Владимир Шаров

Царство Агамемнона

Памяти мамы

Начну с финала, который превратил эту историю в фарс. Я бы даже сказал, в постыдный фарс. Последнее мне особенно обидно теперь, когда страх отступил. Сейчас я всё чаще думаю, что то, к чему был причастен, чем занимался много лет, заслуживало другого. Впрочем, кто знает.

В прошлом, 2015 году – я только что вернулся из экспедиции – приятель, решив, что мне будет любопытно, по электронной почте переслал большую статью из английского “Эсквайра”. Речь в ней шла о нашем разведчике, проработавшем в Аргентине с 1968-го по 1990 год. Но дело вскрылось буквально вчера, так что материал был с пылу с жару. Причем вскрылось случайно. Когда вышли наружу все обстоятельства, начался огромный скандал. Он еще долго не уляжется, чересчур влиятельные люди оказались замешаны в это дерьмо. Вот суть напечатанного в “Эсквайре”.

Внук великого князя Михаила Романова Евгений – возможно, бастард – законных детей у князя Михаила не было, однако куда вероятнее, обыкновенный самозванец – в 1967 году бежит из советской Венгрии в Австрию. Промаявшись несколько месяцев в Европе, он без особых проблем получает политическое убежище, а с ним и вид на жительство в Аргентине. Дальше наш Евгений быстро и с необыкновенной легкостью становится завсегдатаем самых модных салонов Буэнос-Айреса и членом закрытых клубов. В общем, за два-три года делается своим в высшем свете аргентинской столицы. Это только начало.

К середине семидесятых Романов уже сам вовсю дает балы, спонсирует постановки в Национальной опере и возит из Франции импрессионистов. Его имя не сходит со страниц газет, а тут вдруг “Эсквайр” почтенной публике объявляет, что он никакой не Романов – самый заурядный чекист. Впрочем, ясное дело, удачливый. Двадцать лет с гаком этот приблудный Романов руководил советской резидентурой в Латинской Америке – то есть от границ Мексики с Соединенными Штатами на севере до Огненной земли на юге. Был тем человеком, благодаря которому в Кремле и в Гаване знали, что́ происходит во дворцах здешних правителей. Как он сумел себя так поставить, прослеживалось в “Эсквайре” шаг за шагом, и всё равно чисто остапбендеровская грация, изящество, с каким он принимал то, что ему подносилось на блюдечке, лично меня привели в восторг.

Итак, австро-венгерская граница. Впрочем, и с Венгрией большой вопрос, но мы его пока обойдем. Дальше – Европа, где что, как и когда – полный мрак. Такое ощущение, что в Германии и Франции он звено за звеном проверял, прозванивал свою “легенду”, заодно практиковался в языках, оттачивал произношение. Вообще способности у него были редкие, а музыкальный слух настоящего пересмешника: он не врал не только в грамматике, но и в звучании речи.

Почувствовав себя уверенно – дело было в Мадриде, – наш чекист обратился в Аргентинское посольство. В Буэнос-Айресе поначалу у него были проблемы. Никакой постоянной работы – да он ее и не искал, всё время проводя в танцклассах, где, как прежде языки, до самозабвения шлифовал па разных направлений и школ танго. От природы очень пластичный, это, как многое другое, наш герой осваивал легко. Тогда он еще не был Евгением Романовым. На собеседовании в посольстве он выдал себя за солдата Ференца Надя, по происхождению полунемца-полувенгра, родом из города Тимишоара в Трансильвании. И объяснил, что перешел австрийскую границу, спасаясь от большевиков. С венгерским у него были трудности, немецкий, наоборот, отличный.

Кстати, “Эсквайр” предположил, и это кажется разумным, что “венгерский солдат” – его, так сказать, “родовая легенда”. Романовым же он стал на свой страх и риск. Более того, на великокняжеское происхождение было наложено вето, на Лубянке рассудили, что громкая фамилия лишь привлечет внимание к нему самому и к тем, кто будет с ним связан. Что, понятно, никому не нужно. Но Надь настоял на своем. Строптивых не любят, и Москва поначалу встала в позу, отлучила ослушника от груди. Отсюда танцклассы и почти год жизни простым жиголо. Кстати, танцевал он обычно в костюме, очень напоминающем мундир конногвардейского полка. Впрочем, едва выяснилось, что аргентинские барышни в новом великокняжеском обличье его с рук не спускают, Центр решил дать шанс и Романову. Жалеть не пришлось. Русоволосый красавец с зелеными глазами, в которых, как писал “Эсквайр”, женщины тонули, будто в омуте, к тому же настоящий атлет – фигура и мускулы борца-классика, – он считался неотразимым. Так оно, по-видимому, и было.

Еще в бытность жиголо, Романов, беря с каждой клятву, рассказывал своим подругам, что, хотя документы у него на имя Ференца Надя, на самом деле он никакой не венгр и никакой не Надь, а прямой наследник российской императорской короны. Когда последний русский царь Николай II увидел, что началась революция и власти ему не удержать, он передал престол своему брату, великому князю Михаилу Романову, родному деду нашего Евгения.

В 1918 году – в России уже вовсю шла Гражданская война – Михаила Романова выслали в уральский город Пермь на реку Каму, где он, предчувствуя скорую гибель, развелся с женой, княгиней Брасовой, через месяц тайно обвенчался с фрейлиной своего двора, другой княжной, Лидией Мещерской-Беспаловой, которую давно любил. Жили они вместе недолго. Но когда в том же восемнадцатом году большевики, видя, что народ всё тверже берет сторону великого князя Михаила, единственного, кто был способен прекратить братоубийственную войну, вывезли его в лес и расстреляли, Лидия уже носила под сердцем наследника российского престола. Царственный младенец появился на свет божий в небольшом городке Чистополе – от Перми, если плыть по Каме, пара дней пути – и был окрещен в местной церкви под именем Александр. Впрочем, в метрике, чтобы вслед за отцом не убили и сына, мать записала Александра не Романовым, а Мещерским.

Дальше вся юность князя Мещерского прошла в голоде, холоде и крайней нужде. Лидия и он, спасая свои жизни, будто неприкаянные, скитались по стране, бегали из города в город, из деревни в деревню. К счастью, везде находились добрые люди, готовые их спрятать, накормить и согреть. Великий князь Михаил был так любим народом, что многие, хоть и знали, что это грозит им долгим тюремным сроком, давали его вдове и молодому князю кров над головой и деньги, чтобы добраться туда, куда они шли.

Удача изменила Александру Мещерскому только в сорок первом году. Судьба настигла его на восточной окраине Великой Казахской степи, в небольшом городке Усть-Каменогорске, в который они приехали двумя днями раньше. Утром на улице князя (он был без матери) остановил патруль, двое милиционеров. Они не стали разбираться, кто он на самом деле, просто отвели Мещерского в здание – в Советской России оно называлось военкоматом, – откуда солдат-новобранцев отправляли проходить действительную службу. В тот же день – солнце еще не зашло – их, почти сотню человек, на местной железнодорожной станции затолкали в эшелон, который шел на запад, в направлении новой советско-германской границы. После недавнего раздела Польши на ней пока не было ни войск, ни укреплений. Обычный сельский пейзаж, который даже не ведал, что где-то в Москве и Берлине простой карандашной линией его только что разрезали на нашу сторону и германскую. Там же, на станции, Александр, к счастью, успел бросить в почтовый ящик открытку для матери. Эта почтовая карточка стала для нее последней весточкой от сына. Больше она никогда ничего о нем не слышала. Так и сошла в могилу в 1959 году, не зная, жив он или нет.

Уже в эшелоне Мещерский узнал, что конечный пункт их назначения – учебная военная база недалеко от города Рахова, что в Закарпатской Украине. Там они должны будут пройти начальную военную подготовку, официально она именуется “курс молодого бойца”. Вещь как будто нужная, даже необходимая, но в итоге всё свелось к бесполезной и нескончаемой муштре.

За два месяца Мещерского и других солдат не то что не выучили стрелять, они даже ни разу не держали в руках настоящей винтовки. Зато вдоволь было выделанных из березовых поленьев муляжей, с которыми рота по 12 часов в день оттачивала строевые артикулы. Под командованием совершенного зверя, старшины-сверхсрочника, разучивала разные виды равнений и построений, на плацу браво печатала шаг, отдавала честь и выгибала грудь колесом.

Там же, на плацу, впрямь как гром с ясного неба их застала война. Прилетела эскадрилья немецких штурмовиков и пара бомбардировщиков; в один заход они сбросили на базу десяток фугасных бомб и несколько зажигательных; этого было достаточно, чтобы началась паника. Ее и не пытались унять. Тушить горевшие казармы, ангары, склад с боеприпасами тоже никто не стал. А еще через три дня, когда немцы подогнали к базе три танка и два взвода пехоты на мотоциклах, солдаты, которым так и не раздали ни настоящих ружей, ни патронов, вместе со своими командирами подняли руки вверх и строем пошли сдаваться.

Дальше был лагерь для военнопленных. О том, как там сложилась жизнь его отца, Евгений Романов рассказывал очень подробно. Гнать пленных никуда не стали, под лагерь приспособили ту же военную базу, на которой еще вчера Александра Мещерского и его товарищей учили маршировать. Позже, когда линия фронта приблизилась, лагерь, а с ним и его насельников – к тому времени почти десять тысяч человек – переместили на запад, за Балатон. Небольшую заболоченную низину обнесли колючей проволокой, поставили вышки для часовых, а вокруг плаца, где перед работой происходил развод, сами пленные, сведя их в каре, выстроили пять десятков бараков. Неподалеку было порядочное месторождение железной руды, рядом металлургический заводик, и места отправленных на фронт венгерских рабочих заняли военнопленные.

Жизнь была тяжелая, работать приходилось много, а кормили впроголодь, хотя, конечно, сравнивать их лагерь с немецкими же лагерями смерти невозможно. В итоге что такое настоящий голод, князь Мещерский в лагере не узнал. Под Раховом начальником у них был пожилой офицер-шваб по имени Грюнне. Он воевал еще на предыдущей войне, а до того работал приказчиком в одной из петербургских ювелирных лавок.

Сразу распознав в Мещерском породу и выяснив, что немецкий у князя тоже хорош, он сделал Александра своей правой рукой. Когда же узнал его историю, стал и вовсе относиться как к сыну. В разговорах за рюмкой водки, хорошо зная русских, уважая их, Грюнне много сокрушался недальновидностью берлинских политиков. Говорил, что если бы Германия захотела привлечь к себе те миллионы солдат, что попали в плен в первые два года войны, большевики давно бы капитулировали.

Гитлеру следовало восстановить монархию: “Что было бы плохого для Германии, если бы он посадил на русский трон, например, тебя, дорогой Александр? – говорил Грюнне. – Если бы уничтожил колхозы и вернул крестьянам землю?”

Он, Грюнне, готов дать руку на отсечение, что Германия обрела бы тогда в России самого близкого друга и преданного союзника. А против такой силы проклятым англосаксам не устоять. Но Гитлер оказался близорук, и это погубит Германию. Грюнне относился к Александру Мещерскому с полным доверием и в нарушение всех правил выписал ему пропуск, который давал право в любое время и без каких- либо препятствий покидать лагерь и возвращаться обратно.

Положение Мещерского не ухудшилось и в Балатонском лагере, где тоже было много русских военнопленных. Начальником здесь служил некий Велш – старый приятель Грюнне и тоже шваб, но из другого маленького городка в Шварцвальде. Грюнне дал своему протеже такую рекомендацию, что и на новом месте Мещерский, сделавшись личным переводчиком Велша, имел полную свободу.

Это спасло ему жизнь в апреле сорок пятого года, когда советские войска уже подходили к их лагерю. С помощью того же Велша в венгерской военной комендатуре Мещерскому оформили документы на имя Дьердя Надя и помогли бежать в Австрию, в будущую американскую зону. Уже было известно, что американцы венгров не выдают.

Здесь же, в Австрии, он вскоре женился на девушке, которую за три года до того, пятнадцатилетней, угнали на работы в рейх. Сменив несколько ферм, она в итоге тоже оказалась в Австрии. Звали ее Катя Максакова. Она была из хорошей дворянской фамилии, милая, добрая, красивая, и Мещерский влюбился в нее без памяти. Двумя месяцами позднее он как Надь обвенчался с ней в русской православной церкви города Граца.

В лагере на сигаретах и письмах Мещерский заработал неплохие деньги, на них там же, в Граце, молодожены сняли уютную квартирку с видом на горы и целый год прожили вполне безмятежно. Единственное, что огорчало Катю, – ее руки. Три года она была скотницей на ферме, с утра до ночи убирала из хлева навоз, ухаживала за коровами, мыла, задавала им корм, доила, и ей казалось, что этой черной работой руки ее навсегда загублены. Впрочем, ванночки с настоем из альпийских трав в конце концов выгладили кожу и сняли воспаление суставов; пальчики снова стали тонкими, изящными, будто она никогда не делала ими ничего другого, кроме как играла на клавикордах. Все же память о том, что́ им пришлось пережить, осталась. Стоило зимой выпасть первому снегу, руки мерзли даже в меховой муфте.

Пока они жили в Граце и были деньги, Мещерский колебался, не мог решить, что им делать дальше: пытаться остаться в Австрии или попробовать перебраться в Америку. Он спрашивал и Катю, но той было всё равно, она лишь повторяла, что рядом с Александром ей везде хорошо и разницы нет. В конце концов выбор пал на Аргентину, но за то время, что они раздумывали, визы, билеты и остальное, что было необходимо, чтобы добраться до Буэнос-Айреса, сильно вздорожало, и оказалось, что денег не хватает.

Балатонский лагерь оставил Мещерскому хорошие связи, и, пытаясь заработать, он вместе с Катей стал возить через границу американские доллары, на которые в Венгрии был хороший спрос. Несколько раз сходило гладко, но однажды венгерские таможенники их задержали, и, если бы Мещерский не откупился, история закончилась бы тюрьмой и немалым сроком. А так у Дьердя Надя с супругой просто отобрали австрийские документы, сказали, что раз они венгры, то и жить им следует в Венгрии. После чего велели убираться. Оттого он, Евгений Романов, по легенде, и родился уже в Венгерской народной республике, в городе Секешвароше. Произошло это в 1946 году.

Но вернемся в Буэнос-Айрес. Рядовым жиголо Евгений Романов пробыл неполный год, а затем его взяла на содержание по-прежнему очень красивая, хотя и начавшая увядать вдова богатого местного предпринимателя, некая Валерия ла Томба. Она любила объяснять подругам, что Романов до того пришелся ей по вкусу, что свою жизнь без него она теперь и представить не может. Список достоинств был бесконечен, даже краткая его версия из “Эсквайра” выглядит внушительно. И стати у ее дорогого Эжена, как у греческого бога, и любовник он такой сильный, умелый, каких свет не видывал, опять же – великолепный танцор: стоит ему взять даму за талию, повести ее по паркету, она и впрямь обо всем забывает, не касаясь земли парит, парит и парит.

Ей нравилось и его умение вести себя в обществе. Сама родом из знатной наваррской семьи, она считала его манеры безупречными. Валерия видела и одобряла, что он любит всё изящное, может часами подбирать к рубашке и пиджаку галстук и запонки. И остроумие у него было того редкого галльского пошиба, который с тех пор, как уехала из Франции, она ни в ком не встречала. Вдобавок он знал бездну французских и немецких любовных элегий, которые сам, переложив на музыку, часами напевал ей под гитару. У Эжена был, пусть и небольшой, но приятный с хрипотцой баритон. В общем, она была от него без ума, не хотела отпускать и на шаг, но во многие дома приходить с наемным танцором было не принято. В итоге, всё взвесив, она женила его на себе.

Брак с ла Томба, как ни посмотри, – поворотная веха в карьере Романова. Что касается Аргентины, то здесь он сразу стал и богат, и желанный гость на любом светском рауте. Высшее общество Буэнос-Айреса наконец оценило то, что раньше видела одна Валерия, и теперь встречало Евгения с распростертыми объятиями. Его остроты гуляли по городу, его вкус, умение одеваться и поддерживать беседу стали чуть ли не эталонными, в общем, в нем признали русского великого князя и гордились, что удостоились его дружбы.

Та же метаморфоза с Лубянкой. Сначала, писал “Эсквайр”, Москва и знать о нем ничего не хотела, потом стала смотреть в его сторону – хоть и искоса, но с интересом, – а тут в одночасье он сделался любимым сыном родины. Ее надеждой и опорой.

Между тем, он и ла Томба наслаждались жизнью, и казалось, что так будет всегда. Но на земле рай – штука недолговечная. В 1972 году, то есть не прожив с Евгением и пяти лет, Валерия за пару месяцев сгорела от рака шейки матки, который врачи как-то пропустили. После траурной церемонии – на ней были все, включая тогдашнего президента Аргентины, – когда спустя неделю вскрыли завещание ла Томба, оказалось, что свое движимое и недвижимое имущество Валерия, обойдя родных детей, оставила единственному наследнику Евгению Романову. Начались судебные тяжбы. Дети ла Томба то требовали признать завещание поддельным, то утверждали, что, когда оно было составлено, их мать уже не отвечала за свои действия.

Последнее могло быть правдой: Валерия умирала в страшных мучениях, чтобы хоть как-то облегчить боли, ей чуть не каждый час кололи морфий, а в подобном состоянии отдаешь ты себе отчет в том, что делаешь, или не отдаешь, сказать трудно. Но судебные инстанции (интересы Романова представляла на процессе молодая, но очень яркая адвокатесса Кристина Мендес де Силва) одна за другой брали сторону Евгения. Наконец, был вынесен и вердикт Верховного суда. Среди прочего в нем говорилось, что завещание Валерии ла Томба составлено в полном соответствии с законом; что же касается преамбулы (она под диктовку была записана ее нотариусом), где ла Томба заявляет, что всё свое состояние она передает в руки великого князя Евгения Романова, что он может распоряжаться им, как сочтет нужным, с тем, однако, чтобы великий князь помнил: цель его жизни – восстановить справедливость, вернуть себе русский престол, – то, вопреки мнению истцов, текст свидетельствует не о помутившемся рассудке их матери, но, напротив, о том, что завещательница до последних дней находилась в здравом уме и твердой памяти. Впрочем, сразу после оглашения вердикта Евгений Романов распорядился ровно половину состояния жены поделить между двумя ее дочерьми и сыном, что свет расценил как акт истинно царской щедрости, еще одно свидетельство его благородного происхождения.

Сделавшись владельцем большого состояния, Романов не стал с места в карьер восстанавливать монархию в России, – по-видимому, рассудил, что время не приспело; а пока суть да дело, занялся экспортно-импортными операциями. Что в тех, что в других Москва много ему споспешествовала. В результате не прошло пары лет, а через руки Романова текла половина зерна и говядины, которые Аргентина продавала России. Встречным же курсом, из России в Аргентину, плыли танкеры, под завязку груженные соляркой. Когда стало ясно, что торговля идет по накатанной колее, как бы сама собой, и ему нет нужды безотлучно находиться в Буэнос-Айресе, Романов решил еще раз пересдать карты. На имя той же Кристины Мендес де Силва была выписана генеральная доверенность, что же касается себя, то Романов объявил: с делами покончено, отныне он будет жить частной жизнью – в сущности, то ли русским, то ли креольским барином.

Для этого из оборота была выведена часть денег – не слишком значительная, – на них под асьенду куплена узкая горная долина, вся целиком от истока – одной из вершин Анд – до устья – бескрайней аргентинской пампы. В послании Мендес он по обыкновению почти телеграфно писал: “Со мной тут одиннадцать человек. Пара садовников, лесничий, он же егерь, говорит, что знает толк и в собаках – посмотрим; агроном, старый опытный гаучо и два архитектора. Один будет заниматься парком, другой – строить резиденцию. Добавь повара и десять человек прислуги, включая семерых конюхов. Дорог нет, иначе как на лошадях сюда не попадешь. Когда по пампе едем друг за дружкой, караван растягивается на километры”.

В следующем, спустя месяц: “Долина – нет слов. Фернандес – мерзавец отъявленный, клейма ставить негде, но тут не обманул. Места девственные, а до Буэнос-Айреса нет и восьмисот километров. Здесь никто никогда не жил. Не знаю, почему прежний хозяин никого не селил. Может, считал, что далеко и пастбищ мало. Впрочем, для меня достаточно. Первым делом на пару с егерем прошли долину. Последнюю палатку ставили прямо на лед. Выше только скала, почти отвесная, иначе бы влез – да небо. Вся дорога – верных сорок километров – две трети камни и бурелом – столько же обратно. Что буду делать, уже решил, обещаю нечто сногсшибательное”.

Через неделю: “В сущности, это берега горного ручья. Тут и водопады, и теснины, прочие красоты. В сезон дождей ручей, говорят, сильно разливается, но и сейчас, в сушь, тоже дай бог. Его надо обыграть, и оба архитектора говорят, что знают – как. Ясно одно, сверху вниз всё делится на ярусы – по науке высотная поясность, – между ними ручей скачет, будто горный козел. Должна получиться многотеррасная (я насчитал семь) этажерка. Первый ярус – он примыкает к долине – кусок пампы. Земли тут гектаров пятьсот, если больше, то ненамного. Гаучо сказал, что можно пасти сотню бычков и десятка три лошадей. Завезу английскую верховую породу, она мне давно нравится.

Дальше, и значит, выше, будто комок в горле, невысокий холм с пологими склонами. Холм – на откуп садовникам. Южная сторона под виноградники, остальное фруктовый сад и розарий. Здесь ветровая тень, значит, всему будет хорошо. Еще выше пояс широколиственных лесов. На опушке и поставлю резиденцию. В каком стиле, пока не думал. Вокруг немало старых деревьев – дубов, кленов, буков, много граба. Уберем валежник, выкорчуем кусты, молодняк, будут вековые деревья и газон, в общем, в английском духе”.

В следующем письме от 16 июля 1975 года: “О высотной поясности уже писал. В нашей долине всё по науке. За широколиственными лесами – хвойные. Как в Альпах – большей частью ели. Высокие, мощные деревья и стоят нетесно. За ними луга, опять же а-ля альпийские, это, если не сбился – пятый ярус. Еще выше – сотни метров каменных осыпей, а на них сверху языком наползает ледник. Между прочим, готовый горнолыжный спуск. Осталось сделать подъемник. Трасса выйдет недлинная, примерно в километр, и несложная, но для таких «профессионалов», как я, в самый раз”.

Та же долина и тот же адресат, три года спустя, летом 1978 года: “Отчитываюсь по полной программе. Перво-наперво, Видела (в “Эсквайре” сноска: тогдашний президент Аргентины) настоящий друг. Проложил дорогу (почти 50 километров) и сделал вертолетную площадку. И то и то за счет казны. Стоило, как понимаешь, недешево. В общем, царский подарок. Теперь добраться нетрудно – можно и на машине, и по воздуху.

Дальше – мои траты и что из них вылупилось. Бычки набирают вес, чувствуют себя отменно. У лошадей, тех, что английские верховые, претензий ко мне тоже нет. Катаюсь, езжу с гостями на охоту. Пару раз даже устраивали настоящие скачки. Короче, не зря я на них глаз положил.

Сад тоже не подкачал. Он, насколько могу судить, разбит по всем правилам, и лоза принялась как надо. Сорта разные, но садовник клянется, что вина будут высшего качества. Солнца, как на юге Италии, потому лоза сплошь итальянская – несколько сицилийских сортов, в том числе сухие мускаты, белые и красные, а по краям, где солнца меньше, кампанские. Вдобавок под слоем чернозема – толстый пласт мела, виноград его любит; и еще один плюс: по словам садовника, в нашем меле, что редкость, бездна правильных микроэлементов. Они добавят лозе силу, а вину – букета. Это не слова. Молодое вино – урожай прошлого года – и вправду чистый сок.

Выше виноградника по плану должен был быть парк и резиденция. Планы – в жизнь. От предначертанного никаких отступлений. Вилла – на самом деле настоящий дворец – просто сказка. Уже есть название – «Элизиум». Всё в мавританском стиле. Витые колонны, арки, вниз в сад уступами спускаются лестницы и террасы. Над ними навесы из вьющихся роз, винограда и плюща. Красота неописуемая. Никогда бы не поверил, что такое можно сотворить за три года. Парк тоже хорош. Несколько сот старых деревьев – иногда купами, вокруг – выкошенная трава. Это еще не настоящий газон, для газона нужно время. Нет и дорожек, но всё равно красиво. Смотрится что надо!

