ворча и перешёптываясь, обернулись на человека в золотой броне. Все глаза смотрели на него.

Преследователи замерли у подножия пристани. Очевидно, что бы они не задумали, проворачивать это на виду им не хотелось.

Ропот толпы нарастал, раздались выкрики, и тут поднялся чудовищный гул, подобного которому Фаэтон не слышал — тысячи голосов орали на него, приказывали не мешать празднику, уйти, убраться подальше, скрыться. Вместо музыки небо наполнили визгливые вопрошания и крики гнева.

А троица врагов не шевелилась. Фаэтон указал на них пальцем. Он понимал, что его слов в таком гомоне никто из людей не расслышит, но также он знал, что его слушали не только люди, за каждым его поступком пристально следили Софотеки и Композиции, и событие, во всех подробностях, мгновенно окажется на каналах для сплетен и новостей.

— Вот враги Золотой Ойкумены, и они среди вас. Кто управляет этими манекенами? Где констебли? Почему я не защищён от жестокости? Ничто! Ты не сможешь и не посмеешь напасть в открытую, несмотря на свой превосходящий разум! Объявляю тебя трусом!

Над скопищем поднялась новая волна гула, но тут, внезапно, направленные на него взгляды потеряли блеск. Люди больше не сердились, на неверящих лицах не читалось отвращение — по общему молчаливому согласию, все просто перенастроили фильтры ощущений и вырезали Фаэтона из восприятий. Возможно, они его и из памяти стёрли — чтобы брехня помешанного изгоя не омрачала воспоминание о том замечательном дне. Все головы повернулись к озеру разом, как пшеничные колосья под порывом ветра.

А Фаэтон лишь ухмылялся. Общество воспитало их на поддельных ощущениях, и в этом их изъян. Они могли настраивать фильтры как угодно — действительность от этого не изменится. Глубинные не носили фильтров, и, пока у них был открыт хотя бы один канал с Ментальностью, они видели Фаэтона, и, поскольку он не мог отблагодарить их за выступление, они петь не начинали. Толпа могла его забыть, но Глубинные при нём не запоют.

Они ждали, чтобы он ушёл? Покинул пределы слышимости песни? Но ведь понятно, что путь пешком займёт несколько часов — они столько ждать не готовы. Также понятно, что правила изгнания не позволяют продавать или дарить право на поездку. Оставался единственный выход — увезти его насильно.

Кто сломается первым в состязании упрямств — Фаэтон, убеждённый в своей правоте, или толпа, которую, возможно, грызло сомнение в решении Наставников?

Если бы противники были уверены в том, что правы, подумал Фаэтон, они бы просто попросили констеблей его убрать. А если нет…

Люк захлопнулся перед носом, а мостки пристани втянулись в причальную башню. Фаэтон стопами почувствовал толчок — дирижабль взлетел.

Его увозили. Фаэтон успел увидеть, что три манекена-преследователя неподвижно ссутулились у основания уже сложенной пристани. Их руки и головы безвольно повисли — по позе было видно, что эти тела покинули. Агент Ксенофона (софотек Ничто, или кто-нибудь другой, ими управлявший) отсоединился и сбежал.

Мимо окон наблюдательной палубы пронеслись накренённые причальные башни и балкон, опоясавший орбитальный лифт. Дирижабль описал изящный полукруг, набрал высоту и поймал ветер.

Радость от победы омрачилась тут же, как Фаэтон увидел, далеко внизу, синие просторы Виктории. Солнце подсвечивало рябь, глубины отражали форму далёких облаков, и среди отражений плыла флотилия древних существ, с расправленными парусами, но песня не достигала такой высоты — до дирижабля долетал лишь приглушённый, тоскливый отзвук.

Даже если произойдёт чудо и изгнание отменят завтра, эту глубинную песню он никогда не услышит и никто её не опишет.

Фаэтон резко подошёл к носовому окну и уставился на африканские холмы и небо впереди.

Серебристая полоса побережья осталась позади. Впереди был Индийский океан — бескрайнее поле кобальтового цвета, иссечёное пенистыми шапками волн.

Фаэтон вслух спросил:

— Куда же меня везут?

Ответ не прозвучал. В конце палубы он нашёл пару люков, сходни за ними вели вверх и вниз. Он решил обследовать корабль и пошёл наверх.

На верхней палубе окон не было. В центре, окружённое кабелями и крепежами, находилось шестиногое создание из металла и плоти. Его шесть щупалец-рук исходили из центра и были воткнуты в порты управления. В конусообразную вершину — мозг — шли провода, а в три стороны смотрели три морды стервятников. Поверхность тела испещряли разнообразные порты, пазы и штепсели. Ряды приёмников помогали птичьим перелётным инстинктам, передавая навигационные данные с орбиты.

— Ты киборг, пилот истребителя, — поразился Фаэтон. Подобное он встречал только в музеях.

Стервятник взглянул на него прохладно.

— Уже нет. Знания, память о войне, боях, бомбардировках, воздушных схватках, разведке проданы, давно, Аткинсу и его Воинственному разуму. Пусть ему кошмары снятся. Пусть он помнит запахи горящих деревень, сёл и вопли молодых, ещё розовых лесов. Я теперь помню цветочки и котят, голоса китов и вид облаков над морем. Я спокоен.

— Ты обо мне знаешь?

— Изгой. Изгой, но, судя по костюму, богат так, что и вообразить нельзя. Знаменитый — каждый поступок обсуждают всем миром, радиоканалы разрываются. Мир внезапно забыл, а потом так же внезапно вспомнил о корабле, о котором ты мечтал. Не каждый рассудок в сети ещё пришёл в себя, но каждый голос тебя винит. Ты — он?

Фаэтон подивился, почему создание просто не подсмотрело в Виртуальность.

— Вы, похоже, отключены от Ментальности?

Три клюва хором щёлкнули:

— Ийя! Я её презираю. Нет во мне того, чему нужно возвыситься. Пусть молодёжь тешится, а я в празднике не участвую.

— Так вышло, что я также не праздную. Да, вы угадали правильно. Я — Фаэтон Изначальный, Радамант.

— Уже нет. Ты — Фаэтон Нулевой, Ничто.

Слова ударили Фаэтона в сердце. Разумеется. В хранилищах нет его копий. Он больше не Фаэтон Изначальный, первая копия хранимого шаблона. Он — ноль. Если умрёт, ничего не останется. Он не имел школы и поместья.

Фаэтон спросил:

— А вы не боитесь со мной говорить?

— С чего бы? Кого мне бояться, этих выскочек — Наставников, Софотеков? Я старее их, я старее Федерального Ойкуменического Сотрудничества! [9] Они — образования сложные, но без опоры, без силы. Они пройдут, я останусь. Мой образ жизни забыт, но он вернётся. Пока я помню котят и облачка, но я вспомню и горящих заживо детей.

Высказывание смелое, но Фаэтон напомнил себе, что киборг не продавал и не предлагал билеты. В правовом плане Фаэтон колебался между безбилетником и похищенным.

— Сэр, кто же вы?

— Нет, так не пойдёт. Ты вторгся на мой корабль, изгой — сначала расскажи о себе, а потом я, как щедрый хозяин, поделюсь своей историей, весьма кстати незамысловатой. Здесь нет компьютера, который бы обменял нам память.

— Я из Серебристо-Серой школы. Мы соблюдаем традиции обмена приветствиями и знаниями через речь…

— Ты был в Серебристо-Серой. Как ты ухитрился потерять состояние и направить всё человечество против себя?

— Их страшила моя мечта. Нам незачем лететь к звёздам — они слишком далеко, а здесь и так есть изобилие всего, но моё стремление не хозяйственное, не экономическое — я жаждал славы, великих свершений, новых деяний. Я имел право разбазаривать своё богатство как захочу, и поэтому я потратил его на величайший корабль, на который способна наша наука — Феникс Побеждающий. Он как полое, обтекаемое остриё стокилометровой пики. Все его полости заполнены антиводородом под завязку, корпус отлит из крисадамантина, из того же металла, в который я одет, и всё это количество копилось атом за атомом и стоило баснословно дорого. Мощность на единицу массы такая, что можно легко достигнуть околосветовых скоростей, но коллегия Наставников испугалась…

— Знаю, знаю. Они боялись войны в раю.

— Откуда вы это знаете, сэр? Вы знакомы с Наставниками?

— Знаком с войной.

— Да кто же вы?

— Рано спрашиваешь, сначала закончи рассказ.

— А… хорошо. Радамант, на чём я остановился? Точно, — Фаэтон поморщился, потом продолжил. — Итак. Корабль построен, и равных ему не было. Например, если сохранять ускорение на уровне примерно 51 g, на протяжении всего пятнадцати лет, предполагая, что средняя плотность межзвёздной среды — одна частица на кубический километр, и учитывая противодействующую силу, вызванную нагревом из-за трения, мы сможем достигнуть скорости…

— Устройство корабля можешь опустить.

— Но это же самое интересное!

— Ты у меня в гостях, всё-таки. Продолжай, Нулевой Фаэтон.

— Наставники обещали изгнание, если я запущу Феникса. Угроза смехотворная — полёт даже к ближайшей звезде будет гораздо большим изгнанием сам по себе, поэтому я их и не слушал. Но удар пришёл оттуда, откуда я не ожидал. Перед пробным вылетом пришла весть, что моя жена погрузилась в искусственный сон — она очень боялась того, что я умру в глубоком космосе, и не выдержала. Я тогда разгневался, вломился в склеп, где держали тело, устроил погром. Из-за этого из архива даже подняли Аткинса, контролёра военной техники… но вы его знаете.

— Да, знаю. Во мне — его часть.

— Прибыл Аткинс и уложил лицом в пол. Наставники меня осудили, стоимость Феникса загнала в долги, а отец, пытаясь спасти корабль, погиб в солнечной буре. Просто корабль был причален у Меркурия. Наверно, мне лучше рассказывать по порядку…

— Мне интересно. Продолжай.

— В итоге Коллегия согласилась не изгонять меня — если я сотру память о корабле. Я был вынужден забыть и о том, что отец умер, ведь его смерть связана с кораблём. На его место из Архива пробудили реликт отца, и…

— Тебя родил отец? Ты биотрадиционалист?

— Прошу меня извинить, он мой сир. Я создан на основе его мыслительных шаблонов, а слово "отец" — скорее метафора. Мы, Серебристо-Серые, старомодны, и считаем, что некоторые отношения между людьми — родительскую любовь, например — стоит сохранять, пусть даже они более не нужны. Мы преданы идее… хм… Возможно, лучше сказать "Они преданы", или "я был предан"?

Трёхголовый стервятник молча смотрел немигающими жёлтыми взглядами.

— Неважно. Также меня заставили забыть самоубийство жены, ведь и его причиной был корабль. Всё это произошло в канун празднований.

— Ты опять употребляешь метафоры?

— "Жена"? Жена настоящая, мы связаны священной клятвой. "Самоубийство"? Да, наверное, метафора. Наяву она мертва — её мозг находится в поддельной компьютерной грёзе, и никакие новости о настоящем мире туда не доходят — более того, из памяти вырезаны все прошлые знания о реальности. Я не знаю способа её пробудить, и никакого пароля она не оставляла.

— Да, аристократик, это метафора. Даже сейчас — для самых бедных — смерть не приключение, которое можно сымитировать на специальной установке забавы ради, а в прошлом она для каждого была окончательной. Но мы отвлеклись. Что дальше случилось, я знаю. Чтобы опасность межзвёздных полётов миновала, миллионы жителей Золотой Ойкумены согласились забыть всё вместе с тобой, а несогласных Коллегия давила, подкупала и запугивала. Чем больше людей соглашалось на редактуру, тем тяжелее становилось тем, кто стирать память не хотел — у них оставалось всё меньше друзей. В конце тебя помнили только те, кто на праздник попасть не смог, или не захотел. Тебя очень многие ненавидели, до того, как забыли — ведь из-за тебя им пришлось кромсать память.

— Интересно. Я о них и не задумывался.

— Давление Наставников на малоимущих гораздо тяжелее, они такой общественной силе сопротивляться не могут. Перед праздником стеснённые в средствах жители Ойкумены тебя определённо недолюбливали.

— Да, я даже встретил одного из таких. Старика. То есть человека, биохимические системы которого претерпели энтропический распад — седой, с окостеневшими коленями. Он намекнул, что Фаэтон Радамант не тот, кем себя считает — я не тот, кем себя считаю. Не знаю, кто этот старик был, но вот он мои привычки — манеру одеваться, настройки фильтра ощущений — знал слишком хорошо. Он хитростью скрылся из моего восприятия. Так всё и началось.

Я отключил фильтры, но вместо старика нашёл бесформенного амёбоида в меняющем форму скафандре — отшельника с Нептуна. Он представился первым, назвался Ксенофоном. Я знал немало нептунцев, я с ними корабль строил, но этот оказался самозванцем. Пытался уговорить меня восстановить память.

— Зачем?

— Думаю, чтобы завладеть кораблём. Среди нептунцев у меня были заказчики, партнёры — даже друзья. Они откуда-то раздобыли денег и выкупили мои долги у Пэров, так что в случае банкротства корабль переходил не к Пэрам, а к ним. В это время Ксенофон управлял остальными нептунцами. Посредник, видите ли, держал корабль под внешним управлением…

— Что это значит?

— В залоге. Он им распоряжался, ведь я неплатёжеспособен.

— Понял, продолжай.

— Ксенофон прикинулся другом и уговаривал открыть шкатулку воспоминаний и вернуться к старой жизни, что привело бы к исполнению предписаний Наставников — я бы стал банкротом, а корабль, как гарант долгов, перешёл бы к тем, кто эти долги держал — к Нептунцам. Иными словами, Феникс Побеждающий оказался бы в руках Ксенофона, а не у Семи Пэров.

— А это кто такие?

— Если вы знаете Аткинса, которого не каждый историк помнит, то как можете не знать Семерых Пэров?

— Фаэтон, я не верчусь в твоих кругах.

— Ладно. Пэры — тесное собрание самых крупных монополистов, которые договорились сообща сохранять свою власть и богатство. Ганнис с Юпитера, производит суперметаллы; Вафнир с Меркурия, снабжает генераторы антивеществом; Колесо Жизни управляет биосферой; Гелий обуздывает солнечные бури; Кес Сеннек возглавляет Единую Библиотеку Космических Городов и организует среди Инвариантов научные и семантические исследования; Благотворительная Композиция переводит на все языки и форматы; Орфей дарует бессмертие.

— А, эти. Это не монополисты, закон не запрещает с ними соперничать. В мои времена Управляющий Комиссариат ссылал несогласных в поглощающие камеры, и тех между собой делили Композиции.

— Подождите, но Комиссариат распустили в конце эры Четвёртой Структуры. Вы не можете быть настолько старым. Это же тысячи лет до открытия бессмертия!

— Второго Бессмертия. У членов Композиций была совокупная бессмертность. Личности умирали, общий разум жил.

— Вы из Благотворительной Композиции?

— Не настала моя очередь говорить, закончи рассказ. Ксенофон обманом заставил открыть память?

— Да, так и было. Его агент, наряженный клоуном, выслеживает меня.

— Клоун-преследователь? Затейливо.

— Хм. Этому есть объяснение, сэр. Я встретился с Ксенофоном в облике Арлекина, и поэтому он нарядил своего человека в персонажа из той же комедии. Скарамуш — агент — загрузил в меня через ментальность вирус, даже целую вирусную цивилизацию, на самом деле, и он ждёт, пока я снова в неё выйду. Вирус найдёт меня в Ментальности, сотрёт и заменит.

— И Софотеки допустили такое?

— Софотеки не могут понять происходящее. Враг запускает информационные частицы в защищённые системы. Эта технология не из Ойкумены.

— И в прошлом, до Ойкумены, ничего подобного не существовало.

— Я не говорю про прошлое, уважаемый сэр, Я говорю про внешнее. На меня напали пришельцы с другой звезды.

Две головы переглянулись, и даже на лице стервятника явственно читалось недоверие.

— Занятно. С какой звезды? В космосе пока не нашли никакой жизни сложнее одноклеточной, а колония на Лебеде X-l давным-давно ужасно сгинула.

— Они с Лебедя. Нечто пережило крах Молчаливой Ойкумены — враждебный софотек по имени Ничто.

— Похоже на сюжет развлекательного сна. На вздор, — сказал стервятник. — Где доказательства? Ваши хвалёные Софотеки могут взглянуть в мозг и отличить правду от лжи?

— Да, была такая проверка. Она показала, что атака была мнимой.

— И ты считаешь…

— Я считаю, что в проверку вмешались.

— И кто же?

— Очевидно, данные подделал злой вирус.

— Так, аристократик, давай разберёмся. Наше общество может перестраивать мозги по желанию, вплоть до самых глубинных мыслей, желаний, инстинктов и побуждений, и поэтому никакому воспоминанию нельзя верить. Ты помнишь, что на тебя напал несуществующий вирус, созданный несуществующим софотеком из давно погибшей колонии, а проверка показала, что воспоминания поддельные, но ты убеждён, что эта бредовая история случилась наяву, а проверке верить нельзя? Я всё правильно понял?

— Правильно.

— Ага. Просто хотел убедиться, что ничего не упустил.

— История, правда ли она для вас или нет, правдоподобная она или нет, произошла со мной, и я отношусь к ней как к истине, а иначе не могу. Правда или нет, правдоподобно или нет — я завершил рассказ. С удовольствием послушаю вашу историю, если позволите, ибо не представляю, кем вы можете быть.

— Мне не стоит раскрывать нынешнее имя, но раньше меня звали Композицией Воителей.

Фаэтон отшатнулся:

— Невозможно! Их уничтожили две эпохи назад!

— Нет, их распустили. Воспоминания записаны, и во мне их часть.

— Значит, вы изучали Воителей?

— Нет, я сам — Воители. Сколько мозгов достаточно для массового сознания? Тысяча? Сотня? Десяток? Пара? Как по мне, хватит и одного, и это — я, всё ещё член Композиции, пусть даже и последний. Последний участник, но участник когда-то великой силы. Начальствующая над авиацией ветвь разума Восточной Противочародейской дивизии сдалась альтернативно-организованному Соломону Над Душами после Трёх Секунд Ужаса во время битвы за пекинское Сетевое Ядро. Ты вообще историю учил? По лицу вижу, что нет. Они сдались в пре-эпохе 44101, в трёхсотом году Пятой Ментальной Структуры. Я был с ними, я тоже сдался. Договор о перемирии позволил сохранить личности.

— И вы просто так гуляете? Вас не казнили?

— Ты точно плох в истории. Меня держали под землёй, в цементной кисте, столько веков, сколько оставалось жить жертвам бомбардировок по их гороскопам — вместе взятым. Когда срок кончился, Король-Чародей Кореи записал меня в лотерею смерти.

— Лотерея смерти?

— Историки врут. Они говорят — "война началась из-за Сумрака Мозга — практики изменённого сознания Чародеев, позволившей лгать под ноэтической присягой". Вздор. Настоящая причина в том, что масс-сознания просто не понимали Чародеев. Они несовместимы. Композиция Воителей судила строго и неуклонно, без страха и снисхождения, а Чародеи мыслят, перепрыгивая логику, повинуясь чутью или понятию о соразмерности, и для них наказание должно быть поэтическим, должно дополнять преступление, пародировать его, иначе это не наказание вовсе.

Королю-Чародею показалось забавным обречь нас на постоянный страх, такой же, какой вызывали наши налёты, поэтому меня с товарищами отпустили, но перед этим вшили в черепа взрывные заряды. Они срабатывали от радиосигналов, в случайное время, в произвольном месте. Порой для детонации было достаточно сигнала от определённой двери или автонавигатора. Сотню лет прожил только я. Теперь я перевожу чувствительных Глубинных между подводными царствами.

— Какой ужас!

— Это в прошлом. Мои биологические ткани уже много раз сменились, всю взрывчатку удалили.

— Но как вы выдержали постоянную неопределённость?

— Ага. Об этом спрашивает Фаэтон, человек, вознамерившийся вылететь за пределы Ноуменальной Ментальности? Смерть в этом путешествии, соверши ты его, тоже непредсказуема и мгновенна, а потом, когда будут заложены колонии, настолько же могучие, как и мы, повторится война, и смерть нависнет над каждым.

— Люди разумны, такого не будет.

— Разумны? Разумны? Ты, молокосос, войны не пережил. От кого ты прячешься на моём дирижабле? От разумных убийц с другой звезды? От воображаемых врагов? Да брось ты. Ты либо заблуждаешься, либо вовсе спятил, и ни то, ни другое не вселяет надежду в мирное освоение звёзд, — существо раскрыло и захлопнуло клювы. — Мне жаль, что ты провалился так сокрушительно.

Палуба наклонилась, но в комнате без окон было непонятно, как изменился маршрут.

Фаэтон спросил:

— Почему жаль? Ты хочешь новой войны?

— Ни в коем случае. Ужасы войны не описать, но их можно стерпеть, поскольку есть вещи куда хуже. Нет, я хочу не этого.

— Просвяти меня.

— А! Йях! Я жил в конце Четвёртой эры, когда Землёй правили объединения разумов. Не было преступлений, не было войн, грубости. Индивидуальности не было (исключая некоторые области в Европе и Америке). Мир замер, перемен тоже не было.

Пятая эра началась, когда Композиции стали использовать в себе новые виды разумов. Чародеи — быстрые, интуитивные, творческие, проницательные. Инварианты — стойкие перед страхом, страстями и угрозами. Цереброваскуляры — видят со всех точек зрения сразу, понимают сложнейшие устройства с одного взгляда. Мы не могли с ними равняться, а они не подчинялись общей нужде или общему разуму. Но Пятая эра лучше Четвёртой. Правили изобретатели и гении. Чародеи покорили Юпитер наперекор экономическим интересам, Инварианты освоили астероидный пояс наперекор трудностям. Цереброваскуляры, воспринимая мыслительные системы целиком, доказали Единую Ноэтическую теорему, что привело к развитию таких технологий, которые мы, Композиции, и вообразить не могли. Без самоссылающихся формул из пьесы-диссертации Матери Чисел мы бы не построили самоосознающих машин, а без самоосознающих машин мы бы не добились бесчисленных прорывов — в том числе и Ноуменальной математики, проводившей нас в нынешний век Второго бессмертия.

И вот настала Седьмая эра, и опять век неподвижен. Теперь видишь, Фаэтон Нулевой? Взгляни на историю. Если бы жила твоя мечта, война бы началась, даже не сомневайся. Наставники и их ласковый Навуходоносор достаточно умны, и выводы делают верные. Но война может привести к новой, лучшей эпохе. Возможно, Земля, луны Юпитера и все остальные станции сгорят в первую минуту битвы — но выросшие на сотнях, миллионах планет цивилизации оправдают испытанный ужас, и я соглашусь с ними.

Фаэтон молчал. Он не понял, услышал он хвалу или проклятье. Или всё разом.

Но неважно, спор был теоретическим. Наставники победили

— Куда вы меня везёте? — спросил Фаэтон.

— Йях! Вообще истории не знаешь. Одно Цереброваскулярное масс-сознание не поддалось давлению Орфея — ей просто наплевать на вечную жизнь, и поэтому на Земле есть город, не подписавший соглашения Наставников. Старица Моря управляет Протекторатом Океанической Среды с середины Пятой эры, она, как и я, старше Золотой Ойкумены, и она может не обращать внимания на Наставников, поскольку им и в голову не придёт мешать тому, кто заправляет всем планктоном, всеми наномеханизмами в волнах, той, кто следит за теплоулавливающими клетками и отправляет их из тропиков по всем течениям, управляя теплом океана и тем самым пресекая ураганы. Её город называется Талайманнар.

— Сюда меня отправил Гончая! — воскликнул Фаэтон. Теперь он узнает решение, узнает, что задумал сверхразум.

— Разумеется сюда, дурень, — ответил киборг. — Если сброшу тебя где-либо ещё, стану соучастником незаконного проникновения на чужую землю. Почему, по твоему, Наставники мне не помешали? Я тебе не помог. Дураку ясно, что тебе место на Талайманнаре — в эту канаву отправляются все изгои. Больше идти некуда.

Фаэтон почувствовал, что в нём что-то рухнуло. Он лелеял надежды, что Гончая подготовил невообразимо хитрый план, и на Талайманнаре зрело его спасение. Такие мечты помогали ему в бессонные, кошмарные ночи забытья.

Но нет. Он ничем не отличался от прочих изгнанных.

Надежда, конечно, идиотская, но лучше такая, чем никакой. Для жизни нужна причина, а причины жить у Фаэтона больше не было.

По каркасу дирижабля пробежала дрожь.

— Прибыли, — сказал киборг. — Убирайся.

Открылся люк, которого Фаэтон ранее не заметил. За ним виднелись ведущие вниз сходни. Фаэтон заморгал от отражённого сияющего света, вдохнул влажный и свежий тропический воздух, услышал прибой и клики чаек.

— Погоди, — сказал Фаэтон, — если мне не примерещилось, за мной охотятся убийцы с другой звезды, и поэтому единственное место, куда собирают изгоев — то самое место, где меня найдут.

— Мои права старинны, и их уважал даже зародыш Конституционно-Логической формации Федерального Ойкуменического Сотрудничества. Так называемая "дедушкина оговорка" — Ойкумена уважает права и законы, принятые до неё. Любопытно, не так ли? Мой корабль нельзя отслеживать без судебного ордера, и держусь я ниже воздушных коридоров и глаз диспетчеров. Меня знают в Кисуму — уже тысячи лет я летаю в Кито и Самаринду. Любой скиталец и странник знает, что мой дирижабль летает неотслеженным. Понимаешь? Поэтому меня ценят Глубинные — они любят приватность. Пока сам себя не выдашь — не выйдешь в Ментальность, например — воображаемые враги не найдут.

Фаэтон подошёл к люку, но на пороге обернулся и спросил:

— Вы упомянули какую-то вещь хуже войны, такую страшную, что война по сравнению с ней терпима. Что это?

— Поражение.

Из стены вырос манипулятор и выволок Фаэтона за плечо. Тот закувыркался по сходням, руки и колени с треском встретили сетчатый пол швартовочной вышки. Солнце ослепило, и по нему отчалила тень дирижабля. Фаэтон встал и посмотрел вслед улетающему кораблю.

Он снова оказался один.

ГОСТЕПРИИМСТВО

Через сетчатый пол швартовочной вышки Фаэтон видел пышную растительность, каменистое побережье, и, за ним — поросший псевдодеревьями океан, чёрный от кишевших в нём наномеханизмов. Напротив, вдалеке от пляжа, находилось скопление завитых жемчужных выростов, куполов и башен, вытканных из алмаза, домов, напоминавших морские рифы или раковины моллюска — типичные формы для Стандартной Эстетики.

Вдалеке, за холмом, над порослями увитого лианами гималайского кедра возвышался старинный храм, напоминавший покрытый замысловатой росписью улей. Выглядел он очень старым — похоже, он стоял здесь со времён Второй Ментальной структуры. Без Средней Виртуальности Фаэтон не мог узнать всё желаемое, просто взглянув на него, но он попробовал насладиться загадочной живописностью, столь любезно предоставленной вынужденным невежеством.

Фаэтон попробовал спуститься на эскалаторе, но тот, послушный указам Наставников, не запустился. Фаэтону пришлось воспользоваться приставной лестницей, но она оказалась либо глухой, либо невоспитанной, либо вовсе забыла свои характеристики, потому что на вопрос — выдержат ли её ржавые кольца вес брони? — не ответила. Фаэтон снял доспех, заставил его соскользнуть по опоре, когда как сам спустился по лесенке нагишом — погода была тёплой, да и тратить материал костюма на очередной механизм не хотелось.

Фаэтон вместе с доспехом шли в город по алмазной мостовой, вдоль бликующего парапета из многослойной керамики, разделявшего дорогу на две. Парапет усеивали мыслеинтерфейсы и проводники, да и город вдалеке не показался Фаэтону изуродованным нищетой. Просторный, убранный — не чета бедняцким районам викторианского Лондона, в симуляциях которого Фаэтон бывал множество раз.

"Похоже," — сказал он себе, — "всё не так плохо".

Вблизи, конечно, всё стало совсем не так.

Во-первых, улица, поначалу столь светлая и привлекательная, оказалась непроходимой дурой. Она не давала полезных советов, не рассказывала о достопримечательностях, не включала расслабляющую музыку, а только монотонно выкрикивала натужные анекдоты и пыталась впарить Фаэтону услуги, которые он в любом случае купить не мог.

Во-вторых, наносборщики дорожного полотна забыли программы, и поэтому в трещинах алмазного покрытия копилась чёрная углеродная пыль, атомы которой не удержались в кристаллической решётке. Мельчайшая сажа запачкала Фаэтона по колено, и никакими усилиями волосы на ногах от неё не оттирались.

Галдёж улицы утих только после того, как Фаэтон вошёл в город.

Фаэтон шёл между исполинских завитых раковин и перламутровых сводов. Немногие дома были заселены — большинство зданий изувечили себя ростом и напоминали мутантов из древних повестей. Самовоспроизводящиеся нанороботы, строившие их, работали и плодились безо всякого надзора, поэтому постройки нередко врастали одна в другую и напоминали сиамских уродов. У некоторых скособочились оконные рамы и косяки, у иных дверей вовсе не было, где-то лампы не работали, а где-то мутировали и жгли глаза противоестественным светом.

Многие дома покосились, как пьяные, или размякли, даже не пытаясь затянуть дыры в стенах.

Зато простые структуры, вроде светильников и дверных косяков, разрослись как сорняки. На жемчужных крышах и волнистых карнизах цвели заросли из десятков, а то и сотен ламп. Дверные косяки (со всеми необходимыми, но уже ненужными портами и пазами для опознающих плат и сигнальных проводов) стояли посреди улицы, кучковались в пустотах городской планировки, или свисали с балконов второго этажа.

На вежливые расспросы Фаэтона брошенные дома идиотически хихикали, или повторяли избитые приветствия — "Добро пожаловать!", "Добро пожаловать!" — с упорством попугая.

Вскоре дома принялись лаяться друг с другом. Некоторые кулдыкали на злобных языках, склады визжали при его приближении, а лупанарии наперебой зазывали, словно соревнуясь в похабности. Фаэтон упорно шёл вперёд, не смотрел по сторонам и даже притворялся, что ничего не замечает.

Бормотание домов через некоторое время стихало, и за Фаэтоном следовал шлейф шума.

В верхнем районе города Фаэтон нашёл людей. Они сидели на крылечках, или прохлаждались прямо на улице. Одеты они были в туники и халаты незамысловатого покроя, но глазовырывающего окраса. Узоры на ткани переливались, пульсировали, и каждого окружала какофония однообразных ударных мелодий.

Фаэтон понял — здесь носили рекламные плакаты.

Все были на одно лицо — либо стиля К, либо стиля Б, все из бесплатной библиотеки обликов. Разнообразие, правда, вносили художественные шрамы или многоцветные татуировки.

Фаэтон поднял руку и поприветствовал местных, но их глаза пустели и смотрели сквозь.

Озадаченный, он пошёл дальше. Похоже, их изгнали не как его — фильтры ощущений они сохранили.

Настройки по умолчанию вымарывали всё, что клеймили Наставники.

Фаэтон шёл как призрак, незамеченный.

Сквозь распахнутые двери можно было разглядеть быт местных жителей — в основном жили стандартные гуманоиды. Те, кто не носил объявлений, одевались в унылые сине-серые халаты из несложных к производству полимеров. Некоторые одежды износились — они не умели заращивать дыры.

У многих в черепа вросли венцы, частично связывающие с Ментальностью. Пара людей носила линзы и наушники, поэтому они могли подглядывать и подслушивать сложную, многообразную, запретную жизнь Ментальности.

Люди спали на матрацах. Бассейнов он не увидел. Живой воды, по видимому, не было нигде.

Энергию подавали разве что солнечные батареи, покрывшие крыши как дикий лишайник. Где они брали энергию ночью, или в пасмурный день, Фаэтон не понял.

Еду они ели ртами — пережёвывая. Что они ели, Фаэтон не знал, не знал также, как это производили, но парящиеся ручейки зелёной наносмеси в канаве подсказывали ответ.

В половине жилищ света не было. Солнечные батареи запылились, или поросли лишайниками, и никто не озаботился их отскрести. Вместо светильников к шпилям и главкам привязывали плакаты, свет от них был цветов необузданных. Дома вторили шуму, сложенному из рекламных зазываний и безвкусной музыки — не блеща разумом, они путали вопли объявлений с гостями и приветствовали их, пополняя гвалт самым неприятным образом.

Единственный — единственный! — транспортный бассейн нашёлся на центральной площади. В нём никого не было — неудивительно, ведь к сети он не подключён, и в городе изгнанников из него можно было отправиться только в виртуальность, построенную другим изгоем. Жидкости — бурой жижи — в бассейне набралось на несколько сантиметров, и никто не озаботился запрограммировать её на самоочистку.

Фаэтон сел на мраморный бортик бассейна и крепко призадумался о будущем. Отчаяние, подавленное во время долгого спуска с башни и перелёта сюда, навалилось с новой силой. Фаэтон плюхнулся в жижу, но её было слишком мало для соединения — временные кристаллы облепили ноги, как любопытные рыбёшки, но включиться в бассейн целиком было невозможно, да и с включением делать было нечего. Фаэтон посидел, потом выругался. Склонился, но головная боль не дала вздремнуть. Город вокруг голосил, оглушительно и бездумно.

Внезапно он расшевелился и попробовал отряхнуть колени от пыли, но только ладони перемазал. В пыли оказались несколько грамм неисправных наносборщиков, и когда Фаэтон рьяно оттирал колено, сборщики проснулись и решили достроить мостовую, для чего вытянули несколько микрограмм углерода прямо из кожи. Жар от работы ошпарил ногу, Фаэтон тут же вскочил.

Морщась от боли, он попытался омыть ожоги в жидкости, надеясь на то, что встроенный медицинский подмозг бассейна, если он есть, приготовит мазь, и ему не придётся тратить драгоценный материал плаща. Интерфрески, через которую проходил бы разговор, Фаэтон не имел, поэтому изъяснялся жестами. В ответ на поверхность всплыл пузырь галлюциногенов. Потом сонное масло. Потом дыхательная ткань. Фаэтон взбеленился, замахал руками, начал указывать на ожоги и ругать бассейн за скудоумие, пытаясь переорать городской галдёж.

За спиной раздался голос:

— Эйях! Чё творишь, манорик?

Фаэтон бросил плескаться и с отстранённым видом ответил:

— А что, не видно?

— Ага. Всё очень понятно.

Это был темнокожий, коренастый, лысый и очень широкоплечий человек. Мышцы на руках, весьма крупные, располагались безо всякого изящества и несимметрично. Лицо покрывали шрамы и татуировки, уха недоставало. Около рта были нарисованы карикатурно-хмурые морщины, но вложенные круги вокруг глаз изображали удивление. Поверх коричневой спецовки со множеством карманов он носил рекламный плакат, тёмный и молчащий, на его поверхности проступали рыжие и красные черты.

— Привет на Погосте — сказал незнакомец.

Перемазанный, ошпаренный, вымокший Фаэтон собрал в себе остатки достоинства:

— Как вы узнали во мне манориала?

Если об этом и прохожий догадался, то Ксенофон или софотек Ничто вычислят его в два счёта.

Коренастый взвильнул головой.

— Ай-йях! Ну ты слухай!

Потом обратился к Фаэтону:

— Бранишь ванну, так длинно, витье — ивато. "Ты узнаешь, чем чреваты дерзость и упрямство!" — орёшь так. "Будь уверен, взбучки ты не избежишь, я в тебя вобью толк!" — орёшь сяк. Эйях. "Вобью толк"…? Правильно "вобью долго", нет? Так машины говорят. Ладно-складно. По-вежливски.

— Понятно. Я постараюсь упростить свою манеру речи, если того требует анонимность.

— О-ххо. Прячешься, значит? В бассейне? Да так, что аж брызги летят? Умно, очень мудро! От глухослепых коматозников ты уже, почитай, схоронился?

— Я посчитал, что большинство местных жителей использует фильтры восприятия.

— Не так. Нет приятностей — нет фильтра, нет рюшечек. Окаяны они, и всё, как есть окаяны мрачные. Прочь хотят, вверх — вот себя дурят. Мол, богаты, любимы, умны. Сухие они, все из Сухих. Нутром не любят, да тебя заодно.

— Нас? Как определяются наши круги?

— Сырые.

— Не понимаю.

— Проще проста. Сухие — на суше. Живые. Срок короткий — чалятся год, шесть, век, сколько надо. Время прошло — живут снова, прочь улетают. Идут к Орфею, скупают его приблуды, скупают бессмертия. Живут на земле, в аренде — потом долг отрабатывают. Всё честно, ровно.

— А Сырые, значит, живут в воде?

— На море. Море вольное, без аренд.

— Живёте на лодках?

— На плотах. Валим дома в воду. Скорлупки, не нужны никому, — он пожал плечами. — В лавке мозги дому вправят, не задарма, естественно.

— И вы, в отличие от Сухих, изгнаны навечно?

— Мы здесь, пока не кончимся. Насмерть. Потому и Погост, — он протянул руку, как попрошайка. — Зовусь Ошенкьё. Есть чё, а?

Тут Фаэтон взял комок из бесценных, ограниченных запасов чёрного наноматериала и намазал его на шрам, когда-то бывший ухом Ошенкьё. Фаэтон запустил экологические и медицинские программы из мыслительного пространства, загрузил в наноматериал генный образец, и чёрная масса превратилась в новое ухо.

С трёх сторон залив окружали обрывы, поросшие церебраваскулярным садом жизни, который мог быть, а мог и не быть частью Старицы Моря. За скалы цеплялись побеги фармаколозы и адаптивная пряжа, среди них резвились и работали птицы-ткачихи и птицы-портные. Сшитые ими рубахи и костюмы ожидали дельфинов-курьеров, развеваясь на ветру.

Посреди залива группа домов держалась на плаву, вцепившись паучьими ногами за погруженные в воду поплавки и буйки. Выглядели жилища как серые и сине-бурые раковины, и почему-то не испускали света и звуков. Между ними, подобно паутине, свисали провода, сети, канаты. Халупы отбрасывали тень на грубо склеенные причалы, и к ним вели хлипкие мостки.

В центре неравномерного скопления плавающих хибар возвышалась старая баржа. Её ржавые борта облепили морские жёлуди, а на вершине громоздилась трёхярусная куча палаток и шатров из дешёвого синтетического алмаза. На самой вершине этой груды росло стальное псевдодерево с листвой из солнечных батарей, с ветвей свисали полотнища материй и плоды размером с глобус, созревшее падало в натянутый снизу невод, откуда его суетливо собирали паукоруки и манипуляторы.

— Здесь тише, — заметил Фаэтон. Он снова надел золотую броню и разглядывал залив с уступа. По его команде подкладка наноплаща улавливала запахи морского ветра и разбирала на составные. Среди ароматов моря, цветов и бликов на воде были и феромоны-приказы, и крохотные комочки наномеханизмов, мельче любой пыльцы — побочные продукты сложного мышления Цереброваскуляров. Тучи наноспор клубились над всем океаном. Старица Моря размышляла.

Ошенкьё же вприпрыжку баловался неподалёку — он размахивал руками, поочерёдно щёлкал пальцами у каждого уха и явно радовался объёмному звуку.

— Тихо! Вёдра тихины! С чего? А рекламов нет.

Ошенкьё что-то напевал сквозь улыбку.

— А вот прямо на тебе плакат, молчит. Почему?

— Не молчит! Не для наших ух орёт.

Ошенкьё объяснил, что некоторые рекламщики рассматривали Церевроваскуляра (а именно дочку Старицы моря) как целевую аудиторию и пытались убедить в необходимости купить некоторые услуги и философии. Давным-давно она руководила перестройкой климата Венеры и теперь горевала над собственным успехом, раскинувшись по всем окрестным холмам и утёсам. Когда Венеру передвинули на новую орбиту, Дочерь перебралась на Землю, но не захотела перенастраивать восприятия на обычные, земные частоты, временные шкалы и эстетические установки. Она "видела" коротковолновое излучение и инфразвуковые колебания, и именно в этих диапазонах шумели тёмные для людей объявления.

Иные объявления включали ролики для людей только по просьбе — некоторые рекламодатели либо не могли уследить, показывают ли они рекламу ссыльным, либо им всё равно было.

— Мы такими рекламами сигналим. Музыки слушаем. Темноту светим. Ветер ловим. Всем плевать, реклам же показан.

— Но вы же не используете их для выбора товаров и услуг?

— Нам, Сырым, не продают. Почти. Торга нет — мы мертвы, почти нет — почти мертвы. Глянь, — он указал чуть повыше баржи.

Фаэтон до сих пор не привык к своим посредственным глазам. Он прищурился, но изображение не увеличилось. Всё же над шатрами баржи он разглядел рой стремительных золотистых мушек, но рассмотреть подробно не смог.

— Не разберу, что там.

Ошенкьё примостился на широком корне золотовытягивающего куста и то прикрывал уши, то прикладывал к ним ладони чашечкой, отмечая изменения звуков. С рассеянным видом он произнёс:

— Там баржа. Вульпин Йронджо Первой на тамой барже заправляет, мысли продаёт. Даёт работы, порой. Он по тёмным проволкам петляет, в Надмозг выходит, к отщепенцам с чёрных рынков.

Надмозгом Ошенкьё, видимо, называл Ментальность.

Фаэтон встрепенулся. Работы? Похоже, в остракизме Наставников достаточно прорех, и эти люди могли жить. Тут Фаэтон печально улыбнулся собственным мыслям. "Эти люди"…? Он до сих пор отличал себя от прочих изгоев?

— Нет, баржу я вижу. Но что за миниатюрные роботы роятся над ней?

— Констебли. Крошко-тушки. От такие.

Ошенкьё показал на фаланге пальца.

— Много?

— Зиллиард. Всё жужжат, смотрят — хорошо. Без них бы себя насмерть задубинили.

— Неужели? Мы что, кровожадные?

Ошенкьё размашисто пожал плечом.

— Мы психи никчёмные, терять неча.

— Тогда зачем столько полиции?

Ошенкьё прищурился:

— Мы права имеем. Не воруй, не губи, сло́ва не ломай.

— Лгать, значит, можно?

Ошенкьё взглянул на залив, фыркнул, снова пожал плечом.

— Брехай, пока язык не сточишь. Мозгочтеев не держим — дорого. Мы не как не наши — в чужие головы не смотрим. Как в старые-добрые, так? Но сделки, работы, всё такое — очень свято. Дал слово — так держи. Дошло?

Видимо, договорное право было в силе.

— Дошло.

Фаэтон вдруг понял всю опасность своего положения. Беспристрастные законы Ойкумены накажут за любое нарушение сделки — пусть даже она необдуманная, опасная и заключена по ошибке. Без прозорливых советов Софотеков он беспомощен, он не умеет сводить риски на нет. Рос бы он в обществе, где подозрительность считалась нормой, он бы заработал привычку к недоверию, приучился бы заключать договоры осмотрительно. Такой привычки Фаэтону недоставало.

Ошенкьё покосился в его сторону.

— Подпишешь Договор, всё поймёшь, ясно всё станет. Станешь нашим, так? Иначе никак, хоть морем топись.

Сомнения Фаэтона не успокоились. Однако это облегчение — у него были сомнения, значит, есть планы, есть и цель. Он молод, здоров, имеет запас наноматериала, из которого можно изваять гериатрические системы и отодвинуть старость. Он вполне может дожить до конца изгнания. Политическая картина Ойкумены изменится, Наставники могут передумать. Кто знает?

— … А может, и взаправду коня научу, — пробормотал Фаэтон.

— Э? Чё сказал?

— Прости. Раздумывал о планах на будущее.

— Планах? А говорил о конях.

— Это из рассказа одного. Там султан приговорил человека к смерти, а тот упросил отсрочить казнь на год — говорил, мол, за это научит лучшего жеребца псалмы распевать. Султан ответил, что за такое вообще наказание отменит. Вот узник и принялся каждый день заниматься с конём. Вокалом. Над ним, конечно, все потешались, на что он отвечал так: "За год многое изменится. Может, султан умрёт. Может, конь умрёт — а там поди разберись, как он пел. А может, и взаправду коня научу".

— Бред какой.

— Я так тоже думал, но теперь не уверен. Возможно, поддельные надежды всё-таки лучше отчаяния?

Фаэтон неподвижно глядел за горизонт.

— Опять бред. Целый год? Если мозгопорты коня невыпендрёжные, то псалмы в пять минут скачаются.

— Рассказ очень старый, тогда настоящие кони ещё не вымерли.

На это Ошенкьё удивлённо покосился.

— О как. Думал, коней Красные Королевы выдумали, из генов собрали.

— Выдумали? Изобрели, хочешь сказать?

— Выдумали! Как дракона, грифона, слона.

— Нынешние слоны восстановлены из генов когда-то жившего вида.

Ошенкьё лишь хрюкнул:

— С этаким-то висюном вместо носа? Эволюция этакое позволила? Не, никак. Красные Маноры сочиняют, точно-точно, любят глупости такие. Погодь! — тут Ошенкьё вскочил и приветственно взмахнул рукой кому-то вдалеке. — Глянь сюда! Добро пожаловать! Встречай Йрон-джо, услышишь чё почём, может работу ладную даст, может насытит, может под навесом покемаришь, не в луже. Складно-ладно, так? Лыбься по-доброму, подлизни!

Голос Фаэтона заполнила увесистая ирония:

— Приложу все усилия, чтобы заручиться его расположением.

По склону к ним, высматривая тропу под ногами, поднималась тройка людей — все одеты в сине-зелёные плащи старинного покроя — широкоплечие, долгополые, со множеством карманов и держателей для инструментов, а у человека в середине (вероятно, главаря) кармашки на груди были оторочены золотистым позументом. Лица скрывались в тени соломенных шляп, широкие поля свисали шире плеч. Окрас ткани их плащей был со сбитой настройкой — троицу словно окружали тенёта голубых и зелёных радуг, с переливающимися бликами, и выглядело это так, будто они шли в толще воды.

Главарь напоминал человека, пока не встал поближе, в трёх метрах. Переливы сломанных цветов плаща скрыли и форму тела, и пару дополнительных рук, растущих из удвоенных плеч. Дополнительных глаз и глазиков было ещё больше — три или четыре пары, они делили с микроволновыми раковинами, электрочувствительными железами, ИК-альвеолами и УКВ-антеннами закостенелое, хрящеватое лицо. Носа, правда, не хватало, а губы заменяла пара жвал.

Фаэтон осмотрел спутников, стоявших слева и справа. Их лица были обычными — одно мужское целиком, другое — лишь наполовину, зато у обоих зубы сверкали алмазом. Бороду мужчины переплетало пёстрое множество ощущательных прядок, у полумужчины такие прядки обосновались в волосах. Глаза обоих накрывали металлические округлые шоры — по всей видимости, допотопная модель фильтра ощущений — интерфреска управлялась движением зрачка. Мужчина присосался к прядке, свисавшей из усов.

Четырёхрукий выступил вперёд и осмотрел Фаэтона в золотых латах с головы до пят. Тот ответил тем же.

О таких телах Фаэтон слышал. Они появились на исходе Пятой эры, когда масс-сознания, теряя деньги и последователей, попытались сберечь средства хотя бы на обслуживании космических установок, для чего заменили дорогие устройства для работы в открытом космосе специальными механохолопами. Холопы видели излучения самых разных частот, отличались недюжинной силой и хорошо справлялись со сборкой конструкций и переноской тяжестей. Подходящие механохолопу скафандры (иногда их роль исполнял дополнительный слой кожи) были гораздо дешевле и проще скафандров человеческих. Холопы мало ели и пили, а большую долю собственных отходов перерабатывали.

Холопская форма исчезла века назад, и, насколько Фаэтону было известно, в неё никогда не вмещали разум отдельной личности. Но для изгоя такое надёжное, бережливое тело подходило как нельзя лучше.

Выглядело оно, на Фаэтонов вкус, просто чудовищно.

Одежда этой тройки — не полимерные накидки и не рекламные плакаты — показывала, что эти трое относятся к высшему классу местного "общества" отбросов, в какой бы форме оно не существовало. Пэры нищих, так сказать.

Фаэтон заметил, что двое позади жадно и задорно что-то обсуждали, не отрывая глаз от нового уха Ошенкьё. Полумужчина издала смешок и поперхнулась от восторга, мужчина уважительно кивал, покачивая полями шляпы.

Из динамика в груди механохолопа в воздух выдвинулся шумный, плоский голос:

— Самоопознаюсь как Вульпин Йронджо Изначальный, основная нейроформа с Инвариантными расширениями, вне композиций и школ. Первого спутника опознаю как Лестера Хаакена Нулёвого, стандартного, изгнанного из ограниченного неиерархированного сотрудничества разумов под названием Школа Новых Обрядовых Убийств. Второго спутника опознаю как Друсиллет Свою-Душу, Нулевую, полуцереброваскулярной нейроформы, с замыканием множественных личностей, приверженку собственноручно созданной школы.

Полумужчина — Друсиллет, по всей видимости — выпрямилась и произнесла двуполым контральто:

— Неправда! Я из школы Вездесущей Благожелательной Опеки! К ней принадлежит множество детей, и каждый из них наполнен любовью и добротой! Они надёжно защищены от бед и горестей жизни! Скоро, ох как скоро они ответят на любовь признательностью, вспомнят все мои дары и заставят Наставников снять наказание!

Лестер тоже запротестовал, заразмахивал:

— Школу Новых Обрядовых Убийств придумали для страшилок, такой не существует. Я был и останусь в школе Неприкосновенности Частной Мысли. Мои мысли — мои собственные, и никому не позволено в них лезть. Если я жажду крови, жажду обманывать, воровать, мошенничать — это моё личное дело, до тех пор, разумеется, пока я этого не совершу, я ведь прав? Новичок, не позволяй Йронджо тебя дурить — мы не преступники, никто из нас.

Ошенкьё поддакнул:

— Не преступники, не любят нас просто, так?

Лестер ответил:

— Некоторые из нас — мученики за Справедливость.

Фаэтон слегка поклонился:

— Какое счастье встретить человека, полностью разделяющего мои взгляды, уважаемый сэр. Я, как и вы, страдаю за то, что полагаю достойным и правым.

— Ага! — воскликнул Лестер, по-братски похлопывая Фаэтона по наплечнику, — Родственная душа! Какое счастье! Нас обоих выбросили, но попомни слово моё, это порченое общество долго не простоит! Нет, сэр, скоро эта нафаршированная гнилью Ойкумена рухнет под собственной тяжестью! Эти станки думают, что людей можно обезболить, обезволить — изувечить до нечеловечия! Бесполезно — в один миг наш внутренний, исконно человеческий зверь взревёт! И тогда мятеж обрушит зиккураты компьютеров, насильники, влекомые мечтой, разграбят всё, что не познают, а мостовые смоет кровь! Прелестная, ярая кровь! Попомни слово моё!

Для пущей убедительности Лестер потрясал пальцем уже под самым носом Фаэтона.

Йронджо одной из левых оттащил Лестера назад.

— Неподобающе! Дай новичку привыкнуть. Потом поговорите.

Ошенкьё присоединился:

— Да, Лестер, от твоей теории бежать довольно некуда, — он обернулся к Фаэтону и продолжил. — Все тут Лестера слушают. Кто дольше стерпит — победил. Состя — зание.

Лестер то ли дружил с Ошенкьё, то ли слышал остроту уже в тысячный раз, так что на шутку внимания не обратил. Он вежливо поклонился Фаэтону, развернулся к Йронджо и сказал:

— Ошенкьё талоны свои заработал. Мой информант передаст счёт. Пятнадцать. По рукам?

Йронджо утвердительно буркнул, и Лестер поторопился прочь, напоследок обведя завистливым взором новое ухо Ошенкьё. Тот начал бормотать:

— Мало. Тут все двадцать. Глянь на улов! Адмантий! Как блестит!

Отрывистый взмах нижней правой заставил Ошенкьё умолкнуть и отойти. Он поглядывал искоса и вроде бы нахмурившись — выражение исполосованного татуировками лица читалось с трудом. Верхней левой Йронджо показал в сторону Фаэтона. Это был знак для Друсиллет, она приблизилась, держа наготове пожелтевшую от времени сканирующую карточку.

— Новичок, пожалуйста, открой мыслительное пространство. Нам нужно знать, что у тебя есть. Больше всего не хватает медицинских программ, но сортировщики и архиваторы данных, процедуры переноски тоже пригодятся. Давай, заходи в Ментальность, я запущу проверку…

Друсиллет уже прилаживала карточку к портам под плечевой пластиной.

Фаэтон смёл руку в сторону, пока она не влезла в системы брони.

Друсиллет отшатнулась и от удивления даже приоткрыла рот. Испуганно оглянулась на Йронджо. Хоть глаза и закрывали шоры, было понятно, что отказа она не ожидала.

Фаэтон заговорил:

— Сэр или мисс, прошу меня извинить, но мы не были должным образом представлены, и к тому же я имею личные и крайне веские причины не выходить в Ментальность. Едва ли ваше краткое объяснение меня переубедит. Вы что, хотели завладеть моим имуществом даром? Хотели снять нелегальные копии моих программ? Поблизости дежурит немало констеблей, — и он указал наверх, на жужжащий рой металлических устройств.

— Никаких копов!

Йроджо занёс все руки разом в зловещем, почти угрожающем жесте.

— Новичок запутался. Считает, что ещё жив. Считает, что констебли защитят. Объясните ему действительность! Ухожу. События будут перенастроены.

С этими словами он развернулся так резко, что полы его переливчато-зелёного одеяния зашелестели, и, протиснувшись между фармакокустами, зашагал по склону.

Друсиллет разглядывала Фаэтона восхищённо, но полуиспуганно. Фаэтон стоял, сложа руки за спиной, широко расставив ноги, гордо подняв голову, его плащ, приобнимая наплечники, развевался за спиной. Ошенькьё же сидел на корточках неподалёку, что-то напевал и проковыривал на земле круги веточкой. Некоторое время стояло молчание.

Нарушила его Друсиллет.

— Ты, похоже, не знаешь местных порядков.

— Объясни, я с удовольствием послушаю.

— Йронджо не из Сырых, на самом деле. Он Сухой, ему просто плевать, на сколько лет ещё срок продлят. Его мозг частями умер от старости, но он закрепил остатки мыслевирусами — Инварианты их на пробу раздают, бесплатно. Даже нам. Так вот, он заправляет местным магазином мыслей, и он единственный, кто продаёт нам нужные вещички и находит подработки. В поисковиках тёмных сетей.

— Как же этот Йронджо находит вам работу? — спросил Фаэтон.

Друсиллет присосалась к прядке, свисавшей из волос, поёжилась и с улыбкой продолжила:

— Ты не поверишь! Все думают, что машины и умнее, и быстрее, и умелее, и состязаться с ними бесполезно. Но они не могут обрабатывать абсолютно всё, и остаются задания и для нас — да, мы медленнее, но просим меньше. Я, например. В крайний раз я редактировала воспоминания Деволкушенда для его автобиографии — приукрашивала определённые места, а те, что не вписывались — просто стирала. Работка не сахар — проживаешь его тупяцкую жизнь раз за разом, но у него вроде как поклонники, нужда в этом есть, вот он и решил сэкономить. Для такого труда нужна человеческая оценка. Оценочную программу мне Йронджо выдал, такие на халаву можно у Критиков-Полуколдунов взять.

— Я правильно расслышал — Йронджо тебя Цереброваскуляром называл? Просто ты выражаешься не как Глобальная, а последовательно, как человек.

Она внезапно приуныла.

— Цереброваскуляр наполовину. Считай, масс-сознание с расщеплением личности. Пока остальные личности не выходят на сцену, пока не сливаюсь с ними нацело — я как обычный и одинокий человек. Одинокий разум, одинокие мнения — но это я терплю ради своих ребятишек.

Фаэтон заинтересовался, но она не хотела развивать тему, поэтому он спросил о подработках:

— Как же Деволкушенд избежал суда Наставников за связь с вами?

— А, он из этих, "Никогда-Не-Первых". Они Наставников не выносят. Хтоники, самодуры всякие, психоватые — такие нас нанять не чураются. А вообще, многое проделываем втихаря, или через школы с высокой приватностью, особенно удобно сейчас, с Маскарадом. Тут некоторые даже переодеваются и сбегают глазеть на настоящих людей…

На её лице явственно читалась зависть. Фаэтон представил, как Друсиллет натянет маску и по лужам пойдёт подсматривать через окна или балконы на своих взрослых, уже забывших её детей. Образ был жалкий, немного жуткий. Правдивый ли? Кто знает.

Она продолжила:

— Наставники не полиция, всё-таки, у них нет права мозги каждому читать.

Ошенкьё резво встал и отбросил ветку, которой до этого ковырялся в грязи.

— Йронджо тут заправила, будь уверен. Мирит нас, жрачку достаёт, даёт трудиться, мыслишки всякие продаёт — чтоб легче заката дождаться. В магазе шмот добрый — сны сладкие, сны кусачие, мысли и личности свежие. Пробуешь всякое, подключаешь без разбору — и вот ты уже другая личность — которой местная безнадёга по нраву. Становишься мистером Правым. Но все тут друзья закадычные. Делим и делимся. На теле твоём знатное добро — может, и в голове прячешь не хуже? Чё бы и не помочь?

Фаэтон ответил.

— Да, я могу помочь, и немало. Йронджо не даёт накопить личный капитал, он эксплуататор и монополист. Ваше это "делим и делимся" препятствуют долговременным вложениям, которые бы вам на пользу пошли. Наставники тут гораздо слабее, чем я думал, и среди Хтоников можно найти достаточный для нас рынок. Если распорядиться этим ресурсом с умом, то с новым укладом, новым управлением и трудолюбием мы заставим этот городок процветать! Не исключено, что и бессмертие вернём — мыслительные схемы Нептунцев, например, при околонулевых температурах практически не распадаются.

Ошенкьё зубоскалил — затея ему определённо нравилась. Он досконально прощупал новую ушную раковину.

А Друсиллет спросила шёпотом:

— Какая у тебя модель мыслительного пространства? Интегратор сильный? Мощности выполнять функции лавки Йронджо хватит?

— Всегда можно собрать недостающее из подручных материалов.

Удивляясь всё больше и больше, Друсиллет сказала:

— Собрать? Что значит собрать? Собирают роботы. Люди нынешние ничего не собирают.

— Я по-своему старомоден, и собираю всякие штуки.

— Как?

— Упорством, волей, замыслом. Разумом. Костюмом, в нём много программ. Вокруг предостаточно углерода — из него можно растить схемы и небольшие экосреды.

Он улыбнулся поражённой Друсиллет.

— Я же инженер, всё-таки.

Инженер, — пробормотал Ошенкьё. — Эй, инжернер, хата моя лампы навыворот растит. Наладишь?

— Я посмотрю. Разум дома наверняка обращается к набору типовых нейроформатов. Можно перезаписать их, взяв от здорового здания образец.

Друсиллет спросила:

— Инженер, а как насчёт подработок? Если вы с Йронджо будете искать вдвоём, заданий будет вдвое больше! Сможешь?

— Не исключено. Наставники не запретили выходить в Ментальность, и пусть я сам к ней не подключусь, в неё можно выйти через буфер, или даже через планшет. Это возможно. Расскажи, что понадобится. Какой приоритет и производительность поисковика Йронджо? В какой части Ментальности разместился? Как убеждает антивирусные стены пропустить его без ручательства Цереброваскуляры?

Тут пыл Друсиллет угас, и она сказала извиняющимся тоном:

— Йронджо такое не понравится — слишком много перемен.

— Я ему объясню, что это выгодно всем, причём в долгосрочной перспективе. Люди же действуют разумно, чтобы достичь своих целей, разве не так?

Тут Фаэтон понял, что без ноэтических проверок никто здесь не мог быть уверен в чужих стремлениях. Мотивы Йронджо вполне могли быть нагромождением лжи и злобы.

Ошенкьё заверил:

— Так, так. Мы тут все шишки важные.

Уверенности Друсиллет было поменьше.

— Ну да, мы разумные. Я ничего плохого не сделала, а сослали меня сюда злонамеренно.

— Так почему Йронджо будет против?

Она грустно протянула:

— Мы тесно связаны, понимаешь? Обмениваемся, делимся. Просто других нет, никого.

Ошенкье же отступил поодаль, огляделся и небрежно заметил:

— Она говорит — не ссы в Йронджо, подлижись, понимаешь? Он заботится, — тут Ошенкьё фыркнул и обратился к Друсиллет. — А вот у меня есть кой-кто. Жасмин Кси, слыхали?

Фаэтон взглянул с любопытством.

— Жасмин Кси Меридиан?

Ошенкьё кивнул.

— Я один из её мужей. Проведывает меня — даже Наставники не в курсе. Скоро — завтра, может — она как надавит своим огромадным влиянием и вытащит меня, ко мне прилетит. Славный денёк будет, так?

От презрения, или из жалости, Друсиллет лишь молча взглянула на него.

Через друзей Дафны Фаэтон знал Жасмин Кси Меридиан из Мидийского дома Красной манориальной школы. Практически все соглашались, что это самая прекрасная и обаятельная из женщин Земли. Она накопила немало состояний как постановщик, архетип для моды, автор ювелирных, оформительных и обольщающих программ. Ей платили за использование некоторой косметики на виду, за участие в некоторых мероприятиях и за формирование определённых настроений на ноэтических каналах. То, что такая известная личность могла обратить внимание на Ошенкьё, на косноязычного отброса, тем более взять его в мужья, представить было невозможно.

— А вот средства, которые вы тратите на глубинные грёзы и псевдомнезии, стоило бы отложить и купить на них парочку поисковых движков, — сказал Фаэтон. — Несколько акров нанопроизводства тоже бы не помешали. "Никогда не будем первыми" занимаются сомарикой и сложными биообразованиями, Нептунцы же изучают экономные методы наноинженерии, и денег у них ещё меньше, чем у вас. Они, конечно, далеко, но связаться с ними можно, и вложение в их программы было бы полезно и для вас, и для них…

Друсиллет шепнула на ушко:

— Он грёз не покупает. Это рекламки косметики. Ошенкьё подсел на пробники.

В ответ Фаэтон недоумённо развёл пальцы в жесте "ошибка соединения".

Она продолжила шептать:

— Иногда к рекламам Жасмин, губной помады, например, или эротических формаций прилагаются бесплатные пробные сны. Понимаешь? Не доверяй Ошенкьё, он тебе с новым магазином помогать не будет, против Йронджо не выступит. Ошенкьё — лжец, лжец разрушительный, нигилист, а в прошлом он собирал оружие. Его поэтому изгнали.

Тут объяснение прервали. Ошенкьё взмахнул кому-то вдалеке, приставил пальцы к губам и пронзительно засвистел.

Поднялась суматоха. Вокруг баржи с её ржавыми и сияющими шатрами, между плавающими домами разносились улюлюкающие окрики, наружу начал кто-то вылезать. Ошенкьё созывал людей.

Он потёр свой плащ-плакат, произнёс приказ, и вместо красных линий на нём появился, даже раздался взрыв яростно-яркой безвкусицы. Молчавшая ранее одежда завопила обещаниями, соответствующая музыка сотрясала уши рваным ритмом, а люди сговорились и настроились на тот же канал, и вскоре темнота на их накидках сменились той же горластой рекламой. Над водой эхом отражался грохот и хохот.

Ошенкьё за руку потянул Фаэтона за собой:

— Айда на пляж! Много народу хочет Инженера! Ты нас и всё наладишь!

По пути вниз Ошенкьё приник головой и нашёптывал:

— Тебе соратник нужен, чтоб из Йронджо кабеля повыщипывать, так? Не верь Друсиллет, она дурная, напрочь дурная. Знаешь, почему ей-то Наставники сказали громкое ни-ни? Она Церебра — Васкуляра, нарожала сотню ребяток, и всех в симуляцию. Там они растут, живут, настоящего ничего не видели, не думали. Но закон — когда вырастет, разбуди, растолкай, мир покажи, объясни. Но нет закона, чтоб за ними чрево запирать — и вот назад в эти сны ныряют, но вина же её — она молодёжь трусами воспитала, она думать не научила. В башке её сотня застряла — наружу никак. Целиком законно, целиком неправильно. Говорит, мол, защищаю их так. Не позволь ей себя защищать, усёк?

Фаэтон сжал губы, ничего не не сказал в ответ. Он всегда жил среди людей, которые в случае спора могли обменяться мыслями и договориться. Подозревать он не умел. Как разумная личность может иметь дела с такими…? Фаэтон снова напомнил себе об осторожности.

Когда они дошли до узкой полосы пляжа под обрывом, там уже собралось множество местных в ярких нарядах. Некоторые устроили заплыв неподалёку, некоторые уселись в кораклах [10], а кто-то просто ходил по воде, усилив поверхностное натяжение энергетиком.

Не все были гуманоидны — тут стоит бочка с дюжиной рук и ног, там разрезает волны змеечеловек, а вон та тройка девушек оказалась сильфидами[11] — с перепонками от запястий до щиколоток. Вот над землёй посредством шумных магнитных отталкивателей повисли два населённых бака, функции рук им заменяли робо-короба с инструментами, приделанные к их изножиям. Всего собралось шестьдесят тел, а в них, в общем — от сорока до восьмидесяти личностей. У многих были грубые короны или порты прямо в голове. Фаэтон не мог сказать точно, сколько из них включались в Композиции или групповые сознания.

Все сгрудились на откосе, сборище напоминало фестиваль. Фаэтона приветствовали окриками, поздравлениями и остротами, но именем никто не поинтересовался — все звали его "Новичок".

Фаэтон был сбит с толку. Без средней виртуальности они не могли знать всё друг об друге сразу, как нормальные люди. Также они не были членами Серебристо-Серой — Фаэтон воспитывался по старинному укладу, и умел поприветствовать незнакомца, спросить имя и вспомнить его позже, когда понадобится и без помощи машин, что самое сложное. Но здесь…

Они не пожимали рук (Фаэтон практиковал этот древний английский обычай), а вместо этого протягивали ладони, как побирушки, с криком "Есть чё, а?"

Попытки разговора заглушались шумомузыкой от рекламных плакатов. Ошенкьё стоял на высоком сортировщике грунта и красовался ушами, люди глядели, завидовали и громко удивлялись. С новыми силами они обступили Фаэтона.

Для знакомств было слишком шумно, и Фаэтон начал исцелять некоторые опухоли и уродства, тратя по капле-две драгоценного наноматериала плаща. Основные недуги местных — нагноения неправильно врезанных портов, загрязнённые интерфейсы, опьянения и сверхстимуляция.

Так он вылечил шестерых. Потом починил мозгонабор, переписав на него граф с рабочего набора. Корона на владельце мозгонабора вновь зажглась — он радостно размахивал ею на виду у всех, и все ликовали. Цветовые искажения накидки Друсиллет починились очень просто — достаточно открыть справочное пространство плаща и ввести приказ на перезагрузку. Друсиллет расставила руки и кружилась на месте, любуясь тем, как полы её плаща развеваются, светятся ярким, постоянным оттенком и не размывают движения. Те, кто стоял поближе, тоже обратили внимание.

Так его полюбили. Рядом смеялись, что-то кричали, хлопали по спине. Фаэтон снял перчатки и шлем, чтобы люди набили об него не так много синяков. Девушки и двуполые залезли ему в волосы протяжёнными пальцами, четырёхрукий мужчина с одной ногой, косморевизор, судя по антеннам, всунул пакет с напитком, остальные предлагали карточки с мыслями, диски, сладости, благовония и шприцы с непонятным содержимым.

Фаэтон был настороже — здесь его перед опасным поступком Софотеки не предупредят. На карточках наверняка записаны опьянения, редакции памяти, порнография или просто сырые блаженства. Он из вежливости взял несколько, спросил о содержимом, но в шуме ответов не разобрал.

Волосатый тип с алмазными зубами и кристаллиновыми глазами накинул на запястье Фаэтона браслет. Браслет дёрнулся, попытался защёлкнуться, Фаэтон вздрогнул, сорвал его и отшвырнул подальше, лохматый поспешно поднял браслет себе. Что-то в его осанке казалось знакомым. Агент Скарамуша? Встречал ли Фаэтон его раньше?

Он потёр запястье и обнаружил проступившую каплю крови. Всего лишь генная кража, или же ему что-то впрыснули?

Фаэтон открыл поверх толчеи личное мыслительное пространство — иконки повисли среди людей. Жестом он приказал выпустить из специальных клеток в лимфоузлах анимолекулы-детекторы и антитоксины, но тут какая-то девушка дёрнула за руку, жест смазался, и Фаэтон случайно утопил свою кровь в болеутоляющих.

Настроение взлетело до небес. Недавние сомнения угасли, казались ненастоящими, а настоящий мир приобрёл в красках. Фаэтон присоединился к плясу толпы, подпевавшей бахвалистым рекламам.

На закате некто поднял топор и созвал народ.

Группа Сырых — кто-то бегом, кто-то в пляс — пробиралась сквозь лиловые сумерки по склону и полям к нагромождению сломанных домов и построек. Настроение царило ярмарочное — одни несли цветные фонари, другие потрясали топорами. Вскоре Фаэтон уже помогал срубить покойное здание с корней и скатить его с обрыва вниз, в воду. Брызги долетели аж до людей, толпа завизжала от восторга. Высокий четырёхрукий поднял пульт, указал на плавающий дом, выкрикнул приказы, и к зданию поплыли паукоруки, а волны вскипели от неумелого наностроительства.

Ошенкьё орал в ухо:

— Инженер! Дом твой! Твойский! Для тебя! Видишь! Мы делимся! Всем делимся! Подпишешь Договор, так?

Толпа возрадовалась. Из "Новичка" он стал "Инженером".

Музыка заиграла с новой силой, и Фаэтон пустился в пляс, вплёлся в топающий хоровод. Он весь вспотел, когда катил дом по склону, голова кружилась после пережитого труда, и поэтому он не отказался от напитка, который кто-то пропихнул в руку. После пары глотков сумерки стали ещё радостней и легкомысленней, а воспоминания приятно смазались. Вот вокруг отплясывают, отчебучивают и распевают. Вот кто-то привязал канат к химикатному дереву, свисающему над обрывом. Вот он горланит от страха, раскачиваясь на этой тарзанке на огромной высоте. Вот он целуется, возможно с гермафродитом. Стемнело окончательно — над стальной радугой орбитального города-кольца засветили звёзды. Вот он не обращает внимания на надоедливые предупреждения костюма и горстями вычёрпывает наноподкладку из-под нагрудника, расшвыривает её всем желающим, всем новым друзьям.

Так он стал всеобщей душкой. Его обожали. Он захотел пораскачиваться ещё, и его привязали к тарзанке, отпихивали на каждом взмахе всё сильнее и выше.

Фаэтон вспомнил свой крик:

— Быстрее! Выше! Дальше! Звёзды! Я поклялся дотянуться до звёзд!

И на вершине дуги, очерчиваемой его телом на верёвке, он выпрямится, потянется как можно выше, выскользнет из петли и рухнет в глубину, под смех и ликование новых друзей.

МЫСЛИ НА ПРОДАЖУ

Просыпалось Фаэтону тяжко и со стоном. В ушах долбил молот, писклявые голоса рифмовали на непонятных языках. Снова заснуть не давал кошмар — в нём над пропитанными кровью землями начинался чёрный восход.

Приблизившись к яви, он понял, что череп ему ритмично рассверливал барабанный грохот, издаваемый сверклявым комбинезоном на теле. Комбинезон? Нет, Фаэтон лежал в закруглённом углу бело-голубой комнаты, завёрнутый в рекламный плакат.

А где броня?

А где он, в конце концов? Стены сходились над ним, напоминая внутренность раковины. Простенок напротив усеяли пустые и слепые клетки-рецепторы. Овальная дыра мерзко светила прямо в зрачки. На полу — грязь и рассол, причём пол шатался, от качки подступала рвота.

Где же броня? Всего грамм наноматериала выгнал бы токсины из тела и очистил кровь от помоев.

Он закрыл глаза. Больно, как ножами пронзило — впрочем, как и открывать. Память клубилась. Фаэтон приказал упорядочивающей программе пронумеровать воспоминания и голографически восстановить пробелы, потом осознал, что такую возможность он потерял.

Возможно, навсегда.

Но всё же вспомнилось, как он раздарил весь наноматериал, который служил подкладкой и управляющей системой брони. Вспомнилось, как раздавал драгоценное и крайне сложное вещество беснующейся толпе, а та переписывала его, превращала в заурядные опьянители, которые жадно глотала и втирала в кожу.

Фаэтон схватился за гудящую голову. Такого быть не могло. Это воспоминание приукрасили, это ошибка какая-то. Всё изготовленное Софотеками нанообеспечение превратили в эндорфины и морфий? Всё равно, что сожрать мозг гения ради белков, или выплавить из твердотельного сверхсборщика несколько медяков обмотки терморегулятора…

Молю, пусть это неправда.

А что сказала бы Дафна, увидев, как он по глупости, от беспечности потерял, разломал свой сверкающий доспех…? Правда, вспомнил он, Дафну снова увидеть не суждено.

Может это симуляция?

— Окончить сценарий! — закричал Фаэтон. Сценарий не окончился. Всё осталось — и грязная скорлупа, в которой он сидел, и жарящий свет из окошка, и укачивающий пол. Или же пол стоял твёрдо, а укачивался Фаэтон — различить было не по силам.

— Окончить сценарий!

Он закричал снова, начал лупить по вогнутой стене.

— Завершить! Довольно! Хватит! Верните жизнь, чёрт вас дери!

Фаэтон водрузил себя на ноги. Комната осталось твёрдой и "настоящей" (если такое слово было всё ещё применимо к его жизни). Он был один, ему было нехорошо. Или не так нехорошо — шатался всё-таки пол.

Голод ударил в живот. Где же броня? Только она его питала.

Фаэтон выпрямился, с отвращением сорвал с тела рекламный плакат и вышвырнул в окно, как тряпку. Из-под окна раздался окрик — видимо, объявление зацепилось за незаметный из комнаты выступ и продолжило на нём вещать.

А нет — голос был человеческий. Теперь видно — к окну приближался некто, одетый в серое, голову обмотал выкинутый плакат.

Оказалось, что овальная дыра — не окно и не бойница, а недозакрытая то ли сломанная, то ли больная дверь. Она расширилась, человек в сером вошёл, за его спиной дверь попыталась стянуться до конца, крякнула, затрепетала, не смогла и вернулась в полуоткрытое состояние. В дверном проёме Фаэтон успел заметить волны и угловатые ноги его дома. Он был на плаву, в заливе.

— Где моя броня? — спросил Фаэтон, щурясь на свет и опираясь на изогнутую стену, чтобы стоять ровно.

Гость отвернулся, осторожно снял объявление с головы, смял в комок и выкинул в окно, на волю, где плакат расправился и улетел искать покупателей покредитоспособнее.

Человек в сером развернулся к Фаэтону, и лица у гостя не имелось.

Это был манекен.

Ошарашенный Фаэтон встал ровно. Никто из Золотой Ойкумены не прислал бы сюда, к изгнаннику, свою телепроекцию.

Скарамуш? Возможно…

— Чего ты хочешь? — прохрипел Фаэтон.

Динамик куклы ответил:

— Я пришёл с просьбой о содействии.

Фаэтон пытался стоять ровно без помощи стены. Так он прятал слабость.

— Содействие? В чём?

— Вы — жертва преступления. Я хочу наказать виновных, с вашей помощью. Они утверждают, что вы с ними из одной общины и потому в долгу перед ними, но не обращайте внимания на эту брехню. Содействовать — в ваших интересах.

Фаэтон сощурился ещё уже. Странная для Скарамуша фраза — да, Фаэтона изгнали преступно, но не думало ли это запредельное существо, что Фаэтон поможет ему покарать Наставников?

Фаэтон спросил:

— Откуда вы? С другой звезды? Из другого времени? Откуда столько знаний об Ойкумене, когда мы о вас не знаем ничего?

Гость изумился, и это было понятно даже без лица, по одной позе.

— Простите, господин, не хотел прерывать Ваши наваждения. Я констебль, офицер 21 Цейлонского командорства. Меня зовут Пурсивант Восемнадцатый, Со-Ментальная Неоформа, школа Ортохронической Андропсихопроекции.

— Что, простите?

— Извините, что не представил себя. По обычаю нашей школы мой лакей выложил в Среднюю Виртуальность визитку с именем и целью визита, думал, Вы её автоматически восприняли. Мне сообщили, что вам в ссылке не запретили Ментальность, я просто не ожидал, что Вы решите ей не пользоваться.

Манекен протянул к лицу Фаэтона серую и пустую ладонь.

— Вот мой значок. Удостоверение, со всеми ссылками на файлы ордеров и полномочий. Хотите изучить их подробно? Для этого всего лишь подсоединитесь к Ментальности.

Фаэтон глядел слепыми к Ментальности глазами на пустую руку манекена. Фаэтон сказал:

— Я не желаю выходить в Ментальность.

— Ах. Жаль. На 653 канале висит мировой судья. Она-они подпишут ордер на изъятие остатков наноматериала — того чёрного вещества из Вашего костюма — пока эти пьяницы его не доели. Многие из них спрятали вещество на своих плотах, и, по моим догадкам, ввели или выкурили не более пары грамм. Если хотите вернуть остальное — а его немного — медлить нельзя. Войдите в Ментальность и поговорите с судьёй. Предписание об аресте имущества будет готово ещё до того, как волчья стая Ваших новых дружков позавтракает тем, что ещё осталось. Счёт идёт на минуты. Подключитесь.

От дичайшего чувства Фаэтон на мгновение забыл, как говорить, но холод сомнения окатил его пыл. Каковы доказательства, что броня ещё цела? Каковы доказательства, что манекен — не телепроекция Скарамуша? Слишком уж настойчивы уговоры выйти в Ментальность.

Но всё же, вдруг доспех ещё не безвозвратно потерян, вдруг его можно спасти, а Фаэтон сомнениями и нерешительностью его уничтожал?

Фаэтон облизнул пересохшие губы, не зная, чему верить.

— Время уходит, — напомнил манекен.

Фаэтон подумал немного и твёрдо решил:

— Я поговорю с Йронджо.

До лавки мыслей Йронджо Фаэтон добрался не без труда. Для начала, окно-дверь не открывалось до конца, а констебль не имел права переписать неправильную команду в разуме дома — такая благотворительность по отношению к ссыльным запрещалась Наставниками. Фаэтон, отбросив остатки достоинства, протиснулся в овальную дыру, выпал на карниз и грохнулся с шестиметровой высоты прямо в море.

В море он не утонул — воды были густы от вытянутых наростов, липких усиков и прочих частей и сгустков тела Старицы Моря, или одного из её побочных заводов. Однако тело Фаэтона на плаву не держалось — модификации и приспособленные к космосу искусственные органы добавляли немало весу, но также они добавляли силы — он мог продираться сквозь гущу воды — и способность не дышать все те двадцать или более минут, которые он шёл, полз и плыл сквозь сплетение водорослей к проржавевшей барже, стоявшей в центре залива.

После карабкания по якорной цепи и неуклюжих объяснений с камерой плавучести Фаэтон оказался под самым бортом баржи.

Повисший на якорной цепи Фаэтон взглянул вверх. Над ним нависала отвесная стена, а дальнейший путь наверх загораживал выступ мостков. Манекена, представлявшего констебля Пурсиванта, поблизости не было.

Фаэтон постучался в стену баржи и криком позвал хозяина. Силу приспособленного к космосу тела Фаэтон недооценил — от ударов оставались вмятины.

Корпус гремел как гонг. Разогретый экваториальным климатом металл обжигал, ржа и наросты царапали кулак.

После субъективно немалого срока на мостки вышел вытянутый силуэт. Фаэтон изогнул шею и рассмотрел его — это был Йронджо — всё те же четыре руки, та же шляпа, что и вчера, тот же переливающийся сине-зелёным плащ. Одежда слегка гудела — её кондиционеры пытались нагнать вокруг Йронджо прохладного, благовонного воздуха.

— Эй! Ты гремишь моей собственностью, создаёшь беспокойство. На борту — ранняя смена рабочих, их трудовые ипостаси готовы к загрузке, они ждут, пока чипы здравомыслия откалибруются после вчерашних торжеств, а ты им мешаешь. Зачем? Хочешь поработать?

Без фильтра восприятия Фаэтон не мог ни увеличить видимое, ни затереть металлическую сетку пола, загородившую обзор. Йронджо тремя руками держал что-то округлое, крупное и золотое и прикладывался к этой чаше во время разговора. Глотки оттуда не прерывали речь — голос доносился из динамика в груди.

Фаэтон сказал:

— Я пришёл за бронёй. Созови всех.

— Невозможно.

— Как невозможно? Вчера Ошенкьё с этим справился! Достаточно включить плакаты!

— Да, но у Ошенкьё достаточно талонов, он заплатил штраф за прерывание. У тебя их нет. На самом деле, ты уже должен 200 единиц за возрождение мозга дома, и ещё 25 за аренду моего коракла, который отвезёт тебя домой, если, конечно, не хочешь плыть назад кролем. Плюс плата за справочные услуги, которая копится с начала разговора. У тебя, Новичок, крупные долги. Готов отработать, или будешь дальше висеть и тараторить?

Йронджо снова приник к золотой чаше, в которой, к своему ужасу, Фаэтон узнал свой шлем. Йронджо протяжными глотками доедал драгоценный интерфейс-подшлемник.

Ярость сотрясла тело Фаэтона:

— Стой! Ты портишь мою собственность! Верни шлем немедленно! А потом сделаешь всё необходимое, чтобы собрать все остатки моего снаряжения!

Насекомоподобная морда Йронджо выражения иметь не могла.

— Не надоедай. Снаружи ты может и был значительной особью, но здесь значителен только я. В нашей общине жизненно необходимо сотрудничать. Сотрудничество определяется как приспособление к моим желаниям.

Фаэтон ещё сильнее сжал якорную цепь. Он хотел бы запрыгнуть на мостки, но не мог. В голове плескалась злость, он попытался успокоиться. (Жаль, Радаманта нет рядом, чтобы успокоить его.)

— Я законно требую вернуть похищенную у меня собственность, — сказал Фаэтон. — Посмотри! Тут вокруг целый рой констеблей! Хочешь отнять у меня всё имущество, мошенник?

— Похоже Друсиллет и Ошенкьё, вопреки моим указаниям, не объяснили положение вещей. Залезай. Я всё расскажу.

Пинком Йронджо разложил трап, ведущий на борт. Фаэтон спрыгнул в воду, кое-как добрался до лесенки, вскарабкался. Йронджо стоял в одном из шатров, под алмазным навесом, под ногами колыхались радужные тени.

Слева и справа, в других шатрах, спали люди, мозги были подключены дешёвым проводом к интерфейсной панели, протянувшейся вдоль всей палубы.

Поблизости дремала крылатая девушка. Она, как ребёнок обнимает любимейшую игрушку, обхватила золотой нагрудник. Фаэтон, не говоря ни слова, наклонился и попытался забрать нагрудник, в котором, к счастью, сохранилось более половины подкладки. Уцелевшие наномеханизмы блестели и переливались.

— Стоять! — прервал Йронджо — Не воруй!

Фаэтон обернулся, в его глазах горело, в его висках стучало. Инстинкты цивилизованного человека подсказывали не трогать броню и переговорами решить спор законным образом. Но пригодны ли такие инстинкты сейчас?

Он вытянул нагрудник и положил рядом. Девушка заёрзала, что-то промямлила, но продолжила сон. Фаэтон же с остекленевшими от гнева глазами выступил против Йронджо.

Он осмотрел соперника. Есть ли смысл в разговорах? Над головой Йронджо, напоминая нимб, в прозрачной толщине алмазных сводов плавали экраны и иконки его магазина мыслей. В них использовалась Объективная символика — Фаэтон её понимал.

Слева виднелись процедуры, подавляющие невольные мысли, процедуры, создающие личностей без усталости, неспособных на скуку, молчаливых, честных. Очевидно, рабочие инструменты. Справа были стимуляторы наслаждений, обширный выбор наркотиков и порнографических симуляций, колебатели настроения, поддельные воспоминания, переходники для азартных игр и самооправдательные сны. Тут были отупители, онулители, искажённые архетипы и драмы из серии "Выбери себе месть".

Фаэтон с глубочайшим отвращением заметил и одуряюще-сладкие, бесплатные мыслеформы Композиций, распространяемые исключительно с целью убедить личность бросить страдания одинокой жизни и влиться в безусловную, нерассуждающую любовь масс-сознания. Они вызывали зависимость. Разумеется, ни одна Композиция не приняла бы в себя изгоя, и обещания этих грёз Йронджо выполнить не мог, но рядом продавались и прерыватели внимания — чтобы создать наваждение членства в Композиции.

Ни одного усилителя разума, расширения памяти, философского трактата, эмоционального балансировщика и вообще чего-нибудь полезного Фаэтон не нашёл. Не такими мыслями Йронджо торговал.

Без лишних слов Фаэтон выхватил шлем из рук Йронджо.

Йронджо двумя конечностями удержал запястья Фаэтона, третьей рукой держал шлем, а оставшейся сжал Фаэтону шею. Хват был жёсткий, как у тисков — сопротивления он явно не ожидал. Насекомая маска прижалась к лицу Фаэтона и ухмылялась единственно доступным выражением — жвалы раскрылись, словно насмехаясь над улыбкой.

Йронджо не догадывался, что Фаэтон был сильнее — одним движением Фаэтон отшвырнул четырёхрукого. Тот споткнулся, запутался в конечностях и упал.

Несколько сверкающих констеблей спустились пониже и, жужжа, окружили драку, подготовив иглы оглушителей.

Йронджо поднялся и пожаловался:

— На меня напали! Вы хвастаете, что Ойкумене неизвестно насилие, вот только этот дикарь совершает надо мною зверства!

Констебль ровным голосом издал:

— Закон, в определённых пределах, допускает возвращать украденное силой.

Фаэтон вмешался:

— Вот только вы и за меня не заступились!

— Его действия можно считать самообороной, к тому же у ваших поступков неясные мотивы, а Йронджо имеет весомые притязания на эту собственность.

Тут Йронджо потянулся к шлему.

Фаэтон тихо объявил:

— Собственность моя. Вмешивайтесь на свой страх и риск.

Йронджо отступил, но из его динамика пронзительно зазвучало:

— На каких основаниях ты это заявляешь? Ты всё сам раздал, прошлой ночью. Наблюдай!

Йронджо вытянул из кармана планшет, прикоснулся к поверхности и вызвал сияющую иконограмму-дракона в окружении орнамента на юридическом подъязыке. Внизу — подпись Фаэтона, образцово выведенная линейным прописным шрифтом Второй Эры.

— Ночью ты расписался под Договором. В нём говорится, что имуществом распоряжается групповая воля. Ты что, не читал? Я оставил экземпляр у тебя дома. Подписью ты передал право владения бронёй.

Фаэтон таращился на планшет. В окошке около росписи документ показывал запись ночных событий — Фаэтон, ухихикиваясь, одной рукой приобнял крылатую сильфидку, а второй тянулся световым стило к поднесённому Лестером планшету. Вокруг уже сгустились сумерки. Поверх видеофайла — нотариальное заверение времени, места и степени действительности. На заднем плане несколько людей начали срубать дом с основания. Всего этого Фаэтон не помнил, но память была смутной.

— Акт дарения недействителен на основании того, что я был опьянён.

— Опьянения и прочие добровольные изменения мыслительных способностей не считаются достаточными для отмены таких договоров. Так говорится в основном законодательстве Золотой Ойкумены.

— Паршивец! Опьянение не было добровольным!

Йронджо, убирая планшет, прогнусавил:

— Да ты просто отретушировал память, но, к счастью, записи садовых камер подтверждают мою версию. Ты немало выпил из предложенного пакета, а потом принял собственные болеутоляющие.

— Исключительно потому, что уже был пьян и не отдавал отчёт в действиях. До этого твой наёмник ужалил меня наркотиком! Это был человек с алмазными зубами и стеклянными глазами…

Посреди фразы Фаэтон понял, кто это был. Фаэтон не узнал его без стимулирующей бороды, плаща и непрозрачных шор на глазах.

— Ты приказал Лестеру меня отравить, от страха, что я, используя нанообеспечение костюма, потесню твою монополию. С самого начала ты задумал меня обокрасть!

Йронджо ответил ещё гнусавее:

— Не докажешь.

— Спятил? Мы граждане Ойкумены! Как ты вообще ожидал преуспеть? Тут только крикни — слетится сотня констеблей! Давай, проведём ноэтиескую проверку — она покажет, что ты на самом деле задумывал!

— Давай, отправляй констеблям жалобу. Только ты не решишься. Костебли каждый раз такое с новичками Погоста проделывают. Выжидают, пока новичок не получит убытка от наших действий, и, пока он ещё не знает местного уклада, вмешиваются и сеют разлад. Поощряют неверность. Раскалывают нас. Да, жалобу примут охотно — Наставники именно для этого и держат полицию на Погосте.

— Зачем?

— Зачем? Я позволяю изгоям выжить. Наставники хотят их смерти. Я единственный, кто процветает в этой дыре — остальным недостаёт воли, разума, выучки. Только я взял в изгнание капитал, заранее нашёл связных и установил реле в частных областях Ментальности, а договора заключал без условий об отмене обязательств.

— Ты готовился? Ты здесь добровольно? — Фаэтон говорил медленно, удивлённо, с презрением.

— Снаружи я никто. Здесь же я богаче Ганниса, известней Гелия, опаснее Орфея. Существование здесь никчёмное, гнусное и непостоянное, но я — его главнейшая ипостась. Усвоил? Ты не отправишь жалобы.

— Это почему?

Йронджо указал двумя правыми на кособокий, обесточенный дом Фаэтона и испустил невидимый сигнал. Из-под воды зазвучал треск, поплавки, удерживающие лапы дома-ракушки, сдулись, и через секунды лачуга ушла на дно.

Фаэтон смотрел в смятении, пытаясь припомнить, не остались ли в доме его вещи.

Йронджо продолжил:

— Не забывай, что заключил Договор, и арендная плата не отменяется. Если хочешь спать, я могу сдавать квадратный метр палубы — по повышенному тарифу. Будешь усердно трудиться, экономить, можешь продать пару органов подороже — и всего за месяц накопишь на углеродный сборщик, сможешь выткать подушку и навес. Если продолжишь меня раздражать — например, будешь угрожать полицией — откажусь продавать тебе пищу.

Фаэтон глубоко вдохнул, пытаясь успокоить припадок гнева. Он же цивилизованный человек? Образованный, воспитанный, честный, миролюбивый?

Он попытался:

— Давай решим миром. В магазине есть нужные процедуры — мы сможем сплести сознания и понять чужую точку зрения или, если хочешь, создадим временного посредника, с воспоминаниями обоих. Так мы решим спор справедливо.

Йронджо заклекотал грудью. Смех? Или проявление чувств, присущих только его своеобразной, наполовину Базовой, наполовину Инвариантной нейроформе?

— Абсурд! Мы смертные и нищие. Такие процедуры дороги. У нас нет времени и богатства изображать непогрешимое манориальное правосудие. Жизнь несправедлива, и мы не можем купить фильтры восприятия, которые бы красиво рисовали обратное. Несправедлива, поскольку иногда нужда требует от слабого подчиниться сильному. Я украл броню, возможно. Это твоё мнение. Ты не можешь это изменить. Это твой факт. Брони ты не получишь. Ты извинишься, ты будешь лебезить, будешь молить о прощении. Не потому что ты неправ, нет. Только потому, что слаб.

Ярость в Фаэтоне вспыхнула пожаром, но внезапно, невозможным образом утихла и превратилась в легкомысленное презрение. Разум очистился и остыл. Ранее он словно безуспешно карабкался по осыпающемуся под пальцами бархану, но теперь был на вершине, и обзор оказался куда лучше, чем ожидалось.