До остальной части леса руки пока не дошли. В ней много дичи – олени, косули, полно фазанов и тетеревов, так что домой иду с полным ягдташем. Но что лес придется чистить – понимаю. Понимаю, и что работа тут не на один год. Сушняка, бурелома, особенно по берегам ручья, столько, что к воде часто не подойдешь. Смириться было бы не по-хозяйски.

С лугами и каменными осыпями, наоборот, всё чин-чинарем. Какие есть – такими пусть и будут. Здесь ничего трогать не стану. Выше, как уже тебе писал, ледник. Тянется почти до вершины. На леднике много нового. Внизу, у самого подножия, приличных размеров дом. Живет в нем тренер по горным лыжам. Выписал из Франции. Профессионал, побеждал на этапах Кубка мира. Француз этот голова, и с руками у него в порядке. Починит что хочешь. Настоящий мастер, вдобавок диплом судового механика. Дом строили по его проекту.

В подвале мотор и зубчатое колесо. На первом этаже личные апартаменты француза: три комнаты плюс хорошая финская баня, чтобы согреться, и бар с кофе и крепкими напитками. То есть согреться можно и так. Из подвала через бар, наискосок, от пола до потолка – натянутый трос. Закрученные в канат все в масле стальные жгуты. И вот ты за стойкой, с рюмкой, а руку протяни – этакая махина движется, скрипя ходит, ходит туда-сюда. Мощная штука и смотрится классно. Это не дизайн. На втором этаже колесо кресельного подъемника. Как раз его трос и крутит. Француз – просто гений, всё работает как часы. Там же, на втором этаже, его мастерская и комната, где хранятся лыжи, ботинки, крепления. Есть на любой размер, найдем и для твоих крошечных ножек, только бы приехала”.

После семьдесят восьмого года “Элизиум” уже живет своей жизнью. На вилле немалый штат, человек сорок, не меньше. Разного рода обслуга – отлично вышколенные горничные, официантки. Девушки красивы, грациозны и, по слухам, начинали в тех же танцклассах, где когда-то сам Романов. По тем же слухам, они не отказывают гостям и в большем, чем просто чашка чаю.

Это как бы внутри дворца, а снаружи в высшей степени профессиональная охрана. Репортеров, фотографов, прочую пишущую братию к вилле Романова не подпускали и на пушечный выстрел, то есть что на самом деле происходило в “Элизиуме”, никто толком не знал. Конечно, название виллы время от времени возникало на газетных полосах, но обычно мельком, – сообщить, в сущности, было нечего.

Кроме только что помянутых и тех, о ком Романов писал Кристине Мендес раньше, я имею в виду немолодого гаучо, егеря (он и вправду подобрал небольшую, но быстро сработавшуюся свору гончих), француза, который наладил подъемник и теперь самовластно правил горнолыжным спуском, – эти, как сюда приехали, так и остались, – в “Элизиуме” появились новые лица. Еще один француз-повар, а к нему в придачу два поваренка. Всю троицу Романов переманил из отличного французского ресторана. Кухня на вилле была на зависть. Другая гордость хозяина – сомелье, итальянец из Сиены. Вина, что подавались к столу, были делом его рук; их букет, аромат, тонкость вкуса ни разу не вызвали нареканий.

На вилле была и своя музыка, тоже недурная. Квартет – фортепиано, две скрипки, виолончель – хорошие музыканты, они на равных играли классику, цыганщину, любые аргентинские мелодии. Они же аккомпанировали двум голосам: приличного уровня баритону и исключительного качества меццо-сопрано. Таким меццо гордился бы даже “Ла Скала”, но из-за астмы на длинные оперные партии певице не хватало дыхания. Оттого предложение Романова и было в конце концов принято.

“Всё же, – писал дальше журналист из “Эсквайра”, – смею думать, что не развлечения и нескончаемые удовольствия: лошади, охота, музыка и девушки – влекли гостей в «Элизиум». И не то, что владелец был гостеприимен, хлебосолен, что называется, открытой души человек. Куда важнее была конфиденциальность”.

Друзья Романова – многочисленные, но равно незаконные дети великого Боливара – по-разному смотрели на мир. Их армии всегда были готовы взяться за оружие или уже взялись, а были еще монополии, были повстанцы, наркобароны и профсоюзы. Прибавьте наставников и воспитателей из Вашингтона, Гаваны, Москвы; то есть, когда у чиновных знакомых Романова, как когда-то у его двоюродного деда Николая II, голова начинала идти кругом, он звал их к себе. Кормил изысканным обедом, а дальше, после сигар и кофе с коньяком, уже отчасти примиренных с жизнью, усаживал за другой стол – переговорный.

Результат был. Тем более что хозяин – человек нейтральный, что называется, честный маклер, был тут как тут. Что-то подсказывал, на ходу изобретал, в итоге выход находился. А ведь прежде всё казалось безнадежным. Было еще одно, что вызывало к Романову уважение. Политика – грязная штука, и у себя дома друзья владельца “Элизиума” нередко попадали в нехорошие истории. Так вот, если просили помочь, Романов не отказывал. Благодаря деньгам, связям улаживал дело. Да так аккуратно, что ни разу никого не подвел.

Жизнь катилась как по рельсам двенадцать лет. Поток гостей в “Элизиуме” не иссякал, пока в 1990 году не случилась беда. Романов, который не просто самовластно правил этим земным раем – но был его душой, погиб, катаясь на горных лыжах. Землетрясение вызвало сход лавины, она и погребла его под собой.

Вообще в Андах что землетрясения, что лавины не редкость. Трясло и в тот день, хоть не сильно. Но дело было в октябре, в Южной Америке это весна, в горах много тяжелого мокрого снега. Вместе со льдом и камнями он, будто экспресс, с ревом промчался по долине, как спички смел с лица земли мачты подъемника вместе с домом тренера-француза, поломал пару сотен больших елей и, лишь упершись в гряду скал, выдохся. Француз не погиб, он был внизу, в конторе, а вот Романова больше никто не видел. Впрочем, тело его почти не искали, слой наносов был чересчур глубок. Для очистки совести следующим днем потыкали щупами, потыкали и ушли. Хозяина не стало, и уже через год Кристина Санчес писала подруге, что “дворец никому не нужен и заброшен, живут там только два человека – старик-сторож и охранник. Асьенда в запустении, быстро разрушается”.

Крупные буэнос-айресские газеты без исключения отозвались на смерть Евгения Романова большими статьями и подробными некрологами. Но “Эсквайр” привлекли не некрологи, а фраза из “Ла-Платского телеграфа”, где было сказано, что последние полгода жизни покойный часто бывал невесел, и причиной тому заявления его европейской родни. Например, “Таймс” и “Монд” писали, что американские и европейские Романовы обеспокоены активностью своего аргентинского кузена, вернее же всего – просто самозванца. Что депутация из глав каждой ветви великих князей в ближайшее время отправится в Буэнос-Айрес, и там на месте будет разбираться, кто этот новый Романов, откуда он вообще взялся. Если окажется, что обыкновенный мошенник, к делу придется привлечь полицию.

История началась не вчера. Романовы только после недавней войны с немалым трудом сумели договориться о принципах старшинства и кончить свары, а тут чертиком из табакерки возникает наш Евгений, снова всё рушит. Деньги у него немереные, прорываясь к власти дорогими подарками, взятками, он сманивает на свою сторону одного члена царствовавшего дома за другим. Если его не остановить, опять начнется анархия. Она окончательно всех скомпрометирует. Сделает из русского императорского дома балаган.

Впрочем, разговоров было много, но билеты не куплены и места в отелях не забронированы. Стоило Евгению Романову сгинуть под десятью метрами снега, уйти, будто его и не было, об этих планах больше не вспоминали. Но на “Элизиуме” смерть Евгения Романова поставила крест. Когда в положенный срок вскрыли завещание, стало известно, что оно – калька завещания его супруги Валерии ла Томба. Всё свое движимое и недвижимое имущество Романов распорядился передать единственной наследнице – Кристине Санчес, причем с той же самой целью возвращения на русский трон законной династии Романовых.

После смерти Евгения Кристина Санчес бывала в “Элизиуме” несколько раз, но никогда не ночевала, было видно, что визиты сюда ее тяготят. Во второй свой приезд она привезла на асьенду хорошего опытного управляющего, но толку не было. Без Романова люди один за другим уезжали и остановить распад не получалось. Будто не желая жить при новых хозяевах, “Элизиум” на глазах хирел. Поначалу Кристина все-таки пыталась что-то сделать, но скоро отчаялась, решила продать имение. Но и тут ничего не вышло. Агент, который должен был подыскать другого владельца, побывав в “Элизиуме” через пять лет после смерти Романова, объявил, что продавать, в сущности, нечего. Та лавина, что убила прежнего хозяина, повалила сотни деревьев, в нескольких местах они перегородили ручей и во время паводка вода регулярно выходит из берегов, затапливает дворец. Стоит в нем по месяцу и больше. В итоге сырость неимоверная, наборный паркет вздыбился и пошел трещинами, лепнина отвалилась, а тканая обивка на стенах наполовину съедена плесенью. То же и вокруг дворца. Террасы с лестницами занесены песком, глиной, илом; виноградник зарос сорняками и одичал; парк снова сделался обычным лесом. Привести дворец в порядок нечего и пытаться. Проще разобрать и строить заново. Короче, за сколько купили землю, за столько ее можно продать, а остальное гроша ломаного не стоит.

После этого об “Элизиуме” не вспоминали почти четверть века, пока еще одно печальное событие не вернуло поместье на первые страницы не только латиноамериканских газет. В 2015 году в своей квартире в фешенебельном районе Буэнос-Айреса, на углу бульвара Карла Арагонского в доме № 11, Кристина Санчес покончила с собой. По-видимому, она хотела уйти из жизни тихо, никого не тревожа, оттого стрелялась через подушку, но соседи всё равно услышали выстрел и вызвали жандармов. Полицейское управление находилось буквально в двухстах метрах от дома Санчес, на четной стороне того же бульвара, и бригада приехала уже через пять минут. Думали – ограбление, но, взломав дверь и комната за комнатой обойдя квартиру, в кабинете Санчес капитан полиции, который должен был проводить дознание, понял, что хозяйка собственноручно свела счеты с жизнью.

Самоубийство по аргентинским законам – серьезное преступление и, расследуя подобные дела, принято проводить тщательный обыск. С капитаном были четыре жандарма. Они разошлись по комнатам и начали так называемую выемку документов. Нашли огромное количество счетов, других деловых бумаг и среди прочего сотни писем и документов, по всей видимости, на русском языке. Позвонили в управление и попросили прислать человека, который мог бы в этом разобраться. Пока его ждали, как снег на голову приехали сотрудники российского посольства в Буэнос-Айресе: несколько человек, судя по выправке и карманам, откляченным пистолетами, охранники и с ними дипломат высокого ранга. Он предъявил документы на имя Николая Иванова – первого советника посольства, и заявил, что полиции в данной квартире делать нечего. Покойная Кристина Санчес имела двойное гражданство – аргентинское и российское, являлась работником посольства, соответственно, ее квартира обладает дипломатическим иммунитетом. Иванов держался очень уверенно, и старший в полицейской бригаде, капитан, человек немолодой, довольно робкий, был склонен с ним согласиться.

У Аргентины с Россией были тогда отличные отношения. Кроме того, в спальне хозяйки, в сейфе, они в самом деле нашли российский паспорт с фотографией Кристины Санчес, выданный на имя Елены Владимировны Горбуновой. Было похоже, что дипломат прав и ему, простому капитану, путаться сюда не стоит. Он дал команду прекратить обыск, что разрядило обстановку. Жандармов и посольских было по пять человек, то есть силы равны, отчего и он, и советник посольства сильно нервничали, а тут и его люди, и охранники сели по обе стороны от сползшего с кресла тела покойной Санчес и заговорили о футболе.

Всё же капитан колебался. В этой истории были подводные камни, он их чувствовал, боялся ошибиться. В общем, еще ничего не было решено, когда в кабинет Санчес вошел детектив из полицейского управления. Переводчика найти не сумели и послали детектива. Правда, он был из семьи русских эмигрантов и язык знал неплохо.

Новый человек – всегда главный, и советник посольства стал читать ему лекцию о дипломатическом иммунитете. Читал грубо, нагло, видно было, что Аргентину он в грош не ставит. Конечно, тон был взят возмутительный. Полиция в Аргентине – какая-никакая власть, и хамить так откровенно не стоило. Но советник впал в раж и уже не мог остановиться. Как и капитан, детектив понимал, что для присутствующих – неважно, кто они: жандармы или посольские охранники – добром дело не кончится.

Но ясно было и другое – по указке черт знает кого просто повернуться и уйти из квартиры Санчес тоже нельзя. Этого им не простят. Он отвел капитана в другую комнату и принялся втолковывать, что без согласия их собственного начальства уходить неправильно. Надо позвонить в полицейское управление и в МИД. Капитан дал добро и, вернувшись в кабинет, Санчес сказал советнику, что они еще ненадолго задержатся, необходимо уладить формальности. Было видно, что дипломат недоволен, даже очень недоволен, но считает, что идти напролом повода пока нет.

Первым отозвался МИД. Оттуда сообщили, что имела или не имела Кристина Санчес российское гражданство, они понятия не имеют, но в списке сотрудников Российской миссии Кристина Санчес не значится, соответственно ее квартира иммунитетом не обладает. Только капитан повесил трубку, как позвонили из полицейского управления, подтвердили то, что сказал МИД, и потребовали немедленно удалить из квартиры покойной Санчес посторонних. Капитан попытался объяснить, кто такие эти посторонние, но его и слушать не стали, повторили лишь, что удалить – значит удалить.

Дело вновь начало обостряться. Вместо того чтобы и дальше мирно говорить о футболе, полицейские и охранники, теперь набычившись, стояли друг против друга. Как и положено – правая рука в кармане на пистолете, – они нервно ждали команды. Впрочем, отмашки до сих пор не было. И советник, и капитан еще надеялись кончить всё по-хорошему, но оба боялись, что уже не получится.

Явного перевеса ни у кого – ситуация патовая. Однако время работало не на советника, и, как прежде капитан, он, выйдя в соседнюю комнату, принялся названивать начальству. Попеременно в посольство и в Москву. Посольство не хотело неприятностей, Москва от одной мысли, что квартира Санчес достанется аргентинцам, билась в истерике. Раз нельзя по-другому, пусть применит силу, орали ему.

Свести между собой то и то не получалось. Советник давно понимал, что для него всё одно – клин. Москва и посольство соображали медленнее, но скоро и они перестали отвечать на звонки. Советник знал, что стрелять ни при каких условиях не будет, но для приличия тянул время, ждал еще час: вдруг в совсем уже высоких кабинетах Москвы и Буэнос-Айреса между собой договорятся. Когда час вышел, он сказал своим людям, что они уходят. Капитан и советник попрощались вполне дружески. Оба не хотели крови, оба были люди зависимые и знали, что, если сегодня кто-то из них проиграл, это не его вина.

Сама история была закончена, но к ней полагался эпилог. Советник и капитан как люди чиновные уважали этикет, знали, что процедуры и правила должны быть соблюдены. Человека ведут страсти, он безумен, сплошь и рядом творит бог знает что, а этикет, наоборот, спокоен и рассудителен. В нем есть выдержка, которую оба уважали. Оттого уже в дверях советник заявил, что они вынуждены подчиниться грубой физической силе. Сказал, что вне всяких сомнений российское Министерство иностранных дел заявит аргентинской стороне самый решительный протест и будет ждать удовлетворения своих законных требований.

Конечно, у капитана не было подобной выучки, но и он оказался на высоте. Объявил советнику, что протест российской стороны будет незамедлительно передан его полицейскому начальству, а дальше, по обычным каналам – в Министерство иностранных дел Республики Аргентина.

Покончив с этим противостоянием, “Эсквайр” переходит к сути, то есть к тому, что́ аргентинская полиция нашла в квартире покойной Кристины Санчес. Улов был оглушительный. Он был так велик, что с ним и сейчас не знают, что делать. По-прежнему в частных разговорах многие высшие чины Аргентины не скрывают, что если бы квартира Санчес на пару дней осталась за Россией, обе стороны были бы в выигрыше. Но всё сложилось, как сложилось, и теперь, если кратко, ситуация выглядит следующим образом.

Те тысячи и тысячи счетов, писем, контрактов и донесений, что были найдены в квартире Кристины Санчес, не оставляли сомнений, что Евгений Романов почти двенадцать лет был нашим главным разведчиком в Латинской Америке. О каждой встрече на вилле “Элизиум”, обо всех переговорах его гостей он собственноручно писал отчеты, которые через Кристину Санчес немедленно переправлялись в Москву.

Более того, идеи и предложения, которые Романов как посредник делал во время этих переговоров (“Эсквайр” раньше уже писал, что обычно они принимались), с начала и до конца сочинялись в Москве. Тот же расклад и с нехорошими историями, из коих Евгений Романов так ловко вызволял своих знатных друзей. Проблемы решала Лубянка или ее напарники из Гаваны. В общем, что бы ни происходило к югу от американских Соединенных Штатов, везде кукловодом была Москва, и кукловодом мастерским.

Разбирающиеся в подобного рода вещах теперь или аплодировали, или со злости грызли ногти. Но завистников больше, и скандал вышел немереный. Он был бы просто вселенским, но, к счастью для Москвы, большинство лиц, поминавшихся в бумагах Санчес, были или в могиле, или давно не у дел.

Что же касается самой Кристины, она тоже была нашей разведчицей. Как и Романов, родилась в России, он – где-то под Магаданом, она – в Курске. Прежде чем попасть в Аргентину (ее отец в годовалом возрасте был вывезен из окруженного франкистами Мадрида в Россию), Санчесы эмигрировали в США, где Кристина окончила в высшей степени престижную юридическую школу при Гарвардском университете. В Буэнос-Айресе она вела дела нашей резидентуры. Романов взял на себя дипломатическую часть, а Санчес ведала юриспруденцией и бизнесом. Последний рос как на дрожжах, так что при Романове латиноамериканская резидентура не брала у Москвы ни копейки, наоборот, перечисляла миллионные суммы в Нью-Йорк и Европу.

Кристина не просто была любовницей Романова, она его страстно любила, и еще когда несчастного князя погребла под собой лавина, от горя едва не покончила с собой. К счастью, через неделю Лубянка, а с ней и сам Романов ее успокоили. Оказалось, что за день до лавины в “Элизиум” из Москвы инкогнито были переправлены два подрывника. Они пробурили в леднике несколько десятков шурфов, под завязку набили их динамитными шашками и, запалив бикфордовы шнуры, спустили вниз накопившиеся за зиму миллионы тонн мокрого снега.

Пока он, грохоча, как курьерский поезд, сносил всё на своем пути, Евгений Романов стоял чуть выше ледника на скалистой площадке и спокойно наблюдал за этой репетицией апокалипсиса. Вскоре рядом приземлился вертолет и, взяв его на борт, через минуту взлетел. Спустя три часа, не спеша обогнув несколько высоких горных пиков, вертолет перевалил главный хребет Анд и уже недалеко от чилийской столицы Сантьяго приземлился на небольшом частном аэродроме. В Сантьяго Романов пробыл три дня, а дальше “Аэрофлот” через Гавану благополучно переправил его в Москву. Он прибыл в Шереметьево 15 октября 1990 года.

Как выяснил “Эсквайр”, на родине Романова встретили без лишнего шума, но вполне ласково. Будто из мешка Деда Мороза вручили ему все причитавшиеся за два десятка лет беспорочной службы чины, звания и награды, прибавили к ним сберегательную книжку “на предъявителя”, где лежало жалованье за те же двадцать лет, а также три аккуратных конвертика, каждый с ключом. Первый – от трехкомнатной квартиры в высотке на Котельнической набережной, второй – от машины “Волга” с форсированным двигателем, и третий – компенсация за “Элизиум” – от очень неплохой дачи прямо на берегу Пестовского водохранилища. После чего с почетом проводили на пенсию. В Советском Союзе, потом в России Романов прожил еще двадцать пять лет, по большей части как раз на даче, которую очень полюбил. Скончался он в нынешнем, 2015 году в Кремлевской больнице. Его убил тяжелейший сердечный приступ.

Технически эвакуация Романова из Аргентины была проведена безукоризненно, но сама по себе она была полным бредом. На Лубянке куратором нашего героя был некий Крестовский – отъявленный трус. На своем подчиненном он выслужил генерал-лейтенанта и, когда депутация европейских Романовых – трое восьмидесятилетних старичков, из которых песок сыпался, – собралась было в Аргентину, отчаянно перепугался. Стал убеждать руководство внешней разведки, что эта незваная “родня” раскроет всю советскую разведсеть в Аргентине. Короче, если Романова немедленно не вернуть на родину, провалов будет столько, что никому мало не покажется. Поколебавшись, с ним согласились.

После того как Романов оказался в Москве, руководство резидентурой перешло к Кристине Санчес. При ней не было никаких серьезных сбоев, никто не провалился и никто не перебежал на другую сторону; тем не менее сеть хирела на глазах. Кристина была устроена по-другому, перенять то, что с таким изяществом делал Романов, она не сумела. Всё же ни шатко ни валко (в смысле экспортно-импортных операций очень успешно) работа шла, пока Лубянка не сообщила в Буэнос-Айрес, что Романов скоропостижно скончался в Кремлевской больнице. Узнав, что своего возлюбленного она уже никогда не увидит, Кристина наложила на себя руки.

Я не без любопытства прочитал эту статью, но подробно ее здесь излагаю по другой причине. Дело в том, что спустя два месяца после того, как распечатка “Эсквайра” попала мне в руки, – днем раньше мы всем семейством вернулись из-под Ростова и мои сразу отбыли на дачу, – позвонили в дверь.

Я открыл. Вошли четверо и, показав соответствующие книжечки, представились сотрудниками органов государственной безопасности. Судя по документам, все были офицерами – от лейтенанта до полковника. Тут же, в коридоре, они предъявили мне ордер на обыск. Дальше мы проследовали в гостиную, где один – тот, что полковник – остался со мной. Он в кресле, я на диване, мы девять часов кряду вели ничего не значащие разговоры о погоде, об археологических партиях на юге России, с которыми я с семьей каждый год ездил в поле.

Он поддерживал беседу как был выучен на службе, а я из последних сил цеплялся за обычную жизнь, которая сохла, скукоживалась на глазах. Потому что три других офицера всё это время медленно, и вправду чуть не с лупой, обыскивали комнату за комнатой. В том числе и гостиную, где сидели мы с полковником. Сначала письменные столы, потом книжные и платяные шкафы, сервант, горку, за ними пришел черед антресолей; мы их лет десять назад забили под завязку и с тех пор туда не заглядывали. Покончив с антресолями, они принялись простукивать стены, пол, особенно тщательно – подоконники.

В конце концов, к семи часам вечера (мои, слава богу, еще были на даче) они, вывернув наизнанку, выпотрошив весь дом, принялись перетаскивать в комнату дочери то, что решили забрать с собой. Образовался целый Монблан рукописей и машинописных копий, сотни папок газетных и журнальных вырезок: статьи, рецензии – всё же я не один десяток лет проработал книжным редактором; довеском к рукописям стал дневник жены и мой собственный и наша переписка за тридцать лет. В общем, полный семейный архив. Я не раз бросал лозунг, что так дальше жить нельзя: бумаги вкупе с бумажной пылью нас съедят, – и вот, кажется, был услышан. Мои гости справились с задачей в один присест.

Отделив, на что положили глаз, они вызвали с Лубянки микроавтобус с двумя рядовыми в качестве грузчиков; пока те набивали большие брезентовые сумки, сели тут же, в гостиной, и, извинившись, мирно закурили. Впрочем, перекур был недолгим. Едва бычки оказались в пепельнице, полковник вынул из кожаного портфеля другой ордер – на сей раз на мой арест.

Я расписался и дальше без единого свидания восемь с лишним месяцев провел в одиночной камере внутренней тюрьмы на Лубянке. Меня не били, ни разу пальцем не тронули; хотя ночные допросы случались, в общем, давали спать. Кормили тоже нормально, и всё равно во мне был такой ужас, что я был готов взять на себя что угодно.

Следователь, который вел дело, по-видимому, считал, что лучший способ расколоть арестованного – это его сломать, и здесь первый помощник – полная неизвестность. Он даже не говорил, в чем меня обвиняют, только требовал, чтобы я признался. Единственное, что от меня не скрыли, это что я агент американской разведки, “крот”, который создал внутри наших органов безопасности глубоко законспирированный шпионский центр.

Уже на втором допросе он, ликуя, стал объяснять, как они расправляются с подобными гадами – живьем сжигают их в печи. Печь тут же, рядом, в подвале здания, где меня сейчас допрашивают. Не поручусь, что он был заурядным садистом, но живописал, как изменника кладут живым в гроб, как по смазанным маслом полозьям не спеша вталкивают в печь, где “крот” и сгорает, – очень художественно.

Может, из-за его рассказов, а скорее, просто от безнадежности не прошло месяца, как я был согласен сознаться в любом преступлении, только бы следователь и вправду спас от печи. Тем более что он дал понять, что они не звери, раскаявшихся преступников не убивают, дают им пожизненное заключение и отправляют в тюрьму, которая находится на острове, посередине Белого озера, и которую они между собой зовут “Белым лебедем”. “Белый лебедь” даже звучало мелодичнеe, немудрено, что я радовался как дитя.

Вообще я был готов к самому тесному, самому искреннему сотрудничеству, но тут следователь вдруг сменил песню, стал говорить, чтобы я зря губу не раскатывал, каторжная тюрьма – не сахар. Печь – и минуты не пройдет, уже отмучился, а кто чалится в “Белом лебеде”, только и мечтают, как наложить на себя руки. Пожизненно сидеть тяжело, такого врагу не пожелаешь, но охрана на Белом озере бдительная, свести счеты с жизнью мало кому удается. В общем, развилка была та еще – привычная нам борьба хорошего с еще лучшим.

Я не знал за собой вины, мне и в голову не приходило, что арест связан с несчастной статьей из “Эсквайра”, и от всего этого – от того, что не мог понять, чего от меня хотят, каких показаний и на кого, от бесконечных допросов и одиночного заключения, печей и “Белого лебедя”, – впал в полную апатию. Я был в совершенной прострации и даже не заметил, что меня перестали вызывать на допросы, а когда недели через две следствие возобновилось, увидел, что дело передали другому чекисту.

Очевидно, за полгода на Лубянке успели разобраться в изъятых у меня бумагах, соответственно, новый следователь вел допросы иначе. Спрашивал конкретные вещи и про конкретных людей, главное, людей, которых я и в самом деле хорошо знал, был с ними связан долгие годы. С точки зрения морали всё тоже было щадяще: те, кто интересовал Лубянку по моему делу, в большинстве своем были в могиле, так сказать, выбыли из земной юрисдикции, навредить им я уже не мог.

Чтобы дело шло более споро, я не отвлекался на вещи, которые им и без того известны, второй следователь за сотни часов допросов и сам нарассказал немало всего. Многое мне, конечно, и в голову не приходило. В общем, без моего тогдашнего сидения на Лубянке, без, можно сказать, добровольной помощи наших спецслужб достроить до целого то, что пойдет дальше, я бы вряд ли сумел.

Последние два месяца, что я провел во внутренней тюрьме, прошли для вашего покорного слуги довольно спокойно. Я даже не удивился, хотя, конечно, очень-очень обрадовался, когда, вызвав меня на очередной допрос, следователь попросил прочитать и подписать какую-то бумагу – я думал, вчерашний протокол, а оказалось, постановление суда о прекращении моего дела.

Оно, объявил следователь не без торжества, закрыто за отсутствием состава преступления, и уже через час, уладив формальности, они на своей машине отвезут меня домой. В течение месяца будет возвращено и изъятое при обыске. Следователь не скрывал: рад, что эта история так благополучно закончилась, поздравлял меня – мы даже обнялись на прощание.

* * *

Забегая вперед, скажу, что, в сущности, перед нами история Электры. Конечно, случается, что по обстоятельствам времени действующие лица отклоняются от оригинала, бывает, и выламываются из роли, но тут ничего не поделаешь. Некоторые вещи не в нашей власти. Не меньшая роль, чем у Электры, у царя Агамемнона, у него самого и у его царства, то бишь наследства, которое, придет срок, Электра переймет и распорядится им по собственному усмотрению. Впрочем, я уверен, что это ее “усмотрение” Агамемнон бы одобрил, полностью поддержал.

В повествовании микенский царь выступает под фамилией Жестовский. Николай Осипович Жестовский. Соответственно наша Электра – его дочь Галина Николаевна Жестовская-Телегина. Еще надо сказать, что судьба не раз и не два сталкивала меня с обоими. Но только недавно одно и другое стало сопрягаться, проступили общие контуры постройки. Казавшееся приблудным, взятым из другой оперы, шаг за шагом нашло свое место. Однако сама возможность подвести стены под крышу была простым везением.

В 2012 году в искусствоведческом журнале “Золотое сечение” я опубликовал эссе, которое называлось “Бал у сатаны: его этика и эстетика”. Оно было замечено. Во всяком случае, примерно через месяц меня позвали работать в маленькое и вполне рафинированное издательство, которым владел некий Павел Кожняк. Им нужен был редактор для трехтомника Николая Жестовского, о котором к тому времени – так получилось – я был уже наслышан. С этим эссе я и связал свое приглашение. Повторю здесь его текст целиком, потому что иначе некоторые вещи останутся темными.

Бал у сатаны: его этика и эстетика

Подобно другим сравнительно консервативным людям, я убежден, что эстетика и этика – одного поля ягоды, оттого с трудом представляю себе красоту без добра, милосердия и справедливости. У М. Булгакова в “Мастере и Маргарите” – как и прочее, безукоризненно – написан бал у сатаны. Насколько я помню, в комментариях отмечается, что прообразом его стало празднование Нового года в Московской резиденции американского посла – Спасо-Хаусе.

Должность посла тогда исполнял Уильям Буллит, старый приятель президента Рузвельта, человек богатый, независимый и по своему отношению к жизни вполне богемный. Такое в те годы бывало сплошь и рядом. Дипмиссии редко возглавляли кадровые дипломаты, куда чаще посольством правили друзья президента и главные жертвователи на его предвыборную кампанию. Впрочем, последнее никому не в укор.

В свое время я не один раз пытался написать понимание мира всякого рода сектантскими учителями и пророками, считал, что иначе не разобраться в том, что происходило в России в XX веке. Подобно пророкам древности, они учили из уст в уста, и, если, по Булгакову, рукописи не горят, то слово без бумаги оказалось более непрочным. В тюрьмах и лагерях канули и те, кто учил, и их последователи. Не осталось ничего, только отсвет, только странное ощущение, что за новым и единственно верным учением Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина, за взявшейся невесть откуда и тут же одержавшей решительную викторию партией большевиков скрывается всеми давно и столь безнадежно ожидаемая финальная схватка сил добра и сил зла, Христа и антихриста.

Антихрист – вот он уже, но главное, как было предсказано, мы обманулись, приняли его за Спасителя, и, значит, сама Земля обетованная, наша земля со всем, что в ней было и есть, отдавшись сатане, сделалась нечистым царством. И всё же нас не оставляет надежда, что конечная победа останется за Христом и супостата на веки вечные низвергнут обратно в адскую бездну. Тогда и наступит, придет время пресветлого райского царства, будет построен научный коммунизм.

Я писал такое понимание мира, будучи убежден, что оно непоправимо утрачено, сгинуло без остатка, писал наугад, неуверенный ни в словах, ни в том порядке, в каком они должны следовать друг за другом, оттого меня и поразило, когда в обществе “Мемориал”, куда с середины осени прошлого, одиннадцатого года я хожу как на работу, почти каждый день, мой хороший знакомый, Борис Виленкин дал прочитать воспоминания Александра Евгеньевича Перепеченых “Трагически ужасная история XX века. Второе пришествие Христа”: записанные и с крайним тактом, я бы сказал, целомудрием отредактированные (везде слышен живой голос автора) Шурой Буртиным и Сергеем Быковским. Опубликовало их издательство “НЛО”.

А. Е. Перепеченых отсидел десять лет при Сталине, причем по большей части на Колыме, но и там месяцами не вылезал из БУРа – бараков усиленного режима, с их неимоверным холодом и убийственно малой пайкой за то, что отказывался работать в дни, на которые падали двунадесятые праздники. Сидел Перепеченых и дальше, при Хрущеве и Брежневе, только тогда религиозные статьи были спрятаны за невинным тунеядством, и он, хотя всю жизнь работал с восхода до заката, строил дома для людей и коров, то есть в тогдашнем просторечии шабашил, и был в окрестных хозяйствах – как человек в высшей степени добросовестный, умелый – нарасхват, всё равно получал срок за сроком.

Община, в которую входил Перепеченых, была частью течения истинно-православных христиан и числила себя последователями Федора Рыбалко (по его имени они и звались федоровцами), родившегося в селе Прогорелово Петропавловского района Воронежской области. Вышеназванный Федор Рыбалко был солдатом на Первой мировой войне и на ней убит. Но потом – дело было уже после революции – в него воплотился Спаситель, Федор Рыбалко воскрес и стал ходить по селам и деревням, уча народ истинной вере.

Федоровцы прошли через самые страшные лагеря, и те, кто выжил, окончательно освободились только в конце шестидесятых годов. Мир, в котором им довелось жить, они считали за царство антихриста, хотя сами про себя говорили, что после Второго пришествия Христа на землю живут в постоянной радости, как пишет Шура Буртин, так сказать, Вечной Пасхи.

Советскую власть, всё устройство законов и правил, по которым она жила, они понимали исключительно как власть антихриста, считали, что любые документы – паспорта, профсоюзные книжки, как и пенсии, подписки на займы – договора с сатаной, согласие на то, чтобы он тобой управлял. Грех даже водить детей в школу, не говоря уж о службе в армии – и то и то признание власти антихриста, участие и соучастие в его делах. По свидетельству Соловецкого сидельца Олега Волкова, истинно-православные христиане в лагере, как правило, отказывались называть и свое имя – отвечали: “Бог знает”.

Книга А. Е. Перепеченых, кроме прочего, мартиролог по другим федоровцам, по большей части лежавшим в земле, где-то далеко в Сибири, на кладбищах, где не было ни гробов, ни настоящих могил, в лучшем случае – сбитый из двух плашек крест, но главное, она о торжествующем сатане, о его вечном и нескончаемом бале.

И вот я подумал, что литература по своей природе – сказка, жизнь в ней такая, чтобы ее можно было выдержать и не сойти с ума. Оттого у Михаила Булгакова сатана зовет к себе на бал каких-то дантовских или позднеготических персонажей, убийц собственных детей и отравительниц чужих мужей, женихов, продающих невест в публичные дома. На одну ночь он извлекает их из ада, будто дает свиданку с волей, а потом отправляет обратно в бездну, на вечные муки.

Конечно, и с подобным балом Булгаков бо́льшую часть жизни ходил по самому краю, и если сумел дописать роман, на свое и наше счастье, и сумел умереть в собственной постели, то лишь благодаря редкому везению. Но если бы сейчас мне при совсем других обстоятельствах довелось ставить бал у сатаны, я бы обошел стороной резиденцию американского посла, тем более что она называется Спасо-хаусом – почти Домом спасения; сказал бы себе, что и для антихриста дипломатический иммунитет есть дипломатический иммунитет, нарушать его без серьезных причин он не решится, значит, то, что происходит за высокими посольскими стенами, пусть, как и раньше, останется изъято из общего порядка вещей, бал же у сатаны сделал бы, основываясь, с одной стороны, на “Воспоминаниях” А. Е. Перепеченых, а с другой – на очень любимых народом новогодних праздничных концертах разных ведомств, испокон века охраняющих наш сон и покой. Ритмику, как привычно, задал бы популярными патриотическими и лирическими песнями, а между шли бы вставные номера. Нет сомнения, что их бы легко набралось на бал, который длится не одну-единственную ночь, а много лет, даже десятилетий, но пока, для затравки, ограничимся двумя.

Первая сцена восходит к запискам – частью опубликованным – Ю. П. Якименко, в свое время профессионального вора, потом, еще в лагере ушедшего, как он сам пишет, к “умным мужикам”. Называются они “По тюрьмам и лагерям” и хранятся в архиве общества “Мемориал”. Вторая – к рукописи чекиста, потом начальника милиции города Иваново, позже тоже сидельца, М. П. Шрейдера. Ее заголовок “Воспоминания бывшего чекиста-оперативника”. В свою очередь, и они частью опубликованы, а оригинал находится также в архиве “Мемориала”.

Первая сцена. Воровской этап в Северные лагеря. Не доезжая Вологды, состав отгоняют на запасные пути и там оставляют. Осень, пожухлая болотистая низина, уже битая ночными заморозками, вдалеке лес. Напротив одного из вагонов, сразу за канавой – цыганский табор.

Этих бедолаг тоже куда-то перегоняют. Повозок не видно, только пара хилых изможденных лошадей выковыривают из земли остатки травы, да где чуть выше и, значит, суше, вокруг костра сидят несколько пожилых цыган. Не знаю, что находит на воров, но они через оконную решетку начинают просить их сплясать, потешить, развеселить душу. Распаляясь всё больше, уговаривают цыган и уговаривают, но тем не до танцев: мрачные, угрюмые, они и не смотрят на зэков.

Настроение воров – штука переменчивая, они в последний раз кричат старикам: “Чавэла, чавэла, где ваша цыганская кровь? – и тут же: – Раз вам западло танцевать перед нами, мы сами вам спляшем. Слушайте ромы, слушайте!” Двое воров в этом вагоне отличные чечеточники, они даже на этап попали в штиблетах с правильными набойками. Пол телячьего вагона, конечно, нечист, но, отшлифованный бессчетными зэчьими ногами, всё равно зво́нок, как сцена.

Конвоиры молчат и не вмешиваются, им тоже хочется праздника. Пока, красуясь, выделываясь друг перед другом, пляшут только двое, остальные – кто подпевает, кто отбивает ладонями ритм. Но скоро просто сидеть и остальным делается невмоготу. Всех захватывает бешеная пляска.

Естественно, откаблучивать, как чечеточники, никто не умеет, каждый пляшет как может. Кто лезгинку, кто гопак, кто “камаринского” или просто вприсядку. В “барыне”, плавно покачивая бедрами, но огибая, никого из танцующих не касаясь, проходит павой недавно запетушенная малолетка. Вслед их вагону подключается соседний, и скоро весь состав вибрирует так, будто машинист разогнал его до какой-то безумной скорости и теперь его раскачивает и на стыках кидает из стороны в сторону.

Надсадность, исступленность этой пляски, ее шик, ее экстаз, кажется, пронял и цыган, потому что, когда воры, прервавшись, снова обращаются к ним: “Чавэла, чавэла”, – по знаку старого цыгана поднимаются несколько молодых ром. Поначалу, вяло прихлопывая по сапогам, они тянут свои “нэ-нэ-нэ”, но скоро к ним присоединяются молодки в цветастых юбках, а затем в круг входит старая цыганка, до пупа увешанная монистами и браслетами. Конечно, плясать на мягкой, переполненной водой земле не то же самое, что на ресторанном паркете, но она с такой страстью трясет вываливающимися из кофты большими, тяжелыми грудями, что заводит весь табор.

Теперь уже воры хлопают, подпевают не себе, а цыганам. Якименко пишет, что это не расскажешь и не опишешь: просто посреди беды, из которой мало кому удастся вырваться, посреди осени, холода и быстро сгущающихся сумерек вдруг сделался праздник, и люди забыли и про то, что им уже выпало на долю, и про то, что еще предстояло пережить. Забыли, что их ждет Крайний Север, бесконечная работа, голод, пеллагра и смерть.

И, когда эшелон снова тронулся, медленно, не спеша переходя со стрелки на стрелку, начал набирать скорость, цыгане, провожая воров, еще долго махали им руками. А в ответ сотни зэчьих рук, расталкивая друг друга, тянулись к окошку, чтобы поблагодарить цыган за нежданную радость. И эта радость, заключает Якименко, “осталась с нами, никуда не уходила до Печорской пересылки”.

Вторая сцена. У гэпэушников к каждому был свой подход. Конечно, некоторые приемы, например при отборе валюты и золота, считались общеупотребимыми, почти обязательными, в частности, присутствие в зале, куда со всего города повестками сгонялись нэпманы, двух-трех “подсадных уток” (обычно из прежде раскулаченных маклеров черного рынка).

“Засланные казачки” в нужный момент и по соответствующему знаку первые начинали во всем признаваться и каяться. Но в прочих отношениях уважалась специфика. В частности, вышеупомянутый Шрейдер, чье отличие от других чекистов только в том, что он оставил подробные и весьма интересные воспоминания, сам обо всем рассказал, больше другого гордился тем, как работал с соплеменниками, даже отметил, что его именем родители пугали детей.

Один подход был к фабрикантам, другой к торговцам. Между фабрикантами различали тех, кто сделал себе имя до революции, и новых людей, что называется, выдвиженцев НЭПа. Среди торговцев в отдельный подвид выделяли владельцев магазинов тканей и тех, кто специализировался на колониальных товарах. Вместе собрали врачей, в первую очередь зубных – эти в любом случае имели дело с золотом, – гомеопатов и врачей общей практики.

Думаю, смысл был в том, что те, кто сидел рядом, знали друг друга и знали, что, в общем, все они одинаково смотрят на советский режим. И вот, когда в такой гомогенной среде кто-то публично, нередко со слезами и криками, начинал “колоться”, удар выдерживали немногие. За подсадными утками открыть душу родной власти, снять с себя грех устремлялись и остальные.

Но вернемся к Шрейдеру, который, как представляется, настолько успешно работал, что одна из его операций тоже достойна бала у сатаны. Нэпманы из евреев собраны в клубе работников НКВД. На фронтоне видная издалека надпись: “Добро пожаловать”. Все приглашены с женами (обычная практика): женщины доверчивее, главное же, они истеричнее и податливее, что чекистам известно. Как было указано в повестке – с женами, – так и явились; не ослушался, кажется, никто.

Начинает Шрейдер вполне благожелательно с чего-то вроде политбеседы. Объясняет нэпманам, что они должны быть благодарны советской власти, при ней и речи нет о погромах, во время которых тысячи евреев были убиты, многие тысячи их жен и дочерей изнасилованы. Уничтожила революция и черту оседлости, значит, ждать возвращения прежнего режима у них резона нет. Наоборот, не жалея ничего, они должны помогать новому строю. Страна сейчас отчаянно нуждается в индустриализации. Необходимы золото и валюта, чтобы закупать оборудование, станки, целые заводы.

Пока, так сказать, типично и не слишком любопытно, но есть и изюминка. Зал клуба радиофицирован, что по тем временам редкость, и вот за стеной перед микрофоном – чекист еще не закончил доклад о текущем моменте – хороший скрипач, тоже приглашенный гэпэушной повесткой, со всем мыслимым старанием и чувством начинает играть “Кол нидрэ”, “Плач Израиля”, другие похоронные молитвы и траурные песнопения.

Чекист и скрипка мастерски разыгрывают партию двух следователей – доброго и злого. Чекист добрый. И вправду, времена, если речь о нэпманах, еще вполне вегетарианские, их редко расстреливают, сплошь и рядом даже не сажают. Если они соглашаются на добровольную сдачу валюты и золота, их по официальному курсу обменивают на облигации государственного займа, которые везде принимают наравне с обычными деньгами.

Чекист и склоняет их отдать валюту и спокойно идти по домам. Только если они будут упорствовать, выкажут себя врагами советской власти, революция и расправится с ними как с врагами. В общем, чекист не хочет им зла; другое дело скрипка. Скрипка безжалостна, она не знает ни милости, ни снисхождения, для скрипки им уже нет места на земле, она приговорила их и теперь хоронит заживо.

Уже при первых ее звуках всё стихает. Потом начинается что-то странное. Временное задержание – почти арест; тревога, страх за будущее, за детей усугубляют напряжение, и скоро в зале делаются слышны всхлипывания. То тут, то там раздаются истеричные возгласы и нечленораздельные выкрики, рыдания. Не прошло и получаса, как плач делается почти всеобщим.

Похоже, женщины в том же состоянии, в каком были в американском городе Салеме во время известных процессов ведьм. Вцепившись в руки мужей побелевшими от напряжения пальцами, они все пытаются заглянуть им в глаза, увидеть, найти в них, что те согласны отдать, лишь бы прекратить эти нескончаемые скорбные рыдания скрипки. Скрипки, прощающейся с ними всеми и с каждым из них отдельно, скрипки, которой – это уже ясно – хватит сил каждого из них отпеть, похоронить и помянуть. И вот, когда Шрейдер видит, что сопротивление сломлено, что нэпманы отдадут последнее, только бы скрипка замолчала, он, будто завершая аккорд, дает знак подсадным уткам, и те, крича на весь зал, что советская власть права, бегут к сцене, где на столике уже лежит аккуратная стопка типовых договоров обмена валюты на облигации государственного займа. Будто боясь опоздать, следом за стукачами бросаются остальные.

Правда, позже я стал думать, что суть не в эссе. Просто так легла карта. Ведь никто не мог знать, что в студенческие годы, то есть лет тридцать назад, я под чужой фамилией написал для издательства “Наука” внутреннюю рецензию на рукопись вышеупомянутого Жестовского. Книгу пыталась напечатать его дочь.

Рецензия была сугубо положительная, вдобавок подписана известной фамилией, но ни одно, ни другое не помогло. Лишь постепенно мне делалось ясно, как мало в этой истории случайного и как тщательно мой издатель подбирал кандидата. Впрочем, результат налицо: я набрал хорошие баллы, опередил конкурентов.

Прежде чем идти дальше, скажу о себе. После армии пошел вразнос. Поначалу хипповал, потом кочевал по России, искал, где лучше травка. Набрел на хорошее место за Чуйским трактом и чуть не остался на Алтае. Позже перешел на серьезную дурь. Варил ее мой приятель, химик из Губкинского института. Его давно нет на свете, а я вот соскочил. Мать сказала, что удавится, если не завяжу, и так вышло, что я поверил.

Слез, конечно, не в одночасье. Уезжал, мотался по экспедициям, с геологами семь месяцев ходил по горам в Восточной Сибири, потом еще на девять завербовался зимовать на Новую Землю. Но и там и там работы было немного, а мне с собой один на один всегда было трудно. В итоге отстал от геологов, начал шабашить. Предпочитал земляные работы. С глиной или песком к темноте ухайдакаешься – не разогнуться. Это и поставило на ноги. Кровь очистилась, теперь я мог жить даже без сигарет.

Девушки, ясное дело, тоже поменялись. Тех, с кем кололся, за километр обходил. И всё равно было непросто. Я сделался робок: встаешь утром – а в тебе страх, что сорвешься. Мать, конечно, этот мой ужас чуяла, но чем помочь, не знала. Подсказала барышня, с которой встречался. Ей нравилось меня обижать, как-то она сказала: “Ты у нас, Глебушка, человек зависимый, без опиума тебе трудно, а раз так, пусть лучше будет тот, что для народа. Мать этим в гроб точно не вгонишь. И моих родителей устроит”.

Я послушался: стал ходить в церковь. В соседнем переулке – Левшинском – был храм с сильным, знающим священником, отцом Игнатием Сбаричем. У него и крестился. Подобно всем неофитам, был ревностным прихожанином; он меня приметил, как мог стал приваживать к дому. Слева от паперти, у стены, стоял совсем игрушечный особнячок, до революции его занимал псаломщик. Теперь домик отдали отцу Игнатию с семейством.

Каждый день после вечерни матушка ставила самовар и мы чаевничали: говорили о Писании, о разных вопросах литургики, о сегодняшней проповеди. Хорошие, умные разговоры, и скоро храм и эти чаепития стали мне необходимы. Во главе стола обычно сидел сам отец Игнатий; народ собирался разный, но он правил нами всё равно как Ной своим ковчегом.

Через год отец Игнатий попросил помочь с корреспонденцией, дальше я один в двух лицах стал его секретарем и библиотекарем. Он был страстный библиофил, у меня же с давних пор среди букинистов сохранились добрые знакомые; попадалось немало интересного, и всё я, как бурундук, тащил к нему.