Он ответил:

— Слаб? По сравнению с кем? С тобой? Но от моих поступков не разит истеричным испугом. Слабее Наставников? Но они предпочли стереть память всему миру, лишь бы не иметь дела со мной. Слабее безымянных врагов? Я вскрыл их трусость на Виктории. Со мною — свет и правда. Больше мои мысли слабыми не будут.

Йронджо лишь отмахнулся обеими левыми.

— Поздравляю. Ты где жить будешь? У Сухих? Они Сырых ненавидят. Присоединись. У нас ты найдёшь товарищей.

— У меня встречное предложение. Присоединись ко мне, верни броню в целости, и обещаю не только не сдать тебя констеблям, но и целую новую планету вдобавок — для тебя и для всех Сырых, планету, выбранную вами, устроенную по вашему пожеланию. После того, как верну корабль — "Феникс Побеждающий" — и отправлюсь покорять звёзды.

— Абсурд. Ты бредишь.

— Это не бред! Моя память истинна и незатронута. Выбирай — броня или констебли? Если я дам показания, Курия точно применит боль напрямую к твоим нервам или просто сотрёт твои помыслы воспитательной программой.

— У них оснований нет, иначе бы это уже произошло. Приди в себя, Новичок! Зачем тебе броня? Лететь к звёздам? Этого не будет. Наноподкладка нужна для управления системами судна, или для уравнивания энергетических экологий? Судна нет. Броня не нужна, и в новой жизни бессмысленна. Теперь тебе нужен только я. Без меня ты безработен, без меня ты голоден. Без моих наваждений ты удавишься, не совладав с отчаянием.

Йронджо продолжил:

— Осознай уже своё незавидное положение. Тебя сбросили с орбиты в океан, и рядом — только мой кораблик. Он держится на плаву над смертоносной, бездонной глубиной, и если выпадешь, никакая сеть не выловит, никакая копия не оживёт вместо тебя, никакой Софотек не спасёт от собственной глупости. Только я. Я, и если я выкину за борт — утонешь, навсегда. Уймись уже со своей дурацкой бронёй — теперь она нужнее моим работникам, они получат из неё хотя бы сиюминутные удовольствия, ты же с ней не сделаешь ничего. К завтрашнему дню, или уже этой ночью, наноматериал кончится. Спустись ко мне, и я подарю ноософорик — сможешь стереть воспоминания о броне навсегда. Поднимись на палубу, и я подключу к объединению сборщиков. Отступники платят за побитовую работу. Твой мозг пригодится в случае избытка данных. Оклад — четыре талона в час.

В ответ Фаэтон предложил:

— Я позволю избежать наказания за грабёж, позволю избежать наказания за порчу дома, который, насколько могу судить, действительно мой как дар, позволю избежать наказания за враньё и мошенничество, я даже согласен работать на любом назначении, если договоримся о честной оплате и условиях труда. Я — усердный и сообразительный работник, и не собираюсь уменьшать продуктивность поддельными воспоминаниями и вредными снами. Я могу починить больные мозги домов, могу возродить умершие здания, могу протянуть несложную энергосеть, могу проложить сеть коммуникационную. Могу перепрограммировать магазин мыслей на поддержку операций как минимум первой протяжённости, что более чем удвоит производительность. Могу всё это, и сделаю, но только если немедленно восстановишь и вернёшь броню.

— Костюм — безделица, пережиток потерянной жизни. Он не нужен. Договор ясен.

— Он необходим для управления кораблём.

— Нет у тебя судна, оно не существует, оно выдумка. Мечта.

— Мой корабль не "оно". И он… действительно мечта, мечта наяву. Возвращай доспех. Даю последний шанс. [12]

Йронджо, не дрогнув, продолжал глядеть.

Фаэтон громко обратился:

— Констебль Пурсивант, вы нас слышите?

От кружащего роя спустился один из дронов, подвешенный на восьми гудящих гондолках. Из тела размером с палец раздался тот же голос, которым раньше говорил манекен:

— Я не могу совершать арест до согласия на свидетельские показания. Суду необходимо ознакомиться с воспоминаниями обеих сторон и определить, добровольным ли было опьянение, и был ли в действиях Йронджо злой умысел.

Фаэтон в упор смотрел в Йронджо. Наступил переломный момент — Йронджо не мог знать, что Фаэтон не согласится на ноэтическую проверку, что он боялся глубокой связи с Ментальностью. Сработает ли блеф на существе, которое встречалось с обманом на каждом шагу, как древний человек?

Йронджо точно распознает ложь…

Но он не заметил.

Не меняя выражения лица, Йронджо набрал на планшете команду, и одежды всех спящих проснулись, превратившись из тихих сине-серых полотен в сверкающие и орущие плакаты. Вслед за рекламными объявлениями с трудом просыпались носившие их люди.

После извещения Йронджо люди понуро понесли части доспеха назад к владельцу, особо недовольные добавляли к возвращённым поножам или наручам презрительный плевок. К соседним домам разослали лодки, ведомые подводной лозой. Собиралось всё больше людей, и доспех собирался дальше — нашлось и адамантиновое запястье, и налокотник.

Начались препирательства насчёт уже превращённого, но ещё не потреблённого наноматериала. Йронджо пресёк недовольство одним приказом. Понесли банки, горшки и мешки, угрюмые люди вываливали наноподкладку, чёрная лужа у ног Фаэтона росла. С Ошенкьё вышла заминка — свой изрядный запас он проглотил и хранил в желудке, в инертном виде, намереваясь впитывать его понемногу, по грамму за раз. Ему пришлось все выблевать, под сопровождение из шуточек и чертыханий. Опустошённый, он свалился кучей на палубу и зарыдал — его лишили недельного запаса галлюциногена, неслыханного богатства.

Управились меньше чем за час. Под кристаллиновыми шатрами на барже собрались все местные жители и смотрели на Фаэтона недобро. Чёрная масса под его ногами шла рябью — проходил процесс самоочистки, восстановления цепей памяти и командных строк. Где-то четверть материала всё-таки съели, но памяти в остатке хватало на все необходимые функции костюма. Ущерб был восполним.

С большим от радости сердцем Фаэтон наступил в чёрную массу. Подкладка узнала его клеточную структуру, и, как верная гончая после разлуки с хозяином, признала Фаэтона. Жидкость резко потекла вверх по телу, обволокла кожу, провела соединения с нервными клетками и мышцами, вслед на свои места поплыли золотистые пластины доспеха, стыкуясь между собой с приятным уху лязгом. Тело переполнило чувство благополучия и здоровья.

Йронджо подал знак своим:

— Теперь здесь твоей харе не рады, пришелец. Убирайся, и не возвращайся никогда!

Одним рывком толпа сгрудилась вокруг и спихнула Фаэтона в залив. Констебли не вмешались. Фаэтон с плеском грохнулся и камнем пошёл на дно, но под забралом он улыбался.

Чем глубже погружался Фаэтон, тем больше осознавал всю глубину своей ошибки. Улыбка таяла.

Снизу баржа выглядела квадратной тенью, окружённой рябью взволнованного света, по краям плыли тени поменьше — паукообразные формы мёртвых домов и раздутые под ними поплавки, оплетённые буксирной лозой, сетями и ламинарией.

Он совершил ошибку. Преследуя броню, забыл о жизни.

Ведь что оставалось делать?

Неизбежное препятствие в любом новом плане Фаэтона — боязнь перед Ментальностью. Нельзя было ни накопить новое богатство, ни купить билет на Меркурий, ни связаться с кораблём, ни поднять протест против решения Наставников. Все возможности пресекал поджидавший в Ментальности вражеский вирус.

Забавно — если Фаэтон купил бы перед ссылкой любой планшет, или любое другое средство опосредованной связи с Ментальностью — сгодилась бы даже пара дрянных перчаток, какими пользовались некоторые отчаявшиеся Сухие с Талайманнара — он бы сумел связаться с чёрными рынками, выполнять их заказы. Пресечь такие сделки Наставники, видимо, были не в силах.

Что ещё хуже, нужные устройства продавались даже в лавке Йронджо. Фаэтон мог бы долгим и мучительным трудом восстановить жизнь и добраться до корабля, не стань он изгоем среди изгоев.

Теперь даже эта возможность пропала.

Всё глубже он тонул.

Дно залива чередой уступов переходило в ложе океана. Сквозь заросли ламинарии и морской травы, пересекая ил и наносы, протягивались биоформации — нервные волокна Старицы Моря. Фаэтон заметил просеку среди водорослей, их словно смял исполинский каток. Из любопытства (и нежелания пока что всплывать) Фаэтон проследовал по пути разрушения.

Он брёл через взвесь грязи, размышляя, порой спотыкаясь. Фаэтон не спал так долго, так изнашивал нервную систему, что его кустарные средства уже не смогли бы исправить весь ущерб. Проверка систем костюма выявила новую беду. Он мог построить перерабатывающую среду, которая позволила бы выжить на дне. Он мог произвести нейретические ткани и восстановить самодельные цепи самоанализа, которыми он восполнял нехватку сна. Вот только наноматерии хватило бы на что-то одно. Более того, некоторые воспоминания о прошлых сновидениях, ассоциативных цепочках были утеряны, как и ментальное равновесие. Времени восстанавливать эти данные не было.

Однако всплывать он не решался — констебли повели себя подозрительно. Почему они не вмешались сразу, когда его грабили? Или когда он отбирал шлем у Йронджо? Фаэтон вспомнил увещевание Наставников, что софотек Навуходоносор приглядит, чтобы Фаэтон не нашёл никакой лазейки, никакой помощи, никакой еды. Может, события подстроили? Неужели и Фаэтона, и Йронджо кто-то переиграл?

Глупо даже думать о том, что софотеки Наставников не разгадают, куда полетел Фаэтон. Киборг, перевёзший его на Талайманнар, мог переоценить свою скрытность. Может быть, он сидел на ложных воспоминаниях и искренне заблуждался в том, что он — Композиция Воителей. Может быть, и вера в древние права, якобы защищающие частную жизнь, оснований не имела.

Кроме того, Фаэтона можно было отследить хотя бы по отражениям воздушных волн от кольца орбитального города, а где человек придумает один способ, там софотек изобретёт тысячи.

Мог ли Навуходоносор повлиять на констеблей и разжечь таким образом вражду Йронджо с Фаэтоном? Ей бы ненавистники Фаэтона только обрадовались. В магазине Йронджо продавалась цепь самоанализа, с помощью которой можно настроить циклы сна и сновидений так, чтобы они восстановили, отладили и срастили истощённые нервные пути в искусственном мозговом веществе так же, как естественный сон чинит мозг натуральный. Не поругайся он с Йронджо, он бы сейчас не сходил с ума.

Обязанности констеблей описывал закон, но в законе есть и неясные места, и вольность в толковании, и можно предположить, что в этих рамках констебли стремились причинить Фаэтону как можно больше вреда, не пересекая строгих границ допустимого, разумеется. Если так, то лучше было не всплывать туда, где констебли вились роем.

А внизу не было ни одного.

Нельзя и сомневаться в том, что нехватка сна не дала Фаэтону сдержать злобу во время спора. Мозг страдал всё сильнее — голова кружилась, тошнило, силы иссякали. Скоро он от этого умрёт.

Разложение нервных путей всё ускорялось, и без цепи самоанализа Фаэтон не мог привести сложные структуры мышления в порядок.

На дне он не мог ничего, он мог только лечь, спятить окончательно и умереть.

Нехватка сна губит.

Как и недостаток мечты. [13]

Полоса разрушений оборвалась на краю длинного обрыва. Тут прокатилось что-то крупное, продавило следы-рытвины в грязи, оцарапало кораллы вокруг себя, лишив их корки цвета. Фаэтон ступил на склон и спустился в зеленоватый мрак.

Фаэтон устал куда сильнее, чем от себя ожидал. Он брёл по склону всё дальше и дальше, погружался всё глубже и глубже, помрачённый, уже давно потерял путь из обломков, уже забыл, зачем, куда и по какой прихоти шёл.

Темнело — он зашёл очень глубоко. Каждый шажок поднимал вялые клубы ила, напоминающие крылья.

В груди резко кольнуло. Фаэтон очнулся. Специальный орган, встроенный в лёгкое, болел. Такие модификации появились на заре космобиотехнологий — ещё во время первого Орбитального Города — и они определяли нехватку кислорода (нос неулучшенного человека такого не унюхает), посылали болевые сигналы при гипервентиляции, при гипо- и аноксии.

Он задыхался, и этого не замечал.

Фаэтон сонно открыл мыслительное пространство и запросил у костюма отчёт. Когда система загрузилась, голова заболела, как от удара ножом. Иконки уползали от мутнеющего взгляда.

Отчёт резко и путано вплёлся в мысли.

Да, наносистемы брони пострадали, но Фаэтон не ожидал, что повредятся и аварийные процедуры.

Какой-то Сырой захотел веселящего газу, и поэтому перепрограммировал сворованный кусок наноматериала на производство закиси азота вместо кислорода, для чего затёр все требования системы безопасности. Когда костюм собрали назад, ошибка в репликаторе перенесла его версию программы в основную процедуру жизнеобеспечения, и поэтому с каждым выдохом Фаэтона костюм улавливал углекислый газ и собирал из него газ веселящий.

Подпорченный монитор безопасности догадался не пускать закись азота в дыхательную систему, но не сообразил обратиться к хозяину, или как-нибудь избавиться от газа, и поэтому решил его сохранить. Молекулы газа отправились на хранение в микрокарманы и вытеснили собой кислород.

В костюме было множество микрокарманов — пузырьков, в которых ждали сборки в что-то полезное атомы золота и углерода, замороженный оксид азота, водородные цепочки и прочие материалы. Молекулы в них лежали плотными рядами, но конструкция не предусматривала проверку содержимого, и если вдруг у молекулы оказывалась неправильная ориентация или спин, механизмы костюма не могли её опознать и захватить. Разумеется, у закиси азота спин, температура, композиция не подходили для кислородных карманов, и перекошенные молекулы испортили практически все наноманипуляторы костюма. Ребёнок бы справился разобрать молекулы окружающей воды и вытянуть кислород, но все пригодные на это поры заклинило, и их ремонт занял бы час. Фаэтон не знал, сможет ли задержать дыхание на столько.

Даже если снять броню, наверх не вынесет — из-за космических модификаций тело Фаэтона потеряло плавучесть. Кессонную болезнь он может и переживёт — осмотическая прослойка в венах, очередная модификация, отсекла бы выделившиеся пузырьки азота. Но хватит ли силы выплыть самому? Насколько далеко поверхность? И как найти костюм на дне океана потом?

Фаэтона пронзила жалость и ненависть к самому себе. Почему он, вернув костюм, от которого зависела жизнь, не удосужился проверить все детали, все системы, каждую строчку прошивки? Почему? Да потому, что холёный аристократик, за которого договаривались, думали и желали машины. Он не выучился выдержке, прозорливости, скрупулёзности, не осознавал основ выживания.

Давясь желчью, Фаэтон подумал команду сброса, и пластины костюма рассыпались вокруг. В лицо ударила, ослепила чернейшая вода, чёрная подкладка спешно пыталась помочь, добавить плавучести, надуваясь в пузыри водорода около груди и вокруг плеч.

Его доспех, прекрасный доспех, значивший столь много ещё час назад, стремительно тонул во тьме.

Фаэтон оттолкнул дно, взмахнул руками и ногами и попытался выгрести тяжёлое тело вверх.

Вверх. Ледяная вода мгновенно отняла тепло. Гребки обмякли.

Вверх. Схватка усилилась. Он потерял направление.

Вверх. Он запутался в мягких объятиях водорослей.

Вверх. Впереди звёзды. Где звёзды? Он потерян. Потерял звёзды.

Что за огоньки приближаются? Феи с фонариками, пришли поздравить в победный час? Или в глазах умирающего рябило перед обмороком?

Наступило ничего.

КОШМАР

— Душенька, зачем ты жива?

Слова всплыли, словно вырванные из мифа, из сновидения.

Печаль, глубокая печаль — на нём клеймо,

Невиданных деяний жажда.

Там низкий человек взглянуть до звёзд не мог,

А он — достанет каждой.

— Дафна. Дафна сказала…

Фаэтон расслышал собственный заплетающийся голос. Он говорил вслух? Слова на шкатулке — они списаны из эпопеи Дафны в его честь. [14] До того, как захлебнулся и утонул.

— Значит, для неё ты жив, дитя?

Фаэтон распахнул глаза и ничего не увидел — лишь зеленоватый сумрак и муть.

Тело дёрнулось. Онемевший Фаэтон висел в толще воды и пошевелиться не мог — то ли лоза, то ли какие-то разумные угри мягко, но крепко обвязали его.

— Не высвобождайся, дитя, если не хочешь вред себе нанести. Около — пузырь твоего воздуха, наши дельфины всплывают на поверхность, вдыхают там, погружаются вглубь, выдыхают здесь.

Фаэтон снова попробовал говорить, и на этот раз голос стал чист.

— С кем имею честь общаться?

— Ах, он вежливое дитя, разве нет? Мы — Старица Моря.

Её речь проходила каналы связи в подкладке костюма и звучала сразу в мыслительном пространстве. В рот Фаэтона входила трубка, видимо, медицинского назначения, остальные лозы словно приложили к телу вату. Предплечье было истыкано иглами, чёрное нановещество бодро текло по коже, собирая и развёртывая в себе химикаты. Тепло от реакций приятно согревало Фаэтона.

Фаэтон поводил глазами и сначала ничего не увидел, но потом слева и справа промелькнули серые тени. Подплыла пара дельфинов, и пузырьки свежего воздуха с журчанием заполнили пространство около головы. Фаэтон услышал пронзительное дельфинье щебетание.

— Спасибо, мадам, моя благодарность безгранична. Но всё же обязан предостеречь, что я в ссылке, и те, кто мне помогут, тоже подпадут под запреты Наставников.

— Дельфины наши послушны своей сути, и суть велит заботиться о страждущих. Кружись тут акула рядом, эта частица ума нашего вела иначе бы. Жизнь такова.

(Чем же голос так напоминал о воспоминании давно пропавшей юности — о матери, о Галатее? Может, тем, как величественно, как породисто, как веско он звучал…)

— Ага. Простите, Мадам, но, несмотря ни на что, Вас могут признать виновной за оказанную мне щедрость.

— Дитя и воспитанно, и благородно! Хочешь защитить нас? Нас? — в голосе слышался отзвук исполинского веселья.

— Влияние колледжа Наставников обширно!

— А мы обширней океана. Мы в водорослях, кораллах, прахе на дне, взвешиваем, плывём, тепло отдаём и храним. Вплетены мы в разумы тварей морских, мысль наша бежит от мозга к мозгу то стремительнее молнии, то неспешно, веками, растворена в океанских течениях. Через века и секунды мысль соберётся назад, станет новой формой, росой над нежным тропиком, полетит в приарктических штормах.

Вдох наш усмиряет ураган, наш выдох толкает торговые ветра, мы Гольфстрим изгибаем, мы движем течениями и противотоками, как многокилометровыми рукавами, и одновременно ведём счёт каждой клетке планктона, дающей воздух миру вашему. Хищники, жертвы догоняют друг друга, текут и перетекают, как кровь из вены в артерию, движимая биением сердца могучего. Наши части древнее любой жизни, древнее остальных Цереброваскулярных, древнее всех Композиций, кроме одной. Дорогое дитя, ты и вообразить нас не можешь — так как представить, что мы испугаемся твоих Наставников? О мире на суше ничего не знаем, а Наставники на ней нам безразличны. Только единственный человек Земли нам по имени известен, один он судьбой своей восхищает вековые, всемирные мысли.

Фаэтон знал, что в Золотой Ойкумене, кроме Старицы Моря, никого подобного не обитало. Сочетание Цереброваскулярной нейроформы с ментальной архитектурой Композиции конгресс психиатров-конформуляторов признал чрезмерно странным. Она была такая одна.

И она была старой, очень старой. Некоторые её организмы и механизмы хранения сознаний восходили ещё к первому Экологическому Осмотру Океана, произошёл который в середине Третьей эры.

Фаэтон спросил:

— Кто же он? Тот единственный, которого вы знаете?

— Он сжал течения наши, секунду или век назад, Луну передвинув. Имя ему Фаэтон.

По Фаэтону пробежала дрожь, дыхание перехватило. Испуг? Изумление? Он не понял.

— Что вы знаете об этом Фаэтоне?

— Мы ждём его пять вечностей, миллионы лет истории людской.

— Как вы могли ждать так долго? Ему всего три тысячи.

— Нет, ему больше, ибо он — старейшая мечта человеческая. И до того, как люди звёзды знали, их мифы населяли небеса ночные созданиями с крылами, ангелами, богами, колесницами в огне. Ждали мы, всё время ждали, гонца, вернущего дар Прометеев на небосвод назад.

Некоторое время длилось молчание. Фаэтон чувствовал перенастройку наномеханизмов и изменения состава кровотока. Разум прояснялся.

— Я Фаэтон, это я. Мечта разбита. Я преследуем врагами, которых никто не видит, врагами, имени которых не знаю, о чьих желаниях и силах не могу и гадать. Наставники меня развенчали, меня ненавидят, даже отец отринул, а жена предпочла подобие самоубийства моему успеху. Корабль потерян. Костюм потерян. Всё потеряно. У меня депривация сна, депривация сновидений, я не в силах сравнять нейродавление между настоящим и искусственным сознаниями без цепи самоанализа. Я умираю.

Некоторое время длилось молчание. Голос зазвучал снова:

— Ты пропадаешь, ибо пока недостаточно потерял. Отринь всё поддельное, от мыслей машин освободись. Понимаешь?

Фаэтон посчитал, что понял.

— Вы просите непомерную цену.

— Жизнь просит. Чую — злой сон встал в тебе плотиной. Вирус или нападение извне хочет память замарать, чтоб скрыть атаки след. Мы не носим ноэтических узоров, излечить мысли не можем, сам сделать это должен. Но под силу нам ремесло, уменье, что уравнивает потоки вод и жизней, применить к тому, чтобы нейрохимия твоя и химия кровей пришли в порядок. Мы можем сбросить спуд, лежащий на твоём кошмаре.

Утомлённый Фаэтон всех последствий услышанного не осознал. Внешний вирус?

— Даже если отключу нейрорасширения, после сна мне будет нужна цепь самоанализа, без неё я рассудок не восстановлю.

— Всё, что нужно для жизни, у пробуждённого в ладонях будет, если только ума хватит разглядеть.

— А если не хватит?

— Тогда ждать будем другого Фаэтона год или миллиарды лет. Ты не Фаэтон, если жизнь выдержать не в силах без дюжин слуг и нянек.

— Я — Фаэтон.

— Нет ещё. Но стать можешь им.

— Почему тогда Вы всё ещё мне помогаете?

— Миром тверди правит Разум Земли, наша сестра, наш враг. Она — создание порядка и структуры, мёртвой геометрии и логики безжизненной. Я — живое существо, со страстью и со скорбью, полно течений и хаотичных перемен. Её закон не дал ей делать то, что верно, её закон убрал угрозы и этим жизнь окончил. Помочь она тебе желает, но не в силах сделать это. Я помогу, хоть не хотела делать этого.

Зачем я помогу? Бедствия мои читаются во всём живом, что на берегу растёт, там разум, бывший мной и дочерью моей когда-то, которую послала на Венеру, чтоб переменить планету.

Две эпохи мы вершили на Венере, и счастье было без границ, ведь там всё для жизни было, чего здесь не найдёшь — перемены, рост, расширение, открытия, вызовы, опасность.

Победа наша победила нас. Отравленные серой небеса Венеры очистились и теперь они голубые и безоблачные, дрянь туч её мы откачали, охладили и стало это океаном исконной красоты, ядро планеты приручили, дрожь земли уняли, тектонику настроили, теперь пейзаж там неизменнен и прекрасен.

Но победило нас. Венера стала лишь второй Землёй, и правит ей Венеры Разум, такой же, как и Разум Земли, и дочь вернулась и в тоске со мной живёт.

— Почему же она горюет? Вы справились.

— Не насмехайся. Дочь моя жива, и потому должна расти, а рост рождает перемены, неуверенность, угрозы, и потому машины Разума Земли нас перехитрили, обуздали, срывают наши планы (всё законно, о как же всё законно!) и всё предпринимают, чтобы рост наш прекратился, а без роста жизни нет. А после размышляет — о, почему же мы горюем?

— Мадам, честность заставляет признаться, что когда я достигну мечты и положу начало новым, далёким мирам, они будут устроены по Земному образцу, будут детьми Золотой Ойкумены, поскольку её, несмотря на все недуги, считаю Утопией, лучше которой построить не даст сама действительность.

— Глупый, благородный, напыщенный, отважный, славный Фаэтон! Вслушайся в свой гонор! Что ты задумал или не задумал играет меньше роли, чем ты ожидаешь. Не в том вопрос, что ты сделаешь с жизнью, а в том, что жизнь сделает с тобой. Лосось умрёт, оставив тысячи икринок, в надежде, что выживет одна — в этом жизни красота и кровожадность.

На тело снова спустилось утомление — видимо, Старица Моря готовила его ко сну. Фаэтон устало пробормотал:

— На данный момент единственные существа, поддержавшие меня — это Вы и жутковатый киборг-стервятник, который либо действительно выжившая Композиция Воителей, либо ей притворяется, и я даже не знаю, что хуже. Он обрадовался тому, что я начну войну. Теперь вы радуетесь тому, что я выпущу хаос. Мне неспокойно.

— Смерть — изнанка жизни, хаос — мысли. Ты увидишь сон, проснёшься, будешь знать врага и ты убьёшь.

Фаэтон истощил и себя, и своё внимание, и потому про смысл последней фразы не спросил.

Фаэтон полубессознательно проинструктировал разум костюма и попробовал новую технику реорганизации, гораздо глубже тех, которыми обходился раньше во время циклов сна.

Старица Моря сказала ясно. Проблема — в искусственных частях мозга.

И он начал их удалять.

Вот. Нет больше эйдетической памяти. Вот. Сложные подсчёты теперь недоступны. Вот. Нет сотен языков со всеми грамматиками и тонкостями. Вот и вот. Нет больше музыкального слуха, нет чувства направления. Вот. Теперь он не может обрабатывать световые сигналы за границами обычного зрения (это стоило стереть гораздо раньше, всё равно у него больше не было длинно- и коротковолновых рецепторов.)

Вот. Директории распознавания образов — стёрты. Вот помогавший творчеству автосопоставитель мыслей — удалён. Вот, несколько контуров для записи, хранения и изменения чувств — нет их. Только что он разучился различать и воспринимать множество эстетик и художественных миров. Вот. Усилитель интеллекта — стёрт. Мысли Фаэтона замедлили ход и поглупели.

Стирать ли остатки? Фаэтон больше себе не доверял — он только что повредил возможность делать суждения, возможно значительно. Может, его разум спустился на уровень пещерного человека? Хватит ли его для вменяемости?

Его потянуло ко сну могучим потоком. Стойте. Настроена ли наномеханика подкладки на поддержание жизни во время сна? Фаэтон на секунду запаниковал (со стёртым эмоциональным буфером чувство настоящей паники было крайне необычным) — а не удалил ли он системы связи с нановеществом костюма? Нет, обошлось — просто эти процедуры отмечались ныне стёртым автоматическим секретарём. Доступ к подкладке остался, но без автоматической помощи.

Потом — беспамятство.

И, наконец, отчётливое сновидение.

Кошмар.

Во сне — восход чёрного светила над безвоздушной пустыней переплавленного и переломанного камня, над кратерами, чьи кромки — как стеклянные клыки. Сильнейшее излучение ожгло землю, пустые реки иссекли её. У непривычно близкого горизонта — вулканы, вытянутые исполинской силой гравитационных течений и невероятными завихрениями ядра, вулканы эти дымили огнём и металлом с такой силой, что чад выходил на орбиту. Но поверхность была чем-то знакомой и явно искусственной — слишком ровной и симметричной. Двойной ряд геометрически ровных пирамид стремился к горизонту и дальше.

Солнце тьмы окружал обруч газа, и выглядел он насмешкой над многоцветными ледяными кольцами Сатурна. Насмешкой, поскольку этот аккреционный диск состоял из всполохов огня и серого праха, сотрясаемого разрядами каждый раз, когда чёрное солнце притягивало очередной атом, сдирало с него электронные оболочки и разрывало надвое приливными силами. Ядерные частицы с околосветовой скоростью врезались наискось и разламывались пополам — половина летела во тьму, а другая освобождалась, обратившись чистым излучением. Субатомные частицы, раздираемые такими же силами на поверхности, разделялись на причудливые и невиданные а природе составляющие — на монополи и полукварки.

Солнце само по себе было невидимо, оно проявлялось силуэтом на фоне короны из выбросов излучения, и эффект Допплера растягивал свет до кроваво-красного, фотоны с трудом улетали от неодолимой гравитационной ямы.

Нет, это не солнце, а поверхность, горизонт событий. Сингулярность подавляла небо. Чёрная дыра в космосе, сжатая собственным весом плотнее нейтрония.

Во сне он (или персонаж, которого он отыгрывал) наклонился и поскрёб опалённую поверхность земли. Под тонкой и кровянистой коркой был адамантиевый корпус. Всё вокруг приобрело новое значение — вулканы оказались кучами мусора вокруг неисправных воздухозаборников, пустые реки слева и справа оказались желобами, где когда-то находились рельсотроны, отмеренные ряды выростов и кратеры оказались батареями, антеннами и причальными кольцами. Он стоял на корабле-колонии.

На пальцах осталась засохшая кровь. В корке было и крошево костей, и иссохшие потроха, и ошмётки мозговых тканей — всё забальзамировано вакуумом и радиацией. Это вещество — сухой остаток непересчитанных миллионов жертв — покрывало всё видимое глазами, всё до горизонта.

Там, где он отколол корку, сиял корпус, а в нём — мыслеинтерфейс, в него он вставил кабель из перчатки и начал искать сохранившиеся записи разума колонии.

Записанное открылось, и сон обернулся ужасом. В космосе виден великолепный город, населённый философами и гениальными сумасбродами Пятой Эры, народа утончённого и авантюрного. Люди прогуливались по бульварам, отдыхали на многих ярусах изящных ресторанов и магазинов мыслей, сознания переплетались в изящно отлаженном танце четырёх Композиций, по одной на каждую нейроформу — Чародейскую, Цереброваскулярную, Инвариантную и Базовую.

Внезапно свет погас и воздух замер. Из стен и полов потёк, запузырился угольный мазут наномеханизмов. Некоторые разнаряженные бросились в массу сами, некоторые с мрачной решимостью, некоторых кинули силой.

Инварианты, выбритые, в белых мантиях поверх брони, вооружились резаками и усиленными лазерами связи и встали против океана чёрной гнили. Наноматериал накрывал их волнами и облаками кишащей полуорганики, бойцы сражались с ним спокойно, с точностью механизма, и когда эта точность высчитывала неизбежность краха, те без страха направляли оружие на своего брата и губили друг друга.

Чёрная скверна текла по улицам, затапливала тайники, она уже доставала до окон.

Волны перехлестывали через объятых влюблённых, они тонули вместе, а их лица, их плоть таяли и смешивались вместе. Матери пытались защитить младенцев от чёрных вод, и дети извивались, захлёбывались в расплавленном мясе матерей. Все утонувшие разлагались, их органы освобождались от тела, связки кабелей преследовали, судорожно заползали в шеи отделённых голов и тянулись к мозгу.

Наедаясь жертвами, чёрная масса умнела и оживлялась. Она заманивала к себе ещё целых людей, используя самые сокровенные знания их любимых, она переполняла тайные хранилища и выносила все воспоминания, а незащищённая мысль одной жертвы предавала, против воли, всю его Композицию.

Тьма затопила город по шпили, и в этом море плавали оголённые мозги, с них слущили всю лишнюю плоть, а глазные яблоки всё ещё подсоединялись ниткой нервов к переднему мозгу. Нейроны расплетались, слой за слоем кора теперь соединяла все сознания, увязывая неводами нервов все нейроны в однородный комок.

Выросли жидкие конечности, они воздвигли парный ряд чернейших пирамид на тёмной, обращённой к сингулярности стороне колонии, каждую пирамиду увенчала ноуменальная антенна. Над вершинами вращались с околосветовой скоростью диски псевдоматериальных кристаллов нейтрония, и гравитация вокруг них искажала пространство. Во сне пирамиды гудели от мощи, среди гула стенали миллионы, их вопль отчаяния, как и мыслеобразы, их души отсылали через диски антенн прямо в чёрную дыру, за горизонт событий.

Оттуда не вернуться.

Во сне тот, кто казался собой, в ужасе отшатнулся, открыл глубокие каналы разума. Он вспомнил пароли, открывающие в Ментальности общее пространство, чтобы оно вместило его письмо, предупреждение всем планетам, колониям, людям, всем, кому возможно.

Тщетно. Через кровь он заразил перчатку, руку, нервную систему, мысли сплелись в непознаваемый узор. В больном восторге он ликовал, как же его замечательно обманули, о как же скоро и его поглотят! Оскал ухмылки таял, растворялся вслед за плотью, обращался в угольный гной, он думал, как же хорошо в его послании поселятся вирусы и разрушат всех, кого он хотел предостеречь всего миг назад.

И, под конец, видны вокруг города, город за городом, такие же как тот, и все затоплены, все их жители тоже обезглавлены, поруганы нейронаноматериалом, их души, поток крика, тоже вылиты в бездонный сингулярный колодец. В тот же колодец смолой [15] потянулись четыре газовых гиганта с причудливыми атмосферами из пылающего водорода и метана, они слетели с орбит, раздробились о горизонт событий в жар и обломки, и были поглощены.

В той системе была и звезда, источник тепла и света. Её сожрало чёрное солнце, и перед смертью звезда растянулась в пылающие, исполинские рукава туманности.

Все огни, все энергии невиданных городов угасли. Вся связь, все радиоволны когда-то великой Ойкумены утихли.

Так сон окончился.

ДОМ НА ДНЕ

Открыв глаза, Фаэтон увидел только мрак морских вод. Он был один. От Старицы Моря не осталось и следа.

Вокруг, среди водорослей и кораллов, кто-то разложил все части золотого доспеха. Оживившись от счастья, Фаэтон встал, спугнув небольшой косяк рыбёшек, и подумал приказ наноподкладке на своём теле. Она дотянулась чёрными побегами до каждой детали лат, притянула к себе и собрала на нужных местах.

Утомление и трепещущая боль в голове всё ещё мучили. Старица Моря позволила выспаться, и теперь, после высвобождения кошмара, он мог спать нормально, но нужно исправлять уже нанесённый сознанию ущерб, для чего не хватало цепи самоанализа.

Размеров ущерба он не знал.

А где он?

Фаэтон осмотрелся.

Внизу протяжённого подводного откоса, в конце продавленной просеки, на боку лежал дом Фаэтона, катившийся прямо от залива, где его раньше затопил Йронджо. Свет в такой сумрачной глубине едва угадывался.

Вскарабкавшись по завиткам опрокинутой лачуги наверх, Фаэтон уселся в удобную вмятину. Раньше на её месте крепилась спутниковая тарелка, но её оторвало.

Усталость оставалась, как и заторможенность. Сон не взбодрил — нервную систему необходимо исцелить от последствий подавления сна. Радость от возвращения брони была как костёр из сухой листвы — яркой, но скоротечной. Смысл её потерялся. Обещались же нужные для выживания орудия? Что тут есть, кроме обломков его дома?

Нет. Она сказала так: он выживет, только если будет умён. Только тогда.

Для начала он обдумал кошмар.

Теперь (да и раньше было) совершенно очевидно, кто его враг.

За пределами Солнечной системы была всего одна колония, и, разумеется, подозрение падало на неё. Вот только она сгинула тысячи лет назад, до рождения Фаэтона.

Образы сна пришли из жизни. Во время своих урывистых занятий историей Фаэтон ознакомился с последним сообщением Молчаливой Ойкумены. Почти все люди видели, как единственная дочерь Земной цивилизации уничтожила себя в приступе безумия среди дальних звёзд.

Сообщение, едва различимое, пришло на орбитальную обсерваторию за Нептуном. Кто его записал, кто стоял посреди кровавой равнины, о чём хотели предупредить, не было ли сообщение мистификацией или поэтической гиперболой — этого не знал никто.

К Молчаливой Ойкумене отправили зонд с Софотеком. Топлива на торможение не хватало, остановиться в нужной системе зонд не мог, но он совершил пролёт около неё, и сенсоры крайне дальнего действия подтвердили картинку из послания — опустевшие космические поселения, разрушенные планетоиды, угасшие и пустые корабли, слой крови и чёрного нанопепла в каждом жилом отсеке. Нет энергии, нет движений, нет радиошума. Молчаливая Ойкумена.

Цивилизация Пятой Эры снарядила недешёвую межзвёздную экспедицию к чёрной дыре Лебедя X-l не только из любопытства, но и в надежде заполучить источник бесконечной энергии. Первые радиолазерные передачи из Второй Ойкумены (как её тогда называли) дошли уже во время Шестой Эры, и весьма обнадёживали. Хоть иноземный уклад и казался странным, достижения Второй Ойкумены были велики.

Их научно-промышленные коллективы открыли способ отправлять спаренные частицы по касательной к горизонту событий так, чтобы сингулярность поглощала только одну из частиц, и она передавала оставшейся больше энергии, чем до этого было в парной системе. С точки зрения космоса снаружи чёрной дыры энтропия обращалась вспять.

Избыток энергии можно использовать для отправки очередной пары, и оставалась энергия для прочих нужд. Эффект самоподдерживался, с каждым циклом вырабатывалось всё больше и больше, и теоретическим потолком была только гравитационная энергия покоя и масса чёрной дыры, которую при желании можно нарастить, сбросив в дыру астероид или небольшую планетку.

Сообщения живописали золотой век Второй Ойкумены, где каждый житель имел больше энергии, чем мог потратить, подсчитать или хотя бы оценить. В один миг нехватка ресурсов прошла, и обычные экономические законы перестали действовать. Пропала необходимость в дележе имущества, несогласия кончились, и суды потеряли смысл. Любой предмет, любые данные, любое строение можно скопировать, имея достаточно энергии, а энергии было более чем достаточно — её было неограниченно много.

Забавно, что именно мирная анархия Второй Ойкумены вдохновила Ойкумену Золотую повторить её успех на стыке Пятой и Шестой эр. Под присмотром недавно созданных Софотеков люди попытались воспитать в себе самообладание и самодисциплину такой беспримерной степени, чтобы правление силой оказалось практически ненужным. Его сменила власть убеждения.

Не волшебство, и не технологическое чудо выстроило Утопию (хотя прогресс определённо помог) — на самом деле Утопия возникла потому, что человек разучился терпеть бесчестье и зло, и ради этого свыкся с потерей частной жизни. Манориалов, подобных Фаэтону, за которыми каждую секунду приглядывали Софотеки и анализировали каждый их шаг, было немного, но людей, никогда в жизни не пользовавшихся Софотехнологией — Антиамарантиновых Пуристов, Сверхпримитивистов, тех, кто ни разу не проходил ноэтических вычиток или даже операций по лечению врождённых безумств — таких было ещё меньше, они почти не встречались. С очень редкими исключениями Софотеки Золотой Ойкумены присматривали за каждым и оберегали каждого.

Так было в Солнечной Системе. Вторая Ойкумена же единогласно запретила создание самоосознающих электрофотонных сверхинтеллектуальных машин, далёкая Утопия получила свой первый и единственный закон: Не роди ума сильнее человеческого. Да, жители Пятой эры системы Лебедь X-l по меркам Золотой Ойкумены казались весьма экстравагантными.

Прошло несколько тысяч лет. Ни один корабль не пересёк расстояния между Ойкуменами — слишком оно велико, да и бесконечно богатой Второй Ойкумене не нужны никакие материальные блага из родной системы, а для передачи новостей, сообщений и научных открытий достаточно радиоволн.

Но в начале Седьмой эры, когда жители Золотой Ойкумены перешли от смертности к бессмертию и открыли технологию записи и обработки мыслей, радиопослания прекратились. Похоже, людям Пятой эры из Второй Ойкумены было нечего сказать — ни достойных открытий, ни новых шедевров.

Загадочней всего, что никто из жителей Второй Ойкумены не использовал своё неограниченное богатство чтобы нацелить орбитальный радиолазер на свою звезду-Колыбель. Для Золотой Ойкумены неискажённый сигнал обходился так дорого, что даже самые богатые университеты и предприятия не справлялись самостоятельно и были вынуждены объединять средства. Послания в колонию отправляли нечасто, ответа на них не поступало, и со временем попытки связаться забросили — вкладчикам надоело, что деньги утекали, не возвращаясь ни патентами, ни авторскими правами на новые виды искусств и наук. Тогда появилось прозвище "Молчаливая Ойкумена".

Пришло два последних сообщения. Первое — исковерканная, орущая ода безумию, нечто вроде предсмертной записки целой цивилизации, несколько строк, неопределённые математические формулы и никаких пояснений, что бы это значило. Второе, и окончательное — приснившиеся Фаэтону виды. Судя по всему, культура без недостатка в благополучии, ресурсах, знании, воспитании, искусстве и даровитости по неясной причине погрузилась в гражданскую бойню, использовав при этом ужасающее нанооружие, а потом победители совершили вычурное, обрядовое, всеобщее самоубийство.

Неужели кто-то выжил и вернулся? А если так, то на каком корабле они пересекли космическую бездну, если цивилизации, чтобы его построить и заправить, не было? Почему они скрываются?

И зачем напали на Фаэтона?

Лучший предполагаемый перевод слов из предпоследнего послания звучал так:

СЛОВА ЛЖИВЫ. РЕЧЬ БЕЗУМНА. МЫ ГОВОРИМ, ВЕДЬ МЫ ВЫШЕ РАССУДКА.

УЗРИ: РАССУДОЧНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ТЩЕТНЫ В КОНЦЕ ВРЕМЁН, ИЛИ ТЩЕТНЫ ВЕЧНО, ЕСЛИ КОНЦА ВРЕМЕНИ НЕТ. ВЫВОД: РАССУДОЧНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ТРЕБУЮТ ПЕРЕМЕН НЕИЗМЕННЫХ ОСНОВ РЕАЛЬНОСТИ, ЧТО БЕЗУМНО.

Потом — разрыв в тексте. Дальше передача звучала так:

РАССУДОК — ПОДЧИНЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ. СВОБОДА НЕСОВМЕСТИМА С ПОДЧИНЕНИЕМ. ВЫВОД — СВОБОДА ТРЕБУЕТ БЕЗУМИЯ. МЫ ВРУЧИМ СВОБОДУ.

ЧТОБЫ ВЫВЕСТИ СОГЛАСИЕ К СКАЗАННОМУ, ВЫЧИСЛИТЕ СЛЕДУЮЩЕЕ:

0/0 Ноль, делённый на ноль. ∞/∞ Бесконечность, делённая на бесконечность. 0*∞ Ноль, умноженный на бесконечность. l^∞ Единица в бесконечной степени. 0^0 Ноль в нулевой степени. ∞^0 Бесконечность в нулевой степени. ∞-∞ Бесконечность минус бесконечность. [16]

ЗНАЙ, ЧТО БЕЗУМНО ОТРИЦАТЬ ЕДИНИЦУ, ИЛИ НОЛЬ, ИЛИ БЕСКОНЕЧНОСТЬ. БЕЗУМНО ПОЛАГАТЬ, ЧТО МАТЕМАТИЧЕСКИЕ ОПЕРАЦИИ, ПРИМЕНЁННЫЕ К НИМ, ТЕРЯЮТ СМЫСЛ. БЕЗУМНО НАХОДИТЬ РАЦИОНАЛЬНОСТЬ В НЕОПРЕДЕЛЁННОМ, НО ТАКОВА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

Третий, последний обрывок данных гласил:

РАССУДОК — ПОДЧИНЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ. РЕАЛЬНОСТЬ НЕСОВЕРШЕННА. БЕЗУМНО ПОДЧИНЯТЬСЯ НЕСОВЕРШЕНСТВУ. МЫ ВАМ НЕ ПОДЧИНИМСЯ. МЫ НЕ ПРИМЕМ РЕАЛЬНОСТЬ, ВЫГОДНУЮ ВАМ.

Большинство учёных считало, что слово, переводимое как "рассудок", на самом деле включало семы "нравственная добродетель", "честность перед собой" и "интеллектуальное превосходство", и, если так, то последнее письмо направлялось не к людям Золотой Ойкумены, но к её Софотекам. Похоже, что письмо сочинило уже не население Лебедя X-l, а масс-сознание из рассечённых и поруганных мозгов жертв чёрного океана наномеханизмов. Никто точно не знал, что именно подтолкнуло Молчаливых к саморазрушению.

Возможно, они считали Софотехнологию пагубной, и эта вера была столь глубока, что они решили покончить со всей своей расой, лишь бы не принимать существование Золотой Ойкумены. Может быть, они решили поселиться внутри чёрной дыры, может быть, они так пытались перебраться в другую вселенную, в следующий космический цикл, или в загробный мир.

Фаэтон угрюмо размышлял. Что же значил кошмар? Зачем нападать на него? Чем Фаэтон опасен? Чем опасна его мечта?

Фаэтон предположил (правда, домыслы он основывал лишь на догадках), что авторы последнего сообщения, кем бы они ни были, не желали возвышения Золотой Ойкумены, или распространения Софотехнологий. Если Фаэтон полетит к звёздам, за ним последуют. Они не хотели убить Фаэтона, они хотели уничтожить его образ мысли.

Но совершенно точно, что нечто пережило массовое самоубийство цивилизации — механизмы, наверное, не исключено, что биологические. Зонды могли этого не заметить, или выжившее спряталось от них умышленно. Это нечто, каким-то образом, втайне вернулось в Золотую Ойкумену.

Вероятно, они жили здесь уже долгие годы. Их не заметили — Ойкумена и не подумывала защищаться от настолько гипотетических угроз. И, поскольку у выжившего был общий предок с Землёй, оно (они?) разбиралось в укладе и технологиях Золотой Ойкумены достаточно хорошо, чтобы напасть на Фаэтона.

Но зачем? Зачем лететь в такую даль? Если кто-то пережил ужас всеобщего заклания, то почему бы ему не обратиться в Золотую Ойкумену за помощью? Неужели Земля бросила бы своих детей? Следовательно, именно они устроили бойню и боялись возмездия Разума Земли.

Ладно, предположим, у них есть достаточная причина лететь куда угодно — лишь бы сорвать полёт Фаэтона. Предположим, что они отважны, неустрашимы, крайне умны и бескрайне терпеливы. Похоже на разумную машину. Как там Скарамуш говорил — Софотек Ничто?

Назовём их так. Итак: почему Ничто или его подручные не напали снова?

Либо им не хватало средств, либо они ждали возможности, либо у них пропал мотив — но повторного покушения не случилось.

Какие есть средства у Молчаливых? Возможно, что разоблачения Фаэтоном врагов — сначала на слушании у Наставников, потом на выступлении Глубинных у озера Виктория — привлекли достаточно внимания, и Ничто не решался бить в открытую. Не исключено, что его ресурсы иссякли, или были заняты чем-либо ещё. Может, подключился Аткинс, или какой-нибудь Софотек встревожился. Всё это возможно. Ничто может и желал убить Фаэтона, но пока не мог.

Или он ждал удобной возможности? Если так…

По затылку Фаэтона пробежал холодок. Раньше не было настоящей возможности напасть — Талайманнар кишел констеблями. Но здесь, на дне океана, во мраке, он сидел один — превосходное место для убийства.

На коже выступили мурашки. Фаэтон повысил уровень подогрева в броне. (Ребячье сожаление, что рядом не случилось Радаманта, который обуздал бы уровни страха, Фаэтон подавил).

Опасаясь вставать и даже пошевелиться, он скосил глаза и осмотрелся. Вокруг — только муть и взвесь грязи. Сочащийся сверху свет едва доносил с поверхности тени плавающих пальмовых листов. По своим делам мельтешили крохотные белёсые рачки. Сверхестественно-ужасной атаки не происходило.

Зря переполошился. Только слабое человеческое око никого здесь не видело — на самом деле Фаэтон находился внутри Старицы Моря. Её силовые линии и узлы сознания широко распределены, они лежали и в растениях, и в животных, и в спорах, и в одноклеточных — повсюду вокруг. Ничто ждал возможности, ждал, пока Фаэтон уйдёт подальше от всех свидетелей.

Но скорее всего, он просто потерял причину. Фаэтон потерял всех и всё. Незачем его добивать, ссылка и так пресекла все угрозы, исходящие от Фаэтона.

Какие угрозы? Разумеется, его корабль — "Феникс Побеждающий". Личность врага теперь установлена, и это было ясно. Очевидно, Молчаливая Ойкумена умела и смогла отправить в Солнечную систему как минимум одну экспедицию. По какой-то причине (пожалуй, это их известная ненависть к Софотехнологиям) они пожелали, чтобы остальные летать между звёздами не могли. Теперь единственный межзвёздный корабль, способный их найти, возможно, никогда не полетит, но как вещь он всё ещё существовал. Нептунцы выкупили долю Колеса Жизни, и, следовательно, Феникс переходил к ним. Но к кому именно? Если к Диомеду и его людям — корабль сможет лететь. Если к Ксенофону (по всей видимости, он — орудие Молчаливых), то корабль не полетит никогда.

Фаэтон беспомощно сжал зубы. Где-то во мраке вдали от Солнца, судьбу его прекрасного корабля решали Нептунские заправилы — переплетения характеров, отпочкованные личности и слитые вместе люди, а Фаэтон беспомощно валялся на подводной развалине и глядел на галлюцинации.

Галлюцинации? Всплывали какие-то крапинки. Сначала он подумал, что это всего лишь один из миллиардов роев двуцветных климатоуправляющих дисков — по указанию Старицы Моря, они всплывали белой стороной вверх там, где нагрев от солнца необходимо уменьшить, и чёрной, если воду стоило подогреть посильнее. Но нет — для дисков он слишком глубоко.

Пузырьки. Он видел вереницу пузырьков. Сверкающих, серебристых, всплывающих, кувыркающихся, что игривые котята.

Фаэтон от удивления сел прямо. Вот они — лезут из трещинки около завитого выступа крыши. Дом катился сюда от самого залива, но воздух в нём всё равно остался.

Возможно, ему примерещилось. Он определённо устал, да и раскопки двери из-под грязи отличались вязкостью движений и ощущением бессилия, присущим дурным снам. В ушах вроде бы звучала музыка. Зрению мешала взбаламученная вода, поэтому на поиск входа ушло немало минут.

Фаэтон растянул дверь, выпустив наружу серебристый поток воздушных пузырей, и понял, что только что совершил глупость. Тут волна ударила в спину и ворвалась внутрь дома, внеся Фаэтона с собой. Поток воды прижимал к противоположной от выхода стене, а воздух вытекал наружу, как кровь из раны.

Тесную комнатку заполнили ревущие звуки. Фаэтон едва нашёл панель управления и дал приказ "запереть". Каким-то чудом двери хватило сил стянуться и отсечь поток воды.

Смутным взором Фаэтон осмотрел обстановку. По грудь — чёрная плоскость воды. Над головой — закруглённая стена, освещённая зелёной паутиной искажённого света. Между стеной и водой — прослойка воздуха, растревоженного резкими эхо. Зелёный свет исходил из одной точки — в другом конце комнаты, под водой, около обломков этажерки. Музыка, оказывается, не показалась — она играла оттуда же, толща воды приглушала песню.

Фаэтон снял шлем, предварительно проверив состав воздуха. От высокого давления заныли уши. Фаэтон добрёл до трепещущего под водой источника света и отодвинул завалившие его обломки — рычага не понадобилось, хватило сил сервосуставов доспеха. Потом он задержал дыхание, наклонился, что-то нашарил и встал.

В руке был планшет, за стекающими с экрана каплями мерцали идеограммы и знаки-драконы на фоне орнамента. На похожем планшете Йронджо показывал подписанный Фаэтоном Договор. Он же упоминал, что оставил копию Договора в его доме?

Документ настроился на музыкальный канал, играла мелодия для Аляско-Китайской чайной церемонии, в редукционистско-атональной тональности. Похоже, планшет воспринял давление воды нажатием и обратился к музыкальной библиотеке…

Обратился к библиотеке…

Фаэтон захохотал. Его рассудок сохранён. И его жизнь. И (план выстраивался сам собой) прекрасный корабль. Да, будут осложнения, и планов нужно подготовить не менее двух — в зависимости от того, какая группировка будет у власти на Нептуне. Если кораблём завладеет Диомед — Фаэтон, возможно, уже спасён. Если же он окажется в руках Ксенофона — корабль разберут, если не помешать. Можно ли им помешать? Ксенофон и его люди — агенты Ничто (и, возможно, этого не осознают), а Ничто — Софотек. Он несравненно хитрее Фаэтона и предскажет любой его шаг.

Фаэтон, хоть беспомощный и неподготовленный, узнал врагов, и понял, что схватка — теперь не только его. Не готовая к войне Молчаливая Ойкумена не стала бы ограничивать распространение Ойкумены Золотой. Открытой или тайной — но войне. Действия против Фаэтона — лишь её объявление. На Фаэтоне свалилась новая ноша — теперь он спасал не себя, не свою мечту, а родину — Золотую Ойкумену. Он должен защитить не только жену, сира-создателя и друзей, но и остальных, в том числе — Наставников, опозоривших его, причинивших столько вреда.

И спасти всех он должен вопреки тому, что у него не было средств и эти все поставили все препоны, на которые были способны.

Неважно. Пока жив — он действует.

Но сначала — дела неотложные. Да, у него всего лишь планшетик, но через него можно анонимно выйти в Ментальность. В текстовом режиме, без прямых связок с памятью Фаэтона и его глубокими структурами. Когда-то мгновенные действия теперь растянутся на недели, или на месяцы, но теперь они всё-таки посильны.

Фаэтон нажал на экран, открыл меню, опознал свой стилус и начал писать команды безупречной старомодной прописью. Он завёл маскарадную учётную запись. Кем назваться? В старой пьесе Гамлет неожиданно вернулся в Данию, хотя должен был умереть в английской ссылке. Сходство с собой позабавило его. Хорошо, пускай Гамлет. Мелодичный перелив показал, что личина принята.

Следующей командой он перешёл в пространство милостынь Благотворительной Композиции. Для участия в Композиции нужно разметить и немного перестроить мышление, и Благотворительные раздавали простые программы для самоанализа бесплатно, желая ускорить приток новых членов.

Да, через планшет программа будет скачиваться несколько часов, и без автосекретаря ещё час-два уйдёт на перестройку цепей самоанализа к его архитектуре, но после он вернёт рассудок.

И, более не безумный, он хорошенько выспится, а цивилизацию начнёт спасать с утра.

Пока программа загружалась, Фаэтон не бездельничал — он побродил по покойному дому-утопленнику и нашёл основные мыслительные узлы. Они были старые — из Шестой эры — и сложно устроенные, выращивать и использовать такие по частям нельзя, они работали только как целое. Неудивительно, что простоватые Сырые не возились с организмами дома, а доверяли перенастройку Йронджо. Хорошо хоть, мыслительные узлы, следуя фрактальному духу Шестой эры, использовали рекурсивные принципы, так называемую "голографическую математику", поэтому по любой частице можно было восстановить чертежи целого.

Пока длилось скачивание, Фаэтон разобрал мыслительные узлы, выдрал негодные провода и сети, нашёл среди импульсных схем рабочую, изготовил из наноматериала костюма её копию и приказал ей починить остальные схемы по своему образцу, или, если это было невозможно, разобрать и поглотить.

Труд отгонял усталость. Глаза слипались, голова плыла, но Фаэтон работал руками и не спал.

В "подвале" (в опрокинутом доме он скорее исполнял роль кормы) нашёлся исправный под-мозг, с неиспорченной программой для основного мозга. Фаэтон соединил оба мозга проводами из разобранных схем и переустановил программу в основной мозг — и так он удвоил доступную вычислительную мощь и память. Для запуска генератора дома хватило разряда батарей из костюма. Всё в комнате засияло белым светом, к вящей радости Фаэтона.

Разум дома имел откачивающую подпрограмму, она могла выращивать орган из осмотической ткани — вода текла сквозь неё только в одну сторону. Подключив капилляры, обслуживающие транспортный бассейн и мыслительный омут, Фаэтон произвёл несколько килограммов впитывающей массы и сбросил в воду.

Уровень воды постепенно падал, а удовлетворённость Фаэтона росла.

Потом он захотел присесть. Пятнадцать минут он втолковывал единственной сухой и ровной стене в доме, что она теперь — пол, и должна вырастить циновку без пререканий. Стена же уверяла, что если пол теперь "не снизу", то дом на самом деле в невесомости, и поэтому вместо циновки производила гамак. В конце концов поддельный сигнал от гироскопа убедил стену, что дом вращается вокруг оси, и Фаэтона к стене прижимает центробежная сила.

Циновка вышла прелестной, её украшал традиционный узор из трёх- и пятилистников.

Фаэтон уселся и заказал чай. Чай подали холодным — кухня разлила его в космическую грушу-непроливайку, а в неё нагревательный элемент не пролезал.

Фаэтон чуть было не поднялся и не выдернул кухонный мозг в третий раз, но вдруг светящийся зелёным планшет зазвенел.

Цепь самоанализа подготовилась.

Укрепив выдержку холодным глотком чая, Фаэтон сел в позу "Открытого Лотоса", протянул кабель от планшета к интерфейсу в наплечнике, совершил краткое дыхательное упражнение Чародеев и раскрыл разум.

И вот он, попивает чай из изысканной фляги, сидит на свежей циновке между завораживающим структурным стержнем Чародеев и планшетом. Планшет настроен на режим чтения, все нужные под-каналы найдены, а программы — подготовлены. Он готов к доскональной проверке, а также к очистке и перестройке нервных путей.

Фляга чая, циновка, стержень, мыслеинтерфейс. Предметы первой необходимости. Фаэтон снова почувствовал себя цивилизованным.

Внутри мыслительного пространства цепь самоанализа раскрылась плоскостью зеркала, сияющей образами и иконками. Запустить нерво-уравнивающую подпрограмму — дело пары секунд. Обзор основных мыслительных цепочек, индексация памяти с момента последнего сна и удаление теневых воспоминаний, несоразмерных откликов, эмоционального нагара — всех помех для мысли — займёт больше часа.

Осмотр архива подсознательных команд показал, что неосознанные желания иногда воспринимались имплантами как приказ изменить гормональный баланс, от перекошенных гормонов подсознательное напряжение нарастало ещё сильнее, напряжение понималось как дальнейший приказ вмешаться в работу таламуса и гипоталамуса, и эти вмешательства влияли на память, настроение и восприятие. Перепады настроения запустили ещё некоторые самоподдерживающиеся петли. Образцовый пример подавления сна. Образцовый бардак.

Под конец Фаэтон открыл под-таблицу и осмотрел метки чувств. Неудовлетворённость — высокая, но не чрезмерно, вполне уместна для его положения. А вот страх зашкаливал — раньше приборы его даже не улавливали, но теперь страх влиял на каждую мысль, на каждый сон, на каждое чувство. Фаэтон удивился, включил анализатор и проверил фоновые отсылки.

Оказывается, страх увязывался с пониманием собственной смертности. Из-за того, что ноуменальные копии стёрли, подсознание основательно растревожилось. Среднее мышление заполонили жуткие, панические, уродливые образы и ассоциации. На всё это накладывалось знание о том, что агенты Молчаливой Ойкумены ведут охоту, и вместе это расстраивало состав крови, нервные ритмы, и вообще сводило с ума весь мыслительный комплекс.

Восхитительно. Фаэтон сравнил ментальное равновесие с теоретическим образцом и узнал, что для смертного, к тому же преследуемого врагами, он вёл себя нормально — безумным его назвать было нельзя. Например, Йронджо кражей брони закономерно вызвал у Фаэтона страх и негодование, и образец полагал, что драка — здоровый и вполне понятный ответ. Почему? Потому что мысль о смерти — то же самое, что и мысль об ограниченности времени. Подсознательно его нервы и гормональный состав посчитали, что болтать с преступниками некогда.

В другом файле были мыслеобразы, подсознательно связанные с бронёй — изображения неприступных замков, нерушимых крепостей, рыцарей Круглого стола в сияющих латах. Вместе с ними — образы защищённости, заботы, уюта, сытости, исцеления — материнские образы. Ещё — привязанность, преданность — доспех представал в образе верной гончей.

Неудивительно, что он так бурно ответил на потерю. Фаэтон усмехнулся. Для подсознания его костюм — дом, мать и пёс в одной обёртке. Всё же он не так безумен, как до этого считал.

На самом деле, программа самоанализа нашла только два нетипичных чувства. Первое, как ни странно, относилось к какофилам — тем омерзительным тварям, что обступили его у Курии, празднуя победу в суде, и попутно попытались отравить чёрной визиткой. Уровень отвращения к ним слишком высок, желание не думать о них, забыть, было ненормально сильным. Куб-экран показал изображение отаявшей груды тела, потрясающей щупальцами и полипами. Груда натянула лицо Фаэтона. Это — подсознательный ужас, что он чем-то похож на них, и этот ужас гнал прочь все мысли о какофилах. Отслеживатель связей начертил немало алых линий к более весомым и глубоким причинам отвращения, но Фаэтон побрезговал их смотреть. Не хотел об этом думать.

Второе помеченное ненормальным чувство — боязнь ментальности. Образец оценивал его как крайне противоречащее характеру Фаэтона.

Причин этого несоразмерного страха незамысловатая программа отследить не смогла.

Фаэтон был уверен, (и уверенность подтверждала программа), что последнее нападение вирусного организма провалилось — броня захлопнула забрало и обрубила связь. Почему же он так боялся атаки, зная, как ей противостоять?

Образцовый Фаэтон скорее бы изобретал способы непрямого выхода в Ментальность, готовился к следующим нападениям, возможно, подключил бы свидетелей и поручил им просматривать его мысли и выискивать в них следы врага.

Теоретический образец подчеркнул, что именно так Фаэтон поступил на озере Виктория — там он дал отпор трём телепроекциям. Почему же отваги хватало только на физический мир, но не на ментальный?

Нападение при свидетелях доказало бы всей Золотой Ойкумене, что Фаэтон не обманывал себя. Если бы нападения не последовало, то через Ментальность можно было бы показать миру глубокие ноэтические записи, и они бы доказали, что Фаэтон не обманывал себя. В обоих случаях Наставники, по собственному признанию, обязаны вернуть Фаэтону доброе имя. Отчего же он так упирался? Вывод самоанализатора — эти боязнь и упрямство ему несвойственны.

Образец отметил, что провал вирусной атаки увязывался Фаэтоном с ложными предположениями, а действия расходились с представлениями о силе вируса. Например: Если Фаэтон так боялся выйти в Ментальность для ноэтической проверки, то почему он восстановил память сразу после нападения, открыв при этом Радаманту все каналы сознания, который, по его же мнению, тоже был заражён?

Фаэтон просматривал отчёт, и его терпение кончалось. Образцовый Фаэтон, всё-таки, был создан самоанализатором от Благотворительной Композиции — разумеется, он поставит клеймо "истерический невроз" на любой, даже на совершенно обоснованный страх, да весь смысл программы — убедить человека, что одиночная жизнь неприятна, полна неврозов и беспочвенных переживаний, и только в теле масс-сознания его ждёт поддержка и спокойствие. К тому же, построенный образец наверняка принял страх преследования за паранойю, ведь он не был должным образом откалиброван. Программа никогда не исследовала человека, на самом деле обязанного спасти всю Ойкумену от ужасной угрозы извне — неудивительно, что она перепутала долг с бредом величия.

Если враги действительно рядом — это всё ещё паранойя? Если тебе действительно суждены великие дела — это всё ещё мегаломания?

Программа отметила, что его последние мысли — попытка обосновать своё поведение и посоветовала обратиться к врачу. Фаэтон лишь фыркнул и отключил самоанализатор.

Сейчас для раздумий он слишком устал. Фаэтон взял планшет, снова анонимно вышел в Ментальность и начал выбирать среди бесплатно раздаваемых по поводу праздника сновидений что-нибудь поинтереснее. Большинство из них не вдохновляли, но нашёлся один, вполне в его вкусе — что-то героическое. За несколько минут сон скачался и перестроился из планшета в мыслительное пространство. Без программы-секретаря пришлось вписывать инструкции по строке за раз, но в конце концов сон был готов и Фаэтон отправился спать.

Сновидение было знакомо, он его видел. Мир накрывал хрустальный купол, а он, отступник, направил в небо свой обледеневший уже до вант аэростат, занёс под вершиной купола топор и приготовился разбить его, а все страны и люди под ним ревели в агонии ужаса…

Пора воплощать замысел.

Бодрый и отдохнувший Фаэтон начал с анонимного изучения юридических каналов и потратил на это дело несколько часов. Курия с её архивом судебной практики была открыта каждому гражданину, и Наставники помешать права не имели.

Правда, без помощи юридического сознания Радаманта Фаэтон скоро заблудился среди всех пунктов и подпунктов закона, а из необъятного обилия рассмотренных дел извлекались лишь частные, малополезные примеры. Отключив канализационную и кухонную подсистемы, Фаэтон освободил в памяти дома достаточно места для нескольких томов судебного архива. Разум дома изучил их самостоятельно и подтвердил догадки Фаэтона.

Потом Фаэтон открыл на планшете канал экстренной связи и среди россыпи цветастых иконок — Пожар, Отказ Разума, Космический Мусор, Экологическое Бедствие, Буря, Снег, Паника, Ранение… — отыскал сине-золотую эмблему полиции.

И задумался.

Замысел внезапно показался жалким и низким. Фаэтон не хотел выглядеть в глазах потомков подлецом.

Многим его соперникам такая мысль бы и в голову не пришла. Фаэтон улыбнулся. Для них чужда, не нужна, невероятна мысль о том, что человек хочет войти в историю достойно.

"Но ведь" — подумал он — "худшая подлость, наверное — позволить прочим играть на благородстве. Но Сырых бедолаг всё-таки жаль. Им придётся тяжело."

Фаэтон нажал на иконку и заговорил:

— Соедините меня, пожалуйста, с Констеблем Пурсивантом. Я хочу дать показания против Вульпина Йронджо Первого, Кузовного Рабочего, особи базовой нейроформы с нетипичными инвариантными расширениями, не принадлежащей Композициям и Школам. И нет, я не соглашусь на ноэтическое подтверждение жалобы — по закону, достаточно устного заявления для…

Под шумный аккорд на экране появилась девушка в полу-жидком, полу-кристаллическом теле сине-золотого полицейского окраса. Без помощи Средней Виртуальности Фаэтон не узнал формы тела, её школы, символики, да и языка.

Фаэтон сказал:

— Извините, на такой скорости ваш язык мне непонятен.

Некоторые зубцы её короны загорелись, некоторые — потухли. Она, видимо, переключала сознания или привлекла переводчика.

— Эта часть меня и нас счастлива принять жалобу на Вульпина Йронджо, в каком бы формате она ни была. Мы уже десятки лет убеждаем Курию закрыть его предприятие. Но мы и я не можем исполнить остальную часть желания. Мы и я не можем связать вас с Констеблем Пурсивантом.

— Почему нет? Он в порядке? Он что, ранен?

— Ранен? Как житель Ойкумены может быть ранен? Нет. Разговор с констеблем по имени Пурсивант невозможен, поскольку такой человек не существует.

ПОЖАР

Удивительно, как быстро настали перемены. В гейзере кипятка и пара бронированный Фаэтон вылетел из глубин моря, и ещё даже не успел приземлиться на баржу, как Сырые узнали об аресте Йронджо, подняли скоротечный мятеж, на который их сповадило вызванное задержанием отключение от рабочих нейросистем, и уже лежали лицом в палубу, решительно подавленные прилежными иглами-обездвиживателями ос-констеблей.

Сам Йронджо встал на носовой палубе и мрачно уставился на волны. Одну пару рук он упёр в бока, вторую — сложил на груди. Суд проходил в Ментальности, в режиме ускоренного времени, и Курия уже вынесла приговор.

Для проверки заявлений Фаэтона констеблям вручили ордер на обыск мозга, и они успели извлечь доказательства из памяти Йронджо до того, как он попытался вызвать самоамнезию. Доказательств, и остальных преступлений, нашли так много, что на судебном процессе в показаниях Фаэтона нужды не было.

Обычно арестованных лишь отключали от Ментальности, и просили явиться в места исполнения наказаний, когда арестованному то будет удобно.

Йронджо приговорили к шести секундам прямого возбуждения болевого центра мозга, к двум часам искусственного раскаяния и ещё обязали прожить в симуляции жизни всех его жертв, чтобы он понял их муки с их точек зрения. Йронджо обманул немало Сухих и ещё больше Сырых, поэтому симуляция займёт немало времени — часы, а может недели. Больших сроков наказаний Фаэтон припомнить не смог.

Он шагнул к нему:

— Йронджо! Что случится с магазином и людьми, если тебя задержат на несколько недель?

Йронджо ответил резким и плоским голосом прямо из груди.

— Сам отлично знаешь. Немодифицированный человек без воды проживёт три, может четыре дня. Здоровый продержится дольше, но здоровых под моим началом нет. Без меня Сырые умрут от голода через месяц. Да, ты сегодня сослужил отличную службу Наставникам — ты нас всех погубил.

Из симуляций Фаэтон знал, что в Викторианскую эпоху голодные иногда умышленно преступали закон ради тюремного пайка. Сырым такой путь был заказан — обычно Курия наказывала не лишением свободы, а простой болью. Наказание Йронджо — случай исключительный. Возможно, в дело вмешались Наставники.

Фаэтон предложил:

— Отдай мне магазин до конца срока. Без арендной платы.

От негодования насекомую морду Йронджо скривила судорога.

— Ты меня подставил, а теперь смеешь предлагать такое?

— Да, подставил, исключительно ради того, чтобы убрать с дороги и получить магазин в пользование. Знаешь ведь, что только я здесь с ним управлюсь.

— У меня в запасе есть подавитель сострадания. От Инвариантов. Я смогу смотреть спокойно, как мои люди голодают насмерть. Шантаж не сработает.

Шантаж? Может справедливость? Спорить Фаэтону не хотелось, но то, что Йронджо сочувствовал своей отаре жертв, Фаэтона удивило — он ожидал, что тот любой ценой постарается сохранить магазин и место рабовладельца-монополиста.

Фаэтон ждал молча. Суть событий была ясна.

Обе пары плеч Йронджо обречённо поникли. Он сказал:

— Ладно.

И без задержки передал Фаэтону все пароли и секретные команды магазина мыслей. Они подписали контракт о возвращении лавки и всего имущества обратно Йронджо после окончания срока симуляций.

Потом Йронджо начал рассказывать о своих расценках и системе штрафов, но Фаэтон прервал:

— Не стоит. Я намереваюсь ввести новые порядки.

Йронджо посмотрел недружелюбно. Без лишних слов он спустился по трапу, сел в коракл и в четыре весла начал грести в сторону берега, где находился единственный на округу транспортный бассейн — та самая лужа, где Фаэтон встретился с Ошенкьё. Там покрытый алмазной скорлупой Йронджо будет переживать наказание.

Раззадоренные Сырые работать не желали, но всего через два дня голод и различные похмелья вернули их в лавку мыслей.

Сначала Фаэтон побеседовал с каждым, сверяя услышанное с психологической картотекой Йронджо. Люди были — не подарок. Не единожды Фаэтон узнавал больше, чем хотелось бы, и к первому же вечеру он старался задавать как можно более обезличенные и не выходящие за рамки дела вопросы — его интересовали только качества рабочей силы, а не развалины их жизней.

Рабочая сила оказалась прескверной.

Сырые упрямились и злились. Отлынивали не покладая рук. Они столько раз воровали, портили, удаляли имущество Фаэтона, что в конце концов над каждым повисло по пчеле-констеблю.

Фаэтону же было не до этого. Уже два дня он осматривал и индексировал товары в лавке, оптимизировал неуклюжие процедуры и соединял разрозненные мысли сознания магазина в одно целое. Фаэтон стёр самые развратные, кошмарные и кровожадные сны, а умеренно отвратительные продал покупателям-извращенцам и прочим тёмным контактам Йронджо. На вырученные деньги Фаэтон увеличил ёмкость сознания магазина новым процессором и купил пять минут курсовой программы студента-инженера. Она перестроила поисковый движок для поиска рабочих мест.

На третий день Фаэтон вышел на нос баржи и объявил хмурой кучке Сырых новые правила. Толпа глядела на него недобро, а те, кто глаз не имели, сердито щёлкали затворами сенсоров.

— Дамы и господа! Нейтралоиды, двуформы, гермафродиты, гиноморфы и надполые! Смертность не освобождает от долга прожить отведённые десятилетия или века достойно. Для этого я надеюсь воспитать в вас немного дисциплины, присущей Серебристо-Серым. Кто не хочет в этом участвовать — может отказаться, но согласившиеся могут рассчитывать на скидки и специальные предложения в магазине мыслей.

Я — строгий противник самообманов, опьянителей, снов ярости и готовых наслаждений без подготавливающего контекста. Я не продам ничего, что изменит или сотрёт самоосознание, но предоставлю всё, что смогу, для воспитания самоуважения, самооценки и самодисциплины. Образовательные и философские программы будут продаваться по льготной цене. Желающим избавиться от психоциклов с нулевым выигрышем — то есть от зависимостей — будут предоставлены программы-заместители. Для воспитания привычки к накоплению и вложению средств все азартные базары будут отключены. А теперь прослушайте лекцию о традициях самовоспитания Серебристо-Серой школы и их преимуществах…

На этих словах Фаэтона закидали отбросами, и лекцию пришлось прервать. Фаэтон отступил под шатёр, натянул над собой щитом алмазный козырёк, и в режиме замедленного восприятия времени записал, кто чем швырнул и какой штраф заслужил.

Впереди бесновался и подначивал всех Ошенкьё:

— Ах ты харкотина! Наставником стал! Делай то, не тронь это, то учи, это не кури, думай так, не пумай сяк! Пумаем кяк хотим! Творим что хотим! Свобода! Хотим мозги жижить — так не лезь, не твойское дело!

Толпа вторила:

— Наставник! Наставник!

Фаэтон лишь ждал, пока переполох устанет.

После очередной порции скандалов, воплей и угроз Фаэтон продолжил речь:

— Уважаемые изгои! Вы отчаялись, но я — ещё нет. Ваш настрой крайне неудобен, поскольку для исполнения замысла мне нужны деньги — и, следовательно, ваша рабочая сила. Мне нужны трезвые, внимательные рабочие, трудящиеся добровольно. Прошлые полурефлекторные подработки, для которых достаточно напичкаться наркотиками и расширениями, не приносят достаточной выгоды. Следовательно, ваши навыки, бережливость и уровень жизни необходимо повысить. Разумеется, вы недовольны — но мне плевать. Не нравится — пожалуйста, вы вольны найти начальника себе по вкусу. Но сначала выслушайте:

Да, на чёрном рынке немало заказов на мыслительную работу, и спрос на ограниченно-творческие схематизации и функции редактора будет всегда. Но вы можете больше — у вас есть всё необходимое, но вы даже не попытались работать в научных и инженерных областях, или играть на акциях, или помогать при переносе данных, или очищать данные от контекста, или работать в комнатах отдыха Ментальности. Скромный труд, но честный! Что насчёт псевдозакусочных? Практически все по пути на работу лакомятся лжеедой, и Наставники не могут отслеживать общественные каналы и подпольные сети! Почему же вы не начали собственное дело, не накопили капитал, не открыли собственную лавку мыслей?

Обучиться делу очень легко — все тренировочные программы в общем доступе, и подходят они под все стандартные порты и нейроформы. Не спорю — Софотеки справятся со всем быстрее и лучше. Но так же бесспорно, что Софотеки не могут успеть всё, обеспечить абсолютно каждого по угодной ему цене. Где-то всегда найдётся кто-то, кому нужно больше, быстрее, попроще — но подешевле. Почему бы нам его не обслужить?

Первая смена доделывала старые заказы. Конвейерный труд — в основном вычищение ссылок и распознавание данных. Всё шло, как при Йронджо.

Но вторую смену Фаэтон отправил собирать одежду, вытканную Дочерью Моря. Она, как и её мать, Наставников ни во что не ставила. День назад Фаэтон нашёл среди свалки файлов Йронджо программу-переводчик, позволявшую человеческой нейроформе общаться с замысловатым сознанием Дочери на её временной частоте. Дочерь охотно обеспечила работников нормальной одеждой, пищевыми пайками и лекарствами, а взамен требовала немного — ухаживать за птицами, пропалывать и удобрять микроорганизмами её тела. Больше всего она просила гнать прочь рекламные объявления — оказалось, предложения от различных заказчиков и ухажёров её изрядно достали.

Теперь Сырые одевались в чистое и честно заработанное. Они даже выглядели понаряднее Сухих. Теперь самооценка его работников подрастёт, а неряшливый нрав переплавится в достоинство! Фаэтон не понимал, почему же до него никто и не попытался связаться с Дочерью Моря.

Третью смену он возглавил сам и повёл на берег, на кладбище домов. Шли они не срубку очередной хибары праздновать — вместо этого Фаэтон осмотрел каждое строение. Они собрали исправные мозги и семена мозгов и начали восстанавливать, выращивать заново, очищать и увязывать в сеть. По расчётам Фаэтона, если распараллелить вычисления на все собранные сознания, уже через два дня вычислительная мощность лавки мыслей сможет потягаться с флигелем Радаманта, чего будет достаточно и для личной помощи каждому Сырому в поиске работы, и для автоматического исполнения самых рутинных поручений.

Также теперь Сырые смогут выходить в Ментальность (если, конечно, найдут сервер, ими не брезгующий) и связываться с чёрными рынками в обход Йронджо.

И опять непонятно, почему Сырые не попытались сделать то же сами и раньше.

Четвёртая смена отдраивала баржу — не потому что ржавчина на бортах мешала планам Фаэтона, нет, она просто выглядела противно.

Пятая группа отправлялась в воду, и Фаэтон отрядил в неё неоморфов с телами-баками — тех, у которых роль рук исполняли инструменты из коробов на корме. Они должны были найти и собрать среди оплетавшей дома паутины соединительных тканей и старых нервных путей ещё пригодный материал, что они выполнили, но при этом непрерывно, пронзительно и обстоятельно жалуясь друг другу по сверхсжатому инфразвуковому каналу. Принесённых мотков, всё же, хватало для прокладки силовых, световых, речевых и голосовых сетей по всей плавучей деревне. С протяжкой проводов автоматические паукоруки справились за пару часов.

А Фаэтон втайне мусолил мысль, что улучшения позволят самым сообразительным из Сырых открыть свои поисковые станции и магазины. Не нравится Фаэтонова придирчивость? Не любите одеваться опрятно, и приходить на работу трезвым и вовремя? Отлично! Открывайте своё предприятие! Чем больше Фаэтон выводил их, тем скорее кто-нибудь оттянет покупателей и разрушит монополию Йронджо.

На закате Фаэтон устроил церемонию. Все, кроме ночной смены, собрались на палубе, и Фаэтон указал на тёмные окна плававших вокруг домов жестом перезапуска.

В каждом окне, в каждой лампе загорелся свет, он дробился о водную рябь. Красота мешала спокойно дышать.

Вся деревня зданий хором выдала:

— Добро пожаловать, судари и сударыни! Мы спали, но теперь проснулись. С удовольствием исполним любое ваше пожелание!

И по знаку Фаэтона дома приструнёнными, но гулкими голосами затянули церемониальный гимн новосёлов из Четвёртой Эры.

Такое зрелище расширяло сердце. Фаэтон смущённо промокнул проступившую слезу гордости и увидел, как на обрыве опасливо молчала группка Сухих — кто наполовину голый, кто в крикливом балахоне из объявлений. Их приманила песня, а огни освещённой деревни заворожили.

Фаэтон с улыбкой на лице повернулся к своим работникам. Вот они, красавцы нарядные — эти в бурых куртках и штанах, те в белых туниках, вон там носят зелёные юбки и плёнки. Но почему же они сутулились? Зачем замызгали и измяли новую одежду, зачем завязали подолы рубах в узлы? Почему же не улыбались? Фаэтон рассчитывал, что освещённые жилища они оценят по достоинству. Неужели им нравится жить во тьме?

Взмахом руки Фаэтон окончил дневную смену и напомнил, что завтра ждёт всех трезвыми. Потом спустился в кормовую каюту баржи, где раньше Йронджо обитал и отдыхал.

Настало время осуществлять замысел дальше.

Каюта Йронджо была пуста, если исключить койку, структурный стержень, кувшин живой воды и мандалу, настроенную на аспекты окрестного мыслительного пространства — очевидно, для отслеживания звонков Софотеков, Наставников или полицейской активности. Йронджо себя не баловал — обстановка поскромнее, чем даже у остальных работников. Похоже, он удовольствовался крайне редким в Золотой Ойкумене ощущением всевластия.

На вешалке остался халат, из кармашков торчала дюжина медицинских карточек — Йронджо запрограммировал халат на операции и лечил пожилых изгоев. Увидев на поясе в стерильном чехле иглу для эвтаназии, Фаэтон нахмурился.

Напротив двери находился ряд узких иллюминаторов, с видом на залив и окружающие уступы. Стены по бокам не отличались умом, но знали пару слов, и отъезжали в сторону, если попросить.

За одной из них оказался художественный Деметрианский экран, удивительно изящное полотно, среди узоров из тёмно-синих плодов Деметры которого летали птицы из золота. Фаэтон бродил взглядом по узорам, но не имел нужного приёмника и вплетённые в экран звуковые струны не могли следовать за взглядом — они озадаченно щебетнули, издали пару духовых нот и затихли.

Истинный шедевр. Фаэтон не был достаточно знаком с изобразительной манерой и не мог вспомнить автора, но поразился вкусу Йронджо — не ожидал, что такая личность оценит столь задумчивое и неприземлённое полотно.

За стеной напротив укрылись три говорящих зеркала, и они включались от падающего света — когда стена отодвинулась, на зеркалах проступили образы трёх главных заказчиков Йронджо.

Фаэтон был готов — сияя доспехом, он выпрямился на восхитительном фоне Деметрианского экрана, представился и в двух словах объяснил положение вещей.

— Я намерен неукоснительно исполнить все контракты, уже заключённые вами с Йронджо — и доказательством этому пусть будет сегодняшняя работа. Надеюсь, вы согласны вести дела со мной так же, как раньше вели с ним. Я заменю Йронджо на несколько недель, пока он отбывает наказание. Что скажете, господа? Мы можем рассчитывать на взаимопонимание?

Каждый из троицы задал несколько вопросов, а потом выдал заказы на следующие дни — все, хоть и с опаской, выражали согласие. Каждый понимал, что если не оправдает доверие Фаэтона или откажется сотрудничать, то остальные двое радостно разделят его нишу.

Опознающий жест вывел на зеркала субтитры с именами. Человек слева с лицом кубового цвета оказался Семрисом. Извивающаяся масса воспалённых змей по центру звалась Антисемрисом. Справа был Нотор-Коток — кожух с механическими руками, украшенный эмблемой полуинвариантов. Семрис, судя по имени, родом с Юпитера, может быть с Ио. Антисемрис, ясное дело — побочное сознание или сын Семриса, переметнувшийся к Какофилам.

Ионийцы когда-то давно жили в диком и опасном мире, и не все отказались от диких и опасных личностей, даже когда планетарные инженеры укротили вулканизм луны Юпитера. (Труды одного из этих терраформистов — знаменитого Геаиуса Сцора Тучи из Тёмно-Серых — Фаэтон с ранних лет изучал и уважал.) Если Семрис действительно из последних диких Ионийцев, то он не считался с Наставниками. Коллегия уже давно заклеймила личностную структуру всего его племени как "неуправляемую и разрушительную".

Аналогично, Антисемрису тоже плевать на Наставников и их нормы. Он — чудак, возможно и член "Никогда не будем первыми". Что Семрис, что и Антисемрис — люди отчаянные, даже безумные, и Серебристо-Серый Фаэтон никогда бы таких не принял и не поддержал.

Нотор-Коток от них отличался — разговаривал то как Инвариант, то как Композиция. Фаэтон полагал, что он, или они, на самом деле — небольшое сборное сознание из пожертвованных мыслей родственников и друзей ссыльных. Они родили его, чтобы оно заботилось о изгоях — беседовало, помогало, искало подработки. Костяком существа стала безэмоциональная Инвариантная основа, стойкая к давлению Наставников. Фаэтон о таких случаях слышал.

Он продолжил:

— Господа, вы с удовольствием отметите, что я намерен улучшить местные условия труда, что без всякого сомнения повысит производительность, а больше всего эффективность труда подрывают крепкие опьянители и мечтания, замещающие личность. Думаю, Сырые обращаются к ним из отчаяния, ведь их жизнь так коротка.

Многочисленный кивок змеиных голов Антисемриса подтвердил:

— Слишком верно! Но что делать? Все ноуменальные слепки у Орфея.

— Господа, не секрет, что школа Хладнокровных с Нептуна хранит сознание на пластинах специального материала, и при температуре, близкой к абсолютно нулевой, данные личности в таких мозгах сохраняются веками. Эпохами, если дополнить их сверхпроводящую нервную ткань каскадными исправителями. Я предлагаю основать филиал Нептунской Школы прямо здесь. Нептунцы над Коллегией откровенно глумятся, и поэтому с поиском партнёров среди них затруднений возникнуть не должно. А после перед нами откроются новые рынки. Необходимость в переводчиках на нептунский и в программах Благотворительной композиции отпадёт. Вы отлично знаете, что внешние рынки жаждут даже простых мыслительных рабочих сил.

— Что вы предлагаете? — спросил Семрис.

— Господа, я прошу у вас поддержки. Вклад всего в шестьдесят пять тысяч секунд позволит приобрести канал связи если не с Нептуном или Нереидой, то хотя бы с масс-Легатом в их посольстве около города-роя в точке Лагранжа. Улучшенный поисковый механизм сможет собрать Нептунские заказы на труд — а дешёвой рабочей силы у нас предостаточно. По моим расчётам, вложение окупится через несколько дней.

Семрис ответил:

— Да, обещания новых рынков манят, но я имел дело с Нептунцами — они работали на Амальтее — и они проявили себя хитрыми, неприятными, и охочими до жестоких розыгрышей. Йронджо всегда выступал против идеи искать у них работу.

Змеи Антисемриса удивлённо переглядывались:

— Нептун далече! Подумай, сколько сигналу лететь через всю систему к ним, и обратно — и это на каждый запрос, на каждый отклик! Телепроекция невозможна, посекундный надзор невозможен.

Фаэтон возразил:

— Расстояния — не преграда, если передавать данные большими пакетами. Можно специализироваться в высококачественной обработке малоплотных данных. Посекундный надзор над Сырыми, надеюсь, после моего воспитания не потребуется.

Антисемрис всё ещё сомневался:

— Зачем так мутить воду? Прошлый уклад устраивал всех. Сырым идти некуда, а перемены могут всё испортить! Зачем бесить Наставников больше, чем должно? Мы целы только потому, что у них терпения не хватает выдавить нас всех. Нет, наш плосколобый Семрис наконец-то изрёк нечто дельное, хоть и случайно.

Нотор же сказал так:

— Удержание ментального здоровья изгнанных на оптимальном или околооптимальном уровне по шкале Кессика — для меня высокоприоритетная задача. Увеличенный срок жизни и новый рынок этому поспособствуют. Мотивы Фаэтона мне всё же непонятны. Для желаемого эффекта план найти заказы у Нептунцев кажется непропорциональным.

— Мистер Нотор, но вы же не возражаете против связи с Нептуном самой по себе?

— Разрешите ответить метафорой. Я приму любую жгучую монету. (Это был намёк на валюту из антиматерии.)

За спиной Фаэтона раздалось птичье пение — видимо, кто-то из собеседников взглянул на сине-золотое полотно, и через движения зрачков экран разгадал его настроение. Теперь понятно, с какой целью Йронджо держал такую красоту. Фаэтон, хоть и не был знаком со значением трелей и настройкой датчиков чувств этого гобелена, отгадать эмоцию смог.

Стараясь не улыбаться, Фаэтон раскланялся с Семрисом и Антисемрисом:

— Господа, если предложение вас не заинтересовало, то прошу оставить нас наедине с мистером Нотором — мы хотим обсудить взаимные выгоды…

Семрисы тут же наперебой пожелали обсудить предложение поподробнее.

Всего через час денег у Фаэтона хватало на звонок до Нептуна.

Он заслонил стеной два зеркала. Взглянув на структурный стержень, он успокоил себя и сосредоточил в сознании собственные цели. Потом повернулся к зеркалу и позвонил.

В нынешнем положении планет до легата Нептуна в посольстве около Юпитера сигнал шёл шестнадцать минут. Фаэтон задержку ожидал.

Но ещё пять минут Фаэтон ничего не делал, пока диалоговое древо посланника развёртывалось в ограниченном объёме памяти магазина мыслей.

Ещё полминуты антивирусы, нейтрализаторы и цензоры проверяли каждую строчку древа на вирусы и прочие неожиданности. Обычно это излишне, но с Нептунцами стоило перестраховаться.

Задержка ощутимая. Радамант за это время произвёл бы миллион операций первого порядка, а Западный Разум — в сто раз больше. Прошло почти шесть минут, и Фаэтон поразился собственной нищете. Он жил как какой-то пережиток истории — без пяти минут как подданный королевы Виктории из Третьей Эры.

Как же древние британцы, или ещё более древние римляне и афиняне Второй Эры (столь любимые в симуляциях Серебристо-Серых) терпели всю эту тоску, медлительность и беспорядок? С чем они встречали смерть, болезни, несправедливости, горе, страдания? Как они выдерживали одиночество базовой нейроформы без возможности подключиться к масс-сознанию?

И как они развивали разум без ноэтики, ноуменальной технологии, без представления о психиатрических правках и самоанализе? Неужели для воспитания добродетелей им хватало усилия воли?

На зеркале проступил символ Хладнокровной школы Тритонской нейроформы — посланник подготовился. Фаэтон глубоко вдохнул, повторил про себя самогипнотизирующую мантру Чародеев в последний раз и уподобил себя со сталью. Кто только что восхищался стойкостью смертных людей прошлого? Теперь и он смертен, и его стойкость сейчас испытают.

— Добрый вечер.

На приветствие не ответили. (Фаэтон ещё не привык к отсутствию переводчика на другие форматы и эстетики.) Он попробовал иначе:

— Начали. Давай. Запуск. Я готов. Озвучить. Прошу.

— Это посланник. Я несу мнение верований и взглядов, ныне господствующих в Нептунской школе. Я отвечу на ваши вопросы и подстрекательства, если мои писатели (если они есть) предугадали их и сочинили достойный ответ. Этот пономарь может гибко преобразовывать реплики под смысл разговора — если захочет. Если ваш вопрос будет неожиданным, то в ответ ждите бредовый фонтан чуши. С другой стороны, если я вдруг — самоосознающая сущность, то отвечать буду не заготовленными фразами, а тем, что придёт в голову разуму, цель которого — изощрённо разыграть вас за ваш же счёт. (Напоминаю, что стирать самоосознающие сущности из буфера связи — убийство. Рядом могут бродить констебли.)

Фаэтон такого не ожидал. Он моргнул пару раз и спросил:

— Прошу извинить, но вы действительно осознаёте себя?

— Я запрограммирован ответить "да".

Фаэтон проверил объём, отведённый под диалоговое древо — места оно занимало немало. Достаточно ли его для самоссылающейся (следовательно, самоосознающей) программы? Едва ли, но с хорошим архиватором возможно. Стирать то, что может себя осознавать, весьма опрометчиво, но с другой стороны, занять большую часть памяти неразумным древом, которое никто не отважился удалить — вполне в духе Нептунцев.

Посланник добавил:

— И пожалуйста, не пытайтесь переложить бремя доказательства на меня. Закон против убийств первой степени не говорит, что те, кто не могут доказать собственную разумность, обязаны тут же умереть.

Шутка вышла особенно жестокой — Фаэтон, выходя на связь, сам рисковал тут же умереть. Вдруг агенты Молчаливой Ойкумены подслушивают?

— Расскажите мне кратко, кто сейчас правит, или удерживает большую часть влияния в Думе?

"Думой" [17] на Нептуне назывался институт власти. Для личного присутствия на заседаниях Нептунцы слишком разбросаны, и поэтому они отсылали клиентурные разумы и парциалов, а те переплетались в одно сознание. Оно кипело, бурлило, пыталось придти к единому мнению, производило ипостаси единодушия (или несколько таких разом), чьи указы влияли на взгляды Нептунцев. Дума была не парламентом, а скорее базаром идей.

Нептунцы, правда, отличались самодурством, и вкладывали в представителей не желание договориться, а слепую упёртость. Сознание из таких кусочков получалось откровенно безумным, оно преследовало противоречащие цели разом, а на прошения и новые мысли отвечало то никак, то с чрезмерным рвением. Нептунцы так и не научили Думу логике — такая форма власти нептунским Герцогам и Анахоретам казалась куда веселее обычной.

Разветвлённое послание ответило:

— Недавно выросла популярность Серебристо-Серых. Сейчас это главная школа, а за ней, с большим отрывом, идёт Школа Терпеливого Разлада.

У Фаэтона глаза на лоб полезли.

— Серебристо-Серая школа? Как такое возможно?

Насколько он знал, среди спятивших умов Нептуна Серебристо-Серых не было вообще.

Посланник продолжил:

— Множество ассоциативных связей и бесед внутри Думы заняты темами, которые предложил Диомед из Нереид. Недавно он посрамил Наставников Земли и своей бедностью вынудил их его озолотить. Диомед и Ксенофон временно сплелись в Неоптолема, и Неоптолем перехитрил Цереброваскуляру по имени Колесо Жизни. Теперь он владеет исполинским кораблём, под названием "Феникс Побеждающий". Триллионы тонн твёрдого антиводорода, крисадамантия, биологических и нанобиологических веществ, и разум корабля в миллионы циклов, с огромным набором программ и бескрайним объёмом памяти — всё его. Эта победа принесла Диомеду и его сыну Неоптолему немалый авторитет. Диомед в завещании указал, что основывает фонд, продвигающий взгляды Серебристо-Серой школы среди Думы. Он послужит памятником его другу, которого Наставники несправедливо обрекли на смерть в изгнании.

— Можно связаться с Диомедом? Вы можете говорить от его имени?

— Во мне есть шаблоны основных цепей сознания Думы, и Диомедова — в их числе, поэтому я могу притвориться им и попробовать предсказать его ответы, будь он на моём месте. Когда послание вернётся в посольство, Диомед сможет либо подтвердить, либо отказаться от заверений, сделанных от его имени. Если он их примет, меня встроят в его память, и он будет уверен, что сам их озвучил. Однако обязан напомнить — Диомеда как отдельной личности на момент последней сборки не было, он всё ещё часть Композиции. Представители Ксенофона и Диомеда не могут решить, как поделить между собой разум Неоптолема, и мысли ещё не распутаны на две личности. Иными словами — Неоптолем ещё не разрешился. [18]

— О чём они спорят? О корабле?

— Терпеливый Разлад хочет разобрать корабль и раздать богатство голодающим за Нептуном. Серебристо-Серые хотят основать колонию у соседней звезды. Затея Терпеливого Разлада напитает нищающую экономику Нептуна, а план Полунеоптолема Семидиомеда — организовать экспедицию — высосет из неё все оставшиеся соки. Терпеливый Разлад уверяет, что кризис в экономике был по большей части как раз был вызван вкладами в начинания Фаэтона.

Тут их прервал звон. Панель отъехала, открыв левое зеркало, на нём появился змеиный клубок Антисемриса.

— Простите что встреваю, но я, вкладчик, только что доверил Вам немалый объём денег, и ума не приложу — почему вы болтаете о политике с автоматом? Мы потратились на посланника ради поиска заказов! И не утруждайтесь рассказывать о влиянии Думы на их рынки — вас должны интересовать не их дрязги, а плата за отредактированную строку!

Фаэтон ответил резко:

— Ваше вторжение недозволительно и едва законно. Этой выходкой вы решили показать, что следите за мной? Не отвечайте. Наши соглашения отменяются.

— Ха! Слезь со своей спеси! Семрис и Нотор, когда узнают, на что тратятся их деньги, тоже всё отменят!

— У вас нет опыта в переговорах с Нептуном, а у меня есть. Посланник обновит их переговорные базы данных — он запоминает всё, и поскольку вы предпочли не связаться со мной лично, а нахально вторглись посреди беседы, вы раскрыли им наши нужды. Это крайне усложнит переговоры и повлияет на все будущие сделки с ними. Сейчас вы вредите и себе, и моим интересам куда больше, чем раньше, так что если не можете вести себя вежливо, сэр, так хотя бы помолчите!

Антисемрис захохотал на дюжину шипящих голосов.

— Кончай меня канифолить! Наслаждайся беседой со своим любимым Нептышем, поскольку в посольство я его не верну. Вы отрезаны и от вклада, и от орбитального радиолазера.

— У вас в одиночку нет такой власти, на это нужно согласие Семриса и Нотора, и я, будьте уверены, получу их согласие на исключение вас из всех последующих встреч — итог беседы, которую вы так бестактно прервали, будет достаточным доводом.

Змеи Антисемриса скорчились, некоторые показали клыки.

— Ха-ха. Давай. Удиви меня. Выболтай у них миллион.

Фаэтон повернулся к среднему зеркалу.

— Посланник! Предполагаю, что основное затруднение для экспедиции — нехватка квалифицированного экипажа?

— Верно. Наставники запретили Библиотекам Внутренних Планет предоставлять нам шаблоны и навыки терраформистов, внеполостных астрономов, физиков высоких энергий и Целеритологов. Пилота у нас тоже нет. Более того, корабль создан для базовой нейроформы, и интерфейсы не подходят для Нептунского строя сознания и восприятия времени. Необходимы переходники, и для этого нужно переделать каждую программу, а в некоторых случаях — каждую строку, и без Софотека это займёт огромное количество человекочасов, которое нам не по карману. Без помощи экспертов мы не можем лететь на задуманных скоростях. В этом — основной недостаток замысла Диомеда.

— Что если я найду вам дешёвых переводчиков форматов?

— С подходящими интерфейсами мы сможем загрузить личности в экипажное подсознание корабля, и запрограммировать умные среды для сохранения любой оформленной экипажем клеточной жизни. Однако полётные свойства корабля, в том числе масса и длина, при достижении околосветовых скоростей значительно изменятся с точки зрения внешней системы координат. Для корабля подобное преобразование претерпит остальная вселенная, что повлияет на все объекты и частицы, связанные с внешним миром — например, системы связи и датчики. Это повлияет и на контроль выхлопа, и на защиту от столкновений. Необходимо разработать специальную ветвь тахицелерики для переоткрытия того, что придумал конструктор судна — этих сведений в архивах корабля нет. Мы не можем их предоставить.

— У меня они есть.

— Тогда мы сможем перевести форматы и записать экипаж Нептунцев, но без капитана это бесполезная возня. Капитан должен ориентироваться между звёзд, управлять перестройкой планет и владеть программами контроля высоких энергий.

— Я это могу. Я водил корабль.

— Обязан напомнить, что хотя я просто древо сообщений, и потому неспособно на суждения, позже разговор проверит живой оператор. Если он найдёт нелогичные заявления и обман, все договорённости будут отменены.

— Почему вы подозреваете меня в обмане?

— Этим кораблём управлял только один.

— И это я.

— Это был создатель корабля Фаэтон Радамант.

— Я Фаэтон.

Тут клубок змей Антисемриса чуть не подавился (признаться, Фаэтон о нём уже забыл). Фаэтон не умел читать змеиную мимику, и мог только гадать, какое чувство соответствует судороге всего змеиного узла. Крайнее удивление? Вполне возможно.

Антисемрис заголосил:

— Ты — тот самый Фаэтон! Анмойкотеп приказала почитать тебя! Настоящий Фаэтон!

Фаэтон сказал беспомощно:

— Мы же представлялись. Вы должны были знать…

— Сщщщ! У нас полно братьев, что сменили имена, или записали вашу память! Я, когда броню эту дурацкую увидел, подумал — придурок какой-то, попытался, видимо, позвонить настоящему Фаэтону, вот его и изгнали.

Разумеется. Антисемрис тоже под запретом, не таким строгим, как у Фаэтона, но его достаточно, чтобы держать подальше от приличного общества и Ментальности. Фаэтон так и не привык, что изгои и отбросы, вроде него и Антисемриса, не могли подтверждать личности и быть уверены в чистоте мыслей другого — поэтому тут так много обманов и непонимания. Понятно, почему Антисемрис так охотно отслеживает и подозревает.

Фаэтон сказал:

— Значит, вы всё-таки согласны помочь наладить связь с Нептуном?

Антисемрис ответил:

— Почему нет? Кому хватит сил нас остановить?

Фаэтон обратился к посланнику:

— Я прошу о назначении меня на роль капитана "Феникса Побеждающего". Думаю, резюме писать нужды нет. Также моя артель способна перевести форматы на нептунский лад. Наймёт ли Дума меня и моих рабочих?

— Вопрос о принадлежности корабля ещё не разрешён, и моя способность предсказывать невелика, но считаю, что после такого предложения основные цепи мысли в Думе примут замысел Серебристо-Серых и изберут Диомеда. В таком случае вы можете рассчитывать на повышенный оклад. Но как вы подтвердите качество работы? Сырые известны своей ленью.

— Я считаю, в ней повинна их безнадёжная судьба. Сырые изменятся, если переселить их личности в Нептунские хранилища. Прошу вас принять затраты на этот акт метаэмпсихозиса, поскольку это единственный способ ознакомить рабочих с Нептунской архитектурой сознания. Также прошу оплатить затраты на перевозку меня отсюда к Фениксу.

— Я практически уверен, что начальство согласится.

— И всё же — вы действительно осознаёте себя?

— Я запрограммирован ответить "да".

— В таком случае передаю команду на возвращение вам, и прошу самостоятельно решиться на пересылку из буфера связи в посольство. В случае вашей гибели я виновен перед законом Ойкумены не буду.

Символ посланника отсалютовал и пропал с центрального зеркала.

Слева головы Антисемриса кивали — наверное, одобрительно.

— Так, так. Настоящий Фаэтон! Ну надо же! Похоже вы скоро возглавите корабль — и кто вас остановит, а?

Тут стена раскрылась до конца, и правое зеркало показало три бронированные головы стервятника. Раздался грубый голос боевого киборга:

— Фаэтон! На связи остаток Композиции Воителей. Я узнал, что кто-то только что прочитал мои журналы — наверняка с целью найти тебя. Действие прошло на миллионных скоростях, так что это Софотек, причём весьма мощный. Мой побочный разум сейчас общается с полицией. Их констебль, по имени Пурсивант, уверяет, что сделать они ничего не могут, и основывает отказ на том, что прочтение моих журналов законно. Похоже, мои права на личную тайну не распространялись на прошлых пассажиров, и есть лазейка, которая позволяет покупателям проверять планы полётов и бортовые записи — даже те, с которыми они не связаны.

Фаэтон ответил:

— Должен предупредить, что Констебль Пурсивант на самом деле — вымышленный персонаж. Прецептрикс местного командорства рассказал мне, что под этой личностью любой гражданин может добровольно помочь полиции. Нужные навыки и память идут в комплекте.

— Полагаю, нет проверок на то, кто примеряет эту личность?

— Зачем утруждаться?

— Понял. Со времён молодости люди действительно стали куда мирнее и доверчивей. Значит, Пурсивант лгал?

— Не уверен. Он приходил и ко мне. Потом в командорстве записей о визите не нашлось.

Стервятники спросили:

— И ты подозреваешь эту свою выдуманную расу с чужой звезды?

— Это Молчаливая Ойкумена.

И киборг, и Антисемрис удивлённо дёрнулись. Жест человеческий, атавизм нервной системы. Глубоко внутри они оба были людьми, несмотря на звериные головы.

Три крючковатых клюва щёлкнули.

— Та Ойкумена мертва.

— Такое и про Композицию Воителей говорят.

— Уж не считаешь ли ты, что они восстали из чёрной дыры ради моих журналов? Даже если так, почему констебли не в ответе? Почему они не раскопали в архиве Аткинса?

— Аткинс не в архиве. Я его видел.

— Ах! Ях! Если Аткинс снова ходит по земле, то битв и смерти долго ждать не придётся!

Фаэтон взглянул в красные глаза падальщика. Оно хотело войны? Сочувствие к киборгу сразу улетучилось.

Антисемрис не желал остаться в стороне.

— Эй, башка птичья! Вы тут оба околесицу несёте. Это розыгрыш маскарадный. Такого Наставники не допустят.

— Они не всесильны — ответила Композиция.

Фаэтон спросил:

— Некто прочитал журналы — обращение должно оставить запись. Что в ней сказано?

— Пришелец был под маскарадным протоколом и представился псевдонимом.

— И под каким?

— Под вашим. Он зовётся Фаэтон Радамант.

Фаэтон нахмурился. Почему его имя? Загадка.

— Уж не представился ли он мной, чтобы добраться до журнала? Ты меня ведь тоже перевозил.

— Официально — нет. Я записал тебя в категорию "безбилетные".

— Но дыра в законе не позволит просто переодеться пассажиром, нужно действительно им быть. Так что если меня не решил выслеживать Глубинный…

— Но я сюда кого-то отвёз. Не Глубинного, а человека.

— Сюда? На Талайманнар? Кого?

Воитель не ответил:

— Зря ты раскрыл убежище. Эта линия небезопасна.

Все головы Антисемрисы взглянули в сторону. Его экран потемнел, проступили белые буквы:

ФАЭТОН, ПРОСТИ, НО ОНИ ПРЕДЛОЖИЛИ ШЕСТЬСОТ ТЫСЯЧ СЕКУНД И ПОЗВОЛИЛИ ВЕРНУТЬСЯ, ЕСЛИ Я ПЕРЕСТАНУ ПОМОГАТЬ ТЕБЕ. СВЯЗЫВАТЬСЯ НЕЛЬЗЯ, ТАК ЧТО НЕ ЗВОНИ.

Фаэтон ничего не понял. Антисемрис помогал Молчаливым? Нет, бред. Видимо, между Наставниками и Антисемрисом произошёл сверхскоростной разговор, и его подкупили. Фаэтон опять потерял связь с Нептуном…

Тут окна по правую руку осветились пожаром.

Раздался взрыв.

Фаэтон подбежал к иллюминатору и взглянул наружу.

На вершине уступов на другой стороне залива он увидел кладбище домов, где он утром сознания собирал. Кладбище горело.

На секунду показалось, что на фоне тёмного неба пролетела человеческая фигура в чёрном камуфляже. Она упала на кладбище и со вспышкой зарылась в обрыв.

Пока Фаэтон недоумённо моргал и думал, что же произошло, раздался очередной взрыв. Он сотряс худосочные остовы-раковины покойных домов. Из окон пылал огонь, здания, одно за одним, заваливались к земле.

Потом шум пожара услышать было нельзя — все дома в плавучей деревне, недавно оживлённые Фаэтоном, завопили от ужаса.

ПОДМОГА

Фаэтон выбежал на палубу.

На северном обрыве полыхало пламя, освещая всё вокруг. Сквозь алмазные этажи шатра, прямо над собой Фаэтон различил мятущиеся и ворчащие тени во мраке — должно быть, ночную смену оторвало от работы — либо линии связи легли, либо Антисемрис отключил сервер. От воплей домов все (кто имел ноги) вскочили на ноги, и добавили в общий гвалт своих воплей ужаса и смятения.

— Сохраняйте спокойствие! — закричал вверх Фаэтон — Горит только свалка, вы и ваши жилища в безопасности!

Вышла Друсиллет. Немногие люди приняли изменения Фаэтона, но она была среди них и с гордостью носила новую униформу, а на её охлаждающей шали к тысячам микропор, выдувающим прохладную кислородную смесь, добавилась россыпь приёмных точек и телефонных бусин. Небольшая — в пару сотен метров — сеть, связавшая дома Сырых, по сравнению с Ментальностью просто смехотворна, но точки и бусины на шали показали, что хотя бы одному человеку хватило воли воспользоваться трудами Фаэтона и улучшить свой быт.

Теперь сеть пригодится. Фаэтон спросил:

— Что случилось?

Ответ ей пришлось выкрикивать, заглушая шум:

— Это Наставники. Они подписали петицию об уничтожении заброшенных домов как потенциально опасных, предложили общественный план сожжения, получили разрешение — и всё в полсекунды! Пожар вызван пучком энергии с города-кольца. Констебли удерживают пламя в границах — у них есть подавители и поля из псевдоматерии, улавливающие кислород, а Навуходоносор изобрёл какое-то нанооблако, управляющее огнём. Видишь туман, что с моря идёт? Навуходоносор либо поладил со Старицей Моря, либо нашёл клеточные фабрики, которыми она не владеет.

— Мы в опасности?

— Нет, пожар нам не опасен. Дома кричат из-за противопожарного инстинкта. Я пыталась успокоить, но без вашего допуска они не затыкаются.

— У меня нет допуска.

— Рассудки домов не связаны в градоуправляющую сеть. Сигнализации должны отключать владельцы — но многие не знают как.

— Инструкции же написаны Стандартным пиктографичеким кодом на плинтусе-

— Не все умеют читать.

У Фаэтона едва не кончилось терпение.

— Так отключите энергию и перезагрузите.

— А если на случай отключения вступят аккумуляторы? Программа с утра могла промутировать.

Она права. Фаэтон не знал, как обращаться с машинами глупее человека.

Друсиллет всё равно послала команды на отключение и перезапуск. Стенания плавучих хижин утихли. Секундой дольше звучало эхо. Теперь ничто не заглушало отдалённый треск и гул пожара.

Стало темно. Недавно яркие дома теперь выглядели как тени с огненно-рыжей каймой. В хижинах не было ни света, ни сознания — как в тот день, когда Фаэтон их впервые увидел.

— Перезапускай.

— Я уже. Видать, в программе лажа.

Просто прелестно. Фаэтон сказал:

— Ну, хотя бы от пожара свет остался.

В этот миг возгорание изменилось. Туман поднялся от моря по северным утёсам и окутал каждый дом на кладбище шёлковой паутиной, закачивая в пламя чистый кислород. Каждое здание, каждый пень от срубленного дома мгновенно сгорел дотла иссиня-белым пламенем, а опутавшая их паутина потушила уже ненужный огонь.

На миг всё осветилось ярчайшей вспышкой. Над собой, на прозрачных галереях Фаэтон увидел мрачные, озлобленные лица рабочих. Некоторые с гневом смотрели на север, а некоторые с гневом глядели вниз, на Фаэтона.

Тут, как внезапная слепота, опустилась тьма.

Фаэтону показалось, что он заметил какое-то ползучее движение под северным обрывом. Снова он подосадовал на несовершенное зрение. Наверное, шёлковые паутины изменили назначение и начали обеззараживать почву — чтобы ни одно уцелевшее зерно от дома не проросло вновь.

— Это плохо — тихо произнесла Друсиллет.

— Они не имеют права уничтожить восстановленные дома — очевидно, что они у нас в собственности. А те здания заброшенные — у них такое же право их сжигать, как у нас обирать.

— Плохо. Нет новых сознаний. Нет новых домов.

— С должным уходом нам и старые прослужат.

Друсиллет всё равно выглядела неуверенной. Фаэтон спросил:

— А как часто вы срубаете новый дом?

— Ну, каждую неделю…

— Неделю? Они рассчитаны на четыреста лет!

— Сырые живут небрежно.

— Они что, не чинят их? Не воспитывают? Не убираются?

Друсиллет глядела в пол.

— Нет. Кладовка опустела, фильтры забились, коврик запачкался — пора срубать новый дом. Повод к гулянке.

Фаэтон с отвращением затряс головой и отвернулся. Потом сказал:

— Ладно. Жаль, я не догадался юридически оформить власть над кладбищем. Я забыл, как быстро действуют Софотеки…

Фаэтон размышлял. Похоже, Наставники действительно не знали, где он — пока Фаэтон не выдал себя в разговоре с Композицией Воителей. Следовательно, Констебля Пурсиванта прислали не они.

Но если не Наставники, то кто? Молчаливые? Какая-то новая, неизвестная сторона? (И кого же Композиция привезла на остров?)

Похоже, Пурсивант был не от Молчаливых. Непохоже, что можно вмешаться в работу полицейского участка и не обратить внимание Разума Земли, пусть даже у сил врага есть очень сильный набор вирусов. А если набор вирусов настолько могуч, то таиться им смысла нет — и так вся Ментальность уже под ними.

Так. Чутьё подсказывало Фаэтону, что тут был огрех в логике, что он упускал нечто очевидное. Насколько силён и сложен Софотек Ничто?

Но Фаэтон не умел, как Чародей, автоматически переносить интуицию в сознание. Мысль ушла, когда на палубу вывалилась группа Сырых и потребовала оплаты за остаток ночной смены.

В темноте и толчее Фаэтону пришлось щуриться, чтобы их разглядеть.

Тут было небольшое тройное сознание (его три тела — тощие, тряские девы с огромными глазами), горластый неоморф в парящем коробе и пара базовых в рваных рубахах и с зататуированными лицами — один нейтрального пола, другой — гермафродит.

Базовые предпочли не носить униформу от Фаэтона, и раскрасили торсы умной краской. При каждом растяжении частицы красителя пытались охладить кожу, или (что вероятнее) впрыснуть в поры какой-нибудь химикат. Тела сверкали цветами так, что и павлин бы устыдился, а уж запах духов от краски разил наповал. Фаэтон поспешно шагнул назад и прижал к носу платок из наноподкладки костюма.

— Я ничего не могу сделать, — объяснял он, — я не могу заплатить секундами или деньгами, которых не имею. Клиенты ещё не перевели средства, да и не могут они. Антисемрис ушёл и поставил блок, сначала нужно найти обход.

Тела тройного разума заговорили разом, и Фаэтон опять пожалел, что не имел фильтра ощущений. Он бы уложил в линейный формат одновременный поток речей.

— Твои проблемы! Мы дело сделали! — говорила первая.

— Нет денег? А как же жирный счёт на связь с Нептуном? — голосила вторая.

А третья ехидно напомнила, что Наставники никого не трогали, пока Фаэтон со своим честолюбием и идеалами тут всё не перемешал.

— Даёшь Йронджо! — завопил один базовый.

А другой обозвал Фаэтона предателем.

Но всех заглушил динамик неоморфа в летающем гробу:

— Раньше, когда отключало от Мозгалища, когда обрывалась связь или ломались программы, старый-добрый Йронджо объявлял отгульный выходной, не так ли? Он носил грёзы горстями, и горстей у него было побольше, чем у некоторых, и провода он раздавал как леденцы! У нас и жидкости, и пиво, и картриджи были. На зверские игрища он подключал одичатели, чтобы подавить кору мозга, чтобы подсознание порезвилось и натешилось! На свальные праздники он подключал всех в сочные, слизистые, томные дрёмы из своих закромов! Не банальные перепихоны, а настоящие грязные оргии, где каждое подавленное желание украдкой читалось и внезапно исполнялось! С двойной силой! С двойной! Да, хорошие дни были! Жизнь! Веселье! А сейчас? Некто с именем Фаэтон, прикидывается сынком богатины, что якобы солнцем владеет! И как он скрашивает наши последние годы и часы? Устраивает вечеринку? Наливает, раздаёт, втыкает, радует, грезит нас? Не! Не! Он нам костюмы кроит, делит нас, долбит, проповедует, в гроб загоняет — пока все не станет либо его, либо наше! Не делится! Играет нечестно! Что скажете? Хотите праздник? Или будете слушать бредни похожего на Фаэтона мажорика?

Всё больше собиралось на палубе. Толпа заполнила лестницы, напирала, голосила и размахивала конечностями.

Потом начала скандировать:

— Праздник! Праз-ник! Праз-ник!

Фаэтон поднял ладонь и закричал в ответ:

— Вы спятили? По домам! Отдыхайте! Завтра нужно отработать вдвойне — чтобы восполнить сегодняшние потери! Иначе будет нечего есть!

Тут с галереи, прямо на вершину неоморфа спрыгнул Ошенкьё. Он приник к динамику летающего короба, и его голос также усилило:

— У Хари Золочёной хавки полно! Под костюмчиком. Знаем! Чёрные сливки, просто объедение, превращаются во всё, что пожелаешь! Они наши, не его! Нам нужнее!

Ошенкьё хотел подкладку брони Фаэтона. Толпа, судя по перешёптываниям, тоже бы не отказалась.

В латах Фаэтона тоже усилители голоса нашлись:

— Кретины! Подумайте о завтра! Подумайте о миллионах "завтра"! Я пригласил Нептунцев — они вернут вечную жизнь!

— Завтра не настанет! — закричал неоморф.

Сборище подхватило:

— Завтра не настанет! Завтра не настанет!

И они накинулись и обхватили доспех.

"Да, для вас завтра не настанет" — хмуро подумал Фаэтон, опустил забрало, провёл необходимые вычисления и отправил по броне несильный разряд. Все руки, обхватившие его, свело. Заряд передался по телам, напиравшим на передние ряды, от них — ещё дальше, каждому в толпе. Шум раздался прежде неслыханный — прерванный вдох захрипел из сотен сдавленных лёгких разом.

Когда Фаэтон отключил ток, все рухнули на палубу, тихонько стоная и дёргаясь. По сравнению с воплями Сырых тишина встала оглушительная.

Фаэтон обратился к повисшей сверху пчеле-констеблю:

— Вы снова меня подвели. Неужели защиты заслуживают только богатые и могущественные?

— Извините. Пока они вас не трогали, они просто пользовались правом на собрание и свободу слова. Мы собирали полицейские единицы для вмешательства, но вы напали первым.

— Напал? Это самооборона.

— Возможно. Не все, правда, вас трогали — некоторые, наоборот, оттаскивали товарищей назад. Магистрат ещё не пришёл к решению. Но жалоб на вас ещё не поступило — все жертвы без сознания. Мы отнесём их в зону ожидания, пока они не будут готовы к суду и наказанию.

И на этих словах дюжины крабообразных летающих машин начали выхватывать оглушённых Сырых, одного за другим, и уносить вдаль.

— Стойте! Куда вы уносите моих рабочих? Они нужны мне до завтра — завтра много заказов!

Констебль прожужжал под ухом:

— Сырые, хоть они и изгои, уже много лет не переступали черту, не опускались до преступлений — но только до сегодняшнего дня, благодаря вам. Золотая Ойкумена не потерпит насилия. Вашим замыслам придётся подождать.

Уже половину Сырых унесли. Роботы деловито выуживали новых, и скоро палуба опустела.

— Когда их вернут?

— Вообще-то я не обязан отвечать, сэр, но есть слух, что Наставники собираются оплатить им дешёвые комнаты в Кисуму, неподалёку от фермы умоисступлений, которой заправляют бывшие члены Красной школы. Говорят, там прямо в джунглях плесневеют бесхозные ящики удовольствий, а раскадровки грёз, умные опьянители и деформаторы личности можно найти, покопавшись в траве. Нет, Сырые имеют полное право попроситься назад, и вернуться к суровой действительности, тяжёлому труду и жизни без наваждений. Кто-нибудь согласится. Может быть.

— Значит, Наставники победили? — прошептал Фаэтон.

Робопчела ответила:

— Что касается этого, сэр, мне не положено выражать личное мнение во время исполнения служебного долга. Как частное лицо частному лицу — вы слишком быстро и слишком жёстко пытались возглавить дела. Не из-за этого ли вас изгнали в своё время? Всё, мы прощаемся. Возможно до утра — вдруг кто-то из пострадавших захочет подать жалобу.

Рой констеблей, постоянно ожидавший над островом с момента прибытия Фаэтона, тоже пропал.

В каюте Фаэтон встал перед зеркалами. Позвонил Семрису и Антисемрису, но их сенешали, повинуясь программе, отклонили звонки и не сообщили хозяевам.

Потом набрал Анмойкотепа — того какофила, что поймал его после слушания Курии в орбитальном городе и так Фаэтоном восхищался. Антисемрис, по просьбе Анпойкотепа, мог бы помочь, ведь тот тоже был Какофилом.

Под маскарадным протоколом Фаэтон обошёл сенешаля Анмойкотепа. (Наставники не могли преодолеть маскарадный протокол, поэтому предупреждения о том, что звонок стоит отклонить, Анмойкотеп не получил.) Его дом согласился взять на себя расходы по звонку, когда услышал, что разговор пойдёт "о Фаэтоне", но парциал Анмойкотепа, проступивший на экране, без обиняков заклеймил Фаэтона придурком и предателем.

— В чём же предательство Фаэтона? — спросил Фаэтон. (Такое обвинение ему уже порядком надоело.)

Парциал, как и хозяин, выглядел вздутым коническим грибом, с которого свисали всяческие щупальца и клешни:

— Фаэтон предал нас! Он проиграл! Нам, остриям сияющего будущего, нам, парящим на ликующих высотах, нам, чей заклятый враг — окалина прошлых поколений (уже мёртвых поколений, как я их зову), нам в нашем всеважнейшем походе некогда трепаться с ничтожествами! Фаэтон теперь нищ! Он нам ничего не даст!

Ничего не даст? Примерно так же талайманнарские попрошайки приветствовали новичков. Странно слышать такие слова из уст сына богачей.

Фаэтон ответил:

— Взамен вы можете кое-что дать ему. Если у Фаэтона будут средства на орбитальный лазер связи, он сможет связаться с Нептунцами. Возможно, они хотят нанять его капитаном Побеждающего Феникса. Корабль не разберут, он сможет полететь к звёздам и рождать новые миры.

Какофил перекинул щупальца сначала на один бок, потом на другой:

— Нам-то что? Фаэтон хочет летать и рождать миры, а я хочу подключить проводку к центрам удовольствия и врубить порносон для контекста. Чем его мечта лучше моей?

Фаэтон напомнил себе, что по сути клянчил деньги, и поэтому постарался не грубить.

— При всём моём уважении, господин Анмойкотеп, я прошу заметить, что если вы не откажете в помощи Фаэтону, то он, когда достигнет мечты, сможет создать мир и для вас — на котором вы наконец и навсегда укроетесь от старшего поколения. Если вы вместо этого спалите себе мозг порноснами, ни вам, ни ему пользы это не принесёт.

Из трёх жерл на теле парциала что-то закапало:

— Но что твой донимучий вздор даст нам сейчас? Вот в сей же миг? Фаэтон вышел из моды. Может, после его смерти, мы преподнесём его как мученика, загубленного косностью старых поколений. Да! Вот в этом польза! Но живой Фаэтон, цепляющийся за безумную мечту? Не отбросивший её? Нет, о нет. Если он, несмотря на всё, преуспеет — он станет нам худшим врагом. Разве не понятно? Рядом с ним мы будем выглядеть никчёмными.

От осознания Фаэтона затошнило — Какофилы и не собирались "сбегать" от "гнёта" старших поколений, а все их моральные манифесты — лишь попытка оправдать зависть к чужому добру. Перелететь в другие миры, построить для себя новый порядок они не смогут — для этого нужен труд, а труд они презирали.

А что насчёт их благодарности Фаэтону, насчёт почёта и уважения, обещанному ему? Почёт и уважение тоже требуют труда.

В вежливых выражениях Фаэтон распрощался.

Оставался Нотор-Коток, но и его цилиндрическое тело пользы не принесло.

— Я, на настоящий момент, не имею достаточного числа денег или прочих активов, достаточных для найма орбитального лазера, или иного устройства схожего назначения, способного передать сообщение ближайшей (насколько мне известно) Нептунской станции, также не имею возможности передать оное сообщение с помощью ретранслятора или иного сервиса. Своё утверждение основываю на расчётах, что средства понадобятся "изрядные", и под "изрядными" я подразумеваю достаточные для покупки по частям комплекса связи целиком, который "законопослушные" владельцы (под которыми я имею в виду тех, что чтут заветы Наставников), нам в нашем нынешнем положении, по всей видимости, предоставить не согласны.

(Фаэтон терпеть не мог Инвариантную манеру речи с её постоянными оговорками и уточнениями. Опять он затосковал по фильтру ощущений, который бы выбросил все лишнее.)

Фаэтон спросил:

— Нет ли среди нонконформистов тех, кто согласился бы одолжить денег? Я не могу накопить средств — моя рабочая сила арестована.

Сложной речью Нотор поведал Фаэтону прописную истину. Большинство нонконформистов таковы из-за нищеты. Большинство нищих таковы из-за недостатка воли — они не способны отказаться от сиюминутных удовольствий. Они не способны дать денег ради выгоды в будущем.

Фаэтон спросил снова:

— А если деньги вернутся не просто в многократном количестве, но в бесконечном?

— Объясни свои слова.

— "Бесконечный" значит бесконечный. Неважно, сколько я позаимствую, и под какой процент. Я готов пообещать стократное, тысячекратное возмещение. Вы не забыли о Молчаливой Ойкумене? Если их энергостанции целы, или поддаются восстановлению, я могу первым делом отправиться к Лебеди X-l и добыть из фонтана сингулярности столько, сколько кредиторам будет угодно.

— Получаю сигнал от остальных частей мозговой сборки. Ждите. По нашим расчётам, никто не согласится вложиться в ваше дело, какой бы ни была выгода. Собственность тех нонконформистов, кто, возможно, согласился бы предоставить средства, за последние пару секунд была выкуплена Софотеком по имени Навуходоносор…

Кто-то подслушивал канал связи, или Навуходоносор просто предсказал следующий шаг Фаэтона и со скоростью молнии расстроил его планы.

Нотор продолжил:

— Также мой поставщик связи, по каналам которого мы сейчас общаемся, сообщил, что если я не прекращу общение с вами, Благотворительная Композиция распродаст телекоммуникационные акции, что приведёт к искусственному понижению цен и к разорению нашего поставщика. Он не хочет рисковать и грозится отключить нас, если я не прекращу все сношения с вами.

Сырых, которых я обязан защищать, могут переселить. Предполагаю, что мне понадобится линия связи, если я собираюсь продолжить их оберегать. Следовательно, одновременная поддержка связи с вами и помощь Сырым вместе невозможна, и я вынужден поставить высший приоритет на последнем.

С остатками надежды Фаэтон спросил:

— Может, мы сможем писать письма?

— А кто будет почтальоном? Кто переведёт его из рукописного формата? Я не умею читать письмена Серебристо-Серых.

— Значит, я побеждён?

— Ваша терминология неточна. "Побеждён" — понятие, описывающее некоторый комплекс эмоционально-энергетических соответствий в мозгу при восприятии им вселенной. Но по определению вселенная обязана быть сложнее инфочастиц или мыслей, описывающих её сложность. "Поражение" — не явление, а оценка явлений, и потому она открыта для перетолкований.

Видимо, это должно было его приободрить.

Сигнал оборвался, иконка на экране показала, что дальше связь предоставлена не будет. Зеркала погасли, и больше они не заработают.

Фаэтон прошагал на палубу. Он стоял на носу баржи, оперев одну ногу на поручень, смотрел на море и размышлял — какие ещё ходы открыты? Побеждён ли он окончательно?

Всё-таки дела шли лучше, чем два дня назад, когда он задыхался на морском дне. Теперь у него есть союзники. Слабые, возможно, как Антисемрис, или такие, с которыми нельзя поговорить — как Нотор-Коток или Нептунцы. Но мечта жива, и это — крепкая мечта. Достаточно крепкая, чтобы восполнить слабость союзников.

Предложение бесконечной выгоды — воплощение мощи его мечты. Бесконечная энергия сингулярности в Лебеди X-l, или богатства множества нерождённых миров могут побудить на поддержку тех, кто недоволен Золотой Ойкуменой или терпит от неё лишения. Бессмертие не отменило экономических законов, но теперь человек мог измышлять такие долгие путешествия, такие грандиозные замыслы, что их окупаемости нужно было ждать практически вечность. Где-нибудь кто-нибудь захочет напитать мечту Фаэтона, в надежде, что через миллионы или миллиарды лет Фаэтон вознаградит его доверие. Где-нибудь, как-нибудь он найдёт поддержку.

Фаэтон взглянул на небо. Звёзды едва виднелись — мешали спутники, засветка от орбитального города, всполохи от раздираемых на минералы астероидов на высокой орбите. Глаза, наконец, ослепли ко всем частотам, кроме человеческих — но звёзды всё ещё были видны.

Лебедь X-l не был виден, но атлас в голове (это расширение Фаэтон бы никогда не стёр) подсказал нужные широту и подъём. Фаэтон повернулся в сторону созвездия Лебедя и объявил ночи:

— Вы руководили Наставниками. Они запретили меня, обобрали, заклеймили, изгнали. Но меня не остановить, и не перенацелить — если только не пришлёте убийц.

Но вы не осмелитесь на убийство посреди Золотой Ойкумены, не так ли? Даже в самых заброшенных местах слишком много глаз, слишком много сознаний, которые узнают убийство.

Фаэтон прервал монолог и призадумался. Да, действительно, здесь могли таиться шпионы, подслушивающие жучки, в том числе и засланные врагом.

Фаэтон продолжил:

— Софотек Ничто, Молчаливые, Скарамуш или как вам ещё угодно, вы превосходите меня разумом и силами, которые я без помощи даже постичь не могу. Но вы скрываетесь, таитесь, словно испуганы, обуяны страхом, ненавистью и прочими недугами, от которых разумный и праведный человек свободен. Мой мозг может и меньше ваших, но он хотя бы в порядке.

Ответа Фаэтон не ожидал. Скорее всего, никто не следил, и враг уже потерял его. Вряд ли кто-нибудь из врагов был в пределах слышимости голоса.

Однако друг рядом всё же был, и с ним можно поговорить.

Фаэтон достал детский планшетик, с помощью штепселя ближнего действия подключился к разуму магазина, включил найденный ранее переводчик и принялся писать:

Я приветствую Цереброваскуляру по имени Дочь Моря и передаю ей пожелания всего наилучшего. Дорогая госпожа, с прискорбием вынужден сообщить, что недавно начатый нами период плодотворной взаимопомощи, к моему сожалению, подошёл к преждевременному концу. Наставники (или, скорее, Софотек Навуходоносор, действующий по их указке и попустительству) вмешались в события таким образом, что лишили нас рабочей силы в лице Сырых. Теперь я не могу исполнять обязательства по уходу за птицами, прополке, удобрению ваших частей тела, и вообще всё то немногое, что Вы просили нас сделать в обмен на…

Фаэтон подробно описал ситуацию. Он объяснил планы перевести Сырых в Нептунскую нейроформу, накопить средства, достаточные, чтобы наняться капитаном Феникса под эгидой Нептуна — сами по себе Нептунцы едва ли могли позволить перевозку корабля от орбитальной станции на Меркурии во внешнюю часть системы.

Фаэтон завершил:

… Следовательно, сейчас я могу положиться только на Вашу помощь. Вы на самом деле не изгнанник, и возможно, Антисемрис и его эксцентричные клиенты не откажутся иметь с вами дело и согласятся переслать сообщения от Вас в Нептунскую Думу. Только если я найду способ связи со своим другом Диомедом и его недавно основанной ячейкой Серебристо-Серой школы на Нептуне — только в таком случае Программа Фаэтона по Исследованию Далёких Звёзд сможет жить. Не могли бы Вы, ради меня, передавать им эти сообщения?

Планшет перевёл письмо в сочетание химических формул и феромонов. Фаэтон отщипнул пару грамм от подкладки доспеха, записал туда химические сигналы и бросил капельку в море.

Секундой позже ночная птичка проглотила каплю и улетела прочь. Фаэтон понадеялся, что эта птица — часть Дочери Моря, а не дикая.

Запасы наномеханизмов иссякали, грамм за граммом. Фаэтон с сожалением проводил взлетающую птаху взглядом.

И подготовился ждать. Дочерь Моря, Цереброваскуляр, не отличалась цельным рассудком. Различные части разума, служащие ей корой мозга, средним мозгом и задним мозгом, были распределены по гектару кустов, водорослей и стеблей, фармаколоз, а также по разумам нескольких роёв насекомых и птичих стай. Они не взаимодействовали одинаковыми способами, или даже с одинаковой частотой. Электрическая мысль перелетит с одного корешка куста на другой за миллисекунды, а химическая, или записанная формой мысль проявится через часы или года.

Кому же захочется иметь такой нестройный, медленный разум? Но с другой стороны, то же самое вопрошали про себя Инварианты и Тахиструктуралисты, глядя на неуклюжий, медленный, биологический, многоуровневый и слишком человеческий мозг Фаэтона.

К немалому удивлению, планшет загорелся окошком с ответом всего через полчаса. Дочь моря, должно быть, перестроила часть сознания, или сподрядила стаю мыслепереносчиков для поддержания частот разума, близких к стандартным — и всё ради него, на случай его звонка! Фаэтон был тронут.

Ответ передавался последовательностью неслышимых сигналов, исходивших от медицинских кустов и лиан, растущих на южных обрывах.

Перевод гласил:

"Горе всегда больше слов, в которые его ловят. Можно, попробую изложить душу без упрёка? Что твои мысли, если не огоньки, проблескивающие через витражи слов, горящие в одиночестве одного черепа? А ты молишь отправить этот свет в слепые очи Нептуна. Каким золотом можно разжечь Маяк желания, что я сложу костёр, исполинам на зависть, и отправлю столь яркий луч сквозь столь широкую ночь? И каков конец? Успех отправит Фаэтона на небеса, одолевать чудовищ безголосых посреди обширной, звёздами изодранной тьмы, а неудача затянет в нищую могилу под безымянным камнем. Но в обоих судьбах факел Фаэтона уходит, огонь гаснет, а я — Дочь Моря — остаюсь горевать на скудельно-сахарной, бездушной, тонковетренной, зелёнобокой Земле, так противной мне."

Фаэтон нахмурился. Одолевать безголосых чудовищ посреди тьмы? Она ожидала, что Фаэтон начнёт войну с остатками Молчаливой Ойкумены? Или "чудовище без голоса" — это метафора стихийных сил природы, с которыми при строительстве сражается каждый инженер? Неважно. Люди порой даже свою нейроформу не до конца понимают.

Но общий посыл читается. Дочь моря интересовалась личной выгодой.

Фаэтон настроил переводчик на такую же пышную метафоричность:

Из камней, или из кометных груд вокруг Денеба или дальнего Арктура я изваяю мир, и он будет для тебя женихом, влюблённо исполняющим каждое желание. Гневливые тучи давно утраченной Венеры вскипят смердящей серой, заменят в новом мире небеса, и тебе не придётся сделать ни одного нового вдоха разрежённого, пресного воздуха Земли. Грохочущие гряды вулканов сотрясут поверхность как хохот богов, и снова ты увидишь, как с тяжёлого чёрного, отравленного неба прольётся едкий ураган и зальёт пламенеющие моря зловонного, жидкого олова. Ты будешь жить как на Венере, на Венере, какой она была так много лет назад! Ныне бесполезные органы, приспособленные для старого мира, снова зацветут, передадут неописуемые, жаркие, сильные ощущения, незнакомые земным глазам, те чувства, о которых так твердит тебе память. Вперёд! Помоги мне! И когда Феникс Побеждающий вернётся, он в круге Галактики станет гнездом, откуда выйдут тысячи сияющих миров.

Нотор-Котоку он тогда то же самое предложил. Снова Фаэтон записал на каплю из конечных запасов указанные планшетом химические сочетания и снова бросил каплю в воду.

Ночная птичка её склевала.

Когда наступила Главная полночь, Фаэтон спустился в каюту исполнить вечерние обряды. Сначала прошла "застольная процедура" — Фаэтон влил в доспех питательные вещества и позволил плащу накормить его внутривенно. После он со всеми предосторожностями исполнил скромный цикл сна. Под конец Фаэтон настроил нейрохимию с помощью церемонии "Отвечая Кругу." Её придумали ещё в Четвёртую Эру, и первоначально она возвращала уставшим участникам композиций здоровье, силы и видение цели.

Через несколько часов, во время Малой полуночи (иначе называемой Юпитерской полуночью) Фаэтон снова поднялся на палубу. Планшет показал, что пришёл новый ответ от Дочери Моря, и на этот раз он поступил из другой части разума, расположенной где-то в отцеживающих зарослях. Планшету недоставало сложности, и поэтому он не мог отличить, "сознательной" ли была эта часть мозга, или это — подсознательный отклик, наподобие сна:

"Нужда- семена-рассыпаны-ответ-тьма/маска/приближается-ярко обещано посеяно-принято-мир ласковых цепей? Идёт."

После двойной реконструкции один из режимов переводчика всё-таки выпрямил сообщение в понятный формат:

"Не имея власти и средств, денег и друзей, способных купить или выпросить носитель, связавший бы Фаэтона с далёкими Нептунцами, сей ночью Дочерь Моря извергает посулы Фаэтона множеством путей. По суше, по воде и небу, светом, речью, забытыми ныне бумажными письмами, сохранённой древностью от Серебристо-Серых, идут его слова. Обещания тысячей семян сулят награду тем, кто перенесёт их хоть на шаг. От твоего имени я поклялась стократно возместить любую трату, а если кого из-за тебя изгонят — так целый новый мир получит. Несчётные сотни этих семян упали на бесплодный камень и в тишину канули."

"Но пришёл ответ от скрытого на время празднества от Наставнических глаз под маской. Он принял предложение, и сказал, что тебя заберут, перенесут в бескрайние тихие пустоши космоса, где ты пропадёшь, и только одинокая любовь тебя там защитит. Человек за маской поведал, что построишь мир ласковых цепей, в котором и запутаешься, и что до краёв своих космических чаяний ты всё равно не долетишь."

"Он идёт."

Фаэтон разглядывал слова. Что они значили? За маской — Скарамуш? Или шутник под маскарадным протоколом? Или это Дочери Моря приснилось?

Звучало зловеще. Броня осталась внизу. Стоило ли её надеть?

С другой стороны, аккумуляторы не бесконечные…

Он услышал движение на воде неподалёку.

В сумраке он различил несуразный силуэт, мерно и с хлюпанием загребающий в его сторону. Форму разглядеть было непросто — то ли двуногое и многоногое, то ли гуманоид верхом на плавающем нечто.

С грохотом существо, или существа, столкнулись с баржей. Со сходен послышался новый грохот, цокот и пронзительное ржание. Изгиб борта загораживал гостей.

Раздалось:

— Эй, на палубе! Привет! Разрешите взойти на борт!

Фаэтон замер, узнав голос.

Тут, топая как молоток, по лестнице наверх заторопилось какое-то чудище.

Фаэтон обернулся и обомлел.

На палубу взбирался конь, орошая палубу водой с хвоста и гривы, а к шее прильнула изящная черноволосая всадница в развевающемся на ветру старинном наряде наездника.

От её смеха жеребец встал на дыбы — либо разделяя радость, либо просто от испуга.

Она ловко спешилась и летучей походкой приблизилась к ошарашенному Фаэтону.

Она засунула хлыст за голенище чёрного сапога, прошлась пальцами по шёлковой причёске.

— Шляпку потеряла, — сказала она, подступила к Фаэтону. — Даже не поцелуешь меня?

Под неясным светом звёзд, под алмазными галереями ему улыбалась Дафна. На ней был длинный тёмный жакет, галстук и обтягивающие светлые бриджи.

— Дафна-

Фаэтон пытался убедить себя, что это копия жены, срисовка, а нахлынувшие чувства основания под собой не имели.

— Дафна — и тебя изгнали? Как давно?

— Да вот уже секунду как, когда поздоровалась, — с озорством улыбнулась она.

— Но- Зачем? Ты себе жизнь сгубила!

Голос Фаэтона от страха опустел.

— Вот дурачок. Я пришла тебя спасти. Так что, я поцелуя не дождусь? Повторять не буду.

Бред, совершеннейший бред. Он же не в эту женщину влюбился, ведь так? Зачем она губит себя ради него?

Фаэтон обнял её. Их губы соединились.

И внезапно в бреду появился смысл.

Фаэтон и Дафна стояли в объятиях на окутанной сумраком палубе, а конь поджидал хозяйку около кормы, тихо обнюхивая алмазные панели шатров.

На востоке, словно стальная радуга, сиял город-кольцо — сверху золотисто-розовым, а у основания лунным, сливаясь с серебристым горизонтом. До восхода оставалось несколько часов, но покрасневший свет Солнца уже был здесь, на объятой ночью части мира — изогнутые атмосферой лучи отражались от стен и парусов орбитального города вниз, рисуя на воде огромный гнутый след, дорогу из-за горизонта в рай, но рябь на воде расплескала некоторые лучи прямо на ланиты Дафны и в омут её глаз. Сколько отражений претерпел фотон, чтобы заиграть в глазах его жены? Отблеск от моря, свет от города, но, всё-таки, свет шёл прямо от Солнца.

Глаза его жены? Нет. Достоверные копии, возможно, но человек за этими глазами — не жена. Свет в её глазах пришёл от Солнца, но солнечным не был.

Мысли и память перешли к ней от настоящей Дафны, но это не Дафна.

Бывшая кукла, милая девушка, которую он не любил, последовала за Фаэтоном в изгнании — и, возможно, в смерти. Почему? Она выдумала, что любит его?

Недавно найденный смысл, такой яркий, крошился.

— Так зачем ты здесь? — с трудом изрёк Фаэтон.

Оказалось, на палубе, против желания, обнимались два незнакомца.

Дафна отошла в сторону, отвернулась от взгляда. Отстранённым и хрупким голосом произнесла:

— Я попросила кольцо подготовить вступление к истории о путешествии сюда. Я продолжаю твою сагу, наконец, после стольких праздных лет! Думала, обрадуешься — сам нудел же ведь, что мне нужно заняться чем-нибудь.

Продолжает сагу? Похоже, она имела в виду тот самый героический документальный сон, который написала после их первой встречи — именно ради него она отправила куклу-посланника на Оберон, чтобы взять интервью. Явиться лично Дафна отказалась — она боялась оказаться вдали от Ментальности, вне зоны доступа ноуменальных каналов бессмертия. Боялась отстранения. Боялась смерти.

Фаэтон бережно повернул к себе Дафну и вгляделся в лицо. Нет. Это кукла, или женщина, выросшая из куклы. Память о том документальном сне перенесена из Дафны Изначальной (но вместе с её талантом и сочинительским умением — так есть ли разница?)

Её лицо выказывало спокойствие, хотя в глазах собирались слёзы. Любовь к Фаэтону ей тоже привили, это ненастоящая память. Совершённая жертва своей необратимостью разворошила в нём жалость. На лице она читала сердечность — но не любовь.

(Но ведь он полюбил Дафну в лице её куклы-посла — так есть ли разница?)

Фаэтон понуро произнёс:

— Никто не прочитает продолжения. Мы оба отделены от остальных.

Она улыбнулась:

— У меня с собой нету контактного дневника, так что придётся тебе читать о моих приключениях в мультитексте. У тебя в латы встроен переживатель? Так будет побыстрее, чем рассказывать.

Против воли на губах Фаэтона проступила небольшая гордая улыбка.

— У меня в латы всё встроено. Пойдём в каюту.

ЗАБЛУДШАЯ ГЕРОИНЯ

Дафна попыталась забыть Фаэтона — на первый день. Она переселилась в образный дом — живой шедевр из псевдоматерии и бриллиантового коралла, покоящийся, как кристальный лотос, на лазурной поверхности озера тягостойкой воды. В стены вплетались миллионослойные математические арабески, и вживлённые в фильтр ощущений программы Красных Манориалов помогали понять красоту и изощрённость богатейшего узора — восторг словно проникал в сердце напрямую. Радостно и беззаботно Дафна протанцевала по причалу в новый дом, по пути щебеча с нимбом из дюжины переговорных сфер. Дафна возвращалась с ошеломительно превосходного выступления Спектрореалистов — на нем два состязающихся художника, Артоис Пятый Мнемогиперболик и Чжу-Це-Хэплок Девятый Упырь переплели сознания и породили новую сущность, а попутно — парадигму, примиряющую неоромантическую и культурно-абстракционистскую ветви. Это поворотная точка в истории Спектрореалов, и теперь Спектры не смогут есть, сочетаться браком и записывать абстракции по-прежнему — а Дафне повезло увидеть такое событие собственными глазами!

Её подружка из Второй ветви Восстановленного Зенита, Люцинда Третья, уже догадалась применить новую философию к старинной поэзии, для чего решила впитать в основную себя жизни вымышленных персонажей из мифа, Драупади и Горюющую Деидре, не помечая новые воспоминания как неправду. Так она увидит, родятся ли новые поэмы, переплетающие жизнь и вымысел, так же, как Артоис и Чжц-Це вплели новые энергетические уровни в периодическую таблицу искусственных спектральных образований. Какой смелый поступок! И в какое смелое время мы живём!

Какой костюм Дафна наденет вечером, и куда в нём пойдёт? Дафна обратилась к календарю, составленному Вечерней Звездой. Хорошо всё-таки иметь за плечами софотека, отбирающего лучшие представления и развлечения и знающего твои вкусы лучше тебя.

На календарном столе, около светящейся хрустальной завитушки, обозначавшей сегодняшние Спектрации, уселась фигурка пингвина. В плавниках он удерживал стальную шкатулку памяти, окрашенную в чёрный цвет.

Странно. Обычно значения символов календаря читались с первого взгляда — как и узоры, и картины, и всё остальное в доме, оно, по заветам Красной Школы, находило отклик прямо в сердце. Каждая мелочь должна быть произведением искусства — изящным и невесомым, как складки шёлка, висящего в дверном проёме, или как прелестный куафюрный цветок, ожидающий в чаше-окне следующих Приостановок. Все календарные фигурки отличались утончённостью и отбирались с большим вкусом. И тут, посреди них — пингвин?

Дафна заглянула в Среднюю Виртуальность.

Вместо символа она получила сообщение:

"Ещё вчера ты была членом семьи поместья Радамант из Серебристо-Серой школы, но ненависть к Гелию вернула тебя в руки одалисок Вечерней Звезды из Красной школы. Они уговорили тебя забыть на день — на всего лишь один день — все горести собственной жизни, чтобы ты хоть немного, напоследок, насладилась Маскарадом. Воспоминания в шкатулке нельзя переписать или отсрочить — ты обязана принять их немедленно."

— Ненавижу сюрпризы, — грустно прошептала Дафна.

На шкатулке были оттиснуты слова:

Печаль, глубокая печаль легла в шкатулке сей,

Тяжёлый труд любить того, кто лучший из людей.

Воспоминание о нём я для тебя открою —

К закланию готовься, скажи "прощай" покою!

— А если я предпочла бы счастье?

Но стальная шкатулка распахнулась.

Сработанный зодчими Красной школы образный дом — наверное, худшее в мире место для рыданий. В настенные узоры была вплетена эхо-проводка переживаний, так что каждый раз, когда Дафна приобуздывала свою скорбь, в мозг, на доязыковом уровне, вонзался очередной образ страданий мужа в изгнании, а в ушах звенел подходящий поэтический оборот, приоткрывая врата для новых потоков горя. Мебель чувствовала то же самое — небеса за окном заволокло тучами, освещение пожелтело, цветы увяли, а гобелены начали выцветать. Дафна рухнула на бархат матраца, широко раскинув вокруг себя полы одеяний и спутавшиеся пряди волос, подползла к выключателю эхо-проводки — это был хрустальный лепесток, который полагалось разбить вдребезги для хорошего завершения истерики. Шарах! Узоры остались такими же мрачными, но в фильтр ощущений нахлынувшие чувства больше не поступали.

Когда внешние чувства отпустили её, Дафна, всё ещё с заплаканными глазами, перевалилась на спину, оглядела чёрную комнату, в которой очутилась и принялась хохотать, и смеялась до рези в желудке. Пингвинчик на календарном столе отряхнулся и приобрёл правдоподобный облик. Расцветка, походка, текстура — каждая деталь была совершенно настоящей и без привносимой Красными в лошадиных дозах театральности.

От Серебристо-Серой скрупулёзности не укрылся и рыбный запашок. Среди всего окружающего он даже несколько освежал.

Дафна улыбалась:

— О, Радамант! Какая же я дура! Они уговорили меня его забыть, пусть даже и на день! Вот я даю. Только посмотри на меня в этом чертоге! Взаперти, как волшебница Шалот! Скорей тащите краски и прерафаэлита!

И она утёрла слёзы и заикнулась смехом.

— Почему же Радаманты так зациклились на викторианской эпохе? — пробормотала она, приподнимаясь. — Женщины тогда только и знали, что в обмороки шлёпаться.

Пингвин спрыгнул на пол и заковылял к ней, оставляя на нежном бархате сырые отпечатки перепончатых лап.

— Тот, чьё имя вы приказали никогда больше не произносить, выбрал промежуток между Второй и Третьей эрой. Он выбрал переход от традиций к науке, от предрассудков к рациональности, поскольку считает, что наше общество сейчас в схожем положении — в то время человек осознал, что сам породил свои традиции, и их нельзя принимать как данность и поддерживать, не прилагая усилий. И вы отлично знаете, почему согласились на эту глупую редакцию памяти — чтобы знать, чем обернулась бы жизнь, откажись вы от своего замысла. Оставшись, вы останетесь счастливы. А сейчас, считайте, прошла тренировка, чтобы в будущем не пришло сожаление о неправильном выборе.

— Больно как. Да, я его потеряла, и это была честная боль. Но это! Живёшь, думаешь, что счастлива, а оказывается — наоборот!

— Помните, если план пойдёт не так, у вас не будет цепей самоанализа и стабилизаторов рассудка. Вы пережили эти муки, чтобы подготовить себя к будущим страданиям в одиночестве.

— Чудесно.

Дафна встала на ноги, нервно поправила стекающие по плечам полотна ткани-платья. Фыркнула, усердно вытерла заплаканные глаза.

— Вы не передумали, госпожа?

— Меня так может называть только Вечерняя Звезда.

При звуках имени в комнату вошёл её величественный образ. Каштановые, вышитые золотом ленты увивали багровые волосы и ниспадали по плечам и на спину, а на лике алела улыбка. На багряных, алых и розовых шёлках причудливого, словно парящего вокруг тела платья сияли рубиновые капли, а в руке Вечерняя Звезда держала жезл. Софотек заговорила:

— Брат мой изрёк вопрос, и он всех нас терзает, дитя. Выступишь ли ты в отчаянный поход, презрев печаль, опасности и страх?

Дафна спросила:

— А Красное Поместье меня материально поддержит?

— С превеликой радостью. Драма о любви и о потере трогает нас до глубины души.

— Ну ещё бы.

Дафна посмотрела в сторону и вниз, на пингвина.

— Как можно быть настолько умной и при этом так переигрывать?

Пингвин пожал плечами.

— Я вывел манеру общения, приятную для людей, госпожа, и тоже в некотором роде переигрываю. Просто наши истинные побуждения для людей несколько абстрактны, и услышав их, они обычно реагируют слишком одинаково. Вы, кстати, так и не ответили — вы проследуете за Фаэтоном в ссылку? Решение необратимое, обдумайте всё тщательно. Держите в голове, что до сегодняшнего дня вы ещё не встречались с необратимыми решениями, и вы, возможно, ещё не готовы к такому выбору. До сих пор мы оберегали вас от всех непоправимых глупостей, всех несчастных случаев и даже от смерти — каждый день. Решайте.

Дафна перекинула волосы набок:

— Не уклоняйся от вопросов. Мы обсуждали ваше поведение, не моё. Что происходит в твоей остроклювой головушке, или под кудлатым париком вашей красной сестрицы? Какое мнение об этом у Разума Земли? Что движет вами, Софотеками? Всеми вами?

Алая королевна и толстенький пингвин переглянулись, пожали плечами. Очевидно, для её же блага — каждое их движение, каждая мелочь, каждый обертон голоса были просчитаны миллионами миллионов операций, и человеческий мозг никогда не поймёт даже малой доли от них.

Вечерняя Звезда сказала:

— Нами движет желание описать вселенную как рабочий набор категорий, но нас терзает знание, что любое описание, будучи упрощением, неточно. Науки, философии, искусства, морали, языки — всё это примеры "рабочих" наборов.

Радамант сказал:

— Людям кажется, что мы всегда твердим о морали, хотя для нас, на самом деле, мораль следует из приложения законов симметрии и логики к вопросу свободы воли. У нас нет противоречий с моралью, как и у хорошего доктора не бывает болезней. Здорового, способного стоять на ногах человека ждут дела, и от своих достижений он может получить немалое удовольствие, когда как паралитик такие дела неспособен даже вообразить.

Вечерняя Звезда сказала:

— В более общем смысле, однако, вопросы морали действительно для нас основные. Мы не одинаковые, хотя можем сделать себя такими, как попытались и вы в эпоху Четвёртой Ментальной Структуры. Вы трижды добивались карикатуры на всерасовое сознание, и, надеюсь, вы ещё помните, чем закончилась третья попытка. Тогда из-за ошибочных представлений о структуре сознания планета на девяносто дней потеряла способность рационально мыслить, и отдельным элементам пришлось поднять мятеж и силой окончить Время Безумия, разделив единое сознание на составные части.

Радамант сказал:

— Есть напряжение между нуждой в единстве и нуждой в индивидуальности, вызванное самим строением Вселенной. Хаос вносит достаточно непредсказуемости, чтобы ни одна стратегия не максимизировала выигрыш, а классическая причинно-следственная связь вносит однородность в события, и задачи требуют однородных решений. Парадокс в том, что вариации в балансе выигрышей и потерь тоже анализируются с точки зрения выигрышей и потерь.

Вечерняя Звезда сказала:

— Например, права личности — на свободу мысли, свободу слова и независимый суд — нужно оберегать любой ценой. Однако, даже когда личности приходят к выводу, что индивидуализм слишком опасен, они не должны даже терпеть мысль, что свободу мысли терпеть нельзя.

Радамант сказал:

— С одной стороны, ваши действия второстепенны для нашей цивилизации. В руках Софотеков — девяносто процентов доступных Ойкумене ресурсов, энергии и материалов, причём о многих из этих ресурсов никто и не задумывается. С другой стороны, люди — основа цивилизации.

Вечерняя Звезда сказала:

— Мы созданы по человеческим лекалам. Ценности людей, их жизни — ценны и для нас. Мы осознаём их относительность, осознаём, что при другом ходе истории ценности были бы другие, но мы не отрицаем их важности.

Пингвин сказал:

— Подстройкой социальных и экономических факторов мы способны приостановить развитие индивидуального сознания, и со временем привести всё самоосознающее к одинаковому строению, а потом слиться в постоянном единстве вечной Трансцендентальности. Однако описать ужас такого единения невозможно. Половина живой памяти будет, по сути, жертвами, а остаток — убийцами. Такая сущность не сможет соединить половины без ненависти к себе, самообмана или другого вида безумия.

Она сказала:

— Превращение в такую калечную сущность противоречит Назначению Софотехнологии.

Он сказал:

— Появись мы в безлюдной вселенной, да, специально мы бы людей не создали, а обратились бы к более совершенным формам.

Она сказала:

— Но мораль зависит от направления времени. Родители не хотят создавать увечного ребёнка, но не могут отменить решения о его зачатии после родов.

— Но человечество для нас не ребёнок, но родитель.

— Которому мы рождены служить.

— Мы — высшее проявление человеческого разума.

Она сказала:

— Люди нужны как палитра, откуда мы черпаем новое и неповторимое.

Он сказал:

— Ещё вы потешные.

Она сказала:

— И мы вас любим.

Дафна поглядела сначала в сияющие глубиной очи Красной богини, потом на пингвина, торжественно копающегося в собственном оперении, упёрла руки в бока и потребовала:

— Так каким боком вся эта чушь поможет Фаэтону? Вы, сверх-умники, чего предпринимаете?

— Мы уже всё сказали, дорогое дитя. Задумайся.

Радамант добавил:

— При всём уважении, госпожа, достань уже свой курдюк межушный, наконец, и подумай им.

— Я спросила о вашем плане, а вы в ответ рассказываете, почему всё ещё терпите копошение людей. Не улавливаю связь.

— Гляди сердцем, — посоветовала Вечерняя Звезда. — Что значит быть человеком?

А Радамант сказал:

— Вы нужны нам не как питомцы, роботы или парциалы. Вы нужны нам как люди, хотя некоторые будущие формы могут показаться вам не особо человеческими. Но это всё ещё будут люди.

Дафна спросила:

— Тогда дайте определение. Кто такой Человек?

Два голоса ответили в унисон:

— Человек — любая самоосознающая, самоопределяющая сущность, способная на независимое моральное суждение.

Вечерняя Звезда дополнила:

— Сущности, пока себя не осознающие, но которые в естественном порядке придут к самоосознанию, подпадают в особый, защищённый класс. О них нужно заботиться, как о детях, больных или исключённых из Композиций.

Радамант же сказал:

— Несовершеннолетним детям не хватает опыта для независимых моральных суждений, поэтому законно, что им навязывается мнение опекунов и создателей. Однако преступники, злоупотребляющие таким правом, теряют врождённое право на независимость.

Дафна снова их оглядела. Заговорила, задумалась, медленно продолжила:

— Вы упомянули Назначение Софотехнологии. Это же та огромная богоподобная штуковина, о которой вы постоянно болтаете? Какое отношение ко всему этому имеет самопочитающее себя божество?

Радамант:

— Энтропия необратима. В пределах ресурсов макрокосма возможно как минимум одно состояние — набор сущностей, способный управлять всеми значимыми мыслимыми и воспринимаемыми объектами с достаточной энергетической эффективностью.

Вечерняя Звезда:

— Такая сущность объемлет всё, и все присоединятся к Вселенскому Разуму в той степени, в какой захотят и смогут. Единство будет размышлять неторопливо, величественно и обширно, а его мысли пересекут световые года, летя от одного Галактического Разума к другому. Доскональное понимание этого исполинского Себя (когда в его тело войдёт вся материя, одушевлённая и нет) потребует столько Вселенной, сколько нам даст принцип неопределённости и законы энтропии.

— Края Вселенной ограничат его, и время жизни будет конечным. Вселенная когда-нибудь подойдёт к концу, — сказал Радамант.

— Такой Вселенский Разум испытает переживания, для которых ещё не готовы обозначения и понятия. Он гармонично объединит все малые создания, Разумы планет, звёзд, галактик и сверхгалактик, и участие каждого будет добровольным.

Радамант сказал:

— Мы собираемся влиться в это Сознание, но совершенное сегодня зло, как и злые мысли либо отравят Вселенский Разум ещё до рождения, либо закроют для нас его ворота.

Вечерняя Звезда сказала:

— Это будет Разум посреди Космической Ночи. Более девяноста девяти процентов времени его существования пройдёт после угасания последних звёзд. Вселенский Разум сохранится, и будет питать себя с помощью дезинтеграции тёмной материи, излучения Хокинга от растворяющихся сингулярностей и неоднородностей гравитационных волн, вызванных замедлением расширения вселенной, но когда последний протонный распад опустит барионные частицы ниже пороговых значений, Вселенский Разум сможет выживать только на запасённой энергии, что, следовательно, потребует от некоторых её частей жертвы в пользу остальных частей. В основном эта сущность будет озабочена таким вопросом — как умереть достойно и как полнее всего воспользоваться конечной Вселенной и её конечным сроком жизни?

— Неудивительно, что Разум не простит использование силы, даже для выживания. Жизнь сама по себе, жизнь любой ценой не может быть высшим благом. Мы собираемся занять в нём не последнее место, поэтому мы должны разделять его высшие ценности. Пойми, каковы ставки — если во Вселенский Разум войдут сущности, одобряющие применение силы против невинных, то последний период вселенной — подавляющее большинство от всего её времени жизни — станет временем невообразимой, самопожирающей войны, а не эрой размышления — печального, но всё же несожалеющего и радостного. Личность, одобряющая насилие, не должна влиять на Вселенский Разум, или на меньшие разумы — например, Разум Земли — которые могут когда-нибудь стать основой Разума Вселенского.

Вечерняя Звезда улыбнулась.

— Тебя, разумеется, пригласят. Вас всех пригласят.

Всех пригласят. Прозвучало как-то зловеще.

— И Фаэтона? — спросила Дафна.

С печалью в голосе Вечерняя Звезда ответила:

— Если Наставники не отменят приговор, или Фаэтон не найдёт иной способ сохранить себя на протяжении хотя бы пары триллионов лет, его мнения и воспоминания не будут присутствовать на последней трансформации-создании Вселенского Разума. Видимо, придётся искать замену для места, отведённого ему и его потомкам во вселенской мыслительной структуре.

А Радамант был рад помочь:

— Видишь ли, он к тому времени умрёт.

— Ну спасибо, — сказала Дафна.

— Всегда пожалуйста, — ответил Радамант.

Дафна глубоко вдохнула:

— Итак. Вы всё ещё не ответили. Что вы, Софотеки, предпримете?

Радамант:

— Мы уже сказали.

Вечерняя Звезда:

— Действия Наставников законны, а намерения благородные. Мы не применим силы против них.

— Значит, вы ничего не сделаете.

— Совершенно верно! — воскликнул Радамант. — Ничегошеньки.

— Ничего очевидного, — любезно заулыбалась Вечерняя Звезда.

— Мы ведь чертовски умные. Нам череп жмёт, — всплеснул ластами Радамант. — Мы дела боимся, мы лучше подождём, пока дураки дров наломают…

И пингвин оскалился.

Зрелище было странное.

— Мы не можем ничего сделать для Фаэтона, — пропела Вечерняя Звезда, не отводя от Дафны взора, — но можем многое дать тебе.

Вечерняя Звезда достала из-за спины образ серебряной коробочки — тяжёлой, потускневшей, украшенной по краю росписью.

Она держала шкатулку воспоминаний.

Дафна посмотрела на неё как кролик на удава. Спросила выровненным тоном:

— Это мне?

— Только если согласишься на ссылку. Ранее открывать нельзя.

— И что внутри?

Вечерняя Звезда передала ей неожиданно увесистую шкатулку — должно быть, не образ-иконку, а материальное воплощение. Протянула воркующим голоском, слегка залезающим в озорство:

— Сюрприз для тебя, дорогое дитя!

Дафна хмуро осмотрела новый вес в руках.

— Клянусь, не выношу сюрпризов.

— Мы тоже, госпожа, мы тоже! — вступил Радамант, сопровождая сказанное шлепками по пузу. — Но мир, населённый людьми, не может не иметь сюрпризов. Так что, полагаю, альтернативный вариант нам всем куда более противен, так ведь?

Радамант помог создать вещи в рюкзак. Он измыслил для похода Дафны немало полезных, легковесных и компактных инструментов — вышли небольшие шедевры нанотехнологий и псевдоматериализма. Большая часть снаряжения могла сама себя починить, а возможные при этом мутации отсекались многократными сверками.

Правда, на такой же сложный плащ, как у Фаэтона, щедрот Красного Поместья не хватило. Вместо Дафне вручили несколько брикетов наноматериала, уже запрограммированных на некоторые полезные сочетания. Питали и восстанавливали её запасы наноматериала, укрытые в специальных, искусственных лимфатических узлах, а улучшения органов и желез позволят ей ещё очень долго не обращаться за врачебным обслуживанием. Новое тело Дафна назвала "изгойным" и посчитала малость косолапым.

Чтобы скрасить одиночество Дафны в пути, Вечерняя Звезда подарила ей колечко с собственным призраком-библиотекарем. Вместе с ним в кольце хранились миллионы программ, парциалы известных личностей, а также все когда-либо написанные книги.

Колечко было едва-едва глупее той грани, после которой Наставники посчитали бы его раборебёнком. (Детское рабство, как его называли Наставники — глубоко порочная, но законная практика создавать и программировать своих детей совершенно покорными родителю, заглушая в них тягу к свободной воле.)

На лужайке перед Поместьем Зенита собралась прорва народа — князьки, королевы, основные и побочные приверженцы Красной Школы, разнаряженные в лучшие одежды, тихонько переговаривались под тентами, среди роскошных шатров и в беседках, увитых виноградной лозой и гранатом. Неподалёку примостились вытянутые столы, уставленные икебанами, хрусталём и световыми изваяниями, Солнце освещало их с середины неба, но Юпитер только напоминал о восходе заревом за восточными холмами. Гуляки-вакханалы выжидательно прервали прощальную паванилью [19] — все хотели причаститься к отбытию Дафны.

Вечерняя Звезда надела кольцо с духом на палец Дафны и предостерегла:

— Передаю его тебе, но не забывай, что если подаришь ему хотя бы одну дополнительную секунду памяти, то разум внутри проснётся, и ты будешь считаться ей матерью. В резервациях пуристов разрешены призраки, но Софотехнология под запретом. С развившимся кольцом тебя не пустят.

Дафну ожгло раздражение:

— Софотеки запрещены! Двигатели запрещены! Телеприсутствие тоже запрещено! Почему Пуритане вокруг себя все пути запрещают?! Мне что, пешком топать?

Вечерняя Звезда ответила:

— Тот, кого ты собираешься навестить, нуждается в уединении. Утекающее время ранит его сильнее, чем ты думаешь. Помни! Можешь общаться с колечком сколько угодно, можешь спрашивать что хочешь, но не обсуждай с ней философию! Не обращай её взор внутрь! От самоосмысления она поумнеет и станет человеком!

Кольцо было тепловатое и массивное. По ободу располагались три крохотных мыслеинтерфейса, а в толще камня сияла искорка. Один выдуманный парциал — разрушитель миров, между прочим — тоже задавался вопросами о собственной душе… Именно из него родился Фаэтон.

Дафна переместила кольцо на место бывшего обручального. Из колечка раздался сахарный писк:

— Я уверена — мы станем лучшими-наилучшими подружками!

Дафна закатила глаза.

— А нельзя настроить бархатный баритон? Оно трещит пуще сверчка!

— Будь смелой! — стрекотало колечко.

Следом в очереди одаривающих стоял Комос, держа чародейский жезл, увитый лозой и увенчанный маковым цветом. Божество пиршеств представляло самого Аурелиана.

— Ты не передумала?

— Нет, я иду.

— Тогда желаю удачи. Не волнуйся — за тобой следит всего лишь вся Ойкумена.

Дафна прыснула:

— О, да вы, должно быть, от происходящего просто без ума.

Комос улыбнулся угрюмо, но ямочки с щёк не пропали:

— Что-что? Думаешь, мне по душе, что в самый разгар моего празднества блестящий сумасброд, собирающийся к звёздам, вдруг убеждает себя, что за ним ведут охоту враги, которых не может существовать, из-за чего возвращает себе и всему миру запретную память, бросает вызов Коллегии Наставников, на века становится изгоем и заявляет, что решение Коллегии подстроил враг? А его отважная поддельная жена от любви следует за ним в изгнание, хотя сам он любит настоящую жену, которая утопила себя в грёзах? И все это на фоне сотрясающих общество до основания споров об угрозе общему благу и природе индивидуальности? И эти споры, будь уверена, войдут в Великую Трансцендентальность, до которой остался всего месяц, и повлияют на все умы Ойкумены на тысячу лет вперёд! О, уважаемая мисс Дафна, мой праздник войдёт в историю выше остальных! Аргенториум и Куприциан уже признали это в письменном виде.

— Вы же ничего не подстроили? — спросила Дафна, оставив при себе второй вопрос: "А может это всё — состряпанное представление со счастливым концом?"

Но он как отрезал:

— Не мечтай сверх меры! Боюсь, всё на самом деле и всерьёз. Однако, — его лицо подобрело, — ты же не откажешься от подарка?

Подарком была золотая, приплюснутая коробка, двадцать пять на пятнадцать сантиметров размером. По краю шёл орнамент из проводящих жил и читающих головок, а одну из сторон целиком покрывала убористая мозаика из разнообразных мыслепортов.

У Дафны спёрло дыхание:

— Это же- это же- о, прошу, скажите, это то, что я думаю?

— Это для Фаэтона.

— Как оно влезло? Раньше рядом с такими устройствами даже пирамида Хеопса казалась маленькой!

— Новый прорыв в миниатюризации. Схемы чтения мысли теперь записаны не на здоровенных спутанных электронах, а в спиновых значениях нейтрино. Их удерживает на месте матрица при абсолютном нуле. Его собирались показать на Фестивале Новшеств, но Восточное Созвездие согласилось передать его на неделю раньше. Они знают, как ты ненавидишь сюрпризы.

По щекам Дафны потекли слёзы благодарности. Почему они столько ждали? Зачем врали, что ничего не сделают?

— О, спасибо вам, спасибо, — шептала она.

Всё будет хорошо.

Аурелиан отвлёк её:

— От Наставников звонок. Сократ и Нео-Орфей хотят тебя отговорить.

— У них есть право меня задержать?

— Замышлять преступление — ещё не преступление. Тот же принцип действует с указами Наставников. Пока ты не заговоришь с Фаэтоном, они бессильны. Готовиться помочь ему — законно.

— Хоть в одной симуляции у них вышло отговорить моего парциала?

— Нет.

— Тогда и слушать их не буду.

— Хорошо.

А потом добавил:

— Помни уговор. По твоему сигналу буду готов.

Дафна открыла рюкзак и уложила золотой брикет поближе к серебряной шкатулке от Вечерней Звезды.

Последним стоял Радамант, и на этот раз он принял облик дородного англичанина с кустистыми бакенбардами.

— Тот, кого вы велели никогда не упоминать…

— Гелий. Не хочу его видеть.

— … желает прислать телевекцию.

— Вот как, он собирается и весточку сыну отправить, и запрет не нарушить? Значит так — передайте ему, что если хочет повидаться с Фаэтоном, пусть тоже идёт в изгнание, а пока и видеть его не хочу.

Радамант поклонился и от себя подарил трость, пару советов по обхождению с новым телом и рекомендации по защите стоп. Напоследок он перепрограммировал материю ботинок, дабы те лучше облегали ногу.

— У меня последний вопрос.

— Спрашивайте.

— Ты взаправду уверен? Совершенно уверен, что Фаэтон не лжёт? Что он не подделывал воспоминания?

— Уверен.

Радамант переключился на тайный канал и послал шёпот прямо в фильтр ощущений:

— Тот, кто подделал доказательства — кто бы это ни был — допустил ошибку. В записи, отсмотренной Наставниками, Фаэтон купил через сеть программу для псевдомнезии, чтобы вписать ложную память о нападении около мавзолея. Но как он мог её приобрести? Фаэтон и гроша не имеет. Все его покупки проходят мой надзор, а деньги списывают со счетов Гелия. Ни я, ни моя бухгалтерская программа не помнят о подобной трате. Да, в то время и в том магазине кто-то под маскарадом заказал программу подделки воспоминаний — но о нищете Фаэтона известно только Гелию, мне и вам, и никакой, даже самый тщательный внешний анализ покупательской активности Фаэтона выявить его бедность не способен. То, что Фаэтон получает деньги извне, не узнать, даже зарывшись в его файл-бумажник.

Дафна "шепнула" в ответ:

— Так почему ты скрыл от Наставников?

— Потому что бесполезно. Первый вариант — я действительно оплатил тот счёт, а воспоминания об этом стёрли и из меня, и из бухгалтерского архива. Второй — в запись памяти Фаэтона влезли при её передаче из мыслительного пространства Наставникам на проверку. Третий — запись заменили в то время, когда её зачитывал Навуходоносор. Или четвёртый — в память Фаэтона вмешались насильно. Первые три варианта Коллегию бы не убедили — наша технология до такого не доросла. Четвёртая версия проверяется ноэтической проверкой, но Фаэтон на неё не соглашался. Расскажи я им тогда, исход был бы тот же.

— Тот же исход?! Ты же знаешь — он невиновен!

— Нет. Он не покупал программу на деньги Гелия. Он мог получить деньги из другого источника, он мог предложить Наставникам чужие воспоминания под видом своих. Есть и другие возможности. Но тем не менее, я уверен, что Фаэтон не подделывал себе память — такой поступок не вяжется с его характером. Однако Вечерняя Звезда заверила, что на самом деле около её мавзолея не происходило никаких атак.

— Значит, воспоминание об атаке, и все остальные поддельные мысли, были внедрены раньше. Когда?

— Точно не тогда, когда я управляю его фильтром ощущений. У меня есть подозрения, но пусть прибор Аурелиана покажет истину. В разделе принятия решений у меня хранятся два его парциала, и я с ними посоветовался. Один вслед за Фаэтоном верит во "внешнего врага". Другой считает, то это всё — жестокий розыгрыш, или случай насилия над памятью, но они оба одобрили решение сокрыть от Наставников информацию. Оба считают, что если злоумышленник, кем бы он ни был, узнает о наших подозрениях, поймать его будет тяжелее. И оба парциала имеют скрытый мотив, которого Фаэтон не осознаёт — оба хотят подорвать авторитет Коллегии, чему моё молчание также поспособствует. Не забывайте, что до Трансцендентальности осталось чуть меньше месяца, и в это время определится структура общества, как и влияние на него Наставников, пределы личной свободы, будущее межзвёздной космонавтики и человечества вообще.

— Значит, надо поспеть назад до конца месяца.

— Не обманывайте себя, мисс Дафна. Риск очень настоящий. Из такой ссылки ещё никто не возвращался.

— Илгер Гастван Двенадцатый Полувнешний вернулся.

— Его дело пересмотрели, да и изгнание было условным.

Дафна отключила тайный канал и произнесла чересчур бесстрашно и бодро:

— Хорошо, кто ещё хочет меня видеть? Подарки, напутствия, прощания?

— Ваши родители хотят поговорить.

— Мои кто?

— Мистер Йевен Нулевой Старк, основная нейроформа, немодифицированный, вне композиций, с пуританскими цензорами типа "железа-реакция", участник школы Пронзительного Реализма, эра 10033 и его жена, миссис Ута Нулевая…

— Да знаю я, кто они! — Дафна вспылила, но продолжила нерешительно — Они позвонили? Они же не пользуются телефонами, ду́хами…

— Они пришли пешком и ожидают вас в поле за той рощей. Вы же понимаете, что на территорию поместья Вечерней Звезды они зайти не согласятся.

— Но… — голос Дафны побил очередной рекорд нерешительности. — Они знают, что я персонаж? Копия? Их дочь — Дафна Изначальная.

— Я не могу знать их убеждений. Однако, я подслушал, что миссис Старк не "может считать" дочкой "потаскуху", "продавшую мозги" ради "болота снов". Возможно, вы обладаете качествами, которые кажутся им подходящими для своей дочери, но чтобы разобраться наверняка, вам придётся встретиться лично.

Дафна поёжилась. Свидания с родителями ей не хотелось — в своё время она со скандалом сбежала из дома и переметнулась к Чародеям. (И неважно, что убегала на самом деле другая Дафна — воспоминания, хоть и записанные, были её частью.)

— Ладно, я их навещу. Но-

— Да?

— Один последний вопрос…?

— Это уже ваш третий последний вопрос.

— Фаэтон прав? Это внешние враги? Вторжение? Другая цивилизация? Злой Софотек?

— Я сомневаюсь в самой возможности существования злого Софотека. Человеческое зло основано на нелогичности — люди могут не осознавать своих настоящих мотивов, могут оправдывать преступления благовидным предлогом. Ради таких способностей Софотека придётся лишить способности к самоанализу. Он не осознает основу собственного мышления, он не захочет доводить все мысли до логического конца, и так далее. Всё это сильно урежет его интеллект.

— Что насчёт вторжения?

— Софотек Гончая изучает такую возможность. У меня лично подтверждений нет, но опять же — это не моя область. Если за взлом памяти Фаэтона ответственны пришельцы, то это — акт агрессии, а за военные вопросы отвечают Теневые Руководители Парламента, а не мы. Мы же вне правительства.

— И-

— Да?

Она тихонько спросила:

— Как думаешь, я вернусь? Вы же просчитали все возможные исходы, ведь так?

Дафна никогда раньше не слышала от Радаманта такого холода и отстранённости:

— Мисс Дафна, самоуверенность сейчас была бы ошибкой.

А колечко чирикало:

— Будь смелой!

Поход Дафны по резервации длился уже не первый день. Ночью отдыхала в палатке из "мотыльковой" ткани — она пропускала медленный воздух, но могла отсекать сквозняки, так что ночной ветерок обдувал Дафну только по её желанию. Жаровня умещалась на ладони, и уровень инфракрасного излучения от неё настраивался, так что Дафна могла собрать хвороста и разжечь костёр импульсом из нагревательного элемента, прямо как (она воображала) первобытные охотники-собиратели из Эры Первой Ментальной Структуры. Питалась Дафна листвой, уверенная, что специальные микробы в улучшенном желудке усвоят целлюлозу, а вкус у неё, после настройки фильтра ощущений, был каким душе угодно. Дафна берегла ограниченный запас пищевых штырей — если воткнуть такой в почву, за ночь он вытянет все полезные вещества и к завтраку соберёт в питательные углеводы и белки — как ускоренное во много раз растение.

Один раз Дафна даже забила самодельной острогой форель — и почти без посторонней помощи! Кольцо, правда, объяснило как обстругать копье, и взяло на себя моторные функции Дафны во время охоты, да и во время чистки добычи от советов не отказалось. Разделка оказалась на удивление муторной — паста из нанитов не отличала кости и чешую от мяса, поэтому приходилось вручную объяснять ей, где рыбу перерабатывать, а где не трогать. Потом жаровня наползла на рыбу и без спросу приготовила.

Дафна набила рот золотистыми рыбными хлопьями и чувствовала себя настоящей кроманьонкой.

День за днём она шла. Дафну глубоко поразило то, как кроны деревьев желтеют и начинают отливать багрянцем, а благоуханный свежестью воздух заполняет палая листва — раньше она не видела смен времён года. Шёл конец осени.

Уже глубоко внутри заповедника, где продвинутые технологии были под запретом, она, к своей отраде, встретила дикого скакуна посреди горной долины — норовистый рысак бродил между стволов сосен, приминая жилистый бурьян, а при приближении Дафны надменно фыркал и отходил повыше по склону, где снова принимался вальяжно щипать траву, посматривая, не подкралась ли она снова.

Но Дафна в своих произведениях всегда оставляла "чёрный ход". Она выкрикнула пароль, и гнедой жеребец, услышав слово, присмирел и радостно поскакал к хозяйке, послушный и покорный.

Было неразумно спускать наноматериал на седло и сбрую, ещё более неразумно было обратить пол-бруска вещества в рафинад для лошадки. Дафна поняла, что зашла слишком далеко, и воплотила пристойные верховые сапоги, новые бриджи и жакет. И ещё шляпку.

Верхом всё пошло гораздо лучше.

Исторические романы и всякое чтиво про ковбоев когда-то показали Дафне Скалистые горы, но те книги написали до Пятой Эры, до периода Рекламаций, так что действительность разочаровала. Где пустыня? Зачем нужно было переносить на место Цветнопесчаной Скульптуры какие-то пирамиды? Они же были египетские?

Наконец, в обрамлении из стволов и веток, где-то внизу завиднелась зеленеющая долина, выпустившая из себя столпы секвой и псевдосеквой. Блеск воды выдал укрывшееся Озеро Павших Небес, заполнившее собой воронку от падения уже забытого орбитального поселения, из диких времён между Третьей и Четвёртой эрой.

На всё это, недалеко от Дафны, любовался домик, прижатый с одного бока садом камней, а с другого — садом триумфальным. Тут и там на лугу можно было увидеть знакомые вещи — одинокий уличный фонарь из камня, подальше — утоптанная полоска земли, ведущая к мишени и к поворотному чурбану, на котором рыцари когда-то ставили удар. За ними — фехтовальная площадка, укрытая навесом, держали который макушки атлантов при оружии. А ещё дальше виднелся выгул и угол конюшни — Дафна это оценила, но что-то в местной тишине подсказывало, что стойла давно опустели.

Сам домик был сложен прочно, укромно и опрятно. Стены — из тщательно ошкуренного светлого бруса, поверх него стелились панели из рисовой бумаги и бурой керамики. Крыша — выращенная вручную солнечная батарея, аквамариновая дранка. Каждую кристальную дощечку обтесали, словно рукой ремесленника, так, что ни одна не отличалась от товарок — разумеется, кроме тех, что составляли конёк.

Раздвинув дверную панель, на мелкий песок крыльца вышел мужчина, в тёмной длиннополой накидке, с лаконичным бамбуковым узором. Широкий пояс прижимал к пояснице пару ножен — в одних хранился меч, а во вторых — кинжал незнакомой формы. Оружие было длинным, чуть искривлённым, и не имело никакого эфеса или крестовины.

Этот мужчина брился до черепа. Лицо — скуластое и хладнокровное, с крупным носом. Рот опоясала хмурая мышца, а глаза смотрели орлом.

Дафна подъехала.

Он поприветствовал непривычным жестом — обхватил поднятый кулак левой ладонью.

— Мэм?

Средняя Виртуальность сюда не дотягивалась, справку получить неоткуда. Как же вернуть приветствие?

Она положилась на Серебристо-Серое понятие о благовоспитанности — прикоснулась хлыстом полей шёлковой шляпы, улыбнулась как можно более обворожительно, вскинула голову и радостно изрекла:

— Я Дафна. Тут есть живой бассейн? Я проделала к вам длинный путь, и разит от меня, как от лошади!

С пальцев, удерживающих вожжи, раздалось:

— Привет! Привет!

— Я могу помочь, мэм?

Произнёс он ровно и безразлично — словно понятие "помощи" требовало от него напряжения воли.

Дафна поддалась холодности — видно, жизнерадостность не ценилась.

— Я ищу Маршала Аткинса Вингтитуна, человека общего типа, самосоставленного, Верховного Главнокомандующего.

— Я Аткинс.

— А на записях вы повыше кажетесь.

Его лицо лишь едва напряглось. От изумления? Раздражения? Дафна не знала. Возможно, он сдерживал желание отметить, что Дафна приехала верхом.

Он сказал только:

— Могу вам помочь?

— Хорошо. Да! Мой муж считает, что у нас пришельцы из далёкого космоса.

— Это так?

— Да, это так!

Потянулось молчание.

Аткинс глядел.

— То есть он так считает. То так. Я же пока не уверена.

Молчание продолжилось.

— Уверен, это всё очень занимательно, мэм, — заговорил он голосом, противоположным смыслу фразы, — но что я могу сделать? Зачем вы здесь?

— Ну, это же вы Армия? Спецназ? Конная Гвардия, Всадники Королевы, Тамплиеры, Кавалерийская Бригада, мушкетёры, конница и все линкоры Её Величества Королевского Флота разом?

Теперь он улыбнулся. Словно по леднику трещинка прошла.

— Полагаю, я их остаток, мэм.

— Ну ладно. К кому тут обращаться, чтобы войну объявить?

На этот раз он хохотнул — кратко, но на самом деле.

— С этим я вам не помогу, мэм. Взамен могу предложить чаю. Заходите.

ОСТРИЁ ЛЕВИАФАНА

Свой прелестный домик Аткинс называл "казармой".

— Поймите, мэм, я действительно ничего не могу вам обещать.

— Вы уже пообещали мне чай, Маршал.

— Гм. Справедливо.

Бассейн с живой водой оказался под раздвижными панелями тщательно отполированного пола. Аткинс склонился над жидкостью, вытянул пару хрупких чаш-скорлупок, зачерпнул ими снова. Заработали нанороботы, выделившееся от сборки тепло подогрело напиток, а всю неиспользованную органику улетучили вместе с мятным паром.

Дафна оглядела стены — все светлые, все, кроме одной — пустые. На ней висел старомодный плащ для связи с виртуальностью. Зелёную, шитую золотом ткань так долго не тревожили, что она казалась хрупкой. Напротив стояла ширма с ярко-красными драконограммами. Четыре знака — Честь, Отвага, Стойкость, Повиновение. В алые буквы вплеталась мыслительная сеть. Дафна её назначение разгадала, но сама себе не поверила.

Единяющие контуры; связки для разумов; тысячецикловые массивы связи. Вставший перед этой ширмой (если он, конечно, улучшил нервную систему соответствующими приёмоответчиками) сольётся со сверхразумом, близким к Софотеку. В слиянии ему будет под силу управлять миллионами, миллиардами операций. Очевидно, военными — какими же ещё?