Со школьных лет я мечтал о психфаке МГУ, хотел заниматься психологией творчества. Понимал, что Выготского живьем не услышу, но считал, что, если мы что-то и понимаем в психологии, – это его заслуга. Для МГУ нужен был стаж, и единственное, что отец Игнатий для меня подыскал, – место санитара, тут же массовика-затейника в Лихоборском доме престарелых. Я пошел.

В принципе для будущего психолога там было немало интересного. Все наши насельники или изготовились, или уже перешли свой Рубикон – грань между рассудком и бредом. Для их родных этот рубеж был даже важнее другого – между жизнью и смертью, – но сами старики его не замечали, оттого, наверное, и шли исповедоваться, будто я был священником, а дом для престарелых – храмом.

Впрочем, я никого не поощрял. Во время дежурств много разговаривал только с одной бабулькой, которую сюда устроил тоже отец Игнатий. Он же и попросил меня за ней присмотреть. Тихая, кроткая старушка в сером шерстяном платке, повязанном поверх ватных брюк, в таком же сером платке на плечах и с третьим серым платком на голове.

Знал ли я ее раньше? Можно сказать – и да, и нет. Я довольно часто видел эту старушку в храме, где она стояла за свечным ящиком. Слышал, что по нескольку раз в год, причем, как правило, надолго, она уезжает к очень чтимому нашим батюшкой старцу Никифору. Куда-то то ли в Тверскую, то ли в Новгородскую область, где у старца скит. Обратно она привозит ответы на вероучительные вопросы – для отца Игнатия, и на все другие, кто бы из наших прихожан о чем ни спросил.

Говорили на приходе и что, с тех пор как старец затворился в скиту на болотах, отец Игнатий на эти самые вероучительные вопросы стал смотреть его глазами и сразу приметно помягчал, но в величии потерял. Раньше мощный статный проповедник, этакий Авраам с посохом, а за ним мы – стадо овец Божьих, – тут он сгорбился, явно постарел и сдал. Но по всему было видно – чувствовал облегчение. Потому что прежде, наверное, сомневался: правильно ли нас ведет, – а теперь успокоился, твердо знал, что да, правильно.

Полученные с болот ответы старца отец Игнатий потом у себя дома зачитывал – каждому свое. На приходе их очень ценили, было известно, что старец никогда не ошибается.

Так продолжалось почти пятнадцать лет, и мы, левшинские прихожане, знали, что находимся под покровительством святого человека. Но потом старец Никифор умер там же, в своем скиту посреди болота, и эта старушка, смущая и отца Игнатия, и остальных, то и дело стала странно оговариваться. Годом прежде у нее был сильный инсульт, после которого она сразу и резко сдала. Теперь же, похоже, началась и старческая деменция. То так, то этак она стала давать понять, что письма, которые столько лет привозила нам с болот, писались не старцем и даже не с его слов ее рукой: все они с начала и до конца ее собственного сочинения. Дом для престарелых должен был успокоить приход, унять никому не нужные сплетни. С чем, надо признаться, он легко справился.

В Лихоборах я проработал три с лишним года. Как уже говорилось, имел полставки культорга (в этом качестве меня неплохо заменяли два телевизора) и еще полставки ночного санитара. Здесь обязанностей было чуть больше: перед отбоем раздать нашим постояльцам положенные им таблетки (утром и днем раздавала медсестра) да в случае крайней необходимости вызвать “скорую помощь”.

За всё про всё я получал вполне терпимую по тем временам зарплату. Худо-бедно хватало и на жену с дочерью, и на себя. Кроме того, набегал стаж для поступления в МГУ. Прибавьте, что с обеда и до утра в моем распоряжении находилась ординаторская – довольно большая комната, где я мог заниматься своими делами. Именно в этой ординаторской, раза три-четыре в неделю, не реже, велись разговоры с той самой нашей насельницей, что стояла раньше за свечным ящиком. Мы с ней довольно быстро сдружились. Маленькая, хрупкая – непонятно, в чем душа держится, – вдобавок с диагнозом “старческое слабоумие”, она оказалась замечательной собеседницей.

Мы пили чай с черносмородиновым вареньем, которое она сама варила, – опустошали один чайник за другим – и она рассказывала свою жизнь: как ни посмотри, совершенно безумную. И знала, несомненно была этим довольна, что, как только уйдет к себе в комнату, я всё то время, что осталось от ночи, буду записывать в дневник наш сегодняшний разговор.

Кроме платков, которые помогали ей спасаться от холода (она всегда мерзла), кроме деменции – ею она отгораживалась от людей, которым по разным причинам не доверяла, – было еще одно, что выделяло ее среди прочих постояльцев. Через год она попросила (я, естественно, согласился) звать ее не по имени-отчеству – Галина Николаевна – а Электрой. Сама она это придумала или не сама, я тогда не знал. Но похоже, и ее жизнь, и жизнь ее родни впрямь строилась по греческим лекалам.

Был брат Орест, он же Зорик, родившийся в 1925 году, но он никакой серьезной роли ни в ее жизни, ни в жизни матери Галины Николаевны не сыграл – восемнадцати лет от роду погиб на Волховском фронте. Был ли у Зорика свой Пилад? Думаю, был, но речь о нем ни разу не зашла.

В общем, всё свелось к трем фигурам первого плана: сама Электра, ее мать Клитемнестра, женщина редкой красоты (чаще другого Электра звала мать “якуткой”, в ней и вправду текла кровь якутской княжны), и великий царь Агамемнон, ее супруг и отец Электры. Фигура второго плана – муж Электры чекист Сергей Телегин, действительно простой человек, правда, козьего сыра он не делал.

Из того, что Электра рассказывала, было ясно, что наследницей своего отца, царя Агамемнона, она сделалась по закону, главное, по справедливости. Прежде, добиваясь царства, Электра без страха и упрека служила отцу. Больше того, если бы не она, наследство Агамемнона – его земли́ и его сокровищ – было бы вполовину меньше, а то и совсем ничего не осталось. То есть она во всех смыслах была верной и преданной дочерью, позже стала хорошей женой своему мужу Телегину. Кстати, тоже с одной-единственной целью – спасти Агамемнона, которому иначе пришлось бы худо.

И вот теперь, на исходе жизни, она вдруг испугалась этого выморочного имущества. Перестала понимать: а стоило ли стараться, стоило ли не просто хотеть унаследовать отцовское царство, а не жалея сил расширять его на юг и на север, на запад и на восток? Потому что всё было замешано на большой крови, а раз так – получалось, что ты и кровь перенимаешь на себя. По Божеским и человеческим законам должна за нее отвечать.

И вот, чаевничая со мной, Электра хвасталась своим царством. Рассказывала, кто какие походы и куда совершал, когда и что завоевал. А с недавних пор всем владеет она: городами и плодородными землями, стадами – быки, козы, овцы, – а еще была сокровищница, до краев наполненная красивыми золотыми вещами и разными редкими камнями.

Сидя прямо передо мной, она в свои драгоценности закопает руки, наберет полные пригорошни, потом медленно, между пальцами ссыпает обратно. И ищет, ищет во мне глазами, что за это стоило не на жизнь, а на смерть сражаться с матерью, да и вообще с кем угодно стоило. И кровь стоило проливать, потому что, как ни крути, у всего есть цена. Но чем больше рассказывает, тем больше сомневается.

Однако отказаться от наследства она была не в силах и придумала другое. В стариках много хитрости, и я, когда понял, что пришло ей в голову, прямо рот открыл от восхищения. Так сложилась жизнь, что много лет спустя мне в руки попали документы, настоящий первоисточник того, что она рассказывала. Помню, что был поражен, настолько всё оказалось честно и точно, серьезных расхождений – копейки.

И вот она решила, что, раз многое она сама получила из вторых-третьих рук – кто-то, кого она, может, никогда в жизни не видела, это помнил, об этом думал, потом однажды, через несколько десятков лет рассказал другому, тот другой – ей, она в свою очередь мне, я расскажу еще кому-то, – в этих нескончаемых пересадках и перевалках неизбежно поменяется оптика, картинка утеряет резкость. В нашем случае кровь забуреет, и хоть не до конца застирается, замылится. В общем, может, звучит и грубо, но всю боль она и я – заболтаем.

Но вернемся к “Балу”. Итак, через месяц после его публикации мне позвонил некто Павел Кожняк и за хорошие деньги предложил взять на себя редактуру трехтомника Жестовского. Та рукопись, на которую я когда-то написал отзыв для “Науки”, называлась довольно скучно – “Сюжеты, их рифмы и рефрены”. Ни тогда, ни сейчас судьба книги от меня не зависела, вопрос, издавать ее или не издавать, был уже решен. “Наука” рукопись Жестовского не задумываясь бортанула, но нынешнему времени его “…Рифмы и рефрены” пришлись ко двору. Надо было готовить рукопись к публикации.

Было видно, что работа не будет легкой. Требуется и простая корректорская возня, и серьезная научная редактура. Дело не в ссылках и сносках: книга была слишком необычна, проверки требовала каждая строка тех странных диалогов, из которых она составилась. Разговор в ней всегда вели литературные персонажи – без сомнения, кровные родственники, но так разбросанные во времени, так друг от друга отделенные, что и не докричишься. От того тоска и тут же – интимность, правда, уж очень целомудренная.

Ты любишь, не стесняешься признаться, что любишь, однако всё попусту: тот, о ком только и думаешь, никогда ни о чем не узнает. От этой печки Жестовский и танцевал: “Мое сочинение прошу считать за признание в любви. Лесков «Леди Макбет Мценского уезда» объяснился Шекспиру, я, в свою очередь, самому Лескову, – писал он. – С сотворения мира одни и те же люди скитаются меж нас. Словно неприкаянные, уходят и снова возвращаются. Где я говорю «одни и те же» – это Мендель и генетика, дальше Ламарк с нашим Лысенко.

Суть, конечно, не в генетике – она началась зачатием и тем же зачатием кончилась – а во времени, которое всегда пресс, ты же, как ни крути – чистый лист бумаги, и оно отпечатывается на тебе, словно в типографии. Хороший, чистый эксперимент. Вы равны, будто однояйцевые близнецы, и, коли жизнь прошла, сходство же осталось буквальным, не сомневайся, вернулось то, о чем и думать забыли”.

В книге Жестовского эти близнецы, словно зачарованные, ищут и ищут друг друга. То, встав на высокое место, высматривают один другого бог знает в каких далях. Назавтра, подобно учуявшим родной запах слепцам, ощупывают, шарят вокруг себя руками, но всё без толку.

Книга была датирована концом пятидесятых годов, и уже по тем временам многое в ней не выглядело новаторским.

Например, глава о гастролирующих по городам и весям “носах”, от предтечи гоголевского и дальше, чуть не до сегодняшнего дня; за ними у Жестовского шли главы с трикстерами и благородными жуликами. Впрочем, испугавшись монотонности, сразу вслед за жуликами он пустил навеянную Коместаром главу сравнительных жизнеописаний Ветхо- и Новозаветных персонажей. Ею и закончил первую часть рукописи. Вторая часть с главами об “Одиссее” и джойсовском “Улиссе”, “Дон Кихоте” и “Чевенгуре” вышла более удачной. Здесь встречались совершенно замечательные страницы.

Например, разговор Росинанта и Пролетарской Силы. Авторской волей оказавшись в соседних стойлах, они серьезно, вдумчиво рассуждают о жизни и о своих хозяевах. В разговоре много печали. Ни Чаша Грааля, ни Прекрасная Дама не застят им глаза, оттого они рано догадываются, чем всё кончится. Удался также кусок о Кириллове из “Бесов” и эрдмановском Семен Семеновиче Подсекальникове.

Как и в случае с Росинантом и Пролетарской Силой, это очень сочувственный, нежный, прощающий друг друга разговор о жизни, из которой оба собираются уйти. О том, что должно сделаться с миром, чтобы самоубийство перестало в нем быть смертным грехом. Конечно, перед нами не пение дуэтом и не игра в четыре руки, хотя оба, Кириллов и Подсекальников, соглашаются, что, если твоя чаша оказалась большей, чем может вынести человек, ты волен распоряжаться собой.

Но в другом важном вопросе единодушия нет. У Жестовского Кириллов настаивает, что, как бы ни сложились обстоятельства, никого сманивать за собой ты не вправе, в чем Подсекальников не убежден. Конечно, и до Жестовского книги подобного направления были, но, как правило, то был спор, прямая полемика. Разговор обычно заводил младший, и от этого, от того, что очевидно для каждого, он шел вторым, третьим следом, вел себя неуверенно, как Смердяков – заискивающе. Секрет Полишинеля – всё пряталось под иронией, сарказмом, случалось – откровенным хамством.

У Жестовского другое. Его книга – разговор равных, и тут оказывается, что младший знает много того, о чем старший и помыслить не мог. Получается как в жизни: однажды что-то оборвалось, но теперь, когда связали обрезки, снова пошло вперед. Есть надежда, что пусть неровно, рывками, так будет длиться и дальше.

В общем, с начала и до конца всё в рукописи было построено на родственной приязни, уважении и благодарности. Добрая, умная книга, и мне жаль, что она и на этот раз не будет напечатана. Впрочем, три года дело было в подвешенном состоянии. Хозяин моего нового издательства, фамилия его, я уже говорил, Кожняк, происходил из знатной гэбэшной семьи, имел на Лубянке прочные связи.

Понимая, что публиковать рукопись без подробного очерка о Жестовском – кто таков, откуда родом – неумно, он послал меня в чекистский архив. Сказал, что на разведку, и добавил: что-нибудь любопытное для нас там обязательно найдется. Я был записан племянником давно покойного автора, его единственным наследником; и тут выяснилось, что хозяин прав, Жестовский – старый сиделец. К пятьдесят шестому году он успел отбыть четыре немаленьких срока.

Первый раз в Лубянском архиве я оказался 15 ноября. В читальном зале мне объяснили, как заказать нужные дела, и что придут они через три недели. Примерно через три. Что-то еще под грифом, но и где секретность снята, могут быть обстоятельства, по-прежнему не подлежащие разглашению. То, что не подлежит, заклеют, остальным я могу распоряжаться по своему усмотрению. И вправду, в начале декабря мне позвонили, что дела пришли.

Любезность не удивила. Что я блатной, в архиве хорошо знали. В “конторе” Кожняк считался жестким человеком, и в следующие полгода мне не раз задавался вопрос: каков он сейчас? Я отвечал благостно, тем более что во всех смыслах был на особом положении: никакой текучки, только научная редактура рукописи Жестовского, плюс для той же книги большой биографический очерк об авторе. В остальном волен как ветер. По обоим направлениям работа продвигалась неплохо, хотя, получив первые десять томов, я поначалу растерялся. Потому что в читальном зале мне сказали, что всего их будет под две сотни, и было непонятно, что с этой горой делать. С чего начать и куда идти.

Я листал последнее дело, по которому проходил Жестовский, причем не обвиняемым, а свидетелем. Оно было открыто против капитана госбезопасности Сергея Телегина. Что о Жестовском, что о капитане Телегине я много слышал от Галины Николаевны, которая была дочерью первого и женой последнего.

Дело было начато 13 декабря 1953 года, но до суда не доведено. 27 апреля следующего, 1954 года следствие приостановили, а еще через пару месяцев окончательно закрыли. Как было указано в подшитой к делу сопроводительной бумаге, “в связи с утратой политической актуальности”. Но и прерванное, остановленное, так сказать, на полном скаку, оно оказалось весьма объемистым – 28 томов – и уже беглый просмотр показал, что в нем немало интересного и для моего работодателя, и для меня самого.

Вот и вышло, что я корпел над выписками из телегинского дела, потом сводил их между собой еще чуть ли не восемь месяцев, то есть больше, чем шло само следствие. Брал тома других дел, в паре мест – где откроется – читал с десяток страниц, примеривался. С одной стороны, всё требовало идти строго хронологически, от первого ареста. Так шла жизнь, и так Жестовский потом давал о ней показания. Кроме того, и следователи всякий раз возвращались к его предыдущим делам, смотрели на нынешнее как на рецидив.

Болезнь была запущена, стоило ослабить бдительность, она тут же давала “свечку”. Обе стороны преклонялись перед архитектурой. Расклад следующий. Жестовский, пусть и в полной тайне, кирпичик за кирпичиком строил здание контрреволюционного заговора – без сомнения, мощное и величественное. Со своей стороны, следователь с непреклонной решимостью выводил его на свет божий, делал видимым. Он знал, что, сколь бы ни совершенным было творение подследственного, дитя тьмы, оно под лучами солнца растает будто лед. Но кто одержит верх, делалось ясно далеко не сразу.

Оттого следователи и осторожничали, усыпляя бдительность, ходили вокруг да около. С невозможной дотошностью расспрашивали о никому не нужных людях, которых с полоборота и не вспомнишь. Где и кому, когда денег не осталось, Жестовский продал свое коверкотовое пальто? Какой-то даме на городском рынке. Хорошо, даме. Тогда как эта дама выглядела, во что была одета и долго ли торговалась? Торговалась долго. Он не хотел уступать, и в цене сошлись не скоро.

То же самое с Вологдой, где уже на автобусной станции он за гроши отдал свой швейцарский хронометр. И всё со сбивающим с толку вниманием к деталям, будто из-за этой дамы или из-за этого хронометра его и арестовали. И вот Жестовский силился вспомнить, что дама ему говорила, как примеривалась, уходила и снова возвращалась, в итоге же втрое сбила цену.

Каждую ее реплику и каждую реплику Жестовского следователь Зуев тщательно записывал, сверял и проверял. Просил подписать, причем не по правилам, в конце протокола, а на каждой странице, что он, следователь Зуев, со слов подследственного записал верно. Нет ни искажений, ни пропусков. И так с каждой мелочью, будто в ней суть.

Тома следственных дел я и дальше читал не подряд, а как бог на душу положит. По некоторым делам допрашивалось до сотни человек, а что вопросы, что ответы – одни и те же. Канцелярщина убийственная. Живое слово – лишь по недосмотру. И всё же я многое выписывал, другое конспектировал, потому что знал, что каждый вторник после обеда Кожняк ждет меня у себя в кабинете. На свиданиях с начальством я витийствовал на манер Шахерезады и только к весне следующего года стал понимать, что ждут от меня другого.

В сущности, это было даже напрямую сказано. Кожняк однажды заметил, что прочитать и пересказать следственное дело – невелика хитрость, но он, Кожняк, подозревает, что в истории с Жестовским органы крупно прокололись. Лопухнулись на ровном месте, проморгали что-то очень и очень важное. По внешности дела велись правильно. Задавались верные вопросы, ответы сверялись, и если показания друг другу противоречили, следователь бил и бил в эту точку.

Колея была наезженной, накатанной, но здесь не сложилось. Оттого, когда решалось, оставить Жестовского свидетелем или допрашивать уже как обвиняемого, тот же майор Зуев, что расследовал телегинское дело, писал в рапорте своему начальнику, что в показаниях Жестовского несомненно что-то есть, но понять точно – что, он не может. Потому и не знает, что с Жестовским делать, боится с водой выплеснуть младенца.

Кожняк тоже не сомневался, что младенец был, и надеялся, что я его найду. Хотя бы скажу, через какую дыру стервец просочился. Как и куда ушел. А лучше, если его разыщу. Поначалу Кожняк не лез, просто слушал, наверное, верил, что вот-вот я сам возьму след. Но толку не было, и он решил мягко, по-отечески привадить, подвести. Долго расшаркивался, повторял, что очень на меня надеется, потому что я не их поля ягода, глаз не замылен. В органах потогонная система, конвейер. На каждое дело столько-то дней, не дай бог, если затянешь, выбьешься из графика.

То есть они гончие псы. Если кто бежит – догонят и горло перегрызут, а если стоишь в сторонке, глазеешь на ворон, то и не заметят, спокойно пройдут мимо. Иное дело я, человек медленный, академический, у меня и зрение другое. Во всем, что касается Жестовского, суть именно в этом. То есть он человек моего кроя и моей выделки, значит, кому как не мне его понять.

Кожняк был умен: то, что он говорит, практичная, грамотная инструкция, – это ясно было сразу, тем не менее прошел не один месяц, пока в делах Жестовского мне попалось нечто любопытное. Прежде – бесконечная мутотень, бездарная, косноязычная. Глубокая колея, из которой и захочешь – не выберешься. А тут, помню, что-то стало наклевываться – и я возликовал. Решил, что вот сейчас оправдаю доверие руководства.

В свой обычный вторник, сразу после летучки, неумно, пышно и с пафосом начинаю объяснять Кожняку, что, возможно, Жестовский был последним, кто видел в нас некую эклессию верующих, в которой у каждого своя роль. Как у Гоголя: кто-то пашет, кто-то воюет, кто-то Богу молится или нами управляет. Считал народ за сосуд, из которого ничего не вытекает, всё идет в ход, всё вызревает и набирает силу. Вот в этом, что всё во благо, и есть наше отличие от других, у остальных – только раздрай да ненависть.

Жестовский и Телегин были двоюродными братьями, то есть родней не только через Галину Николаевну. Телегин, как и Кожняк, чекист, к сорок пятому году комиссар госбезопасности третьего ранга. Уже после войны, в конце сорок шестого года, он был посажен под домашний арест. Телегину много чего инкриминировали, вплоть до измены родине в форме шпионажа и террора, но отделался он до неправдоподобия легко. Его просто разжаловали в капитаны и отправили начальником маленького лагеря под Магадан.

И вот в пятьдесят третьем году в Москве о Телегине вспомнили, решили к нему вернуться. Ведь ежу понятно, что здесь что-то не так. Непорядок, если террор и измена, а в итоге – детская проработка. Это даже не разгильдяйство – прямое пособничество. В общем, открыли дело по новой и решили начать с Жестовского.

Что именно с него – напрашивалось. Телегин с Жестовским повязаны чем только можно. И вот следователь, майор Зуев, не гений, но и не законченный “валенок”, принимается его разрабатывать. Конечно, самое простое – вытребовать из архива старые дела Жестовского и черпать оттуда полными пригоршнями, но хочется свежачка. Потому что табель о рангах никто не отменял, чего же расписываться, что сам, без старых кадров, ничего не можешь?

Зуев старается, не халтуря, будто тещин огород перекапывает те шесть лет, что Телегин начальствует над Магаданским лагерем – что добудет, просеивает мелким ситечком. Там, в Магадане, Телегин моет свое золото, а Зуев свое. Неделя за неделей наш Пинкертон ищет, как Жестовский с Телегиным между собой сообщались, но пока улов невелик.

Однако Зуев дотошен. Каждый контакт прозванивается, каждое звено проверяется под лупой. Поездные проводники Москва – Владивосток? Нет. Попутчики, не исключено, и случайные – опять нет. Тогда, может, через жен и детей? И тут промах. Жена Жестовского отбывает срок в лагере под Карагандой, в чем нетрудно убедиться.

Протокол допроса, словно книга Жестовского, с начала и до конца – гимн повторам. Вопрос – ответ, снова вопрос – и снова ответ. И так сотни страниц. Однообразие убийственное. Но случается, что и здесь ловишь ни с чем не сравнимое ликование. В словах его нет, взяться в них ему неоткуда, но ты его прямо на ощупь чувствуешь. В худо пропечатанной слепой машинописи, сквозь нескончаемые “да – нет” вдруг сам собой пробивается другой ритм, другой темп и другое напряжение. Прежде ты плутал в трех соснах, метался туда-сюда без смысла и разумения, а тут, когда совсем отчаялся, вдруг дорога и виден дом – до него рукой подать.

Первый раз, что путь верный, он наконец взял след, Зуев начинает думать примерно месяц спустя после ареста Жестовского. В газете “Правда” он читает, как Ленин водил за нос царскую охранку. Из Шушенского прямо в Швейцарию Надежда Константиновна одну за другой посылала открытки с Енисеем, Байкалом и строящейся Транссибирской железной дорогой плюс несколько строк обычных бабьих благоглупостей. А между ее аккуратными гимназическими прописями Ленин уже собственноручно, но не чернилами, а невидимым для шпиков молоком вписывал точные, краткие будто приказ, указания товарищам по партии, как им организовать вооруженное восстание.