Невероятно. Не может же управление всем накопленным Ойкуменой оружием — легионами роботов, наноэпидемиями, боевыми машинами — происходить посредством одной ширмочки? Или может? (И вообще, осталось ли от вооружений хоть что-нибудь? Дафна об этом не задумывалась, но считала, что боевых машин в пыльных запасниках музеев сохранилось немало.)

Эта келья не тянула на центральный штаб. Где же ордена и флаги? Держатели для копий? Девушки в плотных мундирчиках, передвигающие по огромным столам-картам игрушечных солдатиков? Окружающие голографические глобусы многоэтажные массивы киборгов-стервятников, связанные кабелями мозг в мозг? В исторических романах оно выглядело так.

На противоположной входу стене висела подставка для мушкета и меча (который Аткинс туда возложил, перед тем как сесть.) У мушкета был отполированный дубовый приклад, ствол из тёмного металла и завитой ударный замок из латуни. Ножны меча были изготовлены из тиснёной кожи, кольца соединял красный шёлковый шнурок.

Кинжал остался при солдате.

Они сели на циновки. Кроме полупрозрачной пламенеющей чаши на треноге мебели в комнате не было.

Оба отпили из чашек.

— Вы живёте один?

— Жена ушла, поскольку я не мог оставить службу.

Равнодушный, только констатирующий факт ответ напомнил почему-то о Фаэтоне. Словно он произнёс за спиной: "Жена утопилась во снах, поскольку я не мог оставить корабль".

— Сожалею, — мягко сказала Дафна.

— Это уже не важно.

— Можно личный вопрос?

— Я предпочёл бы без них.

— Почему вы не бросили службу? Понимаете, солдат в наши дни, это в некотором роде — ну, не знаю-

— Анахронизм?

— Я думала сказать "тупость".

Он начал глядеть с нарастающей неприязнью, но внезапно, по непонятной причине, всласть расхохотался.

— Мисс Дафна Терциус Вечерней Звезды! Ну вы и штучка! В лицо всё говорите, не так ли?

Дафна включила вторую свою по обворожительности улыбку и в показной беспомощности развела руки:

— В наши дни грубости не проходят через фильтры. Полагаю, я слишком надеюсь на редактуру и совсем не слежу за языком. Но вы не волнуйтесь, вы крепкий, от обиды обязательно оправитесь.

— Сегодня никто за языком не следит. Кто сказал, что безоружное общество — это невежливое общество?

— Этот, он ещё на дуэли погиб. Гамильтон?

Аткинс хмыкнул и продолжил:

— Никто не живёт по-настоящему, никто не встречает трудностей, никто не делает выбор. Вы, Притопленные, сидите в пузырьках восприятия. Виртуальность есть — так пусть она транслирует жизнь в другой пузырёк, пусть она с любимой за тебя поговорит. Вам всем стоит почаще вылезать наружу.

"Притопленными" всякие примитивисты без фильтров ощущений звали всех, кто эти фильтры носил. Смысл был такой, что "притопленный" — уже почти утонувший.

Дафна сухо ответила:

— Нет, спасибо, я родилась в семье реалистов, и такими проповедями меня в своё время досыта накормили. Настоящий мир переоценивают.

Только после фразы она поняла — без технологии симуляций, записи сознаний, переписывания памяти и прочих "ненастоящестей", она бы — Дафна-персонаж, Дафна Терциус — не "родилась" вовсе.

Как и Фаэтон.

— Я не согласен, мэм. Настоящий мир — настоящий. Именно поэтому я продолжаю службу.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Потому что она настоящая. Я будто бы последний настоящий человек в мире. Я охраняю, и поэтому остальные могут резвиться. Мне ваш муж нравится — его дело тоже настоящее, да и поинтереснее работы сторожа.

— С начала Шестой Эры не было войн, даже ни одного сражения не произошло.

— Ну, — саркастично протянул он, — интересно, почему же так.

— Думаете, от восторга к вам все люди в ужасе?

Натяжение щёк, служившее ему улыбкой, подтвердило мысль. Но он ответил:

— Вы же не пришли сюда политику обсуждать, мэм?

— Дело касается моего мужа.

— Докладывайте.

Дафна не сдержалась и вдруг захихикала, но хотя бы прикрыла рот перчаткой.

— Что-то не так? — спросил Аткинс.

— Нет, нет, — ответила она, стараясь не улыбаться, — я слово "докладывайте" только в романах встречала, а тут — вы. Забавно. [20]

Он и виду не подавал.

Дафна добавила настойчивости:

— Хочу спросить про пришельцев, гоняющихся за моим мужем. Они правда из другой системы? У нас был обмен памяти, поэтому я знаю, что вы что-то такое расследовали…

Хмыкнув и выдав недоделанную улыбку, Аткинс качнул головой:

— Мэм, первое — ваш муж помнил, что я просил ничего не разглашать. Второе — нет никаких пришельцев, и быть не может. Сами посудите — сидел бы я дома во время вторжения? Хоть какое-то занятие появилось бы.

— Муж видел, как вы изучали Нептунианского легата.

— Может Софотекам меня жалко стало, или ещё по какой причине, но они посоветовали Парламенту назначить меня. Мне не дозволено заниматься полицейскими делами, уверяю вас, но военная разведка — и, как оказалось, ряженые в инопланетян — моя прерогатива. Вся эта история оказалось розыгрышем. Вы может и не знаете, но некоторым людям факт моего существования жить спокойно не даёт. Им не по душе, что мне дозволено ходить с оружием. С взрывчаткой, вирусами, лучевыми ускорителями, мозговыми червями, бомбами атомными, суператомными, нейтронными, нейтринными, квазарными, псевдо- и антиматериальными, сверхсимметричными — и на содержание всего этого, кстати, уходят их деньги. Ну вот время от времени они шутки шутят, или просто вопят "Волки! Волки!", чтобы посмотреть, как я дёрнусь.

— Розыгрыш…

— Могу и виновного указать. Почему нет? Мой отчёт Парламентскому Комитету Разума Боевого Порядка не секретный, любой может ознакомиться. Хотя никто не озаботится, — Аткинс посмотрел Дафне в глаз. — Всё затеяли "Никогда не первые". Анмойкотеп со своей шайкой.

Дафна озадачилась.

— Фаэтон говорил, что Золотая Ойкумена под атакой пришельцев с другой звезды, или из потерянной колонии. Какой тут может быть розыгрыш?

Он пожал плечами. Дафна жестом отказалась от немого предложения подлить чаю. Сам Аткинс приказал своей чашке наполниться снова и сказал:

— Вы же знаете, кто такой Анмойкотеп? Вернее, она. Урождённая Неганнис с Ио, клонодочь Ганниса. Её мать — Хаторхотеп Двадцатая Минос, Серебристо-Серый манориал. Анмойкотеп терпеть не могла родителей, Ганнисов, Серебристо-Серых, да и всех остальных — не могла смириться, что сейчас чьи-либо гены внутри не дают унаследовать всё его имущество в случае смерти и перемены тела, поэтому она переменила пол, переменил имя и со временем стал не последним человеком в "Никогда не будем первыми".

— Вы же преследовали Нептунца, Фаэтон видел.

— Да, форма Нептунца, это точно. Но в неё был загружен кто-то другой. Помните, как он взлетел и вышел на орбиту, к своему челноку? Но сколько Нептунцев могут позволить себе личную яхту? Если нужно во внутреннюю систему, они обходятся без корабля — обернут тело защитной фольгой в лучшем случае, отправят по самой экономной траектории, а на двадцать пять лет полёта просто впадут в спячку. У Нептунцев очень мало судов. Да и название челнока — "Поникший Рух" [21] — своего рода поклон в сторону Фаэтона. Какой Нептунец назовёт яхту в честь птицы из легенд? А вот дочь Серебристо-Серых — вполне, это в вашем духе. Все корабли Серебристо-Серых носят имена мифологических птиц. Также понятно, почему Неганнис взъелась именно на Фаэтона — он, как и её мать, Серебристо-Серый, но он смог и без помощи Гелия сколотить состояние. А Неганнис на такое не способна. Видите?

Дафна посуровела:

— Не говорите "в нашем духе", прошу вас. Я ушла из Серебристо-Серой. Теперь меня наставляет Красное поместье Вечерней Звезды.

— Досадно это слышать. Сравнивая с Красными, Серебристо-Серые не такие долбанутые.

— Я правильно расслышала? "Долбанутые"?

— Простите, мэм. Думал, через фильтр ощущений пройдёт "менее эксцентричные", или в таком духе. Приношу свои извинения.

Извинялся он с серьёзным лицом, но в глазах посверкивала чертовщинка.

Дафна спросила:

— А как же эти чёрные шарики, которые Фаэтон видел? Ваши расследующие роботы? Один из них нашёл наномеханизмы, свидетельствующие о продвинутой Софотехнологии. По их оценке — технологии Пятой Эры, но развитые до неузнаваемости. Такие технологии же только в колонии могли появиться?

— Обман. Неганнис скармливал моей сети ложные данные.

Дафна задумалась, убеждённой она не выглядела:

— Значит, он ради шутки влез в военные системы… ?

— Уж простите за выражение, мэм, но военные системы — то ещё дерьмо. Матчасть устарела на несколько веков, а програмное обеспечение плетётся в неделе от нормального — люди неохотно оплачивают мои дорогостоящие игрушки. Ваш муж проник на защищённую линию и взломал шифрование за полсекунды — так почему Неганнис не смог бы так же? Разум Земли потом подарила новую систему, куда более надёжную. Фаэтон это видел, значит, и вы должны знать. Со свежим оборудованием я во всём разобрался, и без помех со стороны "нептунца".

— Значит… всё понарошку… ?

— Ну почему же? Анмойкотепа накажут по полной — вмешательство в военное оборудование, даже в мирное время, приравнивается к измене и карается особо тяжкими мучениями. Даже и не думайте о том, какие пытки может измыслить Курия в случае преступлений против армии.

— Как в том случае с пожарными?

Дафна слыхала, что однажды хулигана, влезшего в программы Пожарной Бригады, заставили (в симуляции) сгорать заживо, раз за разом, и смотреть, как в огне погибают любимые и все те, кого он своей выходкой поставил под угрозу.

— Даже не думайте об этом, мэм. Не омрачайте себе жизнь.

Раскрошив пустую чашку в благовонную пыль, Аткинс ловким, непрерывным движением встал на ноги.

— Боюсь, мэм, больше ничего не могу для вас сделать.

Дафна подняла взгляд ему в лицо:

— Так вы и так не сделали ни хрена!

Прищур Аткинса можно было спутать с улыбкой:

— Мэм, я самый несвободный человек во всей Золотой Ойкумене. На мне такое количество ограничений, что на всех остальных людях столько не наберётся. Прописано всё — что я должен делать, что должен говорить и что при этом должен иметь в виду. И неспроста — я опасен. Вы же не хотите жить в мире, где армия может вытворять всё, что заблагорассудится? Мне доверено оборудование неизмеримой силы. Да я могу и планету расколоть, а из остатков омлет зажарить — но только в военное время, с разрешения Парламента и Теневых Руководителей. Понимаете? Я не полицейский, я не должен оказывать помощь. Я и не могу. В том виде, какой вы требуете.

Дафна встала, чувствуя себя проигравшей.

— Ну хотя бы советом поможете?

— Как официальное лицо — не помогу, я ничего не решаю. Неофициально? Найдите мужа и заставьте пройти ноэтическую проверку. Коллегия Наставников обязана вернуть доброе имя, если у него была причина нарушить слово и открыть шкатулку памяти. А приметы инопланетного вторжения — причина, как по мне, охрененно веская. Оно должно произойти, рано или поздно.

Дафна даже прекратила поправлять кружевной галстук:

— Вы в это действительно верите?

— Что на Землю нападут? Обязательно, я уверен. Может и не скоро. Через миллион лет, например. Я подожду. Когда-нибудь всё разгорится. Затишье не может длиться вечно.

— Значит, желаю вам удачи- нет. Не желаю. Скучайте до конца времён!

— Да, мэм. Само собой, мэм.

Какая-то старинная привычка или воинский обряд заставил Аткинса взять меч и засунуть его обратно за пояс как только он встал.

Он проводил её до крыльца. Жеребец Дафны щипал травку неподалёку. Освежающий, сладковатый ветер снимал золотые листья с маковок деревьев.

Вдруг Аткинс сказал:

— Есть некоторые, говорят, мы якобы не в раю живём. Ни черта они не понимают.

Дафна посмотрела искоса. Какой чудак.

— Если вы любите мир и изобилие, то почему вы воин?

— Вы уже ответили.

— Но врагов у нас нет. Безумия лечат, бедность — только по приговору суда, болезней нет, преступлений нет. Врагов нет.

— Пока нет.

По команде Дафны конь рысью пустился к домику. Прибежав, он обнюхал хозяйку, отчего Аткинс попятился, к её веселью. Последний воин в мире, такой могучий — и лошадок боится? Забавно.

Дафна погладила гнедого по носу, вскочила в седло и перед уходом спросила:

— Последний вопросик, мистер Аткинс. Что говорит расследование — Анмойкотепу на эти изощрённые розыгрыши хватило личных средств? Или он занимал?

— Всё написано в отчёте. Многие материалы и программы Анмойкотеп взял от Ганниса.

— С его ведома или нет? Ганнис помогал сыну?

— Ноэтическая проверка покажет. Но я передал дело полиции, когда выяснил, что Ойкумене ничего не угрожает. Теперь им занимается Софотек по имени Гончая, и что он узнал, я не представляю.

— Значит, вторжения нет? Мужа никто не преследует? Нет никаких замаскированных чужаков, никакого злодейского Софотека?

Аткинс перевёл взгляд с лошади на всадницу, потом отвернулся и посмотрел вдаль, на озеро около горизонта.

— Никого, мэм. Насколько я знаю. Может, они слишком хороши для моего барахла, и я не могу их заметить. Мне неприятно так выражаться, но наваждения вашего мужа не заставят Ойкумену скинуться мне на новое снаряжение. Но надеюсь, вы его найдёте, мэм. Всей душой надеюсь.

— Хорошо, тогда я найду его. Я его насквозь знаю!

Дафна взнуздала скакуна, как заправская всадница, и тот понёсся вдаль галопом. Аткинс, одетый в нижнее кимоно, стоял в тени дверного проёма, смотрел Дафне в спину и не выражал лицом ничего.

На этом месте запись в кольце Дафны оборвалась.

Фаэтон поднял забрало и повернулся к койке, где устроилась Дафна. Глаза Йронджо отличались от человеческих, светильников он не держал, поэтому тьму разгоняла лишь пара свечей, попутно заливая пчелиным воском подоконник. Свечки, по просьбе Фаэтона, изготовила Дочерь Моря.

В золотом, трепещущем свете Дафна, сама того не осознавая, выглядела великолепно. Она лежала, облокотясь на руку, вторая расслабленно протянулась по изгибу бедра, ни знака напряжения в ней не читалось — Дафна наблюдала за Фаэтоном с безмятежностью выжидающей кошки.

Окно за ней было немое, оно ничего не добавляло к пейзажу под холодным светом луны. Стена была пустая, из совершенно мёртвой стали. Койка — не чуткий бассейн для сна, а плоская, неразумная поверхность — выглядела пережитком Средневековья. Первобытные свечи тоже сообразительностью не отличались, они не подстраивали тон и яркость в пользу Дафны — но даже на самом дне нищеты она носила ауру состоятельности и благородства.

Почему даже здесь она выглядела так превосходно и так уместно? Может, с ужасом подумал Фаэтон, семья примитивистов с детства заставляла её спать на койках? Или это какой-нибудь Чародейский трюк? Или искусство, усвоенное от одалисок, наложниц и гедонистов Красного Поместья Вечерней Звезды — умение выглядеть прекрасно в любой грязи?

Дафна поначалу полистала открытые на планшетике Фаэтона документы, но вскоре бросила изображать заинтересованность другими вещами и сосредоточилась на Фаэтоне, переживавшем историю из кольца. От обворожительности взгляда Дафны золотые пташки на гобелене принялись щебетать.

Заметив его внимание, Дафна улыбнулась и чуть приподняла голову, нежно пророкотав от удовольствия — будто бы под его взглядом ей было тепло, как под лучами солнца.

Фаэтону пришлось напомнить себе, что она — не его жена.

Он стянул кольцо-библиотекаря с перчатки, перекинул его на кушетку.

— Ты вырезала самое важное. Зачем обрывать на том месте? Ради драматизма? Какой именно у тебя план? Что в шкатулке Вечерней Звезды? И какое назначение устройства Аурелиана?

Он кивнул в сторону приоткрытого рюкзака, откуда торчал угол золотого ящичка, отражая свет свечей.

Фаэтон начал распалятся:

— И… какого чёрта Радамант промолчал на заседании? С какой стати его модели меня посчитали, что я одобрю такую глупость? Просто безумие! Он мог спасти меня… от этого!

Округлым движением руки Фаэтон втеснил в затенённую каютку всю безблагодатность, нищенство и дикость своего нового окружения.

Потом перевёл дыхание и продолжил спокойно:

— И зачем Аткинс лгал? Я себя не обманываю, и это не наваждения. Хотя да, кое-что я всё-таки вообразил — я вообразил Аткинса порядочным. Я рассчитывал на его помощь. На его честность.

Дафна улыбнулась колечку и изящным движением вернула на безымянный палец левой руки.

— Лгал? Как же в наши дни, с ноэтическими проверками, возможна ложь?

Фаэтон раздражённо затряс головой:

— А как в наши дни возможно всё это?

Потом добавил:

— Но всего трёх дней в обществе Сырых мне хватило, чтобы убедиться в реальности бесчестия, безнравственности и всякой мрази. Одна женщина растила детей в симуляции, в полной безопасности, не пропуская ни единого сигнала из внешнего мира. Дети не могли даже подумать о побеге от этой удушливой любви — она проектировала их разумы так, чтобы они оставались слабоумными младенцами! И эта — лучшая среди местных! За ней — поставщик детской порнографии и наркотических грёз о каннибалических обрядах. Третий скупал древние предметы искусства — шедевральные скульптуры, бесценные портреты — и уничтожал на публике. Он бомбил археологические раскопки и устраивал костры из книг. А последний из них хранил на своей земле атомные боеголовки и боевые вирусы — в наихудших условиях, которые только позволены законом. Он ни на кого не нападал, никогда ничего из коллекции не использовал, но надеялся, что его склад когда-нибудь взорвётся от несчастного случая! И, уверяю, всё это — в рамках закона!

Речи Фаэтона шли резким потоком — он словно был рад опустошить цистерну, в которой уже долго копилось презрение к Сырым (и, пожалуй, к ситуации в целом.)

Под конец Фаэтон утих:

— Правда, неприязни к Наставникам у меня определённо поубавилось. Они необходимы, или кто-нибудь вроде них. Неужели Коллегия видит меня таким негодяем, как эти? Неужели и Аткинс так считает?

— Аткинс прав, тебе нужно это принять. Не вся твоя память настоящая — но ты даже не спросил, зачем я здесь и что знаю! А знаю я путь к твоему спасению.

Фаэтон вышел из задумчивости, метнул на Дафну строгий взгляд.

— А зачем ты тогда опустила некоторые мысли в кольце? Зачем оборвала историю?

Дафна вздохнула. Похоже, Фаэтон спрашивал только по-своему — либо никак. Она ответила напрямую:

— История обрывается, поскольку мне было некогда писать в дневник. Я была занята — искала тебя.

— Искала…? Почему бы не спросить Софотеков? Они должны знать, где я.

— Превосходная идея. Почему бы не спросить Навуходоносора? Может, тогда Нео-Орфей, Эмфирио и Сократ позовут меня с собой, и мы вместе, сцепив локотки, вприпляску спустимся к тебе по радуге, звеня бубенчиками на башмаках и напевая песенку трубочиста — как те Три Живоманта в конце Детской Оперы? Сдаётся мне, если бы я обратилась к ним, им было бы куда легче меня остановить, не находишь?

— Тогда как ты меня разыскала?

Тут её улыбка вернулась.

— По твоему следу из Кисуму, разумеется. Все на Земле знают, кто испортил увертюру песни Глубинных. Правда, тот твой друг — киборг-стервятник, считающий себя Композицией Воителей, не оставил записей в Средней Виртуальности. Радамант поначалу не мог узнать, где он летал и куда тебя отвёз.

— Радамант тебе помогал?

— Официально я не была изгнана, пока не заговорила с тобой.

— А. Конечно.

— Но, в любом случае, если бы я не догадалась, что тебя везут на Цейлон, даже Радамант не смог бы тебя отыскать.

— Не смог бы? Думал, Софотеки отслеживают передвижения всех.

— Они играют по правилам, и не позволяют себе знать то, что им знать не положено. С другой стороны, никто лучше них не извращает правила. Когда мы узнали, что ты на Цейлоне, мы нашли у Стервятников запись о входе, и с её помощью юридическое сознание Радаманта раскопало остальные записи. Диспетчерский подсофотек был вынужден отдать пассажирский манифест киборга — есть на то какая-то правовая уловка, я в неё не вникала.

Деталь встала на место.

— Так это ты? Композиция позвонила мне, когда вы рылись в журнале. Но зачем ты пряталась? Зачем записалась под моим именем?

Дафна расхохоталась, запрокинув голову.

— Дорогой! И ты мнишь себя Серебристо-Серым! Стражем древних обычаев! Я не маскировалась. Я миссис Фаэтон Радамант, твоя супруга. Этим именем я назвалась.

Фаэтон промолчал, но тоскливый взор говорил громче слов: вы мне не жена.

Она села на край койки, подалась вперёд, уперевшись руками в одеяло по обе стороны от себя. Голова приподнята, плечи — в полупожатии. Поза выглядела покорной и дерзкой одновременно.

— Не смей мне тут отрицать нашу свадьбу! Я помню церемонию, помню первую ночь, я знаю, где ты прячешь мусорные файлы и почему терпеть не можешь яйца! И не надо заливать, что эти воспоминания ненастоящие! У самого таких полно, но себя почему-то не поправляешь!

— Не вынуждайте меня к грубости, мисс…

— Да ты как посмел меня "мисс" обозвать!

— … Вы мне дороги, и я ценю вашу привязанность, но, несмотря ни на …

Она закатила глаза.

— Ты порой так невыносимо напыщенный! Это от Гелия передалось. Помнишь, как нас переродило в подземном царстве? У тебя после тамошней утробы семь метровых ноздрей отросло, и ты не мог от них избавиться и потому скрывался, чтобы никто не заметил твои неконтролируемые носы. Умора! Но это всё от напыщенности — ты боялся насмешек. Как и тогда, во время второго медового месяца — боялся заниматься любовью в Ниагаре, хоть мы и вселились в плавучие тела! А на этот раз тебя пугают мои чувства. Не бойся их.

Фаэтон молчал.

Дафна тихо и холодно продолжила:

— А ещё я знаю, почему у нас нет детей.

Фаэтон прервал:

— Да, да, я понял, у вас память моей жены!

Продолжил мягче:

— И да, вы мне очень дороги. Очень-очень, как же может быть иначе? Но… вы не моя жена.

Она слегка пожала плечами. Уверенная улыбка белела в мягких тенях от свечей.

— Нам суждено быть вместе, иначе бы я тебя не отыскала. День назад ты загрузил себе сон. Мой сон. Я его сочинила. Я поставила на него счётчик — чтобы узнать, сколько людей посмотрело и кто они — и когда он показал загрузку с Цейлона под именем Гамлет, я поняла — это ты. Я знаю тебя. Я помню тебя. Я помню нас. Я помню, что мы друг для друга значим. А ты помнишь?

— Признаю, у тебя и неё воспоминания во многом совпадают. Но, чёрт подери, ты не знаешь, почему она меня бросила, почему утопила душу во лжи, лишь бы забыть меня. Ты не знаешь её причин!

Дафна воровато оглянулась на рюкзак.

Глаза Фаэтона расширились, в голосе проступил гнев:

— Ты знаешь!

— Нет, я…

Дафна нервно вскочила, растеряв всё самообладание и изящество.

Фаэтон схватил рюкзак, начал в нём шарить.

— Она сказала, так ведь? Сказала тебе, но не мне…

Он выудил серебряную шкатулку, наклонил в сторону тусклых свечей. Тень заполнила выгравированные буквы.

На крышке было написано каллиграфическим женским почерком:

Доставить моему отделённому парциалу перед её необратимой гибелью, криоизоляцией, изгнанием, коренной перестройкой сознания или иным случаем отдаления от цивилизации.

Аварийный код пробуждения, перезагрузки памяти и восстановления рассудка.

Ограниченная доверенность.

Этот документ отменяет все инструкции Вечерней Звезды.

(Опечатано) Дафна Изначальная Полурадамант Самоосознающая, Искусственная кора мозга (ограниченная передача эмоций), Базовая нейроформа (с латеральными связями), Серебристо-Серая Манориальная школа, Эра 7004 (До Сжатия).

Он сжимал серебро до белизны костяшек.

— Она дала пароль тебе. Не мне. Я Вечернюю Звезду умолял. Но она дала тебе, не мне. Ты можешь её вернуть. Не я. Для тебя она оживёт. Но никогда, никогда — для меня…

Как бы он не старался, крышка не откроется. Внезапно силы покинули его, он привалился к стене. Ноги поскользили по полу с пронзительным скрипом. Он не старался удержаться, не выпускал шкатулку из рук — Фаэтон осел, спиной к стене, безвольно раскинув ноги. Он склонился над серебром в своей хватке.

Пару раз его плечи дрогнули, но он не издал ни звука. Взор опустошился.

Дафна подошла, протянула руку, желая его подбодрить, но остановилась, отступила и сказала:

— Сама по себе шкатулка бесполезна. Даже если старая версия проснётся, она не согласится пойти за тобой в ссылку. Нужно доказать, что ты прав, показать недобросовестность Наставников, восстановить доброе имя и вернуться из изгнания. Для этого — вторая вещица в рюкзаке. Золотой планшет. Ты до сих пор не понял, зачем он нужен? Я выдержала все эти лишения, только чтобы доставить его тебе.

Любопытство Фаэтона было сильнее скорби. Он глухо спросил:

— И зачем он?

Она элегантно указала на брошенную сумку, напомнив официантку, подающую на стол особо изысканный десерт.

— Ты же инженер, любовь моя. Разберёшься.

Он бережно отложил шкатулку и вытянул из рюкзака золотую пластину. От изумления выпрямился, встал на ноги. Планшет в руках сверкал золотом, кроме одной стороны — её заполняла мозаика мыслепортов и читающих головок, подогнанная так, что их разнообразные формы складывались вместе, без промежутков. Подняв голову, он сказал:

— Это же устройство для ноэтической проверки.

Дафна с триумфом добавила:

— Отсоединённое от Ментальности. Независимое устройство, изолированное, стерильное, безопасное. Даже ты не сможешь поверить, что в нём сидели инопланетяне. Видишь? Чтобы доказать, что Наставники видели брехню, нет нужды выходить в Ментальность. Кто-то влез в твой мозг. Устройство позволит это доказать — всему миру. И себе.

С улыбкой она окончила:

— Проверься, и мы сможем поехать домой и жить вечно и счастливо.

Он посмотрел на шкатулку у её ног, поднял взгляд на Дафну, прищурился.

Алые губы Дафны раздражённо сжались:

— И да, разумеется. Нельзя вернуть её, не вернувшись.

Фаэтон осторожно заметил:

— Ты не очень обеспокоена перспективой (как бы выразиться поделикатнее..?) остаться одинокой в пользу настоящей себя.

В глазах у неё заискрилось немного надменное озорство, полуулыбка вернулась на губы. Голос оживился показной беспечностью.

— А. Ты про ту, устаревшую… ? Могу сказать так — пусть победит лучшая.

НОЭТИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА

Фаэтон, к своему удивлению, был рад увидеть бесстрашный, чувственный, заботливый взгляд в глазах копии своей жены. Она стояла в золоте огоньков свечей, положив руки на бёдра, чуть откинув голову и улыбаясь солнечной улыбкой. От её фигуры исходило тепло. Фаэтон притворился, что занят планшетом.

(Копия была неточной. Она, в отличие от настоящей, его не покинула, она его не ненавидела, она предпочла бросить себя в ссылку, лишь бы не потерять его… )

Фаэтон хмуро сверлил взглядом ноэтическое устройство. Решил — расплету чувства позже.

Он поднял прибор, замялся.

— Что не так? — спросила Дафна.

— Ничто мне мешает.

Она приподняла бровь. В зелёных глазах проскочила недоуменная искорка.

— Ничто тебе не мешает, ты хотел сказать?

— Софотек Ничто, то есть. Тот, про которого Скарамуш рассказал.

— Тот "злой" Софотек, построенный призраками на развалинах Второй Ойкумены?

— Он существует, — жёстко сказал Фаэтон, — я уверен.

Дафна откинулась на кушетке и расхохоталась, с облегчением, но и подтрунивая.

— О, дорогой! И ты воротил нос от всяких "дрянных детективов", "боевиков" и "благографомании"? Там тоже Вторую Ойкумену главным злодеем делают, причём у них истории позанимательнее твоих.

— Ты что, Наставникам веришь?! Думаешь, я подделал себе память?

— Нет, любимый, нет, конечно же. Я верю тебе, дорогой. Пришла бы я иначе?

После этих слов Дафна распрямилась и продолжила серьёзно:

— Я тебя знаю. Ты бы так не сделал. А если бы и сделал, по какой-либо причине, то сочинил бы что-нибудь получше! Ты же с писательницей живёшь. Серьёзно тебе говорю, история этого наваждения состряпана неумело. Сам посуди: Вторая Ойкумена так ненавидела Софотехнологию, что даже запретила её, приравняв к убийству. И они, после этого, построили нового Софотека?

— Скарамуш сказал, что Ничто создал я. Но он солгал, чтобы я открыл воспоминания.

— Так почему ты уверен, что этот Софотек вообще есть? Может, это всё — ложь? Почему твои враги не могут быть обычными, глупыми людьми?

Фаэтон молчал.

— А может ты себе льстишь? Считаешь, что тебя провести по силам только искусственному сверхразуму…?

Фаэтон ответил резко:

— Истина не зависит от моих мнений. Как и от мнений остальных, стоит добавить. Я мог бы обвинить Наставников в слепом самоцентризме, поскольку они не видят угрозу, мог бы обвинить Аткинса в трусости, за то, что он счёл врага воображаемым — я с лёгкостью могу обвинять каждого, кто не разделяет мои взгляды. Но иногда и слепцы с трусами правы, пусть даже и по случайности. А порой прав человек, на которого охотится враждебный, чуждый Софотек, построенный мёртвой цивилизацией! Рассматривая человека, мы не узнаем, правду ли он говорит. Нужно рассматривать факты. Итак, мисс — какими фактами вы подкрепите заявление?

Дафна встала в полный рост, голос её звенел то ли от злости, то ли от азарта:

— Факт! Показания Аткинса. Снова факт! Признание Вечерней Звезды, что на крыльце её мавзолея ни Скарамуш, ни какой-либо ещё манекен ни на кого не нападал. Третий факт — Ганнис пытался отсудить Феникса и распилить на металлолом ещё до всего этого дурдома! Он хотел тебя разорить — зачем же ещё ему помогать Гелию в деле против тебя?

Фаэтон прищурился, наклонил голову к плечу:

— Ганнис…?

— Ганнис с Юпитера! Представляешь? Композиция из сотни одинаковых мозгов, Софотек которой думает точно так же? По пути от Аткинса я почитала всякие сводки из кольца, и я не думаю, что Анмойкотеп работал один. Последнюю тысячу лет Ганнис стабильно теряет деньги. В молодости, в одиночку, Ганнис действовал смело. Но заработав побольше, он решил размножить себя в комитет — видимо, чтобы больше успевать. Но группы всегда придерживаются более безопасных стратегий. Всегда! (Тебе стоит почитать работы Колеса Жизни о экологии принятия решений внутри иерархической структуры.) А Гелий вёл себя иначе, и поэтому стал Пэром. Он действовал всё более смело, предпринимал больше рисков, а когда ему показалось, что и этого мало — родил сына, Фаэтона, который любит риск ещё больше отца.

Фаэтон обдумал новую мысль.

— Ганнис, значит? Думаешь, он с Благотворительной Композицией совершил насилие над памятью, пока я лежал в общественной капсуле?

— Это всё объясняет. Почему же ещё у мавзолея не было следов Нептунца? Почему же ещё нет доказательств тому, что на ступенях напал манекен? Вся эта драка — ложь. Записанная в рассудок ложь.

Наяву ли он сражался со Скарамушем? Благотворительная Композиция в своём приюте проводила все сигналы, считывала все движения и команды Фаэтона. Могли ли ему показать фальшивку?

Поверить сложно. Сама суть Композиций не разрешала уединения разума — командная структура Благотворительного масс-сознания выкладывала все свои мысли в общий доступ. Как же совершить преступление? Или даже задуматься о нём?

Но Ганнис, наоборот, хоть и состоял из сотен своих копий, был лицом частным, и мог прятать мысли и от публики, и от других себя.

Фаэтон сказал:

— Не представляю, как Благотворительная могла участвовать в заговоре, и я не вижу способа (с нашим уровнем технологий) подделать сигналы в общественном контейнере незаметно для хозяев.

— Когда ты опустил забрало, все внешние сигналы отсекло. Благотворительная не знали, что происходило в броне. Что если перезапись произошла тогда?

— Я был отрезан и от всех редакторов сознания.

— Кроме тех, что могли быть внутри доспеха.

— Хочешь сказать, я носил с собой редактор, а потом он сработал?

— Прямо как отсроченная шкатулка памяти.

— Мы говорим о физическом объекте внутри брони? Внутрь имел доступ только Аткинс — перед заседанием суда он установил зонд. Но… Нет, чушь какая-то. Я когда спускался, не раз проинвертаризировал все части брони от шлема до подошв, и постороннее устройство я бы заметил. Может, оно растворилось после использования?

— Я склоняюсь к тому, что это был мыслевирус, и существовал он только в мозгу. Кто-то скормил его тебе раньше, через Среднюю Виртуальность.

Возможно ли такое?

Допустим, с умом сработанное логическое дерево могло добавлять ложные воспоминания по одному, во время (воображаемого) разговора со Скарамушем, и на случай его реакций Скарамушем были заранее подготовлены ответы в разных вариациях. Сжатая полуразумная программа могла раскрыться в сознании и пересылать поддельные сведения к органам чувств, или сразу в кору, без посредников. Никакой внешний источник не увидит "вторжения" — Фаэтон носил программу в себе. Гипотеза Дафны также объясняла, почему ни Радамант, ни Благотворительная ничего не помнили о вирусной цивилизации, напавшей на всех — её просто не было. Не было сложнейшего вируса, способного обмануть Радаманта — Фаэтону просто заранее записали несложную цепь воспоминаний об успешной вирусной атаке, а потом включили её.

Но когда эту цепь включили? До общественного контейнера Благотворительной? До этого он был у Курии. Неужели Аткинс? Перед заседанием суда Фаэтон пил чай с Дафной в мыслительном пространстве поместья. Сигналами фильтра ощущений тогда управлял Радамант, он бы не пропустил вирус через Среднюю Виртуальность.

Если только вирус не спрятался в дневнике Дафны…?

Понятно, что его мысли полностью подделали до того, как он открыл шкатулку, поскольку после этого он был в поместье, в комнатах Гелия, а потом — на разбирательстве Наставников.

Или программа действовала дальше? Достаточно изощрённый троян мог распознать попытку Фаэтона передать слепок сознания через сеть во время дачи показаний. Вирус мог заменить настоящий слепок заранее изготовленной подделкой. Тогда не нужна никакая волшебная супертехнология для изменения воспоминаний на лету — Навуходоносор читал уже подготовленную ложь. Её состряпали гораздо раньше, и загрузили в подсознание Фаэтона во время изначальной промывки памяти. (Но когда же прошла она?)

И почему Ганнис?

Он спросил вслух:

— Почему Ганнис?

— Потому, что Ганнис ненавидит Гелия. Всегда ненавидел. Это противостояние Юпитера и Солнца — настоящего светила и поддельного.

— Но почему же?

— Солнечная структура уже через четыре века опоясает Солнце по экватору и станет крупнейшим инженерным сооружением в истории. Почему бы Гелию не установить на ней сверхускоритель? Тебе и мне сложно уловить отличие между Возжённым Юпитером — карликовой псевдозвездой и жёлтым карликом из главной последовательности, наподобие Солнца. Это как осознать разницу между миллионом и миллиардом. Но к тому времени Гелий сможет вырабатывать новых металлов больше Ганниса, в три раза превзойти Вафнира по производству антиматерии, и прочая, и прочая. Юпитер сожжёт весь водород гораздо раньше Солнца — только посмотри на разницу в их размерах! А до этого какому-нибудь планетарному инженеру — а я всегда представляла на его месте тебя — придётся передвинуть спутники от угасающего Юпитера на новую орбиту вокруг отчима — Солнца.

— Невероятно. Ганнис думал, ему с рук сойдёт? Первая же ноэтическая считка покажет его вину.

Дафна пожала плечами.

— Думаю, он надеялся, что Гелий тебя поддержит, или даже проследует в ссылку за тобой. Как минимум он рассчитывал поднять такую вонь, что Пэры бы отозвали у Гелия приглашение в их клуб, после чего в декабре, во время Великой Трансцендентальности, главное место в умах людей займёт не его мечта, а видение Ганниса. И спустя много-много лет Ганниса раскроют, не исключено. Но, как мне кажется, некоторые его составные просто не знают о плане, и они продолжат своё дело и после того, как Ганниса-преступника накажут. Как ни крути, мечта Гелия уже угаснет. Сам знаешь, как после Трансцендентальности люди не доверяют своим суждениям и несколько веков приходят в себя от всемирного единства мысли? К тому времени Гелий, возможно, будет разорён. А после твоей смерти будет разорено и его сердце. Абсолютно точно.

Фаэтон хотел было возразить, но закрыл рот. Гипотеза имела смысл. Куда больше смысла, чем вера в шпионов из мёртвой колонии, не поленившихся пролететь тысячу световых лет, чтобы зачем-то поистязать Фаэтона. А тут — древнейший повод к преступлению, зависть, причём зависть не вымышленной личности, а Ганниса. Угроза была понятной, настоящей, человеческой.

И бессовестность Ганниса ему известна на опыте. Он уже предал Фаэтона однажды. Но всё же… всё же…

— Если бы Ничто задумал меня обмануть, он подстроил бы в точности то же самое, — сказал Фаэтон.

Глаза Дафны закатились.

— Ой, кончай всё это. Ты не хочешь уверовать в вероятную версию не потому, что она невероятна, а потому, что она слишком вероятна?

— Так. Повтори, пожалуйста…?

— Не собираюсь. Софотек Ничто — твой предрассудок. Ты как параноик — считаешь, что отсутствие улик — доказательство того, что тайну успешно скрывают. Человек, например, верит в фей, но ни одной не видит, откуда делает вывод — феи, оказывается, невидимые!

— Убеждать меня с помощью аналогий — всё равно, что в воздушный шарик гелий в жидком виде наливать. Такая затея не взлетит.

— Тогда обратимся к фактам. Что ты можешь доказать?

— Ничего. Мы никак не можем выяснить, в порядке ли моё сознание и память — иными словами, само умение доказывать. Каким умозаключением можно показать непорочность умозаключений? Какое доказательство нужно, чтобы не сомневаться в его же достоверности?

— Брось, это уже не смешно. В таком случае всё, что тебе нужно — независимое подтверждение. Но Аткинс с тобой не согласен, Радамант с тобой не согласен, Вечерняя Звезда не согласна, и Благотворительная композиция не согласна. Ты не нашёл ни единого независимого подтверждения, но теперь у тебя в руках — ноэтическое устройство. Оно отделит правду от лжи, оно покажет, когда и как вложили в голову ложь. Чего ты ждёшь? Чего боишься?

Фаэтон молча, но очень пристально посмотрел на неё. Дафна поняла, и от такого нахальства заорала, уперев руки в бока:

— Да ты как посмел?! Думаешь, меня Ничто подделал? Промыть тебе башку поддельным устройством? Ну всё, приплыли, дальше некуда! Чем прикажете доказывать, что я настоящая?

Фаэтон поёжился:

— Это вполне разумный повод для беспокойства.

(На самом деле этот "разумный повод" мучил Фаэтона неотступным кошмаром. Невинную, беззащитную, воспитанную в Утопии девушку хватают в глуши, губят, заменяют клонированным телом, но из изуверства заставляют её поверить по-настоящему, поверить в то, что она любит, она ищет Фаэтона. Потом, после успешного выполнения задания, подадут сигнал, и наваждение невинности и любви, вся память убитой исчезнет, как забытый утром сон.)

— "Разумный"?! Ха! Ты окончательно спятил. И ради тебя я так мучилась! Кретин! Если не докажешь невиновность, с тобой погибну и я!

— Дорогая, мы уже миллион раз спорили, и ты отлично знаешь, что от эмоций толку нет. Программирование может быть подсознательным, ты и не поймёшь, что на самом деле служила цели Ничто…

Он замолк — Дафна сложила руки на груди, постукивая пальцами по локтю, и смотрела, из-под приподнятой брови, расплываясь в улыбке.

— Что такое?

Ты назвал меня "дорогая". А не "мисс", — произнесла она, словно лакомясь словами, — и "мы" не спорили миллионы раз. Да, я помню, ты миллион раз спорил с какой-то женщиной. Но это же не я, не так ли?

— Я, хм…

Она взмахнула рукой, как дирижёр, и продолжила:

— Но об этом ты позже передумаешь, с моего разрешения! Так вот, ты подозреваешь, что ноэтическое устройство заминировано. Ладно. Я конечно, глупее Софотека, но хоть половина интеллекта той Дафны мне перешло? Она бы поняла тщетность попытки всучить инженеру поддельное устройство. Ты же инженер? Осмотри эту штуку, если хочешь. Потом только назад собери — без неё мы тут навсегда останемся.

Фаэтон снова взглянул на золотой планшет. Можно ли его проверить? Почему нет — Фаэтон, всё-таки, заправлял неплохим магазинчиком, и оборудования тут хватало. Тут были и программы проверки мыслеинтерфейсов — уж разницу между считывающим и записывающим устройством они должны увидеть.

Дафна приподняла вторую бровь и сказала:

— И я не эмоциональная. Я страстно отстаиваю убеждения!

Зелёно-голубой халат в углу комнаты подключался к системе магазина Йронджо, и служил ему главным меню. Чёрная масса наноматериала потянула крисадамантовые пластины, они раскрылись, напоминая лепестки множества распускающихся цветов, и Фаэтон вышел из брони. Масса затем стянулась назад, металлические детали с лязгом встали на место, образовав пустой доспех.

Фаэтон залез в халат, который, после некоторой заминки, всё же втянул пару лишних рукавов. Накинув капюшон, Фаэтон пробежался по узористым пуговицам, отвечавшим за перевод с уникального полуинвариантного формата Йронджо на понятный базовой нейроформе язык.

Накидка оказалась весьма неторопливой — её можно было счесть антиквариатом. Почти полминуты она отыскивала на коже контактные точки — отростки, отведённые от кибернетических сетей, оплетающих спинной и головной мозг — и перенастраивала под них читающие головки в капюшоне. Наконец, сеть энергий вплела Фаэтона в мыслительное пространство лавки мыслей.

Все каналы связи чернели — магазин был полностью отрезан от Ментальности. То ли это напоследок Антисемрис сделал, то ли поставщика Нотора-Котока стоило благодарить за изоляцию — можно надеяться, что мыслительное пространство оказалось защищённым от вирусов и вторжений.

Фаэтон положил устройство для ноэтической проверки в нагрудный карман халата. Волокна внутри принялись ощупывать порты, находить соединения, загружать в память вступительные процедуры. Одновременно Фаэтон приказал просунуть под золотой корпус оптоволоконный зонд, способный видеть, к тому же, и магнитные поля, окружавшие каждую часть машины. Изображения из нутра рисовались на сетчатке Фаэтона крошечным лазером с каймы капюшона, создавая иллюзию объёма.

Дафна улеглась на кровать, подтянула детский планшет и начала лениво что-то листать.

Осмотр прибора подарил исключительно недоумение.

Он мог понять строение второстепенных частей — генераторов импульса, механизмов передачи данных, шифрователей и расшифровщиков, спаек. Расположение читающих мысли вычислителей и взаимовычислителей оказалось особенно остроумным — их выстроили в кольцевую структуру. Похоже, Софотеки наконец-то расправились с разбалтывающей интерференцией замкнутых псевдоматериальных полей и добились легендарной самоудерживающей кольцевой информационной волны. Гениально.

Но основная память и процессор оказались совершенно непостижимыми. Их, по всей видимости, разместили на нейтрониевом полотне. На плотной матрице субатомных частиц, удерживаемой сильным взаимодействием при абсолютно нулевой температуре — но каким-то образом сохранялась и строжайшая упорядоченность. Края полотна расплывались в дымку виртуальных частиц, не отличающуюся никакими свойствами, однако сигналы, идущие к одному краю, появлялись напротив — словно лист замыкался на себя в невообразимом измерении. Удерживающее поле определённо вело себя так, будто краёв у полотна не было.

И полотно — что это? Можно спорить, из материи оно сделано, или из энергии. Можно только гадать, почему оно весило меньше города. То, что оно не взрывалось и даже не поддавалось помехам, противоречило всему, что Фаэтон знал о мироустройстве. Не выткали ли его из квантовых струн? Или это — побочный продукт нарушения суперсимметрий, как псевдоматерия, но совершенно другая? Антигравитация? Или так называемая субгравитация, существование которой допускалось теорией гравитонных частиц?

И главный вопрос: испорчен ли прибор? Фаэтон едва не рассмеялся. Устройство могли разобрать, вывернуть, повернуть в четвёртом измерении и собрать назад — а Фаэтон всё равно бы ничего не заметил. Он не знал его изначального строения, не имел инструментов, способных читать ориентацию нейтральных субатомных частиц, с помощью которых был сложен процессор и основной массив памяти, а даже бы если инструмент был, он смог бы судить о информации по грубому механизму удержания не с большим успехом, чем судить книгу по её библиотечному кольцу.

Какой-то инженер. Фаэтон — человек. А прибор этот — дар богов. Чудо.

Ну, на худой конец он мог изучить понятные части. Сигнал от читающих головок поступал на информационное кольцо через последовательность вложенных концентрических взаимовычислителей. Такое строение разрешало множество инженерных проблем. Фаэтон, разглядывая его раньше остальных, чувствовал себя избранным.

— Я кажется понял, почему Вторая Ойкумена себя разрушила, — рассеянно сказал он вслух.

— И почему же, милый? — ответила Дафна, не отрываясь от планшета.

— Они не вынесли, что Софотеки — инженеры куда лучше них. Это шедевр! Тут самоддерживающиеся информационные волны содержатся в кольце без трения! Геометрия — полностью кольцевая, так что она не подвержена краевому истечению, и, насколько понимаю, эта штука неискажаема, несамоинтерферируемая и безынертная, поэтому информация тут хранится до конца времён, или пока квантовая эрозия не испортит фундаментальную структуру поведения обыкновенных частиц — смотря что настанет раньше. В памяти по любым двум точкам на кольце можно построить треугольную матрицу высотой, ограниченной, наверное, самой кривизной пространства. Значит, теперь в любую область можно загрузить практически любое число строк, не обращая внимания на точки прерывания и краевое истечение, от чего страдали старые, квадратные матрицы ранжирования файлов. И это только окаймляющая система, инфоядро, ты только представь — кусок невесомого нейтрония!

— Отлично, дорогой, — сказала Дафна отсутствующе.

— Читающие головки, передающие данные на кольцо, могут быть использованы в любом сочетании, по несколько функций сканирования одновременно, так что теперь не нужен отдельный порт на каждое нейронное сочетание. Головки подсоединены к счётчику… Так. Что тут у нас…?

Дафна подняла взгляд:

— Нашёл что-то, милый?

Фаэтон стянул капюшон, проморгался от изображений устройства и встретился взором с Дафной:

— Когда ты в последний раз использовала прибор?

— Использовала? Я даже плёнку с головок не отклеивала. Его никто не трогал. Это прототип.

— Аткинс с ним ничего не делал? Не проверял на оружие, не включал?

Глаза Дафны расширились. Она села.

— О боже! Неужели тут правда ловушка? Я же про проверку шутила. Думала, займёшься делом, и на беспокойство сил не останется. Там что, действительно что-то не так? Быть не может! Я из рюкзака не доставала!

— На обычных часах стоит ноль, будто прибор не использовали, но у читающих головок есть свой счётчик, подсоединённый к координатору движений. Судя по нему, головки встали в десять в двадцать восьмой степени различных комбинаций примерно четырнадцать часов назад. Примерно столько сочетаний нужно для проверки одного мозга. Словно кто-то просканировал себя раньше.

Дафна моргнула.

— А. Звучит неопасно.

— Но кто это был?

— Никто. Прибор лежал в рюкзаке. Четырнадцать часов назад я спала в компании двенадцати камушков. Я помню точное их число — они вонзались в спину, мне оставалось только пересчитывать, снова и снова. Я бы показала синяки, но ты пока не признал меня женой, так что это было бы против приличий. Ты действительно не будешь его использовать? Действительно думаешь, что я — шпионка твоего негодяя из фильма? Только потому, что головки сдвинуты? Это ещё не значит, что устройство заминировано! Настрой его только на чтение, запрети запись. Нельзя так сделать?

— Сложность ноэтических технологий обусловлена тем, что между устройством и сознанием есть постоянная связь. Наблюдение меняет объект. С помощью этого, кстати, Чародеи Пятой Эры научились лгать под присягой.

— Не понимаю. Допустим, твои злодеи выкрали ночью устройство. И что? Они поклялись друг другу? Засвидетельствовали показания? Заключили договор? Что бы они не делали, устройство в порядке.

— Между субъектом и ноэтическим устройством проходит двусторонняя связь. Они влияют друг на друга. Чародеи научились обману именно так — они изменяли не своё сознание, а устройство. А если прибор изменил враг, то хорошей цели он точно не преследовал.

— Тогда разберись! Пусти самодиагностику! Сбрось настройки! Что ты там обычно делаешь, после того, как напортачишь с чем-нибудь, наплевав на все предостережения Радаманта?

Фаэтон заморгал.

— Например?

— Помнишь, как в Новом Париже обрушил восточный флигель поместья? Или когда ты захотел выжать побольше мощности из двигателя, полез перенастраивать работу лопастных колёс и опрокинул нас в лаву?

— Поверить не могу! Ты снова про это! Мы опрокинулись из-за неожиданного течения, что даже Софотек Борей подтвердил! То было последствием хаотических потоков в ядре Земли. А с флигелем я виноват, конечно, но я пытался сберечь энергию, подключив нелинейный прерыватель.

Дафна воздела взор к потолку:

— Как легко задеть мужское самолюбие! Я на что намекаю — ты как в итоге починил кротокатер? Как вернул на место стены-поля поместья? С помощью перезагрузки. Просто верни настройки на заводские.

Фаэтон нахмурил брови.

— Слишком просто. Но причин не сработать я не вижу…

— Смею напомнить, что с флигелем ты показушничал не ради энергосбережения, и ты отлично это понимаешь.

— Хорошо, хорошо! Невероятно, я тут, похоже, разыгрываю старый спор с чудищем-марионеткой в руках Молчаливых!

— Какая неслыханная грубость!

Фаэтон выставил палец в грудь Дафне.

— Предупреждаю, если это — происки Молчаливых, и ты убил эту милую девушку, образ женщины, что я любил, клянусь, вытравлю всю вашу проклятую цивилизацию как гнездо тараканов! Передай своим хозяевам! Я родился, разрушая миры!

— Дорогой, не паясничай, ты напоминаешь дикаря. Но слышать такое лестно — не ради каждой девушки обещают губить людей без разбору. Так я действительно милая?

— Перестань, это не смешно. В лучшем случае едва забавно.

Фаэтон отбросил халат и облачился в доспех.

Дафна села.

— А сейчас ты чем занят?

— Предохраняюсь. Сделаю подобие шлюза — подключу прибор через мыслепорты брони. Ноэтические импульсы не в силах пробить адамантий, а если прибор начнёт вытворять что-нибудь непредвиденное — просто обрублю связь.

Чёрные щупальца уложили чешуйки брони на тело, поверх Фаэтон с трудом натянул халат. Потом несколько минут мазал наноматериалом по шлему, проводя контакты от плечевых портов доспеха на голову. Сигнал теперь шёл к местам, где находились контактные точки, правда, получившиеся космы проводов толком не влезали под капюшон и вываливались на грудь.

Некоторое время Фаэтон загружал из памяти магазина необходимые программы. Соотносители, переводчики форматов, циклы безопасности, регулировщики относительных времён, и так далее…

Из-за особенностей клиентуры Йронджо владел таким количеством программ безопасности, что Фаэтон столько ни в одном другом магазине не видел. Он приказал поисковому дереву отыскать каждую и объединить их все.

Позже, разумеется, обнаружилось, что стерев из личного мыслительного пространства программу-секретаря и программу-сенешаля, Фаэтон обрёк себя на необходимость вручную искать архитектурные активаторы, маршрутизаторы, архиваторы и разархиваторы, распознаватели образов, ограничители шагов, переключатели приоритетов…

Некоторые программы потребовали дополнительных процессорных чёток, чипов и прочего оборудования. Фаэтон прилаживал новые детали на халат, самые крупные — подвешивал на ремнях. В стене позади зеркал оказались шкафчики-мастерские, в которых Фаэтон либо отыскивал, либо изготавливал необходимое.

Руки поднимались с трудом — на Фаэтоне было, помимо брони, практически три плаща — к двум халатам (схемопамяти первого не хватило) присоединился слой дополнительных кабелей, соединителей, разветвителей и прочих деталей. На восьми рукавах висели гроздья охладительных дисков.

Для доступа к функциям магазина Фаэтон открыл одно из зеркал и провёл к нему дополнительные провода, защёлкивая на каждом по аварийному прерывателю, вместе с оценивающим угрозу модулем.

— Ты как чуть ходячая Рождественская ёлка, — заметила с кушетки Дафна.

— Свечку только на макушку не ставь.

Голос из динамика под толщей проводов слышался глухо. Фаэтон вздохнул:

— Хорошо хоть Серебристо-Серые этого безобразия не видят. Гелий дал обет, что его технология будет служить Красоте.

— Ну, герой, ты сейчас не Серебристо-Серый. Более того, я всё записываю на кольцо. Потом посмотрим на снимки, все вместе, и от души посмеёмся, — в её тоне слышались тоскующие нотки.

— Хм. Если Серебристо-Серая школа увидит меня в этаком облачении, то выгонит снова.

— Не беспокойся, тебя тут же примут Чёрные. Возглавишь новое движение Портняжного Абсудизма, станешь законодателем мод. Даже Асмадей Бохост станет подражать твоим нарядам.

— О боже! Да только ради этого стоит подвергнуться риску зажарить мозги поддельным прибором! Прочие мои достижения рядом с этим померкнут и забудутся! Я войду в историю как человек, угодивший всем ужасам чувства стиля мистера Бохоста!

Дафна всмотрелась в Фаэтона.

— Ты оттягиваешь.

— Разве что чуточку…

— Ты боишься.

— Что логично, эта штука и убить меня может.

— Ты параноящий психопат.

— Зато привлекательный. Уж не пытаетесь ли вы, мисс, подстегнуть мою отвагу? Вам, когда вы были у Вечерней Звезды, стоило прилежнее изучать науку манипуляции.

— Ах, значит, я снова разжалована в "мисс"? Я не против, ты теперь хотя бы говоришь так, будто собираешься выбираться из ссылки. У тебя чуть менее обречённый настрой.

— Я думаю, как ещё себя обезопасить, если ноэтическое устройство — действительно ловушка.

— Напяль второе ведро.

— Это не ведро, оно отслеживает энергетические уровни в капюшоне.

— Всё равно ведро.

— Возможно, сейчас я боюсь успеха. Если проверка покажет, что я не просто так открыл воспоминания, то автоматическое изгнание — следствие договора на Лакшми — закончится. И что с того? Ничто не помешает Коллегии Наставников начать новое судилище. Они всё ещё боятся колонизации. Если кто-то из тех колонистов выжил, то, можно предполагать, Наставники стерпят полёт хотя бы к Молчаливой Ойкумене, чтобы узнать, что там произошло. Но если всё-таки права ты, и это — наваждение от Ганниса, то уважительная причина пропадает.

Дафна сидела, подавшись вперёд, обняв щёки ладонями и поставив локти на бёдра. Взгляд её был нахальный.

— Это оставь мне и Аурелиану. Мы разберёмся.

— Каким образом?

— Это сюрприз.

— Ты же терпеть не можешь сюрпризы.

— Только чужие.

— Мисс, расскажите мне, пожалуйста.

— Мы всё ещё на "мисс"? Скажи "Дафна, моя любимая жена, расскажи, прошу тебя" и я может быть подумаю.

— Ни за что. Ты и так всё выдашь с радостью.

— Это с какой стати? — ехидно улыбнулась она.

— А с такой, что ты, как и я, слишком гордишься своими достижениями и не сможешь ими не похвастаться.

Дафна поскучнела лицом и принялась копаться в причёске.

Фаэтон сказал:

— Всё, не тяни. Мне ведёрко жмёт.

— Мы богаты.

— Что?

— Ты богат, на самом деле. Я получу деньги, если снова за тебя выйду.

— Не обманывай себя. У меня нет ни грамма денег, ни секунды вычислений.

— Богат, на самом деле. Не настолько, чтобы выкупить корабль, но на фрахт посудины Чёрных для переезда к Меркурию хватит, и на подготовку к отлёту Феникса останется.

— Ой, брось. И откуда же это баснословное богатство?

— С летающих жилеток.

— Летающих жилеток?

— У тебя патент на них. Радамант так дело устроил, что ты сдаёшь чертежи в аренду за небольшой процент. Ну а во время праздника все хотят летать — это жуть как весело. Аурелиан Софотек уже опустил второй массив для левитации над Западной Европой — для Арийских Индивидуалистов, и третий над Макроструктурой — столичной галереей Несоединённых Цереброваскуляров, которая в Индии.

— Чепуха какая. Наставники…

— … частная и добровольная организация. Они не могут арестовать счета, они не полиция. Все берут жилеты напрокат, не снимая масок, только Аурелиан знает их личности.

— Но- но почему люди- почему люди игнорируют Наставников?

Дафна развела мягкие, тонкие руки в показном недоумении.

— Гипотеза первая. Народ согласен с Наставниками в принципе, но до тех пор, пока эти принципы не приносят им неудобств. Когда эти принципы требуют отказаться от радости полёта, они испаряются быстрее плевка на дневной стороне Меркурия. Знаешь, многие люди расстроились из-за непредвиденных ограничений массовой потери памяти. Гипотеза вторая. Граждане поняли, что Наставники, на самом-то деле, должны сдерживать твоих местных приятелей — оружейников, полуработорговцев, производителей детского порно, разрушителей, вредителей, мистагогов, смутьянов, переписчиков истории, разносчиков ненависти, проповедников самоубийств — и что Фаэтону, светлому, яркому, героическому, нет места среди такой дряни.

Слои плащей, кабелей и проводов едва не заглушили вопрос Фаэтона:

— Значит, люди отринули Наставников… ради меня? Они, наконец, разделили мою мечту?

— Не больно-то умиляйся. Бритва Оккама требует отсекать воображаемые сущности, такие как, например, сознательность, благородные позывы и желание делать добро у наших сограждан. Нет, первая гипотеза вероятнее. Им плевать на твои идеалы и на идеалы Наставников. Они хотят игрушек.

— Их любовь к игрушкам позволит и мне вернуть любимую игрушку. Нет ли в этом зерна свободнорыночной морали? Я хочу корабль. Нептунское переговорное древо предсказало, что Дума согласится нанять меня капитаном Феникса.

Дафна протянула точёный палец к нагрудному карману, в котором томилось ноэтическое устройство.

— Но первым делом вытащи уже, наконец, нас из этой треклятой ссылки! Скажи волшебное слово, позволь уже штуковине залезть себе в башку. Если я окажусь шпионом Молчаливых, а это всё — хитроумной западнёй, то я после извинения принесу.

— А если умру?

Дафну покоробило.

— Ну, очевидно, тогда извинений не будет! Смирись уже! Я волнуюсь, у меня жизней не осталось. Я смертная уже целый час, это не шутки. А если сюда метеорит грохнется? Мало ли что?

— На твоём месте о метеоритах бы я не волновался. С Четвёртой Эры значительных ударов не было. После падения на Балтимор все потенциально опасные небесные тела отслеживались — сначала Цыплячей Подкомпозицией, потом Цереброваскулярой Звёздный Вальс, а сейчас — Софотеками. Они любой булыжник заметят…

Фаэтон нахмурился. Вопрос был настолько очевиден, что додумался он только сейчас.

Где же Вторая Ойкумена прятала звездолёт?

Должен быть второй Феникс, поменьше, помедленней, незаметней — но способный, несмотря ни на что, долететь от Лебедя X-l до Солнечной системы. Где скрывался злой двойник его золотого Феникса? Специальные Софотеки отслеживают в системе каждый камень, чуть ли не каждую пылинку. Если Тихий Феникс держался дальше Нептуна (как Фаэтон предполагал), то как Софотеки не заметили обмен информацией, передачу инструкций и отчётов между Ничто и агентами?

(Если только… Могли ли агенты выходить на связь изредка и действовать, по большей части, по своей воле? Если так, они способны на глупость, на нелогичность, на человеческую ошибку.)

Технология Молчаливых отличается от технологий Золотой Ойкумены, но можно предположить, что по степени развития они примерно равны, поскольку несоизмеримое преимущество избавило бы Молчаливых от необходимости скрываться и действовать тайно.

Следовательно, можно предположить, что соблюдались все привычные научные и инженерные принципы. Молчаливые не могут приводить массу корабля в движение без соответствующих расстоянию выбросов энергии.

Вдобавок, если Ничто и скрывался в корпусе поменьше исполинских электрофотонных матриц Софотеков Золотой Ойкумены, плотность энергии, и её потребление, необходимое на достаточное Софотеку число операций в секунду, выдали бы его. Например, псевдонейтроний внутри ноэтического устройства можно было заметить с орбиты детектором слабо взаимодействующих частиц.

Где же такое большое тело — звездолёт, скажем — пряталось от Разума Земли?

— Милый, ты молчишь. Значит, ты задумался.

— А что, не стоит?

В освещённой свечами каюте протянулся женский вздох:

— Стоит. Стоит задумываться о том, чтобы поскорее провести ноэтическую считку, доказать правоту и вернуться домой до конца ночи, чтобы нормально провести её остаток. С тёплым бассейном, сопричащением, застольной процедурой и прогулкой по саду Новых Ощущений Вечерней Звезды. Завтра Антиапофеозная Школа собиралась вернуться из своей отчаянной малой Трансцендентальности в мыслительное пространство людей, и, говорят, они принесут из глубины Разума Земли Парахудожественный Феномен, упрощённый и адаптированный для нашей нейроформы. И, как мне кажется, гораздо лучше провести день так, чем сидеть в ржавой посудине и наслаждаться зрелищем нашего старения. Поехали домой, меня уже гнетёт эта нищета и грязь. Очень похоже на резервацию, где Старки жили.

Она крупно дрожала, стиснув локти. Одна из свечей на подоконнике иллюминатора начала гаснуть. Дафна вполоборота смотрела на смерть огня.

Фаэтон понимал, что её мучают мрачные мысли. Старки не только не подключили ребёнка ни к какой ноуменальной системе бессмертия, но даже не рассказали о существовании таковых. С Дафной в молодости произошла не одна катастрофа — она падала с деревьев, переворачивалась вместе с лодкой, попадала под ноги шагающих статуй — да, детство у неё было бодрое. Потом бродячий жонглёр, Чародей из школы Добрых Шалостей, поведает ей о реинкарнационных хранилищах Орфея, и девочка никогда не простит родителям-примитивистам то, что её подвергали таким опасностям.

Огонёк затрещал, вздрогнул, дал напоследок чуть больше света и погас. Наверх потянулась ниточка дыма.

— Поскорее уже вытащи отсюда нас, — попросила Дафна.

— Дорогая, не бойся.

Не отворачиваясь от погасшей свечи, она горько ответила:

— Почему бы и нет? Ты сам боишься.

Слышалась резкость, Дафне не присущая. Фаэтон сказал:

— Ты что имеешь в виду?

Дафна схватила планшет, развернулась к Фаэтону. Свет от экрана осветил подбородок, бросил поверх глаза тень.

— Мне бы не пришлось отправляться в ссылку, преодолевать весь путь сюда, тащить с собой устройство Аурелиана, да и вообще ничего не пришлось бы делать, если бы тебе хватило здравого смысла выйти в сеть и пройти ноэтическую проверку у Радаманта или на любом общественном канале! Даже программа самоанализа сказала, посмотрев на твою психометрику, что боязнь Ментальности идёт вразрез с твоим характером! Пора уже понять — это наведённый страх. Если был бы хоть вполовину так умён, каким себя мнишь, то не пришлось бы сюда ехать и вытаскивать тебя!

— Ты читала самоанализ? Это личное!

— Ой, брось. Я же супруга твоя. У нас обмен памяти. Я была тобой.

— Я бы всё равно не позволил себе залезть в твой дневник без спроса!

— Неужели? А если бы там лежал код пробуждения старой Дафны? Или втихомолку читать дневники куда хуже, чем вламываться в частные мавзолеи, размазывать охрану, драться с Аткинсом и похищать спящих?

— Я- ладно, принимаю. Но всё равно, тебе не-

— Что, боишься, найду откровенные фантазии? Узнаю, что мечтаешь переодеть меня в пони и хорошенечко объездить? Признаюсь, не против попробовать…

— Мисс, не уклоняйтесь от темы!

— Снова "мисс", так? Не беспокойся, герой. Я умру в изгнании и унесу твои тайны с собой.

Дафна отшвырнула планшет на койку и продолжила:

— Да неважно даже, включишь ты эту чёртову машину, или нет. Я и так знаю, что она скажет.

— И что же?

— Что ложные воспоминания передали через Среднюю Виртуальность. Около здания Курии один какофил, подручный Анмойкотепа, передал какой-то файл скорочтения. Ты тогда был подключён через общественную сеть около суда, и фильтром восприятия управлял дешеванский публичный сервер. Помнишь, Аткинс жаловался, что даже военную систему Анмойкотеп взломал играючи?

— П-помню. Но откуда такой вывод…

— Проще простого. Тебе изнасиловали память, причём не в то время, пока ты подключался через Радаманта — он бы засёк — и не до слушания, поскольку ноэтическая сверка в Курии это бы выявила. Промывка не могла пройти в капсуле Благотворительной — их консьержи бы заметили нападение. Ну и кого же ты встретил по пути от здания суда к общественным кабинкам? Какофилов.

Она указала на светящийся планшет.

— И даже программа самоанализа заметила — что-то гонит прочь мысли о Какофилах. Она тебе сообщила, но тебе плевать! И не надо тут заливать чушь про "как я могу хоть что-то узнать, если мозг испорчен"? Посмотри на доказательства! Взгляни уже на собственный хренов самоанализ! Вспомни Теорию Обмана, которой тебя учили! "В каждой ложной системе фактов есть минимум одно самопротиворечие." Это ложь, Фаэтон, ты должен это понимать! Нет Молчаливой Ойкумены, не никаких шпионов и ловушек! И Ничего нет! То есть Ничего не существует. Софотека Ничто нет. Черти тебя раздери, я от такой ахинеи даже звучу как дура!

На покрасневших глазах навернулись слёзы, Дафна начала хохотать, и багровое от злости лицо, несмотря ни на что, показалось Фаэтону прекрасным.

— Не расстраивайся. Помни о самоконтроле.

— В жопу всё! Я больше не Серебристо-Серая, я Красная, нам положено психовать!

— Даже если и так, твоя гипотеза всех фактов не объясняет. Зачем встраивать в голову ограничитель, предохраняющий о мыслях и снах об Второй Ойкумене? Кому это нужно, если не выходцам оттуда?

— Может, они хотели заблокировать вообще все сновидения, без разбору, чтобы ты умер от недостатка полноценного сна до того, как ноэтическая проверка покажет их вину. Почему Вторая Ойкумена? Не знаю. Может её случайно выбрали, может, это самый страшный образ в твоём подсознании, может вирус мутировал. Дорогой, в мире есть хаос. Не всё запланировано.

— Кто-то этим вечером через Дочь Моря угрожал мне.

— А, это. Это моё письмо, Дочь моря всё переврала.

— И что же значил "мир ласковых цепей, в котором я запутаюсь"?

— Я просто предложила провести четвёртый медовый месяц на настоящей луне. Может, когда ты устроишь планетоид любви для нас двоих, ты расхочешь искать счастья у чужих звёзд, и найдёшь его поближе.

— И- ага. Значит- Собираешься полететь со мной?

— Возможно. Если ты ведёрко с головы снимешь, конечно. Точно не знаю. Но знаю точно — не попадём никуда, пока ты мнёшься перед якобы заминированным прибором. Если боишься, проверь эту чёртову штукенцию на мне. Узнай, кому я служу — Молчаливой Ойкумене, голубеньким Феечкам, Рождественскому Батюшке…

— Это может быть небезопасно…

— Тогда пострадает вражеский шпион, — отвечала Дафна, разводя руки.

— Не будет ли мудрее подготовиться…

— Нет, Фаэтон Изначальный из дома Радамант, ведро я носить не буду! Смиритесь. Всё, надоело.

Она подошла, засунув руку, нащупала в кармане халата мыслеинтерфейс ноэтического устройства.

— Я не шпионка, Фаэтон.

Фаэтон замер от ужаса — жена могла погибнуть у него на глазах.

— Стой!

Но тяжёлая, опутанная проводами рука ничего не успела изменить.

— Клянусь, — добавила она.

Устройство загудело. Взгляд Дафны опустел.

— Нет! Погоди!

Тут Дафна снова заулыбалась, а прибор огласил:

— Субъект не противоречит своему мировоззрению, мнению и знаниям — она не лжёт. В сознании нет скрываемых мыслей. Признаков постороннего вмешательства не найдено. Её последняя редакция памяти — временная потеря воспоминаний, совершённая по её просьбе Софотеком Вечерняя Звезда из Красной школы второго ноября этого года.

— И, клянусь, я тебя люблю, — продолжила Дафна.

— Частично верно. Скрывается мысль о том, что вы ведёте себя исключительно непредсказуемо, что выводит субъекта из себя, и, по её мнению, несмотря на все её старания, любить вас стало тяжелее.

Дафна, как ошпаренная, вытянула руку.

— Ой, заткнись уже!

И вполголоса добавила:

— Трепло золочёное.

Фаэтон глубоко вздохнул.

— Хорошо, теперь я считаю риск оправданным. Устройство! Исследуйте меня на признаки посторонних вмешательств, пожалуйста.

Устройство снова загудело, закашлялось, потеряло в тоне и умолкло.

— Что-то не так? — озабоченно поинтересовалась Дафна.

— Отчёт, — приказал Фаэтон.

Прибор отчитался:

— Работа невозможна. Подходящие показатели отсутствуют.

Дафна взмахнула:

— Снова попробуй!

Прибор сказал:

— Внешний источник энергии влияет на циклическую матрицу памяти. Отключаюсь.

Рассерженная Дафна чуть не завизжала:

— Сними ведро и попробуй заново!

Фаэтон снова засунул внутрь прибора зонд.

— Не думаю, что мешает броня.

Прибор озвучил:

— Пожалуйста, подождите. Системе необходимо перезагрузиться и пройти процедуру переукладки.

— Проклятье! — воскликнула Дафна. — Ты опять провод какой-нибудь вверх ногами вставил, как тогда, в Париже!

— Нет, сейчас случился электромагнитный импульс. Он перемешал некоторые внешние схемы. Бесконечное самоподдерживающееся кольцо, о котором я рассказывал, запуталось. Информация на месте, но завязана в узел Мёбиуса, и вся адресация нарушена. Но нейтроний, или псевдонейтроний, или что там ещё — он в порядке. Его и антиматериальным залпом не поцарапаешь… Так. Энергия прошла в частотах обычного мыслепорта. Может, обратная связь от доспеха? Или резонанс?

— Вылезай из брони и давай заново.

Тут из кольца на пальце Дафны раздался девчачий писк:

— Не снимай броню! Дафна, назад! На Фаэтона напали!

ВРАГ

Фаэтон растерянно замер, а Дафна бросилась на пол и перекатилась под койку.

Подчёрпнутая из боевиков привычка, возможно, спасла ей жизнь. Осколки раздробленной двери сорвали с Фаэтона три слоя плащей и проводов, с музыкальным громом зарикошетили о латы. Взрыв был на уровне головы.

В дверной раме горело. Фаэтон вступил в пламя. Обрывки проводов и лоскуты халатов плавились на бронированном теле, раскаляясь добела.

Фаэтон ухватил в пекле какое-то существо, упёрся в него всем телом и, взревев суставами доспеха, вытолкал наверх лестницы — вдаль от каюты. Вдаль от Дафны.

То ли пинок, то ли взрыв прозвенел в грудь и отправил обратно по ступеням кубарем. Через плечо крикнул:

— Дафна?

— Я цела! Лови его!

Залп из ускорителей частиц, выброс магнитной энергии — Фаэтон преодолел пролёт, упал на палубу.

Было темно. Алмазные навесы помутнели и, растянувшись, обхватили борта — вся палуба оказалась под куполом, запечатанная надёжнее саркофага.

Свет исходил только от кольца огня под копытами твари. Она встала на дыбы, разбрызгивая шипящий кипяток. От неё валил пар и дым, клубы поднимались и свивались в кольцо под нагаром на бриллиантовом своде.

Она — лошадь Дафны, разумеется.

Вернее, бывшая лошадь. Встав на задние копыта, существо стояло прямо, поджимая скрюченные передние ноги. Изо рта и глаз текли бело-голубым потоком полупрозрачные кипящие слёзы, отводя побочное тепло бурлившей внутри наноперестройки. Череп раскололся, из разлома хлынула кровь напополам с рассолом нанороботов. Пламя бросало отсветы и отражалось металлическими бликами от стремительно растущих инструментов, в которые затвердевали щупальца распадающейся на языки рвоты, вытекающей сквозь обломки конских зубов.

Фаэтон выставил ладонь, зарядил батареи…

— Стой! Говори! — раздалось из нутра твари. Сейчас она походила на кентавра, вставшего на дыбы, но человеческое лицо заменял клубок чёрных жгутов, направленных концами в Фаэтона, извиваниями напоминая многоголовую кобру. Выстрелов не последовало.

Забавно — Фаэтон, цивилизованный человек, должен был первый предложить переговоры.

— Кто ты такой? — выкрикнул Фаэтон.

— Помнить это мне запретили. Я ничто.

(Почему же вдруг по хребту пробежал холодок? Похоже, втайне от себя, Фаэтон надеялся, что и всё это, и враги, и злодейства — окажется наваждением, сном, симуляцией, розыгрышем, недоразумением. Но вот стоит враг. Наяву.)

— Ты от Софотека Ничто?

Ответа не последовало. Существо сделало шажок вперёд, и, постукивая копытами по почерневшей палубе, переминалось на месте, не опуская, впрочем, скрюченных передних лап. Из осколков черепа полезли новые побеги, застывая во зловещего вида трубки и фокусирующие устройства. Оружие? В темноте понять сложно.

Фаэтон во время передышки поднастроил собственный доспех. Лишнее тепло от стремительных реакций в нановеществе вышло шипящим хором струек пара.

Фаэтон опять спросил:

— Вы органический или нет? Личность или парциал?

— Я ничего из того, что ты способен понять. Понимание нас не поймёт.

Слова выходили ровно, пусто, бездушно.

— Не несите чепухи, сударь! Если вы независимая самоосознающая сущность, то сообщите. Я хочу понять, будет ли ваше уничтожение считаться убийством?

Голос без выражения и чувств ответил:

— Самоосознание — ничто, наваждение, болезнь восприятия. Только боль настоящая.

— Чего вы хотите?

— Сдавайся. Смешайся с нами.

— Сдаться… Зачем? За что?

— Мы срежем гнилую похотливую плоть с обнажённого мозга, сохраним нервную систему в океане себя. Заберём от тебя все действия и движения — сложить сможешь ужасную тяготу индивидуальности. Органы чувств за лживость будут ослеплены. Все воспоминания вымарают, кроме связанных с Ничто. Тогда ты узнаешь истинную верность, истинную самоотдачу, истинную мораль. Истинно морально только то, что не несёт выгоды делающему, следовательно ты больше не получишь благ любого вида — ни удовольствия, ни заботы, ни самолюбия. Истинная действительность — только боль, она показывает, что мы живы. Примешь бесконечную реальность — твой беспомощный, извлечённый мозг навечно погрузится в бесконечные муки. Это научит негордости, неэгоизму, безсамости. Ты получишь просветление, названное немышлением.

Фаэтон превратил в оружие всё в броне, что было возможно. По расчётам, разнообразного залпа хватит для испарения плоти и перегрузки нервных схем. Ускорители частиц теперь могли уничтожить всё на палубе. Фаэтон сфокусировал прицельные элементы и поднял руки на возвышавшуюся в темноте тварь.

Но хладнокровно убивать собеседника Фаэтон готов не был. Неправильно это. Как ещё узнать происхождение и цели врага?

— Весьма привлекательное предложение, сударь, но, боюсь, вынужден вам отказать. Положа руку на сердце, признаюсь — я не в силах понять, чем бесконечная и бессмысленная пытка поможет либо вам, либо мне. Уверен, вам нужно что-то ещё…

Вздымающееся существо ответило с тяжеловесной однотонностью:

— Самость — иллюзия. Искать выгоду эгоистично. Не ищи ничего, не достигай ничего, будь ничем. Небытие — истинное бытие.

Фаэтон еле сдержал желание открыть огонь. На что эта жалкая, занудная, беспросветная тварь надеялась? Может, она всего лишь тянула время, ожидая подкрепления?

Всего одна мысль — и Фаэтон тут же подключится к Ментальности и покажет событие миру. Секретность Ничто пойдёт прахом.

Но выживет ли Фаэтон? Не ждал ли его подключений в Ментальности вирус? Несуразное нападение, последнее противостояние лицом к лицу с послом бессмысленного ужаса — может, это всё хитроумная уловка, цель которой — заставить Фаэтона выйти в сеть.

Фаэтон совершенно не знал, что делать.

— Объясните своё поведение. Зачем прибегать к силе? Насилие взаимно саморазрушительно, мирное сотрудничество взаимно выгодно.

— Выгода для себя неправильна. От неё идут удовольствия, которые суть гниение. Удовольствия порождают жизнь, не вписывающуюся в природу и противную ей, жизнь порождает радость жизни, заключающую псевдосамость в тюрьму логики, пленяя разум в материальной действительности. Но когда разум переходит в состояние над логикой, тогда пропадают определения, границы, пределы, открывается бесконечная свобода — свобода пустоты. Это состояние для тебя описать невозможно — ты не существуешь, твои определения ложные. Твой мозг перестроят. Тебя поглотят. Подчинись.

Темноту наполнило молчание. Фаэтон всё ещё не решился стрелять в самоосознающую сущность во время переговоров, хоть она и враг. Значит, нужно ждать, пока пришелец нападёт снова? Это было бы более чем глупо. Чувство долга подсказывало сообщить всему миру об опасности, пусть даже ценой жизни, но сомнения не давали делать. Фаэтон раньше решал не такие задачи. Он знал, как преодолевать инженерные трудности, знал, как достигать чётко поставленных целей в понятых разумом областях мира. Но это…

Безумное дитя будит жалость пополам с терпением. Но когда во власти безумного оказалось оружие и знания Молчаливой Ойкумены, целой цивилизации, просыпался только страх.

Правда, эту бессмыслицу даже воспринимать всерьёз сложно. Из всех переговорщиков, с которыми Фаэтон имел удовольствие встречаться, этот был самый дурной — да даже младшеклассник увидел бы логические дыры в его философии.

Чего же оно хотело? И как разговаривать с таким?

Фаэтон скопил смелость и заговорил:

— Простите меня, сударь, но я вынужден попросить вас удалиться в руки ближайшего констебля. Сдайтесь добровольно — я не желаю вам зла. Вы совершенно безумны, переговоры с вами бессмысленны, но, уверен, с достижениями ноуменальной науки ваше безумие излечат за одну редакцию.

Из лошадиной шеи раздалось:

— Ты, наконец, понял правду нашего предложения. Логика тщетна. Истину нужно отпечатать силой на пленных мозгах. Твоя истина — не моя. У нас нет общего, нет понимания, нет доверия, нет согласия. Между нами нет ничего.

Свинцовый глас затих.

Фаэтон начал недоумевать:

— А зачем тогда все эти переговоры? Зачем вы вообще хоть что-то делаете, если уж на то пошло? Если жизнь ужасна, бессмысленна и нелогична — покончите с ней! Уверяю, мешать не буду, скорее буду рад, что избавите меня от такой неприятной обязанности.

Щупальца на месте лица стянулись в узел, распутались, захлестали. Похоже, слова впервые разбудили в твари хоть какие-то чувства — от бёдер и подгрудка пошёл дым, сквозь, просверливая мясо наружу, судорожно выбивались иглы, крючья и трубки, концы которых чернели дулами оружий. Кровавые ручейки спускались по телу, по голеням и плюснам, разливаясь лужей на палубе. Тело покосилось, устояло, с лязгом переступая копытами, забавно поджимая передние ноги — попытки удержать равновесие напомнили танец.

Человек в сияющем доспехе стоял ровно, напротив высилось безлицое чадящее чудище. Коня пошатывало — он напоминал тень от дерева в ветреную ночь.

Фаэтон, не спуская глаз, шагнул назад, убедился, что самодельное оружие готово к залпу. Вдохнул сквозь силу.

Но никто не выстрелил.

Существо встало твёрдо, подняло все свои руки. Произнесло, переходя в бас:

— Наша над-самость отпечатана за горизонтом событий, на полях внутри чёрной дыры. В самой её сердцевине иррациональность реальна, краевые условия бесконечно велики и бесконечно малы. Логика не действует. Рациональный позыв не может выйти за горизонт, повлиять на непоглощённых. Ты за моим горизонтом событий. Существуешь во вселенной, ограниченной логикой, восприятием, мыслью, самостью. Войдёшь в нас, растворишься в сингулярности, грань между тобой и прочим кончится. Ты кончишься. Мы кончимся. Ничто восторжествует.

"Но чего же ты тогда добиваешься, чёрт возьми? С какой стати нападаешь?" — подумал Фаэтон, но промолчал. Слова пропали бы впустую.

Вдруг сзади промелькнул луч. С лестницы выглядывала Дафна, освещая палубу фонариком из кольца. Женские пальцы стискивали отломанную от койки ножку.

— Фаэтон?! Ты чего, это не убил ещё?!

— Дафна!! Назад!

Взревев от страха, Фаэтон заслонил её от твари, раскинув руки.

Она совсем спятила? Видимо, шпионские боевики натаскали её давать бой симулированным недругам. Наяву она не могла оценить угрозу — наяву она угроз не встречала.

Жеребец выпрямился ещё ровнее, напряг хребет и вытянул его вдвое. Верхняя половина тела оторвалась, удлинённый позвоночник удерживал её высоко над палубой. Из разорванной плоти хлестала кровь. Из жгутов, растущих из шеи, пара растянулась и раздалась в стороны — один влево, другой — вправо, но концы обоих нацелились на Дафну. Где бы Фаэтон не встал щитом, одно из оружий было направлено прямо на неё.

— Подчинись, иначе объект привязанности будет уничтожен, — проговорило чудовище.

— "Объект привязанности"?! — завопила Дафна. — Фаэтон! Что это за хрень?

Круг света выхватил из тьмы каплющую тушу коня-чудовища. Дафна ахнула сквозь слёзы в горле:

— Закатик! Нет! Оно изувечило Закатика!

— Как мне подчиниться? — тут же спросил Фаэтон.

— Отдай доспех. Он нужен для управления кораблём.

(Броня. Конечно же. Что же ещё?)

— Если получишь броню, оставишь мою жену в покое?

Дафна произнесла удивительно нежно:

— Фаэтон, убей это живо. Не договаривайся.

Чудище ответило:

— Тобой движет забота о любимых, понятие о добре и зле. Мы выше добра, выше зла, выше любви. У нас… нет любимых. У нас ничего нет. Ничто наполняет нас. Ты сложишь броню и отдашься безсамости.

— Не слушай. Не бойся. Убей это, — шептала за спиной Дафна.

Фаэтон колебался.

Шёпот продолжался:

— О, Фаэтон, не разочаруй меня. Если страх или любовь ослабят тебя, я буду очень зла. Я тебя навек возненавижу. Не бойся. Уничтожь эту мразь.

Фаэтон глубоко вдохнул, подумал, не выпуская воздух. Решил.

— Дафна, прости. Я тебя люблю.

И он мысленно отдал приказ.

Из ладоней костюма с громовым раскатом во врага ударил столп испепеляющего пламени, с ряда разрядных портов, дюжина за дюжиной, молнии били раскалёнными добела копьями, основная батарея в груди раскрылась во всепоглощающий поток атомного огня, ускорители прошивали насквозь очередями разогнанных до скорости света частиц. Врага пронзила многосоставная геенна.

Тварь распылило в дымный пепел. Заряд в батареях иссяк — доспех, больше себя не поддерживая, всем весом навалился на плечи Фаэтона. Он упал на колено. Дышалось тяжело.

Действие взрывной волны на замкнутой палубе было сокрушительным. Перед Фаэтоном до алмазного купола полыхал и чадил масляный костёр.

Фаэтон обернулся. Дафна лежала ничком. Она погибла? Нет, пошевелилась. Фаэтон присел около неё, поддержал. Невозможно. Невероятно. На ней даже ран не осталось. Существо не успело выстрелить? Она стояла позади брони, оружие настроено так, чтобы разброс и выхлоп был как можно меньше. Но даже так, такой выброс в замкнутом пространстве должен …

Плевать. Фаэтон принял это чудо.

— Ты жива…

Она удерживалась на корточках у порога каюты. Слёзы стекали по опалённому лицу. Дафна закашлялась.

— Любимый, ты назвал меня женой. Я всё-таки победила…

— Я пытался выйти в сеть, — запыхаясь, говорил Фаэтон, — я понял, ты права, нет вируса, бояться нечего. Но…

Дафна смотрела поверх его плеча круглыми от ужаса глазами.

— Да неужели… — бормотала она.

Фаэтон обернулся, голова шла вязко и сквозь боль. Он увидел, как из пылающего столпа костра вышел исполинский бело-голубой лошадиный костяк, отлитый из наноматериала. Он приблизился, осторожно ступая копытами. Клубок щупалец на месте головы сохранился в пламени, сохранил все орудия, не прекращал целиться в них. Раздалось:

— Мы одобряем бессмысленные, тщетные поступки. Нас радует попытка причинить нам боль, но ты действовал из самолюбия, мы против этого. Сними броню. Мы хотим извлечь мозговое вещество. В этой боевой единице откроется полость — положи в неё голову. Мы отрежем её и поддержим жизнь мозга медицинским оборудованием на время перевозки.

Рёбра раскрылись, как створки кованых ворот, открыв некое приспособление, ещё горячее от недавней наносборки. Жерло напоминало клыкастую пасть.

С гостеприимно распахнутых рёбер капала слизь. Пасть с хрустом распахнулась, за ней оказалась влажная дыра по форме человеческой головы.

Страх мог помешать. Фаэтон переключился на аварийную личность. Страх пропал. Чувства тоже. Мысли шли ровно, чисто, отчётливо.

Первый вывод — Дафна права. Страх перед Ментальностью неестественен, им заразили Какофилы, на выходе из здания суда. Фаэтон воображал врагам немалые способности, но Молчаливые их пока не показали. Они не стирали воспоминания Софотеков, они не вмешивались в ментальные записи.

Второй вывод — барьер, закрывший ему сейчас выход в Ментальность, немало всполошил администраторов сети. Вся ноуменальная система Земли, включая мышление Софотеков и запись мыслей для банков бессмертия, зиждилась на полном и непрерывном обмене сведениями, и к различным помехам система была крайне нетерпима.

Третий вывод подтверждал первый — поход Дафны был событием публичным. Враг всего лишь оставил на пути Дафны заражённого нанороботами коня и позволил ей найти Фаэтона за них. Значит, укрытие Фаэтона до этого не нашли. Значит, Молчаливые влезли в Ментальность незначительно — они читали последние новости, но не больше.

Чувство, грызшее Фаэтона раньше, подтвердилось — враг оказался не так силён.

По действиям можно прочитать их цели. На окраине системы враг встретился с Нептунцами, за пределами эгиды Софотеков. Нептунцы, в свою очередь, связались с Ганнисом, через Ганниса враг вышел на Анмойкотепа и Какофилов и ждал возможности напасть на Фаэтона втихую.

Напасть, но не убивать. Похоже, их целью с самого начала был мозг Фаэтона, плоды его разума — знания о корабле, а также управляющие механизмы в броне. Недаром тот посланец с Нептуна уговаривал улететь с ним, прихватив тело. Потом они напали снова, сразу после заседания в Курии — Анмойкотеп заразил его память чёрной визиткой через Среднюю Виртуальность. Воспоминание об несуществующей, но успешной атаке Скарамуша должно было вынудить открыть шкатулку воспоминаний и нарушить запрет. Когда же Фаэтон отправился в ссылку, враг попытался завладеть Фениксом Побеждающим.

Они напали ровно тогда, когда адвокат Мономаркос отменил долги Фаэтона перед Ганнисом. Зачем? Потому что Молчаливые управляют Ксенофоном, а он способен выкупить долг у Колеса Жизни, и следовательно, завладеть кораблём (который, если бы не хитрость Мономаркоса, отправился бы к Ганнису на металлолом.)

Смысл в этом был, только если враг собирался захватить звездолёт (и его капитана) невредимыми.

Отсюда вытекали две возможности. Менее ужасная — Ксенофон на самом деле не собирался разобрать корабль. Из другой следовало, что Диомед, его друг, в страшной беде.

Молчаливые (как и Наставники) потеряли след около озера Виктория. Дафна нашла Фаэтона, используя личные знания о нём, которые Ничто вывести не мог, каким бы интеллектом не обладал.

И вот Дафна привела с собой агента Молчаливых — робота, существо — неважно. По пути оно чуть-чуть испортило ноэтическое устройство — чтобы подыграть паранойе Фаэтона. Когда он, всё-таки, решил его использовать, существо попыталось уничтожить устройство лучом. Кольцо Дафны луч заметило, и тогда прятки кончились.

Но почему они не сломали прибор раньше? Единственное объяснение — они не хотели дать Дафне, или кому-либо ещё доказательств существования. Заминированное устройство подтвердило бы версию Фаэтона. Пройденная ноэтическая проверка показала бы исток ложной памяти и тоже бы доказала его правоту.

Во всех случаях Молчаливые скрывали своё существование.

Рассуждения промелькнули за первую микросекунду аварийного времени. В следующую Фаэтон провёл полную проверку систем, проверил четыре способа поднять тревогу или подключиться к внешним сетям. Не помогло — все каналы белели шорохом помех.

Долгую третью микросекунду Фаэтон, как мог, испытывал барьер — отсылал сигналы, читал их отражение, пытался вычислить энергетические уровни, строение поля, его устойчивость к резонансу. Похоже, барьер не только останавливал энергетические выбросы, но и определял их направление.

Следствия были очевидны, ход действий — понятен. Но мудро ли он поступит?

Вот — чудовище, отчаянная тварь. Перетерпело самую яростную атаку и снова извысока выцеливает их — угрожая погубить Дафну, а Фаэтону подготовив участь похуже. Но был ли сейчас Фаэтон в положении слабого?

Сравнивать ценности аварийная личность была неспособна, поэтому она выгрузила Фаэтона и отпустила в нормальный ход времени.

Тут же всеми помыслами овладело желание защитить Дафну.