И вот Зуев читает статью в “Правде” – и вдруг понимает, что Телегин с Жестовским наверняка тоже пользовались симпатическими чернилами или другой дрянью, которую с полоборота не распознаешь. Потому и не взяли до сих пор ни одного нарочного, что в них не было нужды. Советская почта – будто наивная тургеневская барышня, справно, вдобавок за копейки, сама всё доставляла куда надо.

Жестовский арестован, интенсивно допрашивается, но Телегина пока никто не трогает. Следствие предполагает, что ему известно, что Жестовского взяли, даже наверняка известно. Но в чем он обвиняется, выяснить не у кого. Чтобы исключить малейшую утечку, Жестовского держат в одиночной камере.

Заставить Жестовского дать нужные показания Зуев может в любой момент, но пока ничего не форсирует. Да, подследственного ставят на конвейер, но бить до сих пор не бьют. Оттого Жестовский и хорохорится, раз за разом заявляет, что никакими симпатическими чернилами ни он, ни Телегин не пользовались. Ничего подобного не было.

Жестовский настолько в себе уверен, что даже пускается в рассуждения. Заявляет, что, конечно, возникни необходимость, и он, и Телегин могли бы не хуже Ленина вести секретную переписку. У Телегина в лагере наверняка есть зэки из москвичей. Бери любого, за лишнее письмо, тем более посылку, что он сам, что его родня в лепешку расшибутся. Каждое слово Зуев мотает на ус, но по видимости будто и не слышит. По-прежнему он работает по двум направлениям и докладывает начальству, что где раньше сладится – не скажешь.

С одной стороны, у него, Зуева, свой человек, опытный шифровальщик, второй месяц сидит на Магаданском почтамте. Каждое письмо, что вытекает из телегинского лагеря или втекает в него, смотрит под микроскопом. Раз Телегин знает, что Жестовского взяли, он, ясное дело, должен начать писать московским покровителям, просить помощи. Впрочем, пока тут пролет. Прошел месяц, а сеть пуста. Остается дежурное блюдо – чистосердечное признание.

Зуев хороший рисовальщик. По утрам, если под настроение, он рисует Жестовскому награды, которые ждут его и никак не могут дождаться. На рисунках – в следственном деле их не одна сотня – кающийся Жестовский, очень похожий на свою фотографию в деле, а так – очи опущены долу, руки молитвенно сложены у груди, и тут же в пару – совсем другой обвиняемый, уже ликующий. Глаза бодро устремлены горе́, руки, хоть по-прежнему у груди, но держит он их теперь ковшиком. И не зря.

Дело в том, что над обоими Жестовскими парит сам Зуев, этакий толстый, весь в складках бутуз, и, раздувая щеки, дудит в огромную духовую трубу. Зуев уверенно, твердо ведет карандаш, и бока трубы прямо лоснятся от черного жирного грифеля. Труба – рог изобилия, из которого прямо бьет фонтан разного рода подарков. Каждый в аккуратной коробочке, она в свою очередь перевязана ленточкой с бантиком, тут же табличка с ярлыком. Иногда просто надпись, но случается и целый рисунок.

Вот одна такая картинка. Тюремная камера, у стены шконка, на ней, свернувшись калачиком, спит зэк. А внизу прописными буквами: “Хоть сутки напролет”. На других ярлычках: “Посылка”, “Ларек”, “Баня”, одна, вторая, целая гроздь “Прогулок”, “Больничка”, “Усил. питание”. Коробочки кружатся поверх листа, но уже изготовились упасть в “ковшик” Жестовского.

Впрочем, любую награду надо заслужить, о чем подследственный, ясное дело, догадывается. Зуевский рог изобилия любому понравится. Жестовский хочет всё, что так мастерски нарисовано на полях протокола; всё-всё – и баню, и ларек, и прогулки. Но в первую очередь, конечно, спать: пять суток непрерывного конвейера немало – оттого и бежит, несется во весь опор. Взахлеб, перебивая себя, сознается, что да, следователь прав: многие годы он и Телегин, что бы ни случилось в их жизни, где бы оба ни были, находились в тесном, никогда не прерывающемся общении.

Это достойные, хорошие речи. В них есть признание вины, есть раскаяние, есть понимание, что и следователь с ним честен. Он, Зуев, никому не желает зла, просто соразмерно греху должно быть и воздаяние. Так устроен мир. На воздаянии он с начала и до конца держится. Не Зуеву с Жестовским здесь что бы то ни было менять. Похоже, подследственный это принимает, соглашается с ним. В его согласии важно смирение, уважение к существующему порядку вещей. Оба знают, как легко всё разрушить, пустить под откос.

Между тем Жестовский продолжает. Шаг за шагом он подтверждает то, что Зуев думал насчет его дела. В протокол заносится признание, что чуть ли не каждый день Жестовский обсуждал с Телегиным, что́ собирается делать. Если Телегину что-то не нравилось, если он говорил, что с этим и этим не согласен, Жестовский даже не начинал работы.

Речь о его старой рукописи “Пролетарское языкознание”. Ее первые главы писались еще в середине двадцатых годов. Он тогда ее не дописал. На полпути бросил. И вот пару лет назад решил вернуться. Очевидно, решил правильно, говорит он Зуеву, потому что раньше всё шло через пень-колоду, а теперь как на вороных.

Тут же он занялся и другой своей вещью – “О литургике”. Он, Жестовский, еще в двадцатые годы начал над ней работать, потом отошел, можно сказать, и думать забыл. Столько вокруг всякого разного было, что если бы ему сказали, что пройдет тридцать лет и он опять вспомнит о литургике, не поверил бы. Но перед войной достал “Литургику” – и не жалеет. Ни о чем не жалеет. Ни о том, что снова ею занялся, ни о долгом перерыве. От того, как сейчас смотрит на литургику, в двадцатые годы он был очень далек. Услышь от кого-нибудь, что сам теперь о ней думает, даже не понял бы, что́ ему говорят.

Зуев, вежливо: “Поясните следствию”.

Жестовский: “В настоящее время, гражданин следователь, литургия для меня не просто ось веры. Не просто то, что крепит, держит мир, каков он есть, вообще делает его возможным. Я убежден: всё, что его составляет, что мы видим, слышим, понимаем, есть законные, обязательные части единой литургической службы”.

Перед нами прямая цитата из протокола, и особой нужды что-либо добавлять нет. Мысль передана внятно, без серьезных пропусков, в то же время видно, что Зуев записывает за Жестовским скорее по инерции. Подследственный пока признаётся не в том, что Зуеву в данный момент интересно.

“Я человек верующий, – говорит подследственный, – и убежден: что бы кто ни думал, мы никогда не говорим и не пишем «на деревню дедушке». Всегда начинаем с точного адреса, тщательно проверяем и перепроверяем его, но почта по разным причинам работает медленно, плохо. Впрочем, если повезет, письмо дойдет куда надо и ты еще при жизни получишь ответ. Но и при другом раскладе тоже нет повода отчаиваться.

Я знаю наверняка, – продолжает Жестовский, – что в настоящей длинной жизни, той, что началась задолго до твоего рождения и кончится тоже невесть когда, ничего не было и не будет напрасно. Каждое слово, к кому бы оно ни было обращено, дойдет до адресата, будет им услышано. И это, в общем, утешает”.

Я читаю протокол, читаю страница за страницей, и во мне прочнее, прочнее мысль, что Жестовский и тогда обращался отнюдь не к Зуеву, его роль – просто точно записать, чтобы не пропало, не кануло в небытие. И другое подозрение, которое со временем во мне только усиливается: что Кожняк, мой начальник, как видно, много чего понимает в жизни, и он совсем не случайно отправил именно меня работать в лубянский архив, читать тома следственного дела Жестовского.

Потому что мистика это или не мистика, но, похоже, среди прочих адресатов Жестовского и ваш покорный слуга. Значит, в общих интересах нас – меня и его – свести. Для какого дела – я если и узнаю, то не сразу. Впрочем, не важно, для какого, как не важно и то, что Жестовский обо мне не мог ничего знать. Главное, с помощью Кожняка его послание меня наконец разыщет.

“В двадцать пятом году, – как всегда за чаем рассказывает Электра, – когда мой брат, в то время безымянный ребенок, лежал в роддоме, будущем Грауэрмановском, партком Метизного завода, на котором наш отец работал обрубщиком металла, постановил назвать младенца Зориком, что означало “Завершим Освобождение Рабочих И Крестьян”. Эта парткомовская бумага в рамке и под стеклом до сих пор висит у меня в комнате, и брат до своей гибели в сорок третьем году оставался для всех Зориком, хотя паспорт ему выправили на Алексея.

Бабка нашей матери была якутской принцессой, какие-то якуты давно осели – торговали или пахали землю, но их род продолжал кочевать, перегоняя табуны лошадей с горных пастбищ на равнинные и снова в горы. В свою очередь и мать, застоявшись на месте, скучала, томилась. Мы с братом, совсем маленькие, помнили, как, затосковав, непричесанная, неприбранная, в старом китайском халате, она, будто не находя двери, бродит-бродит по комнате, и жалели отца, знали, чем это кончится.

Мать, как и якутская бабка, была замечательно хороша собой, отец очень ее любил, но всё как-то ровно, без взлетов, и долго существовать в этом спокойном обожании она не умела. Конечно, к отцу она по-своему была привязана, во всяком случае, за многое ему благодарна. Еще едва знакомые, оба решили, что любовь может быть только свободной, ставить друг другу препоны они никогда ни в чем не будут.

Впрочем, для отца свобода так и осталась теорией, а мать сменила за жизнь немало партнеров, у нее были и короткие романы, и долгие связи. Она даже дважды, причем на несколько лет, уходила от отца, оба раза к одному и тому же человеку. Этого маминого второго мужа мы с братом звали “папа Сережа Телегин” и долго колебались, не могли решить, кого предпочесть. Тем более что отец, во всяком случае, внешне, был человеком неярким, другое дело – папа Сережа.

Телегин был очень силен, можно даже сказать, могуч. У него были красивые мышцы, ни одна из них нигде и никогда не выпирала, они просто не спеша перекатывались под кожей, будто тугие плотные валики. Он работал в цирке силовым гимнастом, и мы часто видели его либо в трико, либо полуобнаженным, и хоть были еще маленькими, хорошо понимали, что́ мать в нем находила. Его отец, Телегин-старший, был известным цирковым борцом-классиком, может быть, и не столь легендарным, как Поддубный, но тоже весьма знаменитым. У папы Сережи хранились целые стопки афиш его выступлений.

Сережа, как я понимаю, был не слабее своего отца, но у него в последних классах гимназии открылась астма, то есть выжать он мог чуть не полтора центнера, а вот на долгую схватку сил не хватало. Оттого он и стал силовым гимнастом, стоял на ковре и, как атлант – небо, держал на плечах многоярусные конструкции из других гимнастов. У него было несколько своих номеров, причем совершенно уникальных. Всего он мог держать десять человек, из которых умудрялся собирать архитектурные шедевры вплоть до Пизанской башни.

В школе подругам я хвасталась и тем, что у папы Сережи была бездна фигурных баночек с самыми разными маслами и притираниями. Вообще он умел ухаживать за собой, что наша мать тоже ценила. Да и нам с Зориком нравилась его бархатистая кожа, а под ней гуляющие туда-сюда шары мускулов.

Я даже и то одобряла, что глаза у папы Сережи чуть навыкате. В итоге с вопросом, кого считать за правильного папу, лично я определилась только к концу школы, в тридцать восьмом году, когда поехала в Воркуту, где отец отбывал ссылку после своего третьего тюремного срока.

Мать, уходя от отца с маленькими детьми, то есть с нами, Зориком и мной, вещей почти не брала. Не знаю, на что она надеялась, но в ней жила уверенность, что и на новом месте всё образуется, будет еда и крыша над головой. Возможно, дело было в талисмане, который, встав на крыло, она всегда забирала с собой и который всегда был самой увесистой частью нашего багажа.

По-видимому, во времена оны это был бивень большого мамонта, сверху донизу как бы спеленутый лентой резьбы. Впоследствии что-то похожее мне попадалось на снимках триумфальных колонн римских императоров Траяна и Августа и в замечательно красивом альбоме коронационных торжеств уже нашей императрицы Елизаветы.

На бивне гарцевали отряды лучников и копейщиков, каюры-тунгусы правили собачьими упряжками с доверху нагруженными нартами, пастухи гнали оленьи стада, табуны лошадей, самых лучших жеребцов и кобыл вели под уздцы конюхи, и эту нескончаемую процессию бахромой обрамлял орнамент из связок шкур. Соболи, песцы и бобры, лисы и куницы. Всё принадлежало той самой якутской прабабушке. Сейчас мне уже некого спросить, везла ли процессия приданое или выкуп, который за бабушку заплатили.

По преданию, у якутской принцессы было пять дочерей и, умирая, она велела распилить бивень на пять равных кусков, так что каждая получила свою долю несметных богатств. Бивень пилили и дальше, но матери достался еще вполне добрый кусок. Как понимаю, она считала, что без нужды расточать наследство грех, но если припрет, меха, пару оленей или одного из коней она легко продаст и на то, что выручит, сможет жить дальше.

В октябре 1920 года, – говорила Электра, – почти на год раньше положенного, отец по амнистии освободился из заключения. Сидел он в Каргополе, но сразу спешить в Москву не стал, обычным паломником ездил от одной обители к другой. В каждой останавливался, жил иногда и по неделе. В Воркуте он говорил мне, что монастырская жизнь его по-прежнему манила и он не раз думал, что в каком-нибудь из монастырей мог бы остаться, наконец успокоиться. Но обители одну за другой закрывали, однажды повесили замок на дверь прямо при нем. Было похоже, что скоро в России не останется даже самого маленького скита.

Получалось, что, и приняв постриг, придется бегать, но он сознавал, что пока к этому не готов. Был еще один путь: принять постриг и остаться в миру, но Жестовский и здесь колебался. К середине марта двадцать первого года он все-таки вернулся в Москву.

Возвращался веселый и, что дома его ждет афронт, не предполагал. Отец потом до конца жизни считал: тогда получил ясный знак, мол, на его счет всё решено, острил, что настолько, что дело даже успело дойти до обменного бюро, где теплую светлую родительскую квартиру с радостью поменяли на сырую и темную монастырскую келью.

Поднявшись по лестнице, Жестовский сначала пытался открыть дверь своим ключом, но, видно, кто-то заменил замок, потому что ключ не лез в скважину. Он стал стучать, в конце концов дверь открыли, но впустить не впустили, вытолкнули через порог сундук с вещами и посоветовали убираться. Вдобавок пригрозили, что, если снова начнет ломиться, вызовут милицию.

Он понимал, что правды не добьешься, но в домком пошел. Здесь услышал, что отсутствовал больше полутора лет и его квартира в точном соответствии с законом была признана бесхозной. По решению собрания жильцов неделю назад ее отдали внаем давно стоящему на очереди машинисту паровозного депо. Весьма заслуженному работнику, вдобавок многодетному. В домкоме лишь согласились пока оставить у себя его сундук. Раньше Жестовский был человеком, которому было где преклонить голову, а теперь в мгновение ока не стало, и что дальше делать, он не знал.

Конечно, квартирный вопрос тоже был частью жизни, которую, по словам отца, ему следовало узнать, прежде чем принять постриг. Жестовский это понимал, но понимал и то, что за время отсидки растерял старых знакомых – кого-то уже нет в живых, многие уехали, и теперь у него нет ни единого адреса, где бы он мог попроситься переночевать”.

Через неделю (17 мая 1981 года) и, в сущности, о том же:

“В Воркуте, – говорила Электра, – отец рассказывал, что свой род мы ведем от цыганенка, подброшенного на паперть новгородского Хутынского монастыря. Монахи его и воспитали. Потом, повенчанный на дочери священника, он унаследовал приход и священствовал во Пскове. Служил в церкви на Торговой стороне почти десять лет, после чего довольные им богатые псковские купцы-гости переманили его в Москву, где у них было свое подворье.

«Как я уже рассказывал, – продолжал отец, – дальше семья была уже чисто священнической, и всё же в каждом поколении цыганская кровь хоть раз да взбрыкивала. Поколение моих родителей не исключение. Моим дядей был известный на всю Россию цирковой борец, атлет феноменальной силы, но в прочих отношениях человек милый, сентиментальный, готовый помогать всем и каждому.

Он не был гуляка, хотя женщин любил, в кутежах же вообще не участвовал. Помнил, что век борца-классика краток: чем бить посуду по дорогим кабакам, лучше или дать деньги на доброе дело, или отложить на черный день. В итоге к тому времени, когда он перестал выступать, у него в разных тайниках лежало несколько тысяч золотых царских десятирублевок. Этим золотом он довольно щедро делился с родней, всё равно его хватило почти до начала последней войны. Дяди не стало в январе сорок первого года.

Обратиться к нему напрямую, – говорил Жестовский, – я не мог: дядя тогда жил с семейством в Тамбове, но он-то меня и выручил, когда, отбыв тюремный срок, я выяснил, что у меня нет ни кола ни двора».

Тогда, уже без сундука, с одним тощим сидором вернувшись на Ярославский вокзал, он чудом вспомнил, что на дядины деньги неким бароном Троттом недавно куплена очень недурная мастерская под крышей углового дома в Кривоколенном переулке, и вдруг сообразил, что, если заявится в эту мастерскую, скорее всего, в ночлеге ему не откажут. Так и вышло, – говорила Электра. – У Тротта он не просто прожил десять месяцев – его мастерская свела отца с нашей матерью. Без нее не было бы ни меня, ни Зорика. В общем, как он любил говорить, была бы совсем другая жизнь”.

Дня через два, опять же за чаем, Галина Николаевна рассказывает, что, по словам отца, в мастерской “якутка” (так он обычно звал мать), конечно, видела, что он по ней сохнет, но решила, что выйдет из него настоящий мужчина или не выйдет, бабушка надвое сказала – пока не похоже, – в любом случае именно он должен сделать первый шаг: честно, прямо сказать, что не может без нее жить, а не страдать рядом за занавеской.

“«На фоне Тротта я, конечно, терялся, – говорил отец, – вот уж кто и вправду был настоящим мужчиной: большой, мощный, уверенный в себе, вдобавок он ее и меня содержал, но о Тротте-любовнике она поначалу не думала, помнила, что, как ни крути, он ее родня. Однако чтобы именно с нее Тротт писал свои панно для ресторана, бани и борделя, себе уже разрешила.

Впрочем, и тут не до конца. У нее не выходило из головы, что девственницей позировать для столь откровенных сцен не совсем правильно, фон Тротт слишком хороший художник, чтобы та печать, которую никакой мужчина пока с нее не стер, не осталась на холсте, и вдруг поняла, что тут-то и изюм.

Еще в гимназии учитель рассказывал о культе богини Весты и о весталках, примерить и то и то на себя здесь, в мастерской Тротта, было очень соблазнительно. Но она колебалась. На свою беду, я пугал ее нерешительностью, несмелостью, главное же, бесил бесконечными разговорами о чистоте, святости монашеской жизни. В сущности, говорила она себе, если он думает только о Боге, чего ему мешать, а с другой стороны, чего так страдать, чего до утра ворочаться на матрасе?

Нельзя сказать, – продолжал отец, – что мать не любила безвыходных ситуаций, она их просто не признавала. Возможно, дело было в крови якутской княжны, возможно, в чем-то другом, но она вышла из детства убежденная, что справится с любыми обстоятельствами.

Ее и вправду достаточно хорошо снабдили в дорогу, чтобы смотреть на взрослую жизнь без трепета. Умная, волевая, красивая, она, когда мы уже жили вместе, не раз говорила, что и в гимназии не сомневалась, что как у ее подруг сложится судьба, она, естественно, не знает: у кого-то, наверное, хорошо, у кого-то не очень, у нее же будет, как пожелает.

Повторяла, что даже Гражданская война далась ей легче истории с Троттом. Гражданская война была общим бедствием, и она, и другие понимали, что, когда вокруг разруха, голод, холод, вдобавок вши, испанка косит и косит людей, – всё в руках Божьих. С самого человека спрос невелик. Иное дело мастерская Тротта. Ей казалось, что здесь она всякий раз принимала верные решения. Например, вызвалась позировать барону.

Однажды прямо посреди семейной сцены твоя мать, – говорил отец, – остановилась и будто на уроке, спокойно, методично стала разбирать эти свои решения. Сначала сама с собой согласилась, что они были непростые. Но она, будто героиня французской революции, даже честью была готова пожертвовать ради общего блага. Это о позировании Тротту. Потому что деньги за работу были получены, частью и проедены, возвращать их нечем; если заказ сорвется, придется проститься с мастерской, а тогда где нам всем искать крышу над головой?

Но тут выясняется, что Тротт из-за каких-то своих мужских закидонов писать ее не может. То есть она позирует и он сутки напролет работает, но холсты выходят из рук вон плохие. Баб, с которыми барон не спит, которых, по его собственному выражению, он прежде не познал, не поимел, – он не понимает. В них для него нет жизни: не человеческая плоть, а кусок мяса. Соответствующий и результат.

Так что она, раз нам необходимо, чтобы заказ был сделан и принят, опять же во имя общего блага, готова и на другую жертву – лечь с Троттом в постель. То есть снова проблема не в ней, а в бароне. Она человек долга, человек слова, для нее надо – значит, надо, а он жил и живет в мире, где страшнее инцеста греха нет.

Вокруг режут, насилуют, убивают, вокруг самая настоящая революция, которая рушит, под самый корень крушит старый мир, а он уверовал в идиотские условности, его с них не сдвинуть. Кроме того, они ведь не детей собираются стряпать, единственное, что она хочет, это чтобы он убедился, что она живая, чтобы он ощупал ее и обмял, вошел в самое ее нутро, овладел со всеми потрохами, если надо, вывернул наизнанку и такую, которая теперь вся его, перенес на холст.

У якутки была подруга, – рассказывал отец, – которая первый аборт сделала еще в выпускном классе гимназии. Сейчас она была анархисткой и активным членом общества “Долой стыд”. Говорила, что на повестке дня у нас Рай, а в Раю Адам и Ева должны быть наги. Иногда целой ватагой они в чем мать родила вламывались в трамвай – толпа улюлюкала, плевалась, их щипали, лапали, поносили самыми грязными словами, но они не сдавались, через весь вагон прорывались на заднюю площадку.

Она уговаривала и якутку пойти с ними, но та пока не решалась. Единственное, что подруга ненавидела, была ревность, которая в минуту даже однопартийцев, братьев по оружию умеет сделать лютыми врагами. Говорила: почему бы мне не раздвинуть ножки, не дать товарищу по классовой борьбе, не доставить ему удовольствие? И чего ревновать – член не мыло, не измылится, и с моей щелью тоже ничего худого не приключится.

Голова мужчины должна быть забита не нашими грудками и попками, половая жизнь – такая же потребность, такая же нужда, как и всякая другая, справь свое дело и с новыми силами строй бесклассовое общество. Подруга, – объяснял дальше отец, – была посвящена во все отношения якутки и Тротта, естественно, полностью ее поддерживала, о бароне же отзывалась с презрением»”.

“С презрением подруга относилась к барону или нет, – продолжает Электра, – это ничего не меняло, было ясно, что место матери в его постели. Соблазнить Тротта, когда они работали, она и не пыталась. Пока она позировала, барон смотрел на нее едва ли не с ненавистью. Ему всё в ней не нравилось, всё казалось деланым, искусственным: и как она лежит, и как сидит, и как ходит.

Возможно, так и было. Мать искала, как угодить, но не хватало опыта. Кроме того, многодневные неудачи запугали ее до последней степени. Что бы барон ни говорил: «выпрямись», «немного откинься», «положи руки на грудь» – она от его вечно раздраженного голоса готова была расплакаться. Видит бог, она всё старалась сделать в лучшем виде, что называется, показаться, но против холста у нее не было шанса. На мольберте была очевидна неумелость, неуемность ее тела, его корявость и угловатость. Барону нужны были плавные линии, нужна была нежность и вкрадчивость.

Словно Тротт был не художник, а парфюмер, заказчики требовали, чтобы и самый воздух его картин был пропитан индийскими благовониями, от которых кружится голова, подкашиваются ноги, просили смешать их с ароматом дорогих сигар и старого коньяка, и, наверное, барон смог бы им угодить, но мать своим неловким, оттого несмелым телом ломала ему игру.

Тротт старался как мог: тяжелыми лоснящимися портьерами, плюшем кресел и козеток оттенял кружева вечерних платьев и тонкого белья, из вычурного гипюра мастерил для маленьких, но без сомнения красивых грудок своей натурщицы розетки, всё это венчал длинной изящной шеей и головкой с профессионально растрепанными локонами, но ничего путного не получалось. То есть так, один на один, взять барона матери было нечем. Но она не была бы восточной княжной, если бы и тут не нашла выхода. Во всяком случае, если бы не думала, что нашла. У якутки было два козыря, их она и решила разыграть.

Тротт много лет прожил в Японии, буквально бредил ею, а у материной подруги еще с довоенных лет сохранилось очень красивое кимоно настоящей японской работы: шелк, вручную расшитый красными драконами, прячущимися среди зеленых бамбуковых зарослей. «Вторым козырем был я, – рассказывал отец Электры, – смотревший на нее с вожделением, от которого оторопь брала. В общем, она решила, что из кимоно получится отличная приманка, а я сойду за живца, на нас обоих она и возьмет Тротта.

С двух до четырех барон отдыхал. У твоей матери вечно была бездна дел и, получив вольную, она обычно уходила из мастерской. Мы же с Троттом оставались дома: ели, если было что, пили чай и разговаривали. Очень часто о православном каноне – как и когда он складывался, об отцах церкви и литургике. Может, канон его и вправду интересовал, может, нравилось, что благодаря семинарии я в подобных вещах неплохо разбираюсь.

И вот с кружкой кипятка в руках мы ведем неспешную теологическую беседу, время примерно без пятнадцати четыре, то есть перерыв уже заканчивается и Тротту скоро к мольберту. Мать тоже должна появиться с минуты на минуту, ей еще надо раздеться, напудриться, подчеркнуть черной краской брови и красной – губы, в общем, привести себя в порядок – для всего этого барон в углу мастерской старыми холстами выгородил ей гримерную.

Она открывает дверь – и Тротт смотрит на часы: ее точностью он доволен. Потом я догадываюсь, что весь свой обеденный перерыв якутка провела у подруги, доводила до совершенства то, что последует дальше.

На ней японское кимоно с драконами, оно и вправду очень ей идет. Прежде так одетой Тротт ее никогда не видел и теперь смотрит на якутку с интересом. С большими раскосыми глазами и высокими скулами, вдобавок с волосами, уложенными как у настоящей гейши, она смотрится чистопородной японкой. Барону в новом обличье она явно нравится. Понимая, что это успех, – держит паузу, стоит минуту или две, дает нам возможность оценить и свой наряд, и макияж, главное, саму себя. Потом не в закутке за холстами, а прямо перед нами медленно, плавно начинает раздеваться. Достает, высвобождает из бесконечных складок шёлка гру́ди, живот, наконец бёдра и ноги.

Она видит, что я свою партию пока играю как надо, от ее щедрот глаз не могу оторвать, то есть мной она довольна и бароном тоже довольна – кимоно произвело впечатление. В общем, как будто всё идет хорошо, даже очень хорошо. Но, увы, она не знает, что это ее последний успех. Что полоса везения тут обрывается. И сейчас барон, даже не заметив, по́ходя на всю жизнь выбьет ее из седла. Потому что, едва она делается голой, Тротт о ней забывает, просто отворачивается.

Потом, – говорил отец, – когда мы уже жили вместе, я часто от нее слышал, что с моего согласия, больше того, при прямом моем попустительстве она и пошла по рукам. Где я был со своей любовью, когда она, еще невинная девушка, раздевалась для Тротта, когда только и думала, как с ним переспать? Без ропота, по первой просьбе принимала позы, на которые и проститутка не пойдет.

Короче, Тротт и я работали вдвоем, на пару сделали ее шалавой – один, причем бездарно, рисовал для борделя, а другой за обе щеки уплетал хлеб, которым она оплатила собственный позор. Впрочем, говорила мать, она и сейчас жалеет, что барон на нее не польстился, потому что та история сломала ее через колено. Так что люблю я ее или не люблю, кому это важно? Ничего хорошего у нас всё равно не получится.

Я понимаю, – говорит отец, – что в ее обвинениях была правда. В том, как началась ее взрослая жизнь, было много непростительного. Публичный дом, для которого Тротт ее рисовал, – заказчик покривился, покривился, но в конце концов три панно с твоей матерью взял, – закрылся только на исходе НЭПа. Не то чтобы среди наших знакомых были завсегдатаи подобных заведений, но Тротт хороший портретист, и ее узнавали.

У нас уже были и ты и Зорик – слыша перешептывания на свой счет, она буквально взрывалась. Помню, что однажды какая-то моя дальняя родня – приезжий с Украины – осторожно спросил, нет ли сестры, очень на нее похожей, – так его просто спустили с лестницы. В общем, Тротт и я были свидетелями унижения, которое ни забыть, ни простить она не могла. Будь мы по одиночке, мать со своим до крайности причудливым умом давно бы что-нибудь придумала, объяснила, в том числе и самой себе, что никакой мастерской никогда не было, но нас было двое, и с этой стереоскопичностью она не знала, что делать.

Между тем, – рассказывал отец, – в жизни Тротта наметились перемены. Кимоно стало последней каплей – барон осознал, что заказ горит ярким пламенем и, если он не хочет, чтобы мы в полном составе пошли по миру, необходимо что-то предпринять. Проблема решилась за один день, правда, Тротту для этого пришлось достать из кубышки страховую заначку – десять червонцев.

Человек прижимистый, барон тянул до последнего. А так заказчик подобрал в соседнем борделе, который, думаю, и содержал, для Тротта неплохую барышню – десяти червонцев хватило как раз на месяц. Девушка во всех отношениях была в его вкусе, главное же, у нее не было недостатков твоей матери. Сильная, красивая и очень яркая казачка, не знаю, что там намешалось, но восточной крови тоже было немало. Барышня рассказывала по-разному, но, кажется, одна ее бабка была турчанкой, а другая черкешенкой. С новой натурщицей дело сразу заладилось.

Наверстывая время, Тротт писал свою барышню весь световой день. Заплаченные за нее червонцы казачка отрабатывала и ночью. Барон, раздвинув холсты, в несколько раз увеличил закуток, в котором прежде была гримерная твоей матери, сколотил из брусьев и досок помост, – уложил на него два набитых ватой матраса, в итоге у них с казачкой получился уютный будуар.

Чтобы не путались под ногами, нас он отселил в глухой, без окон, угол мастерской. Мы сами отгородили его кусками фанеры, а затем занавеской поделили на две крохотные комнатушки. Оба, кажется, поначалу ликовали. Барон работал, а мы – каждый в собственной каморке – радовались жизни. Я читал, что делала мать, не знаю. Но ночью выяснялось, что и своя каморка еще не рай, в лучшем случае его преддверие.

По-видимому, Тротт был могуч или просто он изголодался за два месяца, что ему позировала твоя мать. Теперь, когда работа пошла, его отпустило и он во всех смыслах был на подъеме. Нас они, естественно, не стеснялись. Казачка кричала так, – рассказывал отец, – что мы до утра глаз не могли сомкнуть.

Мы с ней оба были девственниками, но скоро, как и что мужчина делает с женщиной в постели, знали до тонкостей. Нам казалось, что Тротт своей барышне не дает отдохнуть и минуты, мучает ее прямо с яростью, будто идет его последняя ночь. И ему хватало сил и на это, и на работу. Троттовскую мастерскую, – рассказывал отец, – я вспоминал, и когда мы уже жили с якуткой, даже по видимости всё у нас было неплохо, и когда она уходила к моему кузену Сергею Телегину. Вспоминал в тюрьме и на воле. Вывод всякий раз был один, он и сейчас кажется мне недалеким от истины.

Суть его в том, что как сложилось, так сложилось, никто из нас виноват ни в чем не был. Больше того, в обстоятельствах, в каких мы оказались, все вели себя вполне пристойно. И барон, который нас пустил жить к себе в мастерскую и почти год содержал. Кормил, поил, одевал на свой счет, что он не захотел спать с троюродной сестрой – ему ведь в вину не поставишь. В общем, чересчур похабное было время, а дальше – твоя мать права – ничего было не поправить.

Тревожит меня и другая мысль, – объяснял отец, – твой дед и мой отец Осип Жестовский настаивал и настоял, чтобы, прежде чем уйти в монастырь, я узнал жизнь. Только вряд ли он себе представлял эту мою жизнь. То, что он хотел, было из другого времени, общего – кот наплакал. И тут уже речь обо мне. Стоило ли в совсем новых декорациях продолжать следовать у него в кильватере? Но может, да, стоило.

Дожив в Белграде до конца тридцатых годов, твой дед ни разу мне не написал, что ошибся, что было бы куда лучше, прими я постриг. Ну тут другой вопрос – где: монастыри ведь позакрывали, а монахов поставили к стенке, будто белых в Крыму. Выходит, везде клин. Налево пойдешь, черт знает на что набредешь. И направо тоже не лучше.

Я о монашестве думал, – говорил отец, – и когда якутка от меня уходила и когда возвращалась, думал, когда она мне сказала, что мои дети на самом деле не мои, ей их сделал Сережа Телегин. И еще раньше, когда лежал у себя за занавесочкой в мастерской, а Тротт всё не мог успокоиться, до первых петухов мучал, мучал свою барышню.

Между тем работа была выполнена и триумфально сдана заказчику. Сорок огромных масел – два на три. Разврат во всех культурах и во всех его видах. Занимающиеся любовью индийские боги, греческие оргии, пляшущий вприпрыжку козлоногий Пан, окруженный сладострастными сиренами, и Вакх с вакханками, римские бани и лупанарии.

Сцен из жизни Вечного города была добрая половина. Пару лет назад барон по случаю прикупил альбом фресок из Помпей и Геркуланума. Теперь они пошли в ход, очень ускорили дело. Работы с твоей матерью Тротт переложил работами с новой натурщицей, заказчик взял все и заплатил даже щедрее, чем обещал. Вернул Тротту и его десять червонцев, отданные за барышню.

Началась сытая полоса. НЭП вошел в силу, рестораны открывались как грибы, и барон, уже сделавший себе имя, был нарасхват. Вдобавок пошли государственные заказы – тоже немалые. Например, барон, зазвав в помощники старого товарища по академии – одному было не справиться, – оформил физкультурный парад 1 Мая, который прошел на Красной площади. Как и рестораторы, его обнаженную или почти обнаженную натуру власть приняла на ура. В общем, к концу двадцать первого года Тротт имел на руках столько денег, что ребром встал вопрос, что с ними делать.

Заказов было много, прежнего куска мастерской ему не хватало, да и от нас он устал. Взвесив и одно и другое, барон пришел к выводу, что сейчас самое время решить проблему. И вот как-то, когда якутки не было дома, а мы с ним сидели за столом и пили уже не кипяток, а настоящий чай, вдобавок не с сахарином, а со всамделишным сахаром, барон сказал, что три года назад мой дядя подарил ему пятьдесят червонцев, на которые и была куплена мастерская. Теперь он может и хочет вернуть долг. Но, зная мою натуру, понимает: надолго мне червонцев не хватит – я их или раздам, или просто потеряю.

Поэтому, как и мой дядя, он рассудил, что недвижимость надежнее золота. Ее так просто в распыл не пустишь. И присмотрел для меня светлую сухую комнату в Протопоповском переулке. Большую комнату с двумя окнами. Но тут есть одна заковыка – сейчас всё вздорожало и владелец просит не пятьдесят, а восемьдесят червонцев.

На сегодня и восемьдесят червонцев для него не вопрос, в общем, он согласен добавить, с тем, однако, чтобы на Протопоповский я взял с собой и якутку. Комнату нетрудно перегородить, значит, мы сможем жить – хотим врозь, хотим вместе. Я сказал, что меня, ясное дело, этот вариант устраивает, но устроит ли он ее, не переговорив с ней, сказать не могу. Впрочем, и здесь легко сладилось: твоя мать предложению барона была явно рада.

Вещей у нас было немного, можно было собраться за час, но пока оформляли ордер, прошел месяц; переехали мы, только получив его на руки. На прощание фон Тротт сделал нам три роскошных подарка: выдал сухой паек, в нем хлеб, шматок сала на килограмм, чай, сахар и отчего-то небольшая бутылочка спирта. К пайку добавил американскую пишущую машинку “Ремингтон” в очень хорошем состоянии – мать в начале Гражданской войны занесло в Саратов, и там она в штабе атамана Дутова перепечатывала приказы. Барон про Дутова знал и, отдавая машинку, сказал, что с ней на кусок хлеба она всегда заработает.

Третий подарок ждал нас уже на Протопоповском – в комнате стояла широкая железная кровать с пружинками. Впрочем, кровать была только одна, и твоя мать так на меня посмотрела, что я сразу понял: спать буду на полу. Электрического тока не давали, светло было только рядом с окнами, но на улице быстро смеркалось, и мы, неизвестно куда спеша, каждый на своем куске подоконника стали раскладывать скарб, потом середину того же подоконника приспособили под стол, а позже разгородили комнату на две.

Ели, – рассказывал отец, – хлеб с салом, картошку, всё это на радостях запивая троттовским спиртом. Но или по незнанию недостаточно его разбавили, или с голодухи он как-то странно на нас подействовал, в общем, что было дальше, ни твоя мать, ни я не помнили. Хотя, думаю, дело было не в одном спирте, просто, насмотревшись, наслушавшись того, что творилось у барона, мы больше не могли поститься. И знали достаточно, чтобы никаких проблем не возникло. Выходит, нужда во второй кровати отпала. Правда, утром, – рассказывал отец дальше, – я, как ты понимаешь, в самом светлом состоянии духа сходил умыться, вернувшись же, вижу, что якутка, скрестив ноги, сидит в рубашке на постели и смотрит на меня злобным волчонком.

Я не удержался, говорю: “Знаешь ли, в соответствии с новым уставом Всероссийского комсомола, если комсомолец занимает активную жизненную позицию и регулярно платит членские взносы, любая комсомолка из их ячейки обязана отдаваться ему по первому требованию”. Но она только процедила: “Ты не комсомолец”, – укрылась с головой одеялом и отвернулась к стене. Когда же наконец соизволила встать, заявила, что никаких прав на нее я не имею, она намерена пользоваться полной свободой, моих клятв она, естественно, тоже не ждет.

Эти условия показались мне справедливыми, я легко на них согласился. Считал, что после того, через что мы оба прошли, серьезных обязательств у нее передо мной быть не может. Сам я изменять ей не собирался. А в остальном мы ладили, жили довольно мирно. Теперь у меня была своя крыша над головой и, когда у него в Москве были дела, у нас стал останавливаться мой двоюродный брат, сын дяди, известный цирковой акробат – он выступал под фамилией Телегин.

Я Сережу всегда любил, – говорил отец, – был рад каждому его приезду. Кроме того, комната в Протопоповском была куплена на деньги Телегина-старшего, и по справедливости была не столько моя, сколько его. Впрочем, ни Сережу, ни меня подобные вопросы тогда не волновали.

В Протопоповском Ирина родила тебя, а еще через три года – я уже работал на заводе в горячем цеху – Зорика. Периодически она не ночевала дома, иногда исчезала даже на несколько дней, однако я неудовольствия не выказывал. Мне с ней было хорошо, я был натурально влюблен, но, конечно, знал, что она относится ко мне куда сдержаннее. Это было видно по всему. Хотя с работой помогала, что писал – на своем “Ремингтоне” без раздражения перепечатывала»”.

На полях:

Следующий разговор для меня памятен. Именно тогда впервые зашла речь о второй жене отца Электры – Лидии Беспаловой. Позже, в последние год-полтора жизни Электры, без нее не будет обходиться ни один наш разговор. Ее отношения с Жестовским во всех смыслах выйдут на первый план.

Еще через пару дней снова за чаем я говорю: “Скажите, Электра, а ваш отец никогда не вел дневника? Ведь жизнь у него выдалась такая, о какой нечасто услышишь – четыре срока, пять следствий”.

Электра: “На моей памяти – нет, а раньше точно да. К концу жизни, когда стала слабеть память, он, бывало, будто вы сейчас, начнет сокрушаться, что не вел поденных записей, и тут же смеется, что, если бы вел, дней бы этих не было – лет тридцать как лежал бы во рву с пулей в затылке. Рассказывал, что в тридцать пятом году, когда его в третий раз арестовали, дело попало к неглупому следователю, майору Стопареву.

Случай нечастый, у них, что у нас, план и потогонная система, а Стопарев никуда не спешил. И то выспрашивал, и это. Но больше другого дневниками интересовался. У отца было сложное положение. Он под подпиской «сделал ноги», прибавьте еще побег из-под стражи.

Месяцем раньше – я про нее, – поясняет Электра, – узнала уже в Воркуте – арестовали его тогдашнюю жену Лидию Беспалову. Она беременна на шестом месяце плюс открытая форма туберкулеза. В общем, он очень за нее боялся, ну и скучал, конечно, тоже. Решил просить свидания, ему дали, собрал кое-как посылку, теплые вещи, сухофрукты, табак – несмотря на больные легкие, она дымила как паровоз – и пошел.

Всё отдал, посмотрели они друг на друга, и больше он ее никогда не видел. И ребеночка, девочку Ксению, которая в лагере родилась, не видел. Ксения слабенькая оказалась, года не прожила. Саму же Лидию в тридцать шестом году отправили в Курган на переследование и дали вышку.

Возвращаясь, отец понял, что за ним пустили топтуна. Думали, наверное, выяснить, где у него лежбище, и всех, кто с ним и с Лидией связан, загрести. Но отец был уже опытный, он топтуна вычислил – дело было в Уфалее: городок маленький, улицы пустые, незнакомого человека сразу видишь, – и решил, что будет водить и водить его по кругу, пока служивому не надоест. Но не рассчитал: у топтуна добротная новая шинель, а у самого отца подбитое ветром ветхое пальтишко.

Январь, холод страшный, он уже сутки не ел. В общем, отец первый стал замерзать. Руки, ноги деревенеют, до конца ни одну мысль не додумать, засыпаешь прямо на ходу. Правда, главное пока помнишь: в дом, где тепло, где они с Лидией чалились, идти нельзя.

Недалеко от городского вокзала отец понял, что совсем околевает, свернул туда. Хотя знал, что если где и не уйти – как раз с вокзала. И всё равно пошел. Взяли его в зале ожидания. Только сел на лавку – прямо у буржуйки место освободилось – стал отогреваться, подгребают двое – оба в штатском, – один книжечку в лицо тычет, а другой вежливо: «Пожалуйста, ваши документы», потом: «Пройдемте».

Челябинский поезд пришел через два часа, на нем отца и повезли. К тому времени он уже отогрелся, когда увидел, что скоро длинный тягун – они с Лидией здесь два года бродяжили, знали эти места как свои пять пальцев, – попросился в уборную”.

Дальше рассказывал так: “Идем – занято, вышли покурить в тамбур, чекист в штатском и ведет себя со мной как с приятелем. Когда он себе папиросу из портсигара доставал, я ему сделал подсечку – старый телегинский трюк – втащил в другой вагон и будто пьяного как куль бросил, никто и внимания не обратил. Закрываю аккуратно дверь и из тамбура сигаю наружу.

Скорость небольшая, сугроб глубокий, упал удачно – только отряхнуться. Сразу за канавой лесок, к нему и метнулся, дальше речка, мост, а после моста три дороги, какая мне по вкусу придется – не вычислишь. Я уже спокойно, чтобы внимания не привлекать, пошел по той, что ближе к реке – через три километра деревня, на краю дом совхозной счетоводши некой Антонины, женщины очень богомольной, строгой и скрытной. Я у нее не раз литургию служил. У Антонины в доме был второй погреб, сделано так искусно, что, если не знать, никогда не найдешь – вход из каморки в сенях. Хороший, обшитый досками, со столом и лавкой. Однажды я почти три недели там жил, ждал, пока обо мне забудут, переключатся на других бедолаг.

По-новому меня тогда арестовали только через полгода. Про свой побег, – рассказывал отец, – я и думать забыл, столько всего было, а тут выясняется, что я забыл, а они не забыли, и что это не просто побег, а с нанесением тяжких телесных повреждений – конвоир мой головой ушибся, сотрясение мозга. Вдобавок при исполнении… В общем, как ни крути, расстрельная статья. Самому никогда не выпутаться, только если следователь захочет, пособит, еще можно надеяться. Короче, я моему Стопареву ни в чем не отказывал”.

“Не отказывать отцу было тем проще, – говорит Электра, – что по натуре он был парный игрок и чуть не с первого допроса умел делаться со следователем одним целым, понимал его и чувствовал как себя”.

“И вот, – рассказывал отец, – я Стопареву всё как есть разложил по полочкам и снова к дневнику возвращаюсь. Тем более что он напомнил, говорит: «Скажите, Жестовский, почему мы, когда ваших берем, каждый раз дневники находим? Штука, как понимаете, для нас полезная, человек собственноручно дает на себя показания, и так год за годом, ни дня не пропустит. Тут уж не отвертишься – сразу можно писать приговор. А вы уже, видно, знаете, что к чему, не захотели нам помочь, всё сожгли?»”

Я: “Да нет, просто жизнь больно паскудная, мотаешься, мотаешься, где голову преклонить, не знаешь. Тут хочешь не хочешь лишнего не потащишь”.

Через пару дней Стопарев опять: “А почему всё же ваши ведут дневники? Или они вперед не смотрят, только о том и думают, как бы назад воротиться?”

Я ему: “Гражданин следователь, это потому, что у человека желудок однокамерный, набьешь его, если повезет, и спать валишься, а у коровы, у той двухкамерный, может, и больше, я точно не знаю. Как мы живем? Направо, налево – везде калейдоскоп и мельтешение, стремительность прямо кинематографическая. Одно, другое – не уследишь.

То же и корова: на пастбище рвет-рвет губами траву, до чего мордой дотянется, всё не разбирая хавает. А потом в хлеву ночью, что за день надыбала, шматок за шматком из рубца отрыгивает и уже заново, с толком с расстановкой, до утра жует. Так и у нас, попутчиков пролетариата: ближе к ночи сядешь за стол – и что было за день, по второму кругу обдумываешь. По-другому понимаешь, что́ суета сует, томление духа, а что́ следует оставить, потому, что в этом и соль”.

“Правда, отец со Стопаревым тогда слукавил, – говорила мне Электра на следующий день. – Дневник он бросил вести не потому, что приходилось бегать, скрываться. В двадцать восьмом году мать в очередной раз рассталась с Сергеем Телегиным (папой Сережей) и мы трое – она, Зорик, и я – опять стали жить с отцом (папой Колей) в наших прежних комнатах в Протопоповском.

Отец к тому времени полгода как освободился, больше того, Телегин устроил, что без минуса, с немалыми трудами он даже опять прописал папу Колю в Москве: помогло, что у самого Телегина карьера шла круто вверх. Кто-то, с кем он после Гражданской войны служил на польской границе, сражался с бандами Булак-Балаховича, выбился в большие начальники и теперь снова звал его с собой, на сей раз в Среднюю Азию. Мы там завязли в песках, пытаясь выследить басмачей, каждый месяц теряли сотни людей, но ситуацию переломить не могли. Командировка на два года, а учитывая, что сейчас это передний край, опаснейший участок борьбы с контрреволюцией, – звания, чины, награды все вне очереди и выслуги.

В общем, мать понимала, что отказаться папа Сережа не может, если откажется – не сохранит и то, что имеет. Получалось, что ей тоже придется с ним ехать. Поначалу мать думала, что она с нами будет жить в Ташкенте, а Телегин по мере возможности туда наезжать. Ей казалось, что в Ташкенте так или иначе, но свой быт она наладит, хотя вообще-то в Среднюю Азию, в тамошнюю жару и чудовищную антисанитарию ехать категорически не хотела – уж больно была брезглива. И мы с Зориком не хотели. Я ходила в школу, очень хорошую, сто десятую, и была влюблена в свою учительницу Надежду Леопольдовну, из «бывших». Надежда Леопольдовна была красивая и ласковая, хотя другие девочки считали ее слишком грустной.