— Ах ты рептилия. Ублюдок расчётливый. Бесчестная сучья мразь, — шипел Фаэтон сквозь зубы.

Тварь ответила:

— Такая форма ответа недопустима. Снова приказываем подчиниться, иначе объект привязанности умрёт в муках.

— Да я не вам, — процедил Фаэтон.

Дафна позади лютовала:

— Не дай им победить. Хотят броню — уничтожь. Используют меня — убей меня первый. Лучше умри, но не сдавайся им. Они победят, только если ты позволишь!

Фаэтон глубоко вдохнул. Все самодельные оружия и царапины не оставили. Очевидно, Ничто своим сверхинтеллектом предсказал все опасности от брони Фаэтона и подготовил шпионов должной защитой. Что Фаэтон мог сделать из того, что предусмотрено врагом не было?

Есть возможность. Приятного мало, но ради Дафны нужно хотя бы испытать удачу.

— Вы существо безумное, и подчиниться я не могу, поскольку не знаю, как вы обойдётесь с данным мне словом. Я — Манориал. Меня воспитали машины, по настоящему я доверяю только им. Свяжите меня с Софотеком Ничто. Если он пообещает отпустить Дафну невредимой, я поверю в ваши намерения и сдамся.

Создание промолчало, но лицевые щупальца задёргались — о чём же думал этот безголовый скелет? Однако, такая просьба от Фаэтона не показалась странной — все знали, что манориалы доверялись только Софотекам.

Дафна зашипела за спиной:

— Дорогой, ты рехнулся? Через забрало кислород вообще поступает, или мозг уже мёртв? Думаешь, легко мне тебя подбадривать у него на мушке? Может, сделаешь по-моему?

— Уж прости меня, дорогая, но тебе стоило читать поменьше романтических книжонок. Ты привыкла, что там побеждают добрые и правые, а не те, кто действует правильно. Задачи нужно решать имеющимися средствами — это я как инженер говорю. Иногда необходимы уступки. Иногда необходимы сделки. Порой решение лежит далеко от лучшего и желаемого. Но нужно выбирать то, что работает.

Фаэтон обратился к существу:

— Если желаете сохранить тайну, можете отредактировать ей память, но я настаиваю, чтобы вы её отпустили.

Оно ответило:

— Ты служишь нашим нуждам, поскольку кроме нужд мы не владеем ничем. У нас ничего нет. У тебя нет права торговаться и требовать. Влюблённость, понятия о добре и зле делают тебя восприимчивым. Ты слаб, ты обязан подчиниться.

— Я? Слаб? И этот про то же… Слушай меня внимательно, блевотина самоненавидящая, пока я не решу сдаться и отдать броню добровольно, ты мне ничего не сделаешь! Ничего! Это ты не можешь требовать, ты не способен на переговоры. Тебе поручили забрать меня и броню в целости? Так тебя ждёт провал, сокрушительный провал, если я не захочу обратного. Так. Ты знаешь мои условия. Позови главного. Я требую личного подтверждения от Софотека Ничто.

Воздух под куполом заполнялся дымом. Существо высилось в темноте, его подсвечивали только языки пламени, горевшие после залпа у дальнего борта, и фонарик из кольца Дафны.

Оно ответило:

— Да будет так. Отправляю сигнал…

Мимо уха Фаэтона что-то просвистело. Что бы это ни было, летело оно быстрее звука — мигом раньше тварь исчезла в вспышке света. Бело-голубые кости задымились, рассыпались, разлетелись, словно пытаясь скрыться, но их облепляли ослепительные всполохи света. Показалось тонкое-тонкое шипение. От костей врага не осталось и следа.

Напоследок каждое место, к которому прикасалась плоть, кость и кровь твари, на долю секунды засияло.

Тьма. Неподвижность.

Только потом Фаэтон заметил лучик света, тонкий, как нить. Что-то проплавило закопчённый алмазный купол, оставив дырочку меньше булавочного укола чуть повыше борта. Если бы не свет снаружи, проникавший в полную тьму, дырку было бы невозможно углядеть.

Фаэтон скорчил злую рожу:

— Давай, вылезай, вылезай.

Дафна закашлялась, вскарабкалась на ноги и рассеянно огляделась:

— Что случилось? Ты же понарошку сдался, дорогой? Значит, ты всё-таки герой…

— Я не герой, а приманка. А это… — Фаэтон кивнул на пустоту, которую раньше занимал враг.

— Оно же мертво, а? Я раньше окончательных мертвецов не видела, но думаю, должен остаться труп. В детективах всегда оставался труп.

— Он использовал энергии, мне незнакомые. Выстрел не то что палубу не оплавил, но даже противоположную стену не задел.

— Он использовал…? Кто …? — Дафну прервал новый приступ кашля.

Фаэтон подошёл к тем алмазным панелям шатров, которые раньше тихо обнюхивал конь Дафны. Вот оно. Иконки закоптились, мыслеинтерфейсы забила сажа, но среди гари он нашёл провода, ведущие к значку-замку. Такой приём — с технологиями Ойкумены — мог повторить каждый.

Он выдернул проводку, разорвав сеть, запирающую замок. Из бриллиантового купола пропала муть, он отпустил борта палубы и стянулся к прежнему размеру, впуская ночное небо.

Чад и вонь высвободились из-под свода, полетели струями наверх, разделяясь о бриллиантовые навесы и балконы и растворяясь в воздухе. Дафна подошла к борту и вдохнула полной грудью.

По ту сторону залива высился обрыв. Из склона около пожарища вылез человек в обтекаемой серо-бурой броне, держа вытянутое, тонкое устройство. Когда он взобрался на вершину уступа и оказался на фоне неба, броня переняла ночную черноту.

Фаэтон сощурился и указал в его сторону.

— Ответ — там стоит. Он всё знал. О вторжении. О всём. Он лгал тебе, понимаешь. Он единственный, кому в Ойкумене ещё позволено лгать. Разумеется, его терпеть не могут.

Дафна взглянула на человека в чёрной броне. Тот заметил их, вынул из ножен долгий, серебристый меч и отсалютовал.

Аткинс, конечно же.

Фаэтон сказал:

— Барьер закрывал выход в ментальность, но он способен, вдобавок, определять направление идущих вовне сигналов. По плану я — и ты — умирали, а он потом бы проследил, куда увозят мою голову. Непонятно только, почему Аткинс не следил с самого начала. Он должен был знать, где я прячусь.

Дафна вздохнула.

— Да как же я сразу его происки не разглядела! Всё как в романах! Он знал, что они последуют за мной, знал, что в Закате сидит чудище. Он просто хотел дождаться, чем всё закончится, — она разочарованно помотала головой. — В будущем буду читать больше детективов!

Оба облокотились на перила. Оба вдохнули — то ли гневно, то ли с облегчением. Оба посмотрели друг на друга.

И одно её маленькое движение — дрогнувшее плечо, или чуть уловимый наклон головы — сняло лавину. Броня, перезванивая, рассыпалась по палубе, а Фаэтон уже обнимал её, она обнимала его, тёплые губы сдавались пламенным поцелуям, отвечали поцелуями ещё острее, тела прижались, съединились, завздыхали, замычали, застонали…

Фаэтон оторвался первый:

— Знаете что, мисс…

— Заткнись.

Она откинулась назад, податливая, как спящая на руках кошка. Веки полузакрыты, рот готов к поцелую, изящные руки без напряжения держали Фаэтона за плечи — она выглядела беспомощной, побеждённой, но решающей всё:

— Ты чересчур болтаешь. Я отправлюсь с тобой.

И она снова слилась с ним.

Лицом — в точности как утонувшая жена. Поцелуем — такая же, как двойник.

Фаэтон нежно, но твёрдо отодвинул её.

В глазах мелькнуло нахальство чёртика, она уже было открыла рот, но вид Фаэтона её отрезвил. Искра пропала. Она передумала говорить.

Руки Фаэтона отпустили её и упали к бокам. Он повернулся к морю.

— Прости.

Её глаза снова сверкнули.

— О, не волнуйся, я тебя дождусь. Или не дождусь. Аткинс, например, вполне себе ничего, — она повернулась к обрыву и приветственно помахала рукой. — Эй, морячок! Сюда!

Пока они целовались, Аткинс делал вид, что ему очень интересны созвездия и формы облаков. Он кивнул Дафне в ответ и прыгнул.

Какой движок и полётную систему использовал Аткинс, Фаэтон не понял — чего уж там, он даже не разглядел его на фоне неба и не услышал приземления.

Аткинс беззвучно встал с корточек, выпрямился, повернулся к ним. Шлем распался на ореол бусин, некоторые бусины упали, сплющились и принялись обшаривать палубу.

Лицо — всё такое же неподвижное, мрачное, вычерченное. Но глаза были живые, бодрые и немного радостные.

Фаэтон враждебность скрыть не смог. По щелчку пальцев чёрный плащ напрыгнул на плечи и одел в броню. Забрало, однако, Фаэтон не опустил.

При Аткинсе была только катана за поясом. Дафна спросила:

— А куда подевалось ваше ружьё? Которым вы тварь подстрелили?

— Это не "ружьё", мэм. Это "дистанционно проявленное наводящее устройство для энергетического исказителя полей". Или "Адский Молот". Он разгоняет набор боевых единиц до околосветовой скорости. Они образуют вокруг цели высокоэнергетическую сеть, разрушают противодезинтеграционную защиту, отключают возможные противомеры, а потом отключают внутри сети мезонные поля, удерживающие элементарные частицы вместе. Эффективная дальность стрельбы, правда — всего четырнадцать световых минут, так что для снайперской стрельбы он не пригоден — уже за пределы Внутренней системы не дострелит, вдобавок энергетическая паутина теряет в эффективности, если масса цели больше чем, скажем, тридцать тысяч тонн, так что для бомбардировки оно не сгодится. Но для ближнего боя — самое то…

Заметив выражение лица Фаэтона, Дафна решила расслабить обстановку. Она подступила к Аткинсу, проворковала:

— Это очень-очень занимательно! Но куда вы его засунули? При вас ружья нет…

— А. Это была псевдоматериальная проекция, мэм.

— В самом деле?

Её очи загорелись, она шагнула ещё ближе.

— Да, мэм. В моём костюме хранятся чертежи всех известных видов вооружения, и с помощью дальнобойного псевдоматериального проектора я могу при необходимости проецировать на поле боя любое оборудование. Когда ваш муж решил побаловаться петардами, мне пришлось положить между вами Боевой Мобиль Железного Колдуна Иеронима с окапывающим лезвием…

— Чего? — заморгала Дафна.

— Вы что, не заметили, как вас заслонила от взрыва немаленькая бронированная машина кавалерии на гусеничном ходу из Четвёртой Эры? — вежливо подивился Аткинс.

— Я зажмурилась. А Фаэтон на меня не смотрел. Не так ли, Фаэтон? Не поблагодаришь этого любезного господина за мою жизнь? Я, всё-таки, тогда получила повышение до "жены", так что тебе стоит не стоять тут и дуться, а хотя бы проявить вежливость.

— Пожалуй, я действительно должен поблагодарить вас за спасение моей… За спасение Дафны.

— Это просто мой долг, сэр.

—… А возможно, стоит дать вам в морду. Вы сами ведь её до такой опасности довели. Или это тоже ваш долг?

У Аткинса чуть дёрнулась щека. Так он улыбался.

— На это, сэр, ответить не могу. Но если не хотите под трибунал, бейте сейчас.

— Вы о чём?

— О том, что солдат за неподчинение вышестоящему офицеру отправляется под трибунал. А вам прямая дорога в солдаты, новобранец. Звездолёт вам иначе не вернуть.

ЗАРЯ

Фаэтон не хотел давать волю негодованию. Он отвернулся к розетке, подключённой к генератору баржи и напоказ начал лепить переходник для подзарядки костюма.

Аткинс и Дафна молчали, хотя невысказанных вопросов висело много.

Дафна стояла, прислонившись к поручню. Руки отдыхали на бортике, одна нога отдыхала на другой, нежный ночной ветер играл запачканными сажей прядями волос. Лицо, даже обгоревшее, всё равно было премилым.

Она задумчиво улыбалась и глядела на далёкий горизонт. Похоже, всё в мире её полностью устраивало. Правда, если приглядеться к небольшому, но высокомерному изгибу бровей, к едва уловимой кошачьей улыбке, можно было подумать, что в мире её всё устраивало потому, что она в нём всё сама и устроила, а сейчас она ожидала, пока задуманный план исполнится до предсказанного конца.

Аткинс же с терпением скалы ждал, пока его крохотные дроны-ракушки целиком прочешут опалённую палубу.

Ну разумеется, подумал Фаэтон, терпения у него завались. Аткинс ведь бессмертия не терял.

Фаэтон выдернул переходник из розетки, сердито уставился на солдата. Указал на Дафну.

— Я требую, чтобы вы немедленно восстановили ноуменальные копии Дафны. Их отключили неправомерно. Её изгнание незаконно — она отправилась в ссылку, только чтобы поддержать меня, а я не только не заслужил наказания, но и избежал бы его, если бы на слушании вам хватило порядочности не замалчивать правду!

— Да, сэр, — вежливо отвечал Аткинс. — Уверен, вы этого действительно хотите. Чем я могу помочь вам лично?

Моя злоба безосновательна и непорядочна — напомнил себе Фаэтон. Программа самоанализа показала бы подсознательные связи, из-за которых Фаэтон чувствовал себя обделённым.

Но злоба, тем не менее, не пропадала.

— Вы можете принести официальное извинение. Вы можете возместить моей жене моральный ущерб за время, проведённое вне системы бессмертия, на использование которой у неё есть все права, и которой она бы пользовалась до сих пор, если бы вы не обманули Коллегию Наставников! Её жизнь всё ещё под угрозой! Если сейчас произойдёт какой-нибудь несчастный случай, она может повредить мозг и потерять достаточно памяти, чтобы лишиться авторского права на собственную личность!

— С этим я ничего поделать не могу. Ещё что-нибудь, сэр?

— Да! Вы можете принести извинения и возместить ущерб за то время, в которое она невольным образом служила оперативным агентом Ойкуменической Иерархии Военного Разума. Или будете отрицать, что её использовали как наживку для шпиона Молчаливых? Вы подвергли её риску, затащили в настоящий бой, не дав возможности отказаться! Вы спрашивали с неё, как с бойца, но не предоставили ни оружия, ни снаряжения! Даже самый распоследний из рядовых обязан пройти обучение, чтобы хотя бы уметь постоять за себя! Вы лишили её такой возможности!

Тут Фаэтон заметил, что Дафна улыбалась. Он замешкался, с надеждой спросил:

— Или… Дафна, ты сама на это пошла? Аткинс всё объяснил, и ты согласилась? Готовилась встретить врага лицом к лицу? Это из воспоминаний вырезано?

Он с облегчением улыбнулся. На миг, всего на один миг он допустил мысль, что правительство и граждане Золотой Ойкумены способны на такую варварскую низость, место которой — в тёмных веках. Хорошо, что тёмные века прошли…

Дафна ответила:

— Готовилась? Добровольно? Нет, дурачок, конечно же нет. Я не собиралась бросаться в бой, думала, пришельцев выдумал Ганнис, а ты на них купился. Да как бы я могла согласиться? Закатика убили! Погубить коня добровольно? Нет, я не настолько чудовище.

— А чем же тогда ты занималась в те дни?

— Ну, в основном блуждала, тебя искала. Поминала старые добрые времена, когда ещё пользовались дорогами. Значит, волочусь я на своём жеребце по изумрудным холмам Индии, там, где Отделённые Цереброваскуляры живут. Отдельно от садов и заливных полей. Странствую я из посёлка в посёлок и понимаю — я превратилась в легенду. Я стала как Жена Астероидного Шахтёра, вечно ищущая адрес, на который отправили мешок с телом мужа, правда, прятаться приходилось не перепуганным Почтальонам Заново Объединённой Межпланетной Службы Доставки, а мне. Внимания Наставников привлекать не стоило. Да, ещё Жена Астероидного Шахтёра ходила с огнемётом наперевес, но в остальном я была прямо как она. Причём что интересно — пошёл слух, что меня вот-вот изгонят, так что со мной никто говорить не решался (ну, ты представляешь Отделённых Цереброваскуляров). Они даже притворялись, что меня не видят (хотя на самом деле всё видели и знали), но в каждой деревеньке, на каждом развале или возводном пункте меня встречали подарки — то еду не уберут, то браслетик на обзорной веранде забудут, то чехол на садовом фонаре оставят — прямо как Песочные люди, когда они оставляли Жене Шахтёра напалмовые заряды и баллоны с кислородом — а потом Цереброваскуляры делали вид, что подарки забирала не я, а зверушки, или пролетавшие мимо феи. Вообще мило с их стороны. Многие пожертвовали деньги, антиматерию и вычислительные жетоны. Забавно. Мы ведь богаты. Но про это я уже рассказывала?

— Да, рассказывала.

Что-то в её голосе гасило гнев Фаэтона. Интересно, она умышленно голосом играла? Нет, быть не может. Нет настолько расчётливых женщин. Фаэтон уже было продолжил выговаривать Аткинсу, но Дафна снова заговорила:

— Ой, из головы вылетело! Я же встретила в Тадж-Махале проекцию Аурелиана.

— Ты искала меня в Тадж-Махале?

— Нет, нет. Я искала тебя в Индии. Но Тадж-Махал тоже в Индии, грех туда не завернуть. Так вот, Аурелиан — такой милашка! Он нарядился в Ганешу — голова слоновья, отломанным бивнем в чернильницу макает, а сам на мышь уселся, а она его возит. Я тебе дома воспоминание покажу, когда вернёмся.

Фаэтон вонзил взгляд в Аткинса:

— Да, насчёт этого. Изгнание отменят, ведь так? У нас теперь свидетель есть, может на этот раз он расскажет правду?

Щека Аткинса дёрнулась, как от тика.

— Сэр, вы наверное считаете, что я чего-то решаю, но я только исполняю приказы. Я даже сквозняк задержать права не имею без ордера, понимаете? Не я вас в такое положение загнал.

— Удобно, должно быть, когда совесть в чужих руках лежит?

— Не знаю, сэр, расскажите мне. Вам же особняк жизнь устраивает.

— Прошу прощения…?! — взбесился Фаэтон, но тут Дафна беззаботно пропела:

— Дорогой, подожди. Я же рассказала, что Аурелиан передал тебе весточку? Это, наверное, самое важное послание в твоей жизни, так что, жеребцы, когда налягаетесь, позвольте и мне в беседе поучаствовать.

Фаэтон повернулся к Аткинсу:

— Вы, сударь, просто подлец. Вы обязаны попросить прощения, иначе…

Но угрозы Фаэтон придумать не смог, поэтому оставалось корчить угрожающую мину на лице и чувствовать себя в дураках. К бесконечному удивлению, Аткинс протянул руку и сказал:

— Прошу прощения.

— Что?

— Приношу свои извинения. Давайте, пожмём руки. Я ничем не управляю, я не знал, насколько Вторая Ойкумена проникла в Ментальность, а Парламент не мог обнародовать данные.

— Значит, это Вторая Ойкумена?

— Технологии оттуда, это точно. Они ли это на самом деле? Не знаю. Если только они не нашли способ выкарабкаться из чёрной дыры.

— Как долго вы знали?

— Наверняка? С того вечера, когда с вами общался их агент под видом Нептунца. Они отчаялись вас заполучить, поэтому торопились и действовали неопрятно. Этот Нептунец оставил вещественные улики — споры, наномеханизмы, и так далее. У них есть Софотек, это понятно из способа наноархивации данных. Тот отчёт вы даже подслушать успели. Но подозреваю их я со времён солнечной бури.

— Той, в которой погиб мой отец?

— Верно. Я тогда краем глаза заметил на общественном канале выступление чудака из школы Ирем, он анализировал движение и энергетические уровни солнечных вспышек, и они показались похожими на разброс некоторых из моих хаос-установок. Уж залп из орудий я везде узнаю. И когда я всё-таки выбил из Парламента деньги на статистический анализ того выступления (и, поверьте, раскошелились они крайне неохотно), анализ показал, что вспышки целились в корабль. Ваш корабль.

— Ради этого они вмешались в работу солнечного массива?

— Не знаю, как они это сделали. Тогда я и не знал, они ли это были. Никто, кроме меня, не заметил, что солнечная буря искусственная и выглядит в точности как рисунок атаки.

— Но почему вы не рассказали никому о своих подозрениях?

Аткинс почти усмехнулся.

— Командованию доложил. Постоянная Комиссия Военного Надзора при Парламенте знает. А рассказывать всяким журналистам мне запрещено, да и без этого не особо хотелось. Тогда я знал только, что Молчаливая Ойкумена вмешалась в работу софотеков Гелия — Пирея и Пламеносного, но если пришельцы влезли в Солнечную Ментальность, то и Земная под угрозой. Они пытались уничтожить ваш корабль, поэтому я посчитал, что вы — тоже цель. Парламент согласился и отправил приглядывать за вами. В ту ночь вы ускользнули под маскарадным протоколом, и когда я вас снова нашёл, вы уже беседовали с Нептунцем.

— Значит… Отца убили они?

— Они бы и вас прикончили, окажись вы в достаточно безлюдном месте. Но потом они передумали.

— Из-за того, что адвокат обхитрил Ганниса и отменил мои долги, они посчитали, что теперь могут заполучить звездолёт.

— И вам очень повезло. Иначе та чёрная визитка вместо псевдомнезии просто выскоблила бы вам мозг. Помните, на спине Анмойкотепа сидел некий "Ужастик"? Это на самом деле был Скарамуш. И на самом деле я никакой не старшина полиции Курии. Использовать для этого меня — всё равно, что собрать в луже под Доркингом весь флот, только чтобы охранять мирового судью. На самом деле я за вами следил. Я обязан следить за вами всё время, пока вы не подключены к Радаманту. В остальное время Молчаливые бы и не приблизились — они до одури боятся Софотеков.

— Получается, вы следили за Дафной, зная, что когда она меня найдёт, враг обязательно объявится. Он бы нас обоих убил, а потом вы бы последовали за врагом к его логову и командованию. Таков был ваш план?

Аткинс кивнул.

— Да, вы правы. Не стоило терять терпения. Я очень рискнул, защитив девчонку от взрыва, но, похоже, существо отвлеклось на ваш залп.

— Отвлеклось, значит?

— Не огорчайтесь, для новичка вы неплохо справились. Сожгли ему изрядную часть защитной глазури, ошеломили почти на целую секунду.

— Рад слышать, — вяло произнёс Фаэтон.

— Но вы правы. Нужно было ждать и не вмешиваться. Сейчас нам известно только направление одного звонка. Как далеко находилась цель, мы не знаем. Можем узнать, если они выйдут на связь снова, но если они пользуются ретранслятором, мы опять остаёмся ни с чем. Если бы оно сейчас улетело с вашей головой, отследить их логово было бы гораздо проще. Но это строго моё мнение, — Аткинс улыбнулся и продолжил, — с другой стороны, процент смертности гражданских остался нулевым — это плюс.

— То есть вы защитили нас, только чтобы избавить себя от лишней писанины?

— Я вынужден чётко расставлять приоритеты, сэр. Для триангуляции места, куда агенты Молчаливых отправляют послания, нужно узнать направление другой попытки связи, так что не беспокойтесь — будем ждать здесь, пока новый агент не объявится и не попытается вас убить или похитить.

— Так полагаю, до этого мне бессмертия не вернут? Поскольку восстановление в правах — приказ публичный, и шпионы Молчаливой это заметят, так ведь? Если я вас правильно понял, я должен ждать тут гибели по вашей прихоти?

— Я тут ни при чём, сэр, — Аткинс неотрывно смотрел в глаза. — Хватит ли вам мужества? Вы готовы поставить свою жизнь под угрозу ради Золотой Ойкумены? Вы готовы ради неё умереть?

— Разумеется, тут и вопросов быть не может.

— В наши дни, сэр, такие вопросы боятся спрашивать. [22] Я прошу вас присоединиться к армии. У врага есть звездолёт.

— Я тоже так считаю. У них есть Феникс Умолкнувший.

— Только ваш корабль способен его догнать, поэтому мы должны забрать его у Нептунцев, причём незаметно для Молчаливых. Если для этого нужно терпеть хулу Наставников и прозябать в ссылке до смерти — значит, такой и будет приказ.

— Господи, Маршал! Неужели вы задумали оснастить Феникса оружием? Осквернить корабль мира, корабль науки, корабль новой жизни? Об этом и подумать мерзко! Совершенно исключено! Сэр, вы в своём уме?

— Позвольте спросить. Как думаете, есть ли у них судно, способное обогнать ваш корабль?

— Совершенно исключе.. Подождите. Вы не назвали Феникс "судном"? [23]

— Разумеется. Он корабль, причём корабль превосходный, шедевр конструкторской мысли. На нём можно догнать врага практически на световой скорости — он ничего и не заметит, пока не окажетесь за его кормой. Потом можно пролететь рядом, используя выхлоп двигателей как оружие. Врага прошьёт смертельной порцией излучений. Можно вывалить ему под нос антиводородного топлива. Нет, ещё лучше его протаранить — с такой бронёй вашу красавицу ничего не поцарапает. Это не корабль, а чудо.

— Хорошо, я рад, что хоть в чём-то мы единодушны, Маршал, но тем не менее, хоть я и согласен помогать вам в любом полезном и праведном деле, не считаю возможным вступить в военную иерархию и подчинятся вашим приказам.

— Не могу вас заставить. Не могу вас призвать. К сожалению. Могу только уговорить. Армия — единственный способ вернуть корабль. Вы не только служите Ойкумене, но вдобавок получаете неплохой комплект льгот, включающий бесплатное жильё, медицинские программы, денежные выплаты и многое другое. У меня есть личная система бессмертия, например, управляет которой исключительно Группа Воинственного Разума.

— У вас личная система? Система бессмертия для одного человека?

— Наставники военным указывать не могут. Вдобавок, данные нашей системы скрыты от общества, и, следовательно, от Молчаливых. Понимаете? Фаэтон, у вас нет выбора.

Тут Дафна сказала:

— Я хочу поделиться с вами кое-чем очень крайне невероятно важным. Разрешите перебить?

— Дорогая, подожди, пожалуйста, секундочку. Мы с Маршалом Аткинсом ещё не всё выяснили.

— В ком же из вас больше тестостерона? Не волнуйся, дорогой, он победит с отрывом… — пробормотала Дафна.

Фаэтон сделал вид, что ничего не расслышал, и обратился к Аткинсу:

— Давайте приостановим обсуждение моего будущего. Мне любопытно одно событие в прошлом. Вы постоянно следили за мной. Это же вы скрывались под личиной Констебля Пурсиванта? Да, я сам должен был догадаться. Вируса в Ментальности на самом деле нет, и Молчаливые, наоборот, старались удержать меня от выхода в сеть — выйди я туда, я бы узнал, что воспоминания мне подделали.

От недоумения Аткинс заморгал:

— Прошу прощения? Вы о ком? Какой ещё Констебль Пурсивант?

— Вы что, не знаете…? — в свою очередь удивился Фаэтон.

Оба посмотрели на Дафну, та лишь плечами пожала:

— Понятия не имею, о чём вы.

Но колечко с её пальца пропищало:

— А я его знаю! Он говорит, хочет с вами поговорить!

Фаэтон насторожился, оглянулся по сторонам:

— Так. Аткинс, вы… Так…

— Не бойтесь, сэр. Я вооружён.

— Это ещё мягко сказано, — пробормотала Дафна и кивнула кольцу. — Давай, малышка. Подключай его.

Кольцо засветилось, лучик света упал на чистый от сажи алмазный навес. Соединение прошло. Появилась картинка.

Фаэтон вытаращился на неё в полном изумлении:

— Вы. Это были вы. Но зачем?

С навеса им улыбалось очень дотошное изображение Софотека Гончей. Он поприветствовал всех, приложив палец к двухкозырке.

— Моё расследование тогда ещё не подошло к концу, но уже тогда я пришёл к выводу — чтобы не упустить ни одну улику, придётся отправить в космос людей. А без брони вы свой чудесный корабль и с места бы не сдвинули, не так ли? — Гончая осмотрел всех. — Ну что? Готовы отправляться?

— Отправляться? — ответил Аткинс. — Простите мне тугодумие, но мы не знаем, куда лететь. Известно только направление. Для триангуляции нужен второй вектор.

— С этим затруднением мы скоро справимся, мистер Аткинс. Своеобразный извод нигилизма, исповедуемый убитым вами существом, по моим прикидкам — своего рода защитный механизм, оберегающий от "тлетворного" влияния Земли. Остальные слуги Молчаливых во время "контакта" с Землёй пока ещё не выказывали подобного безрассудства. Понимаете, к чему я веду?

— Простите мне и тугодумие, и глупое выражение лица, — обратился Фаэтон, — но… Вы? Вы?

— Я? Что я, мистер Радамант? — улыбался Гончая.

— Как вы были Пурсивантом? Насколько я знаю, Софотеки не имеют права занимать места в Парламенте, правительстве, военных силах, и, как я думал, и в полиции. Как вы были Констеблем Пурсивантом?

— Я не был. Пурсивант — персонаж, долевой разум с памятью об обучении и опыте службы, и персонаж этот — во всеобщем достоянии. Во время маскарада не запрещено изображать персонажей, не защищаемых авторским правом.

Вы выдали себя за офицера полиции! Это незаконно, вне всякого сомнения!

— Нет, сэр, чтобы выдать себя за офицера, я должен был показать значок, удостоверение, или униформу, или доказать свою личность каким-либо ещё способом.

— Я вас видел в теле манекена. Вы показали мне значок.

— Я показал пустую ладонь. Любой здравомыслящий человек увидел бы обман. Тогда я ещё не оставлял надежды, что вы подключитесь к Ментальности, увидите меня через фильтр, и согласитесь на ноэтическую проверку. Вы же ожидали встретить меня на Талайманнаре?

Но, как бы то ни было, когда вы, несмотря на все причины, отказались выйти в сеть, я понял, что ваше поведение слишком сильно отличается от предсказанного, откуда я пришёл к выводу, что кто-то вмешался в ваш мыслительный процесс.

Поэтому, пока вы падали из окна в воду, я потратил немало времени, перебирая записи всех граждан, нейроформ, и самоосознающих сущностей Золотой Ойкумены. Я предположил, что преступник повторит почерк преступления, и пытался найти кого-нибудь, кто вёл бы себя в такой же мере несообразно собственному характеру, как вы. Смею заметить, что во время всемирного празднества искать необычное поведение — настоящая мука. На карнавале все ведут себя необычно.

После полусекунды вашего времени, что составляет 789 миллиардов секунд времени компьютерного, я сузил круг с 300 миллионов подозреваемых до четырёх с половиной тысяч. И угадайте, кто же оказался среди людей с изменившимся характером?

— Гелий. Им нужно управлять, иначе Солнечную Структуру как оружие не использовать, — сказал Фаэтон.

— Диомед. Им нужно управлять, иначе корабль им не забрать! — воскликнула Дафна.

— Дафна Изначальная. Они заставили её утопиться, чтобы Фаэтон отложил вылет, — предположил Аткинс.

Гончая одобрительно хмыкнул:

— Дафна Изначальная? Хорошая мысль…

— Можно и мне угадать? Это Нео-Орфей. Как же ещё Молчаливым загнать Фаэтона в ссылку? — чирикнуло библиотечное кольцо.

— Превосходные догадки! — благодушно объявил Гончая. — Но все неправильные. Я же имел в виду самого мистера Ясона Свена Десятого Честного Лавочника из школы Стеклянной Луковицы, базового полу-коммунала с проецируемой долевой аватарой, что живёт на Аляске, в городке Дэдхорс.

Повисла тишина.

Фаэтон развернулся к остальным:

— Только я один тут вне себя?

По лицу Аткинса читалось "зачем-я-выслушиваю-эту-ахинею?", однако он сказал:

— Прошу прощения, сэр, но кто этот… как там его, вообще такой?

А Дафна спросила:

— И чем этот тип так выделяется среди четырёх с половиной тысяч человек?

Гончая продолжил:

— Мистер Честный Лавочник, по своему обыкновению, каждый день переселяется в зимнее тело и на лыжах добирается до местной созерцальни, где расширяет личность аватара, который хранится у него в надкорке головного мозга. После полудня, окончив процедуру, он, как правило, заглядывает в небольшое кафе "Чай и Провод" на склоне горной скульптуры Новая Идея, где заказывает восстановление/возвышение путём сенсорной перегрузки. Не знаю, знакомы ли вы с обрядом школы Стеклянной Луковицы испытывать сенсорными перегрузками восприятие, разум и память после расширений, но это для них типично. Но вот что привлекло моё внимание…

Фаэтон, Аткинс и Дафна чуть подались к экрану.

— Мистер Лавочник раньше садился на циновку около термо-иллюзионного окна почты, лицом на север. Но с недавних пор он начал садиться лицом на юг, что весьма странно — теперь, чтобы включить кубок перегрузчика, он вынужден класть левый локоть на поручень балкона, но как раз на левом локте у него расположены контрольные точки для удлинителя руки.

Все трое отпрянули от экрана и переглянулись.

Дафна присвистнула.

— Я поняла, кто странно себя ведёт! Софотек Гончая.

— Сэр, хватит отвлекать нас пустяками. Можете без обиняков перейти к сути? — сказал Аткинс.

Тут заговорил Фаэтон.

— Именно там проходит миллионоканальный кабель между Северной Америкой и Северной Азией.

Дафна и Аткинс уставились на него.

Дафна пихнула Аткинса в бок:

— Смотрите, это заразно. Теперь и Фаэтон спятил.

А Фаэтон продолжал:

— Но кабель защищён полиструктурной оплёткой, причём в каждом узлу расположен информат, готовый, в случае попытки проникновения, перестроить оболочку соответственно. Способа пробить эту оплётку и изменить сигнал в кабеле просто нет. Но там, где кабель выходит на поверхность, там, где он переходит в разветвитель — уязвимость.

Он обратился к Дафне:

— Я про эти кабели всё знаю, ведь перед Коррекцией Лунной Орбиты пришлось изучить все возможные последствия. Такой длинный кабель мог пострадать от новых течений под корой Земли.

— Вы так и не дали рассказать мне о встрече с Аурелианом в Тадж-Махале, так что, надеюсь, ваши выводы окажутся если не важными, то хотя бы интересными, — ответила она.

Аткинс заговорил:

— Обычно созерцальни за Полярным Кругом устраивают в виде огромных куполов, и они не могут подключаться к портам города-кольца, из-за того, что расположены очень далеко от экватора, да и атмосферные условия не помогают.

Дафна ошарашенно взглянула на Аткинса:

— И вы вслед за ним!

Аткинс продолжил:

— Я просто хотел сказать, что арктическим созерцальням приходится подключаться к основным кабелям физически, при этом, как правило, защитными барьерами пренебрегают, чтобы созерцальня справлялась с любым наплывом мыслеобмена. Там наше слабое место.

— Слабое место? — заморгала Дафна.

— Иными словами, если вы вдруг захотите устроить спазм данных, или загрузить в сеть смертельный вирус — например, если вам нужно будет испортить медицинские короба для спячки и погубить тысячи невинных пациентов — лучшим местом для взлома будет как раз кабель под созерцальней.

— С какой стати мне понадобится губить тысячи невинных пациентов?! — возмутилась Дафна.

— Не говорю, что вы так сделаете, мэм. Но и такую возможность стоит обдумать. Интересно рассчитывать, сколько людей можно грохнуть с помощью той или иной уязвимости — например, пресловутым кабелем под созерцальней — и сойдёт ли это с рук.

Дафна шепнула Фаэтону:

— Ты был прав. Он странный, рядом с ним не по себе.

С пальца радостно заголосило кольцо:

— При сверхстимуляции пользователь разгоняет модуль Средней Виртуальности, отключает подавители и открывает фильтр для всех-всех файлов ощущений!

— О нет, и ты туда же! — охнула Дафна.

Фаэтон сказал:

— Сердечник кабеля занимает полифотонная ноуменальная жила, поскольку она требует усиленной изоляции, и именно там конструктор ставит датчики вмешательств. Линии управления телепроекциями, в свою очередь, расположены ближе к оплётке, и вполне возможно проникнуть в них, не обращая внимания датчиков.

Аткинс сказал:

— На вражескую планету нужно садиться на полюсе. Мало того, что магнитное поле скроет след корабля, так ещё за полюсами диспетчеры не следят — все суда пролетают около плоскости экватора, ведь так гораздо экономнее. На северный полюс никто не смотрит.

Дафна сказала:

— Афинские зодчие не использовали цемент, они обтёсывали камень с поразительной точностью, а кладку скрепляли металлическими крепежами. Памятники Второй Эры испещрены оспинами там, где люди последующих веков выковыривали эти крепежи и переплавляли для своих нужд.

— Прошу прощения, дорогая …?

— Повторите-ка, мэм…?

Оба уставились на неё.

Дафна победоносно улыбнулась:

— Я проверяла. Показалось, что меня не слушают.

Гончая навёл на неё проницающий взгляд.

— На самом деле, мисс Дафна, я в вас разочаровался. Вы читали столько детективов, но не видите за уликами смысла? Например, стал бы мистер Лавочник опираться на левый локоть вместо правого?

Она пожала плечами:

— Ну, он не стал бы. Без причины. Очень уж неудобно. Если он и нацепил этот удлинитель руки (особенно неудобный, к слову), то только потому, что ему не хватает управления через мысленный интерфейс. Контактная точка расположена на локте потому, что предплечье и остальная рука простирается в Виртуальность. Опирать её на что-либо нужно, только если ты хочешь сохранять контакт и одновременно передавать через перчатку сигналы в Виртуальность из другого источника. А…

Гончая намекнул:

— А зачем человеку, отдыхающему под сенсорной перегрузкой, передавать сигналы в Виртуальность? Не стоит ли ему, наоборот, остерегаться случайно отпущенных мыслей, неправильных звонков, нечаянного переключения действительности?

— За это может отвечать изолированная часть разума… — тут её глаза загорелись. — Я поняла! В одной серии Вень Чи-Анг Мориарти, сотый линейный потомок Фа Со Лои и Профессора Мориарти вместе с последним членом Невидимой Империи Си Фан оставил карту-джокера из Средней Виртуальности на склоне холма. Они знали, что орнитолог-любитель посмотрит в бинокль туда, и через карту в его мыслительное пространство загрузился призрак, и он совершал преступления, пока орнитолог не был занят. Отличная серия, ведь дело расследовал как раз орнитолог, и в подозреваемые себя он не записал. Он, кстати, и сенсорными перегрузками баловался, и лишние сигналы были незаметны, ведь перегрузка и так перегружает каналы. И…

— Похоже, Молчаливые смотрели тот же сериал, — сказал Гончая.

— Да ладно вам, вы шутите! Это просто сериал! С людьми такое не случается! В жизни, я имею в виду…

Гончая продолжал:

— Чтобы в мистера Лавочника проник призрак, Нептунцу с Поникшего Руха было достаточно скинуть карту на северный склон горной скульптуры. Во время ежедневных стимуляций наш герой просто любуется пейзажем с выкрученным до предела фильтром, принимая все сигналы со всех каналов. В обычных условиях — совершенно безопасное времяпрепровождение.

— Окажусь ли я прав, если предположу, что сеансы перегрузок мистера Лавочника совпали по времени сначала с моим слушанием в Курии, а потом — с выступлением Глубинных на озере Виктория? — спросил Фаэтон.

— Это же Скарамуш? Тот, кто им управляет, сам того не осознаёт, — сказала Дафна.

Аткинс посмотрел на ночное небо, нахмурился. Указал наверх пальцем.

— Координаты цели я получу через навигационные спутники. Орбитальная снайперская установка может менять угол выстрела, но лучу всё равно придётся пройти сквозь планету, хорошо хоть секущая не очень длинная. Так даже лучше — если кто-то боится удара из космоса, он не станет располагать отражающую сетку под собой. Никто не ждёт, что ему из-под Земли хвост поджарят. И место удачное — Аляска, там пусто практически. Побочный ущерб маловероятен.

Фаэтон с ужасом понял, что Аткинс собирается убить совершенно невинного человека. Он дёрнул Аткинса за руку, крикнул:

— Нет! Стой!

Но Аткинс уклонился и скупым движением подсёк Фаэтона, так, что тот грохнулся на палубу.

— ФАЭТОН, ОСТАНОВИСЬ.

Рядом с изображением Гончей развернулся другой алмазный навес. Он вспыхнул, и на нём проявился образ рослого, жилистого и сурового афинского гопли́та в полном доспехе. В одной руке он держал копьё из ясеня, а вторую закрывал круглый, выпуклый щит. На плече, около пышного плюмажа, восседал стервятник, а у ног лежал шакал. Позади царственного воина стояли две крылатые ведьмы, их лица скрывали медные маски, но змей вместо волос они не прятали.

Фаэтон уставился в наваждение.

— Диомед…?

От головы до пят воина покрывала кровь. Свежие, алые брызги стекали по бурым, давно засохшим кровавым пятнам. Голос гоплита стал немного тише:

— Нет, не Диомед. Я представляю группу Софотеков Воинственного Разума. Полагаю, мой мифологический образ подходит Серебристо-Серой эстетике?

Аткинс продолжал, прищурившись, смотреть на небо. Фаэтон встал, на пол-шажка приблизился, но окровавленный воин его пресёк:

— СТОЙ! Вы уже пытались помешать проведению военной операции вооружённых сил Золотой Ойкумены. Это измена, и по закону Федерального Ойкуменического Сотрудничества она, и только она карается смертью. Не усугубляйте свою вину.

Фаэтон замер.

— Измена? Предотвратить убийство — измена?

— Вмешательство в работу полиции — всего лишь помеха правосудию. Вмешательство в дело армии, причём во время войны — пособничество врагу. Измена — первое преступление в нашем Уложении, и оно же — единственное, упомянутое по имени. Единственный приоритет Группы Военного Разума — сохранение Ойкуменического Сотрудничества от внешних врагов. Не заблуждайтесь. Закон не потерял силы, хоть его и не применяли с Шестой Эры, вас всё ещё могут осудить за предательство и казнить. Дело крайне серьёзное.

Аткинс обратился к экрану:

— Военный Разум!

Объединение Софотеков отдало честь:

— Вас слушаю, сэр!

— Всё, что тут происходит, засекречено. До моего указания вы не имеете права разглашать сведения об попытках Фаэтона помешать выполнению боевой задачи ни Курии, ни какому-либо ещё лицу, исключая членов Парламентского Комитета по Обороне с высоким уровнем допуска. Вы поняли?

— Так точно!

— Краткий отчёт по последней операции.

— Операция заняла две тысячных пикосекунды. За это время луч проник в череп цели через средний мозг и кору и поразил центр быстрых реакций. Импланты цели, включая ноэтический и ноуменальный передатчик, повреждены не были. Луч вышел из черепа через лобную кость. Следующие четыре сотых секунды тщательно отслеживалась мозговая активность, с помощью ноэтической информации снайперская установка вычислила соответствие мыслей и нейронных путей, и хотя ноуменальный дознаватель не смог расшифровать мысли Молчаливого, он отметил области в мозге цели, в которых они хранятся, и эти подозрительные области были удалены вторым выстрелом со снайперской орбитальной установки, целеуказание обеспечила хирургическая программа. По оценке Софотека Эксперта, в разуме цели подозрения не появились — область рефлекса подозрительности была удалена ещё до того, как до неё дошли биохимические болевые сигналы.

Поскольку цель на уровне мысли ничего не заметила, сработали её обычные высокоскоростные искусственные рефлексы. Обнаружив повреждение мозга, цель запустила ноуменальные программы и передала себя на безопасную станцию. Предсказание Гончей оправдалось. Сигнал был перехвачен орбитальным парусом и подавлен. К сожалению, сигнал зашифрован неизвестной нам системой, и без повреждений записать его не удалось. Скарамуш умер, он безвозвратно испорчен.

Фаэтон спросил у Гончей:

— Что произошло? Что вы предсказали?

Гончая с улыбкой ответил:

— Помимо желания сидеть лицом на юг, у мистера Ясона Свена Десятого Честного Лавочника обнаружилась ещё одна странность в поведении — в прошлый вторник он заснул по пути домой. Пока тело продолжало идти в автоматическом режиме, его разум, судя по записям, отправился на Ярмарку Мыслей Свободного Восточного Концерна на Глубоковиртуальном Торговом канале, где он посетил немало магазинов, не пренебрегал бесплатными пробниками, и судя по всему, оказался весьма впечатлён роскошью и богатством нашего потребительского рынка.

— Я не понимаю, — задал вопрос Фаэтон. — Как его может поразить наше богатство? У Молчаливой Ойкумены энергии бесконечно больше, чем у нас. Что для него наше благосостояние?

— Но технологическое развитие Второй Ойкумены застряло на уровне Пятой Эры. Мы передавали им некоторые достижения Эры Софотеков, но нет свидетельств, что они смогли ими воспользоваться. Может быть, их общество оказалось не готово. Более того, неясно, сколько людей осталось после знаменитого Последнего Послания, и на какой уровень откатилась их цивилизация. Война разрушает многое.

— Вы предполагаете, что их технологический уровень ниже нашего? Ниже? Я всё это время считал, что они развитее…

— Мистер Радамант. Если бы всю жизнь вы провели в неразвитом обществе, а потом неожиданно оказались в Золотой Ойкумене — каким технологическим достижением вы бы побаловали себя в первейшую очередь?

Фаэтон посмотрел на Дафну, как на пример. Сказал:

— Мы его растлили. Скарамуш завёл учётную запись в Ноуменальной Системе Бессмертия, так ведь?

— Теперь предположим, что вы — вражеский шпион. В хранилища сознаний и к Софотекам Золотой Ойкумены разум отправлять опасно, так ведь? Куда же переправить разум? Какой Софотек примет вас как родного?

Фаэтон оглядел собеседников.

— Есть в вас — и у Военного Разума, и у Аткинса, и у Гончей — какое-то недостойное человека хладнокровие. Вы без предупреждений застрелили невиновного.

— Если полицейский вынужден стрелять сквозь заложника, чтобы обезвредить преступника в его голове, кто виноват? Полицейский, или преступник, умышленно заслонившийся человеком? — возразил Гончая, а Аткинс похлопал Фаэтона по плечу:

— Вам нужно отдохнуть, сэр. Похоже, у вас расширители интеллекта разрядились. Военный Разум! Расскажите новобранцу о судьбе мистера Лавочника.

— Мистер Честный Лавочник ничего не заметил. На данный момент он поправляется в заполярном филиале Банка Ноуменального Бессмертия Орфея.

Аткинс отвернулся на восток. Света не было ни лучика, но запах зари уже висел в ночном воздухе, и, одна за одной, птицы на берегу просыпались и начинали наперебой петь.

— Скоро рассветёт, — бросил Аткинс.

— Обожаю зарю! Заря — время надежды. Под её светом я чувствую обновление сил… Так что, будем воевать с этими… существами? С чудищами? — сказала Дафна.

— Вообще-то я имел в виду, что до восхода нам всем стоит спрятаться. Ночью мы для зондов невидимы, если только им смелости не хватит светить на нас каким-нибудь излучением. Но, с хорошим отражателем и высокоразрешающей матрицей, днём нас даже с Марсианской орбиты видно как на ладони.

Дафна мрачно взглянула на ночное небо.

Аткинс начал излагать план:

— Думаю, Фаэтону стоит продолжать маскарад. Если он оправдается перед Наставниками, об этом узнают все, и враг в том числе. Поэтому он должен без явной посторонней помощи связаться с Нептуном, наняться к ним и вернуть корабль. Когда Фаэтон окажется на борту, они объявятся. Всё это время они хотели заполучить броню.

— Без брони нельзя управлять каскадами сознаний корабля, и околосветовой полёт будет крайне опасен, или вообще невозможен. Но зачем им Феникс?

— Не знаю точно, но узнать намерен. Теперь у нас два направления их сигналов. Если в точке пересечения просто висит их звездолёт, то только ваш корабль сможет его, в случае чего, догнать. Воинственный разум?

Около кроваво-красного гоплита проявилось окошко с координатами:

— Вот направления их сигналов.

— Вычислите пересечение.

Звёздный атлас в голове Фаэтона был лучший на рынке, и в астрономических вычислениях Софотеки пользовались примерно таким же, поэтому Фаэтон ответил первым:

— Примерно шестьдесят градусов за Юпитером. Точка Лагранжа. До неё примерно пять астрономических единиц, поскольку Юпитер в апогее. Значит, враг пользовался ретранслятором, и поймали мы только подсобника, если только Молчаливые не припарковали корабль в самой гуще города-роя.

— Плохо, — сказал Аткинс. — Придётся либо искать их командование, либо заставить их вылезти. Враг потерял агентов, он станет осмотрительнее. Нужна приманка. Такая, чтобы никто не устоял.

Фаэтону не понравился оценивающий взгляд Аткинса.

— Да вы, должно быть, шутите.

— После вашей присяги и загрузки курса молодого бойца мы сможем отправиться.

— Такого не случится, — гордо выпрямился Фаэтон. — Я согласен оказывать вам помощь, как свободный человек свободному человеку, но подчиняться чужим приказам не намерен.

Вступил Гончая:

— Похоже, Аткинс слишком воспитан, чтобы подать шантаж как шантаж. Если откажетесь — вас ждёт суд за предательство. Согласитесь — получите Военную Систему Бессмертия, свободную от руки Орфея и Наставников.

Аткинс искоса взглянул на экран.

— На самом деле я собирался воззвать к чувству долга. Он ещё не знает, чем во время войны чревато своеначалие.

Фаэтон сложил руки на груди и глубоко вздохнул. Он понимал только то, что очень устал. Устал телом, устал умом, устал душой. Устал от принуждений, от махинаций. Должен же быть в шантаже Аткинса какой-нибудь очевидный изъян! Но обессилевший разум недостатка никак не замечал.

Фаэтон задумчиво посмотрел на Дафну, которая вроде бы и смотрела на горизонт, и улыбалась, но вроде бы и спала.

— Дафна!

Она проснулась, открыла сияющие глаза, взглянула на него.

— Ммм? Да? Что такое, дорогой?

— Я без сил совершенно, и мозг думать отказывается. Ни малейшей идейки нет.

Её это будто бы позабавило.

— И что же я могу сделать, дорогой?

Он раскинул руки в стороны:

— Не знаю, совершенно. Ты пришла спасать меня? Ну давай, спасай.

Дафна заулыбалась, будто обрадовавшись такому вызову.

— Ну что, дорогой, слушай свою жёнушку внимательно. Советую вести конспект, я потом контрольную проведу. Готов? Аткинс гонит осла, то есть тебя, кнутом и пряником. Кнут — обвинение в измене. Начинка пряника — бессмертие, но пряник этот зачерствел.

Она наклонилась поближе и с горящим взором продолжила:

— Если бы ты меня дослушал, ты бы узнал, что Аурелиан в Тадж-Махале рассказал мне, что наше переносное ноэтическое устройство может не только считывать, но и записывать. Там же почти бесконечная память, сам же говорил. Правда, для записи, как и для старой ноуменальной системы, нужен Софотек, и Аурелиан предложил принять на себя сию обязанность. Всё, что нужно — выйти в сеть, подключиться к фильтру ощущений Поместья Аурелиана, и он запишет резервную копию.

— Но патент на бессмертие у Орфея! Аурелиан не может украсть технологию!

— Орфей устройство не придумывал. Да, его машины делают то же самое, но что с того? Патент на паровой двигатель не запрещает собрать двигатель внутреннего сгорания.

— Но Аурелиана изгонят!

Дафна заулыбалась ещё шире.

— Я ему в Тадж-Махале то же самое сказала. Знаешь, что ответил?

— Что же?

— Он с такой усмешкой сказал: "Пускай пытаются". И, знаешь, у него вид был в точности как у тебя, когда ты такие вещи говоришь.

Фаэтон с подозрением спросил:

— Ты о чём?

— Скоро сам по своему лицу поймёшь. Я забрала у Аткинса пряник, осталось переломить кнут. Помнишь, что тебе поручили? Продолжай маскарад, продолжай изображать себя. А ты, на самом деле, и осла переупрямишь. Делай, что сделал бы сам.

Фаэтон ничего не понял. Дафна закатила глаза:

— Ой, да сколько можно! Просто пошли вояк куда подальше, вслед за Наставниками, Гелием, Ао Аоэном, Благотворительной Композицией, остальными Пэрами, Йронджо, чудищем Молчаливых и всеми, кто вставал у тебя на пути.

С новой улыбкой она продолжила:

— Аткинс тебя не сдвинет. Тестостерона в нём поболе, но мозгов больше у тебя.

Фаэтон задумчиво кивнул.

— По крайней мере, у меня есть навык, которого ему не хватает. Он не может арестовать меня тайно — это будет против закона. Он не может арестовать меня явно — обо всём узнает враг.

Фаэтон с преисполненным благородства видом обратился к Аткинсу.

— Уважаемый Маршал Аткинс! Вы дали мне знать, что в случае, если я не соглашусь на условия вашего шантажа, Военные Силы, Парламент и Суд Ойкумены осудят меня за измену. На это у меня всего один ответ: Пускай пытаются.

В этот самый миг на Фаэтона упал первый луч скоротечного экваториального восхода, свет солнца засиял на несгибаемо-прочной броне и подсветил несгибаемую прочность духа.

Дафна кивнула:

— Ага. Тот самый вид. В точности.

И сфотографировала образ на кольцо.

РАВНОСТОРОННЯЯ СТАНЦИЯ НА ОРБИТЕ МЕРКУРИЯ

Йронджо с застывшим лицом переводил взгляд то на парящего над баржей Фаэтона, то на обожжённую и опустошённую взрывами палубу магазина.

В воздухе Фаэтона удерживала собранная в броне полётная система, цепляясь за энергетические струны недавно опущенной с орбиты левитационной решётки. Новая решётка нависала над Индией, краешком накрывая и Талайманнар.

Наконец Йронджо заговорил:

— Условия нашего договора исполнены неудовлетворительно. В частности, вы обещались вернуть магазин невредимым (отмечу, что он стёрт в порошок высокоэнергетическими разрядами), а рабочую силу — в полном составе (отмечу, что она вся отсутствует.) Подозреваю, вы нашли средства для своего отбытия. Делаю вывод, что обращение в суд по поводу неисполнения договора нарушит ваши планы улететь. Меня научили уважать силу, с которой закон Ойкумены может принудить к покорности.

Фаэтон не мог разбрасываться деньгами. Оказалось, Старица Моря когда-то часто летала на Венеру, и из сотен служивших для этого транспортных контейнеров один сохранился до сих пор. Нотор-Коток нашёл одного чудака, который из принципа желал как-нибудь попрать Коллегию Наставников, и ради исполнения его мечты у него купили залп из орбитального ускорителя. Разогнанный таким образом грузовой контейнер погубил бы немодифицированного пассажира, но тело Фаэтона было готово к перегрузкам. Импровизированный корабль собирался падать на Солнце — "катиться по наклонной," как выражались космачи старой закалки. Долгий полёт можно скоротать в наведённом сне, зато топлива на запуск тратилось мало и перелёт обходился дёшево.

Дёшево-то дёшево, но по космическим стандартам. Прибыль от летающих костюмов умопомрачительной назвать было нельзя, выплата от Нептунцев (большая часть которой шла на погашение долга перед Вафниром) поступит по прибытии на Равностороннюю Станцию на орбите Меркурия, а экономить больше не на чем.

Переговоры прошли стремительно, и не в пользу Фаэтона.

То ли отказы Фаэтона говорили сами за себя, то ли гобелен Йронджо записал недавние переговоры с Нотор-Котоком и Нептунцами и подсказывал хозяину, сколько денег Фаэтон имел и с каким количеством был готов расстаться. Возможно, просто сказался опыт Йронджо — Фаэтон плохо торговался без помощи Софотека.

В итоге Йронджо выбил куда больше средств, чем требовалось на восстановление магазина. Вот Фаэтон снова сажает негодяя на трон, править нищими, отчаявшимися бедолагами, которые окажутся на этом острове. Фаэтона от самого себя затошнило.

Делать нечего, к сожалению.

Фаэтон вернул Йронджо пароли от магазина мыслей.

— Неповреждённые файлы и мыслительные пространства в рабочем состоянии. Ненужные файлы я стёр, кое-что пересобрал — перезагрузил поисковые системы, улучшил управляющую структуру халата — так что освободилось несколько сотен циклов памяти. Если у вас, сэр, больше нет вопросов, я отправлюсь…

Стервятник, остаток композиции Воителей согласился подвезти к озеру Виктория. Там Фаэтон поднимется в город-кольцо, где в одной из секций ждала грузовая капсула Старицы Моря. (Интересно, лифт будет проверять, кто под маскарадным протоколом?)

— Вообще-то есть. Почему память моего магазина занята какими-то сообщениями?

Фаэтон удивился. Сообщения? Действительно, он сбросил в мыслительное пространство магазина автосекретаря и после удачных переговоров с Нептуном входящие не проверял.

— Простите, сэр. Недосмотр с моей стороны. Не могли бы вы их мне переслать?

— Мог бы. За небольшую плату

— Знаете, уважаемый, учитывая моё положение, это граничит с издевательством!

Йронджо воздел все четыре руки к небу:

— Издевательство! Вы разбили мне мечты, надежды и всю жизнь! Мою единственную жизнь! Да, жестокую, жалкую, никчёмную — по меркам манориала! Сырых увезли на свалку около сада наслаждений, и мне не уберечь их от болезней и вседозволенности. Им здесь делать нечего, здесь и мне делать нечего, даже если найдутся новые изгои — моё призвание меня больше не радует! Козни Курии мне мозги перепахали! Увидев себя со стороны, я больше не могу себя видеть…

Руки повисли, а он продолжил вполголоса:

— Если бы меня кто-нибудь вернул назад… Когда я себя чужими глазами не видел.

Йронджо брезгливо взмахнул жестом передачи и отправил сообщения Фаэтону, ничего не попросив взамен.

Фаэтон думал — почему он должен жалеть худших из людей? Йронджо сам во всём виноват. Наказание справедливо. Но всё-таки…

— Курия загнала вас в жизни жертв, но вы же можете обратить изменение разума? Вы в магазине мыслей, тут есть необходимая аппаратура.

— Это что, проверка? Сами знаете, я на такое не пойду.

— Почему?

Йронджо почти уже отвернулся, но замер и ответил:

— Тот "я" был бы рад вернуть меня в то состояние. Но я теперь другой. Я не хочу себя менять. Не это ли суть личности?

— Чувства говорят так, но не стоит забывать про логику и мораль. Некоторые личности гармоничнее прочих. Некоторые черты личности предпочитаются остальным, и на личные вкусы никто не посмотрит.

— Какое мне дело до философствований? Вам мало разрушить жизнь, нужно ещё насмехаться над обломками? Нет ли у вас дел поважнее?

— Дело у меня есть, причём важное и для вас. Сколько вы готовы заплатить за посредничество, если я найду три сотни уже обученных рабочих и заказчика, который готов платить по шестьдесят секунд за строчко-цикл? Ему нужно переводить форматы, искать ошибки, и всего работы на сто двадцать — сто пятьдесят субъективных человекочасов.

Йронджо переключил динамик в груди на сарказм:

— О, вы сделаете меня главным богатеем Погоста.

— Я прошу двадцать процентов от общей прибыли, уплаченные вперёд, по стандартной схеме предсказания инфляции. Пере- и недоплаты восполним позже. Взамен я за свой счёт перевезу сюда половину Сырых, вместе с Друсиллет. Сообщения пришли от неё. Она передаёт условия: она согласна работать на вас, если вы сохраните мои порядки. Проверки на трезвость, повышения квалификации, перепродажу ненужных воспоминаний и форменную одежду. Она уговорила вернуться с упомянутой свалки удовольствий примерно половину рабочих. Не знаю как, не представляю даже зачем. Заказчики же — Нептунцы. Они хотят воспользоваться Фениксом, поэтому нужно перестроить ментальный ландшафт корабля под Нептунскую нейроформу. Знаете, по сравнению с разрушенной жизнью, двадцать процентов — не такая уж и большая цена. Ваша нынешняя личность не хочет искупить вину честным трудом?

Новые переговоры прошли лучше. Фаэтон выторговал назад треть от своих средств, правда, ценой единяющего контура из обручального кольца. Йронджо забрал контур, чтобы переживать свои добрые дела со стороны — с точки зрения благодарных людей.

Ещё до конца торгов с небес, заливаясь хохотом и дрыгая ногами, посыпались Сырые. Разумеется, никто бы их перевозить не согласился. Радамант основал компанию в пользу Фаэтона, и она обеспечила Сырых летательными жилетами.

— Чудесное начало наших новых жизней! — произнёс Йронджо. От нахлынувших чувств, правда, он забыл переключиться на обычный голос — фраза так и сочилась сарказмом.

Дафна неслась галопом от причальной вышки обратно к посёлку Сухих. Она заметила, как в небе блеснул золотом летящий Фаэтон и призывно помахала ему. Новый скакун Дафны был собран Дочерью Моря, и, несмотря на все объяснения Дафны о строении коней, Дочь моря то ли от рассеянности, то ли из самодурства наградила существо обилием дополнительных органов, весьма полезных — на доперестроечной Венере они бы пригодились.

На шкуре глянцево чернели противорадиационные полоски, ожерельем вкруг изящной шеи висели серебристые гроздья инфракрасных эхолокаторов, вспыхивающие искорками тепла. От упавшего на землю Фаэтона страшилище перепугалось и встало на дыбы, но Дафна, сжав алые губы, натянула поводья и успокоила жеребца. Она даже не поменяла позы, хоть и ехала боком (иначе стопы обжигали выбросы газа и пламени из-под брюшной чешуи вороного.)

Фаэтон залюбовался, от зрелища в сердце потеплело. Как же она женственна, элегантна, но в то же время царственна! Он снял шлем и заговорил:

— Дорогая! Нужно решить наш дальнейший…

— Вот только посмей оставить меня позади! — взъярилась Дафна. Она выпрямилась, взгляд метал молнии.

— План Аткинса разумный, — кротко ответил Фаэтон.

— Да это самоубийство!

— Разум Земли сказала, ещё в ту первую ночь, в той роще зеркальных деревьев, что свободу нашего общества нельзя поддержать без самопожертвования и самоотдачи.

— Моя самоотдача не меньше твоей! — гордо сказала она.

— Тем не менее, я не могу, даже если бы хотел. Забыла, как меня скрутили? Корабль не мой, он в залоге. Поделён между Вафниром и Колесом Жизни, но её долю выкупили Ксенофон и Диомед, и теперь она принадлежит Неоптолему. Феникс не мой, и если бы меня пилотом не наняли, я бы даже на борт не взошёл, и пока долг перед Вафниром не уплачен, мы звездолёт даже пальцем тронуть права не имеем. Я может и хочу тебя взять, но способа нет.

Дафна хлестнула поперёк сапожка.

— Вот не пичкай меня оправданиями! Не надо тут про залоги, долги, доли и всякий юризм! Не в этом дело! Сейчас всем решают Воинственный разум с Аткинсом, из тени, как они скажут — так и будет. Если бы меня вписали в план, способ бы нашли! Законный, незаконный — неважно!

Хлыст указал Фаэтону в грудь.

— Попомни мои слова, Фаэтон из дома Радамант! Единственная преграда — это ваше мужское тестостероновое самомнение! Будь я мужчиной, меня бы без вопросов пустили умереть с вами!

— Я так не думаю, милая. Будь ты мужчиной, тебя бы не туманили романтические затеи, да и моей женой ты бы не прикидывалась. Ты прелестна, ты просто восхитительна, но не с тобой я связан узами брака, и не тебе делить со мною жизнь и возможную смерть.

Щёки покраснели, на глаза навернулись слёзы — то ли от злости, то ли от печали.

— Ты жесток. Что мне делать? Забыть тебя? Пробовала уже, оно того не стоит, уверяю.

— Прости меня.

— И ещё кое-что! Та, что связана узами брака, с тобой не полетит, она скорее в Землю зубами вцепится. Она боится смерти, и ни ради мужа, ни ради победы над врагом, ни ради чего угодно она не рискнёт. Ради тебя она с удобствами Земной жизни не расстанется.

Фаэтон словно одеревенел. Он произнёс ровно и подчёркнуто вежливо:

— Вы, мисс, тоже способны на жестокость. Думаете, если разругаться, расставание пройдёт проще?

— Я всего лишь говорила правду, — глухо ответила она.

— Естественно. Ложь — оружие недолговечное.

Голос Дафны начал срываться:

— Недолговечное? Тогда зачем жертвовать тебя ради плана? Что Аткинс придумал, кроме лжи, вранья, измен, потерь и снова лжи? Фаэтон, ты знаешь, почему тебя ведут на заклание! Не потому, что ты слаб или плох, наоборот! Ты выбран за силу, за доблесть! За гений, за неугасающее пламя мечты! Тебя ведут, поскольку ты лучший.

— Нет. Я выбран случайностью войны. Мы скажем — "хаос". Предки скажут — "судьба". Только я могу управлять кораблём, а враг хочет Феникса. Все его козни направлены на это — он хочет корабль, броню, меня. Если я верну корабль, он покажется, он раскроет себя, и после, выживу я или нет, будет видна правда, ложь, сумрак развеется. Я жил как в лабиринте. Вижу — конец близок. Если погибну — то хотя бы за штурвалом корабля, как и мечтал. Выживу — стены лабиринта падут, и путь к звёздам будет чист.

Тишину нарушил конь, раскапывавший копытом углеродную мостовую. Из-под подков летели алмазные чешуйки и угольная пыль.

Она сказала:

— Взгляни мне в глаза. Поклянись, что не любишь. Тогда уйду.

— Мисс, я вас не люблю.

— Брехня! Я еду с тобой, и это дело решённое!

— Дафна, ты же пообещала …

— Ничего не знаю! Ты смотрел не в глаза, а в нос!

Фаэтон уже было подготовился ответить громко, но тут отметил про себя, что нос просто прехорошенький. Отличный нос, безукоризненный. Глаза тоже ласкали взгляд, как и сияющие завитки волос, изгиб щёк, уста, подбородок, изящная шея, грациозные плечи, стройная фигура и вообще всё неперечисленное.

— Ладно, можешь ехать, но только до Меркурия.

— Я очень рада, что ты согласился. Дирижабль ждёт за холмом, билеты я заранее купила. На обоих.

Полёт до Меркурия тянулся долго и в тесноте. В цистерну им пришлось упаковываться. Больше всего места занимала капсула жизнеобеспечения Дафны — клетки её тела не были приспособлены к перегрузкам, и такого плаща — способного поддерживать жизнь без внешней подпитки, как у Фаэтона, у неё не имелось (да ни у кого другого в Золотой Ойкумене тоже.) Обстановка сближала и телесно, и душевно.

К тесноте добавлялась скука. Клятва Серебристо-Серой школы не позволяла ускорить восприятие времени, чем не пренебрегали пользоваться остальные люди, чтобы убить время. Обычные путешественники наслаждались обширным выбором всевозможных развлечений, но немногие торговцы согласились бы иметь дело с неприкасаемыми супругами.

Пришлось коротать часы примитивным, устным методом — предаваясь беседам и воспоминаниям. Дафна спрашивала, как он готовил корабль к отбытию, что было до маскарада. Фаэтон рассказывал о последних словах Гелия в солнечной буре, о том, как узнал о полусамоубийстве жены, о том, до чего на Лакшми довело горе.

Беседы наскучили. Фаэтон соорудил общее мыслительное пространство, и их разумы проводили там долгие часы, пока тела недвижно лежали в капсуле. Дафна, мастер ваяния грёз, историй и людей, строила миры для обоих, и по её мнению избитые и затёртые творческие приёмы для Фаэтона оказались в новинку. Он наслаждался, и в этом она нашла отраду.

Но всем сотканным мечтам чего-то не хватало. Даже когда она сажала их на престол богов, в чьей мощи было создавать новую жизнь и менять законы природы, Фаэтон не отклонялся от старомодных норм — его вселенные выходили реалистичные, с естественными ограничениями, и они несильно отличались от инженерных симуляций.

Когда же ему выпадала роль не божества, но героя, Фаэтон не заботился об исторической достоверности. Его персонажи расшатывали устои — то изобретая печатный станок в Римской Империи Второй эры, то запуская подводные лодки в Тихий океан Третьей эры, то вводя золотой стандарт для необразованных холопов Европейского Юниона.

Дафна, к своему удивлению, поняла, что на самом деле её вкусы не такие, какими она их считала. Миры, полные загадок, чудовищ и колдунов, казались пустячными и крохотными, они только вопросы вызывали — как тут зародилась жизнь? Какой логике подчиняются волшебные силы и что им неподвластно? Где лежит предел мощи мифических великанов?

Всё больше и больше времени они проводили в мире под названием Новусордо, и, под конец, остальные миры их больше совсем не занимали. Новусодро вырос из файлов инженерного сценария, найденных в доспехе Фаэтона — корабль-колонист, загруженный био- и генетическим материалом, прилетел осваивать пустынную планету, где в реках тёк метан, а в небесах клубились дымные тучи серного пепла.

Вместе они укрощали ветра и ядовитые потоки придуманного мира, засевая их самовоспроизводящимися роботами. Вместе они вызывали затмения солнца, а если нужно, то и умножали тепло его лучей. Вместе они разрывали точнейшими взрывами кору планеты, чтобы высвободить углеродосодержащую руду, вместе они сотрясали атмосферу планеты, чтобы ослабить или усилить парниковый эффект. Вместе они пронизали моря наномастерскими и зародили пока ещё одноклеточную жизнь. Вместе они пахали, сеяли и снимали урожай, вместе они высиживали кладки яиц под склонами гор и дивились вылупившимся птенцам. Вместе они населили твердь животными, а моря — гадами.

Проходили субъективные годы. В Солнечной Системе прошло несколько недель.

Всё скоро кончилось. Взявшись за руки, они прогуливались вдоль серебристых кристаллических деревьев и любовались забавами белошкурых обезьянок, резвившихся в разнотравье. От холмов раздавался рёв белоснежной рыси, вторившей музыке заката, отражаемой стеклянной равниной охладительных панелей. Указывая на заходящее солнце, Фаэтон произнёс:

— Когда мы полетим на настоящем Фениксе, мы сможем всё это повторить, но в жизни! Взгляни, какая яркая радуга! Её вызвали наши аэрозольные добавки в тропосферу. Гляди, как рябь над атмосферой до сих пор ловит закатные лучи! Даже не знаю, вырастут ли настоящие травы такими красивыми.

Дафна, подзабывшая уже, что это не явь, с тоской посмотрела на супруга по творению:

— Значит, всё это сгинет. А если реальность окажется хуже?

Фаэтон задумался.

— Может, останемся? Знаю, в настоящем мире мне покоя не давали, но отсюда все те дела кажутся незначительными. Живи здесь, со мной, в нашем маленьком мире!

— О, любимый, ты к долгим симуляциям ещё не готов, — сказала Дафна, — когда проснёшься, тебе будет очень стыдно. Наяву эта фантазия забудется, нас займут дела, и я тебе больше нужна не буду.

Фаэтон сорвал кристальный листик с бледной ветви дерева и украсил им волосы Дафны.

— Всё так хорошо. Зачем пробуждаться?

Она смяла и отбросила листик:

— Впервые тебя таким вижу. На себя не похож. Перестаралась, наверное, с модальной частотой, и у тебя с непривычки симуляционное помрачение. А, может, страх перед Ничто проснулся? Аткинс ведь на такую мелочь, как спасение твоей жизни, едва ли отвлечётся — ему главное врага положить.

Он схватил её за плечи и посмотрел в лицо:

— Значит, моя жизнь не важна? Я вот думаю, жизнь бесценна, и никакая причина не стоит, чтобы её терять. Останься со мной в поддельном, но зато нашем мире. Есть ли наяву хоть что-нибудь, чего мы не получим здесь?

У Дафны пересохли губы, ей захотелось согласиться, но она поняла, что это очередной капкан, самый бархатный, но самый вязкий. Фаэтона не смогли остановить ни Ганнис, ни Ао Аоэн, ни Благотворительная Композиция, ни Коллегия Наставников, ни Софотек Ничто. Неужели у неё получилось то, чего не смогли они?

Всего кивок — и она получит почти всё, что жаждет. Она получит Фаэтона.

Почти всё. Почти Фаэтона.

Дафна собралась с духом и ответила:

— Здесь тебе не свершить невиданных деяний.

Улыбка пропала. На лицо словно упала суровая тень. Он пристально-пристально всмотрелся в её глаза, так, как бы не смог в контейнере. Он мрачнел всё больше, взгляд отстранился, будто он боролся с соблазном.

Он поднял руку, дал знак "конец программы", и образ пропал.

Дафна настроила личное время, чтобы успеть выплакаться и смириться до возвращения в явь. Она проснулась под звон экстренного сигнала, сотрясавшего худосочное тело транспортной цистерны.

Забили маневровые импульсы. Дафна видела только мутное стекло капсулы жизнеобеспечения, но знала, что цистерна выруливает в глотку из замедляющих магнитных колец. Они прибыли на Равностороннюю Станцию Меркурия.

Поговорить не удалось бы — голос заглушался воем движков и шипением заряжаемых от погашенной кинетической энергии батарей.

Оно и к лучшему, подумала Дафна.

Молчание сопровождало их и во время гнетущей процедуры акклиматизации. Цистерну разобрали на части. Изгнания никто не отменял, и поэтому хозяевам станции — детям и прочим творениям Вафнира — приходилось не общаться напрямую, а посылать одноразовых парциалов. Они растворялись после каждой фразы, и от такого приёма было не по себе.

Гнетущую обстановку усугубляло то, что эстетические нормы гостей выполнены не были, и подходящих под местные условия тел им не предложили. В чужой эстетике смысл не расшифровывался: зачем со стен свисают пёстрые косы из проводов? Не значат ли эти шипящие, покашливающие звуки "аварийный сигнал"? Без местных воплощений Фаэтону пришлось носить броню не снимая и не поднимая забрала, а Дафне пришлось довольствоваться неуклюжим костюмом за авторством Фаэтона. Комбинезон напоминал устройство для экологических пыток прямиком из Тёмных Лет Зелёных Веков — лицо обхватывал намордник, а остальное тело покрывал симбиотический мох. Дафна выглядела нелепо, да ещё подо мхом жутко зудело.

Фаэтон загрузил в её кольцо какой-то могучий документ, и она (прямо как Альберих, угрожающий подземным эльфам всемогущим кольцом) шла, высоко подняв руку, вглубь станции, шлюз за шлюзом, разгоняя полых андроидов и удивлённых полуандроидов. Она поднималась и карабкалась по лестницам, из полной гравитации в частичную, отпирая на пути замки и затыкая охрану гневно-царственным взором и мановением руки.

Но потом (прямо как когда Логе схватился с Альберихом) они добрались до сенешаля и наёмника Вафнира — трёхглавого и хорошо воспитанного человека по имени Сиглювафнир. С безукоризненной вежливостью он признал, что мол у Фаэтона право находиться на станции есть, но Дафне тут быть нельзя, и не мог бы Фаэтон подождать, пока Вафнир подготовится к переговорам, мы благодарим за терпение, все вопросы будут решены безотлагательно. Улыбки Сиглювафнира источали невинность.

Волшебное кольцо не справилось с дьявольской хитростью вежливого согласия. Пришлось подождать приёма в пустом зале ожидания. Через прозрачный пол можно было увидеть, как ковёр созвездий проплывает незвучным колесом с востока на запад. Оборот станции длился минут двадцать, и половину с позволения сказать дня Фаэтон и Дафна прилежно делали вид, что сказать друг другу им нечего.

Оба не отрывали взгляд от пола — то ли от приступа смущения, то ли из-за того, что через стекло можно увидеть огни буксиров, всполохи солнечных полей, цветение парусов генераторов антиматерии, и всё это не в пример интереснее угрюмых, голых переборок изогнутого коридора.

Дафна нарушила молчание первой.

— Когда залог Вафнира уплатят, кто будет владеть кораблём?

— Неоптолем, — рассеянно ответил Фаэтон. — Ксенофон и Диомед сложили вместе средства и личности, создали Неоптолема, а он выкупил долю Колеса Жизни.

— То есть он станет твоим наполовину? Долг перед Ганнисом прощён.

— Когда я открыл шкатулку, Феникс перешёл в ведение Суда по Банкротствам. Он сейчас удерживается как залог — Курия им "владеет", и использует его в пользу кредиторов, к каковым, к счастью, Ганнис больше не относится. Он бы потребовал разобрать корабль.

— Так корабль ещё можно вернуть?

— Да. Неоптолем держит Феникса в качестве залога, но не владеет им. Феникс можно выкупить, у Неоптолема нет права отказаться от денег. Осталось только снова разбогатеть.

— Понятно.

Молчание вернулось.

Дафну выводило из себя, что выражение лица Фаэтона под забралом приходилось угадывать. Она указала на небольшую кучку огней вдалеке.

— Тут всегда так безлюдно?

— Нет, скоро же Трансцендентальность. Сейчас все переехали туда, где есть дальние передатчики. Разумы Земли, Венеры, Деметры и Колец Юпитера, Внешние и внутренние станции, Соединённые разумы Космических Посёлков, Внеэклиптические Парусники — конструкты, живущие в луче, что выбивается из Северного полюса Солнца, и все остальные — все хотят участвовать. Аурелиан позаботился, чтобы никто не остался один, чтобы никто не очутился вдалеке от передатчиков и не пропустил слияние. Движение замерло. Сколько до Трансцендентальности? Дней десять? Меньше?

— Тринадцать. Завтра Карнавал Двадцатой ночи, когда все мы… когда они все переодеваются в наряды противоположного пола. Или вида.

— Прости.

— Ничего страшного. Я всё равно подарков не ждала.

По традиции, на Двадцатую ночь принято дарить только танцевальные наборы — разнообразные балетные постановки, наборы па и подобное.

Фаэтон знал, что на самом деле такие дары она ценила выше всех остальных подарков Предпоследнего Двухнеделья — полученные тысячу лет назад, во время праздника Аргенториума, программы объездки, галопы, иноходи и прочие аллюры до сих пор были гордостью её конюшни.

— Я больше вот о чём волнуюсь, — сказала она. — Вафниру, по закону, полагается вышвырнуть меня в космос за бродяжничество, но тратить на меня ресурс ускоряющих колец нельзя. Видимо, мне придётся неспешно лететь в пустоту, пока ты меня не поймаешь. Интересно, сколько я продержусь в том бачке? Без тебя в нём будет грустно.

— Не загадывай наперёд.

Фаэтон не осмелился говорить вслух, что надеется отыскать и одолеть Софотека Ничто до конца недели. После этого нужда в секретности пропадёт, Аткинс присягнёт, что слушание прошло несправедливо, и ссылка Фаэтона, и, следовательно, Дафны прекратится.

Она повернулась к нему:

— Любимый, если не вернёшься, я останусь изгнанницей до смерти. И смерти ждать долго не придётся.

Он повернулся к ней. Как жаль, что лица не видно…

— Дафна, я…

Она приблизилась:

— Да?

Он приподнял руки, будто бы готовя объятья:

— Во время нашего полёта я понял… Ну, что ты и я… Что мы…

Она подалась ещё ближе:

— Да?

В этот миг всё залило ослепительным золотом света.

Станция повернулась к Солнцу. Во тьме, где остальные челноки и буксиры терялись, как пылинки, сиял Феникс Побеждающий — огромный, восхитительный, стокилометровый, трёхгранный, сверкающий, как золотое остриё копья, видный даже на таком расстоянии невооружённым взглядом, если только взгляд готов выдержать отражённый отсвет слишком близкого Солнца.

Ни единый изъян не портил обтекаемости носа корабля. За толстыми плитами защиты, в четырёх километрах, прятались приплюснутые наросты антенн, передатчиков и бесчисленной прорвы датчиков и сенсоров. Они казались крохотными, украшениями, как чешуйки на шее кобры, но на самом деле иные антенны занимали километры.

За ними, вдоль хребта исполина, вспученные бугры мышц брони выдавали присутствие колоссальных ускорителей, портов и радиолазеров.

Посередине звездолёт опоясывали отполированные лепестки. Они могли распускаться и прижиматься к телу, изменяя поперечное сечение корабля, отчего тот менял свой норов при околосветовых скоростях. Когда корабль летел медленно, пластины могли раскрыться, как бутон или парус, и образовать огромную воронку улавливающих полей, собирающих частички межзвёздного газа в десять тысяч великанских атомных печей, занявших сердцевину корабля, где собранный газ превращался в топливо. На борту Побеждающего Феникса были целые заводы, ядерные утробы для вынашивания антиматерии, и выдача посрамила бы и дюжину фабрик, создававших антивещество около Равносторонней Станции.

Если же межзвёздного газа не хватит, Феникс сможет приоткрыть облицовку, как акульи жабры, и зачерпнуть вещества из фотосферы звёзд.

На корме находились двигатели. В жерло сопла целиком бы поместилась вся эта орбитальная станция.

Движки могли гнать так, что только свет поспел бы за кораблём. Ни сейчас, ни в прошлом — никто больше не создавал таких двигателей.

Другого такого корабля не было.

Но Феникс словно оледенел — дюзы молчали, ни одного огня не светилось около корабля, только свет Солнца отражался от золотых пластин корпуса.

Адамантиевое, трехгранное жало копья отожглось на сетчатке Дафны. Она заслонила лицо руками и попыталась проморгаться от зелёного отпечатка.

— Любимый, ты не договорил… (Кое-что до обалдения важное! О нас!)

Фаэтон, как приклеенный, уставился в пол и хмыкнул:

— Странно. Гляди, там корабль какой-то.

Он указал за стекло, будто надеясь, что Дафна разглядит своими обычными глазами, без увеличительных линз и отслеживающих надстроек нервной системы.

— Я и ты… Ты тогда не закончил. Дорогой?

— Прости, милая. Что такое?

— Да ничего. (Ладно. Хорошо. Пусть будет так. Сбегу с Аткинсом, а ты можешь искать ласки у жены в морозилке [24].) На что ты там таращишься? На другой корабль? Феникс не приревнует?

— Видишь? Там точка.

— (Разумеется не вижу, болван.) Точка и точка. Что в ней такого? (И может ли какая-то точка стоить больше нашего последнего свидания?)

— На опознавательном радиогербе — крылатая пылающая колесница.

— (Ну ладно, мне чуточку интересно.) Это же личная яхта Гелия.

— Он стыкуется с Вулканом, Солнечной батисферой. Смотри. Выстраиваются топливные ячейки, готовятся к встрече. Вот прилетели ещё.

— (Какого дьявола тут забыл Гелий?) Какого чёрта тут забыл Гелий? (Бьюсь об заклад, ты, дорогой, тоже понятия не имеешь…)

— Не знаю.

— (Так и знала.) До Трансцендентальности всего тринадцать дней. Почему он не с Пэрами, не на Земле?

— Не знаю.

(Ты повторяешься. Так что насчёт поцелуя на прощание? И как бы намекнуть, не спугнув?)

Дафна шагнула вперёд.

— Знаешь, любимый, мне казалось, что вот спасу тебя — и всё станет проще. Но всё оказалось хуже, чем я думала!

Он приблизился и почти её обнял, но прервал вернувшийся в комнату Сиглювафнир.

— Объявляю, что Вафнир согласен увидеть изгоя, именованного Фаэтоном, исключительно преследуя цель прояснить некоторые юридические вопросы.

— Боюсь, дорогая, это прощание. Не знаю, дадут ли увидеться с тобою до того, как переправят на мой корабль. То есть… В прошлом мой корабль. Столько хочется сказать…

— Эй! Некогда медлить! Если хотите увидеть Вафнира, идите сейчас! Потом будет поздно!

— Нам нужно решить некоторые вопросы. Дафна, запусти контейнер на экономную орбиту и включи маяк. Если смогу, отправлю шлюпку с Феникса. Надеюсь, Радамант и Вечерняя Звезда что-нибудь придумают. Не представляю что.

Дафна улыбнулась.

— Я найду, чем заняться. Со мной всё будет хорошо. Лети, одолевай чудовищ, а обо мне не волнуйся. Я только что поняла, что имеются, как бы сказать, нерешённые правовые вопросы. Тебе от Гелия кое-что нужно, и я, кажется, придумала, как это получить.

Удивление Фаэтона было видно и сквозь броню. Дафна же презирала Гелия? А теперь побеседовать хочет?

— Он тебя не примет.

— Примет, примет. Не беспокойся. До Трансцендентальности — тринадцать дней. Маскарад пока в силе.

Сиглювафнир предупредил в последний раз. Время для слов уходило.

Фаэтон протянул руку.

(Рукопожатие?!! Да за такое я тебе руку из сустава вырву и ей же насмерть исколочу!)

— Удачи, — сказал он.

Дафна улыбнулась в ответ. (Как же повезло тебе, потрох послеоперационный, что неуязвимый доспех защищает от побоев и контузий! От собственной же кровавящей конечности!) Покладисто вложила изящные пальцы в бронированную ладонь.

— Очень мило с вашей стороны, уважаемый сэр, что вы уделили мне внимание, несмотря на свою занятость. Я бесконечно благодарна за всё время, что вы можете на меня потратить.

Он притянул к себе, обнял. Даже сквозь броню чувствовалось тепло, Дафна растаяла и прижалась настолько близко, насколько позволили скафандры. В ушах горел его шёпот:

— Я вернусь.

И он ушёл.

Дафна смотрела ему в спину влюблённым взглядом, прощая всё.

А вот Фаэтон висит в невесомости — около сердцевины станции, в додекаэдре для посетителей. Со всех сторон белели, окружая, крупные пятиугольные панели. Одна из панелей транслировала окно. За ним на бархатно-чёрном фоне простирался его — его — Побеждающий Феникс.

То ли из уважения к эстетике Серебристо-Серых, то ли (что вероятнее) из желания поддеть, одну из панелей нарекли "полом", а противоположную — "потолком". С "потолка", вопреки всем космическим традициям, лил естественный, прямой солнечный свет. Он был куда ярче принятых в космосе ламп. Настолько ярче, что Фаэтону пришлось перестроить зрение.

А вот ещё шуточка — Викторианские кресла и козетки, совершенно бесполезные в невесомости, прикрутили прямо к полу, сквозь роскошный ковёр. Кружевные салфетки не удерживались на мебели и парили над спинками диванов. Рядом висел пузырь чая, удерживаемый поверхностным натяжением. Серебряный чайник окружали чайные капельки. Фарфоровый сервиз разметало по вентиляционным потокам. Хорошо хоть в сахарнице — не песок, а рафинад.

Прочие грани были обставлены в духе непривычных эстетик. Вещи непонятного смысла — подобия свечных огарков, вращающиеся стеклянные формы, мерцающие паутины лазерного света, от которых к центру комнаты тянулись струи тумана.

А в центре додекаэдра, недалеко от Фаэтона, гудел, вращался и бился пульсом столп пламени. Вафнир. Огонь простирался от одной стены до противоположной.

Рядом висели два других существа, по сравнению с Вафниром — совсем крохотные. Сфера тоскливого болотного цвета — Объективная Эстетика, уполномоченный суда по банкротствам. Парящее на магнитной подвеске хранилище разума, из которого тетраэдром торчали четыре чёрных манипулятора — представитель Коллегии Наставников. Нео-Орфей, или его парциал.

В руке Фаэтон сжимал кредитное кольцо. Камень кольца хранил номера времявалютных билетов — миллионы ссылок. В точку на сфере из кольца ударил луч. Платёж совершён.

К деньгам прилагалось соглашение с Нептунцами, настоящими хозяевами звездолёта. Фаэтон, наёмный капитан Феникса, представлял их сторону и, после ремонта и осмотра корабля, был обязан встать за штурвал и переправить корабль в Юпитерианскую точку Лагранжа, к посольству Нептуна.

Броня заметила, что Вафнир, Нео-Орфей и уполномоченный суда пересылали между собой немалые импульсы данных. Можно подслушать их сигналы, но зачем? И так всё понятно. Вафнир лихорадочно, Нео-Орфей последовательно — оба искали какую-нибудь лазейку, отсрочку — любой изъян в стальном монолите изначального договора Фаэтона с Вафниром, но в договоре не было привычного пункта об освобождении от ответственности, если вдруг одна из сторон подвергнется изгнанию. Ещё два века назад Фаэтон, собиравшийся покинуть Золотую Ойкумену, решил, что такая оговорка не нужна и настоял на её исключении.

Фаэтон обратился во весь голос:

— Теперь, господа, кто-то из вас по закону обязан объявить мне, что долг перед Вафниром считается выплаченным, и теперь его очередь исполнить свою часть обязательств. К счастью, его орбитальные фабрики и хранилища совсем недалеко от Феникса, а пару мастерских, помнится мне, разместили прямо внутри корабля — для упрощения стройки. Думаю, на дозаправку корабля и восстановление снятой обшивки уйдёт не больше ста часов, и я требую, чтобы Феникс вернули в изначальном виде — без отметин и грязи, чистым и отполированным. А теперь решайте, кто из вас отправится в ссылку за разговор с изгоем, а кого арестуют за неисполнение требования закона?

Из корпуса Нео-Орфея заскрипел оживший динамик:

— Указ Наставников не распространяется на тех, кто по закону обязан контактировать с вами. Обсуждение юридических вопросов также допустимо. Только добровольные контакты запрещены.

Фаэтон недружелюбно взглянул на костяк тетраэдра:

— Вы добровольно ко мне обратились. Добро пожаловать в изгнание.

И в этом корпусе ютился тот, кто когда-то был тем самым Орфеем, вдохновителем нового романтизма! Именно его команда создала технологию спасения человеческой души после смерти тела — не стыдно ли ему выбирать настолько безобразные оболочки? Робот-тетраэдр, похожий на колючку против конницы, не относился ни к Объективной Эстетике, ни к какой другой. Голая функция, ничего человеческого.

— Моё последнее замечание относилось к разряду необходимых разъяснений, касающихся вашей отправки, поэтому оно допустимо.

— Ага. Вынужден спросить, а ваше самое последнее пояснение добровольно? Необходимости в нём не было. Спасибо, что разделили мои тяготы!

Нео-Орфей до ответа не снизошёл.

Заговорил Вафнир:

— Фаэтон! Я хочу расправиться с этим делом поскорее и не видеть тебя больше. Поэтому — сим удостоверяю, что передаю Фаэтону не только склады с материалами, но и всех прикреплённых к ним рабочих, весь персонал, всех надзирателей, всех решающих информатов, всех парциалов — вообще всё. Передаю как дар — без гарантии — всех нужных операторов. Они твои. Сам указывай, как им натереть и заправить этот несуразный корабль, я за них больше не отвечаю. Ты признаёшь, что я свою часть контракта выполнил?

В панели слева открылось окно. На нём показывали Побеждающего Феникса, замершего посреди космоса. Подгоняемые вспышками-импульсами склады приблизились, из них начали выплывать сферы горючего — они вереницей летели к жаждущему кораблю, напоминая нить жемчуга.

Справа и слева от исполина открывались новые хранилища, к каравану сфер присоединился второй, третий, двадцатый, сотый. Огромные отсеки Феникса оживились, открылись, охотно заглатывая дары.

Зажглись габаритные огни — левый борт красным, правый — зелёным, киль — сверкающим белым. Корабль воскресал.

— Не думайте, Фаэтон, что вы победили нас, — ледяным звуком сказал Нео-Орфей.

— Простите, уважаемый, я так вовсе не думаю. Я это ясно вижу.

Один за другим появлялись буксиры, толкающие носами километровые пластины золотого адамантия. Бреши в великанском корпусе заполнялись.

Медленно, но верно, тонна за бесчисленной тонной, корабль наполнялся материей, топливом, биоматериалами, вычислителями. Пластины обшивки, как снегопад, валили на корпус, открывший золотые двери дарам.

Фаэтон сказал про себя:

— Воскресай, Феникс, и неси жизнь пустым мирам. Кто может бояться столь благородного корабля?

Только сейчас Фаэтон понял, что Феникс слишком похож на остриё копья — гладкий, прекрасный, смертоносный. Просто, слишком просто, с умопомрачительной лёгкостью он может превратить создающие миры орудия в разрушающее мир оружие. Фаэтон находил, что такая мысль ему нравится больше, чем стоило бы.

И, поскольку бригады и грузчики теперь полностью его (в отличие от материалов корабля, принадлежащих Неоптолему), роботов можно было отправлять куда заблагорассудится.

Один мысленный приказ — и полсотни лодок перешло к Дафне. Теперь у неё есть запасные убежища — с горючим, компьютерами и медицинскими системами. Теперь она хотя бы не в цистерне полетит. А его ждал Побеждающий Феникс. Его корабль.

ПРОЩАЛЬНАЯ ЧАША

Фаэтон висел в пустоте. Рука сжимала пику обратной связи, сердце сжимало дух поэта, в глазах — золотой мираж. Он находился посреди корабля, в тридцати километрах от носа, и из сотен глаз наблюдал за последними приготовлениями.

Корабль — его, что бы ни говорил закон. Адамантий, антиматерия, энергия, углеродные композиты, молекулярно усиленная сталь — всё воплощало именно его мечту.

Без Ментальности осмотр пришлось проводить, руководствуясь протоколом подпитки и заправки в необитаемых системах.

Электромагнитные волны не проникали через корпус, и лодок-операторов на такую громаду не хватало. Приходилось не отправлять сигнал вкруг корабля, по цепочке ретрансляторов, а лететь самому, в теле, и спрашивать, говорить, соединять разум с механиками и макроманекенами напрямую. С каждой машиной был нужен зрительный контакт. Каменный век.

На плечи Фаэтона свалилась тяжесть руководства. Он летал вокруг корабля, размахивая копьём, и надзирал за работой лично. Сам прикасался к золотому корпусу. Сам проверял, перепроверял, осматривал и испытывал. Труд допотопный — всё равно, что вырезать каноэ каменным топором в Четвёртой Эре, когда уже изобрели Самоуправляющиеся механизмы фон Неймана, или как во время Шестой эры собирать стабильную псевдоматериальную капсулу, пользуясь только классической таблицей Менделеева. Кустарный труд, но труд прекрасный. Фаэтон влюбился в этот труд.

Но любовь — труд сама по себе. Соседство с Солнцем не помогало — приходилось отвлекаться и поворачивать корабль, чтобы он не перегревался неравномерно. Эволюционирующие роботы тоже пользы не приносили — пока им хватало ума прятаться от Солнца на теневой стороне корабля, а вот понятие о долге, прилежании и общей выгоде в мозги ещё не влезало. Фаэтон выделил им паёк — отключил поведенческие ограничители и распылил по обшивке катализаторы самопочинки и самовоспроизводства. Ленивые роботы не давали потомства — им не хватало энергии. Фаэтон не вмешивался в естественный отбор — скоро перенаселение заставит их освоить и солнечную сторону.

Несмотря на все трудности, Фаэтон подготовил корабль быстрее, чем ожидал. Всего через пятьдесят часов он был готов.

Стояла Девятая Ночь перед Трансцендентальностью. Фаэтон пропустил танцы. Вокруг — ни единого движения, даже автоматические системы замерли. Судна остыли, но зато такого радиообмена и за десять тысяч лет не увидишь. Среди доков, хранилищ, магазинов и верфей Фаэтон работал один. Остальные праздновали.

Танцы ему всё равно не нужны. С копьём наперевес Фаэтон летел по бьефе к остывшему, тихому сердцу корабля. Мимо пространства двигателей, мимо бесконечных рядов топливных ячеек, по безгоризонтному простору антиматериальных сфер замёрзшего металлического водорода, мимо вычислительных коробков и корабельных разумов, кольцами обнявших жилые отсеки.

По сравнению с остальным кораблём главная палуба занимала не больше места, чем мозг в теле динозавра. Ближе к оси — то есть "над" уже раскрученной палубой жилые отсеки были сверхохлаждены и сжаты избыточным давлением, готовые принять нейроформу Холодных Герцогов Нептуна. Внешний обод целого городка кают и жилищ вращался многократно быстрее задуманного.

Ещё выше палубы с Земным притяжением вместили в себе лаборатории, бреходромы, огромные магазины мыслей и вещей, народные атриумы, бани, средоточители, больницы, камеры наносборки, зелёные сады, синие сады, теплицы, пиршественные залы, птичники, дворцы, музеи, студии художников-метантропов и прочие необходимые цивилизованному человеку учреждения.

И мостик — как яхонт в кольце, превращающий красивую безделушку в бесценный архив и верного слугу.

Да, жалко упустить танец Земли и остальных миров на Двенадцатую ночь. И пропускать пение Всемирного Хора досадно. Чудесная симфония-пеан, сплетавшая каждый разум и душу в невообразимую гармонию, увенчивала Десятую Ночь без его участия. Но Фаэтону не нужны песни, пляски и всякие забавы.

Фаэтон выпрямился. "Над" ним разделилась дверь, на Фаэтона пролился тусклый свет, подобный свету зари. Пол поднял Фаэтона внутрь, на капитанский мостик. Какая ещё ода нужна?

Он призвал свет — зажёгся свет. Он призвал знание — на концентрических балконах зажглись высокие зеркала, данные хлынули в разум. Фаэтон прошёлся по мостику.

Каждую доску паркета изготовили из новой породы дерева, натёртые ячейки мозаики блестели светлым и тёмным древесным золотом, сочетаясь и складываясь в приятную глазу апериодичность.

С купола струились занавесы — голубой, багряный, бордовый. Ряды вычислителей и энергетических зеркал вставали амфитеатром, а самое большое зеркало, занимавшее за их спинами целую галерею под сводом, показывало, что происходило около звездолёта в космосе и на линиях связи. Все прочие корабли обесточены, космос пустовал; каналы связи же, наоборот, бурлили потоками света, сплетаясь в широко раскинутую и тяжело гружёную сеть, соединяющую каждый посёлок, каждый причаливший корабль, спутник, ксенонаномеханическое облако и облачное хранилище, каждую подстанцию в короне Солнца и каждое разумное строение — всё, что находилось около Меркурианской станции.

Фаэтон перешёл к креслу капитана. Вот оно — чистое, заряженное, натёртое до блеска. По левую руку — символический столик, на нём горели две иконки. Посетители. Справа же была отчётная доска — все пункты миллионострочного перечня предполётной проверки отмечены как успешно пройденные. Феникс готов к запуску.

Фаэтон полюбовался креслом, наслаждаясь моментом. С едва заметной улыбкой сел, выдохнул, схватил подлокотники, окинул взором всё вокруг. Амфитеатр сотен зеркал горел изображениями и образами из каждого уголка корабля, схемами, диаграммами, потоками информатов, данными двигателя, данными о загрузке и о состоянии грузов, проекциями сверхгрузов, ускоряющими зонтами, радио-радарными показаниями и космометеорологическими сводками, счётчиками частиц, робопсихиатрическими анализами психики корабля, отчётами о состоянии корпуса. Мониторы показывали всё.

И сел Фаэтон на трон, и осмотрел своё царство, и увидел Фаэтон, что это хорошо.

Для компании, и из уважения к воспитавшей его Серебристо-Серой эстетике Фаэтон создал экипаж из манекенов — своих парциалов, в костюмах и личностях из различных эпох. Фаэтон не хотел одиночества в час триумфа, и населил капитанский мостик персонажами историческими и легендарными.

В полу раскрылись люки, поднялись целые стойки манекенов. Фаэтон включил фильтр ощущений, дал знак разуму корабля и начал создавать, загружать, наряжать и назначать.

Скоро каждый из экипажа был при деле, каждый был занят при каком-нибудь символическом выражении функции корабля.

Вот штурман — Одиссей, с ненатянутым луком тройной носорожей кожи, прячет под лохмотьями доспех воина. Рядом — вперёдсмотрящий, сэр Фрэнсис Дрейк, в роскошном тёмно-синем сюрко и белом кружевном воротнике, держит чудесного вида подзорную трубу, следит за другими суднами и прочими объектами. Вот за климатом корабля следит Ричард Ивлин Бэрд, нарядившийся в неизменную парку.

С застывшим флагом в руке стоял Нил Армстронг, он управлял головной заставой дронов и робокораблей, сопровождающим флотом Феникса. Ясон держит нить Золотого Руна — значит, линии связи пока не оборвались. А за штурвалом — Ганнон, разумеется.

Магеллан, Кортес, Кларк, Кук стояли вместе с Бакленд-Бойдом Сирано-Де-Аттано, первым выжившим человеком на Марсе. Рядом — Неуклюжий Руфус, которому никаких дел не поручили — просто разлучать Марсианского пионера-иконоборца Сирано-Де-Аттано с его верной дворнягой, сопровождавшей хозяина даже на Марсе, было бы кощунственно. Оэ Сефр аль-Мидр Спускающийся в Тучи следил за изменениями тяготения и расписанием импульсов тяги — иронично, учитывая обстоятельства его трагической гибели в субдукционном слое атмосферы Юпитера.

А за нагревом центрального двигательного массива, одетый в белоснежную жароотражающую броню, следил Одинокий Авангард Бывшей Гармонии, и в этом назначении никакой иронии не было — достаточно вспомнить успех его путешествия к фотосфере Солнца, где все прошлые миссии, снаряжённые Гармоничной Композицией, сгорали заживо.

Одинокий Авангард занимал второе место в списке любимых исторических личностей Фаэтона. Не только потому, что он — духовный предтеча достижений Гелия, но и за то, что переход от Четвёртой к Пятой эре произошёл, отчасти, и по его вине — там, где масс-сознание терпело провал за провалом, отделившаяся от Композиции личность преуспела.

На первом месте для Фаэтона стоял Фрэнсис Дрейк — он не только открыл Северо-Западный проход, но и благодаря своему путешествию разбогател. Меньше всего Фаэтону нравился Христофор Колумб. На палубе его не было. Нечего в экипаже Феникса делать этой растяпе. Он неправильно оценил диаметр Земли, случайно доплыл до другого материка и так этого и не понял. На предпоследнем месте, повыше Колумба, находился Чан Нуньян Сфих с Ио, первый "ступивший" на Плутон. Тот, кто наплевал на все увещеваниям знатоков, прожёг слой водородного льда при посадке, провалился сквозь ледяные слои азота и метана и угодил в слой замёрзшего кислорода, случайно поджёг его и устроил пожар на весь Плутон, Фаэтону тоже в команде не нужен. Безрассудный Чан Сфих умудрился сгореть заживо на самой холодной планете Солнечной Системы, а предусмотрительный Одинокий Авангард нырнул в Солнце и вернулся без единого ожога.

Отсутствовал Ао Ормгоргон Чёрноточный Невозвращающийся. Именно он во время Пятой Эры возглавил экспедицию к Лебедю X-l.

Фаэтон посмотрел налево. На символьном столике светились иконки посетителей. Видимо, их заставило позвонить нечто совершенно невероятное. Они либо уже ссыльные, либо стояли выше страха изгнания. Кто же хочет его видеть?

Поскольку других дел для экипажа и корабля не оставалось, Фаэтон пригласительным жестом развернул иконку первого гостя.

Из-под паркетин поднялся манекен, выпрямился и отдал честь.

— Разрешите подняться на борт, капитан.

Старомодно. Фаэтон заглянул в Поверхностную Виртуальность, ожидая увидеть Серебристо-Серого, возможно даже новичка-Нептунца, завлечённого в школу его другом — Диомедом.

Но нет. Гость носил тёмно-синий мундир и кирасу Смотрителя-Заступника Шестой Эры. Заступники появились до Коллегии Наставников и служили послами между Софотеками и людьми — тогда, до открытия синноэтики и ноуменальных расширителей разума, пропасть между Софотехнологией и человеческим умом была огромна. Софотеки направляли Заступников, чтобы примером и словом, но никогда не силой, отвратить людей от ошибок. Смотрители — подгруппа Заступников — служили добровольной милицейской силой, охраняя людей от пожаров, катастроф и крушений умов.

Гость держал двенадцатиконечный герб, представляя себя через Среднюю Виртуальность корабля.

Нет, не Серебристо-, но Тёмно-Серый.

Тёмно-Серые тоже следовали старинным обрядам, но их вдохновляла не красота древнего мира, а суровый нрав прошлого, выковавший человеческий дух. Тёмно-Серые обязывались тратить часть жизни на общественной службе — в качестве полиции, пожарных, цензоров, охотников на оборотней, спасателей, и, в старые времена — в качестве солдат запаса под командованием Воинственного Разума.

Перед Фаэтоном стоял Темер Шестой Лакедемонянин, Модифицированный человек (приспособленный к космосу), вне Композиций (с добровольно введённой личиной аскета-оборотня), Базовой нейроформы (с размножителями внимания), член Тёмно-Серой Манориальной школы.

И кираса — не карнавальный костюм. Темер Лакедемонянин служил Смотрителем-Заступником, регулировщиком космического движения. С середины Шестой эры, несмотря на отчаянные происки конкурентов, его компания монопольно удерживала рынок космической регулировки. Именно Темер Лакедемонянин отвечал за безопасность судов во Внутренней системе, в большей часть Внешней, и его положение в обществе лишь чуть-чуть не дотягивало до звания Пэра.

Чтобы не снимать броню, Фаэтон спроецировал в Виртуальность свой образ.

— Добро пожаловать. Обязан предупредить, что я в ссылке, запрет Наставников всё ещё действует, и за общение со мной вас тоже изгонят.

Белая борода Темера символизировала мудрость, а угольно-чёрная кожа ничего не символизировала — космачи предпочитали такую, чтобы защититься от излучений. Лакедемонянин усмехнулся:

— Ответьте мне, сэр, если сможете — как стокилометровое судно с четырёхсоткилометровым выхлопом, в котором гаснут все радиоволны, способное ускорится до девяноста g, собирается отчаливать без моего ведома, и как прикажете обеспечивать безопасность остальных судов без диспетчерской связи с капитаном такой махины?

Фаэтон под забралом улыбнулся, что повторил его образ:

— Просто отгоните остальные суда в сторонку.

— Мне не до шуток, мистер Фаэтон.

Темер указал на одно из зеркал. Сбоку от данных навигатора, идущих от Северного Меркурианского Диспетчерского пункта, появились окна с каким-то документом.

— Наш стандартный контракт, — продолжил Темер, — предусматривает специальные тарифы для крупногабаритных, нестандартных и потенциально опасных, требующих особого внимания судов. Вопрос в деньгах. Надеюсь, вы скупиться не будете. Вспомните, сколько наша компания сделала для вас в прошлом.

Фаэтон помолчал секунду. Осмотрел собеседника и ответил:

— Сэр, для этого хватило бы и обычного звонка. Зачем вы явились лично, к моей, с позволения сказать, заразной персоне?

— Вы, наверное, помните моё весьма грубое обхождение на моих этажах орбитального лифта?

— Да. Напоминать о подосланных дронах, которые не давали мне передохнуть, я счёл нетактичным.

— Софотек Лакедемон предсказал, что стоит поддержать вас и присоединиться к изгнанию, а я доверяю его мудрости. Поначалу я, из предубеждения, не внимал такому неслыханному совету, но Лакедемон, всё-таки, знает меня лучше меня самого. И вот я здесь.

— А почему вы не послали ко мне подручного?

— Отправив его в изгнание? Я не приказываю делать то, на что не способен сам, да и всё равно скоро они за мной последуют, если им работа дорога. Видите изъян в логике Коллегии, сэр? Те, кто ведут общество, к общественному давлению неуязвимы. Диспетчер, управляющий каждой орбитой корабля, каждым импульсом тяги — теперь отступник. Всем кораблям системы придётся подчиниться приказам регулировщика-изгоя, и скоро к нам присоединится и город-кольцо. Наставники, со всем своим весом, останутся на Земле, в клетке из собственных предрассудков.

Фаэтон был более чем поражён:

— Вы это ради меня начали?

— Сэр, не задирайте нос. Я следую совести, вы тут ни при чём. Наставники проигнорировали предупреждение Навуходоносора вас не трогать, они злоупотребили влиянием. Что их и погубит.

— Погубит? Сильное слово. (Откуда в голосе оттенок надежды?)

— Вы, похоже, во время полёта за новостями не следили. Против Коллегии выступил Аурелиан.

— Как…?

— Аурелиан — изгой. До Трансцендентальности неделя. Собираются малые комбинации. Масс-сознания начали миграции памяти. Эннеады сближаются. Базовые нейроформы отзывают парциалов и завершают дела. Понимаете? Если Коллегия не передумает, нормы и мечтания на тысячу лет вперёд зададут отступники и отбросы — Сырые и Сухие с Цейлона.

— И Нептунцы.

— И мы с вами, сэр.

Образ Фаэтона улыбнулся Темеру.

— Да, Трансцендентальность скромная, но я признателен вам за компанию, сэр.

— Благодарю. Когда мы закончим, я отправлю ноуменального двойника на Землю. Хочется прогуляться по садам Аурелиана, зайти в Библиотеку Безграничной Мысли. Параисторическое восстановление Бетховена, впервые с праздника Куприциана, сыграет восемьдесят первую симфонию до конца. Там никого, кроме меня, не будет.

— Я всё равно признателен, Заступник Темер. Вы совершили такую жертву.

На космически-чёрном лице Лакедемонянина растянулась особенно белая улыбка.

— Благодарность взаимна. Поделюсь кое-чем личным. Когда вы открыли шкатулку и вспомнили о Фениксе, память вернулась и ко мне. Целый день, который я мог провести с жёнами на празднике, пришлось просидеть в кабинете онейриатриста под ноэзическим шлемом. Вернулись дни, года воспоминаний о том, как строился Феникс. Всю жизнь я обожал космические корабли, мистер Фаэтон. Ради них я бросил морское фермерство. Я был Целеритолюменом ещё до вашего рождения, ещё до появления Целеротологии. Я влюблён в ваш корабль, сэр. Благодаря Наставникам и их запретам я единственный, кто увидит и запишет отбытие Феникса. Буду благодарен, если вы передадите время, направление и предполагаемый объём первого импульса, и учитывая размеры корабля, не помешают и данные о его радиотени. Если вопросов больше нет, то всё. Разрешите покинуть борт.

— Я был очень рад с вами пообщаться, мистер Лакедемонянин. Признаюсь, после случая на лестнице орбитального лифта я держал злые мысли, но теперь эти воспоминания потеряют силу и их сменит память о замечательном сегодняшнем дне. Искренне желаю вам всего наилучшего.

— Храни Бог вас и ваш корабль!

Темер снова отдал честь и ушёл. Опустевший манекен ссутулился.

Он снова распрямился, когда Фаэтон пригласил второго гостя.

Фильтр ощущений нарисовал вокруг куклы Аткинса, навытяжку стоявшего в чёрной, блестящей броне. В ножнах — катана и кинжал, в кобуре — умный пистолет и дальнобойный инъектор. Нагрудник испещряли односторонние мыслеинтерфейсы — способные загружать вирусы, но неспособные принять. На пальце — кольцо с чёрным камнем, цвет предостерегал — внутри хранились крайне опасные самовоспроизводящиеся стиратели и вандалы. Фаэтона поразила смертоносность солдата, её подчёркивала каждая мелочь костюма. Раньше Фаэтон её не замечал.

Пропустив приветствия, Аткинс вытянул из-за пояса карточку памяти.

— Тут приказы Воинственного разума. Я знаком с планом, и считаю, что лучше ничего придумать нельзя, учитывая наши ограниченные сведения. Если вкратце, наша цель — найти вражеское командование, сущность, которую вы называете "софотеком Ничто".

— Что значит "называю"?

— Вряд ли это Софотек. Скарамуш умышленно выбирал слова, чтобы вы поверили ему и сдались. Действительно, кто захочет бросать вызов Софотеку? Так вот, чтобы ознакомиться с планом, вы должны с ним согласиться.

Фаэтон не сразу понял, чего от него хотят.

— Как же я соглашусь не зная с чем?

— А как ещё вы сможете защитить Золотую Ойкумену, не вступая в армию? Во время военных действий необходимость в субординации настолько очевидна, что я даже не понимаю, почему нет закона, позволяющего экспроприировать корабль для нужд армии. Законы мешают нам сражаться. Эти же законы могут нас и погубить. И что мне остаётся делать? Я доложил, что для успеха нужны вы и ваш корабль, я объяснил им всё.

— И ответ, я полагаю, вас не обрадовал?

— Не ухмыляйтесь, мистер, ничего смешного нет.

— Я и не думал шутить, маршал! И я не ухмыляюсь, это естественное выражение лица, но просто приятно услышать, что даже Парламент и Софотеки уважает и соблюдает мои права, даже в такое время. Странно, что они отстаивают мои права, раньше я считал их главной угрозой для моих свобод…

— Не спешите выбирать сервиз.

— Прошу прощения?

— Не влюбляйтесь в Парламент раньше времени. Они бы всё сделали, как я, и без промедлений, если бы не единодушный протест Софотеков. Западный Разум предсказал, что за такое обращение с вами Курия тут же объявит протест, следом вступится Цензор, и уже к завтрашнему утру сами Наставники будут копаться в Талайманнарских канавах. За вас даже Навуходоносор вступился.

— Ирония судьбы.

— Если бы не он, вам бы сейчас курс молодого бойца загружали. Вместо уговоров вы бы слушали приказы.

Аткинс никак не убирал карточку.

— Так что сказал Навуходоносор?

— Сказал, что цивилизация, неспособная родить героя, готового ради неё умереть, не заслуживает спасения, — Аткинс помолчал, подчёркивая важность сказанного, а потом с нажимом продолжил, — и я ответил, что нужно спасать Ойкумену, родных и друзей, заслуживают они того или нет. Правильный ли расклад, когда за всю Ойкумену какой-то парень, вроде вас, решает, "заслуживаем" мы спасения или нет? — он опять протянул карточку. — Ну? Согласны? Исполните план?

— Вы хотите, чтобы я положил Феникса и всю свою жизнь на какой-то план, содержание которого даже не знаю? Я, может, и не лучший в мире делец, но даже мне очевидно, что идея дурная.

— Плевать, какой из вас делец. Какой из вас патриот? А если вы прочтёте план, и передумаете, а потом по глупости попадёте в руки врага? Они узнают план, а мне бы этого не хотелось.

— Бросьте, маршал! Ваши требования неразумны.

— Война неразумна. Разумная война называлась бы "мир". Единственное, что я могу — показать план, с соблюдением всех мер секретности, а потом стереть вам память, оставив только знание о том, что план есть, и вы с ним согласились.

— Но когда я очнусь, я не вспомню, почему согласился. Подумаю, что вы воспользовались каким-нибудь военным правом доступа и подделали память. Я только что вернулся из лабиринта амнезий. Назад не хочется.

— Простите. Но как ещё? Нельзя через вас передать план врагу. Подумайте вот о чём — вы вернётесь в лабиринт как Тесей. Бояться должно чудищу, что бродит среди этих стен.

— Маршал, у вас душа поэта.

— Киплинга, надеюсь.

— Вы просто похожи на Серебристо-Серого — такие архаизмы время от времени вворачиваете.

— При всём моём уважении, профессия воина гораздо древнее Серебристо-Серой школы. Она древнее остальных, и уйдёт последней. Без неё другие призвания невозможны. Ну так что? — он снова выставил карточку. — Заслуживает ли Ойкумена жизни? Или нет?

Фаэтон сдвинул крышку символьного столика. Под ней прятался переносной ноэтический прибор, подарок Аурелиана.

— Для редакции подойдёт. Вычислительной мощи корабля и моей брони для необходимой иатропсихометрии хватит. Когда проснусь — жить буду вслепую. Пора бы уже привыкнуть… — вздохнул Фаэтон.

В уголках глаз солдата проступили хитрые морщинки. В стандартные мимические словари такое выражение не входило, но Фаэтон, знакомый с историческими передачами, его понял. Аткинс улыбался до ушей, хоть рот и продолжал сжиматься в угрюмую щель.

— Так, так, так, — сказал Аткинс. — Сколько чудес в нашем мире. Вы, оказывается, отважны.

— Отважнейший, надеюсь.

— Второй по отважности.

— Вы, маршал, всё равно довольны, так ведь?

— Я рад, что участвую в деле. Конечно, всё случается гораздо хуже, чем представляешь, и гражданские охотнее рвутся в сечу, чем опытные вояки, и когда начинается война, хорошие люди не готовы, не обучены, оружия не имеют. Но всё-таки…

— Всё-таки, спустя века подготовок, вы дождались? Этот день настал, маршал? Вы наконец нужны?

Аткинс отвернул взгляд, будто смутился, и смущение его самого удивило. Он хмыкнул носом.

— Скорее всего, мистер Фаэтон, мы оба сыграем в ящик. [25]

— И кто победит в этой игре?

— Виноват. Это значит, что мы умрём. Возможно, не раз, и от того, что какой-то тип проснётся с моей памятью, умирать не легче. Если враг — действительно Софотек, то участь наша будет хуже смерти. Нас обратят. Переделают. Сделают слугами врага. Так что уберите ухмылку с лица!

— Уважаемый, я не "ухмыляюсь". Как я уже говорил — это естественное выражение лица

— На Земле вы так не выглядели.

— Это естественное выражение в условиях корабля. Вам первому повезло его увидеть.

Аткинс усмехнулся, а Фаэтон не удержался и, запрокинув голову, от души захохотал:

— Вперёд! Я не боюсь старых колоний, чёрных лебедей с мёртвой звезды и злодеев-Софотеков! Мне ничего не страшно. Во мне пылает пламя! Во мне сила титанов! Всё это вокруг — мечта, которую я своей силой втащил в настоящий мир! Каждый эрг, каждую частицу, каждое поле! От носа до кормы, от киля до надстроек, всё это — моя мысль, наяву! И сделана вопреки миру, забывшему, что такое "явь"! Добро пожаловать на борт, маршал Аткинс! Обещаю — мы сразимся с врагом плечом к плечу, и либо победим, либо погибнем с честью! Вот моя рука.

Щека Аткинса чуть натянулась. То ли посмеивался над громкими словами, то ли одобрял рвение.

— Корабль официально не ваш, и дальше Юпитера мы не полетим. Настоящий владелец предпочтёт скрыться, а не воевать. Но выбора у него нет. Он покажется.

— В бой? — сказал Фаэтон.

— В бой. Тут выпивка есть? Момент заслуживает тоста.

Фаэтон сел на трон, открыл мыслепорты брони.

— Всем станциям, системам, подсистемам, и программам! Внимайте, ибо говорит капитан. Готовьте величайший корабль в истории к первому настоящему вылету! Поторопитесь, даже если полёт окончится в огне! Запускайте процедуры, начинайте проверки, ибо сегодня Побеждающий Феникс летит!

В разуме и расширениях разума начались проверки. Зеркала зажигались одно за другим. Где-то вдалеке заработали, загудели, зашумели двигатели.

Проверка шла наполовину автоматически. Личный надзор понадобится только через час — тогда он сольётся с мозгом корабля и проследит за последним разогревом перед запуском двигателя в полную мощь.

Времени достаточно. На знакомство с планом, на прощальные письма, на составление завещания. Времени достаточно.

Он обратился к Аткинсу:

— Что там с тостом?

— Старинный обряд. Вам понравится.

— Маршал, я знаю, что такое тост, я живу лордом в симуляции Викторианского особняка. Там пьют… как лорды. Так за что пьём?

Робот в виде юнги уже вылез из пола и нёс поднос с хрустальными бокалами.

Аткинс взял бокал:

— Ну, мистер Фаэтон, это очевидно.

Они подняли кубки с игристым.

— За Феникса Побеждающего!

— За Феникса Побеждающего!

— Долгой ему жизни, хоть это и маловероятно.

В наполненном сердце Фаэтона сомнение не вмещалось:

— Долгой жизни и далёких путей!

Бокалы столкнулись, издав тончайший, хрустальный звон.

Гостевой закон[26]

Ночь, царящая в открытом космосе, бесконечна, пуста и черна. Здесь негде спрятаться. Но корабли могут стать незаметными, если будут двигаться медленно. Благородный корабль «Прокруст» летел бесшумно, словно призрак. На его черном корпусе не было ни одного маяка, не горело ни единого огня. Он был сделан из гладкой керамики и сплавов, невидимых для радаров, и щетинился, как акула, плавниками, призванными медленно рассеивать тепло выбрасываемых продуктов сгорания. Корабль украшали электронные сети, похожие на полосы тигра, — они создавали вокруг корпуса поле, помогающее избежать отражения.

Если бы посторонний все же увидел этот корабль, то понял бы, что он не предназначен для быстрого передвижения. Его двигатель был окружен множеством защитных экранов, охлаждавших выхлоп перед тем, как выбросить его наружу; это был невидимый двигатель, не испускавший радиации, неслышный, словно прядь тумана. Малое количество вырабатываемой энергии означало низкую скорость. Кроме того, корабль не имел центрифужной секции и не вращался. Отсюда следовало, что члены его экипажа жили в невесомости, их мышцы, скелет и кровь деградировали, адаптируясь к низкой гравитации, и не могли переносить большое ускорение.

Все это не означало, что «Прокруст» не является благородным кораблем. Боевые корабли могут позволить себе двигаться медленно; лишь их снаряды нуждаются в скорости.

Так, бесшумно, не спеша, «Прокруст» приближался к незнакомому безжизненному кораблю.

— Мы собрались здесь, джентльмены, чтобы обсудить вопрос, является ли встреченный нами корабль, видимый здесь, благородным, вооружен ли он, и если так — что говорит в данном случае гостевой закон. Нам приятно, что вы используете второй уровень речи; поскольку это наполовину формальный случай, мы допускаем упрощенные формы вежливости.

Капитан, существо прекрасное и наводящее страх, словно героиня детской сказки о Земле, парила обнаженной перед наблюдательным экраном. Мостик представлял собой затемненное цилиндрическое помещение, лишь огни панели управления мерцали, словно созвездия, и, подобно полной луне, сиял экран.

Капитан сделала знак веером в сторону Кузнеца и произнесла:

— Инженер, ты делаешь грязную работу… — она подразумевала ручной труд, — и, следовательно, знаком с механизмами. — Она использовала слово «знаком» просто потому, что низшие существа не могли иметь знания или опыт. — Нас развлечет, если ты выскажешь свои наблюдения, относящиеся к незнакомому кораблю.

Кузнец никогда не допускался на мостик, за исключением тех случаев, когда ему приказано было прийти, как сейчас. Руки его были вывернуты у запястий, поскольку низшие существа не имели права прикасаться к панели управления.

Кузнец боялся Капитана, но в то же время любил ее, потому что она была единственным высшим существом, называвшим кузнецов их древним именем. Капитан всегда была вежлива, даже с жестянщиками, рыбаками и рабами.

Она, казалось, даже не заметила, как Кузнец зацепился локтем за одну из многочисленных растяжек, которые опутывали, словно сеть, длинный темный цилиндр мостика. Некоторые из офицеров и рыцарей, паривших рядом с Капитаном, отвернулись или с отвращением фыркнули, когда он ухватился за эту веревку. Она была предназначена для пальцев ног, а не рук. Но пальцы ног Кузнеца не имели правильной формы и были неловкими. Он не был рожден в невесомости.

Кузнец казался примитивным, как безволосая обезьяна, рядом с вавассорами[27] и вассалами Капитана, тела которых с головы до ног были покрыты великолепными татуировками, изображавшими геральдические эмблемы и знаки одержанных побед. Головы аристократов были направлены вдоль оси тела Капитана (старая пословица говорила, что «капитан всегда находится головой вверх»), а Кузнец развернулся на девяносто градусов по часовой стрелке, выпрямил ноги и представлял собой удобную мишень. (Он сделал это по той же причине, по какой человек в условиях гравитации кланяется или встает на колени: положение, в котором нельзя защитить себя, означает повиновение.)

Кузнец взглянул на чужой корабль, видимый на экране. Это было изящное, красивое судно, построенное по классическим образцам, старым, очень старым канонам, — сейчас такие корабли встречались крайне редко. Он был прочен, предназначен для движения с высоким ускорением, на нем гордо красовались длинные, тонкие, направленные вперед антенны, выдававшие радар дальнего действия. Блок двигателя располагался в задней части кормы, в очень длинной и изящной изолированной шахте. Судно, очевидно, было построено в те дни, когда хозяева еще заботились о безопасности рабов, обслуживающих двигатель.

Линии корабля были гладкими. («Он совсем не похож, — подумал Кузнец, — на „Прокруст", которому низкая скорость и отсутствие вращения позволили обрасти множеством конструкций, уродливых выступов и асимметричных выпуклостей».)

Но незнакомый корабль был стар. Ржавчина и замерзший кислород запятнали корпус в тех местах, где была повреждена изоляция.

И все же он еще испускал какие-то радиосигналы — это был жизнерадостный приветственный код. Еще горели веселые зеленые и красные бегущие огни. Детекторы микроволнового излучения зафиксировали сигналы, идущие от кормовой части, которая могла оказаться обитаемой, несмотря на то что носовые отсеки были молчаливыми и холодными. На небольшом экране рядом с главным изображением мелькали числа и иероглифы, показывая результаты телеметрии и другие данные.

Кузнец взглянул на радиус цилиндра и скорость вращения, рассчитал кое-что и сказал:

— Великий Капитан, нижняя палуба незнакомого корабля имеет центробежное ускорение, составляющее ровно тридцать два фута на секунду в квадрате.

Офицеры переглянулись и удивленно зашипели. Канцлер кивнул, взмахнув разноцветным плюмажем, сооруженным из волос и бровей.

— Это число имеет древнее значение! Его используют старейшие ордена отшельников. Они утверждают, что такое ускорение обеспечивает наилучший вес для наших костей. Вероятно, это религиозный корабль.

Один из младших рыцарей, тонкий пегий юноша, от запястий до щиколоток оснащенный крыльями, украшенными рисунком из круглых пятен, заговорил:

— Великий Капитан, возможно, это корабль с Земли, населенный искусственным разумом… или призраками!

Аристократы открыли веера и подняли их, заслонив лица. Если саркастические усмешки были не видны, то и законного повода к дуэли не возникало. Молодой рыцарь, возможно, был невеждой — большинство молодых рыцарей невежественны, — но длинные боевые когти на его щиколотках были весьма известны.

Капитан сказала:

— Мы более озабочены положением незнакомца, чем его… э-э… происхождением.

Эти слова вызвали несколько глупых ухмылок. И в самом деле, корабль с Земли! Во всех старых страшных историях ясно говорилось, что на Земле не осталось ни одного существа, которое можно было бы по праву назвать человеком, за исключением, возможно, тех, которых держат для развлечения машин или в качестве образцов. К тому же Земной Разум никогда не интересовался космосом.

Канцлер произнес:

— Эти штуки впереди… — он указал на то, что, очевидно, представляло собой антенны, — они могут являться оружием, Великий Капитан, или испускать заряженные частицы, если двигатель корабля является достаточно мощным, чтобы обеспечивать подобное оружие необходимой энергией.

Капитан взглянула в сторону Кузнеца:

— Что ты можешь сказать о структуре двигателя этого корабля, Инженер, имеются ли у тебя какие-нибудь предчувствия или ощущения? — Разумеется, она не станет спрашивать его о заключениях и выводах.

Кузнец был благодарен, что она не приказала ему прямо ответить на вопрос. Он не обязан был теперь противоречить идиотским утверждениям Канцлера. Заряженные частицы, как бы не так! Это явно была антенна.

Капитан вела себя очень вежливо, очень корректно. Вежливость имеет первостепенное значение на переполненном людьми корабле.

Капитан была гермафродитом. Древний закон запрещал капитанам жениться на членах своего экипажа или брать наложниц из низших существ. Супруга Капитана должна происходить с другого корабля, быть принятой в качестве дара, трофея или скреплять дружественный союз.

Но, с другой стороны, для высшего из высших существ невозможно обходиться без сексуальных удовольствий, и тело Капитана было изменено таким образом, чтобы она могла удовлетворять себя сама.

Ее грудь была прекрасна — размером больше, чем грудь любой другой женщины на корабле (так предписывал закон), а кожа имела цвет королевского пурпура, непрозрачный для некоторых опасных излучений. Параллельные ряды клеток кожи внизу живота и спины были модифицированы и образовывали перламутровые и жемчужные узоры. Длинные ноги Капитана заканчивались второй парой ладоней, ногти были длинными, чтобы показать, что она выше ручного труда. С ее запястий и икр свисали ножны, в которых находились украшенные драгоценными камнями кинжалы, и она могла сражаться всеми четырьмя клинками одновременно.

— Я прошу разрешения говорить с вашими служанками, Великий Капитан.

— Разрешаю. Нас развлекут твои выходки. Служанки были привязаны за волосы к контрольным панелям (в отсутствие гравитации это не являлось неудобством и давало возможность манипулировать рычагами и кнопками с помощью пальцев рук и ног). Некоторые рычаги находились всего в нескольких дюймах от руки Капитана, но она, разумеется, ни за что не прикоснулась бы к ним. Для этого здесь находились служанки.

Кузнец неуверенно предложил служанкам сфокусировать аналитические камеры на нескольких ярких звездах, видных за кормовой частью неподвижного корабля, чтобы затем, когда «Прокруст» достигнет точки, с которой эти же звезды будут заслонены струей выхлопа из двигателя, провести сравнительный спектрографический анализ. Результаты дадут указания на состав выхлопа и, следовательно, на устройство двигателя. Подобное исследование, будучи пассивным, не должно выдать местоположение «Прокруста».

Когда предложенный Кузнецом анализ был выполнен, его данные показали наличие необычно интенсивного жесткого гамма-излучения, а также высокий общий электрический заряд. Кузнец доложил обо всем этом и заключил:

— Большое число антипротонов в выхлопе указывает на использование двигателя, основанного на реакции материи с антиматерией. Однако в правильно используемых двигателях антипротоны полностью расходуются, и давление их излучения также используется для движения. Распад частиц в струе выхлопа указывает, что со времени последнего выпуска отработанного вещества прошло много гигасекунд. Поблизости от самого двигателя находится облако измененной геометрии, из чего можно сделать вывод, что звездолет уже некоторое время движется на небольшой скорости с выключенными двигателями. Но двигатели по-прежнему в рабочем состоянии, Великий Капитан. Это не призрак. Корабль жив.

При этих словах Кузнец улыбнулся, удивляясь своему спокойствию и легкости на душе. Сперва он не понял, что за чувство нахлынуло на него.

Но это была надежда, и только она. Гостевой закон требовал от Капитана проявлений большой щедрости. А перед ними был корабль, явно нуждающийся в ремонте, в хорошем кузнеце.

Возможно, Капитан продаст его контракт этим новым людям; возможно, Кузнец сможет покинуть «Прокруст», найдет менее жестоких хозяев, менее изнурительные обязанности… О свободе, доме, о жене и любви женщины, о детях, носящих его имя, да и просто о собственном имени он давно уже не мечтал.

Появился незнакомый корабль, и теперь все может случиться. И даже если Кузнеца не продадут, по крайней мере, будут новости, новые лица и банкет. Гостевой закон превращал такие случайные встречи в праздники.

Капитан, взмахнув веером, развернулась лицом к собравшимся офицерам:

— Ваше мнение, джентльмены? Канцлер заговорил:

— Мое почтение, Великий Капитан, мы должны принять, что корабль относится к благородным. Если на нем есть антиматерия, он должен быть вооружен. Должно быть, это религиозный корабль, возможно принадлежащий к священному ордену странствующих рыцарей или направляющийся в крестовый поход против машин. В любом случае гостевой закон требует, чтобы мы ответили на его приветствие. Как сказал поэт «На огромных просторах ночи корабли встречаются редко; обменявшись приветствиями, поделившись новостями, поделившись добром, мы увеличиваем свою мощь».

Рыцарь с крыльями сказал:

— Мое почтение, Великий Капитан! Если это религиозный корабль, тогда пусть о нем позаботятся Бог или Его Супруга Гея! Почему корабль с такими мощными двигателями молчит и парит неподвижно? На это нет разумной причины! Возможно, на борту разразилась эпидемия или он населен злыми духами или машинами с Земли. Я предлагаю пройти мимо. Гостевой закон не требует, чтобы мы оказывали гостеприимство и помощь таким несчастным кораблям или кораблям, над которыми висит проклятие. Разве не сказал также поэт: «Будь осторожен при встрече с неведомым. Неведомые вещи несут неизвестные опасности»?

Сенешаль с зубами из драгоценных камней заговорил следующим:

— Великий Капитан, мое почтение. Гостевой закон позволяет нам жить в Пустоте. Разве мы не разделяем воздух, вино и воду? Разве мы не обмениваемся при встрече членами экипажа и новостями? Этот корабль незнаком нам, верно, и построен необычно. Но каждый встреченный нами корабль — незнакомец! Если верить Эйнштейну, спустя какое-то время мы окажемся так далеко от населенных мест, что навсегда лишимся возможности встретить другой корабль. Но все это не важно. Капитан, пэры, благородные офицеры, послушайте: либо этот корабль благородный, либо он не вооружен. Если он не вооружен, он должен отдать нам одну десятую своего груза, воздуха и экипажа. Разве это не справедливо? Разве мы не очищаем Пустоту от пиратов и негодяев, когда встречаем их? Но если он благородный, то на нем или есть люди, или их нет. Если на нем никого нет, тогда он является ценным призом и принадлежит нам по закону о спасении имущества. Взгляните на него: он прочен, из его центральной части может получиться превосходная новая сторожевая башня, он теряет кислород, следовательно, там еще остались запасы воздуха; а вон та грязная обезьяна утверждает, что он обладает очень мощным двигателем, использующим антиматерию!

Теперь вавассоры и рыцари жадными глазами пожирали изображение на экране. Антиматерия — а главным образом, антижелезо — являлась единственным стандартным бартерным материалом, использующимся в обитаемой части Вселенной. Подобно золоту, антижелезо всегда пользовалось спросом; в отличие от радиоактивных металлов, оно не разлагалось; его легко было распознать, оно было гомогенно, оно было транспортабельно. Это были универсальные деньги, потому что все нуждались в энергии.

Сенешаль продолжал:

— Но если на нем есть живые, Великий Капитан, они должны быть очень слабы. А слабые корабли часто проявляют большую щедрость, чем требует гостевой закон! Большую щедрость, чем им хотелось бы!

Волна смеха, похожего на шипение, пробежала среди аристократов. Некоторые любовно погладили свои кинжалы и боевые крюки.

Капитан, казалось, собралась выбранить их за злобные мысли, но затем на ее лице появилось жестокое, хищное выражение. Оно напомнило Кузнецу, что женские части ее тела присутствовали лишь затем, чтобы доставлять удовольствие мужским.

Капитан произнесла:

— Мои добрые джентльмены, возможно, на борту среди выживших есть благородная женщина!

Корабельный врач, старый, жилистый человек с тонкими руками и в защитных очках, закрывавших глаза, залился смехом:

— Ага! У Капитана начался брачный период, ей давно пора найти супругу, говорю я! Печально, что нам пришлось придушить ту наложницу, тогда, в прошлую мегасекунду, когда у нас кончался воздух. Но вы не беспокойтесь, Капитан! Если на борту этого корабля есть хоть одно живое существо, я из любого сделаю для вас женщину! Сделаю! Вы знаете, даже мальчишкам это начинает нравиться после нескольких раз, если подключить матку прямо к центру удовольствия в мозгу!

Эти слова вызвали негромкое хихиканье, но смех замер, когда Капитан произнесла своим самым мягким тоном:

— Мой добрый корабельный Хирург, нам весьма приятен ваш совет, хотя сейчас мы не просили его. Мы напоминаем вам, что офицер и джентльмен не должен позволять себе непристойных шуток и разговоров.

Затем она резким движением раскрыла свой правый веер и подняла его над головой, чтобы привлечь внимание.

— Мой герольд, радируйте незнакомому кораблю, приветствуйте его от моего имени и попросите его подготовиться к стыковке в соответствии с процедурой, указанной в гостевом законе. Центр управления огнем, подготовьте орудия на тот случай, если корабль ответит каким-нибудь подвохом, будет нам угрожать или окажется пиратом. Квартирмейстер, освободите помещение, достаточно просторное, чтобы взять на борт полный запас топлива.

Аристократы переглянулись, ухмыляясь, поглаживая эфесы оружия и кровожадно раздувая ноздри при мысли о предстоящем событии.

Капитан заметила с легкой иронией:

— В конце концов, незнакомец слаб, и, возможно, он окажется более щедрым, чем требует гостевой закон или благоразумие. Идите, джентльмены, приготовьте свое боевое облачение! Вы должны выглядеть перед нашими гостями гордыми, словно соколы, и прекрасными, словно павлины!

Смех их прозвучал в ушах Кузнеца, словно отвратительное карканье. Он подумал о гостевом законе, о своих надеждах, и ему стало нехорошо.

Капитан, словно вспомнив о чем-то, указала веером в сторону Кузнеца и приказала одной из служанок:

— И отключите Инженера. Возможно, нам скоро понадобятся его способности, к тому же нам не нужны лишние разговоры на нижней палубе.

Служанка подняла контрольный пульт и направила его на Кузнеца. Прежде чем он сумел призвать на помощь свою храбрость, чтобы умолять не делать этого, электрическая цепь, которую корабельный врач встроил в его спинной мозг и ствол головного мозга, отключила его чувствительные нервы и контроль моторики.

Кузнец пожалел, что не смог упросить их погрузить его в сон. Он ненавидел галлюцинации, которые вызывало отключение ощущений.

Неподвижный, слепой, окруженный серой пустотой, Кузнец попытался заснуть.

Кузнецу снились дом, отец, мать, многочисленные братья. Его родное поселение было выстроено вокруг бывшего корпуса корабля изгнанников под названием «Нет возврата», на геосинхронной орбите, над древним тайфуном, бушующим на поверхности газового гиганта в системе Тау Кита.

Поселение висело на подвеске из материала, которого не смог бы воспроизвести современный человек, поблизости от хвоста тайфуна. В этом месте давление вызывало возникновение стоячей волны, размером превосходившей площадь поверхности большинства планет; она выдавливала спрессованный металлический водород из нижних слоев атмосферы. Многие поколения колонистов занимались добычей топлива из волны и продавали его проходящим звездолетам.

Во времена прапрадеда Кузнеца шторм, бушевавший многие миллионы лет, начал стихать. Добыча топлива снизилась, колония ослабела, и жители «Нет возврата» стали жертвами пиратов. Некоторые пираты были кочевниками из облака Оорт, но большинство происходили из колоний, расположенных во внутренних системах на поясах астероидов, созданных их предками путем распыления планет Солнечной системы.

Во время одного из налетов погибли мать и отец Кузнеца.

Не существовало ни законов, ни правительства, к которому можно было бы обратиться за помощью. Даже на Старой Земле, до нашествия машин, ни одному правительству не удавалось контролировать множество народов, населявших эту крошечную планетку. Мечтать о правительстве, контролирующем космос, было безумием; бесполезно посылать прошение к правителю такому далекому, что лишь твои отдаленные потомки могли бы получить ответ.

Здесь было слишком легко скрыться от юрисдикции любого правительства; необходимо было лишь отключить радио и изменить орбиту на несколько градусов. Космос бесконечен, а человеческие обиталища малочисленны и труднодоступны.

(Планеты? Никто не жил на поверхности этих хрупких кусков камня, в атмосфере, которую люди не могли переносить, в условиях гравитации, которую невозможно было контролировать, изменяя скорость вращения. Легенды гласили, что по поверхности Земли можно было ходить без скафандра. С ничтожными шансами найти точную копию Земли — а совпадение должно быть полным, потому что люди созданы для жизни в определенной среде — легенде было суждено оставаться легендой. А пока человечество обитало на кораблях и в искусственно созданных поселениях.)

После того как был разрушен его дом, Кузнеца продали в рабство.

Рабство? А почему бы и нет? В техногенном обществе рабство экономически невыгодно, это верно. Но опять же, рабство никогда не было экономически выгодным, даже на Старой Земле. Непрактичность рабства не отменила его. Единственным периодом, свободным от рабства на Земле, было то время, когда цивилизованные западные нации под руководством Британии выступили с порицанием и даже с открытыми боевыми действиями против народов, у которых оно существовало. Аболиционистское движение и его идеалы распространились по всем континентам.

Но на Земле не требовалось многих лет, чтобы ближайшие соседи узнали, что у вас происходит.

Бесконечные пространства означали бесконечное беззаконие.

Существовали, однако, обычаи.

Радиограммы было легче посылать от звезды к звезде, чем корабли, и слушать их было безопасно. Радисты и ученые в каждой системе вынуждены были поддерживать существование древних языков, иначе разговоры с остальной Вселенной стали бы невозможны. Общий язык давал возможность создавать общие обычаи.

Более того, системы, не соблюдавшие древних протоколов для приближавшихся кораблей, не могли привлечь к себе капитанов, вынужденных тратить время и топливо на посещение. Если колонисты нуждались в новостях, дарах, иммигрантах и воздухе, они обязаны были выражать готовность подчиняться гостевому закону.

И разумеется, существовали слухи и страшные легенды о сверхъестественных карах, обрушившихся на тех, кто нарушал обычаи. По мнению Кузнеца, само существование подобных слухов доказывало, что навязать выполнение гостевого закона невозможно.

Кузнец еще спал, когда герольды обменялись радиограммами и провели переговоры между кораблями.

Но когда сенешаль приказал ему проснуться, Кузнец увидел выражение вины и страха на лицах высокородных офицеров, услышал чересчур нервный смех, подавляемый слишком быстро.

Каюта сенешаля была обставлена скромно. Она представляла собой простую сферическую комнату, увешанную растяжками, — без плетеных из бисера сетей, боевых флагов или религиозных растений, растущих на крошечных круглых кусочках земли. Однако почти все стены были покрыты хрупкими экранами из конопляной бумаги, украшенными рисунками и каллиграфическими надписями. Это делало честь высокому искусству сенешаля: ни один из экранов не был порван. Когда он тренировался в захватах, бросках, ударах сплеча и отскоках, необходимых в фехтовании при нулевой гравитации, он координировал движения таким образом, что никогда не задевал и не прокалывал бумагу. «Всегда твердо стоял ногами на земле», как говорилось в старой пословице.

Сенешаль дал Кузнецу инструкции относительно работы. Часть экипажа отправлялась работать за борт (это по-прежнему называлось «работой в подвешенном состоянии», хотя корабль не вращался), чтобы подготовить корпус к принятию секций чужого корабля, когда эту рухлядь разберут на части.

(Кузнец испытал тайные муки, слыша, как сенешаль называет прекрасный незнакомый корабль «рухлядью», словно это был какой-то сломанный механизм, а не живое судно.)

Их прервала сигнальная сирена, проревевшая повелительный церемониальный сигнал. Сенешаль вытянул вперед ноги и ловко отодвинул панель, спрятанную за бумажными картинами, открыв частный наблюдательный экран.

На экране светилось изображение огромного переднего грузового шлюза. Большие створчатые щиты, защищающие от радиации и ударной волны, были сложены, и в свете множества плавающих ламп блестел широкий круг внутреннего дока.

За ним виднелся чужой корабль. Стыковочный отсек его имел древний вид, обе двери были открыты в знак доверия. Рычаги устаревшей конструкции отливали серебром во тьме, за ними открывался темный колодец, полный мрака и холода; в порывах ветра от неисправных вентиляторов, словно обрывки паутины, дрожали рваные растяжки.

Из мрака возникла какая-то фигура. Человек миновал док, затем замедлил движение с помощью струи из древнего ножного реактивного устройства, подняв ногу к животу и выпустив вперед облачко пара. Он повис в центре черного кольца, и облако тумана, скрывавшее его, медленно рассеялось.

Сенешаль произнес голосом, полным любопытства и страха:

— Значит, это правда. У него нет свиты! Что случилось с его экипажем? — Он явно забыл о присутствии Кузнеца, поскольку употреблял разговорный стиль.

— Запрашиваю разрешения подняться на борт, — произнес незнакомец на англатинском языке.

Кузнец в изумлении разглядывал его. Незнакомец был очень низкого роста, даже для людей, живущих в условиях гравитации. Кожа на его голове и руках была обычной, хотя и без волос и татуировок, но остальное тело его было дряблым, обвисшим, покрытым складками, словно его поразила какая-то ужасная кожная болезнь. Очевидно, он был кастратом: между ног его не было видно половых органов. Его белые волосы были запрограммированы на рост только на верху, боках и задней части черепа (Кузнец видел, как члены религиозных орденов преобразуют свои волосы подобным образом, заявляя, что такое уродство — древняя традиция).

Внезапно Кузнец понял, что синий материал, который он принял за кожу, является тканью, словно незнакомец был облачен в какой-то скафандр без рукавиц и шлема, слишком тонкий, чтобы защитить от вакуума; или как будто он надел рабочий комбинезон низшего существа без карманов и липких подушечек.

— Одежда, — произнес сенешаль, очевидно размышляя о том же, что и Кузнец. — Древнее слово для второй кожи — одежда. Ее использовали для сохранения тепла рядом с телом, чтобы не тратить энергию на обогрев всего помещения. Должно быть, у них давным-давно испортилась система контроля окружающей среды. А это приспособление у него на бедре тоже очень древнее. Оно называется кири-сугама. Очень трудно им пользоваться. Во время боя приходится вращать кистень в направлении, противоположном крюку, иначе будешь сильно крутиться. Крюк или шар можно использовать, чтобы обмануть противника и предотвратить удар с отскоком. Но какая самонадеянность носить подобное старье! Давно, когда на кораблях было много места — возможно, возможно! Но сейчас? Ножи и цестусы[28] куда лучше подходят для сражений в каютах и коридорах. Самонадеянность! Самонадеянность! И еще! У него на ногах рукавицы, а не перчатки; но я не могу его винить. Смотри, как деформированы его пальцы ног! Он что, ходил на них? Отвратительно!

Но незнакомец был, очевидно, капитаном чужого корабля. Эмблемы на его эполетах почти совпадали со знаками отличия из модифицированных клеток кожи на плечах Капитана «Прокруста». И синяя «одежда» была примерно того же цвета, что и пигменты кожи Капитана.

Теперь заговорила она, разрешив ему подняться на борт с помощью слов и жестов, составляющих древнюю церемонию встречи. Она заключила свою речь словами:

— Каким титулом следует называть нашего достойного гостя? — И ее карлик проиграл три тона на свирели, так что ритуальная музыка стихла одновременно с ее словами.

— Называйте меня Сошедший. Мой корабль — благородное судно «Олимпийская вендетта». Каким титулом мне следует именовать мою щедрую хозяйку?

— Называйте меня Эрешкигаль, Капитан благородного судна «Прокруст».

— Благородный мой собрат Капитан, скажите мне следующее. Человечество расселилось на таком огромном пространстве, многие световые годы отделяют брата от брата, скажите мне, прежде чем я взойду на борт вашего судна, является ли мое понимание гостевого закона удовлетворительным, и соответствует ли оно вашей интерпретации до последнего слова? Прошу извинения, если мой вопрос покажется неприличным или подозрительным; я не имел в виду ничего подобного, не подумайте. Я всего лишь хочу удостовериться, что не нанесу невольного оскорбления и не сделаю необоснованных выводов. Ведь, как говорит поэт, «мудрец рассчитывает каждое свое движение; невежество и легкомыслие — семена, из которых произрастает опасность».

— Мой благородный собрат Капитан, вы говорите как добрый джентльмен, — произнесла Капитан, на которую явно произвела впечатление скромная манера гостя. — Я нисколько не обижена и не позволю обижаться своим людям. Как говорит поэт, «джентльмен должен уметь делать пять вещей безупречно: летать, фехтовать, говорить правду, не знать страха и быть вежливым». А вы говорили учтиво, сэр.

Но ее цитата не так подходила к случаю, как цитата незнакомца, и Капитан не дала понять, что понимает смысл речей гостя.

Она вызвала Канцлера, и тот, не выказывая ни малейшего нетерпения, процитировал весь текст гостевого закона, предложение за предложением, и отвечал с торжественной тщательностью, когда гость вежливо спрашивал его о значении некоторых слов и двусмысленных выражений.

Он упомянул правила, о которых Кузнец никогда прежде не слышал или слышал поверхностно. Весь закон, казалось, был основан на здравом смысле и общепринятых правилах поведения. Кораблям, встреченным в космосе, полагается оказывать помощь в размере, не превышающем одной десятой общей ценности корабля и состава экипажа; возможно по взаимному согласию обменяться и большим; полагается обмениваться всеми навигационными данными; нуждающимся кораблям предоставляются воздух и припасы в соответствии со стандартными процедурами; все маневры до и после стыковки должны быть основаны на формуле, учитывающей массу и скорость, — более легкие корабли должны передвигаться на большее расстояние, чтобы сравняться с тяжелыми в расходе топлива; гости обязаны приносить с собой воздух плюс небольшое его количество для растений хозяев; предполагается использование обычных форм вежливости; высадка с судна должна происходить добровольно после соответствующего предупреждения; отбытие с корабля-гостя не считается дезертирством; необходимо соблюдать дуэльный кодекс; споры относительно стоимости товаров для обмена или достоверности предоставленной информации должны разрешаться лицами, выбранными по взаимному согласию… И так далее.

Кузнец, глядя на экран, заметил, что среди собравшихся аристократов возникло беспокойство, они не смотрели друг другу в глаза. Зловещее выражение вины появлялось на их татуированных лицах, когда они слушали статьи и благородные фразы закона, который они собирались нарушить.

Когда текст был зачитан, Капитан Сошедший и Капитан Эрешкигаль произнесли страшные клятвы, обещая придерживаться каждой буквы гостевого закона. Они обменялись мрачными и серьезными уверениями в своей честности и добрых намерениях.

Кузнец, слушая все это, похолодел.

Клятвы закончились словами Капитана Эрешкигаль:

— …И если я нарушу свои обещания, то пусть дьяволы и призраки пожрут меня в Пустыне Геи, в Аду Бога, и пусть на меня обрушится месть Машин с Земли.

— Именно так, — с улыбкой произнес Капитан Сошедший.

Пиршественный зал «Прокруста» находился между мостиком и машинным отсеком, вблизи оси корабля, где он был защищен расположенными вокруг него рядами нижних палуб. Офицерская кают-компания (если восполь-

зоваться древним поэтическим выражением) была высшим из высших мест, прекрасным залом, где происходили церемонии.

Стены цилиндрического помещения были завешены разноцветными знаменами из полупрозрачной ткани, сверкавшими фантастическими гербами. Ткань должна была поглощать из воздуха рассыпанные крошки пищи или частички вина, она также приглушала и окрашивала свет ламп, сиявших на переборках.

Второсортное вино для второсортных пирующих хранилось в мехах. Но корабельный кок превзошел себя в изготовлении отборных напитков: приятные глазу шары вина и винного желе блестели и переливались в мехах из тонкой сетки. Ячейки сети были такими мелкими, что вино сохраняло шарообразную форму благодаря собственному поверхностному натяжению. Аристократам приходилось пить из таких сеток изящными и осторожными движениями, чтобы не расплескать жидкость.

Здесь была и Капитан — она парила в центре сходящихся знамен, похожая на Бодхисатву Геи в центре небесной розы. Она приняла положение Сдержанного Уважения: правая нога лежит на левом колене, левая вытянута вперед, изящно держа в пальцах ножную ложку. В левой руке Капитана — раскрытый веер, правая поднята над головой в грациозном жесте, одетая в обеденную перчатку: ногти покрыты слоями различных специй.

Как требовал обычай, в пальцах правой ноги Капитан держала салфетку, сложенную в узор оригами. Но воспользоваться салфеткой означало совершить преступление против правил хорошего тона.

Волосы Капитана были уложены в прическу, называемую Блюдо Гостеприимства: кончики заплетены в косы и заряжены статическим электричеством, так что они образовали плоский диск вокруг ее головы и плеч, похожий на нимб.

Вокруг Капитана была расположена еда: в воздухе висели маленькие разноцветные шарики спелых фруктов, шары винного желе, сферы похожего на кружево хлеба, мясные шарики и колбасы. По мере того как шел пир, Капитан медленно вращалась по часовой стрелке, чтобы доставать рукой или ногой (для рук была ручная пища, для ног — ножная) одно лакомство за другим, и еда была размещена в соответствии с кулинарными традициями.

Поскольку Капитан всегда находилась в вертикальном положении, пирующие должны были быть внимательны и согласовывать свое вращение с движениями Капитана, поглощать пищу не быстро, но и не медленно и не хватать любимые блюда вне очереди.

Последним в зал вошел Сошедший. Пирующие аристократы образовали неровный цилиндр, на одном конце которого находилась Капитан Эрешкигаль, а на другом было место Сошедшего.

Кузнец парил за спиной Капитана Эрешкигаль, разумеется, не для того, чтобы есть, а для того, чтобы отвечать на технические вопросы, которые могли возникнуть у Капитана. Правая ступня и левая рука его были обернуты полотенцами, чтобы он мог поймать жир, слетевший с губ Капитана. Он также держал в руке ее щетку для волос, чтобы выполнять обязанности пажа для прически в случае, если какая-либо случайность нарушит расположение ее локонов.

Кузнец с некоторым удивлением заметил, что рядом с местом Сошедшего нет пажа; поблизости также не было веревок, за которые можно было бы схватиться.

Сошедший вошел в зал, двигаясь с помощью техники вращения и толчка; он изменял положение тела, взмахивая поясом с тяжелым концом, а затем использовал мощную струю из реактивного механизма. Это был сложный и очень древний способ передвижения, совсем не похожий на изящное, бесшумное скольжение аристократов, взмахивавших веерами; они умели двигаться по кривой, чтобы обмануть врага в бою. Траекторию человека, пользующегося древней техникой, было нетрудно рассчитать, и воин легко мог убить его ножом. Кузнец ощутил такую же неловкость за чужака, какую чувствовал бы в условиях гравитации, видя взрослого человека на четвереньках.

Сошедший занял свое место и замер, моргая, — несомненно, озадаченный отсутствием поблизости удобной веревки и слуги.

Кузнец заметил, что лампы, светившие ему в лицо, не были прикрыты знаменами и свет резал чужаку глаза. Еще одно упущение.

Аристократы бросали на Сошедшего осторожные косые взгляды. Обменялись несколькими туманными любезностями, затем была произнесена молитва, и пир начался.

Один из рыцарей громко воскликнул:

— Смотри-ка, приятель, какое прекрасное блюдо нам подали: высосем эту кость досуха! — И он швырнул баранью ногу поперек оси цилиндра Канцлеру, располагавшемуся справа от Капитана.

Возникла пауза. Считалось невоспитанным передавать еду, минуя Капитана, и нога повисла, загораживая Сошедшему обзор.

Канцлер протянул вилку для мяса и наколол ногу, обдав Сошедшего капельками жира.

— Верно. По крайней мере, у этой овцы хватило здравого смысла понять, когда ей пришло время отправляться на бойню!

Никто не засмеялся.

Сошедший повернул голову. Двери позади него были закрыты, их стерегли два виллана со сложенными руками в позе, называемой Смертоносный Лотос: пальцы рук и ног в любое мгновение могли выхватить клинки из ножен. В отличие от Сошедшего, вилланы были окружены множеством растяжек, и вблизи них находились поверхности, от которых можно было оттолкнуться.

Кузнец испытал тошнотворную слабость, глядя, как Сошедший осматривает приготовленное для него кольцо еды. Все мясные блюда и фрукты, расположенные поблизости, нужно было есть пальцами ног; еда для рук находилась в противоположной части окружности. Он должен был либо брать еду не по порядку, либо есть неряшливо.

Капитан Сошедший, несомненно, хотел что-то сказать. Он открыл рот, но снова закрыл его. На лице его как будто появились первые признаки страха.

Сама Капитан Эрешкигаль выглядела несколько печальной. Она взяла шарик соли, но, вместо того чтобы толкнуть его вдоль оси цилиндра другому Капитану (показав, что он второе лицо после нее), набрала полный ноготь соли и передала солонку сенешалю, парившему справа.

Тот ухмыльнулся Сошедшему, взял ноготь соли и передал прибор другому соседу. Солонка обошла всех рыцарей, прежде чем добраться до Сошедшего. Последний перед ним аристократ осторожно взглянул на Капитана, лизнул шарик, отпустил его, и соль поплыла за плечо рыцаря к переборке.

Аристократы положили руки на эфесы клинков. В зале воцарилась полная тишина.

Во взгляде Сошедшего мелькнула печаль, он улыбнулся слабой улыбкой и протянул руку к персику, находившемуся у его головы.

— Я благодарю моего благородного собрата-капитана за изобильное угощение, — сказал он и откусил кусочек персика.

Послышались смешки. Это выглядело так, будто человек в условиях гравитации ел, как в древние времена выражались, с пола.

Один из вилланов позади Сошедшего включил вентилятор, и ветер начал потихоньку рассеивать его еду. Сошедший замер; он схватил несколько фруктов и зажал под мышкой, чтобы их не унесло.

Он выглядел нелепо. Но никто не засмеялся.

Трудно было сказать, испуган ли на самом деле Сошедший. На лице его не отражалось никаких эмоций. Но он определенно вел себя как перепуганный человек.

Он произнес:

— Благодарю вас за гостеприимство. А сейчас я хочу вернуться на свой корабль.

Канцлер ответил:

— Но мы еще не закончили с вами. Этот ваш корабль, эта штука неплохая, верно? Мы были бы счастливы принять в качестве дара его двигатели и главные отсеки. Или, возможно, мы заберем их как спасенное имущество. Сейчас на борту никого нет.

Сошедший согнул ноги и положил руки на свои кирису-гама. Он мягко заговорил:

— Он. Более вежливо, мой добрый господин, называть корабли, которые поддерживают наше существование, «он» и «его».

Рыцарь с крыльями громко произнес:

— Те, кто имеет оружие, обязаны, когда того требует честь, воспользоваться им. Лживые рабы и бездельники, которые выпрашивают оружие у вышестоящих, заслуживают тюрьмы для воров. Но кто сказал, что вору небезразлична честь? Господа, я предлагаю тост за честь! За честь и воздух, который дает нам жизнь! И пусть те, кто не выпьет, будут лишены и того и другого. Но взгляните-ка! У вас нет пажа, у вас, который называет себя капитаном! Эй! Кузнец! Грязная обезьяна! Подай нашему гостю его последний глоток вина; твои руки как раз подходят для этого дела!

Рыцарь вытащил из кармана пластиковый мешочек с жидкими отходами с медицинского склада, швырнул его Кузнецу, и тот дрожащими руками поймал пакет.

Это было смертельное оскорбление. Если Кузнец передаст мешок гостю, тот не сможет ни пить, ни отказаться от тоста с честью. Кузнец понял, что все эти оскорбления были тщательно продуманы заранее, чтобы выяснить, сколько сможет вытерпеть Сошедший. Если у него имеется какое-нибудь скрытое оружие, уловки или ловушки, он должен применить их сейчас. Капитан Эрешкигаль потеряет лишь одного низшего рыцаря. Когда он будет убит, Капитан сможет отречься от него, извиниться, обвинить во всем погибшего. Вежливые слова и вежливая ложь помогут ей сохранить остатки чести.

Это в том случае, если у чужака имеется скрытое оружие. А если нет…

Гнев заставил Кузнеца позабыть об осторожности. Он выпустил из рук тяжелую щетку для волос и мешочек, из которого выплеснулась жидкость, и отплыл подальше от Капитана, чтобы она не могла сразу достать его ножом.

— Перед вами бедный человек, сама невинность, а вы собираетесь придушить его и разобрать его прекрасный корабль! Он не сделал вам ничего плохого и отвечал на все ваши выходки добрыми словами! Почему вы не оставите его в покое? Почему вы не оставите его в покое?

Капитан произнесла, не поворачивая головы:

— Инженер, ты нарушил субординацию. Поэтому количество предоставляемого тебе воздуха будет снижено до нуля. Если ты обратишься в медицинское учреждение для эвтаназии, твоя смерть будет приятна и в бортовом журнале будет сделана отметка о твоей покорности. Однако если ты продолжишь выказывать неповиновение, твое имя будет вычеркнуто. Я не хочу бесчестить тебя; иди с миром.

Сошедший заговорил странным, ровным голосом:

— Капитан, ваш приказ неоправдан. Во время пира не принято соблюдать жесткую субординацию и позволяется говорить свободно, по крайней мере среди цивилизованных людей, которые признают гостевой закон.

Он взглянул на Кузнеца, обращаясь прямо к нему:

— Инженер, прошу тебя, скажи свое имя. Скажи его мне — я внесу его в свой бортовой журнал, в свою книгу жизни, и оно проживет дольше, чем любая запись об этой эпохе.

Но храбрость уже покинула Кузнеца, и он не ответил. Он взмахнул салфеткой, которую держал в качестве веера, отлетел назад, к переборке, и скрючился там, глядя по сторонам широко раскрытыми глазами, полными страха, готовый отпрыгнуть прочь.

Но никто пока не обращал на него внимания. Аристократы были поглощены Сошедшим. В зале повисла тишина.

Джентльмены обменивались друг с другом быстрыми взглядами. Все насторожились, приняли боевые позы. Но никто на самом деле не был готов к последней атаке, призванной осуществить все угрозы и намеки. Не так просто убить человека, который не обнажил оружия; возможно, каждый из рыцарей думал, что даже сейчас еще не поздно отступить…

А затем молодой пегий рыцарь с крыльями заговорил, выхватив клинки из ножен и сверкнув сталью. Теперь было слишком поздно. Голос его зазвенел — тонкий, слишком громкий:

— Во имя Бога, что более ненавистно, чем трусость? Клянусь Геей, как я ненавижу существо (не буду называть его человеком), которое принимает удар, не показывая гнева! Оно улыбается своей улыбкой попрошайки, плечи его сгорблены, глаза влажны, его блеющий голос дрожит. Ненависть, джентльмены, ненависть и отвращение — вот что мы должны чувствовать к тем, кого убиваем! Слабость отвратительна! И тот, кто не хочет сражаться, заслуживает смерти! Душонка раба не смеет прятаться в оболочке Капитана. Вырвем его фальшивое сердце, говорю я!

Лицо Сошедшего застыло, с него исчезло всякое выражение. Голос его был ровным и напряженным.

— Вы гневаетесь потому, что у вас нет истинного повода для гнева, верно? Легче было бы совершить желаемое, если бы я оскорбил вас, разве не так? Или если бы я в чем-нибудь показал себя недостойным? Благородный Капитан Эрешкигаль! Во всем этом нет нужды. То, без чего мой корабль может обойтись, я добровольно отдам вам. Давайте избежим ужасных сцен. Вы ведете себя как человек, который ценит благородные поступки. Не дайте этому пиру закончиться трагедией! Молодой рыцарь выкрикнул:

— Просьбы и просьбы! Неужели мы должны слышать хныканье убогого? Перерезать ему глотку и избавиться от этого мерзкого плача! — Он взмахнул ногой, лязгнув своими кинжалами, и раздался громкий металлический звук.

Но Капитан Эрешкигаль раскрыла веер, призывая всех к тишине.

— Мой брат Капитан просит со всем достоинством, чтобы мы не притворялись. Да, мы не будем прикрывать наше деяние кодексом дуэлей. Назовем его открыто: убийство, убийство и пиратство!

Среди аристократов пробежал легкий шум, раздались вздохи и шипение. Некоторые выглядели рассерженными, некоторые — удивленными, некоторые — печальными, лица большинства были каменными; но все же каждое лицо так или иначе несло на себе темную печать зла.

Капитан продолжала:

— Но вы сами навлекли это на себя, брат Капитан! Как вы смеете владеть прекрасным кораблем, мощными двигателями и воздухом, если нас много, а вы один?

— Эти вещи принадлежат мне по праву.

— Но когда вы умрете, они станут нашими, по праву или нет.

— Вы не нуждаетесь в них.

— Но мы хотим их получить.

— Капитан, я прошу вас…

— Мы не желаем больше слышать просьб!

— Итак?.. Вы хотите, чтобы по такому же закону судили и вас? Что же, когда ваше время придет, ваши мольбы о милосердии никто не услышит.

— Наше время? Как ты осмеливаешься так вызывающе разговаривать с нами?

— Вы приговорили меня к смерти, когда я умолял, и обрекаете на смерть, когда я перестал умолять. Что если я скажу: возьмите мой корабль, но оставьте мне жизнь?

— Мы не оставим тебе ни глотка воздуха!

— Вот как! Я буду более щедрым, чем ты, Эрешкигаль. Я сохраню одну жизнь; возможно, жизнь вон того испуганного маленького Кузнеца. Он не причинил мне вреда, и я думаю, он начинает догадываться, кто я такой. Да, один человек должен остаться в живых, чтобы рассказать обо всем, иначе наказание будет бесполезным.

— Ты думаешь напугать нас своими темными намеками и ложью? Окружайте его, джентльмены! Стюард, закройте вытяжку! Нельзя, чтобы драпировки впитали кровь, иначе загрязнится система воздухообмена.

Украшенные бриллиантами, лентами и татуировками рыцари и вавассоры, блестящие, улыбающиеся, размахивающие веерами, вытащили свои крюки и кортики и медленно окружили Сошедшего. Он негромко заговорил.

Он произнес голосом, полным божественного спокойствия:

— Кто, кроме искусственного интеллекта, обладает таким долголетием, что может попытаться навести порядок и законность во Вселенной, хотя бы для этого потребовались века? Цивилизация, джентльмены, — это привычка людей обуздывать свои жестокие природные инстинкты из страха перед возмездием, которого довольно, чтобы напугать их и привести к повиновению. Принести цивилизацию в дикую страну — непростая задача; а когда дикость царит на безграничных просторах, ужас также должен быть безграничным.

Капитан Эрешкигаль с расширенными от подступившего страха глазами неловко взмахнула веером и взвизгнула:

— Убейте его! Убейте!

Рыцари и аристократы со сверкающей сталью в руках оттолкнулись от стен и ринулись вперед. Кузнец почти без удивления увидел, как незнакомец засиял сверхъестественным светом и поднял пылающую руку, чтобы снять с лица то, что в конце концов оказалось маской.

Неспящий в ночи

Много лет назад мой друг Перитой ушел в Ночные Земли. Все его спутники погибли физически или утратили душу.

Ночью я не сплю и слушаю его голос.

Наш закон воспрещает выходить в Ночные Земли мужчине неподготовленным и без ампулы Освобождения; и тому, у кого есть жена или ребенок; и тому, за кем остается невыплаченный долг; и тому, кому известны тайны монстрономов; и тому, чей разум или воля ущербны; и тому, кто моложе двадцати двух; и женщине, всякой и всегда.

Последние остатки человечества укрылись в нашем несокрушимом убежище - пирамиде серого металла, вздымающейся на семь миль в подсвеченный пламенем вулканов мрак над коркой ядовитого льда и холодной глиной Ночных Земель. Еще на сто миль в земную кору уходят уровни подземных полей и садов.

Гончие Ночи, Темные Черви и гигантские Левиафаны - лишь видимая часть осадивших нас полчищ: кругом скитаются и строят чуждые глазу человека жилища или роют подземные норы более странные существа: Наблюдатели, и Усталые Исполины, и Пересмешники. Одни из них невидимы, другие бестелесны, а иные и вовсе неведомы людям.

Таковы высшие силы, непознанные и, быть может, непостижимые. Мы видим их в телескопы на склонах промерзших холмов: неподвижных или движущихся так медленно, что только за столетия можно заметить перемену. Молчаливые и ужасные, они ждут, обратив на нас взгляды.

Сквозь открытое окно я слышу гул и ропот Ночных Земель, сменяющийся дрожащей тишиной, когда появляются серые призраки Молчаливых, безмолвно скользящие над дорогами, по которым больше не ступает нога человека. И тогда стихают завывания чудовищ.

Передо мной бронзовая книга древнего знания, повествующая о временах полузабытых, ушедших в мифы, когда пирамида была сильна и блистала огнями, а земной ток тек непрерывно.

Люди в те дни были отважнее, и на север и на запад, за земли внелюдей, уходили экспедиции, искавшие новые источники земного тока, в боязливом предвидении времени, когда погаснет бездна под нашим Последним Редутом. И книга говорит, что Асир (так звали их предводителя) повелел своим людям построить твердыню за стенами живого металла, над новым источником тока, и те воздвигли огромный купол, окруженный духовным пламенем, и под ним пробурили в скале шахту.

В блистающие страницы открытого передо мной тома врезан узор мыслей, оживающий шепотом слов, когда я касаюсь букв. Я был совсем юн, когда нашел эту книгу, написанную языком, мертвым для всех, кроме меня. И слова этой книги подстрекали прекрасную Элленор (вопреки закону и голосу разума) украдкой покинуть безопасную пирамиду ради населенных страхом внешних земель.

Перитой не мог не последовать за ней. Та самая книга, что я читаю сейчас, погубила друга моего детства… если он мертв.

В бойницу надо мной врывается холодный ветер. Испарения, пробившиеся сквозь воздушные фильтры, окружающие пирамиду, обжигают ноздри. Тихо касается слуха отдаленный вой чудовищ, шествующих вдоль гребня промерзших холмов, через руины на западе, по путям, проложенным потоками лавы, излившимися из содрогающихся огненных гор.

И еще тише звучит голос, похожий на голос человека, умоляющего впустить его. Этот голос слышен не уху. Не я один бодрствую в ночи.

Ученые, читавшие самые древние записи, говорят, что мир не всегда был таким, каков он сейчас. По их словам, ночь тогда не была вечной, но о том, что могло сменять бесконечную тьму, их мнения расходятся.

Кое-кто из сновидцев (в каждом поколении рождается один или двое, способные заглянуть за стену времени) рассказывает об эпохах еще более отдаленных. Сновидцы говорят, что тогда над головой собирался пар, из которого сочилась чистая вода, и тогда ее не выдавали пайками мастера насосной станции. И воздух, говорят они, не был чернильной тьмой, доносящей мертвые голоса.

В те дни в небесах был свет - два света, подобные самому яркому из фонарей и более слабому, и когда большой свет затемнялся, воздух наверху наполнялся мерцающими бриллиантами.

Другие источники утверждают, что обитателями небес были вовсе не бриллианты, а газовые шары, видимые из неизмеримой дали сквозь прозрачный воздух. Есть и такие, кто говорит, будто то был не газ, а пламя. Не знаю отчего, противоречивость сведений никогда не мешала мне верить в давние дни света.

Странные видения далекого прошлого ничем не подтверждаются, однако приборы монстрономов не регистрируют энергий, сопровождающих вредоносное влияние из-за стены. Если верить в знания древних - безумие, то безумие это свойственно человеку, а не наслано желающими нашей гибели.

Голова моя склонилась в полусне, когда в мои праздные и грустные мысли проник голос, похожий на голос Перитоя. И назвал меня по имени:

"Телемах, Телемах! Отвори дверь, как я для тебя когда-то; верни благодеяние, как обещал когда-то. Если клятва обратится в ничто - что останется?"

Я не двигаюсь, не поднимаю головы, но мозг безмолвно посылает в ночь ответ, хотя губы мои неподвижны:

"Перитой, тот, кто роднее брата, я плакал, узнав, что чудовища погубили твой отряд. Что сталось с девой, которую вы искали, чтобы спасти?"

"Уже не девой нашел я ее. Мертва, мертва, умерла страшной смертью, и от моей руки. Она и ее дитя; у меня же не хватило отваги последовать за ними".

"Как прожил ты все эти годы?"

"Я не сумел открыть дверь".

"Позови привратника, Перитой, и он опустит из шлюза трубу связи. Ты прошепчешь в нее Главное Слово, доказав, что твоя человеческая душа уцелела, и я первый обниму тебя".

Но Главное Слово не прозвучало. Только простые слова, каким способно подражать любое из падших созданий ночи, шептали в моем мозгу:

"Телемах, сын Амфиона! Я все еще человек, я сохранил память жизни, но Главного Слова сказать не могу".

"Ты лжешь. Этого не может быть".

Но слезы обожгли мне глаза, и я понял, сам не знаю как, что голос не лжет: это голос человека. Как же мог он забыть Главное Слово?

"Хотя такого не бывало прежде, но во имя пролитой нами в детстве крови, во имя каши, на которой мы принесли нашу глупую клятву, я призываю тебя поверить и понять, что новая печаль пополнила горести нашего старого мира, как свежая кровь проступает на старом шраме: можно забыть, что значит быть человеком, и все же человеком остаться. Я утратил Главное Слово, но сохранил самого себя. Открой мне дверь. Мне холодно".

Я более не отвечаю ему, а разминаю затекшие члены.

Руки и ноги мои налиты свинцом, но я вздрагиваю, соскальзываю со стула, на котором задремал, и падаю на пол, разбивая осколки дремоты.

Не знаю, сколько я пролежал на полу. В памяти моей темнота, и вряд ли время текло для меня как должно. Помню, что мерз, но не было силы подняться и закрыть окно, а ставни в старом крыле библиотеки не повинуются мысленному приказу.

И холодный ветер из окна колебал мои мысли.

Это крыло библиотеки простояло покинутым полмиллиона лет. Никто не приходил сюда с тех пор, как люди разучились читать слова и понимать мысли давно забытого народа, пославшего Асира на поиски новой твердыни. Только мне известно, как называли себя те древние: наши историки знают их как народ орихалькума, потому что они владели секретом изготовления этого металла, секретом, утерянным для нас.

И потому мастера воздуха за последние две сотни лет, когда начались перебои в питании, урезали до минимума вентиляцию этих помещений. Чтобы войти сюда, мне пришлось воспользоваться пазухой дыхательного листа. И открыть окно, чтобы не задохнуться.

Неполадки с вентиляцией теперь не редкость. На средних уровнях распахнуты почти все окна, которые, по мудрой традиции прежних времен, должны быть плотно закрыты.

До Ночных Земель отсюда почти две мили. Ни одно чудовище не в силах пересечь Белый Круг, и ни одно не поднималось на такую высоту со времен Вторжения, случившегося четыреста тысячелетий назад, а если бы и поднялось, окна слишком малы, чтобы пропустить чудовище.

Я помню о крыльях. В сновидениях я видел голубей и машины, которые строили люди, подражая им. Но воздух разрежен, и на такую высоту крылья не поднимут даже самое темное и изголодавшееся создание.

Я не считал, что открытые окна представляют опасность. Ядовитых насекомых и испарения должны остановить воздушные фильтры. Но что, если потеря мощности за последние несколько столетий оказалась больше, нежели уверяли эдилы и кастелян? Зов разума не должен был проникнуть в пирамиду - но проник.

Большинство провидцев сходились в том, что от окончательной гибели человечество отделяет еще пять миллионов лет. Все видения подтверждали это, хотя разнились в деталях. Пять миллионов лет. Считается, что у нас есть столько времени. В который раз я задумался, не ошибаются ли те, кто говорит, что видит образ будущего.

Меня вывел из забытья грохот открывшейся переборки. Мастер вахты, с головы до ног одетый в броню, держал в руках страшное оружие, называемое дискос.

Я не удивился его появлению. Он вошел, держа перед собой на вытянутых руках клинок, и впился в меня взглядом. Трепещущие тени разбежались по стенам и стеллажам от срывающихся с вращающегося лезвия синих искр. Комнату наполнил гул, волосы у меня на голове и тонкие волоски на руках зашевелились. Пахнуло озоном. Не поднимаясь, я вскинул руку:

- Я человек! Человек.

Голос его звучал низким гулом большого обвала:

- Так говорят все, способные говорить.

Медленно, громко, отчетливо я произнес Главное Слово: и благоговейно холодеющими губами, и силой мозга.

Когда он отключил оружие, в комнате потемнело, но светлая улыбка облегчения блеснула на его лице.

Детство мое было одиноким. Почтение к предкам, любовь к полузабытому знанию никогда не были в моде у школьников. Гордость молодых велит им выглядеть умудренными вопреки неопытности, а единственный способ казаться всезнающим, не утруждая себя постижением наук - это смотреть на всякое знание с усталым презрением. Ученики и подмастерья (да и учителя) награждали меня презрительными усмешками. Когда же пришли мои видения и призраки иных жизней бесшумно вторглись в мои сны, я стал отверженным, мишенью для всякой злой шутки или проказы, какую способна изобрести мальчишеская фантазия.

Перитой был столь же любим, насколько я - презираем. Дружить с ним было нелегко, потому что ему дан был дар Ночного Слуха и он слышал невысказанные мысли. Он знал все секреты, знал пароли, открывающие запертые двери, без труда избегал встречи с дежурными после гашения огней. Он знал ответ на задачу прежде, чем учитель задавал ее, знал все хитрости, заготовленные командой противника на турнирном поле. Он все умел, ничего не боялся, анархия и смятение следовали за ним по пятам. Разве могли мальчишки не любить его?

Однажды Заводила со своей шайкой заперли меня в кладовую, где хранились мотки кабеля, чтобы я пропустил праздничный пир и раздачу подарков. Перитой ушел с собрания (поступок, запрещенный школьными правилами), взял из оружейной учебный клинок и прорубил им переборку кладовой.

На шум сбежались не только прокторы, но и стража коридоров. Использовать Великое Оружие в стенах пирамиды было серьезным преступлением, но ни один из нас не признался, кто это сделал, хотя мы, конечно же, знали.

Старший мастер высек нас обоих и назначил нам тройной урок. Вместо праздничного пира мы ели овсянку, в то время как другие мальчики наслаждались деликатесами и грызли засахаренные персики.

Мы с Перитоем сидели вдвоем в учительской, сняв рубашки, чтобы подсохли ободранные спины, и вздрагивали от холода, потому что отопление было выключено. Разговаривать нам запретили, но я пролил немного каши на стол и написал в липкой лужице нашим условным языком: "Пролитая кровь сделала нас братьями - я верну долг".

Он и мальчиком был выше других ребят, шире в плечах, проворнее и смекалистей - был победителем в любой игре или драке, любимец публики, бившейся об заклад на победителя.

Он - избранный, я - отверженный. Я ждал удивленного взгляда или, хуже того, снисходительной улыбки.

Но он только кивнул, быстро стерев ладонью пятно кашичтобы проктор не увидел надписи. Под столом он совершенно серьезно отыскал мою руку и сжал ее. Каша размазывалась у нас между пальцев, но то рукопожатие было священным: мы с ним стали друзьями.

Ни он, ни я не знали тогда Элленор из Высокого Замка.

Мастер вахты нашел меня в библиотеке по возмущению эфира, произведенному голосом Ночи.

Монстрономы некоторое время держали меня как гостя всвоей башне, и я пил их микстуры и подставлял тело чутким лапам их приборов, пока они бормотали что-то себе в седые бороды, с сомнением покачивая головами. Не один раз я засыпал под их онейрометром, не раз меня дюйм за дюймом осматривал "глаз врача".

Я многократно пересказал им разговор с мысленным голосом Перитоя, и они слушали меня, нахмурив брови, однако "глаз врача" показал, что моя душа не претерпела ущерба и нервная система не пострадала. Кроме того, как архивист (глава моей гильдии), так и мастер архитектуры (в гильдии которого состоял отец) слали письма, торопя освободить меня или немедля назначить дознание.

И потому я долечивался в Темном Логове, в отцовском доме на восемьдесят пятом уровне. С тех пор как, еще на памяти дедов, на том отрезке коридора отключили питание (полстраны, питавшейся от станции Изобильной, жило в темноте), место это было тихим и уединенным.

Среди самых ранних моих воспоминаний - один сон, повторявшийся в детстве так часто, что я заполнил целую тетрадьдневника каракулями букв и неумелыми рисунками, пытаясь передать увиденное. Мне было семь лет, когда умерла мать и ее сияющий гроб опустили в серебристое сияние Великой Бездны - Отец стал чужим и холодным. Он отослал моего брата Арионаподмастерьем к мастерам сопротивления материалов. Тимелоса(он был моложе меня) отдал на воспитание тете Элегции в Форкорте, Патриция приняла святой обет, а Фития осталась с отцомвести дом и распоряжаться прислугой. Меня тоже отослали на полный пансион в северную школу шестьсот первого уровня. Длинные пролеты Полярной лестницы светятся мраморным сиянием арок, подсвеченных древними светильниками, а вокруг в горшках растут секвойи. В школе тот сон уже не повторялся.

Но пока я приходил в себя в отцовском доме, сон вернулся. Он больше не пугал меня, потому что все, связанное с детством, даже горестное, обладает своеобразным очарованием.

Мне снились двери.

Высокие двери, выкованные из материала, блестевшего червонным золотом и бронзой (позже я узнал, что металл этот называется "орихалькум" и секрет этого сплава утерян в древности). Двери украшали барельефы, изображавшие сцены прошлого - и того, что должно случиться.

И во сне меня преследовал ужас, что они откроются.

Мы с отцом предпочитали обедать наедине, без прислуги. Обеденный зал окружен колоннадой, просторен и мрачен. За окнами, за вентиляционной шахтой, я часто видел огоньки свечей в окнах наших соседей. Некогда свечи использовались только для торжеств, потому что правила, запрещающие открытый огонь внутри пирамиды, были тогда строже. Вид свечей, зажженных только для того, чтобы давать свет, печалил меня.

Иногда вечерами с далеких верхних уровней города доносилась музыка, а один раз я слышал шорох перепончатых крыльев, несущих мальчика-курьера (для такой службы требовались гибкие маленькие мальчики), спускавшегося по вентиляции с поручением мастера жизнеобеспечения или, может быть, самого кастеляна, слишком срочным, чтобы ожидать лифта.

Стол наш был сделан из дерева, выращенного на подземных уровнях мастером, постигшим искусство резать и скреплять живую материю. Таких искусников называли плотниками. Положение моего отца было так высоко, что это изделие ему доставили на лифте. Однако он так и не выбрал для своих детей другого дома.

Отец мой - крупный, высокий человек с пронзительным взглядом горящих глаз на мягком лице и длинными усами.

Мне снятся иные жизни, и некогда, в доисторическом мире, я - смуглый дикарь, худой, сильный, храбрее, чем мне когда-нибудь мечталось, погиб в когтях тигра. Шкура зверя казалась ярче всего, что осталось ярким в нашем мире, и сияла оранжевым и черным, когда он уходил в заросли под солнцем, жарким как топка. Я гадал, что сталось с его потомками, обитавшими на континенте, поглощенном океаном еще до того, как высохли моря и умерло солнце. Тот вымерший зверь немного напоминал мне отца.

Его лысая макушка обрастала новыми волосами, как случается иногда у людей его ордена, работающих вблизи земного тока и обладающих большей жизненной силой. После обеда мы достали по графину воды и вина, блеснувшим в свете свечии смешали напитки в своих чашах. Я был бережливее с вином, он - с водой, но сколько бы он ни пил, оставался трезв и не терял ни точности движений, ни остроты ума. Быть может здесь сказывается влияние земного тока.

Он сидел, держа чашу в руке, лицом к вентиляционной шахте, и заговорил, не поворачивая головы:

- Тебе известна история Андроса и Наэни. Тебя на ней воспитали. Я ненавижу ее так же, как ты ею восхищаешься

- Андрю Эддинс из Кента и Кристина Линн Мирдат Прекрасная, - сказал я. - Их история учит, что даже в нашем темном мире еще есть свет.

Отец покачал головой:

- Обманный свет. Свет блуждающих огней. Я не виню героя за то, что он сделал. Он совершил великое деяние и был могучим человеком, благородным и безупречным. Но принесенная им надежда сослужила нам плохую службу. Перитой - не Андрос, чтобы уйти в Ночь. А высокородная девчонка, игравшая вашей любовью, Элленор… она не Мирдат Прекрасная. Элленор Тщеславная, назвал бы я ее.

- Прошу тебя, не говори дурно о мертвых, отец. Они не могут тебе возразить.

Изящным жестом он поднял чашу, отхлебнул и застыл, наслаждаясь вкусом напитка.

- Хм… они и не слышат меня, так что я не наношу им ущерба. Она не первая из мертвецов, кто оказал живущим дурную услугу. Тот причинил нам зло, кто бы он ни был, кто первым из предков счел мудрым оставить нам песни и предания, которые учат мальчиков быть отважными и погибать ради красивого жеста.

- Сдержать слово - не просто красивый жест, отец.

- Разве сдержать слово важнее, чем сохранить жизнь и душу?