Наверное, было разумно не тащить нас бог знает куда, а оставить с папой Колей, о чем он много раз просил, объяснял маме, что ей будет только легче – но у мамы была идефикс, что Жестовский камень на шее, он кого хочешь утянет на дно, оттого чем больше мы к нему привязаны, тем хуже.

О том, чтобы навсегда нас от него отлучить, она не думала, но считала, что место папы Коли в нашей жизни – второй, третий план. Тем более что уже успела всем и вся объявить, что мы дети Сергея Телегина (папы Сережи), героя и заслуженного чекиста, соответственно к Николаю Жестовскому (папе Коле), неустроенному, неприкаянному человеку, который вдобавок не первый раз оказывается замешан в крайне неприглядные истории (это о папиных посадках), не имеем никакого отношения. Мы же смотрели на дело иначе.

Мы очень любили папу Сережу. Я ведь говорила, – продолжала Электра, – что он был и молодцеват, и настоящий атлет, вдобавок никогда не отказывался с нами поиграть, а на дни рождения буквально заваливал замечательными подарками. У меня, например (единственной в классе), были целых три фарфоровые куклы, которые не просто открывали и закрывали глаза, а умели напевать песенки и по-немецки желать спокойной ночи. Зорику на его недавнее четырехлетие папа Сережа принес игрушечную железную дорогу с тремя локомотивами и двумя десятками тендерных вагонов, с туннелями, подъездными путями и зданием вокзала – на его фронтоне даже ходили часы, с водокачкой и ремонтным депо.

Но в отличие от матери мы боялись потерять и папу Колю. Когда он на несколько лет уезжал, мы не понимали, почему он соглашается так долго жить без нас, и очень по нему скучали. Я и от себя и от Зорика писала ему большие подробные письма, где рассказывала всё, что происходит в нашей жизни, например, что пошла в школу, мою учительницу зовут Надежда Леопольдовна и она очень добрая, а Зорика перевели в старшую группу детского сада, он там читает по слогам. Всё оттого, что не любила, когда люди, которые давно тебя не видели, деланно изумляются, как ты выросла, и всплескивают руками.

И папа Коля на каждое мое письмо, пусть и не сразу, отвечал. Не просто рассказывал, где он сейчас живет, работает, а внизу и на полях страничек рисовал красивые картинки. И мы с Зориком знали, как выглядят горы, он их называл сопками, которые папа Коля видит из одного из своих окон, море, на которое можно смотреть из другого.

Море то было чистым, то по нему плавали льдины, а на склонах гор, когда сходил снег, расцветали цветы. Сначала совсем белые, потом, ближе к середине лета новые – ярко-желтые и красные. Цветы вместе со мхом и лишайником он тоже нам рисовал, а для того, чтобы мы лучше запомнили, рядом аккуратно приписывал их названия, по-русски и по-латыни. Также и с бабочками, которых сажал прямо на цветы, и птицами, что ютились на выступающих из моря скалах.

А еще в этих письмах он помогал мне решать задачки по математике – прежде я отставала, а тут вышла у Надежды Леопольдовны в лучшие ученицы, – и к каждой придумывал загадку или шараду. Некоторые были очень сложные, даже мама их разгадать не могла, а Надежда Леопольдовна могла: найдя ответ, она всякий раз била в ладоши и смеялась, так они ей нравились.

В общем, оставлять нас с папой Колей в мамины планы не входило, но тут на работе Телегину объявили, что о Ташкенте и речи нет, если с ним едет жена – это хорошо, он вправе рассчитывать на отдельную мазанку на той же погранзаставе в предгорьях Копетдага, куда сам назначен командовать. Копетдаг стал ударом ниже пояса. Два дня мама проплакала, а потом объявила Жестовскому, что решила к нему вернуться.

Впрочем, первые несколько дней она была тихая и вялая, ни во что не вмешивалась, до вечера не вставала, лежала в постели. Или на той же постели сидит, закутавшись в шаль, ждет, когда отец, собрав меня в школу, а Зорика в детский сад, подведет к ней прощаться. Перекинется несколькими словами, поцелует и снова отвернется к стенке. И мы и отец понимали, что ей очень тяжело, и старались не шуметь, даже если хотели поиграть, чтобы не тревожить, уходили в коридор.

Но мама была сильным человеком, за пять дней она пришла в себя и решила, что раз так вышло, что она снова хозяйка на Протопоповском, будет разумно привести комнаты в порядок. Началась генеральная зачистка территории или, как сказал отец, правильно не ждавший для себя ничего хорошего, – общий шмон. Среди того, что было тогда выкинуто, лагерные письма отца мне и Зорику, но сейчас речь не о них.

В одном из сундуков мама наткнулась на отцовский дневник и, не сомневаясь, что имеет полное право, стала его читать. То, что она там нашла, потрясло ее не меньше афганской погранзаставы. По-видимому, отец очень о ней тосковал. По несколько раз в месяц он записывал, что всю ночь ему снилось, как они, обнявшись, вместе гуляют по Бульварному кольцу, проходят его от Арбата до Яузы. Не отпуская друг друга, посидят на скамейке и идут дальше.

И хотя это был лишь сон, просыпался он таким радостным, каким себя и не помнит. Под другим числом она обнаружила, что опять же всю ночь была рядом с ним, он держал ее в своих объятиях. Тут же снова: какое счастье чувствовать рядом с собой ее тепло, слушать, как она дышит. Но доканала мать следующая запись, которую она зачитала нам с Зориком с начала и до конца.

«Мне снилось, – писал отец, – что она лежит рядом. Лежит тихо, даже кажется, дремлет. А я ее ласкаю. И всё было так натурально, что я не сомневался, что наяву. Страсти, может, от того, что она спала, было немного, зато великая нежность. И в том, как ее гладил и как целовал, касался губами совсем легко, потому что боялся, что разбужу и она будет недовольна. Потом, когда всё закончилось и мы лежали рядом, оба потные, я, чтобы ей не было неприятно, немного отодвинулся. И сразу заснул.

И тут, будто меня решили наказать, мне стал сниться какой-то несправедливо плохой сон, а по отношению к ней просто подлый. Что вот мы встречаемся на улице, она с каким-то человеком в военном френче, глаза у него недобрые и он плохо выбрит. У обоих совсем чужие лица, но видно, что они не просто идут рядом, их связывают те же отношения, что раньше связывали нас с ней, но она всё оборвала и теперь живет с ним.

На меня и она, и он смотрят недружелюбно, будто я неслучайно тут оказался, специально их выслеживал. И вот как раз на этом я просыпаюсь, хочу просить у нее прощения, буквально валяться в ногах, потому что первая часть сна, когда я ее ласкал, – явь, а вот эта мерзкая сцена на улице – ложь, и до меня очень медленно, очень мучительно – слишком крепко я спал – доходит, что всё наоборот».

Мать была разъярена. Получалось, что она бросила человека, отказала ему в своей любви, а он, будто так и надо, продолжал каждую ночь ее иметь. Ясно, что это было настоящим насилием, прямым надругательством над ней, над ее волей и телом. Оставлять без последствий подобную мерзость никто не имел права. Мать знала толк в выстроенных, по-театральному выверенных мизансценах. Когда отец с нами пришел домой, она поставила его у стола, сама с дневником села в кресло, а мы – я и Зорик, держась за подлокотники, должны были фланкировать ситуацию. Получился настоящий суд.

Отец, который уже не в первый раз ждал вынесения приговора, лучше других понимал, что к чему, и буквально дрожал, мы тоже нервничали. Но мать читала отчеркнутые записи уверенно, явно чувствовала себя на коне. Очевидно, поначалу планировались лишь несколько ярких абзацев, но отец хорошо писал, и она увлеклась. Переворачивала страницу за страницей.

Похоже, она даже не заметила, что я, а потом и Зорик, отошли от кресла и, сделав несколько шагов до отца, к нему прижались. Когда мать поняла, что произошло, она несколько минут проплакала, а затем – как была в слезах – убежала в свою комнату. Дальше, пока не вышел весь срок командировки папы Сережи в Среднюю Азию, мы прожили вполне тихо и мирно.

Отец, – рассказывала Электра, – говорил мне и о другом своем дневнике. Объяснял, что важнее важного, чтобы что-то да осталось. Пусть не сейчас, когда-нибудь выплыло на свет божий. В Европе люди в завещаниях просят не публиковать личную переписку еще пятьдесят, сто лет после их кончины, но то не беда, ведь ничего никуда не девается, каждая страница кротко ждет своего часа. Оттого, когда была возможность, отец и после двадцать восьмого года временами вел дневник.

Пока бегал по городам и весям, не знал: этой ночью будет у него крыша над головой или нет, о дневнике, конечно, речи не шло, но Господь, говорил он, следит, чтобы одно в твоей жизни перемежалось с другим, не всё же удирать сломя голову. Как увидят наверху, что ты запыхался, весь поту, так сразу в каталажку и в лагерь, чтобы, значит, охолонул, посидел, осмотрелся. Разобрался, что было в жизни, пока тебя мотало из стороны в сторону.

В принципе, что о хорошем, что о плохом отец высказывался неопределенно и по-разному, не любил подобных оценок, но была одна вещь, которую он уважал, – я часто от него слышала, что без человеческой памяти вообще ничего бы не было. Главное – запомнить и сохранить, а там уж разберутся, кто свой, а кто враг. Это как с городом, с тем же Петербургом, объяснял он мне: сколько людей закопали, пока его среди топей строили, – подумать страшно, но сейчас их бы уже всё равно не было, а город стоит.

Люди, говорил он, однодневники, не успели появиться на свет божий, тут же спешат, торопятся умереть. Еще и до сладкого чая с пирогом дело не дошло и не наговорились всласть, а уже собираются, им надо уходить. В городе, продолжал отец, есть большая правда, несомненно и в людях, которые осушали здесь болота, прокладывали каналы и мостили дороги, в тех десятках тысяч, которые с вечера, как обычно, бросят на землю охапку соломы, лягут, а утром уже не встанут, – не меньшая, но, когда они вошли в стык, город победил, и теперь он памятник им обоим.

На каждой из зон, где отец отбывал срок, – рассказывала Электра, – он был вась-вась с начальником оперчасти, неделю за неделей писал ему подробнейшие донесения о том, что происходило в лагере, обо всех разговорах и настроениях. Я это знаю точно, – рассказывала она дальше, – потому что шесть месяцев, которые прожила с отцом под Ухтой, сама их перебеливала.

Прежде ему на лесоповале поранило правую руку, а левой он писал уж очень коряво. Жаловался, что, читая его каракули, опер разве что не матерился. Вот вы, Глебушка, вправе меня спросить: что же он был за человек? – перебила себя Электра. – Как, что я рассказываю, свести в одно? Потому что если мне верить, получается, что мой отец и в лагере доносил на людей, и на следствии сдавал их по первому требованию, то есть просто всегда и всех предавал, больше того, очень многих из тех, на кого он дал показания, не стало в самое короткое время. Но вел он себя так, будто это правильно, будто иначе и быть не может, потому что он их не закладывает – в жертву приносит. И эта жертва всем нам, в том числе и погибшим, необходима”.

“У меня был одноклассник, – продолжала Электра на другой день опять же за чаем, – очень способный математик, он даже ходил на семинар в университет. Как-то я его спросила, чем они там занимаются, и он сказал, что уже месяц изучают гармоничные ряды. Что у них были за ряды, и по сей день не знаю. Но что отец слишком легко становился членом любого гармоничного ряда, сколько бы их ни было, – точно. Хотя он никогда не был обыкновенным флюгером, встанет на сторону сильного и живет спокойно – нет.

Обратившись в большевика или истинно православного из тихоновцев, он целиком и полностью перенимал новую правду. Больше того, человек неординарного ума, всячески ее развивал, вел дальше. То есть он себя считал человеком даже не правды, а истины, то и дело мне повторял, что я нигде и ни при каких обстоятельствах не могу, не должна врать.

Вранье есть нарушение самой природы, естества, и это было не просто императивом. Он не скрывал, что в двадцать пятом году, когда его второй раз арестовали, он на следствии, месяц поупиравшись, всё и про всех рассказал, и говорил мне, что вдруг почувствовал такое облегчение, какое раньше знал только после исповеди. К двадцать пятому году он уже бог знает сколько лет не ходил в церковь, а тут ни с чем не сравнимое забытое им ощущение чистоты себя к нему вернулось.

Про чистоту матери было сказано, когда она пришла на свидание, и она была потрясена. Ведь он донес и на нее, взял и донес, хотя про мать его никто не спрашивал. Но ко времени, когда у отца кончилась ссылка, дело забылось, тем более что материн роман с Телегиным был в самом разгаре и ей было не до отцова доноса”.

Неделю спустя Электра решила повторить сказанное, стала объяснять: “По отцу, Глебушка, выходило, что может быть так, что убитые есть правильная, необходимая жертва, но поначалу я, хоть и не раз это слышала – понимала плохо. Переспрашивать же боялась, ведь, как ни назови, всё равно люди были, а теперь их нет. В общем, сама я на эту тему не заговаривала.

В то время – речь о тридцать восьмом годе, – продолжала Электра, – и ясно, что по прямому указанию Сталина, у нас решили реабилитировать царя Ивана Грозного. Мол, он и не тиран, и не злодей, а деятель прогрессивный, истинно народный. Опять же опричнина, без нее было не обойтись, потому что изменники-бояре на деньги Римской курии и иностранных правительств – Речи Посполитой, Швеции – плели заговоры, пытались извести Ивана Грозного ядами, наслать на него порчу. На самом же деле, писали тогда ученые, если смотреть на историю объективно, Иван IV – тот русский царь, который взял штурмом Казань, покорил наших вечных врагов, прямых наследников Золотой Орды – Казанское и Астраханское ханства, потом в придачу к ним и Сибирское. Правитель, который во много раз расширял не просто свое государство, а территорию Святой земли, и провел необходимые реформы – раньше их ошибочно приписывали Избранной Раде.

Отец идущей дискуссией живо интересовался, читал не только что тогда печатали – статей, книг было множество и огромными тиражами, про эйзенштейновский фильм вы и без меня знаете, – но взял в воркутинской библиотеке «Четьи-Минеи» митрополита Макария и «Домострой» протопопа Сильвестра. Главное же – всё, что написал сам царь Иван. Переписку с князем Андреем Курбским, разные каноны, акафисты его сочинения. Свои разыскания он обсуждал и со мной, потому что был убежден, что, не зная собственной истории, нельзя считать себя образованным человеком.

Отец не сделался в одночасье поклонником Ивана IV, но говорил, что понять людей, находящихся на вершине власти, трудно, правильнее даже сказать, невозможно. Потому что тем, кого занесло так высоко, не надо думать о тяготах обычной человеческой жизни – еде, тепле, одежде, крыше над головой. Больше того, они о нас и о наших бедах знают лишь понаслышке, судят, может быть, уверенно, но понимают плохо, часто путаются.

«Те, кто на вершине, живут в мире чисел со множеством нулей, единица для них не одна человеческая душа, а народ, который они к тому же именно сейчас ведут в Землю обетованную. Ведут, – говорил отец, – не ведая страхов и сомнений.

То есть, – объяснял он, – здесь необходима иная математика, но мы, простые смертные, никогда ее не поймем, как и сами правители – она выше нашего понимания. Оттого, – продолжал отец, – Грозный и писал – ясно, что так и думал, – что каждый, кто невинно погибнет от рук его, праведного царя и наместника Бога на земле, будет спасен. Именно это слово “спасен”, – объяснял он, – тут главное; вдобавок освобожден от мук Страшного суда».

Дальше, – продолжала пересказывать отца Электра, – Иван говорил об убитых им как о кроновых жертвах. Да, распалившись на кого-то гневом, он мог и убить, если, на свою беду, ты оказался поблизости. Но и это было правильно, потому что дальше кровь, что в нем кипела, успокаивалась; насытив гнев, он кротчал и снова верной дорогой вел народ к Небесному Иерусалиму.

Когда речь заходила о Грозном, отец часто поминал и другое. Говорил: ты меряешь свою вину по соседу, повторяешь, что если он невиновен, то и тебе нечего предъявить. Мы одно. Но гора Синай свидетельствует о другом. Она говорит, что народ, весь целокупно, стоит оставить его без попечения, с восторгом впадает в ересь, отдается греху. Изваяет поганого тельца и сутки напролет отплясывает вокруг него.

И тут вступает в силу правило каждого десятого. Виновны все, то есть и лично ты, вне всяких сомнений, тоже виновен, но в искупительную жертву по неизреченной милости приносят лишь каждого десятого. Остальные, если покаются, до поры до времени будут прощены, смогут вновь вернуться на дорогу, что ведет к спасению.

И еще одна мысль отца из тех, что я запомнила, – говорила Электра. – Когда речь заходила о тяготах обычной жизни, он говорил, что те, кого судьба от них избавила, не взрослеют, до конца живут не ведающими греха младенцами. Личные покои – которые они так редко покидают, так этого не любят, – суть «детская»: запершись в ней, они играют до самозабвения. Причем, продолжал отец, как правило, в Священную историю. Играют, играют и до самой смерти не наиграются. Отсюда – что они дети и ни мы их, ни они нас понять не в состоянии – следовал еще один вывод.

При мне он объяснял нашему соседу в Ухте, что единственные, чьим мнением на их счет мы можем доверять, это другие правители. И не важно, о чем речь: о планах или о том, что в итоге из них проистекло, вылупилось на свет божий. Вышеупомянутого царя Ивана IV Васильевича Грозного, повторял отец, вправе судить лишь император Петр I да наш Иосиф Сталин. Оценки остальных (неважно, оправдывают они Грозного или клеймят) не стоят ломаного гроша.

А вот за то, что Сталин думает об Иване IV, не жалко полновесного червонца. И суть не в том, что у нас на царя Ивана теперь раскроются глаза. Оно, конечно, имеет место, но так, побочный продукт. Главное же – тебе со всей возможной прямотой объясняют, что́ творится вокруг.

Больше того, верховная власть и дымку на горизонте разгонит, старательно ее рассеет, чтобы было ясно, и что нас ждет впереди. По первому впечатлению, Глебушка, – продолжала Электра, – то, что он говорил, звучало скорее снисходительно, особенно насчет Священной истории. Получался какой-то сплошной детский сад, и в нем мы, грустные, печальные игрушки, разбросанные по полу. Нам командуют: стань тут, а теперь тут, и мы, как неживые, слушаемся. Да и не можем ослушаться: один раз неправильно поймешь приказ – и на тебе ставят крест.

Но на самом деле отец и это детство, и эту высокую игру в Священную историю старался понять; говорил мне в другой раз, что та честность, что есть в детях, их цельность и бесхитростность, их незнание смерти и отсутствие страха перед ней, на равных неумение ценить жизнь и дает возможность проложить к Святой Земле короткий, прямой путь.

Так, мы хоть время от времени и вспоминаем о Спасении, в сущности, идем за своими овцами. От одного пастбища, где солнце еще не до конца выжгло травы, к другому, от одного колодца, где осталась вода, к следующему. Но овцы не Моисей: с ними к Богу не выйдешь. А тогда на кого надеяться, если не на детей?

Я много на сей счет думала, и когда отец был жив, и потом, когда уже его схоронила, и мне кажется, – говорила Электра, – что навык понимать верховную власть был в нем от природы. Вдобавок всё, что было в его жизни, на это работало. Как работало, я вам потом расскажу, – заключила Электра. – А теперь, Глебушка, мне пора спать”.

Запись от 29 марта 1983 г.

Электра и позже часто возвращалась к тому, что за человек был Жестовский. По-видимому, не могла разобраться, и это ее беспокоило. То говорит: “Он был трогательным, будто ребенок, его нельзя было не любить, и умница – что ни спроси – всё знает. Жизнь у него, вы, Глебушка, не хуже меня понимаете, была не сахар, каждый мамин уход он переживал очень тяжело, хотя Телегина ни в чем не винил, продолжал относиться как к родному человеку. Если что надо, спешил помочь, здесь они с Телегиным на равных, потому что и Сережа, вытаскивая его из тюрем и лагерей, шел на большой риск, а не говорил, как другие: я тут ничего не могу.

Так отец прожил семьдесят четыре года, а без Сережи и до войны бы не дотянул, давно лежал на каком-нибудь лагерном погосте. В общем, они были хороши друг с другом, и тут даже мама ничего не сумела поломать. Ей это не нравилось, говорю вам ответственно, – повторила Электра. – Я сама не раз слышала от нее, что на службе на то, что Телегин до сих пор не порвал с отцом, смотрят косо, но служба – ладно, бог с ней, со службой, говорила мать: хуже, что Жестовский не одного Телегина – всех утянет на дно.

Обычно Сережа к маме прислушивался, но здесь не соглашался, делал, как считал нужным. Только после тридцать девятого года, уже не живя с Сережей, мать поуспокоилась. Поняла, что Сережа больше не ее, и смирилась. Стало неинтересно, помогает он Жестовскому или нет, – тут Электра помолчала и, будто на что-то решившись, сказала: – Это я к тому клоню, что не просто так вытолкнула родную мать из Сережиной постели. Мне всё равно было, что он по-прежнему красив, статен, вдобавок в чинах; я видела, что отец гибнет, а я рядом стою и даже руки не подам.

Телегин с Жестовским, – продолжала она, – можно сказать, от природы были призваны работать в связке, а мать не просто между ними встала, еще их и стравливала. Взять, к примеру, Сережу – он кто? Да обыкновенный служака, конечно, надежный, конечно, преданный, и работоспособность дай бог каждому, но горизонт узок, даже не узок – щелочка.

Ведь за спиной никакого образования, с детства один цирк. Его профессия – силовая акробатика, тут он дока, здесь всё его, каждая мышца свой маневр наперед знает. Другой коленкор, когда ты не с тяжестями играешь, а преступление расследуешь. С преступником и умнее надо быть, и хитрее. Мало разоблачить, вывести его на чистую воду, – ты обязан проследить все связи, звено за звеном всю цепочку, как кто и чем они один другому пособляли.

А Сережа для этого чересчур прост. И наивности выше крыши. В органах таким нелегко: на Лубянке интрига на интриге, партии, группировки, свои, чужие. Конечно, у Сережи был человек, который знал его еще с Гражданской войны и как мог покровительствовал, но в тридцать восьмом его расстреляли – Берия посчитал, что он из ежовских прихвостней.

Самого Телегина в тот раз не тронули, но полгода туда-сюда ходило, могло и так лечь, и так. А Сережа только головой мотает, никак не поймет, что происходит. В общем, он был неплохой человек, честный, верный, это не отнимешь, а что в итоге у него на руках оказалось столько крови, так тут, я думаю, не его вина, в первую очередь – времени.

Теперь отец, – продолжала Электра. – Когда, узнав, чья дочь, я соблазнила Телегина, и потом, когда уже стала его женой, я не столько о нем думала, сколько об отце. Ведь он всегда ждал мать, ждал и ждал. В его верности был лишь один перерыв – три года, но к этому я еще вернусь.

В матери, конечно, была сила, – продолжала Электра. – Но сила – вещь неумная, многого она не понимала, думала лишь о себе. Не хочет ехать в какую-то тмутаракань на погранзаставу – и Телегин едет один, через неделю ей вдруг втемяшится, что отец в дневнике что-то не то о ней написал, и она меня и брата уже на него науськивает. С дневником ведь вправду на волоске висело. Я и Зорик – не подойди мы к отцу – и всё.

Думаю, она не хуже меня видела, что Телегину без отца никуда, но из-за своей ревности одного хотела, чтобы и первый, и второй только на нее смотрели, друг на друга – ни-ни. А то получается, что не она главная, не ради нее всё, а этого ей не вынести. Самому Телегину и в голову бы не пришло остаться в церковном отделе, где он сразу выдвинулся. И тоже благодаря Жестовскому. Потому что отец знал церковь и ее нынешнее положение, и историю как никто. Ходячая энциклопедия – все ереси и несогласия со времен ранних христиан, все церковные писатели – и наши, и католики с протестантами.

Бывало, у Телегина по плану профилактическая беседа с кем-то из иерархов. Зовут отца. Он на трех-четырех страничках и по пунктам вопросы изложит, уже не мать, а телегинская секретарша аккуратно на пишмашинке перепечатает, и когда церковный деятель войдет в кабинет, поздоровается, сядет, Телегин ему странички и подтолкнет. Мол, ознакомьтесь, по возможности ничего не пропуская, ответьте. Тот читает и себе не верит, а потом в объятия бросается – как давно мы таких, как вы, ждали, уже отчаяться успели.