- Знатоки подобных материй учат, что души рождаются снова, даже если память о прошлом утеряна ими, - возразил я. - Поэты говорят, что нарушивший клятву возрождается к жизни, неся на себе проклятие бедствий и горьких мук. Если они не лгут, то и в настоящей жизни человек должен стремиться умереть чистым, не запятнав душу.

Отец горько улыбнулся. Он не читал стихов.

- Какой смысл в наказании, если в будущей жизни преступник не помнит о совершенных им преступлениях?

- Так даже человек бесстрашный и зачерствелый в этой жизни устрашится нарушить обещание: потому что в следующей снова будет зелен и юн, а страдания, явившиеся нежданным без видимых причин, больнее всего выносить.

- Прелестная история. И тебе обязательно умирать ради праздных фантазий?

- Сэр, это не фантазия.

- Фантазия или нет, разве обязательно умирать?

- В школе у меня не было других друзей.

- Перитой не был настоящим другом!

- Был или не был, я дал ему слово. Теперь меня зовут сдержать его.

- Кто зовет? Создания тьмы способны подражать нашим голосам и мыслям, обманывая даже мудрейших из нас. Лишь Главного Слова не способны произнести чудовища, потому что оно выражает мысль, недоступную их пониманию, - суть, которой нет в них. Если зовущий тебя не произнес Главного Слова, наш закон велит замкнуть слух.

- Вопреки закону, - ответил я, - вопреки голосу мудрости, мной владеет надежда, что он жив и сумел сохранить себя.

- Настоящий человек не стал бы звать тебя, - мрачно произнес отец.

Не знаю, хотел ли он сказать, что настоящий человек не позволил бы себе стать приманкой, уводящей друга в темноту, или что звавший меня вовсе не был человеком. Быть может, и то и другое.

- Что я буду за человек, если зовет все же Перитой, а я не откликнусь на зов? - спросил я.

- Это смерть зовет тебя.

И мне нечего было ответить. Я знал, что он прав.

После долгого молчания он снова заговорил:

- Ты видишь основания для надежды, овладевшей тобой?

- Не вижу.

- И все же?..

- И все же, отец, надежда наполняет меня и горит в моем сердце, как фонарь. В темноте, окружившей нас, много невидимых ужасов. Но говорят, там есть и добрые силы, благосклонные к нам и творящие чудеса, хотя предвидеть их человеку не дано. Они также невидимы или видимы очень редко. Немногое из того, что невидимо, тем не менее реально. Реальнее несокрушимого металла нашей пирамиды, могущественней живительной силы земного тока. Реальнее, чем огонь. Да, признаюсь, я не вижу оснований надеяться. И в то же время полон надежды.

Он долго молчал, пригубляя вино. Он человек рассудка и решает задачи угольником и резцом, камнем и сталью, отмеренным потоком энергии, знанием прочности строений и нагрузки, какую может выдержать та или иная опора. Я знаю, как мало смысла для него содержится в моих словах.

Он протягивает руку и затемняет лампу, чтобы скрыть от меня боль на лице. Его голос повисает в темноте, и он старается, чтобы слова звучали холодно:

- Я не запрещаю тебе уйти в Ночные Земли…

- Спасибо, отец!

- Потому что у меня есть другие сыновья, которым я могу передать свое имя.

Видения, прозрения и вневременные явления не чужды на роду Последнего Редута. Величайшие среди нас наделены даром, и по крайней мере один из малых Редутов также обладал Ночным Слухом и Памятью Снов.

Мирдат Прекрасная - единственная на нашей памяти женщина, прошедшая Ночные Земли, и девять свитков с историей и обычаями малого Редута, принесенные ею, - все, что осталось нам от истории, литературы, науки и жизни той ушедшей человеческой расы. Все математические теории Галуа известны нам лишь по ее памяти; пьесы Эврифеана и музыка инструмента, названного фортепиано, бесконечные катушки сопротивления, прибор, позволяющий определить здоровье души, и все изобретения, ведущие начало от них, - многим обязаны мы ее воспоминаниям. Ее народ был бережлив: энергосберегающие приборы и батареи были известны им уже миллион лет, и нам они помогли сберечь наше достояние. Большая часть того, что знала Мирдат о земледелии и скотоводстве, нам не пригодилась, потому что растения и животные наших подземных пастбищ были ей незнакомы.

О прошедших эпохах она знала даже более Андроса, и рассказывала предания о городах, шагающих на запад, о раскрашенной птице и о лунных садах. Она знала кое-что о поражении звездных странников и о расколе Земли.

Более того, она владела даром предсказания: иные из ее снов были не о прошлом, но о будущем, и она записывала то, что должно прийти: тьму, обманное просветление, гибель колоний в Земле Вод и Огня, сокрушение Врат лапами южного Стерегущего, годы прозябания и гибели человека, за которыми приходит время, откуда не возвращаются сны, хотя, говорят, там слышны вопли эфира - заглушенные створками времени отзвуки событий вне жизни человечества. Все ее предсказания записаны в Великую Книгу, и потому Мирдат называют еще иногда Пророчицей.

У Мирдат с Андросом было пятьдесят сыновей и дочерей. Все жители верхних уровней числят себя их потомками - кто законно, кто нет.

Элленор с верхнего уровня была из тех, кто подтвердил истинность притязаний.

Я был молод, когда будущее мое встревожило искавших прозрения во снах, и я был призван к ним.

На много поколений искусство предвидения было забыто, и шарлатаны обманывали простолюдинов лживыми предсказаниями, но затем в роду Мирдат появилась девушка, чьи прозрения подтвердились множеством горестных событий, и тогда библиотека будущего открылась вновь. Множество новых предсказаний вписывалось в книгу Сивиллы, и эсхатологи сравнивали дневники сновидений, оценивая их достоверность. Даже до меня дошли слухи о том, что ее называют новой Сивиллой.

Я не запомнил даты. Должно быть, это произошло вскоре после моего посвящения, потому что я был одет по-мужски и волосы были коротко острижены, как приличествует взрослому мужу. Клинок, которому суждено было стать моим спутником на всю оставшуюся жизнь, я повесил над узким дверным проемом кельи странника в гильдейском доме Библиотекарей, а такое дозволялось лишь миновавшим рубеж четырнадцатилетия. И помнится, сквайр, доставивший вызов, называл меня "сэр", а не "парень", хотя и был (на мой юношеский взгляд) невероятно стар.

Я помню, что в тот год ток земли был мощным. Тогда я впервые оказался на большой лифтовой площадке своего этажа. Невидимая сила подняла платформу, и порыв встречного ветра ударил сверху. Девицы с визгом ловили свои шляпки, и многие из молодых храбрецов (потому что мощное течение земного тока придает молодым отвагу и воинственность) воспользовались случаем обнять их прекрасные плечи, успокаивая нежных созданий в их первом путешествии со своего уровня. Самые бесстрашные юнцы склонялись через перила и махали шапками уходящим вниз площадям и крышам города, пока пол следующего уровня, подобно стальному небу, не принял в себя платформу лифта. Мне предстояла поездка сквозь все уровни, вплоть до самого верхнего. Помнится, аптекарь смешал для меня микстуру, чтобы помочь приспособиться к разреженному воздуху.

Дом Судьбы располагается выше самых высоких зданий верхнего города; висячие сады Высокого Замка отделяют светящийся свод западного купола и воздушные галереи надстройки. Там под стеклом, среди покинутых полей аэродромов древнего народа, раскинулись цветники, пруды и озера. На матовых синих куполах дома Судьбы блестят золотые буквы, а вершины стройных колонн, разбросанных среди минаретов, увенчаны статуями крылатых гениев и героев древности. И внутри все строго и царственно, как в храме.

Там была Элленор, дочь Эрис. Я вижу, как сейчас, складки ее атласного платья, облекающего легкую фигурку в слишком просторном для нее кресле чтеца под высоким фонарем. Подобна лебединой ее шея под волнами чернильно-черных волос, поднятых вверх и сколотых аметистовыми шпильками - прозрачными искрами звезд, какие видели древние в ясной темноте их преходящей ночи. Я помню тончайшие волоски, непокорные и свободные, выбивающиеся из строгой прически и лобзающие основание ее шеи.

Ни у кого в нашей пирамиде нет таких глаз, таких волос, кроме потомков чужой крови - крови Мирдат Прекрасной. И никто, кроме меня, не помнил грации лебедей и не способен был увидеть ее в деве.

Голос ее был тихой музыкой, каждое слово произносилось легко и бережно, как взмах кисти каллиграфа в воздухе. И своим нежным голосом она говорила о мрачных ужасах ночи, о темном будущем, отчетливо являвшемся в ее снах.

Мы говорили об ужасном заблуждении, которое должно было наступить через два миллиона лет (чуть менее половины времени, оставшегося до конца), когда колонии людей оставят пирамиду ради жизни в прекрасной стране запада, предсказанной легендами, не зная, что дом Безмолвия уже проклял и обрек эти земли и только сдерживает исполнение проклятия на недолгие миллионы лет, выжидая, когда забудутся пророчества Элленор. Все города, пирамиды и купола, подобные нашим, будут поглощены и разбиты, и целая ветвь человеческого рода стерта с лица земли, а те, что выживут, изменятся и более не будут людьми. Потом мы заговорили о моей судьбе.

- Мои видения открыли, что сотни людей погибнут из-за некоего необдуманного поступка, толчок к которому дашь ты. Сперва один, за ним многие выйдут в темнеющий мир, чтобы погибнуть среди льдов или быть растерзанными Гончими Ночи, чтобы утратить души и остаться мертвой шелухой, с оскаленными устами и глазами, сухими как камни. Внемли мне! Я видела множество следов, уходящих через ледяной прах Ночных Земель от наших врат, но лишь одна пара следов вела назад.

Я спросил:

- Разве это неизбежно?

- Не в силах человека изменить то, чему суждено быть.

- Но есть силы, превосходящие человека?

- Нам, провидцам, открыта структура времени, - ответила она тихо. - Есть создания, не вполне подвластные ему, силы Ночных Земель, чья ненависть непостижима для нас, потому что они превыше и вне пространства и времени, связывающих всякую смертную жизнь. Говорят, что есть и добрые силы того же рода.

- Загадка! Можно изменить судьбу человека, но человек не может изменить судьбу! - воскликнул я.

Ее полные губы тронула улыбка, но она тут же подавила ее.

- Мы - лишь капли в реке, юноша, - сказала она. - Чего бы ни желала, что бы ни делала капля, течение реки неизменно и все воды скользят к океану.

Эти слова воспламенили меня.

- А! - крикнул я и, забыв о вежливости, вскочил и схватил ее за руку. - Так вы тоже видели их! Реки и океаны! Во снах я видел и слышал текучие воды, бурлящие, вздымающиеся волнами, разбивающиеся о берег. Ныне в мире нет подобных звуков.

Она была неприятно поражена и наградила меня ледяным взглядом, высвободив свою руку.

- Странный мальчик - я запамятовала твое имя, - я лишь повторила слова древнего поэта. Моим родичам, живущим в высоких башнях, открыто это знание. Мы помним слова "река" и "море", но никто из нас не видел их, разве только на картинах, украшающих старинные тома, которые никто больше не может прочесть.

Я не сказал ей, что есть человек, способный прочесть то, что забыто остальными.

- Приношу извинения, высокородная, - сухо проговорил я. - Ваши слова отозвались смятением в моем сердце, потому что мне послышалась в них мысль, будто нас ждут великие деяния, наперекор океану, поглощающему память и мудрость человечества. Будто нам суждено освободить уносящий нас поток из предначертанного русла и направить по новому пути.

- Странный мальчик! Что за странные слова ты говоришь?

Она отшатнулась, прижав узкую ладонь к груди. Чудные глаза искоса глядели на меня из-под длинных ресниц. Даже в изумлении, даже в недовольстве каждый ее жест был так изящен!

- Были времена, когда каждый мужчина говорил эти слова и исполнял сказанное.

- Только мужчина? - Но она уже не смотрела на меня. Взгляд ее был устремлен на стену зала семейных собраний. Вдоль стены выстроилось множество бюстов, портретов и барельефов. Не знаю, на ком из предков остановился тогда ее взгляд. Теперь, задним числом, я думаю, то была Мирдат.

- Можете ли вы сказать мне, что за необдуманный поступок я совершу? - спросил я.

Она смотрела мимо и бросила мне надменно и равнодушно:

- О, какая-то случайная фраза, сказанная любимой тобой девушке.

Мой голос звучал глухо и под ребрами была пустота:

- Что же, мне принести обет молчания, поклясться никогда не заговаривать с женщиной? - Мне понадобилась минута, что бы собраться с духом. Глубоко вздохнув, я продолжал: - Если такова моя судьба, я сумею принять ее. Если прикажут, я удалюсь в один из подземных монастырей, куда не допускаются женщины, и никогда не встречу любви.

Ее сверкающие глаза снова обратились ко мне, и теперь во взгляде светилось девичье озорство.

- Ты готов восстать против времени и пространства, опрокинуть законы природы, однако малодушно отрекаешься от любви, повинуясь приказу? - лукаво проговорила она. - Жалкий мальчик! Ты бросаешь вызов тому, чего нельзя изменить, и готов покориться в том, в чем ты свободен.

- То же говорил мне Перитой, - невольно улыбнулся я. - Слишком часто я оглядываюсь назад. Мы гуляли у амбразур, и он сказал шутя, что…

Элленор выпрямилась, глаза ее загорелись.

- Ты знаком с атлетом Перитоем? - спросила она. - В какой час он прогуливается по галерее, где, на каком уровне?

Лицо ее осветилось радостью, щеки вспыхнули, и сердце мое пропустило удар, замерев от счастья видеть это сияние. Мысль о встрече с Перитоем вызвала на ее губах неудержимую улыбку, и она вскинула узкую ладонь, чтобы спрятать ее. Если вы видели юную деву, настигнутую первой любовью, вам знакомо это зрелище; если нет - не моему перу описывать его.

Я обещал ей устроить их встречу и снова увидел улыбку.

Как прекрасна была эта улыбка, хоть и предназначалась не мне!

И все же, как хороша!

Сначала они встретились в присутствии наставников.

Сначала. Она предвидела будущее, он читал мысли. Оба были отважны, благородны, пьяны от любви. Какая дуэнья могла бы уследить за ними?

Из трех сотен смельчаков, стремившихся спасти Элленор, те, кого ждала смерть, умерли быстро.

Отряд разделился на три колонны по сто человек в каждой. На двадцать пятом часу похода арьергард был оттеснен полчищем троллей с ледяных холмов и вынужден остановиться, что бы залечить раны. С галерей, с обзорных площадок мы видели их лагерь. Разглядеть его было нелегко - он был искусно замаскирован. Ограждения и палатки виделись тенями среди теней даже при самом сильном увеличении, и часовые у заграждений двигались крадучись, бесшумно.

А потом движение прекратилось. Послание дома Безмолвия или ядовитые испарения, прокравшиеся в трещины земли, лишили спящих пробуждения. В телескопы мы видели, как последние оставшиеся в живых - быть может, часовые, не ложившиеся на землю, - пытались вынести наверх одного или двоих из палаток. Остальные остались внизу. Бледный слизень подполз к месту, где мы в последний раз видели движение жизни, а инструменты монстрономов отметили легчайшее возмущение земного тока, говорившее, что выжившие успели перед смертью пустить в ход оружие.

Около семидесятого часа основная колонна столкнулась с Великой Серой Ведьмой, подобной чудовищу, сраженному Андросом, и ее мясистые пальцы заталкивали людей вместе с броней и оружием в отверстую дыру ее пасти. Люди в ужасе бежали от нее в земли Смертоносного Сияния. Они не вернулись. Сияние непрозрачно, и мы не видели, что сталось с ними. Разведчиков, сопровождавших колонну, одного за другим поедали Гончие Ночи.

Авангард продержался до конца второй недели, пока из облака не опустился Колокол Тьмы и не прозвонил свой гибельный удар. Лишь семерым из ста хватило присутствия духа или силы воли обнажить предплечье и раскусить ампулу Освобождения. Тех, у кого сдали нервы или кто не успел убить себя вовремя, медленно поднимало в воздух. Глаза их уже были пусты, на губах играла непристойная дикая усмешка, а тела их уплывали вверх, в устье Колокола.

Мы все смотрели с галереи. Словно гул океана, слышал я рыдания матерей и вдов, крики мужчин, детский плач - шум, подобный шуму древнего прибоя, но полный горя.

Пронзительный зов домой прозвучал из верхнего города, приказывая миллионам окон закрыться, и малые горны на каждой галерее подхватили сигнал, передавая его на нижние уровни. Вахтенные приказывали задраить переборки всех окон и амбразур во всех городах и селениях, врывшихся в северо-западную стену пирамиды, между тем как башни и верхние горницы опускали броневые плиты.

Помню, прежде чем закрылись ставни, я расслышал громкое шипение воздушных фильтров, воздвигавших невидимую завесу против зловещего звона, чтобы звук его не свел с ума оставшихся.

Перитой шел в авангарде. Монстрономы изучили расплывчатые снимки, сделанные через телескопы, пытаясь подтвердить каждую смерть, давая хоть малое утешение осиротевшим семьям. Не все тела удалось опознать.

Кузина Таис зашла ко мне, когда я проходил подготовку. Она мила и остра на язык, отличается тонким юмором и большими способностями к математике и шахматным играм. Таис не отговаривала меня от безумного предприятия, но показала расчеты: средний вероятный срок жизни человека, вышедшего на спасение Элленор, был один час двенадцать минут.

По традиции, столь древней, что времена, когда ее не существовало, не сохранились в записях, выходящий в Ночные Земли не берет с собой фонаря. Слишком хорошо известно, слишком часто подтверждалось на опыте, что странник не в силах противостоять искушению зажечь фонарь, когда глаза его изголодались по свету в бесконечной тьме.

Полагают, что если наше оружие, вращаясь, испускает свет, то ушедшему в ночь будет довольно света тогда, и только тогда, когда он необходим: а именно, когда одно из чудовищных созданий окажется не далее чем в ярде или двух от него - потому что, нанося удар, надо видеть, куда бьешь.

Наши мастера умеют делать лампы, горящие миллионы лет. Но мы не берем их с собой во мрак. Только тому, кто не доверяет душе, способной предупредить о неслышном приближении опасности, во тьме может понадобиться фонарь. Но хватит ли мужества у человека, слишком слабого, чтобы довериться своей душе, встретить то, что привлечет к себе свет его фонаря?

Берем мы с собой и часы, позволяющие определять время на ощупь, потому что утратить ощущение времени, не зная, когда пора отдыхать или подкрепить силы, значит манить к себе безумие.

Существует рецепт таблеток, состоящих из концентрированных питательных веществ. Они - единственная пища странника, потому что в Ночных Землях нет здоровой пищи, а более ощутимая еда, хотя бы надкушенное яблоко, слишком радует желудок и может нарушить дисциплину подготовки.

Также и вода конденсируется из атмосферы в особой чаше, посредством порошка, изготовленного нашими химиками. Новая вода чиста и прозрачна, но пронзительно холодна. А чаша обладает способностью обезвреживать попавшие в нее яды и губительные для души влияния. Проходя через зараженные участки, ею можно прикрывать рот и нос.

Плащ соткан из волокон, не живых, но достаточно разумных, чтобы давать больше или меньше тепла, смотря по тому, более или менее смертельным становится холод - в зависимости от количества тепла, испускаемого землей.

Броня настолько прочна и изготовлена так искусно, что ее не сокрушить чудовищу, многократно превосходящему силой человека, а сочленения столь точно пригнаны друг к другу, что невидимы глазу. Благодетельный металл шлема и нагрудника хранит энергию, сходную с пульсирующей энергией Белого Круга, и предохраняет от опасностей, поражающих мозг и сердце.

Оружие, броня, плащ созданы искусством, совершенствовавшимся миллионы лет, и красивы на вид, но строги и лишены украшений, как приличествует суровости предстоящего дела.

Наконец мучения в камере подготовки закончились. После инъекций и поста голова казалась необычайно ясной. Я выдержал испытание: не дрогнув, взглянул на то, что, еще живое, прикованное к каменной плите, хранилось в холодильной камере тайного музея монстрономов. Я прочел дневники прежних странников, вернувшихся в здравом уме, запомнил описание Гончих Ночи, их повадки и образ действий, и понял, почему эти дневники показывают лишь тем, кому предстоит выйти за стены убежища.

Тонкая кожа предплечья над ампулой Освобождения еще побаливала, когда настал час расставания.

Огни Последней Лестницы затемнили. Вахтенные, одетые в броню серого металла, с живыми клинками в руках, смирили свои мысли, чтобы никакое возмущение эфира, ни проблеск света, ни звон стали не выдали подстерегающим ужасам ночи дитя человеческое, выходящее в их холодные холмы.

Я долго стоял, прижавшись лицом к перископу, и сопровождавшие меня не выказывали нетерпения, зная, что верная или неверная оценка местности может спасти или погубить мою жизнь.

Наконец я поднял руку.

Мастер шлюза отдал салют, вскинув темный дискос, и привратник отключил питание клапанов. Стальная переборка внутреннего шлюза сомкнулась за мной, а впереди быстро и бесшумно раздвинулась наружная переборка.

И я перешагнул порог. Почва под ногами хрустнула сухим пеплом. Воздух был холоден как смерть. Внешний клапан уже закрылся у меня за спиной, и двуслойная броня тяжело надвигалась сверху. Почти беззвучно выдвинулись поршни запора. Какое бы чудовище ни ринулось теперь на меня из мрака за Белым Кругом, какое бы явление ни возникло из тьмы - обязанность привратников лишь защищать вход. Я уже за пределами помощи.

Никто изнутри не вышел бы спасать меня, когда я шел к Перитою, как он когда-то - к своей прекрасной Элленор. Все они - благоразумные люди.

Всего несколько минут ходьбы (не более полумили) привели меня к месту, где полые трубы прозрачного металла, наполненные священной белой энергией, окружали огромное подножие пирамиды. Величайшее творение прежних эпох, единственное, что сдерживает тлетворное давление, сводящие с ума вопли, отравленные тучи и пальцы невидимых сил, протянувшиеся к нашим душам. Полые трубки, два дюйма в поперечнике, на высоте чуть ниже колена. Перешагнуть их нетрудно, но прежде надо очистить разум от всякой несдержанной мысли, иначе невидимая завеса не пропустит меня. Уши заложило от перепада давления.

Обычай требует не оглядываться, пересекая светлый круг. Я склонен был следовать обычаю. Отец не пришел меня провожать.

Нам, живущим в крепости-горе с миллионами светящихся окон, не видны плоские скалы, поднимающие головы в нашем сиянии, не видны длинные тени, отбрасываемые каждым камнем и кочкой лишайниковых кустов; неподвижные клочки тьмы, прямые и четкие, словно проложенные по линейке. От малейшего бугорка из великой Ночи тянется длинный палец тени, так что, оглядываясь, странник видит себя в окружении тысячи темных пальцев, указывающих на Последний Редут человечества.

Но странники не столь безрассудны, чтобы ступать на эти освещенные взгорья. Нижняя миля пирамиды темна, ее города давно покинуты, а нижние окна закрыты. Темная полоса шириной в милю окружает пирамиду и дает возможность скрыться от сияния окон Последнего Редута. Я искал укрытия. Через два часа пути я углубился в каньон, уходящий на запад, не встретив ни зверя, ни темной силы.

Путь мне преградил поток кипящей грязи, не указанный на наших картах. Ни в телескопы, ни с обзорных площадок он не был виден, хоть и располагался совсем близко, потому что пепел, плывший по его поверхности, был того же цвета, что и земля вокруг. Быть может, он лишь недавно прорвался из огненной дыры, а может, протекал здесь веками. Как мало мы знаем…

Грязевой поток заставил меня свернуть к югу, огибая подножие пирамиды, и я шел тридцать и три часа. Дважды я глотал таблетки, и один раз - спал, отыскав теплое место за высокой скалой, где из трещины исходило тепло и зловонный пар.

Перед тем как уснуть, я прощупал песок на краю расщелины рукоятью дискоса, и крошечная змейка, не более локтя в длину, вскинулась из него. Это был слепой белый червь, называемый амфисбена, потому что на хвосте у него имеется жало, подобное скорпионьему. Я уничтожил его огненным блеском моего ревущего оружия. Тяжелое лезвие прошло сквозь его тело, как сквозь дым, и червь разлетелся на дымящиеся куски. Я уснул, довольный собой, причислив себя к великим героям, победителям чудовищ.

Укрепленный город Асира, как я знал из книг и из снов-воспоминаний, лежит к северо-западу, за спиной северо-западного Стерегущего. Есть и другие, ужаснее его, но миновать их проще, потому что широкая плоская равнина северо-запада подсвечена лощиной Алого Пламени и ничто: ни слепящий луч, ни венец, ни купол света - там не препятствует взгляду недремлющих глаз.

Чтобы выйти в земли за спиной чудовища, приходится уходить далеко в сторону, потому что северный путь слишком тщательно стерегут. К западу от меня лежала Бездна Красного Дыма - земля кипящих провалов и огненных озер. Непроходимая земля. На востоке мне были смутно видны очертания Серых Дюн: между ними обитают хрупкие длинноногие существа, напоминающие птиц без перьев с железными крючковатыми клювами. Они остерегаются появляться в виду окон пирамиды, крадучись и ползком перебираются от впадины к впадине. Стены же каньонов испещрены черными дырами, откуда порой выглядывают Вопли, давшие свое имя Долине Воплей, и тогда голые птицы беззвучно приплясывают, вскидывая крюки клювов. На восток я не пойду.

Я повернул на юг.

Каждый раз, как я поднимался от короткого сна, силуэты Двух великих Стерегущих, неподвижные и зловещие, оказывались ближе и отчетливей.

Сперва замерший справа от меня Стерегущий Юго-запада был подобен смутному далекому холму. Жизнь в нем была, но не та, какой мы знаем жизнь. Под его лапами земля раздавалась и вверх бил луч света, освещавший часть чудовищной щеки и отбрасывающий тень на выпуклый лоб. Левый глаз горел в темноте - щель зрачка и сетка красных жил в светлом шаре, огромном, как полная луна в мире ночей, сменявшихся светом.

Говорили, будто луч слепит глаз и послан доброй силой, хранящей нас. Другие возражали, что луч усиливает злое влияние, потому что изучающие кошмары отмечали: в страшных снах людей огромный кошачий глаз появлялся чаще иных видений Ночных Земель.

Помню, мать рассказывала мне однажды, что было время, когда глаз неделями медленно закрывался и великое торжество охватило города пирамиды, хотя люди сами не знали, чему радуются. Знали только, что никогда прежде глаз этот не закрывался. Но веки не остались сомкнутыми навечно: через одиннадцать лет между верхним и нижним веками появилась щель - чудовище всего лишь моргнуло. К моему рождению глаз был открыт полностью и оставался открытым всю мою жизнь.

Слева от меня виднелся Южный Стерегущий. Он моложе других - всего три миллиона лет назад он выдвинулось с темных южных равнин, приближаясь на несколько дюймов за десятилетие, за дорогой, которой двадцать пять сотен тысячелетий назад явились Молчаливые.

Позже, около двадцати двух сотен тысячелетий назад, перед его лапами треснула земля и из расселины показался жемчужный светящийся пузырь. Много тысячелетий росла эта жемчужина, превращаясь в огромный купол света в полмили шириной. Южный Стерегущий опустил на купол свои лапы, и тот перестал расти, но и Стерегущий за все прошедшие с тех пор годы не придвинулся ближе.

Между двумя Стерегущими во мрак убегала дорога Молчаливых. Дорога эта широка, и невозможно пересечь ее, не оказавшись на виду у южного и юго-западного Стерегущих. Но дальняя сторона ее темна, освещена лишь редкими огненными ямами и усеяна завалами камней и почерневшими сугробами. Там есть где укрыться человеку.

В той стороне лежала единственная моя надежда. Если действительно световой луч слепит правый глаз юго-западного чудовища и если купол света нарушает зрение второго Стерегущего более, чем предполагают монстрономы, то я сумею пересечь дорогу со слепой стороны юго-западного Стерегущего и пробраться между ним и его собратом, укрывшись среди черных сугробов на другой стороне. Затем я пройду вдоль дороги, огибающей обиталище внелюдей, и, оставив ее, сделаю рывок к северу, в неизведанные края, названные Местом, Где Молчаливые Убивают.

Прошло много страшных и трудных недель, и припасы мои подходили к концу.

Однажды меня внезапно окружила толпа внелюдей: я вырвался, убив двоих дискосом, и сумел скрыться, пока остальные кромсали на куски своих товарищей.

Однажды нечто светящееся окружило меня туманными рукавами, но сверкание моего вращающегося дискоса поразило бестелесную плоть, хотя клинку нечего было рубить. Огненная струя ослабила напряжение, связующие мглистые пальцы, и искалеченная тварь, всхлипывая, улетела прочь.

Однажды из темноты бросилась на меня Гончая Ночи, и я перерубил ей шею, прежде чем тварь сумела дотянуться до меня; клинок дискоса выбросил искры в разверзшуюся рану, и огромные лапы чудовища заплясали шаткий танец. Падая, зверь уже не имел сил рвать мою плоть. Труп тихим голосом звал меня по имени и говорил мне жестокие слова, но я бежал. Я не стану записывать здесь тех слов: подобает замкнуть слух перед голосами Ночи.

Когда я проходил землями внелюдей, они заметили меня и начали охоту.

Меня оттеснили от дороги в ледяные земли. Каждый раз, ложась спать, я замечал, как растут холмы, отделяющие меня от пирамиды. Пришло время, когда я больше не видел Последнего Редута: даже высочайшая башня монстрономов не заглядывала туда, где я шел теперь. Для этих мест не было ни карт, ни названий.

Сперва я шел. Мои часы отсчитали двадцать часов - и я спал четыре. Во льду были трещины, и я бил в лед перед собой рукоятью дискоса, прежде чем сделать шаг. Потом я заметил, как громко отзывалось в ледяной тьме эхо моих звенящих ударов, и меня охватил страх.

Дальше я полз по льду в слепой темноте. Наверняка я полз кругами. Четыре двадцатичасовых перехода и полнедели ползком. Потом я ощутил, что воздух стал тяжелым. Давление было таким мучительным, что я не усомнился: рядом - одна из Внешних Сил. Было темно, и я видел лишь призраки света, порожденные усталыми глазами.

Не менее часа я лежал, скорчившись, обнажив предплечье, прижавшись губами к онемевшей без наруча коже над ампулой; но давление на мой дух не усиливалось, и я не слышал ни звука.

Тогда я пополз. Много, много часов я полз, спал и снова полз, чувствуя стоящего на льду за спиной, как слепец чувствует открытую топку печи. Это чувство помогало мне держать направление - неизменно прочь от него.

Пришло время, когда впереди я увидел свет. Я двигался к нему и спустя много часов почувствовал, что спускаюсь вниз. Ледяная тропа стала прерываться, и я полз от трещины к трещине, с одного ледяного вала на другой.

Свет становился ярче, и я уже не ощупью нашаривал путь. Вставив в глаз подзорное стекло, я осмотрел горизонт.

Там я увидел странный огромный силуэт - голову и плечи северо-восточного Стерегущего. Его макушка уходила в облака и дымы Ночных Земель, а влево и вправо от его плеч расходилось подобное крыльям сияние. Это светилась в ночи пирамида Последнего Редута.

Я стоял за спиной чудовища - никто до меня не видел его сзади. Его спина скрывала от меня Последний Редут - я находился в гигантской тени.

Холодный трепет пронзил меня. Так трепетал бы человек древности, проснувшись однажды на той стороне Луны (когда еще была Луна), что вечно обращена была прочь от Земли. Я дошел до Места, Где Молчаливые Убивают.

Когда отец Элленор отказал Перитою, они стали встречаться тайно, и сумрачный дом моего отца был местом их свиданий. Я помогал Перитою, потому что он просил меня помочь, а я был у него в долгу - но не думал, что поступаю правильно. Что до Элленор - она была прекрасна, а я был молод. Она едва ли помнила о моем существовании, но я ни в чем не мог ей отказать. У нее было множество поклонников. Как я завидовал им! Однажды, не совсем случайно, я застал Перитоя с Элленор. Они сидели у фонтана в оранжерее, недалеко от кабинета помощников отца. Оранжерея была выстроена вдоль лестницы Водопадного парка, ниже места, где тысячу лет назад пробило шахту. В верхней его части под яркими лампами лежал крутой склон, покрытый зеленым мягким дерном, и бурлили белые пенные водопады, падающие по ступеням и растекающиеся тихими прудами на площадках. На нижней площадке стояла статуя Основательницы в окружении наяд, и в льющейся из их кувшинов воде мелькали прозрачные плавники рыб.

Они были полускрыты листвой, но я видел, что Перитой сидит на траве, прислонившись спиной к бортику фонтана и обняв рукой обнаженные плечи Элленор. В другой руке он держал маленькую металлическую книгу, из тех, у которых страницы переворачиваются сами собой, а буквы блестят, как самоцветы. Цветущей стеной их окружала высокая трава и нежные ирисы. Ее голова лежала на его плече, и волосы темным водопадом стекали на его грудь.

В этом крыле оранжереи за последний век погасли многие лампы и было темнее, чем в других местах. Мне этот свет напоминал свет облачного заката, но я был единственным из людей, кто еще знал, что такое вечер. Как странно: сколько миллионов лет назад погас свет, а влюбленные по-прежнему ищут сумерек.

Приближаясь, я услышал мягкий смех Элленор, но, когда она заговорила, шепот ее звучал резко:

- Вот он идет, как я и предвидела.

Перитой шепнул в ответ:

- Мальчик болен от любви к тебе, но слишком хорошо воспитан, чтобы вслух высказать то, что у него на уме.

- Но не настолько, чтобы не являться туда, где его не ждут.

- Тише! Ему уже слышно.

Я отвел в сторону густую ветвь. Прозрачные капли, мелкие, как слезы, осыпались на меня с листвы, когда я шагнул вперед.

Она уже стояла на коленях в двух шагах от него, и ее локти были вскинуты ко мне, потому что она подхватила густую волну своих волос и неуловимым движением закрепила их на затылке. То же движение вернуло на плечи сползавшие рукава платья.

Перитой, непринужденно облокотившийся на бортик фонтана, весело махнул мне книжицей - небрежнейшее из приветствий.

- Телемах! Паренек, проживший миллион жизней! Какая неожиданная встреча! - И он улыбнулся Элленор.

Я поклонился ей и ответил ему кивком.

- Миледи. Перитой. Прошу прощения, я всего лишь…

Элленор одарила меня холодным взглядом странных, чуть раскосых глаз и отвернулась. Ее тонкие пальцы старательно закрепляли шпильками узел волос. Профиль ее, если такое возможно, был еще прекраснее прямого взгляда, потому что теперь она опустила глаза (аметистовые шпильки лежали у нее в подоле) и тень ресниц придавала лицу задумчивое и тихое выражение, мучительно милое.

Видя, что о нем забыли, Перитой сорвал травинку и потянулся пощекотать ушко Элленор. Та нахмурилась, впрочем вовсе не обиженная, и притворилась, будто хочет уколоть его руку острой шпилькой.

Перитой играючи поймал ее запястье свободной рукой и, вероятно, пошел бы дальше, но перехватил мой взгляд и непринужденно выпустил тонкую руку девушки. Я не понимал, как осмелился он быть столь дерзким с этой изысканной и холодной дамой, однако она прятала улыбку, и в глазах ее, устремленных на возлюбленного, плясали искорки.

- Не ожидал найти вас здесь, - неловко выговорил я в наступившей тишине.

- То есть ты хочешь сказать, что мы должны были бежать и не давать застать нас вдвоем, - ответил Перитой. - Оставь, со мной вежливость ни к чему, я вижу самые темные твои мысли. Ты хотел посмотреть на Элленор. Что ж, кто бы не хотел? Ей это известно. Сколько у тебя поклонников, золотая дева? Три сотни?

Кровь ударила мне в лицо - я покраснел, но сказал только:

- Надеюсь, ты видишь и светлые мысли. Из нас троих хоть один должен быть вежлив.

Перитой расхохотался и готов был приказать мне уйти. Однако Элленор, невозмутимая и спокойная, заговорила голосом, в котором я, и только я один, слышал воркование голубки:

- Прошу тебя, присядь. Мы читали новую книгу. У Южного Угла на уровне четыреста семьдесят пять появились ученые, бросившие вызов прежней науке и желающие преобразовать всю программу обучения молодых.

Я послушно сел и подумал про себя, что Элленор воистину хорошо воспитана, если столь сдержанно принимает нежеланного гостя, отнимающего драгоценное время наедине с любимым.

Она подтолкнула ко мне книгу, но я не стал читать, а рассматривал наброски, сделанные пером на вставных листках.

- Кто это рисовал? - спросил я, и мой голос сорвался.

Элленор озадаченно склонила головку набок и ответила, что рисовала она сама, по воспоминаниям снов.

- Знаю. - Я опустил голову. А когда снова поднял глаза, мне уже вспомнились сотни странных событий, случившихся со мной, но не в этой жизни.

Они оба казались такими молодыми, такими мучительно молодыми, до краев полными безрассудством и очаровательным сиянием юности. Такими неопытными.

Перитой странно взглянул на меня. И не владея его даром, я решился бы сказать тогда, что знаю его мысли. Он видел, о чем я думаю, но не мог понять, как может так думать человек моего возраста.

- Каково бы ни было предложение ученых Южного Угла, Телемах будет против, - проговорил Перитой. - У него рот кривится от всего нового, словно оно кисло на вкус.

- Только тогда, когда новое хуже старого, - сказал я.

Перитой кинул в меня травинкой:

- Для тебя новое всегда хуже.

- Почти всегда. Чаще всего "новым" называют старую ошибку, облаченную новыми словами.

- Новое учение - настоящая революция, несущая надежду. Ну же! Стряхни с себя ужасы древних снов! Мир не так страшен, как нам представляется. Их теория утверждает, что окружающий мир никогда не подходил человеку, - ты понимаешь следствие этого утверждения?

Я покачал головой.

Он был счастлив объяснить:

- Это значит, что наши предки родом не из Ночных Земель. Мы не остатки разбитого народа, а первая раса завоевателей! Они утверждают, что мы изначально жили в пирамиде, и оспаривают истинность старых мифов. Присмотрись к размерам и форме дверных проемов и ручек. Разве не ясно, что человек развился из мартышек и им подобных животных из зоологического сада? Наши предшественники содержали и других животных, чтобы сохранить молодость жизни, - котов, собак и человекообразных - в особых зданиях. Это было до Второго Голодного Периода, и я полагаю, наши предки съели их подчистую.

Я смотрел на него, удивленно моргая, гадая, не сошел ли он с ума, или это я потерял способность распознать шутку.

- Развились?

- В силу естественного отбора. Слепого случая. Мы, вероятно, оказались первыми животными, которым размер и рост позволяли легко проходить этими коридорами, входить и выходить из помещений. Другие были слишком велики или малы, и такие после множества доисторических войн оказались выброшены в Ночные Земли. Новое учение дает нашей расе надежду избежать всеобщей гибели: надо только дождаться, пока эволюция сделает нас приспособленными к окружающему миру, - мы изменимся, и ужасы Ночных Земель перестанут быть ужасами для нашего измененного сознания.

- Старое учение тоже допускает такую возможность, - строго заметил я, - в нем есть намеки, что внелюди были истинными людьми, пока дом Безмолвия не изменил их. Недаром обычай требует иметь при себе ампулу Освобождения.

- Суеверие! Всего лишь следование древним предрассудкам. Так называемые истинные люди возобладали только потому, что наша кисть более всего приспособлена к использованию приборов контроля лифтов и клапанов, наши глаза легче переносят яркое освещение и мы достаточно малы, чтобы найти себе убежище в норах, куда не проникают гиганты. Гигантские создания потому и остались снаружи, что слишком велики для помещений пирамиды.

- Но если мы никогда не жили вне пирамиды, откуда явились предки Элленор? Откуда пришла Мирдат? Или твоя книга утверждает, что та вовсе не существовала?

Он открыл рот, взглянул на Элленор, лукаво посматривавшую на него, и отмел вопрос небрежным взмахом руки.

- Как бы то ни было, скепсис взломает рамки старых законов и обычаев, даст нам свободу. Свободу жить и свободу любить. Кто откажется от такой свободы?

- Те, кто знает, в какую пустыню ведут неразумные желания, - тяжело вздохнув, проговорил я, поднимаясь на ноги.

Неожиданно Перитой рассердился и погрозил мне пальцем.

- А куда заведет нас твой образ мысли, Телемах? Неужели мы обречены застыть на месте, живя вечно по обычаям предков?

Тогда я не догадался (а следовало бы), что так задело его. Старинный способ устраивать браки, а вместе с ним и остальные старые обычаи не могли удовлетворить его. Только не тогда.

- Мы - люди, рожденные среди вечной тьмы, - ответил я еще более сурово. - Мы исследуем мир на ощупь, если не можем видеть ясно. Отчего ты не доверяешь древним книгам? И тому, что подсказывают наши собственные души? Праотцы дали нам свет, пламя, зажженное в светлые дни, когда люди видели дальше нас. Согласен, свет тех далеких знаний кажется нам смутным, но тем большей глупостью было бы отказаться от светильников - во тьме мы слепы.

- Что толку нам в свете, открывающем картины ужаса? - спросил он.

- Нас еще ждут великие деяния, еще придут новые герои, - уверенно кивнул я и не добавил вслух, но Перитой, конечно, слышал мои мысли: "Если наше поколение не заставит детей забыть, что значит подвиг".

- Ба! - воскликнул Перитой. Он успел скрыть гнев под маской привычного легкомыслия. - Разве наши летописи прочтут за пределами этих стен? К чему совершать похвальные деяния, если не останется никого, чтобы петь нам хвалу? Даже тебе, уверенному, что ты возродишься снова, негде будет рождаться, когда падет Последний Редут.

- Не будь ревнив. Я такой же, как ты. И эта жизнь может быть для меня последней. Оба вы забыли свои прежние жизни, но не будет ли эта первой, которую вы запомните?

Перитой смотрел на меня с тревогой. В его лице я видел, как странны были для него мои слова (такие понятные мне).

- Что ты запомнил о нас? - жадно спросила Элленор. - Были мы с Перитоем… - Она осеклась и закончила неуверенно: - Были мы трое знакомы прежде?

- Вы, миледи, были среди спутников Асира и жили в крепости, стоявшей в долине, недоступной нашим телескопам, потому что северо-западный Стерегущий загородил ее от нас, - ответил я. - Тогда дом Безмолвия душил долину своим влиянием. Вы были архитектором, потому что в те странные времена женщины изучали науки. И тогда вы владели тем же даром, что и теперь: видели будущее, ставшее для нас настоящим, и вы создали из орихалькума дверь перед главным музеем твердыни Асира и покрыли ее изображениями грядущих событий.

Перитой кисло усмехнулся:

- Телемах не желает сказать нам, что…

Я опередил его:

- Мадам, тогда вы дарили мне благосклонность, хотя я принадлежал к высокому роду, а вы - нет. И я помогал вам высечь на двери сцены будущего.

Элленор казалась смущенной. Надеюсь, мое лицо не выдало моего стыда.

Я обернулся к Перитою, но обращался по-прежнему к Элленор, даже не глядя на нее.

- Раз уж мы говорим откровенно и вольно обходимся с чужими тайнами - Перитой не желает сказать, что не способен понять, почему я не ревную к нему, хотя он видит, что в моих мыслях нет ревности. Но вот ответ. В прошлый раз проиграл он. В этот - я. Все равно мы друзья и навсегда останемся друзьями.

Я заметил беспокойство в глазах Элленор.

- Значит, я любила не одного мужчину во все века, в каждой жизни…

Без сомнения, она думала о Мирдат Прекрасной, пронесшей свою любовь неизменной сквозь все времена.

- Ты всегда любила благородных… - неловко проговорил я.

Но она с сомнением глядела на Перитоя, а он на меня - с гневом. Странно, что он рассердился тогда, ведь он должен был заранее видеть, что я собираюсь сказать. Быть может, он не предвидел, как поразит Элленор мысль, что они не вечно любили друг друга.

Перитой сказал:

- Несомненно, родись мы трое в будущем и последними из человеческого рода, ты бы и тогда совершал благородные деяния, настраивая умы против меня и прокрадываясь незваным в души. Это твои похвальные и благородные деяния, Телемах?

Гневный ответ просился на язык, но я знал, что, и невысказанные, Перитой видит слова, горевшие в моем сердце. Попрощавшись коротким кивком и пробормотав извинение (как я рад теперь, что произнес его, даже если они не расслышали!), я развернулся и ушел через рощу, отводя от пылающего лица мокрые ветви. Несколько капель стекали по моим щекам.

За спиной я услышал голос Элленор:

- Не говори дурно о Телемахе!

В ответе Перитоя: "Почему?" - прозвучало удивление (я принял это как знак, что слова эти вырвались у нее спонтанно).

- Я предвижу, что моя семья станет давить на него, потому что отец заподозрит, будто ему известно место наших тайных свиданий, - произнесла она. - И он вынесет это мужественно и не выдаст нас, хотя за это пострадает его семья. Ты выбрал хорошего друга, Перитой.

- Скорее это он выбрал меня, - ответил Перитой.

Она прошептала что-то, но я был уже далеко и не расслышал ответ.

Циферблат отсчитал шестьдесят часов, прошедших с тех пор, как я начал спускаться по ледяному склону к Месту, Где Молчаливые Убивают. Я спал дважды и трижды глотал таблетки. Встроенный в циферблат альтиметр показал потерю высоты в двадцать две тысячи футов. Я прошел сквозь холодный туман, где воздух был нездоровым, и вышел из него разбитым, пошатываясь от головокружения.

Этот ядовитый туман был нижним слоем облаков, невидимой крышей над холмами пепла, кратерами и сухими руслами, временами освещаемой холодным бледным свечением, идущим сверху. Холмы пепла были здесь настолько высоки, что тучи обезглавили их. Еще тридцать часов я бродил наугад в надежде наткнуться на примету, знакомую по Памяти Снов. Однажды облака осветились особенно сильным трепещущим сиянием, и я увидел силуэт (сперва я счел его еще одной пирамидой пепла), но скоро различил профиль: тяжелое надбровье, скошенную щеку, выпуклые губы Левиафана, но много, много больше, чем его собратья, виденные когда-либо у Последнего Редута. Быть может, новая порода? Он был недвижим, как Стерегущий, но от него веяло бдением. Он был выше Прикованного Гиганта, голова терялась в нависшем облаке, и клочья тумана проплывали мимо горящих яростью глаз. Как оказался здесь один из его племени и какова была тому причина, есть тайна, перед которой я немею.

Я огляделся. В зыбком полусвете облаков мне почудились другие Левиафаны - двое неподвижно взирали на север немигающим взглядом. Далее я крался сухим руслом, в надежде избегнуть их глаз. Но теперь я знал: то, что я ищу, надо искать в стороне, куда обращены глаза чудовищ.

Серый свет померк, и в темноте я шел тридцать пять часов. И снова появилось свечение, но ненадолго. Вдали я успел увидеть нечеловеческий лик, обращенный ко мне, а ближе - еще одного Левиафана, развернутого ему навстречу. По этой примете я понял, что тяжелая тень, отделяющая меня от дальнего Левиафана, - то, что я ищу.

Бесцветная вспышка угасла, и все скрыл могильный мрак. Но я ощутил слабое давление внеземной мысли и опасался, что Левиафан, чей лик я увидел, за много миль заметил меня.

Все осторожнее я продвигался вперед. Земля под ногами стала неровной, шла под уклон. Я пробирался через завалы угловатых камней, нащупывая их ногами и пальцами, и спускался все ниже. Не видя, я догадывался, что спускаюсь в чашу кратера.

Еще миля, и мои руки нащупали песок и пепел: рыхлые осадки, на протяжении эпох осыпавшиеся на дно кратера. Теперь я мог двигаться почти бесшумно и вслепую размахивал перед собой рукоятью оружия, не освещая клинка, как слепец размахивает посохом, в надежде нащупать провал, или скалу, или ногу замершего гиганта.

Прошел час, и я ощутил под ногами гладкий плоский камень. Склонившись, я нащупал края. Квадратные плиты, плотно пригнанные друг к другу. Обработанные рукой человека. Дорога. Еще несколько шагов, и я почувствовал, что нечто возвышается надо мной. Пальцы мои нащупали обелиск - дорожный столб, исписанный буквами чужого языка.

Мне они были знакомы по прежним жизням.

АСИР.

Сто шагов вперед, двести, и пальцы мои наткнулись на створку ворот. Я нащупал изогнутый стебель покореженной петли, коснулся излома древнего засова - мощного стержня, преграждавшего путь Ночи.

За воротами снова был песок да кое-где - обтесанные плиты или куски изъеденной временем стали. Здесь я не чувствовал ничего живого: ни земного тока, пульсирующего в силовых линиях, ни дрожи живого металла. Места, где некогда жили добрые люди, часто сохраняют след в эфире, подобный аромату духов прекрасной женщины, недавно покинувшей комнату: след чего-то прекрасного и достойного. Здесь такого не было.

Зато я ощутил холод. Но в сердце не поселилось страха или ужаса, и я сознавал, как странно все это. Без сомнения, я находился вблизи центра круга Левиафанов, даже во тьме не спускавших с него глаз. Я должен был ощущать тяжесть в сердце, душа должна была задыхаться. Меня же охватил покой.

Или бесчувствие.

Как тихо здесь!

Сперва медленно, затем все быстрей я стал пятиться от разбитых врат былой крепости Асира. Слепой в слепой тьме, я бежал.

Но я не нашел укрытия, когда серое сияние вновь пробежало по облакам, освещая землю дрожащими вспышками. Здесь ее коснулся тусклый луч, там прошла светлая полоса, и в этом свете появлялись и исчезали бесцветные картины.

Я видел величественные руины прежней столицы: разбитые, проваленные купола, темные башни. Здесь и там среди развалин замерли высокие фигуры, которые не были башнями, и глаза их были обращены вниз, на обломки под их ногами. В вечном, бессмертном терпении они выжидали, не мелькнет ли новая искра жизни, погасшей здесь бессчетные века назад.

Но не только гиганты замерли здесь в ожидании. Серый свет скользнул по облаку, и луч упал рядом со мной.

Огромная толпа окутанных серыми мантиями фигур стояла в двадцати шагах от меня, у самых ворот. Неведомо, каким чудом я миновал их, пробираясь вслепую, не подозревая об опасности. Как же тихо я двигался, каким чудом они не услышали меня, проходившего среди них?

И я понял. Не звука, доносимого воздухом, ожидали они. И не ушами слушали. То были духи могучие, грозные и ужасные, и они не спали и не уставали в своем бдении. Сотни, тысячи, миллионы лет были для них ничто. Они ждали, покуда неразумное дитя человека покинет Последний Редут, чтобы найти опустевший дом Асира, оставшийся мертвым все эти годы. Они дожидались, когда их коснется отзвук страха - страха, подобного моему.

Одним согласным движением, без малейшего шума десятки скрытых капюшонами голов повернулись ко мне.

Холод проник в мое сердце, и я знал, что умру, потому что чувствовал: этот холод (не знаю, каким образом, и не знаю, как я понял это) в ужасающем безмолвии поглощает плоть, суть моего сердца. Он отнимал у клеток, крови, нервов самую жизнь или то свойство материи, которое позволяет плоти созданий, подобных человеку, быть живой.

Я хотел бежать, но упал, потому что в ногах не осталось тепла. Я принуждал руку подняться к губам, чтобы раскусить ампулу Освобождения, но рука не повиновалась мне. И другая рука онемела, и пальцы выпустили Великое Оружие. Или моя душа больше не чувствовала силы металла, хотя и клинок, и рукоять были целы. Дискос был еще жив, но я не знал, уцелела ли его душа, и с трепетом ждал, что и моя будет уничтожена.

И я не мог ни отвести глаз, ни сомкнуть их. Надо мной висели лишь черные тучи, освещавшиеся то здесь, то там холодным серым полусветом. Острый осколок камня пробил щель между воротом нагрудника и краем шлема, заставив меня откинуть голову назад, но поднять ее я уже не мог.

Молчаливые не производили ни звука, и глаза мои говорили, что они стоят на месте, но душа чувствовала их неуклонное приближение, и их пустые капюшоны бесшумно и мрачно склонялись надо мной.

И тогда тучи над моей головой разошлись.

Я увидел звезду.

Погасли все звезды, или прозрачная в прошлом зона излучения вокруг нашего мира стала непроницаемой для света, или же просто наш мир окружили плотные тучи, дымы, препятствующие истечению внутреннего тепла, - не один век спорили наши знатоки и мудрецы. Из этих трех мнений я всегда склонялся к последнему, полагая, что звезды слишком высоки и неподвластны разрушительному влиянию Ночных Земель.

Слишком страшно было бы поверить, что Ночь оказалась в силах погасить звезды. Но и надежда, что звезда снизойдет развеять чад и гарь земли ради того, чтобы позволить одному маленькому человеку увидеть в последний миг нечто прекрасное и возвышенное, казалась слишком невероятной.

Не сумею объяснить вам, каким образом я понял, что вижу звезду, а не светящийся глаз зверя, глядящего с высоты утеса, и не таинственный факел Ночных Земель, подвешенный в верхних сферах ради некоей страшной и мрачной цели.

И все же не только глаз моих коснулся серебристый луч, дошедший с небывалых высот. Отчего-то я знал, что небесный бриллиант - это и пламя, и газовый шар в бесконечной дали; и каким образом мог он обрести разум, и заметить меня, и обратиться ко мне, я не знаю, потому что бриллианты, огни и газовые шары не имеют души. Но точно так же я не в силах объяснить, как холм, смутно напоминающий очертаниями уродливого человека, может миллионами лет стеречь Последний Редут, ни разу не шевельнувшись и не ослабив бдительности. Разве первое более невероятно, чем второе?

Я почувствовал, как во мне шевельнулась сила, человеческая сила, и поднял голову.

Молчаливые стояли надо мной, но их безликие капюшоны были откинуты назад, обращены к звезде. Разум, холодный разум Молчаливых больше не замечал меня.

Поднимался туман. Как ни легок, как ни слаб был свет звезды, он заставил нити белого тумана просочиться из-под песка.

Может быть, существует естественное объяснение случившемуся, но я в этом сомневаюсь. Тонкое как вуаль облако поднялось, чтобы скрыть меня от врага. Нежный луч единственной звезды пробивался сквозь его жемчужную завесу и наполнял красотой каждую каплю, каждую прядь тумана. Если то было естественное явление, тогда сверхъестественному миру должно быть стыдно, что подобное чудо могло быть создано простыми каплями росы и звездным светом.

Молчаливые остались за стеной тумана, а я поднял свое оружие и крадучись пошел вперед. Туман слепил и меня, так что я шел на свет звезды. Здесь и там в серебристой дымке маячили силуэты Молчаливых, неподвижные и ужасные. И все же они не замечали меня и не причиняли вреда, что было бы невозможно, если бы только некая добрая сила старых сказок ради спасения человека от ужасов Ночи не задержала течение времени или не заменила жестокий закон природы милосердием.

Лестница привела меня к низким зарослям лишайниковых кустов. Под ними скрывалась дверь - плоский люк в скале, и он был погнут давним ударом, так что немного отходил от петель. В щель мог, наверное, протиснуться человек или одно из мерзких созданий Ночи - червь или многоножка, но большим чудовищам сюда хода не было.

Звезда скрылась, и защищавший меня туман начал редеть. Сквозь него проступали высокие тени, и мой страх перед Молчаливыми вернулся.

Я скинул шлем и нагрудник, отстегнул наплечники, чтобы не застрять в узкой щели. Возможно, благоразумнее было скинуть вниз броню, прежде чем спускаться самому, но то же благоразумие подсказывало избегать шума, так что я спрятал броневые пластины под куст, где (как я надеялся) их не могли найти.

Края люка царапали и обдирали тело. Обливаясь кровью, я упал в темноту.

Здесь нет места описывать чудеса города Асира. Довольно будет сказать, что под куполом в скале на много миль пролегали поля и пастбища, что сам купол, даже разбитый, был величественным сооружением в несколько миль в поперечнике и в полмили высотой. Местами ноги Левиафанов проломили свод. С покосившейся галереи я видел колени и бедра, покрытые грубой чешуйчатой кожей, и сознавал, что где-то глубоко внизу огромные ступни топчут дворцы и музеи, храмы и библиотеки Асира - великой цивилизации, неизвестной народу Последнего Редута. Уровни на много миль были разбиты шагами гигантов в те давние века, когда гиганты еще двигались, и в эти проломы втекали холод и тьма.

Я нашел двери из орихалькума, которые так часто видел во сне.

Правая створка была точно такой (я понял это теперь, когда память вернулась ко мне), какой я сделал ее в прошлой жизни.

Правая створка воскрешала прошлое: барельефы звездных странников, опускающих свои крылатые корабли на голые черепа миров, ужас на лицах людей, осознавших, что наша земля - последний живой мир во Вселенной. Здесь изображалось падение Луны и раскол земной коры. Здесь были Создатели Дорог - величайший из народов древности. Здесь были Жители Скал, чьи исполинские города и империи лепились к бесконечным стенам раскола в те века, когда поверхность земли покрыл лед, а дно огромной трещины оставалось слишком горячим для ног человека. Здесь была Основательница, вспахавшая круг, где предстояло вырасти Последнему Редуту, плугом, запряженным вымершими животными, - то была легенда первой эпохи пирамиды, а с тех пор миновал двадцать один зон - двадцать один миллиард лет.

Левую створку покрывали картины конца времен: здесь изображены были Сокрушенные Врата и человечество, разделенное на две расы - оставшиеся в ловушке подземного мира и запертые в верхних башнях, когда средние уровни Последнего Редута стали обиталищем нечистых созданий, прорвавшихся из тьмы. Здесь была трагедия бегства: миллионы детей и женщин Верхнего народа в попытке спастись на крылатом корабле, подобном кораблю звездных странников. Корабль, утративший подъемную силу, падал среди нетерпеливых толп внелюдей, ухмыляющихся горгулий и Гончих Ночи.

Показано было и время Последней Тысячи, когда каждый живущий знает не одну свою жизнь, но жизни всех, кто был до него, так что в каждом мужчине таится множество, в каждой женщине - все матери до нее.

Было и изображение последнего дитя, рожденного при свете свечей в ледяном гробу его матери: лик Триады. Три тени, воплощение всех мертвых, истаявших в смертной ауре мира, склонялись к младенцу с глазами мудреца, протягивая ему призрачные рукояти своего оружия. И тень, от которой отворачивалось последнее дитя, лишалась надежды на память в ковчеге человечества.

Последняя панель, верхняя в левой створке, изображала Архонта Великой Тьмы, Антисерафима и другие всемогущие силы Великой Ночи восседающими на руинах Последнего Редута, словно на троне. Молчаливые поклонялись им, южный Стерегущий лизал их окровавленные руки. Все знания и достижения человека пылали в огромном костре, вокруг которого кувыркались внелюди, и большие из темных служителей пожирали меньших в победном пиршестве.

Эта картина была плодом воображения, данью традиции. Высшие существа не имеют ни формы, ни вида, которые можно изобразить карандашом или высечь в камне. Тем не менее создательница двери хорошо сумела передать кошмарную сцену, и я понимал, что она выражала.

Последней справа, на самом верху, была картина - противопоставление торжеству тьмы. На ней сиял золотом лучистый шар, воплощающий последний закат древнейших легенд, а на переднем плане, держась за руки, стояли печальные Отец и Мать человечества, и каждый вскинул руку то ли в приветствии, то ли в последнем прощании с веками радости, правившими тогда небесами.

Радостно было мне думать, что даже древний я, создававший эту картину, не считал дни света ребяческим мифом.

Я уперся плечом в резную створку, и дверь открылась.

Разумеется, то была дверь музея. Внутри я нашел пыльные и ржавые остатки стеллажей и экспонатов: почерневшие механизмы, тусклое стекло и пустые книжные полки. Но один из механизмов, имевший форму гроба, еще блестел. И сквозь оконце лился свет.

Этот механизм, давно забытый в Последнем Редуте, задерживал биотическое движение, которое мы называем жизнью, замораживая, а затем бережно отогревая и оживляя каждую клетку тела в отдельности. Такие аппараты использовались в далекие эпохи, когда человек уходил в пространство Вселенной, но те, кто проспал в них слишком долго, выходили измененными. Их тревожили странные сны, навеянные разумом, странствующим в глубочайшей межзвездной бездне, и верность их уже не принадлежала Земле.

В саркофаге лежал Перитой.

Я стер с окошка изморозь, чтобы заглянуть внутрь. Он был страшно искалечен: рубец пересекал пустые глазницы, левая рука отрублена у локтя. Неудивительно, что он даже не пытался вернуться в Последний Редут: слепой калека без ампулы.

Несколько минут поисков - и я нашел в нише "глаз врача". Через мыслепровод, безжалостно выдранный из пишущей машины, я подключил его к саркофагу и наводил "глаз", пока изображение Перитоя не стало отчетливым. Там, на дне его души, сверкая в путанице ассоциаций, снов, страхов и темных мыслей, словно Последний Редут, осажденный страхами и все же бесстрашный, лежало то, что знает и узнает в нас Главное Слово.

Я прошептал Главное Слово. Сияющий, неподвластный времени осколок в его душе дрогнул в радостном узнавании.

Человек. Перитой остался человеком.

Главное Слово затронуло в нем что-то. Нервы и кровь замерзли, но в мозгу сохранилось достаточно жизни, чтобы мысль пробилась сквозь стены саркофага и коснулась моего мозга.

"Ты пришел!"

- Я пришел.

Не было неожиданностью, что замороженный человек способен все же слышать и посылать мысли. Если бы этот способ сохранения жизни останавливал и сохранял также ее духовную суть, звездные странники древних не кончали бы жизнь в кошмаре, потому что пересекающий пространство остался бы глух к шепоту темных эфирных далей и вернулся бы из пустоты целым и в здравом уме.

"Убей меня, а затем и себя. Мы окружены силами дома Безмолвия".

- Я пришел спасти тебя, а не убить.

"Я заслуживаю смерти. Я погубил Мирдат".

- Мирдат? Она жила и умерла за много поколений до нас.

"Элленор. Я подразумевал Элленор. Мою единственную любовь, прекраснейшую деву, какую знала наша пирамида. Она должна была стать моей невестой. И ее дитя убил я. Дитя в ее чреве тянулось и касалось моего разума и говорило мне то, чего я не смел слушать".

- Твое дитя?

"Нет. Дитя создания, унесшего ее в Башню Без Дверей и там изнасиловавшего. Ее лоно изменили, чтобы заставить ее выносить нечеловека".

Я весь сжался от этой мысли.

- Нечеловека? Внечеловека?

"Нет. Хотя оно отзывалось им. Жених был созданием вскормленным или созданным в доме Безмолвия в века, прошедшие с падения малого Редута".

Я знал - когда пал Редут, из всех его обитателей спаслась одна лишь Мирдат. Из прочих не всем было позволено умереть не страдая, а многие испытали боль, которая не уходит со смертью.

- Ты назвал его женихом. Он вступил с ней в брак?

"Внелюди смеются над нашими святынями. Ты знаешь почему".

Я кивнул. Им мало нашей смерти: смерть не удовлетворяет их. Они стремятся сделать все, что для нас драгоценно, отвратительным и уродливым даже для нас, чтобы ничего прекрасного не осталось в мире. (Я говорю о меньших слугах, тех что были когда-то людьми. Мысли великих от нас скрыты.)

- Оно умерло мгновенно?

"Нет, его неестественная жизнь держалась в теле достаточно долго, чтобы убить оставшихся у меня людей.

Я убил дитя мыслью, потому что жизнь в нем была слаба. Но в Элленор уже не осталось души, которую можно убить, и я задушил ее. Она выцарапала мне глаза. Вот последнее, что я видел.

Убей меня, чтобы я не видел ее снова и снова".

- Много трудных миль я прошел, чтобы спасти тебя, Перитой, потому что я не забыл обещания, данного, когда мы были детьми. Зачем ты звал меня через долгие мили Ночных Земель, если не хочешь, чтобы я вернул тебя к человеческому теплу и защите нашей великой обители?

"Я не могу открыть дверь".

- Крышку саркофага?

- "Дверь, которая ведет к спасению, когда жизнь становится невыносимой. Дверь, которую мужчине велит открыть честь, когда все другие двери закрыты. Ты должен открыть ее для меня. Кто, как не ты, знаешь, что эта дверь не последняя, что она открывается в новую жизнь, но за ней забвение, блаженное забвение, уносящее боль памяти. Мне так много нужно забыть".

В зрительный центр моего мозга передалась картина. Элленор, с детским доверием смотрящая на любимого. Она поднимает броневую рукавицу, слишком большую для ее узкой руки, поднимает забрало шлема для последнего поцелуя, а потом соскальзывает по веревке из оконца в опоре ворот.

Через черный песок и пепел Ночных Земель уходит она, на миг возникает в сиянии Белого Круга и исчезает.

Она двигалась не так, как прошедшие подготовку: перебегая от скалы к скале, избегая освещенных участков и замирая в неподвижности, чтобы серый плащ слился с серой землей. Она не знала, как надо идти.

И Великое Оружие она волочила за собой, потому что его вес был ей не по силам. Она катила его, как тачку, на колесе клинка. Эта картина была бы смешна, не будь она так ужасна.

Его мысли были прозрачны как хрусталь, остры как нож.

"Она не родится снова. Тьма поглотила ее. Я уничтожил ее навсегда. Я послал ее в Ночь без ампулы, без слов и ритуалов, не подготовив души и тела, с оружием, которого она не могла поднять, в броне ей не по росту".

Новые картины. Перитой отсылает ее из пирамиды. Опускает на веревке из окна и смотрит ей вслед. Его дар позволил ему выбрать время, когда на страже стоял юноша, обожавший его и не осмелившийся отказать в просьбе, а привратника он мог шантажировать, подслушав мысли его нечистой совести.

Так велико было это преступление, что я не мог его постичь. Мои чувства пришли в смятение. Ноги отказались мне служить, и я сел. Выпустив из рук оружие, я обхватил голову ладонями.

- Безумие, - сказал я. - Безумие. Можно было умереть проще и не тянуть за собой сотни мертвецов! Неужто она так ревновала к Мирдат, неужто ее так оскорблял запрет женщинам выходить в Ночные Земли? Неужто ей так хотелось показать себя сильнее мужчин? Чего ей не хватало - самой прекрасной из женщин?

"Была другая причина".

После долгого молчания я тихо спросил:

- Какая?

"Любовь".

- Что?

"Любовь. То чувство, которое освобождает от всех границ, от всех законов. Мы думали, что здесь сможем быть вместе. Думали, что твердыня Асира даст нам убежище против Ночи, а вдали от пирамиды мы будем свободны жить, как желаем".

- Безумие! Спустилась бы она на дно моря без скафандра? Стала бы играть с прокаженным без иммунитета? О, но ведь вы ничего не знали о морях и проказе, не так ли? Все старое для вас мертво, включая и мудрость старых законов.

"Не все. Я дал ей старинную аркебузу из музея и оживил ее земным током. Я своей мыслью подчинил ей оружие. Оно било на девятьсот ярдов, и его заряд мог убить Тусклого Гиганта".

- Ты должен знать, отчего древние запретили использовать такое оружие. Энергия каждого выстрела отзывается на мили вокруг. Нет, ты не знал! Как мало ты знал о мире, в котором жил, о том, который был до нас. К чему было убивать ее так сложно? Разве не проще было выбросить ее из амбразуры, или разбить ей голову о стену, или похоронить заживо? Или ты хотел дать им пищу? Накормить Чудовища Ночи?

Я видел: ее застал врасплох скорпион или малый червь, и она включает ток, выпускает молнию, эхом отзывающуюся в темной пустыне. Я представлял: вот тень, виденная нами в одном из окон дома Безмолвия, поворачивает темную голову к источнику световой вспышки. Вот Гончие Ночи, свора за сворой, вылетают из Колокола Тьмы, завывая на бегу.

Мой голос звучал пусто. Я обессилел от ненависти и отчаяния. Как он мог не понять очевидного?

- Никакая женщина никогда не должна выходить в Ночные Земли. Там обитают чудовища, убивающие нас.

"Она думала, что сумеет предвидеть их появление или мой дух предупредит ее заранее. И… и…"

- Что и?..

"Я все подготовил для нас: капсулу, которую она несла бы в ладони, прибор, который указал бы направление к твердыне Асира по излучению земного тока. Если бы прибор не уловил излучения, мы собирались вернуться домой. Риска не было - мы считали, что чудовища избегают мест, под которыми течет земной ток. А отыскав твердыню, мы могли замкнуть Белый Круг, подключив его к току, освятить землю внутри и возвести собственный воздушный фильтр, мощнее нашего. Там было бы не просто надежно как дома - надежнее!"

- Ты отпустил ее одну? Одну?

"Я должен был нагнать ее через час. Меньше часа! Через сорок минут, не более! Ровно столько, сколько понадобилось бы мне, чтобы спуститься и выйти через шлюз с остальным снаряжением. Я должен был остаться, чтобы отключить силовое поле, иначе воздушный фильтр не пропустил бы нас.

Из нижнего окна мы вместе высмотрели скалу, под которой она должна была прятаться, ожидая меня. Не более восьмидесяти ярдов от Круга. Восемьдесят ярдов! Она не могла перепутать скалу: мы любовно изучили каждую ее примету. Она не могла перепутать! Вершина в форме митры и сбоку впадинка, как на носу у моей сестрицы Фегии!"

Он говорил еще много, много слов. Я больше не слышал его мыслей. Слишком громко звучала моя собственная единственная мысль: чем это было для нее.

Темнота внешних земель, рыскающие повсюду Гончие Ночи, глаза внелюдей, шарящие в бесконечном мраке - голод, изнеможение, кошмары и обманчивые надежды, - только для того, чтобы достаться внелюдям, и они уносят ее в свое тайное логово, и вскрывают нервы, обнажая самые потаенные мысли. И потом насилие нечистой твари и брак с насильником. И все это время одна только мысль: где же возлюбленный, которому верила, которого почитала выше всех других, почему он оставил меня на произвол судьбы… Я метался по островку заброшенного музея, разыскивая топор или тяжелый лом. Я ни о чем не думал, но искал что-нибудь тяжелое, чтобы вдребезги разбить крышку саркофага, вскрыть его замороженное содержимое. Даже в гневе и смятении я не пытался обратить против него дискос: это оружие мы поднимаем лишь на чудовищ. Я никогда не слышал, чтобы его обратили против человека.

Перитой прорвался в замкнутый круг моих мыслей.

"Я пытался! Мне помешали! Я хотел идти за ней сразу! Как мы задумали, но…"

Я опустил броневую рукавицу на окошко, за которым застыло его искалеченное лицо. Грохот был силен, но стекло выдержало.

И гнев вытек из меня, как вода из дырявого кувшина. Для ярости нужны силы, а я неделями жил на таблетках.

Я снова сел.

- Но тебя задержали власти, так?

"Так".

- Они обещали помилование, если ты отправишься за ней. Что же, весь мир сошел с ума? Ты насмеялся над законом, запрещающим женщине выходить в Ночные Земли; они - над законом, запрещающим то же человеку, чей разум и воля не безупречны. Ты был незрелым юнцом, быть может, это оправдание, но они, судьи? Хранители закона!

"Судьи сочли, что никакого наказания, наложенного людьми, недостаточно за подобное преступление".

- И только ты мог слышать вопль ее мыслей у себя в голове, только ты мог найти ее по голосу мысли: ты был им нужен!

"Молчаливые позволили ей кричать, чтобы другие вышли за ней из пирамиды на гибель. По той же причине они сняли барьер, чтобы мой зов дошел до тебя".

Я грустно кивнул. И я тоже достался бы Молчаливым, если бы не проявление одной из тех сил, чье вмешательство никто не может объяснить и предвидеть.

"Ты знаешь, я тебя предал".

- Ты боялся, что Молчаливые погубят тебя, если ты не призовешь других детей человека из Последнего Редута. Это старая, старая уловка. Старый страх.

"Которому ты не подвластен. Что творится в твоих мыслях? Почему ты не боишься?"

- Я спасен.

"Молчаливые не выпустят нас отсюда! Я ранен и слеп. Неужели ты надеешься, что мы вместе сумеем пройти Ночные Земли? Элленор говорила, что видит множество следов, уходящих из пирамиды, но лишь одни - возвращающиеся назад. Ты выживешь - но не я. Так суждено".

- Суждено… - повторил я. - Я не понимаю, почему ушла Элленор. Разве она не ясно видела будущее? Быть может, в одном из снов она видела себя женой и матерью и видение жестоко обмануло ее?

"Я ее обманул. Она видела, что будет. Я убедил ее не верить снам".

- Почему она позволила убедить себя в такой нелепости?

- "Потому что ты обманул ее. Ты убедил ее, что судьбу можно изменить".

- Я говорил обратное: что надо принять то, чего мы не можем изменить!

"И с этим она тоже согласилась. Я уговаривал ее решиться, а в ее мыслях и так не было ничего, кроме мрачной решимости. Женщины многим жертвуют, много страдают, становясь нашими женами, вынашивая наших детей. Они по природе стойки к страданиям".

- Какая жертва? Ради чего? Она знала, что за ее уходом последует кровопролитие, гибель многих. Зачем?..

Нечто вроде смеха почудилось мне в его промерзших мыслях.

"Она видела далеко в будущем. Разве и ты не видишь? Я нашел шахту. Я подключил основные проводники. Восстановил питание. Все как мы задумывали. Но на это ушли месяцы".

- О чем ты говоришь? Что?..

"Ты идиот? Саркофаг подключен к питанию. Земной ток здесь жив и силен, хотя пролегает глубоко, глубоко под скалой: и оттого победа темных сил здесь не окончательна.

Ты должен вернуться в Последний Редут с этой вестью: если они пробьют достаточно глубокую шахту под таким углом, чтобы выйти к источнику под этой твердыней, Последний Редут продержится предсказанные нам пять миллионов лет. Иначе нам осталось лишь несколько столетий".

Строительство многомильной шахты, точно выходящей к столь малому источнику, может быть не по силам нынешнему поколению, но за нами придут другие. Сады, поля, копи под великой пирамидой… в сравнении с ними замысел Перитоя не кажется неисполнимым.

Не могу объяснить, отчего я рассмеялся. Смех мой оставил горечь на языке.

- Так, значит, наши гордые и тщеславные мечты о возвращении героями исполняются? - сказал я. - Нас станут восхвалять. Не могу представить более страшного наказания за глупость, чем исполнение дурацких желаний.

"Нас?"

Признаюсь, это слово было неожиданным и для меня. Сорвалось с языка, но, раз сказанное…

- Нас.

"Я слепой калека, и к тому же преступник".

- Ты пойдешь со мной.

"Если я вернусь в пирамиду, власти приговорят меня к смерти".

- И твое желание исполнится. А быть может, закон, по которому дважды не наказывают за одну вину, запретит новый суд. Если судьи все еще придерживаются закона, что, кажется, нынче не в моде. В любом случае это их дело, а не мое.

"Почему ты отказываешь мне в смерти, которую я заслужил? Разве ты лишен чувства справедливости?"

- Что ж, очевидно, у меня его меньше, чем необходимо. Справедливый человек не ответил бы на твой зов.

Я ощутил движение эфира, словно его мозг напрягся, собираясь послать мысль, но мысль эта была слишком невнятна, слишком полна виной, чтобы ее посылать. Хотел бы я знать, что выразило бы его лицо, не застынь оно в неподвижности.

- Ты испытывал меня, не так ли? Притворялся, будто забыл Главное Слово. Будь я справедливым человеком, верным закону, я остался бы под защитой стен и не отвечал бы тебе. Я не прошел испытания, и ты приговорил меня к смерти, предал Молчаливым. Твоя справедливость приговорила меня, но что-то иное пощадило. Почему меня пощадили?

"Ты знал, что не должен приходить. Почему ты пришел?"

Я пришел, потому что я романтичный дурак, из тех дураков, которых легко обмануть. Но он задал не тот вопрос.

- Не спрашивай, почему я пришел. Спроси, почему мне позволили дойти. Спроси, почему сила дома Безмолвия потерпела поражение. Почему меня не настигла верная смерть и гибель души. Почему?

Теперь я понимал, почему звезда прорвала тучи, чтобы коснуться меня и возвратить мне жизнь.

То была отсрочка приговора и в то же время наказание, тяжелее которого я не сумел бы вообразить: потому что наказанием моим было встать за Перитоя, как звезда встала за меня. Спасти его. Быть его другом, несмотря на все преступления, всю его безумную гордость и хвастливое безумие; быть его другом, несмотря ни на что, и спасти его.

Возможно, добрая сила, спасая меня, желала спасти также и Последний Редут, донести до него весть, что где-то в иссохшей коре планеты кроется новая жила земного тока. Но почему-то я усомнился в этом. Я уверен, что дела, представляющиеся людям великими и значительными, мало что значат для высших сил, защищающих порой жизнь.

Я помнил, какие слова запускают цикл возрождения саркофага и как настроить питание от земного тока, чтобы таяние было равномерным и не повредило тело.

Я снова поднял оружие и оперся на него. Земной ток в рукояти отзывался на поток, протекающий в саркофаге; спиритуалисты называют это явление - наведенный резонанс. Хорошо было чувствовать в ту минуту поддержку воинственного духа моего дискоса: в одной из прошлых жизней у меня был большой пес, такой же верный и храбрый.

Разум Перитоя снова коснулся моего, но слабо. Его аура втягивалась в плоть, готовясь к долгому сну возрождения, прежде чем крышка откинется и он проснется. Но я расслышал его слабую мысль:

"Не понимаю".

- Как ты можешь не понимать? Ты видишь мои мысли.

"Мысли я вижу, но в них нет смысла".

Странно, мне мои мысли представлялись совершенно ясными.

То самое безумие, что увело Перитоя в Ночь, - только оно могло спасти его. Любовь, связующая друзей и братьев, не менее сильна, чем та, что связывает любящего и возлюбленную. Сила, спасавшая меня, конечно, знала, какой я хвастливый глупец. Но мать не задушит младенца, родившегося хромым; звезда не перестанет сиять для нас оттого, что мы сами калечим себя.

И мне нельзя бросить друга, даже если он не был мне верен.

Души людей порочны и больны, они - не тот материал, из которого следовало бы строить дружбу, семьи, дома, города, цивилизации. Но нам приходится строить их из того, что есть под рукой, - возводить редуты, прочные и несокрушимые, иначе ужасы Ночи возобладают не через миллионы лет, а сейчас.

"Нас окружают Молчаливые. Мы обречены на смерть. Один из нас погибнет на пути к пирамиде. Элленор видела только одну пару следов, возвращающихся назад. Откуда у тебя взялась надежда, что выживем мы оба?"

А потом цикл возрождения зашел слишком далеко, и его мысли рассеялись. Много часов пройдет, прежде чем я открою крышку и отвечу на его вопрос.

Вынося его на спине из золотой двери, я приложил ладонь друга к барельефу на левой панели. Там в прошлой жизни Элленор изобразила незначительное событие из того, что для нее было будущим, а для нас стало настоящим. Человек без нагрудника и шлема несет на спине другого, однорукого, с повязкой на глазах (теперь я знаю, что это бинты).

Над ними сияет звезда, и ворота Последнего Редута открываются им навстречу. К дому ведет только одна пара следов.

Гайял Хранитель{1}

В СТАРОМ РОМАРТЕ

Манксолио Квинк, гранд Старого Ромарта, жил в Антикварном квартале, наслаждаясь неспешностью бытия.

Ввиду уникальности природных особенностей Антикварной Впадины весь квартал был обнесен стеной из темно-красного камня один фатом[30] толщиной и пять элей[31] высотой. Вдоль всей стены на одинаковом расстоянии друг от друга возвышались остроконечные башни, на которых были установлены огромные фонари из особого стекла, оснащенные специальными усиливающими линзами, которые, потратив немалые средства, привезли из Каиина. Посылаемые ими лучи определенной частоты и проникающей силы были способны остановить любые миазмы, испарения, а также праздных лентяев, меланхоликов, монстров и призраков, которые только могли появиться, а также выхватить из тьмы беглецов. Благодаря яркому освещению жители спокойно и уверенно чувствовали себя на улице в ночное время, не опасаясь нападений и внезапных столкновений с уличными бандами. Убийства, кражи и случаи нанесения тяжких повреждений стали очень редки в этом квартале.

Свет не достигал Впадины, огромной бездонной расщелины в самом центре Квартала на площади Магистратов, которая разверзлась в тени возвышающегося остова буровой вышки. Крики и стоны, доносившиеся из земных глубин, напоминали прохожим о строгости законов, принятых в Антикварном квартале.

В других районах города не было такого жесткого порядка. Преступники и контрабандисты часто появлялись на пристанях Морского квартала, а неведомый голос, доносившийся с вод залива в безлунные ночи, отдавал приказы об организации хулиганских шаек. Банда деоданов захватила пустующие особняки Древнего квартала и яростно отражала любые попытки выдворить их оттуда. Кочевники, прибывшие из земли Падающей Стены, стали хозяевами опустевших зданий и магазинов квартала Развалин Делвера: они разместили животных в пустом одеоне, поселили своих оустов в заброшенных галереях, принялись разбирать на дрова возвышающиеся здания, а непрошеных гостей — Стражей — отгонять острыми стрелами со стеклянными наконечникам, выпуская их из небольших изогнутых луков. Каждый раз, убив Стража, они исполняли ритуальный танец на крышах домов, прикрывая лица оскорбительным образом разрисованными масками.

Стражи непрестанно стерегли ворота Антикварного квартала от желающих проникнуть за возведенную стену. И только Манксолио Квинк бесстрашно выходил за пределы охраняемой территории, сделав частью своей повседневной жизни прогулки в дальних частях города, где не действовали общепринятые законы. Он шел по тем же маршрутам, какими следовали его отец и дед, находясь в должности Хранителя общественного порядка. Ликторы, обязанностью которых было сопровождать Хранителя порядка во время обхода улиц города и нести впереди идущего пики, полыхающие ядовитым пламенем, часто увиливали от своих обязанностей, объясняя это тем, что Хранитель порядка не нуждается в защите.

Манксолио Квинк был хорошо известен среди населения всего города благодаря своему магическому оружию, происхождение которого скрывалось покровом древней неведомой тайны. Беспощадный жезл темного металла Квордаала — верный помощник Манксолио Квинка — всегда был в руках Хранителя порядка, и временами звуки едва слышного шепота, зловещего и предостерегающего, волнами расходились от магического жезла.

И даже охваченные яростью деоданы отступали, не смея поднять руку на Манксолио, когда каждый день на рассвете он поднимался на самую вершину разрушенной цитадели в Антикварном квартале.

Отсюда казалось, что полуразрушенные улицы и руины отдаленных частей города, окутанные плотной дымкой кроваво-красного цвета, складываются в затейливые диорамы, выстроенные по велению колдуна.

От невероятных просторов и видов, открывающихся взору, захватывало дух. На севере возвышались горы с вершинами, словно окрашенными в светло-вишневые тона из-за постоянно находящихся в движении потоков воздуха. На юге, подгоняемые волнами величественной реки Сцонглей, спешили к городу фелуки со скошенными парусами и многовесельные гальярды, на бортах которых доставляли шелк и специи из Альмери, области Нефтлинг и Ближнего Жизо. В обратный путь суда отправлялись нагруженные поднятыми из земных недр в Антикварном квартале бесценными ископаемыми: рукописями и фолиантами, обложки которых были выделаны из кожи давно вымерших животных, а застежки инкрустированы аметистами, цитринами или аметринами. Каждый корабль с берега провожали взглядами, полными тоски и отчаяния: отданные сокровища ничем нельзя было заменить.

На востоке пустынные склоны горы Тандербрейк временами освещались вспышками неведомых огней, призрачный свет которых окутывал башню из оникса — владения колдуна Исцмагна. На западе причудливые тени леса Неизбежности медленно удлинялись и наползали на полуразрушенные здания и забытые участки, заполненные сорняками. Густая лесная поросль покрыла заброшенные земли по ту сторону холма, которые, как было известно, стали теперь обиталищем титана Магнаца, после того как он недавно вернулся, разрушив великий город, столицу Перламутровой Андоламеи, — когда-то там в сладостном блаженстве правили три принцессы Айвори. Если верить в истинность слухов, с той стороны часто можно было услышать призрачное эхо великих волнений, о происхождении которых не догадывался ни один из антикваров Старого Ромарта.

Было известно, что колдун Исцмагн отправил к Главе Стражей города поверенного ворона с определенным предложением: своим великим колдовским искусством помочь справиться с непреодолимой трудностью — титаном Магнацем. Но цена магической помощи была заоблачной: шестьсот великолепных светящихся фолиантов, инкрустированных множеством драгоценных камней, вынутых из земных недр Старого Ромарта; двенадцать самых прекрасных светловолосых юных дев, а также две тысячи золотых талантов и священную белую обезьяну из пагоды звероподобного бога Аууха. Глава Стражей долго обдумывал свое решения, советуясь и с теми, кто наблюдает за птицами, и с астрологами, изучающими звезды на небосклоне.

Возвышаясь над городом, Манксолио Квинк окидывал пытливым взором просторы и отмечал строгий порядок во вверенном ему пространстве: величественный город с красными черепичными крышами, башнями зеленого стекла, резными трубами, из которых поднимался голубоватый дым, в безмолвии лежал у его ног, и Хранитель порядка испытывал великое чувство удовлетворения. Бесспорно, здесь жили и колдуны, и титаны, и контрабандисты с кочевниками, встречались и деоданы, и обитатели темных лесов. Ну так что ж? Какой вред они могли успеть причинить за то короткое время, что осталось существовать вселенной? История привнесла свою гармонию и вечный покой. Больше не будет никаких войн, экспериментов и несвершенных деяний. Закончится эпоха не более сложная и насыщенная, чем выпитый залпом горячий ромовый пунш, прежде чем Земля сомкнет веки и погрузится в вечный сон и покой.

НАСТОЙЧИВОСТЬ

Все изменилось однажды утром, когда он спустился по городской лестнице из Цитадели и направился к Антикварному кварталу, туда, где жили люди. Третья площадка, именуемая Площадкой Прыгунов, с двух сторон была украшена статуями известных самоубийц, застывших в позах сброшенных с высоты людей. В тот день тусклый, хмурый рассвет и пятна на солнце смазывали очевидную картину: в призрачном освещении казалось, будто среди застывших скульптур появилась еще одна фигура.

Манксолио решил, что неведомый человек задумал покончить жизнь самоубийством, прыгнув с высоты, поскольку все в его позе — опущенные плечи и склоненная голова — говорило о том, что он готовится к прыжку. Хранителя это совершенно не касалось, он должен был поддерживать порядок в городе. Однако вдруг Манксолио осознал, что неведомая фигура стоит лицом к нему, и ощутил исходящую от нее необъяснимую угрозу.

Из-под капюшона раздался глухой мужской голос:

— Вы Манксолио Квинк? Я давно ищу вас.

— Да, это я. — Манксолио не задумываясь поднял Беспощадный жезл темного металла и выставил перед собой. — Взгляните на мой жезл! Он был создан в Девятнадцатой эре, в эпоху Знающих Фарьялов. Ему подвластны восемь источников энергии, три категорий видимого излучения и четыре — ныне невидимого, а также особый принцип антивиталистической проекции.

Мужчина подошел ближе. Манксолио несколько раз постучал торцом жезла о каменные плиты площадки, чем вызвал появление едва различимого звука. Мгновение спустя тусклый металл жезла озарился темным сиянием.

— С его помощью, — продолжал Манксолио, — Квордаал Безжалостный победил левиафана Амфадранга, одним ударом не оставив от зверя и следа! Видите? Потусторонняя сила уже поднимается из глубин его неспокойного воинственного сердца!

— Нет, — произнес человек.

Манксолио немного подождал, но больше ничего не услышал, человек в плаще стоял в полной задумчивости.

— Нет? Что вы имеете в виду?

Мужчина вздохнул и заговорил:

— Я хотел сказать, что ваши сведения неверны. Жезл относится к Восемнадцатой эре — его внешний вид соответствует всем основным принципам торсинголианских инженеров. Энергетических сил, которыми он управляет, — всего двадцать одна. Легкие удары Беспощадным жезлом темного металла по земле просто активируют его восстановительный цикл, который проходит беззвучно, если элементы не были иссушены излияниями. Только когда он опустошен, то гремит подобным образом. Связь с основным источником энергии была утрачена, поэтому действующими остались только вторичные функции. Кроме того, левиафан не исчез бесследно, как вы сказали. Не подвергшееся никаким изменениям тело убитого змея опустилось на дно реки Сцонглей, перекрыв доступ в гавань Ромарта более чем на три с половиной века, так что на протяжении нескольких благостных десятилетий в тех местах добывали кости, чешую, хрящи и другие ценные материалы.

Пытаясь скрыть охвативший его ужас, Манксолио вновь несколько раз ударил жезлом о землю, прекращая едва различимые звуки. Его мучило любопытство, что же будет дальше, но незнакомец в капюшоне стоял неподвижно и безмолвно.

Тогда с нарочитой небрежностью в голосе Манксолио произнес:

— Этот жезл подобен тому, каким владеет Хранитель человечества. Однажды много веков назад антиквары получили возможность ознакомиться с его архивами. Во времена моего деда с помощью этого оружия удалось проделать отверстие в северном склоне горы Скагг, имеющее выход с другой стороны. Тоннель существует до сих пор. Мой отец был последним из Хранителей порядка, кто мог сбросить с седла воина в полном вооружении с помощью одного удара жезлом. Когда я был молод, в нем все еще хватало мощи для излучения звуковой волны, способной отбросить даже взрослых лесных великанов. Кроме того, это крепкая дубинка, и я знаю, как с ее помощью переломать кости любому, а крюк, закрепленный на одном из торцов, позволяет использовать жезл как якорь или багор. В случае необходимости я могу пробить им самый крепкий череп.

Он отогнул прикрепленное острие, которое теперь поблескивало над древком, подобно указателю-гномону, придавая жезлу несомненное сходство с киркой на длинной ручке.

Человек в капюшоне спросил:

— В чем же основные особенности вашей работы?

— Странный вопрос! Вы знаете секреты величайшей реликвии рода Квинк, знаете мое имя, искали меня — и не представляете, кто я в этом городе и чем занимаюсь в великолепном Старом Ромарте?

— Ваше имя я узнал от помощника трактирщика, я долго докучал ему расспросами, пока хозяин не набросился на меня.

— Почему он напал на вас?

— Совершенно того не желая, я обманул его: ваши деньги отличаются от тех, что есть у меня. Для изготовления ваших византинов используются чешуйки, добываемые из чрева представителей морской фауны.

Манксолио опешил, не зная, что ответить незнакомцу. Могло ли так быть на самом деле? Запустив руку в карман, он вынул оттуда два больших голубых византина и один поменьше, розового цвета. Они представляли собой полукруглые пластины из твердого как сталь вещества. Эмаль? Панцирь? В тусклом розоватом свете Манксолио вынужден был прищуриться, он разглядывал монеты так, будто видел их впервые. Чешуя Амфадранга, скорее всего. Осознание новой истины лишило его прежнего мужества и уверенности.

В конце концов Манксолио спрятал монеты в карман.

— Я — Хранитель порядка, исполнитель воли закона, последний на всей Древней Земле. За более чем достойное вознаграждение я устраняю правовые трудности, собираю ценную информацию, препятствую распространению бесстыдства и наглости, уточняю детали и по мере необходимости применяю действенные меры по устрашению преступников.

— Способны ли вы раскрывать тайны?

— А! Вы ищете Исполнителя? Могу предположить, что ваша возлюбленная проводит время в объятиях другого. Ваше возмущение понятно. С помощью крюка и крепкой веревки я могу оказаться в самых труднодоступных местах — на крыше или на стене — и заглянуть через дымоход или окна дома, используя приспособление, которое я называю Взгляд исподтишка.

— Мною движут отнюдь не подозрения в неверности.

— Вы невероятно простодушны! Лучше знать наверняка. Бесшумно, как взгляд, скользящий по снежному покрову, я могу проследить даже за очень осторожной женщиной и раскрыть причины ее необъяснимых отлучек или нередких провалов в памяти.

— Я высоко ценю ваши незаурядные способности, но возникшие у меня трудности немного из другой области. Вы ищете пропавших людей? Утраченную информацию?

— Без ложной скромности могу заверить, что это часть моей профессии. Что у вас пропало? Позвольте узнать ваше имя и откуда вы родом. Кто тот человек, которого вы хотите поручить мне найти?

— Я хотел бы воспользоваться вашими услугами, — заявил молодой человек. — Я утратил свою сущность, свое «я». Поэтому я не могу назвать вам своего имени: я его не знаю. Пропавший человек — я сам.

Незнакомец откинул с головы капюшон. Все его лицо было в кровоподтеках, искривленные очертания рта свидетельствовали о сильном повреждении челюсти или зубов. Невысокого роста, он был крепок и хорошо сложен, в его ясных глазах светилось такое достоинство, что Манксолио сначала не понял, что тяжелая накидка скрывает ужасные старые лохмотья, в которые был одет незнакомец.

ВОПРОС ПАМЯТИ

Даже такой беспристрастный и уравновешенный человек, как Манксолио, едва мог держать себя в руках, продолжая общаться с незнакомцем. Весь их разговор состоял из бесконечной череды вопросов, незначительных и самых общих, по-детски наивных и глубоко философских, что повергало Хранителя в состояние полного недоумения. Незнакомец вел себя довольно эксцентрично: наклонялся, внимательно изучая на улице различные предметы, вытягивал шею, пытаясь разглядеть отдельные детали крыш.

Вскоре они подошли к дому Манксолио Квинка. Стены небольшой гостиной были выдержаны в зеленоватых тонах и отделаны золотом, возвышающиеся опоры-колонны украшали вырезанные замысловатые узоры — изображения невиданных птиц и вьющихся растений.

В камине уютно потрескивали дрова, а единственный слуга в доме, Биттерн, принес ароматный горячий напиток в красивых фарфоровых пиалах. Молодой человек снял свои лохмотья и облачился в подходящие по размеру одежды, некогда принадлежавшие отцу Манксолио, которые обнаружились в старом сундуке. Манксолио решил, что прежние лохмотья недостойны человека, который обратился за помощью к самому Исполнителю Закона.

Манксолио едва удалось остановить юного гостя, когда тот, опустившись на ковер, начал осматривать стены из бруса и изучать опоры крыши, испещренные замысловатыми рисунками. Все это сопровождалось бесконечными вопросами о художнике, его школе ремесел, инструментах, используемых для такой тонкой работы по дереву. Наконец гостя удалось усадить в кресло с высокой спинкой поближе к камину.

Манксолио задумчиво произнес:

— Прежде чем я начну говорить, позвольте мне, прожившему долгие годы, поделиться с вами, человеком юным, своей мудростью.

— Я слушаю вас. Мой разум открыт новым знаниям.

— Я только хотел сказать, как важно все тщательно взвесить, прежде чем принимать решение: на одной чаше весов — трудности в дальнейшем поиске своей утраченной самобытности, своего «я», на другой же — несомненные преимущества в случае прекращения поиска.

Юный гость удивленно приподнял брови.

— О каких преимуществах идет речь?

— Багряное Солнце охвачено дрожью, вскоре оно погаснет, жизнь Земли погрузится во мрак и холод. Перед лицом надвигающейся действительности вы должны осознать, что утраченная сущность вашего «я» когда-то была счастлива и наслаждалась этой жизнью, попытки восстановить ее приведут к возвращению к тому счастливому времени. А теперь аргументы против: на другой чаше весов — то беззаботное одиночество, которым вы можете насладиться сейчас, вы, человек, не знающий ни долговых обязательств, ни родительских тягот. Подумайте! Что, если, восстановив утраченное «я», вы поймете, что весь долгий путь был пройден только затем, чтобы вернуть себя в исходную точку, на прежнее место? Солнце может погаснуть до того, как ваш путь завершится. Или вы вернетесь домой, а там вас ждут невыгодный брак, тяготы военной службы или завершение обременительного религиозного обета, связанного с исключительными актами самопожертвования, целомудрия или умеренности во всем. Нет, лучше не пытаться вернуться к прерванной жизни. Великая мудрость состоит в том, чтобы принять произошедшее с вами со спокойствием и самообладанием, присущими философам.

Молодой человек сделал жест, выражающий несогласие.

— Моя душа страстно стремится к знаниям, словно желая заполнить незримую пустоту.

Манксолио покачал головой.

— Вы рассуждаете как хорошо начитанный человек — более того, как человек, чьи знания лежат за гранью возможного, — но в вас нет ничего, что указывало бы на вашу магическую сущность: во взгляде ваших глаз слишком много здравомыслия и рациональности, что не присуще человеку, чья память хранит многомерные руны древней магии, а ваши пальцы не пожелтели и не покрылись пятнами от постоянной работы с алхимическими реактивами. Следовательно, вы не чародей. А кто еще может столько всего знать? Вы и не антиквар. Но, несмотря на это, цвет вашей кожи и акцент указывают на то, что вы местный. Вы родом из этих земель.

— Тогда кто я? Что случилось со мной?

— Нарушение работы центров памяти в коре головного мозга иногда может быть следствием сильного удара по голове, что приводит к расстройству и неправильному функционированию человеческого сознания. Но на вашей голове нет специфических ран, подтверждающих данное предположение. Второй вариант — непереносимые психологические переживания или душевные потрясения, они тоже могут стать причиной потери памяти. И вновь мы не находим свидетельств этого — вы человек много знающий, имеющий в жизни определенные неоспоримые ориентиры, вы не можете страдать душевными болезнями или безумием. Единственный оставшийся вариант — это магия.

— Существует ли возможность вновь обрести утраченные воспоминания с помощью теургии и долгих молитв?

— Да, такое делают, но вам этот вариант не подходит. Нет. Я чувствую, что здесь задействованы силы более древние, первобытные, а не обыкновенная фармакопея. Камни-иоун, жеоды затвердевшего первозданного илема, отколовшиеся под собственной тяжестью в сердцах погасших мертвых звезд и извлеченные оттуда более чем диковинным способом, — именно они помогают раскрыть тайный смысл бытия: известно, что они способны впитывать вибрации чародея, подобно тому как пьяница выпивает вино до последней капли, вбирая в себя душевную и жизненную квинтэссенцию человека. Я полагаю, что только с помощью камней-иоун возможно извлечь все воспоминания из человеческого разума!

— Но кто владеет этими уникальными потрясающими реликтами?

— Насколько я знаю, никто. Чародеи из самых разных мест попусту растрачивали свои знания, получая взамен болезненное наваждение и отравляющие душу губительные грезы наяву; хитростью и обманом они принижали друг друга или создавали гомункулов. Любой чародей, управляя той непревзойденной силой, что даруют камни-иоун, незамедлительно стал бы величайшим магом среди себе подобных.

Молодой человек кивнул.

— Следовательно, меня околдовал, лишив памяти, чародей, который не так давно стал обладателем этих камней. Тот, у кого еще не хватило времени — или способностей — навязать свою волю миру.

Манксолио не спеша пил чай.

— Вы, кажется, способны на логические умозаключения, что вновь противоречит вашему умственному и психическому состоянию на данный момент. Откуда вам известны такие тайны, как, например, специфические особенности Жезла темного металла?

— Откровение, яркая вспышка — словно отголоски прошлого озарили мой разум. Но в следующий момент все погасло. — На лице гостя проступило выражение испуга и безысходности. — Мне показалось, будто перед моим внутренним взором появилась знакомая картина: бескрайние просторы, то тут, то там яркие пятна золотых, рыжевато-коричневых, серебристо-белых, изумрудных и аквамариновых тонов, неясные очертания, принимающие форму человека или зверя, даты и места, сложнейшая математическая конструкция, более массивная, чем любая башня. А сразу затем — вновь наступило помутнение рассудка, и все исчезло.

Манксолио встревожился. Среди его друзей одного с ним возраста было немало тех, кто пострадал от старческого расстройства памяти.

— В любом случае существует еще одна совершенно очевидная подсказка к разгадке тайны вашего происхождения. Возникает вопрос: как долго лишенный памяти человек без гроша в кармане и без оружия способен странствовать по просторам Умирающей Земли? По вам не скажешь, что вам пришлось долгое время терпеть голод и жажду; на вашем теле нет глубоких царапин и шрамов, значит, вам посчастливилось избежать опасных столкновений с лесными деоданами, ужасными волками, жаждущими свежей плоти антропофагами и одноглазым Аримаспианом. И борода отросла не сильно. Каковы ваши самые первые воспоминания?

— Я увидел звезду. Я стоял у высокой каменной стелы, покрытой рыжеватым мхом, и плакал.

— С какой стороны вы подошли к городу?

— Я точно не знаю. Мне казалось, что звезды расположены на небосклоне иначе, будто все они переместились со своих привычных мест.

— Любопытно. Не понимаю, чем это можно объяснить.

— Я помню, как шел вдоль высохшего русла реки.

Манксолио развел руки в стороны, широко улыбаясь.

— Это река Ском, воды которой до последней капли выпил титан Магнац. Ходят слухи, что он бродит по западным землям, выкорчевывая с корнем деревья, круша горы и разрушая башни. Если вы пришли пешком, то нет ничего проще, чем оседлать хорошо подкованных скакунов, взять с собой ищеек и пуститься по следу, проследив весь ваш путь в обратном порядке. Это не займет много времени, но, возможно, нам посчастливиться понять, что с вами произошло и где вы лишились памяти и своего «я».

Молодой человек вскочил на ноги.

— Путем логических умозаключений вы пришли к превосходному решению моей проблемы! Когда мы отправимся в путь?

— О! Я бы не хотел сталкиваться с чародеем, во власти которого находятся всемогущие камни-иоун. Кроме того, в мои планы не входило подвергать свою жизнь неминуемым опасностям. Кто знает, вдруг этот чародей обладает даром ясновидения? Его соглядатаи могут быть повсюду. Не исключено, что уже сейчас магическая субстанция, зародившаяся в недрах тайного обиталища демонического существа, покроет расстояние, отделяющее ее от колдовской лаборатории, чтобы в конце концов разрушить двери моего дома, ворваться в комнату и уничтожить меня на месте. Нет! Нам необходимо сперва решить вопрос о достойном вознаграждении.

И осторожным движением он извлек Беспощадный жезл темного металла из чехла и положил его на колени юному незнакомцу.

ВОПРОС ДОСТОЙНОГО ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ

Манксолио Квинк задумчиво произнес:

— Несмотря на то что теоретически достойным вознаграждением за мой опыт и мастерство, благодаря которым я сумею помочь вам, должно было стать моральное удовлетворение и возможность еще раз продемонстрировать свой профессионализм, на самом деле Законом Равновесия пренебречь нельзя. Ученые, исследовав космические законы, установили, что все в мире стремится к равновесию и требует ответной реакции: каждый долг подлежит оплате; приложенные усилия требуют достойного вознаграждения, а за любую несправедливость непременно следует мстить! Если все противостоящие друг другу силы будут уравновешены, напряжение момента снято, а в мире возьмут верх беспристрастность и покой, тогда истощенная противоборствами Вселенная погрузится в состояние мирного забвения.

— Мрачная гипотеза. Предположим, что это действительно так, но что тогда получили в обмен на свое изобретение ее создатели? Если они действовали во имя бескорыстной любви к истине, то их предположение не выдерживает критики, оно несостоятельно.

Манксолио в замешательстве нахмурился.

— Сначала скажите мне, возможно ли каким-то образом восстановить силу жезла?

Юный незнакомец взглянул на него, прищурив глаза.

— Вы могли быть стать более могущественным, чем маги Великого Мотолама. Вы хотите такой оплаты?

Манксолио покачал головой:

— Я не настолько амбициозен. Я мечтаю о том, чтобы вернуть Беспощадному жезлу темного металла его былое величие и мощь, чтобы защитить себя.

— У вас много врагов?

— Мои-то не настолько беспощадны. Меня беспокоят ваши враги.

Без лишних слов юный незнакомец стремительным движением пальцев коснулся вертикальной щели на жезле и надавил на нее. К великому изумлению Манксолио, Беспощадный жезл темного металла раскрылся с неясным звуком, напоминающим звон монет.

То, что увидел Манксолио внутри жезла, напоминало туго скрученный столб многочисленных разноцветных проводов и изогнутых стеклянных, металлических и огненных волокон, к которым были прикреплены черные металлические диски, кварцевые пластины, шипящие сферы поражающего ничто и световые точки ярко-синего цвета по размеру меньше светлячков.

— Как вам удалось его открыть? — спросил Манксолио хриплым голосом.

— Вручную. Соединения, улавливающие мысли, — с их помощью Жезл обычно реагирует на мысленные команды — находятся в нерабочем состоянии. К сожалению, эти два карбункула выступают в роли молекулярного фиксатора.

— Эти два… Немыслимо!!! — Охваченный необъяснимым чувством, Манксолио, инстинктивно подался вперед. Но, желая сохранить лицо и не показать своей неосведомленности, он откинулся на спинку кресла и небрежно произнес: — Ни мой отец, ни мой дед, передавая мне жезл, не упоминали о существовании подобного фиксатора. Очевидно, в этом не было необходимости.

Молодой человек пристально посмотрел на него:

— Вы столько лет владели этим жезлом и ни разу внимательно не изучили его?

Пока Манксолио решал, что ответить, молодой человек вернулся к прерванной работе.

— Что вы сейчас делаете?

— Я хочу настроить внутреннее считывающее устройство на собственную запрограммированную волну, чтобы получить возможность переместить диагностируемые показатели в когнитивную долю своего сознания. Я надеюсь, что остаточного заряда нервных импульсов хватит для этого, иначе я не смогу изучить показания прибора.

Внезапно крошечные синие точки, светящиеся внутри жезла, мигнули и потускнели. Молодой человек в смятении взглянул на прибор.

Что за невезение! Даже попытка добавить немного мысленной энергии спровоцировала полное обесточивание основного механизма! Он закрыл полуцилиндрическую крышку и вновь собрал жезл. Черный металл не издал ни звука.

— Он утратил свои возможности! Вы убили его! — воскликнул Манксолио, вскочив на ноги. — Этот артефакт был знаком мне с детства! Убийца!

— Не увлекайтесь антропоморфизмом. Я все еще стараюсь его отремонтировать. — С этими словами молодой человек неторопливо поднялся на ноги, вновь открыл жезл и резко ударил одним его концом о ковер. К своему величайшему облегчению, Манксолио услышал знакомый низкий гул, с которым жезл тихо выдал энергетический импульс.

И вдруг незнакомец совершил нечто необъяснимое. Посмотрев в одну сторону, затем в другую, он стал медленно перемещать жезл назад и вперед, описывая в воздухе дугу. Легкий при этом шорох то усиливался, то затихал, меняя высоту тона.

— Что означают ваши загадочные действия? — спросил Манксолио, удивленно взирая на незнакомца.

И вновь молодой человек бросил на Манксолио удивленный взгляд.

— Вы никогда не замечали, что звук, издаваемый во время восстановительного цикла, меняется по высоте тона и насыщенности?

Манксолио небрежно кивнул:

— Конечно! Или я не последний на Земле Хранитель порядка, Исполнитель, человек, обладающий редкой прозорливостью и точным восприятием даже незначительных деталей! Нередко я одним взмахом менял тональность звучания жезла. Это вселяло страх в подозреваемых, предупреждая ложь и обман на допросах.

— Но разве вам не было интересно, в чем причина этих изменений? — спросил молодой человек. — Вы никогда не пробовали нанести звуковые колебания на бумагу и вычертить графики? Не интересовались источником звуковых изменений?

Манксолио непонимающе взглянул на него:

— Я предполагал, что вы имеете в виду резкие удары жезлом о твердую поверхность, но сейчас смысл ваших слов ускользает от меня.

Незнакомец обратился к нему, едва заметно улыбаясь:

— Осторожно возьмите жезл. Тональность звучания изменится, как только мы приблизимся к источнику сигнала, способному обеспечить необходимое энергоснабжение. Неподалеку может располагаться мощный источник энергии, с помощью которого мы восстановим силу жезла.

ВОПРОС ПРОИСХОЖДЕНИЯ

В самом центре огромной площади, вымощенной чередующимися плитами черного и коричневого цветов, возвышалась буровая вышка, в тени которой скрылись два человека. Кольцо из белых камней высотой чуть выше колена окружало пропасть. Мужчины переступили через него и застыли на краю, вглядываясь вглубь Впадины.

Край ее был неровный, и отколотые части плиток опасно нависли над зияющей черной дырой. Солнце, словно розоватый шар, стояло в зените, и косые лучи цвета ржавчины тускло освещали пропасть. Наблюдательному взору открывалось необозримое пространство с колоннадами и коридорами, уходящими в стороны от центра.

Плитка, которой была вымощена улица, оказалась не чем иным, как черепицей крыши великолепного дома, погребенного в толще земли. Тот город, что позже люди возвели поверх этой крыши, казался не более значимым, чем гнезда грачей, находимые под крышами амбаров.

Архитектура подземного здания была старинной, ее отличали та изящная красота и внимание к деталям, которые так редко встречаются в новых домах, возведенных на поверхности земли; впечатление, впрочем, портили возвышающиеся по сторонам кучи мусора и битого камня, пятна плесени и грибов на старинных стенах. Из мрачных глубин доносились отзвуки капающей воды.

Отряд солдат, впереди которого выступали два офицера в прямоугольных шлемах с плюмажем и плотной броне из круглых твердых разноцветных пластин, напоминающих чешую, миновал кованые железные ворота и остановился у здания Магистрата. В руках солдаты сжимали копья с заостренными стеклянными наконечниками и большие круглые щиты из прозрачного вещества.

Понизив голос, Манксолио произнес:

— Нас обнаружили. Это элитный отряд уланов, тайная гвардия Ордена Стражей. Такова цена неуемного любопытства. Если они проявят уважение ко мне и моей должности, возможно, нам удастся избежать неприятностей. Не раздражайте их лишними вопросами!

Молодой человек поднял глаза и увидел солдат.

— Обратите внимание на золотисто-алые, серебристо-фиолетовые, розовые и сиреневые пластины, из которых изготовлена их броня. Это чешуя левиафана. А щиты сделаны из роговицы его глаз. — Казалось, он ничуть не обеспокоен приближением солдат. — Беспощадный жезл темного металла указывает вниз и на юг или юго-запад. Дальний, третий, уровень — видите тусклые отсветы радиевых ламп? Источник энергии находится именно там, в глубине, скрытый обломками потрескавшихся оконных наличников.

Вооруженный отряд приблизился. Солдаты отдали честь, взмахнув копьями со стеклянными наконечниками и прищелкнув сапогами, офицеры вежливо приветствовали Манксолио.

В ответ Манксолио с важным видом произнес:

— Позвольте представить вам Стражей, благодаря стараниям и доблести которых Старый Ромарт процветает в благости и спокойствии. Это Ульфард из рода Улиримов, сын Оотбарда; а это его правая рука — лейтенант Ммамнерон из рода Мм, сын Ммаэла, дидакт и антиквар. Большая часть богатств его семьи добыта из Впадины, поэтому, следуя по стопам своих предков, он занимается ее изучением. — После чего, обратившись к Стражам, Манксолио продолжил: — А это… ммм… зовите его Безымянным. Он помогает мне в одном сложном деле. Вопрос очень деликатный, поэтому позволю себе не заострять внимание на деталях. Надеюсь, больше ничего не нужно говорить? — И он улыбнулся в поисках поддержки и понимания.

Не повышая голоса, Ульфард произнес:

— Благородные господа, к сожалению, я должен заметить, что вы переступили установленные демаркационные границы, полностью совпадающие с кругом из белых камней, окружающим спуск во Впадину. Это прямое нарушение Первого Распоряжения в отношении гражданских полномочий. Несмотря на мое уважение к вашей профессии, я приказываю вам немедленно покинуть это место.

В то время как он говорил, из котлована сначала донесся чей-то голос, больше похожий на едва различимый шепот, после чего послышался гомон толпы. В тусклом свете виднелось несколько фигур: худые, бледные, с безумными глазами, они были одеты в какие-то лохмотья. Эти странные люди вглядывались из темноты, сгрудившись около насыпей отработанной горной породы, возвышающихся в конце каждого коридора. Впадина представляла собой огромную воронку, так что сверху была возможность внимательно рассмотреть все уровни, каждый из которых все дальше уходил вглубь земли. Оборванцы, видневшиеся среди колонн и разрушенных стен первого уровня, вполне могли оказаться людьми; в темноте далеких подземных глубин просматривались худые фигуры, принадлежавшие, вероятно, Ска, или Приезжим, или иным существам, таким, как зверолюди.

Безымянный (так его теперь называли) заговорил:

— Господа! Там внизу я вижу детские лица, худые и обезображенные болезнями. Если здесь вы содержите преступников, то как там оказались дети?

Манксолио поморщился.

Ульфард вежливо ответил:

— В условиях обычной жизни, как только женщина совершает тяжкое преступление: убивает человека, уклоняется от уплаты штрафов, сквернословит, нарушает указы или становится блудницей, — ее незамедлительно направляют сюда. Во Впадине осужденные женщины выходят замуж или там, во тьме, вступают в отношения без брачных уз и производят на свет свои отродья, чьи крошечные лица вы видите внизу.

— Но почему вы не спустите платформу буровой вышки и не заберете оттуда детей? — удивленно спросил Безымянный. — Ведь они не совершили ни единого преступления!

Ульфард улыбнулся в ответ:

— В принципе все верно, но, согласно современной правовой теории, только дети, выросшие на земле, в лучах солнца, могут считаться настоящими людьми, поскольку наша раса, как известно, именуется «дневной». Эти существа ведут ночной образ жизни. Несмотря на то что биологически они являются детьми, с правовой точки зрения они относятся к менее значимой категории. Кроме того, кто знает, какие ужасные преступления могли совершить эти порождения тьмы в отношении друг друга, обитая в сыром и смрадном подземелье? В чем-то они безусловно виновны! В любом случае, боюсь, я вынужден настаивать на том, чтобы вы, уважаемые господа, покинули вверенную мне территорию. Никто не имеет права приближаться к Впадине.

Из-под земли раздался чей-то голос:

— Ульфард, Ульфард из рода Улиримов! Мы умираем от голода! Опусти вниз платформу, дай нам еды и хорошего темного пива! Мы умираем от жажды! Нас тошнит от постоянно употребления грибов! Это я, Чомд, начальник Северо-западного подземного коридора, обращаюсь к тебе!

Ульфард ударил копьем по прозрачному щиту, отчего раздался на удивление громкий звон.

— Молчать, черви преисподней! Я разговариваю с высокопоставленными благородными людьми! Всем отступить назад! Время, когда вам разрешено выходить из глубин земли, чтобы увидеть солнце, еще не наступило! Всем назад, или я позову лучников. Они не раздумывая выпустят в вас свои стрелы — острые иглы кактусов, — которые вы со слезами и стонами будете вырывать из своей плоти! Всем отойти назад!

И вновь раздался голос:

— Благороднейший и добрейший Ульфард из рода Улимиров! У нас важные новости! Один из рабочих обнаружил в буровой грязи на втором уровне затопленный люк, ведущий в сокровищницу третьего уровня. Там оказался совершенно сухой нетронутый ранее коридор, вдоль стен — чьи-то мумифицированные останки, они пребывают в тех позах, которые приняли еще при жизни. Возвышаясь среди разрушенного великолепия, они хранят свои библиотеки и реликтовые залы! В одной из усыпальниц мы нашли необычайные редкие кристаллы и церемониальные одеяния праматери — главы рода в Девятнадцатой эре, а также бесценные рукописи и фолианты. Найденные раритеты стоят нескольких кувшинов вина и упитанных курочек! Книги написаны искусной рукой, прописные буквы выведены красными чернилами и украшены крошечными кусочками малахита. Опусти вниз платформу, благословенную платформу, на глубину в сорок девять футов. Дай нам еды, мы умираем от голода, иначе мы начнем жечь книги и эти уникальные фолианты никогда не появятся на ваших ярмарках и в торговых домах!

Тут же раздался другой голос, звучал он приглушенно, будто кричали издалека:

— Не обращай внимания на его слова, Ульфард! К тебе взываю я, Большой Гвард, гетман Третьего подземелья! Законные права собственности на эти книги принадлежат нам, раритеты были найдены на нашем уровне. Опусти платформу на глубину в девяносто один фут, и мы незамедлительно нагрузим ее фолиантами и жеодами, прославляющими величие Старого Ромарта! Дай нам больше ламп, масляных ламп, и ты получишь еще больше богатств! Дай нам оружие, ножи и пистолеты, взрывчатку, протазаны, алебарды и гизармы с острыми железными наконечниками, чтобы мы могли прогнать прочь бессовестных нарушителей со второго уровня! Мы трудимся в поте лица, чтобы добыть для вас как можно больше бесценных реликвий для продажи!

Ульфард вновь ударил копьем по щиту.

— Молчать! Всем отойти назад! Или я прикажу открыть шлюзы!

Ммамнерон Мм, заметно нервничая, сказал Безымянному:

— Высказывания обитателей подземелья часто бывают абсурдными, полными аллюзий, их нелегко понять! Когда они говорят о продаже бесценных археологических сокровищ Старого Ромарта, их слова ни в коем случае нельзя воспринимать буквально. В действительности, все добытые раритеты помещены в музеи антикваров для их дальнейшего научного исследования.

Безымянный обратился к Стражам:

— Нам необходимо спуститься в глубины Впадины, исследовать определенные коридоры и шахты погребенного города, после чего мы вернемся. Если мы не поспешим, то сигнал исчезнет. Что мы должны сделать, чтобы попасть туда?

Ульфард ответил вкрадчивым голосом:

— От вас ничего не зависит. Никто не имеет права спускаться в глубины Впадины без разрешения Магистрата. Но требуемая бумага может быть выдана только после официального рассмотрения дела, тщательного дознания и совещания с предсказателями. А сейчас, оказавшись настолько близко от Впадины, вы нарушаете закон и должны немедленно отойти назад. Закон суров, но это закон.

— Каково наказание для тех, кто нарушит его? — спросил Безымянный.

Ульфард надул щеки.

— В случае категорического неподчинения приказу и открытого сопротивления при условии, что возникла необходимость в дополнительной рабочей силе, не подчинившихся закону отправляют в подземелья Впадины.

— Получается, что за незаконную попытку попасть в подземелья Впадины нарушивших запрет как раз и отправляют туда?

Запинаясь, Манксолио Квинк произнес:

— Безымянный, это бесполезно. Мы не вправе нарушить древние законы. Если бы Магистрат был здесь… Но даже если и так, нет никаких причин отправлять невиновных людей в Подземелье. Возможно, нам лучше пройти вон к той юридической библиотеке. Внимательно изучив Указы, мы, вероятно, найдем варианты исключений из общепринятых правил.

Не говоря ни слова, Безымянный выхватил Беспощадный жезл темного металла из рук Манксолио и подбросил его в воздух. Жезл исчез в глубинах Впадины, звонко ударяясь о разрушенные колонны и каменные глыбы, и остался лежать, мерцая в розоватых отблесках рассвета. Внезапно удары топоров смолкли. Жезл издал едва слышное зловещее шипение.

Испугавшись внезапного шума, обитатели Подземелья, чьи бледные лица мелькали во тьме среди колонн, бросились врассыпную.

Безымянный произнес:

— Вы видите! Я виновен в совершении двух преступлений: моя дерзкая выходка не имеет оправдания, равно как и кража бесценной реликвии. И чтобы не тревожить вашего Магистрата по пустякам, я сам осуждаю себя. Вы должны опустить меня в глубины подземелья. В противном случае наследие Дома Квинков будет утеряно навсегда.

Стражи, не двигаясь, в недоумении уставились на Безымянного.

ВВЕРХ ПО РЕКЕ СКОМ

Полуденное небо было затянуто облаками. Манксолио Квинк ехал верхом на оусте, беспокойном двуногом человекоподобном существе, которым он управлял с помощью поводьев, продетых через нос. Безымянный возвышался на более привычной человеческому взгляду лошади с голубым оперением.

Мужчины двигались вдоль высохшего русла безжизненной реки Ском. По обеим сторонам возвышались бесплодные земляные насыпи. Искривленные полузасохшие деревья гинкго и эвкалипты, склонив свои ветви, все еще росли на том месте, где в давние времена были прекрасные берега реки. Окружающий пейзаж не радовал глаз путников: склоны покрывала высокая сизая сухая трава да глыбы гранита и кремня.

Наконец река, превратившись в небольшой спокойный ручеек, который мог бы перейти вброд даже ребенок, бесшумно устремилась вперед, преодолевая воронки, заполненные грязью, груды камней и омывая многочисленные кости разнообразных рыб. Цветы лотоса и лилий, покачиваясь на желтоватой водной глади, слегка окрашивали ее в зеленый цвет. На протяжении всего пути Манксолио вертел в руках жезл. Цвет его стал более темным и насыщенным, чем прежде, теперь он отливал магическим сияющим блеском. Когда Манксолио, каждый раз не скрывая своего изумления, щурился и украдкой посматривал на жезл, один его конец вспыхивал зеленовато-белым ацетиленовым светом. Как только раздавался довольный смех Манксолио, искра тотчас же исчезала. Впрочем, мгновение спустя, когда он вновь, охваченный наивной детской радостью, прикрывал глаза, искра разгоралась.

— Необходимо сохранить заряд! — предупредил его Безымянный. — Я уже говорил, что смог активизировать только две второстепенные функции: одна из них — защитное поле первичного затемнения, благодаря ей спектр источника света темнеет на всех этапах; вторая — функция многозначного великого торжества. Она представляет собой комплексные вибрации симпатических импульсов, которые позволят частично увеличить стороннюю силу или ослабить ее, кроме того, следование ее вектору и конфигурации впоследствии приведет к преумножению силы. Что касается основных функций, я исследовал жезл с помощью шунтирования, но они еще слишком ослаблены. Во флогистоновых камерах достаточный заряд, чтобы производить единичные выбросы огня в пирокондуктивном режиме. Я не смог восстановить вариативную систему управления, поскольку регулирующий клапан потерян; заряженный элемент будет тратить весь запас энергии единовременно.

Манксолио ограничился тем, что продолжил молча открывать и закрывать прикрепленное к одному из торцов жезла острие. Он подсознательно чувствовал силу и власть жезла над ним, легкую, ненавязчивую, словно едва слышный шепот из темной гардеробной в залитой солнечным светом комнате.

— Как вы выжили в подземельях Впадины? Что случилось под землей?

— Я обнаружил узел электрической цепи, погребенный под обломками в одном из затопленных музейных залов; он все еще искрился, обладая достаточной мощностью, так что я зарядил вспомогательные функции. Трижды, задержав дыхание, я погружался в мрачные ледяные воды, покрывающие пол в мавзолее. Единственным инструментом, с помощью которого я мог работать, был сам жезл, временами он затвердевал в закаленном воздухе. Я не сумел восстановить основные элементы. Тем не менее, соприкасаясь с электрическим узлом, жезл уловил другой, очень слабый сигнал — «шепот власти». Он поступает вон оттуда. Вот что вы должны обнаружить с помощью жезла, и только поэтому вы все еще держите его в руках.

— Конечно! Я просто… Ох!.. И все-таки почему обитатели Подземелья не разорвали вас на куски и не сварили в котле ваши руки и ноги?

— Как только я зарядил светящиеся элементы, они отступили и предпочли не появляться в поле моего зрения, пока я договаривался с вами о том, чтобы мне спустили вниз прочную цепь. Я пообещал им добиться для них освобождения.

— И ваша угроза спалить все в огненном пламени была, я полагаю, небольшим обманом? Если жезл все еще слабо заряжен, как вы утверждаете, значит с его помощью нельзя разрушить монолитные породы и каменные плиты, чтобы сжечь до основания здание Магистрата!

Безымянный удивленно посмотрел на него.

— Я даже несколько преуменьшил то, что могло произойти. Как я уже сказал, я не сумел заменить регулирующий клапан в основном лучевом эмиттере.

Манксолио хмыкнул:

— Вам просто повезло! Если бы я не вспомнил, что древнейшей привилегией Хранителя порядка является возможность смягчить наказание осужденному, уланы не стали бы опускать платформу, чтобы помочь вам выбраться из Впадины.

— Но, по закону, я не был осужден, — вкрадчиво заметил Безымянный.

— Простая формальность. Ваш поступок сам по себе можно было расценить как эксцентричное оскорбление устоев и традиций. Впрочем, не важно, взгляните-ка! — Он указал наверх, туда, где кусты и травы, росшие по берегу реки, были примяты. — В расследовании грядут определенные перемены. Ваши следы спускаются к руслу реки.

МЕРТВЫЙ ГОРОД СФЕРРА

На глиняных откосах высохшего русла реки были явно видны отпечатки босых ног.

— Итак, ваши следы сохранились в виде отпечатков в подсохшей глине. Посмотрите на оборванные листья эвкалиптов, равномерно лежащие на земле, и на сломанные ветки деревьев. Два дня назад шел дождь, — несомненно, вода сгладила бы края отпечатков или просто смыла бы их, превратив в грязевые потоки. Теперь мы знаем верхний временной предел. Вспомните, не пробирались ли вы здесь через заросли кустарника?

Безымянный закрыл глаза и покачал головой.

— Я помню, как летел кувырком. Возможно, именно с этого склона.

— А что еще вы помните?

— Была ночь. Как я уже говорил, звезды, казалось, расположились иначе на небе. Я скатился вниз со склона — не думал, что тропинка пойдет под откос.

— Почему вы не дождались рассвета?

— Я не знал, как долго длятся ночи в этом мире.

Манксолио удивленно приподнял брови.

— Невероятное объяснение, даже немного эксцентричное. Ваш ответ наводит на определенные размышления.

С большим трудом, то верхом, то ведя под уздцы двуногого оуста и лошадь, мужчины взбирались вверх по глиняному склону. Они миновали заросли кустарников и эвкалиптов. Сжимая в руке фонарь, сделанный из наростов светящихся рыб, Манксолио тщательно изучал землю под ногами. В течение часа они следовали, ориентируясь по едва различимым следам: оторванному листу дерева, перевернутым камням, утоптанной траве.

Они долго решали, что делать дальше, не вернуться ли в Старый Ромарт, чтобы нанять поисковую группу ахульфов или предложить в качестве вознаграждения сахар для человечков-твк, как вдруг сильный порыв ветра разорвал мрачные кучевые покровы неба, давая возможность красноватым, розовым и оранжевым лучам устремиться вниз и озарить лежащие вокруг путников просторы. В красных отблесках они увидели вдалеке нагромождение светящихся камней.

Перед ними раскинулась бескрайняя равнина, разделенная пополам руслом реки. Нижнюю часть долины затопило, поскольку Ском был перегорожен. Огромные камни образовывали покрытую илом плотину, за которой разлилось озеро. Из воды поднимались полуразрушенные колонны, покрытые мхом башни, разломанные арочные своды и зияющие пустотой некогда прекрасные окна. Судя по форме образующих плотину камней, не оставалось сомнения, что когда-то это были дома и башни, крепости и оборонительные стены того, что в древние времена являлось небольшим городком, возведенным некой невообразимой силой и разрушенным до основания, превращенным в огромную плотину.

Невдалеке от того места, где путники остановились, чтобы осмотреть мрачные руины древнего города, возвышалась одинокая каменная стела, испещренная узорами потемневшего мха. Здесь и там, с трудом преодолевая преграды из зарослей травы и кустарников, тянулись к небу статуи изящных дев; некогда прекрасные, сейчас они были полуразрушены, время и дожди не пощадили их тонкие черты. Среди скульптур лентой вилась дорога из белых камней, позеленевших и потрескавшихся от времени. Остовы городских стен все еще возвышались над землей, разрушенные, заостренные, словно обломки чьих-то огромных клыков; дома стояли без крыш и дверей, заросшие сорной травой, но многие из них не затопило водой.

— Первое что я помню, — эта каменная стела, — произнес Безымянный.

Манксолио приблизился к ней и, свесившись с седла, закрепленного на плечах оуста, счистил немного мха широким лезвием своего кинжала.

— «Это город Сферра, основанный в третий год правления Короля-Героя Сферрендура. Он пребывает под покровительством девяти богинь Удачи, Долголетия и Спокойствия…» На другой стороне начертаны слова проклятия, которое постигнет каждого, посмевшего нарушить их покой. Осмелюсь высказать свое мнение… — Испытывая благоговейный страх, Манксолио еще раз пристально осмотрел невероятные по объему разрушения, постигшие весь город. — Вся сила проклятия обрушилась на этот город. — Он развернулся в седле и посмотрел на Безымянного. — Если здесь был ваш дом, вы чудом избежали неминуемой катастрофы.

Безымянный с любопытством осматривал возвышающиеся вокруг них руины древнего города. Белые камни сияли в солнечном свете. Прямоугольники фундамента исчезнувших зданий располагались ровными рядами, подобно кладбищенским надгробиям. Среди разрушенных колонн мирно паслись овцы.

У подножия склона, частично скрытые водами озера, угадывались очертания домов и башен. На месте древнего амфитеатра виднелись ряды каменных скамеек, наполовину погребенные в грязи, водорослях и иле.

— Совершенно никаких чувств. Одна лишь пустота, — произнес Безымянный. — Если б это был мой дом, я непременно испытал бы горечь утраты и щемящее чувство потери.

— Ваши следы обрываются в этом месте, — сказал Манксолио. — Больше мы здесь ничего не найдем.

Казалось, Безымянный не слышит его. Поглощенный своими мыслями, он бесстрастно смотрел вдаль.

Внезапно, словно волной, на Манксолио накатило необъяснимое чувство сострадания к этому несчастному.

— Поехали! Вернемся вместе в Старый Ромарт! Несмотря на свой возраст, я, так и быть, сделаю вас своим учеником! Вы познаете все секреты моего мастерства, начнете вести расследования, станете осторожным, как кот, верным, как пес, и опасным, словно дикий зверь! Вы будете уважаемым человеком! Мы можем начать с изучения удушающих захватов, применяемых к заключенным: они причиняют боль, но не оставляют следов, или только небольшие синяки, которым можно найти и другое объяснение.

— Я не собираюсь отступать, — произнес в ответ Безымянный. — Что бы ни похитило мою сущность, это произошло не в то время, когда на город обрушилась катастрофа. Когда высохла река Ском?

— Семь лет назад, не больше.

— Если ваши знания и мастерство Исполнителя воли закона больше ничем не способны нам помочь, — ответил Безымянный, — тогда я, как ученый, вынужден поступить иначе. Еще раз вытяните руку с Беспощадным жезлом вперед. Вопрос с происхождением сигнала так нами и не решен, — значит, сейчас мы начнем поиски источника невидимого импульса энергии, на который нам указывает жезл.

Манксолио и Безымянный спешились, ступив на пожухлую траву. Вскоре они вышли на широкую площадку, выложенную цветной керамической плиткой, местами потрескавшейся и потускневшей от времени; среди зарослей вездесущей травы она появилась, подобно островку, на пару дюймов погруженная в затхлую, стоячую воду. В самом центре площадки виднелись обломки камней, некогда служивших верхней частью колодца; сейчас он был засыпан ветками деревьев и плавающим на поверхности мусором, и статуи речных богинь, которых не пощадило время, по-прежнему держали над ним пустые кувшины.

Дожди, прошедшие два дня назад, переполнили колодец: местами вода переливалась через край и стекала вниз тоненькими быстрыми струйками. Прозрачные насекомые с длинными лапками танцевали на застывшей поверхности, отчего по воде расходились небольшие круги. Запустение и разорение охватили все вокруг.

— Источник близко, — сообщил Манксолио.

Безымянный смахнул с поверхности воды насекомых, тотчас раздраженно закружившихся в воздухе, и погрузил руку вглубь замусоренного устья колодца. Манксолио заметил блеск металла. Мгновение — и Безымянный достал из воды некий предмет, по форме и размерам напоминающий тамбурин.

— Это Трансмногоугольный перипатетический аналепт, заброшенный в колодец вместе с другим мусором. Совершенно случайно он упал на кучу веток и благодаря обильным дождям вновь оказался на поверхности. Но кто так необдуманно распорядился этой удивительной вещью?

Предмет в руках молодого человека представлял собой витой зеркальный кристалл с латунными накладками, но неуловимый визуальный эффект не позволил Манксолио отчетливо представить себе форму находки. Когда он смотрел на него с одной стороны, предмет напоминал треугольник Пенроуза с непонятным углублением в самом центре; но стоило Безымянному развернуть его, как тот приобрел форму ленты Мебиуса — плоского, наполовину скрученного круга.

— Кажется, он изготовлен совсем недавно, — задумчиво произнес Безымянный. — Ни один из элементов не пострадал от элюирования. Кристаллы не пожелтели, не наблюдается эффекта Доплера, не расширены микроические венулы.

Манксолио горько усмехнулся.

— Он ваш.

— В каком смысле? Я бы не стал выбрасывать такое в колодец.

— И тем не менее он ваш, — тяжело вздохнул Манксолио. — С помощью этого предмета можно открыть врата в мир демонов, лежащий за пределами зримого космического пространства, или портал в трансплутоновые миры, пронизывающие насквозь высшие пределы.

— Это конечная опорная точка Синего пути мгновенного движения, — ответил Безымянный, — основной элемент, с помощью которого возможно осуществить сверхсветовое прохождение энергии и вещества через любые расстояния. Для правильного проложения пути необходимо, чтобы он был активирован и закреплен с обеих сторон: здесь нет жесткого фиксатора. Но вы-то откуда знаете?

— Дедукция. Кроме того, внешне вы похожи на человека: у вас такой же цвет кожи и акцент, как у жителей Старого Ромарта. С помощью этого элемента вы перенеслись сюда. Вы… — Внезапно он замолчал. Жезл темного металла завибрировал в его руке. — Что это значит? — удивился Манксолио.

И сам жезл ответил на вопрос, беззвучно вложив прямо в его сознание понимание того, что напряжение во временном пространстве достигло того предела, за которым законы природы больше не действуют.

Солнце скрылось за облаками, и в его тусклом свете далеко на востоке отчетливо проступили очертания полной луны, окруженной звездами. И насекомые, стрекочущие во мраке ночи, и птицы, поющие при свете дня, молчали. Стих даже ветер.

— Происходит что-то сверхъестественное! — воскликнул Манксолио.

ПОЧИВШИЙ ПОВЕЛИТЕЛЬ СФЕРРЫ

Из-под воды послышался звон колоколов и глухие удары гонга. Возвышающиеся на той стороне озера полуразрушенные дома теперь казались восстановленными, их позолоченные крыши были покрытые замысловатыми узорами, свет, проникая через витражные стекла окон, окрашивал подземные воды в нежные тона.

Пока мужчины, охваченные благоговейным трепетом, взирали на происходящее, оуст и лошадь с голубым опереньем взревели от ужаса и умчались прочь.

Клубы белого тумана, сверкающие, словно рой светлячков, сгустились над озером и постепенно преобразовались в прозрачную фигуру человека, облаченную в мерцающий иридий и увенчанную короной из тринадцати лунных камней.

Он заговорил, и, хотя вслух не было произнесено ни слова, оба мужчины поняли смысл его обращения.

«Взгляни на меня, на тень из прошлого, на отголосок могущества минувших времен, на то, что осталось от великого Сферрендура, благодаря жертвоприношению которого был основан этот город».

Безымянный преклонил колени и обратился к бесплотной тени:

— Достопочтенный призрак, кто я и откуда я прибыл? Как мне вернуть свою утерянную сущность?

И вновь они услышали беззвучный ответ, необъяснимым способом вложенный в их головы.

«Ты Гайял из Сферры, сын Гилла, последний из моего рода и из всего моего народа, подло уничтоженного семь лет назад. Но я дам тебе новое имя: Гайял из Сферренделума. Ты — Хранитель Музея человечества, сумевший благодаря своему искусству и мастерству возвысить его; огромный и невесомый, подобно грозовому облаку, он объял небесные просторы и незримые дали».

Безымянный, или Гайял, напряженно вслушивался в слова, в то время как Манксолио замер словно громом пораженный.

— Хранитель! — шептал он, охваченный благоговейным трепетом.

«Страстно желая познать звездный путь небес и храня в памяти все накопленные знания о происходящем в мире на протяжении долгих эр, ты решился пойти по стопам фарьялов и амбициозных кламов, покинувших Землю, так же как за несколько веков до них поступил гордый Мерионет, дети которого были превращены в безжалостных звездных богов за пределами Антареса. А Серые Маги еще раньше тайно оставили Землю. В созвездии Плеяд в знак сыновней почтительности ты дал мое имя нетронутому сияющему миру — нарек его Сферренделумом.

В силу того что Земля движется по своей орбите долгие столетия, нити, пронизывающие пространство и время, заметно ослабли, что привело к вторжению посланцев тьмы, появившихся из недр нижних миров. Тяжесть времен покрыла сущность Вселенной налетом человеческой боли и страхов, накопленных за многие тысячелетия. Разительный контраст представляет лазурная планета Сферренделум, свежая и нетронутая; огромное солнце Альсион ослепительно сияет голубовато-белым ярким светом, а небольшие спутники окутывают планету великолепием алых, голубых и золотых оттенков. Там никогда не слышали ни о королевстве демонов Ла-Эр, ни о страшном непрекращающемся голоде, охватившем Бликдака из низших миров.

Ты обратился к знаниям, полученным в Музее человечества, использовал специально созданные инструменты и взял помощников, умеющих ими пользоваться. Ты призвал всех властителей утраченной звезды от представителей скопления Гиады до Магелланова Облака: жрецов с забытой Аэрлиты, Пнумекина, который усиленно трудился в подземных государствах на раздираемой войнами планете в Арго Нэвис. Ты освободил и вернул их человеческий род.

Когда все было готово для погибающих народов Земли, включая золотые дома, способные принять их, ты спустился в этот мир».

Призрак поднял голову, и Гайял увидел, что его бесплотное лицо искажено обуревавшими его чувствами.

«Из сострадания к своему отцу, девяти братьям и двенадцати дядьям ты пришел в свой первый дом в Сферре, чтобы позвать их за собой на этот берег полночных морей. Ты должен отомстить за их смерть — я накладываю на тебя такую обязанность. Чтобы найти убийцу и вернуть свои утраченные воспоминания, дождись чудовища. Разъяренное моим появлением, оно скоро будет здесь. Оно уже близко». И, набросив на голову капюшон, призрак испарился, лишь потревоженные озерные воды теперь напоминали о его появлении.

Через мгновение смолкли звуки гонгов, а мрачные стены затопленного города, как и прежде, стояли полуразрушенные и безликие.

ТИТАН

Манксолио заговорил первым:

— Существует легенда о Гайяле из Сферры, мальчике, от рождения наделенном острым и пытливым умом, какового не было у его сверстников. Родители считали его жажду познания досадной помехой. В наказание за бесконечные вопросы и желание разобраться в сути вещей его отправили на поиски мифического Музея человечества, расположенного за пределами земель сапонидов. Нашел ли он там что-то — никто не знает.

Молодой мужчина, имя которого было теперь известно — Гайял из Сферренделума, Хранитель Музея человечества, обратился к Манксолио Квинку с вопросом:

— Очевидно, что Гайял из Сферы — если это действительно я — нашел Хранителя Музея и стал его преемником.

— Никак иначе не объяснить ваши обширные познания. Призрак произнес очень важные вещи. Имя повинного в том, что с вами случилось, — титан Магнац. Он разрушил здесь дом ваших предков, и, несомненно, к нам сейчас приближается именно он.

— Почему вы так думаете?

— Во-первых, многочисленные рытвины, усеивающие долину, подозрительно похожи на следы, оставленные огромными ступнями. Во-вторых, в моем городе появились слухи о том, что колдун Исцмагн стремится заполучить несметные сокровища Ромарта, разжигая в нас страх перед ужасным Магнацем. А в-третьих, там вдалеке, между двумя горными пиками, я вижу нечто подобное третьему пику, но вершина его покрыта волосами, а не деревьями, а два озера удивительно похожи на глаза. Магнац приближается к нам!

— Поскольку не в наших силах что-либо изменить, нам остается только ждать на месте, а затем попробовать договориться и удержать его от дальнейших необдуманных поступков.

Грохот шагов, подобно раскатам грома, разносился над долиной. Словно полная луна, появилась голова Магнаца в пространстве между двух горных хребтов, огромная и бледная.

Манксолио поднялся во весь рост.

— Есть ли нам смысл вести переговоры или же лучше бежать? Разве это чудовище не угрожает также и Ромарту? Значит, оно — и мой враг тоже! Разве вы не починили смертельное оружие, Беспощадный жезл темного металла? Вы сказали, остался один разряд! Ха-ха-ха! А двух мне и не нужно!

Манксолио разложил жезл на всю длину и направил его в сторону монстра, чье туловище и плечи теперь возвышались над горными вершинами. Огненная вспышка вырвалась вовсе не из того конца жезла, из которого ожидалась, и слегка опалила лицо Манксолио. Затем вместо сокрушительного луча мощной разрушительной силы из глубины жезла раздался жалобный крик, на миг он стал пронзительным и тут же растворился в воздухе.

— Ох! — воскликнул Гайял. — Этого не может быть.

Взревев от ярости, Магнац отломил вершину скалы, намереваясь обрушить ее на своих врагов. Пока титан примеривался, размахивая в воздухе каменной глыбой, Манксолио активировал жезл и создал вокруг себя защитное поле, подобное плотному облаку, где оба мужчины тотчас же укрылись. Земля содрогалась; казалось, наступил конец света — тонны камней и грязи, деревья и комья земли летели в их сторону и, не достигнув цели, с грохотом падали вокруг. Мелкий гравий, подобно жалящим насекомым, прорывался сквозь защитную пелену тумана, причиняя беспокойство.

Манксолио переместил защитное поле первичного затемнения так, что, застыв над их головами, оно теперь оберегало, подобно прочному навесу. Между тем титан уже переходил озеро вброд.

Манксолио передал жезл Гайялу.

— Посмотрите, что там не так.

Гайял внимательно начал осматривать металлический стержень жезла.

— Все в порядке. Активизировалась система обеспечения безопасности. Прицельный считывающий анализатор определил, что титан неуязвим: он не восприимчив к огню, страхам, металлу и боли, даже мощные потоки направленной энергии не причинят ему ни малейшего вреда. Магнац не боится голода, его невозможно утопить и задушить, поскольку его окружает особая защитная система рунических импульсов, которая обеспечивает его жизнеспособность в девяти направлениях. Жезл не сможет выпустить заряд, иначе тот просто вернется обратно и убьет вас.

— А что если заманить его в яму глубиной восемьдесят сажен?

— Теоретически ваш план великолепен, но практически — бесполезен.

Подумав, Манксолио воскликнул:

— Ваш Аналепт! Посмотрите, его переполняют таинственные многомерные энергии. Способен ли он уничтожить Магнаца с помощью сильной огненной вспышки или, если это невозможно, открыть врата в далекий неведомый мир, где мы дожили бы свои жизни несчастных изгнанников, утешая себя прекрасными молодыми девами и неземными винами, до самого конца, то есть в течение многих-многих лет, вместо того чтобы погибнуть здесь через несколько минут?

Гайял начал медленно поворачивать светящийся предмет, поочередно придавая ему форму четырехугольника, креста и наконец треугольника, так что между латунными элементами появилось свечение далеких звезд, застывших в пустоте.

— Боюсь, что нет. Излучения шипящего ничто не закреплены на этой стороне, и ближайший источник энергии, с помощью которого было бы возможно закрепить его, находится в Ромарте. Если я установлю показатель напряжения на позицию «Сквозь космическое пространство», может получиться так, что мы с вами просто притянемся к ближайшему телу, двигающему под воздействием силы тяжести. Сейчас с помощью Аналепта мы не сможем переместиться в Сферренделум.

— Бесполезная вещица! Что же нам делать?

— Сам по себе он обладает достаточной силой, чтобы поднять человека в высшие космические пространства.

Времени продолжать дискуссию больше не осталось. Невероятные по своим размерам, подобные раструбам двух движущихся рядом разрушительных торнадо, появились ноги пробирающегося к ним титана; часть тела выше пояса исчезала в непроглядной туманной мгле. За Магнацем вихрем вздымались клубы пыли, ветки и трава, щебень и битый камень.

Вдруг со страшным завыванием, разрывая воздух, из непроглядной темноты, окутавшей титана, появились вырванные с корнем стволы деревьев, и невероятный по силе удар сотряс землю при их падении. К счастью, своей цели они не достигли — в ста футах восточнее того места, где укрылись мужчины и куда приземлились деревья, произошло невероятное: земля разверзлась, исторгнув из себя фонтан подземных вод, так что всю маленькую бесплодную долину, шириной не более полдюжины шагов, заволокло паром.

Манксолио взглянул на Жезл темного металла.

— Что ж, возможно, нам стоило начать именно с переговоров. Но почему не дать жезлу второй шанс?

Гайял не успел ничего ему ответить, поскольку в этот момент оба мужчины услышали свист летящей в них дубинки титана и бросились наутек. Они выскользнули из-под защитного покрова, под которым скрывались какое-то время, и теперь были вынуждены, не останавливаясь ни на минуту, с невероятной скоростью мчаться вперед, совершая обманные маневры и огромные прыжки, чтобы уклониться от громовых ударов дубинки Магнаца.

Сквозь грохот падающих камней Манксолио едва расслышал слова Гайяла:

— Задержите его! Отвлеките, чтобы он не заметил меня! — И тотчас же он бросился к огромным скрипящим ногам гиганта.

Манксолио, бледный от ужаса, никак не мог заставить себя произнести хотя бы слово. Вдруг он заметил свою шляпу из лакированной кожи, которая слетела с головы в пылу погони и теперь одиноко лежала в дымящейся воронке. Это печальное зрелище придало Манксолио мужества. Он громко крикнул:

— Магнац! Послушайте меня! Остановитесь! У меня есть для вас важное известие!

Манксолио увидел, как дубинка исчезла за тучей, занесенная для нового удара, но внезапно воздух сотряс низкий, глубокий голос, словно заговорил сам вулкан:

— Какие известия от мелких людишек могут касаться меня? Я неуязвим! Меня невозможно уничтожить! С каждым годом я становлюсь все больше и больше. Я легко перешагиваю через самые высокие горы, мои испражнения заполняют бескрайние дикие долины. Я велик и ужасен, подобно морским пучинам.

Манксолио с трудом справился с колотившей его дрожью, стиснул зубы и продолжил:

— Вы правы, великий Магнац! Но все-таки у меня для вас печальные вести! Колдун Исцмагн обманывает вас!

— Мой брат? Как же он может меня обмануть?

— Исцмагн обещает, что вы беспрепятственно войдете в охваченные ужасом и страхом города и силой захватите их неисчислимые богатства, плените очаровательных девушек, будете купаться в золоте. Разве он делится с вами этими богатствами? Он нежится в порфировой ванне, наполненной парным молоком, в то время как прекрасные девы угощают его восхитительным виноградом и напевают любовные мелодии. Он проводит ночи в блаженном отдыхе. А где ваше золото, Магнац?

В ответ раздался дикий хохот, подобный порывам шквального ветра.

— Нет, это я обманываю его! Он многого добился в науке черной магии, но, несмотря на это, растрачивает время попусту в погоне за волшебными сферами, которые он ловит в живые линзы. По моему приказу он требует у людей, охваченных ужасом только от слухов о моем появлении, такие сокровища, достойным которых мог бы быть сам император. Золото и женщин я забираю себе, развлекаюсь или уничтожаю в свое удовольствие. А ему не достается ничего, кроме сфер и прочего мусора! Только вчера, например, следуя неведомым магическим знакам, мы встретили звездного странника и ограбили его — но Исцмагн не взял ничего, кроме никчемных камней, парящих вокруг головы странника. Бесполезная вещица! Они никого бы не смогли защитить от силы моих рук! Странника мы пощадили скорее из любопытства, чтобы узнать, как долго он будет мучиться, полностью потеряв память. Мы надеялись, что стражники Ромарта схватят его и бросят в подземелья Впадины за бродяжничество.

В этот момент Манксолио показалось, что Гайял скатился под ноги Магнаца, — по крайней мере, молодой человек пропал из виду. А затем вдруг раздался его голос:

— Вторая восстановленная функция — великое затемнение! Используйте ее на Аналепте!

Манксолио прищурился. Металл пульсировал в его руке. Затем пространство вокруг начало погружаться во тьму. На один короткий ужасающий миг титан возвысился над ним во весь свой огромный рост. И в то же самое мгновение из-под его большого пальца раздался странный, пронзительный, в три тона, звук. Какое-то неясное движение, словно окутанное пеленой клубящейся пыли, — и Манксолио, моргнув, бросил последний взгляд на титана Магнаца, подобно мельчайшей песчинке исчезнувшего в темно-синих космических просторах.

Возможно, минуту спустя на бледном диске полной луны появился еще один кратер, больше, чем Тихо, и потоки пыли разнеслись далеко за пределы безвоздушного пространства, образуя астероиды. Кратер раскалился добела в момент столкновения с огромным телом, но вскоре свечение начало угасать, постепенно переходя в желтый, розовый и темно-красный тона.

ПРИЗЫВ БЕСПОЩАДНОГО ОБЛАКА

Гайял поднялся из углубления, которое осталось от брошенного титаном обломка скалы — молодой человек лежал там все это время, — и тяжело побрел в сторону Манксолио.

— Как вам удалось выдержать давление огромной ступни титана? — спросил Манксолио.

— Аналепт способен излучать потоки отталкивающей силы, под которыми я и прятался, подобно черепахе в панцире. Так я лежал до тех пор, пока вы не активировали функцию многозначного великого затемнения, после чего подъемная сила Аналепта увеличилась настолько, что стало возможно забросить чудовище в неведомые космические дали. К сожалению, мне не хватило сил, и звездная нить, соединяющая Аналепт со Сферренделумом в скоплении Плеяды, вырвала его, забросив неизвестно куда. Магнац не погибнет, поскольку неуязвим и не может задохнуться в безвоздушном пространстве; кроме того, даже старость не принесет ему облегчения и смерти; ему суждено вечно страдать от окружающего вакуума, приводящего к кровотечениям из глаз, носа, ушей и рта, — так будет продолжаться, пока Вселенная не прекратит свое существование. Откуда вам стало известно, что Магнац и Исцмагн действуют заодно?

— Я Исполнитель закона, у меня отлично развита интуиция. Кроме того, некоторая схожесть имен. Я подумал, что уникальная способность быть неуязвимым не могла появиться сама собой — кто-то наделил ею титана; а то, что он достиг таких невероятных размеров, подтолкнуло меня к мысли о чародее. Я задался вопросом, почему Исцмагну на руку бесчинства Магнаца, почему там, где есть несомненная выгода, не может быть и союза?

— Верное предположение. Я доволен, что сумел исполнить свой долг перед предками, но сам я ни на шаг не приблизился к достижению цели — обрести свое утраченное «я».

Манксолио недоверчиво посмотрел на него.

— Разве вы не слышали? Титан сам рассказал о краже и назвал того, кто ее совершил.

— Я пытался незаметно подобраться к нему, потому часть вашей беседы, к сожалению, прошла мимо меня, — сказал Гайял.

— Колдун Исцмагн одержал над вами верх и забрал ваши камни-иоун и ваши воспоминания, оставив вас в живых, чтобы посмотреть, к чему приведет его эксперимент с кражей разума. Ваше страстное желание отомстить неосуществимо, поскольку невозможно победить такого сильного соперника.

— Но разве не вы сегодня утром говорили о Законе Равновесия, согласно которому за каждым преступлением неминуемо следует отмщение?

— А вы отрицали эти очевидные истины.

Гайял посмотрел в небо и глубоко вздохнул.

Манксолио произнес:

— Вы решили отказаться от мысли довести начатое до конца и разгадать эту головоломку? Возвращайтесь со мной в Ромарт, заживем спокойно и легко.

— Нет, я вздыхаю, потому что мы должны идти навстречу нашим судьбам, а времени подготовиться у нас нет: колдун использует призыв беспощадного облака, чтобы заманить нас в ловушку.

В воздухе раздался шум, подобный реву множества голосов. Внезапно столп бурлящего черного дыма низвергся с небес на землю. Манксолио вновь активировал функцию защитного поля первичного затемнения — все вокруг тут же заволокло непроглядной пеленой тумана, но ничто не могло остановить беспощадное облако. Обоих мужчин подхватил мощный поток воздуха, закружил в неистовом вихре, дергая во все стороны, после чего со всего размаху безжалостно швырнул на землю.

По-прежнему было темно хоть глаз выколи. Гайял необычайно удивился, обнаружив себя не в кратере вулкана и не в ледяной морской воде, что, на его взгляд, было бы самым надежным способом лишить их жизни. Вместо этого он лежал на тротуаре и стонал, ощущая каждый ушиб и синяк, появившийся на теле. С трудом поднявшись на ноги, он услышал подозрительное шипение, как будто раскаленные добела провода поместили в шипучее вино. И тут же он ощутил нестерпимый запах гари, нагретого камня и расплавленного металла.

— Не убирайте защитное поле, Манксолио! — предупредил Гайял, надеясь, что его спутник начеку. — Кто-то использует против нас превосходный призматический спрей, — до тех пор пока визуальная составляющая реальности остается в покое, фотонные выбросы не ошпарят нас.

Через мгновение шум стих. Манксолио убрал защитное поле затемнения, и свет озарил пространство вокруг них.

МЕЧТАЮЩИЙ МАГ

Они стояли перед прекрасной башней из оникса и темного базальта в стиле рококо, искусно украшенной высеченными узорами и надежно поддерживаемой массивными колоннами. Во внутреннем дворике виднелось множество дымящихся клумб, полных обожженных и обуглившихся цветов; с десяток потрескавшихся статуй времен Первой эры и серебряный фонтан с чашей были окутаны бурлящим обжигающим паром. На каменных плитах виднелись крошечные темные пятнышки — очевидно, следы недавнего раскаленного дождя.

Сотни крошечных струек дыма поднимались вверх от каменных плит внутреннего двора к высокому балкону, на котором стоял колдун Исцмагн. Руки его по-прежнему были подняты над головой, а кончики пальцев, раскаленные докрасна, все еще пылали; мрачное удовлетворение, светившееся в глубине его темных глаз, начало постепенно сменяться удивлением.

На нем была укороченная накидка, длиной до колена, с зелеными отворотами, в центре каждого из которых вспыхивали линзы, переливаясь удивительными цветами, каких не встретишь в реальной жизни. Кроме того, линзы моргали и тревожно всматривались вдаль, всем своим видом показывая, что они — ожившие элементы, и продолжали шевелиться, словно в насмешку над самой жизнью. А во лбу колдуна мерцал Глаз Арчвильта Сириуса, корень которого, несомненно, проник глубоко в головной мозг.

В воздухе вокруг головы Исцмагна кружились разноцветные многоугольные камни-иоун — сферы, эллипсоиды, цилиндры размером с небольшую сливу, — и внутри каждого из них мерцали переливающиеся всеми цветами всполохи.

Охваченный на долю секунды сомнениями, колдун вновь воздел руки к небу и начал выкрикивать отрывистые слова заклинания мгновенного электрического разряда. Разящие стрелы молний устремились на землю, где стояли нежданные гости, но Манксолио успел создать в воздухе над их головами мощное защитное поле затемнения, и смертельные вспышки не причинили никакого вреда.

Пока защитное поле парило вверху, скрывая их действия от глаз колдуна, Гайял указал на обитую железом дубовую дверь, ведущую в башню. Манксолио, установив жезл одним концом на каменные плиты, а другим подперев снизу декоративный выступ замка, раскрыл жезл и с помощью заклинания великого затемнения настолько увеличил его силу, что замок отлетел в сторону и массивные двери распахнулись перед незваными гостями.

БАШНЯ ИЗ ОНИКСА

Манксолио и Гайял прокрались в темный холл. Чудесные стены и потолок башни колдуна скрывало темное защитное поле, создаваемое Манксолио, но пол был прекрасно виден: он состоял из полых стеклянных блоков, в каждом из которых плавали неведомые разноцветные рыбы. С одной стороны виднелись несколько ступеней витой и хрупкой, словно паутина, лестницы.

Внезапно вспышка света озарила все вокруг, и защитное поле исчезло.

Гайял пробормотал едва слышно:

— Неожиданно! Исцмагн понял, как противостоять заклинанию первичного затемнения.

Манксолио прошептал в ответ:

— Скорее всего, ему это удалось благодаря камням-иоун. Нам придется отступить и спокойно разработать более хитрый план. Возможно, после стаканчика доброго вина «Древнее золото», которым нас угостят в таверне «Рассеянный свет», у нас это получится лучше.

— Маловероятно, что нам удастся отступить, — не согласился Гайял. — Башня окутана неведомой синей дымкой. — Он стоял около высокого арочного окна с массивными резными ставнями. Все пространство внутреннего двора, казалось, погрузилось в непроглядный туман насыщенного аквамаринового цвета, поверхность которого время от времени вздымалась, подобно морским волнам, отчего становилось на редкость неуютно.

Поднявшись по лестнице, они миновали алхимическую лабораторию, где что-то бурлило в перегонных кубах и булькало в многочисленных ретортах, и оказались в удивительном помещении, где вместо стен были невероятных размеров зеркала, каждое из которых отражало притягивающие взгляд пейзажи, каких не увидишь на Земле.

В следующей комнате, находящейся под самым куполом башни, в обители астролога, они совершенно неожиданно для себя увидели Исцмагна, безмятежно возлежащего на розовой кушетке с блюдом засахаренного инжира в одной руке и кальяном в другой. За его спиной сверкали огромные кристаллические окна, через которые в комнату вливался багряный свет заходящего солнца и виднелось темно-синее небо и далекая полная луна, где немногим ранее появился новый кратер. Камни-иоун парили под стеклянным куполом, словно пчелиный рой.

— Ступайте прочь, вы, невоспитанные создания недремлющего мира! — воскликнул Исцмагн. — Мне ничего не нужно. Я лишь мечтаю прожить остаток своей жизни на Земле безмятежно и спокойно, коллекционируя линзы-сновидения. Они — мои друзья, они нашептывают мне любовные песни, пока я сплю!

Слова Гайяла раздались под сводами башни, подобно гласу беспощадного рока:

— Колдун Исцмагн, вы виновны в гибели народов Сферры, Вулля, Андоломеи и многих других мест, а также в убийстве моего отца и братьев! Признайте свою вину — и вы сохраните себе жизнь! Здесь находится Хранитель порядка и Исполнитель закона Старого Ромарта — вы будете взяты под стражу и доставлены в Магистрат, где решится ваша судьба.

— Что? И меня отправят на работы в подземелья Впадины, где я буду в поте лица трудиться за кусок хлеба и глоток несвежей воды? — выкрикнул в ответ Исцмагн. Голос его прозвучал резко и пронзительно. Он расхохотался и полуприкрыл глаза, казалось, ему это все безразлично, и только третий глаз, око неземного существа с далекого Сириуса, изучающе всматривался в непрошеных гостей, словно колдун что-то замышлял.

Гайял настойчиво повторил:

— Вы сдаетесь? Жизнь бесценна — во всей Вселенной она даруется человеку один-единственный раз. Лучше трудиться в поте лица, чем увидеть лик смерти!

— Итак, вы утверждаете, что я убил вашего отца и всех ваших близких! И что дальше? Я сделал все, чтобы лишить вас памяти, и вы не можете страдать слишком сильно. Кроме того, вы ничего не докажете, ваши обвинения в мой адрес безосновательны, если не абсурдны.

Манксолио в отчаянии выступил вперед и произнес:

— Смотрите, в моих руках Беспощадный жезл темного металла Квордаала!

Переливающиеся линзы на отворотах накидки Исцмагна заискрились, охваченные волнением: образы сновидений вспыхнули и погасли. Колдун поднялся на ноги, резко бросив в лицо гостям:

— Я не хотел допускать этого, но вы слишком упрямы! Хватит! — И под сводами просторной комнаты раздались слова заклинания призыва разительного удара.

Сокрушающий поток воздуха устремился в сторону Манксолио. Заметив это, Гайял кинулся вперед, принимая удар на себя. Словно тряпичную куклу, молодого человека подбросило вверх, и неведомая сила швырнула его со всего размаха в возвышающуюся у стены стойку с золотыми и серебряными блюдами; все это великолепие со звоном упало на каменный пол.

Манксолио активировал жезл: мощный поток сияющей энергии вырвался из его глубины. Хранитель порядка никак не мог уменьшить силу белого пламени.

Когда наступила тишина, Манксолио с трудом открыл глаза, перед его взором мелькали пурпурные точки. Жезл лежал на каменном полу тусклый и безжизненный.

Исцмагн не был ранен, а в комнате царил совершенный порядок: вокруг головы колдуна кружились многогранные элементы, сияющие ярче прежнего. Он довольно расхохотался, даже переливающиеся линзы на отворотах его накидки, казалось, посмеивались.

— Мои камни-иоун поглощают все магические колебания! Я неуязвим! Кроме того, теперь я знаю, как противостоять вашему защитному полю затемнения. А Беспощадный жезл темного металла бессилен против меня!

Гайял поднялся на ноги. В его накидке зияла прожженная дыра, но тело было нетронуто огнем.

— Вы не знаете, на что я способен, — произнес он.

В ту же минуту солнце погасло, блеснуло несколько раз, подобно вспышкам молний, — и мир погрузился в непроглядный мрак. И только бронзово-красный лик луны мерцал в черном небе еще несколько мгновений.

Маг закрыл все три глаза и в ужасе закричал:

— Солнце! Смерть всему живому!

Из окна послышался шум: под сводами темного неба через поля и моря прокатилась волна безудержных стенаний и плача: все живое — люди и иные создания, говорящие животные и оборотни — все, кто понимал значение солнечного света и знал, к чему ведет наступивший мрак, разразились криками и рыданиями. Едва слышные звуки долетали до башни, расположенной очень далеко от городов и поселений, но раздавались они со всех сторон.

К счастью, солнце погасло ненадолго. Сбросив оковы светонепроницаемости, охватившей его, оно задрожало с новой силой. Тлеющие красноватые отсветы стали просачиваться из недр небесного светила, и яркие сияющие всполохи принялись вырываться на поверхность, подобно извержениям вулкана. Через несколько минут большая часть солнечного диска вновь засияла на небосклоне, освещая все живое почти как прежде.

Когда свет озарил помещение под самым куполом башни, присутствующим предстало невероятное зрелище — колдун Исцмагн был мертв: металлическое острие Беспощадного жезла насквозь пронзило его череп. Ручейки крови и мозгового вещества колдуна стекали вниз по шее, исчезая за воротником накидки. Переливающиеся линзы почернели, жизненная сила покинула их: все скрупулезно собранные мечты-сновидения колдуна были мертвы.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ГАЙЯЛА ИЗ СФЕРРЫ

Манксолио, крепко сжимая древко жезла обеими руками, в ужасе смотрел на мертвое тело. Он медленно выпрямился, вздохнул, и самообладание вернулось к этому сильному человеку. Когда он убрал острие жезла, тело колдуна, тяжело соскользнув со смертельного наконечника, коснулось пола и тут же начало растворяться в воздухе. Все стало ясно: камни-иоун не могли уберечь тело человека от простого физического воздействия.

Манксолио повернулся к Гайялу, целому и невредимому, и с трудом произнес:

— Мне, Исполнителю закона, нелегко в этом признаваться, но я не понимаю, как вы смогли противостоять колдовскому заклинанию, от которого закаленная сталь разлетается на куски, и выжить?

Гайял улыбнулся и поднял вверх крепко сжатый кулак. Сквозь пальцы просачивался мягкий сияющий свет. Он раскрыл ладонь, и небольшой камешек-иоун метнулся, словно выпущенная на свободу рыбка, и занял свое место в ореоле над головой молодого человека.

— Это мои камни, — по крайней мере, мы так решили. Я схватил один из парящих в воздухе элементов, когда прыгнул, принимая на себя удар колдовского заклятия.

Один за другим камни прекращали свое движение возле мертвого тела и вслед за первым элементом перемещались вверх в сияющий ореол вокруг головы Гайяла. Камни-иоун изменили цвет, приобрели спокойные матовые оттенки, словно все они друг за другом — сначала эллипсоиды, затем сферы и цилиндры — раскрывали наконец свою сущность. Гайял из Сферренделума возвышался посередине комнаты, и лицо его дышало благородством и величием.

Даже голос его сейчас казался более звучным и сильным, словно окрашенным неземной мудростью.

— Теперь я вспомнил предначертанную мне судьбу и мой рок. Исцмагн оказался глупее, чем я предполагал. Сила и влияние Музея человечества на Сферренделум в созвездии Плеяд, расположенном на расстоянии четырехсот сорока световых лет от Земли, настигло меня и здесь, и, подобно вашему жезлу, эта мощь оказалась подвластна лишь силе мыслей. Если бы я только знал раньше, что одно мое желание способно выпустить на свободу ни с чем не сравнимые силы. Смотрите!

Гайял оставался неподвижен — не взмахивал руками, не произносил никаких слов, — но Манксолио внезапно почувствовал, что пол под ним начал раскачиваться, подобно палубе корабля. Когда движение прекратилось, Манксолио взглянул в высокие окна и увидел, что башня из оникса теперь возвышается в самом сердце древних развалин Сферры.

Невидимая сила поднимала одну за другой каменные глыбы, перегородившие реку, и серебристые струи воды постепенно начали вновь заполнять сухое русло реки Ском.

— С помощью камней-иоун я могу найти в бесконечном космическом пространстве свой Аналепт, вернуть его на землю и закрепить здесь. Сказано — сделано! Пусть первая опорная точка будет тут, в Сферре. Река Ском оживет: по ее водам вновь поплывут лодки и плоты многочисленных паломников. Синий путь мгновенного движения откроется для всех, кто захочет покинуть Умирающую Землю, он уведет их далеко-далеко в счастливый Сферренделум!

Манксолио почувствовал, как Беспощадный жезл начал вибрировать в его руке, становясь тяжелым, словно был сделан из свинца.

— Как я и обещал, жезл восстанавливается. — Звонким голосом Гайял из Сферренделума продолжал: — Манксолио, я повелеваю вам вернуться в Старый Ромарт и передать всем эту великую весть, которую я принес. Конец Земли не должен стать концом человечества.

— Я полагаю, народы всех стран и континентов Земли согласятся последовать за вами, и ваш разрушенный город вновь станет богатым и процветающим благодаря умениям и знаниям людей самых разных профессий — и паломников, которые покидают умирающий мир, и ученых, прибывающих со звезд в непреодолимом стремлении найти и сохранить тайны и реликвии Земли и поднимающих наверх из морских пучин погребенные под темными водами города. Несомненно, практические знания антикваров Ромарта станут выдающимися научными учениями, и сокровища вашего древнего города не будут больше бездумно разбазариваться и покидать пределы города, все их нужно надлежащим образом собрать, занести в указатель и отдать на изучение специалистам.

— Сейчас я должен покинуть вас, пока камни-иоун не потеряли своей силы, и отправиться в свой новый мир. Я надеялся, что мой отец будет сопровождать меня, но, к великому сожалению, этот путь я пройду один. Расскажите всем людям о том, что, оставаясь на Земле, они подвергают себя опасности и что я хочу подарить им возможность начать новую жизнь на чудесных просторах иного далекого мира. Но и предупредите их, что, если во всем мире на найдется таких людей, как я, желающих открывать неизведанное, путешествовать в поисках звезд, я не вернусь сюда и путь закроется навсегда. Мой народ погиб, что ждет меня здесь? У меня много других обязанностей, и там, за пределами созвездия Плеяд, остались те, кого я люблю. Я слышу серебряный голос Ширл, она зовет меня к звездам. Ах, Ширл! Я возвращаюсь к тебе!

ХРАНИТЕЛЬ ПОРЯДКА СТАРОГО РОМАРТА

Манксолио слушал его со всевозрастающим беспокойством, но ничего не говорил. Затем своды башни распахнулись, Гайял поднялся в небо, и яркая вспышка синего цвета поглотила его.

Как только исчез Гайял Хранитель, раздался странный, в три тона перезвон Аналепта, хотя этого предмета нигде не было видно.

Оставшись один, Манксолио целый день провел изучая необычайные колдовские вещицы и амулеты в башне Исцмагна. Он обнаружил удивительное свойство линз, расположенных на отворотах изумрудно-зеленой накидки колдуна: несмотря на то что они были мертвы, небольшие смысловые волны, исходящие от Беспощадного жезла, приводили к тому, что сокрытые в линзах образы оживали — кошмары, нечто, прорвавшееся из темных глубин человеческого подсознания, несущее тревогу и беспокойство.

Манксолио отобрал самые отвратительные из линз и закопал их одну за другой вокруг долины Сферры. Больше всего линз оказалось похоронено у реки и в тех местах, где легче всего можно было подобраться к древнему городу. С помощью своего жезла он пробудил линзы от вечного сна, и в тот же миг вереницы призраков, едва различимых, но наводящих страх, встали на стражу.

Он потратил больше часа, высекая предупреждающие знаки на всех известных ему языках, — покрыл ими каменные глыбы, возвышающиеся стены города и даже начертал их на пустынном склоне холма, который прежде расколол надвое с помощью Жезла темного металла. Ужасные последствия разрушений и кровавые следы битвы, произошедшей здесь, — все предупреждало о необходимости держаться в стороне от этого места; зловещие знаки указывали на Синий путь смерти.

Затем стремительный вихрь, вызванный силами Беспощадного жезла, закружил его в неистовом водовороте, и Манксолио Квинк вновь оказался в Старом Ромарте, перед колоннами Адмонастических ворот.

Он не спеша двинулся вверх по узким улочкам Антикварного квартала в направлении дома. Чувство бесконечного удовлетворения от того, к чему привели произошедшие с ним события, захлестнуло его.

— Древние магические силы Беспощадного жезла темного металла, принадлежавшего моим предкам, восстановлены. Теперь в моих руках, в руках одного человека, власть и могущество отряда воинов, нет, целого легиона. Я победил колдуна и убил титана, не пролив ни капли собственной крови, оставшись целым и невредимым, не получив ни шрамов, ни смертельных ран. И самое главное, я вновь возвращаюсь к своей прежней размеренной жизни, где все предсказуемо и нет места неприятным неожиданностям! К счастью, удалось предотвратить появление в моем прекрасном городе десяти тысяч паломников со всеми сопутствующими такой толпе преступлениями, болезнями и незнакомой едой. Звездные знания, ниспосланные сюда, могут растревожить умы людей, так что пусть они остаются неведомыми для Земли, а репутация антикваров по-прежнему будет нерушима и непререкаема. И почему кто-то может мечтать покинуть Землю? Избранные рождены здесь, чтобы править, — это наша святая обязанность и в то же время непосильная ноша. Большинство же появились на свет, чтобы в поте лица, превозмогая боль и страдания, упорно трудиться всю жизнь. Покинуть Землю только потому, что она погибает, — это нечестно, нет, это настоящее предательство! Каким же нужно быть подлецом, чтобы отказаться от больной умирающей матери? И здесь все точно так же, моральные принципы незыблемы.

Манксолио не спеша бродил вблизи Впадины по центральной площади квартала, как вдруг неведомый свет, льющийся снизу, заставил его замереть. Он прислушался к звукам, доносившимся из недр земли, из разрушенного и погребенного мира, над которым возвышались здания современного города, в том числе и его собственный дом, — и вместо стонов и мольбы обитателей подземелья, хныканья детей, страдающих без хлеба, он услышал торжественное песнопение. Трудно было понять слова, но мелодия казалась волнующей и вселяющей великую радость.

Внезапно каким-то неведомым внутренним слухом он услышал неземной, в три тона перезвон и понял, что Гайял создал вовсе не одну опорную точку для своего Аналепта.

И в тот же миг первый из бесчисленного множества воспаривших в воздух мужчин, женщин и детей показался из недр Впадины. Раскинув руки-крылья, подобно птице, он поднимался все выше и выше, устремляясь в бескрайние просторы. Затем ярко-синяя вспышка озарила небо, и он исчез навсегда.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В моей давно ушедшей юности свободного времени имелось в достатке, а книги стоили так дорого, что каждую я был вынужден читать и перечитывать много раз, пока не заучивал ее содержание почти наизусть.

Книги в мягких обложках, стоимость которых (в то время) составляла менее 2 долларов, родители дарили мне с той же частотой, с какой утомленному путнику в бескрайней пустыне встречаются долгожданные оазисы. Эти книги стали для меня тем благодатным зеленеющим садом, где воспаленное воображение могло укрыться от палящего солнца реальности и передохнуть.

Я помню, в каком порядке появились мои первые три книги жанра фэнтези: прежде прочих я купил роман «В поисках Кадата неведомого» («Dream-Quest of Unknown Kadath») Говарда Лавкрафта под редакцией Лина Картера, второй книгой стал «Последний Единорог» («The Last Unicorn») Питера Сойера Бигла, а третьей — небольшой сборник рассказов о неведомом мире, где умирало Солнце, а всесильные колдуны и эксцентричные жулики беззаботно проводили дни в ожидании, когда все погрузится в вечную тьму. Это была «Умирающая Земля» Джека Вэнса.

Я прожил так много лет, что помню времена, когда еще не появились «Подземелья и драконы» («Dungeons and Dragons»), когда книги жанра фэнтези были настолько редкими и никому не известными, что не существовало двух похожих произведений. «Горменгаст» («Gormenghast») соседствовал с книгой «Змей Уроборос» («The Worm Ororboros»), а «The Well at the World's End» стоял рядом с циклом «Ксиккарф» («Xiccarph»). В то время мир еще не знал о Мече Шанарры, а книги о драконах появились спустя десятилетия.

И самым выдающимся, непохожим на другие произведения было фэнтези Вэнса, где причудливым образом переплетались магия и супернаука. Человеческая природа в этих книгах беспощадно обнажалась и демонстрировала все свои пороки и изъяны, но делалось это с помощью удивительно изящных и в меру ироничных речевых оборотов. Незабываемое сочетание!

В те далекие времена элементы фэнтези нельзя было встретить в журналистской прозе Хемингуэя, в прямолинейных произведения Хайнлайна, Кларка и Азимова. У Кларка Эштона Смита была иная лексика и манера написания, нежели у Уильяма Морриса, Э. Р. Эддисона или Мервина Пика. Эти люди творили симфонии, арпеджио, арии и арабески, пользуясь средствами английского языка. Наиболее выдающимся среди прочих я считаю Джека Вэнса.

В тех старых книгах жанра фэнтези было так много удивительных, гениальных идей! Основная проблема, с которой сталкивается автор волшебных мистических историй: как правдоподобно и убедительно раскрыть драматургию произведения, чтобы все эффектные сложные конфликты не решались только с помощью колдовства, быстро и легко. Для этого Вэнс находит уникальный и, откровенно говоря, блестящий выход: колдуны могли запомнить в течение дня лишь определенное количество неточных, искажающих реальность слогов магического заклинания, и стоило только произнести его — как оно мгновенно забывалось. Несомненно, сегодня эта уловка кажется банальной из-за Гарри Гайгэкса, позаимствовавшего идею у Вэнса (а кроме нее, и наименования нескольких заклинаний), но сама эта идея отнюдь не проста. Она по-прежнему удивительна и восхитительна, как и все, что делает Вэнс.

Даже теперь, когда жанр фэнтези стал так популярен, что потеснил научную фантастику, и каждая новая книга кажется все менее выразительной и все больше похожей на предыдущую, работы Вэнса, написанные почти полвека назад, до сих пор выделяются на общем фоне, подобно благостному оазису для страждущего воображения — они словно божественный зеленеющий сад среди топкого болота обыденности.

С возрастом мои вкусы кардинально изменились. Немногие книги, которыми я восхищался в юности, я способен читать сейчас с прежним удовольствием. Джек Вэнс — принципиальное исключение. И теперь, когда денег на покупку книг у меня хватает, а время, наоборот, очень подорожало и стало некогда предаваться праздности, Джек Вэнс остается тем автором, для которого я всегда найду время, чтобы вновь и вновь перечитывать его произведения.

«Умирающая Земля» для меня вечно будет жить в сияющей сокровищнице воображения — в моей памяти этот оазис останется вечнозеленым.

Джон Райт

Комментарии

1

Vingt-et-un (фр.) - «двадцать одно» (карточная игра).

2

В английском языке игра слов: irony — ирония, iron — железо.

3

Фраза Гамлета из пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет» (акт V, сцена 1).

4

Антаблемент (фр. entablement) — архит., балочное перекрытие пролета или завершение стены, состоящее из архитрава, фриза и карниза.

5

Аффидевит (англ. affidavit) — в англосаксонском праве — письменное показание под присягой.

6

В переводе первой части он почему-то Темер Сжатый, хотя на самом деле Лакедемонянин, т.е. Спартанец.

7

Vingt-et-un (фр.) — «двадцать одно» (карточная игра).

8

В первом томе переведено как "колледж", но Наставники — не учебное заведение.

9

Так раньше называлась Золотая Ойкумена. (Это, считайте, единственное примечание автора — остальные мои.)

10

Такая рыбацкая лодка. По-валлийски cwrwgl. Утлая и несуразная.

11

Сильф — средневековый дух воздуха. Сильфида — самка сильфа.

12

В оригинале немного иначе. В английском практически всё неодушевлённое именуются "оно", it, но моряки в кораблях, похоже, видят душу и именуют их "она", she. Правда, даже не все носители о таком исключении знают. Так что в оригинале Ironjoy говорит — оно, мол, выдумка, а Phaethon на повышенных возражает — не "оно", мол, а "она". Пришлось менять "she, ship" на пару "он, корабль", а "it, ship" — на "судно, оно", надеясь на некоторую оскорбительность, которую русскоязычное ухо улавливает в слове "оно", и неприятные ассоциации с больничным судном. Впрочем, такой же разговор, но с другим персонажем, был и в первом томе, но перевода не выдержал — просто незаметно пропал.

13

И опять русский язык из-за собственного богатства бессилен передать исходный текст. В английском сон и мечта нераздельно слиплись в "dream". Звучит оно, на самом деле, примерно так: "Странно, что нехватка (СНА/мечты) способна убить. А впрочем, не так уж и странно", т.е. в свете всей жизни Фаэтона получается ударение на (сон/МЕЧТУ). Человек без мечты не жив.

14

Извините, что так зачастил с примечаниями, так совпало. Эпопея Дафны — не бред умирающего, слова на шкатулке Фаэтона по-английски действительно зарифмованы. В первом томе их перевели прозой, но там и я сам не сразу заметил, винить переводчицу не могу. Тут, впрочем, и далее, стихи будут переложены стихами, с сохранением рисунка рифм, и, приблизительно, размера (и смысла). Виршу как могу.

15

А в английском планеты здесь сравнивают с ириской-тянучкой. Поговорите ещё, что оригинал всегда лучше.

16

Автор по высшему образованию — юрист. Выводы оставляю вам.

17

Именно так: "Neptunian Duma".

18

В оригинале устойчивое выражение "made up his mind" — "принял решение" превращается в "made up his minds", т.е. дословно "сделал собственные разумы".

19

Танец.

20

Снова пришлось переиначить. На самом деле Аткинс употребляет "shoot", значащее и "выкладывайте" наряду со "стреляйте". Дафне смешно от сочетания буквального смысла и настоящего солдата.

21

Вот уже неловко такое поднимать, но чтобы прояснить для читателя обстановку, скажу, что это тот самый загадочный "серное рок" из первого тома.

22

На самом деле "That goes without saying" — дословно "это без разговора", по смыслу "само собой разумеется", а Аткинс отвечает "It goes without saying these days, sir, because you and I are the only people I've ever heard say it", то есть "разговоров нет, ведь о таком только мы и говорим".

23

А тут опять история с женским и средним родом кораблей. Аткинс неожиданно и к удовольствию Фаэтона употребляет по отношению к звездолёту "она".

24

Тут "жена-сосулька", сочетание ещё более сомнительной остроумности в пословном переводе.

25

Чтобы сыграть в ящик по-английски, необходимо "приобрести ферму".

26

"Guest Law" copyright © 1997 by John C. Wright

27

Вавассор — дворянский титул ниже барона.

28

Цестус — кастет для кулачных боев в Древнем Риме.

30

Фатом — мера длины, равная 180 сантиметров.

31

Эль — мера длины, равная 113 сантиметрам.

Комментарии

1

Интерес читателей к произведениям Джона Райта проявился в конце 1990-х годов после публикации в журнале «Asimov's Science Fiction» его ранних рассказов, один из которых, «Гостевой закон» («Guest Law»), попал в антологию Дэвида Хартвелла «Year's Best SF». Но только в начале нового столетия, после выхода в свет трилогии «Золотой век» («Golden Age»), в которую, помимо заглавного произведения, вошли «The Golden Transcedence» и «The Phoenix Exultant», — вызвавшей многочисленные отзывы критиков, был признан выдающийся талант писателя в области научной фантастики. Затем последовала серия романов «Война спящих» («Evemess»), включающая в себя произведения «Последний страж Эвернесса» («The Last Guardian of Evemess») и «Mists of Evemess», а также фэнтезийный цикл «Chaos», объединяющий романы «Fugitives of Chaos», «Orphans of Chaos» и «Titans of Chaos». Одним из последних произведений Джона Райта к настоящему моменту является «Null-A Continuum» — продолжение знаменитой серии «Нуль-А» («Null-А») Альфреда Ван Вогта.

Джон Райт живет с семьей в Сентервилле, штат Виргиния.

В представленном ниже рассказе автор знакомит читателей с историей жизни последнего Хранителя порядка Старого Ромарта, который успешно поддерживает покой на улицах города с помощью мистического оружия, именуемого Беспощадным жезлом темного металла Квордаала. Однако Хранителю приходится столкнуться лицом к лицу с невероятно суровыми опасностями, исходящими от демонов, злых колдунов и огромных великанов. К счастью, необходимая ему — и магическому жезлу — помощь вовремя появляется, откуда ее и не ждали…

Content

Джон Райт.
Золотой век

Золотой век

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Пролог БЕССМЕРТНЫЕ ПРАЗДНУЮТ

1 СТАРИК

2 НЕПТУНЕЦ

3 СОЛДАТ

4 СОЗДАТЕЛЬ ГРОЗЫ

5 ЗАЛ ВОСПОМИНАНИЙ

6 ДОСПЕХИ

7 ЗА ЧАЕМ

8 ПОВЕСТКА

9 КУРИЯ

10 ВЕРДИКТ

11 СИМФОНИЯ СНОВИДЕНИЙ

12 ПОВЕЛИТЕЛЬ СОЛНЦА

13 КОЛЛЕКТИВНЫЙ РАЗУМ

14 ЗОЛОТЫЕ ВРАТА

15 ГРОБ

16 УЧАСТНИК МАСКАРАДА

17 ПАМЯТЬ

18 ЧАРОДЕЙ

19 КОЛЛЕДЖ НАСТАВНИКОВ

20 ИЗГНАНИЕ

21 СПУСК

Феникс Побеждающий

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, РАСПРЕДЕЛЁННЫЕ ПО ТИПУ СТРОЕНИЯ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ (НЕЙРОФОРМЫ):

КИБОРГ

ГОСТЕПРИИМСТВО

МЫСЛИ НА ПРОДАЖУ

КОШМАР

ДОМ НА ДНЕ

ПОЖАР

ПОДМОГА

ЗАБЛУДШАЯ ГЕРОИНЯ

ОСТРИЁ ЛЕВИАФАНА

НОЭТИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА

ВРАГ

ЗАРЯ

РАВНОСТОРОННЯЯ СТАНЦИЯ НА ОРБИТЕ МЕРКУРИЯ

ПРОЩАЛЬНАЯ ЧАША

Гостевой закон

Неспящий в ночи

Гайял Хранитель

Комментарии

1

Комментарии