Жестовский о каждом попе, и не важно, из синодальных или истинно-православных, мог сказать: кто он, откуда и к какой церковной партии принадлежит. А для матери, конечно, острый нож, что два человека, которые в нее влюблены, между собой в хороших отношениях. И ее дети тоже их обоих зовут папами: папа Коля и папа Сережа. Всё это как бы опускало, низводило и ее саму, и любовь к ней – конечно, она чувствовала себя оскорбленной. Тем более что то тут, то там приходилось уступать. Иначе отец давно погиб бы в лагере, а Телегин так бы и застрял в рядовых оперуполномоченных.

В общем, она терпела, и что мы их обоих зовем папами, и что они ладят между собой, но, мягко говоря, без восторга. А я для себя считала, что вот ей – всё равно будто Клитемнестре – досталось царство, а распорядиться им по-хорошему она не умеет. Делит надвое, начетверо и одну часть на другую натравливает, думает, что без гражданской войны нельзя: стоит выйти замирению, мы о ней и не вспомним. А пока идет война, худо-бедно держать нас в руках получается. Чуть на горизонте туча – и первый, и второй, и мы с Зориком – все к ней, все за юбку цепляемся.

Кстати, я отца ни в чем не оправдываю. Живу с тем, что он и на следствии подельников закладывал, и потом что в лагере, что на воле везде был штатным стукачом, – повторила Электра. – Многие из-за него погибли, но в истории, что в связи с его именем поминается чаще другого, материной вины не меньше.

Я тогда жила с Телегиным не в Москве, а в Магадане. Для мужа Колыма – нечто вроде ссылки. Разжаловали Сережу до капитана и отправили начальником маленького лагеря. В горах южнее и выше Охотска жи́ла свинца, рудник, а при нем зона. Это я к то- му, – продолжала Электра, – что многое знаю не из первых рук, понаслышке. Мать, как я всегда хотела, жила с отцом в тех же наших комнатах в Протопоповском, и вроде бы жила мирно. Никуда от него не уходила, других фортелей тоже не выкидывала. Матери было уже хорошо за сорок, но отец вспоминал, что ее прямо с ума сводило, что жизнь прошла, а главного она так и не получила.

Отец после войны закончил большой роман, его название – «Царство Агамемнона», основа – подлинные события, говорю уверенно, он даже в них участвовал. Мать, кстати, с этим романом очень ему помогала. Чтобы отцу с его больной рукой было легче работать, что надо, и частями и целиком перепечатывала. В общем, всё как в юности, когда он делал свою первую серьезную работу о новом пролетарском языке.

О ней еще будет речь, – прихлебывая чай, пояснила Электра. – И машинка та же – подаренный фон Троттом «Ремингтон». Ни разу не отказалась, только иногда спрашивала: «Ты и вправду доволен, как получается?» или «Тебе кажется, выходит интересно?» – Ну вот, отец за полтора года «Агамемнона» дописал, она финально – закладка в четыре копии – распечатала, и отец стал его давать близким друзьям. И то не целиком, отдельными главами. Выслушал, что они сказали, и хотел спрятать до лучших времен. Понимал, что чем меньше людей будут знать о романе, тем для всех спокойнее. Но у матери были другие планы.

Она решила, что, коли ей теперь приходится жить не с Телегиным, без его возможностей, без его денег и персональной машины, на худой конец, сгодится и слава, много славы. И вот за чаем или еще где она начинает спрашивать читавших «Агамемнона» – как он им? Не подробно, а так, между делом. То есть и она и ее собеседник понимают, о чем речь, им и двух слов достаточно.

Самой матери роман – в общей сложности она перепечатала его уже раз пять – не показался. Мать посчитала, что он скучен и нестерпимо мрачен. В нем совсем мало радости, из-за которой она ценит жизнь, и, наоборот, слишком много страха. Но своему мнению она в подобных вопросах не доверяет, убеждена: вердикт тут – епархия профессионалов, людей с именем. Она и раньше за собой знала, что вот у нее что-то не идет – вяло, затянуто, сама давно бы бросила, а услышит, что тот-то и тот-то ставит вещь высоко, глядишь – и ей уже нравится. Читает, читает, не может оторваться. Так что если ей скажут, что роман отца настоящая сильная проза, она легко примет, тоже станет так думать.

И вот мать идет от одного к другому и всегда тет-а-тет, чтобы никто ни с чьего голоса не пел, пытается понять, что́ она как про́клятая столько времени перепечатывала. Чего всё это сто́ит в базарный день? И ее собеседники в один голос говорят, что вещь замечательная. Такой сюжет, такая интрига, главное – ни на кого не похоже. И язык и стиль – мать знает, как это важно – тоже выше всяких похвал. И опять же, что каждое слово не наносное, не украденное. Что Жестовский пишет так, что прямо слышен его голос.

Мать: «А напечатать можно?»

Ей: «Почему бы и нет? В принципе да, можно. Конечно, с Главлитом будут сложности, не без того. Наверное, какими-то кусками придется пожертвовать, пойти на компромисс. В общем, и можно печатать, и нужно. В сильной прозе сейчас большая нужда».

Ясно, что никто не скажет, что вещь антисоветская, вся с начала и до конца. Потому что тогда ты должен не чаевничать с женой автора, не лясы с ней точить, а прямиком бежать на Лубянку. Каждый убежден, что мать и сама всё понимает, потому как, что бы кто ни говорил, она не вчера родилась, вдобавок многие годы была женой кадрового чекиста, который этими делами и занимался.

В общем, похоже, она просто играет дурочку – красивая женщина, хороший чай, печенья тоже хороши, и они ей подыгрывают, говорят, что роман из таких, что не каждый год на свете божьем появляется: если от нашего времени что и останется, «Агамемнон» – первый кандидат. В сущности, это ровно то, что она надеялась услышать, понятно, она этому верит, и какие у нее основания не верить?

И вот мать решает, что получила шанс, серьезный шанс, а лоб у нее крепкий, упорства тоже не занимать, так что если главлитовскую стенку можно прошибить, она прошибет. Только действовать надо не наскоком, а умно, по тщательно разработанному плану. В сущности, он у нее уже есть. Еще в бытность женой Телегина, она в его служебной квартире на Покровском бульваре держала открытый дом. По вторникам собирала известных музыкантов, актеров, режиссеров, меньше любила поэтов, но приваживала, подкармливала и их. То есть в этой среде у нее хорошие связи: ее обеды и вторничные домашние концерты до сих пор поминают. И вот она всех, кто ее помнит по телегинским временам, начинает не спеша обходить. Ссылаясь на тех, кому «Агамемнон» читался или кто сам его читал – а они не последние люди, – говорит, например, актерам (каждому, естественно, свое), что в романе есть такой герой – конечно, ты выдающийся мастер, но, сыграв его, навсегда останешься в истории русской сцены. Режиссерам – что роман Жестовского и переделывать не надо, он готов: одному – для инсценировки, другому – для экранизации. Там так показано наше время, такие судьбы, такие сильные характеры – «Агамемнон» легко возьмет Сталинскую премию, буквально сметет конкурентов.

Конечно, это лесть, обыкновенная лесть, но она работает. И полугода не проходит – а все только и говорят, как бы заполучить роман Жестовского. Убеждают ее, что первым следует дать именно им, тот-то и тот-то «Агамемнона» просто загубит. Уже и издательские работники, правда, пока негласно, к ней обращаются, тоже повторяют, что с радостью напечатали бы Жестовского у себя. Под материным нажимом отец, чтобы поддержать интерес, достает из тайников два экземпляра и под слово, что никто никому и ничего не скажет, снова начинает читать роман отдельными главами. Конечно, ясное дело, выбирает нейтральные, понимает – совать самому голову в петлю не стоит. Но и эти главы написаны сочно, без сомнения, талантливо. Короче, по всему видно, что мать ничего не преувеличивает.

То есть мать свою партию отыграла лучше некуда, только отчего-то забыла, что сейчас не прежние времена. А так шло, как надо, просто и на сей раз расторопнее оказались не издательские редакторы, а оперативные органы. Волна, которую мать подняла, еще и до своего гребня не добралась, а на Лубянке уже поняли, что имеют дело: а) с организацией; б) глубоко законспирированной (коли роман Жестовского толком еще никто не читал, даже в руках не держал); в) и сам роман, по-видимому, вещь глубоко антисоветская. Вместе и первое и второе и третье тянет на несколько серьезных пунктов 58-й статьи. В результате почти восемьдесят человек арестованных, могло быть и больше, но война только недавно кончилась, команды раскручивать дело по полной не последовало”.

“Вряд ли это как-то связано, – рассказывала Электра через неделю, опять же за чаем у меня в ординаторской. – Но именно вскоре после статьи двух генетиков, Ракова и Сидоркина, о близнецах в «Трудах Академии медицинских наук», отец написал собственную работу на ту же тему, но уже в литературе. А начало дискуссии в нижегородском журнале «Рабочий и искусство» о метафоре, о том, нужны ли вообще тропы и иносказания пролетариату, прямой дорогой идущему в коммунизм, совпало с его собственной большой статьей о литургике как метафоре мира, в котором можно спастись. Статья неизвестно почему оказалась подшита к его третьему делу, начатому производством в декабре тридцать четвертого года, но прямо просится под обложку нижегородского журнала”.

Я эту статью Жестовского уже знал, как и другую его работу о пролетарском языке, потому что читал их в томе, который рецензировал для издательства “Наука”. В своей статье о метафоре Жестовский приходит к ряду оригинальных выводов. Начинает он с общепринятого взгляда на метафору как на хоть и свернутые в кокон, но точные суть и смысл. Однако скоро уходит очень далеко.

“На первых порах, – пишет он, – наше понимание Бога вполне пантеистское – Бог везде и во всем; вне, помимо Него, нет и не может быть ничего. Но пройдет время, и Бог устанет затыкать уши, устанет от воплей, жалоб человека, что коли Он, Бог, везде, мы не знаем, куда идти, не знаем, где Его искать, оттого путаемся, бросаемся из стороны в сторону, в итоге так и тонем во зле”.

В этих обвинениях бездна нервозности и бездна обид, что наших, что Его. Человек упрекает Бога в том, что Он дал ему согрешить, не оградил, не закрыл высокой стеной это проклятое Древо познания. Ясно, что в саду, где гуляет только что появившееся на свет божий существо, ничего не разумеющее дитя, – такой дряни вообще не место. Именно от Господа исходил этот соблазн, и тут Он виноват даже больше змия, которому в Райском саду рядом с ребенком тоже нечего было делать. Следом Жестовский переходит к органам ВЧК – ГПУ – ОГПУ. Пишет, что если бы в те времена они уже были, то есть провидением Божьим были сотворены раньше человека, Древо соблазна и греха, выкорчеванное с корнем, валялось где-нибудь на пустыре. В худшем случае росло, огороженное прочным забором с колючей проволокой поверху и следовой полосой по периметру. И змия бы не спускали с цепи, не дали и словом перемолвиться с человеком. Тогда, что понятно каждому, всё сложилось бы по-другому, не столь печально, как мы теперь читаем в Бытии.

Эта мысль, что наши соблазны и искушения не самосев, они Божьих рук дело, плановые посадки, и тут же – что душа по Божьему соизволению была вдунута в человека, а о том, чтобы укрепить ее против греха, никто и не вспомнил, по мнению Жестовского, прямо напрашивается. Как и другое соображение, что коли Бог еще прежде всех времен Таков, каким мы о Нем знаем из Писания, и человек, каким создан при сотворении мира, таким и должен жить дальше, то, чтобы грех раз за разом не одерживал решительную викторию, не топтал праведность ногами, не растирал ее в пыль, опять же необходимы органы государственной безопасности. Лишь они способны уравновесить конструкцию, спасти, предостеречь человека от камней, о которые он претыкается, идя к Господу. Но пока Всевышний верит, что справится Сам. И вот, чтобы взгляд человека не рассеивался, не бегал блудливо туда-сюда, Он делается пламенем и, поместившись в кусте ежевики, неопалимой купиной открывается праведному Моисею. Конечно, это не решение проблемы, – чистой воды косметика, но облегчение на первых порах есть.

Господь день за днем в столбе огня и дыма ведет народ в Землю обетованную, и Иаков худо-бедно за Ним идет. Кажется, дела обстоят неплохо. Народ скоро перестанет нуждаться в вагоновожатом, с дороги в Землю обетованную его уже не собьешь. Господь так уверен в Иакове, что перебирается в самое нутро стана – Свое новое жилище – походный храм со Святая Святых и жертвенником. Отныне всё это на специальных носилках будут нести левиты. Только через века Святилище сменит Святая Святых Первого, позднее Второго Иерусалимского Храма. Ничего не изменится и после пришествия Спасителя – в каждой церкви, на равных – в каждом молельном доме будет собственная Святая Святых. Значит, мы уже давно имеем дело с Богом, собравшим Себя в одном месте, и оно известно любому человеку.

Однако, по большому счету, ведь что было, то и есть. И до неопалимой купины Моисей сопротивлялся, отговаривался, чем только мог, чтобы не идти, не выводить народ из рабства. Следом эстафетой уже на Синае отговаривается, не хочет идти дальше сам народ: Египет с его горшками, полными жирного мяса, для него теперь и есть истинная Земля обетованная. Весь Исход – прямой саботаж Высшей воли, непростительная трусость и робость, истории неверия в Господа и Господу тех, кому Он предназначил Святую Землю. И именно с этим, всего страшащимся, колеблемым ветром племенем был заключен Завет.

Но разве мы найдем что-то подобное в нашей литургии? Хотя вся она так или иначе восходит к Писанию, в ней что Бог, что народ совсем не те. Их и захочешь – не узнаешь. Вся служба – сплошное «Аллилуйя», и неважно, как ее возглашают: троекратно у синодальных, или сугубо – у раскольников; в ней сначала и до конца одно только «славься». И понятно почему. Перед тобой Единый Бог и единый народ, и ни в том, ни в другом нет капли сомнения. И что скоро все спасутся, ждать недолго, до Небесного Иерусалима рукой подать, тоже подтвердит каждый.

Эта радость, это ликование продлится всю службу. Оно и впрямь подхватит душу, после отпущения грехов и причастия поднимет ее к самому престолу Господню. Но выйдешь из Храма – тут же райский город начинает терять очертания, таять. Не успеешь добраться до дома, от недавнего благолепия – ни следа”.

Через неделю Галина Николаевна снова вспомнила, как мать читала дневник папы Коли и как они с Зориком, чтобы поддержать отца, пошли к нему, обняли и прижались, вдруг решила это уравновесить. Сказала: “Я видела его и уркой, настоящим зверем. В тридцать восьмом году Телегина откомандировали в Новосибирск – надолго или нет, никто не знал и, пока суть да дело, мать решила нас с братом не дергать, не забирать из нашей родной 110-й школы. Я бы и сейчас, – сказала Электра, – не отказалась туда вернуться. В общем, мы остались в Москве. У папы Сережи были немалые возможности, и ему удалось устроить так, что отца – он отбывал десятилетний срок в лагере под Воркутой – через два с половиной года актировали по состоянию здоровья, отпустили в Ухту на поселение. Большего сделать не получилось, и отец, рассчитывавший, что вот-вот вернется в Москву, затосковал. Письма, что он мне писал из Ухты, были такие грустные, что я места себе не находила: после каждой почты ходила зареванная. Наверное, я была сердобольная девочка, потому что, промаявшись несколько месяцев, решилась – отправила Зорика в Новосибирск к маме, а сама день спустя взяла билет на воркутинской поезд.

Конечно, когда я приехала, отец повеселел. В свою очередь, я была готова в лепешку расшибиться, только бы ему угодить. После лагеря он был очень истощен и, хотя здесь, в Ухте, работал на металлоремонтном заводе, имел рабочую карточку, выглядел как скелет из медицинского кабинета, только живой. Вдобавок из-за цинги был без единого зуба. На завод его взяли токарем-расточником самого низкого, первого разряда, в деталях он должен был сверлить несложные отверстия, но всё равно почти никогда не выполнял нормы. И потому что был неумел, неловок, и потому, что станки были старые, донельзя разболтанные. Кажется, американские еще прошлого века.

Силы, чтобы по-хорошему затянуть патрон, у отца не было, и когда он включал станок, сверло мотало, как пьяное. Аккуратно, ровно высверлить, что надо, без фарта не получалось. Заготовка за заготовкой шла в брак. Ясное дело, ни бригадиру, ни сменному мастеру это не нравилось. Отец тужится, пытается зажать сверло, а они стоят рядом и его матерят.

Особенно истерит мастер. Возьмет из корзины испорченную деталь и мало что сам – зовет других работяг. Посмотреть, что, значит, отец начудил. Бригада соберется, встанет, а он разоряется: что, пидор, интеллигент хуев, опять по баланде соскучился? Да ведь ты, блядь, диверсант, настоящий вредитель. И снова работягам – вот зараза, пожалел, взял урода на свою голову, теперь валандаюсь, будто с триппером. Завтра же сдам суку чекистам. Только на зоне ему и место.

В общем, отец всякий раз возвращался с завода больной, еле ноги передвигал. Он очень этого мастера боялся, понимал, что тот не просто выпускает пар – может раскрутиться такое дело, что никакой Телегин не поможет. Отец мечтал пойти работать в соседнюю с нами школу, где позарез был нужен учитель немецкого языка, но РОНО в Ухте – не знаю, как в других местах – брать на работу ссыльных категорически запрещало. Решить вопрос мог только местный оперуполномоченный, который к отцу относился неплохо и нужную бумажку ему уже не раз обещал, но пока ее не было.

К тому времени, что я приехала, отец успел отчаяться. Впрочем, потом я узнала, что у него, еще когда он встречал меня на Ухтинском вокзале, был план, как всё поправить. К счастью, он ничего не форсировал, правильно рассудил, что мне надо дать обжиться, привыкнуть к новому месту. Я стала ходить в ту самую школу, куда он хотел устроиться работать. Было это за месяц до зимних каникул, то есть уже в середине года. Пришла в класс, где ребята давно знали, кто с кем и кто против кого. В общем, где жизнь устоялась.

Новичку при таком раскладе нелегко. В лучшем случае тебя не замечают, но, бывает, делаешься изгоем, настоящим козлом отпущения. Я очень боялась, однако мне повезло. Соседями отца по бараку, прямо стенка в стенку, была семья, напоминающая нашу. Моя ровесница и, как сразу выяснилось, одноклассница Наташа и ее отец Алексей Гарбузов, ученый-гляциолог, преподававший в свое время в МГУ. В тридцать первом году он ввязался в дискуссию об освоении Арктики и попал под раздачу. Сел на пять лет по обвинению во вредительстве, пораженчестве и с тех пор, как и отец, сначала строил Беломорско-Балтийский канал, потом валил лес в Озерлаге.

Когда отбыл срок, назад в Москву его не пустили, в качестве места ссылки определили Коми Республику. Хорошие гляциологи были в стране наперечет, и он помогал местным инженерам прокладывать дороги, строить дома на вечной мерзлоте. Матери у Наташи не было: она умерла три года назад, Гарбузов еще сидел, и Наташа, оставшись одна, привыкла полагаться на себя. Тем более что и в Ухте отец жил дома по неделе, максимум по полторы. Обработает материалы, и снова в месячную командировку. Один из лучших наших мерзлотоведов, он консультировал дорожные службы по обе стороны Урала, от Северной Двины до низовьев Оби.

Понятно, что Наташа была только рада, когда я полдня и больше проводила у нее, часто у них и ночевала. Мы всё делали вместе: и играли, и готовили уроки, сердечных тайн друг от друга у нас тоже не было. Скрыть что бы то ни было от подруги, о чем-нибудь умолчать или обойти стороной нам в голову не приходило, и она и я сочли бы это за предательство.

В классе Наташа была несомненным лидером, уверенная в себе и решительная, необычайно способная, она всё схватывала на лету. Я уже говорила, что прежде училась в одной из лучших московских школ, в 110-й, была в ней не на последних ролях, и всё равно, чтобы не отстать от Наташи, приходилось ой как стараться. Ясно, что, когда она взяла меня под свое крыло, предложила дружить, сидеть за одной партой, весь класс понял, что я своя, и с тех пор в этой ухтинской средней школе мне было так же хорошо, как и в родной 110-й.

Короче, мы с Наташей почти не расставались. Она ходила в драмкружок, ну и я записалась. Как и она, стала петь в школьном хоре, тут только одно было плохо – у нас оказались разные голоса: у нее сильное и очень приятное сопрано, а у меня чистое, хотя слабое, контральто, и на спевках мы стояли далеко друг от друга. Вместе с Наташей я ходила работать на опытную сельскохозяйственную станцию, где нас учили, что и как можно выращивать на земле, под которой никогда не тает лед.

В общем, я с Наташей была не разлей вода, и у отца в Ухте не было более близкого друга, чем Алексей Гарбузов. Когда в бесконечных гарбузовских разъездах случались перерывы, они всякий вечер чаевничали и играли в шахматы. Сначала договаривались об одной партии, потом играли контровую и дальше, войдя в азарт, не останавливались уже до середины ночи. За чаем разговаривали, причем весьма откровенно.

Отец рассказывал о заводе, о тамошнем бардаке. Гарбузов – о километрами тонущих дорогах, всё равно – гатях, обычных грунтовых и железнодорожных путях. О перекрученных морозом рельсах, которые кладут без правильной отсыпки грунта, иногда прямо на болото. Но главное, о десятках тысяч зэков, которые каждый год мрут в здешних лагерях. Они обсуждали и политику, и науку, и новые журнальные публикации, короче, держались друг с другом безо всякой цензуры.

В Москве, – говорила Галина Николаевна, – никто из тех, кого я знала, такие разговоры вести бы не осмелился. Так мы прожили полтора месяца. Отец, как и раньше, страдал на своем заводе. Повторял, что дело для него может обернуться новым сроком, я, конечно, за него переживала, но в остальном всё было неплохо. Со школой и учебой в порядке, у меня была близкая подруга, такая, о какой я мечтала еще в Москве и какой никогда в жизни не имела.

Дом я тоже сумела поставить, кормила отца, обстирывала его, убиралась. Ели мы, можно даже сказать, хорошо: сверх того, что отцу давали по рабочей карточке, время от времени у нас на столе была еще и зелень. Для Севера – огромная редкость. Пучок то петрушки, то укропа в награду за ударную работу мне подбрасывали в теплице на опытной станции. Я была горда, что справляюсь.

Тем более что отца, каким я его застала, и нынешнего невозможно было сравнить. На теле наросло мясо, он стал увереннее ходить, даже на заводе, насколько я понимаю, дела у него теперь шли лучше. Как-то он обмолвился, что если раньше запарывал каждую вторую деталь, то сейчас, когда появилась сила затянуть патрон, план он выполняет, работает не лучше, но и не хуже других, и ему кажется, что, если так пойдет дальше, мастер потеряет к нему интерес. Вдобавок под моим влиянием отец, месяц попричитав, как дорого, согласился вставить новые зубы. Из Москвы я привезла довольно много денег, их должно было хватить. В общем, у нас всё шло лучше, чем я ожидала, даже то, что я знала, что он стукач и каждую неделю носит отчеты местному оперуполномоченному, меня не очень смущало. Он почти этого и не скрывал. Как-то бросил, что ничего особенного тут нет, не он один такой. В другой раз сказал, что его завербовали еще в вологодской ссылке, когда отбывал свой второй срок. С тех пор он на крючке, и сорваться уже не получится.

Я и другое от него слышала в том же духе. Например, что стукачей на воле и по зонам столько, что использовать, что они пишут, никому не под силу. Всю остальную страну придется засадить, ни одного человека не останется пахать, сеять или на фабрике полотно ткать. Если я думаю, что на свете есть или были люди, кого он, отец, лично отправил за решетку, это чушь.

Арест всегда часть большого плана – случайностей здесь не бывает. Просто, что надо власти, мы не понимаем и никогда не поймем. Наше право гадать на кофейной гуще. А вообще-то, кого брать, когда и в чем обвинить – всё давно расписано и тихо-мирно лежит в папочке, ждет своего часа. Мы бежим на работу и с работы, топчемся в магазинах, а про этот дамоклов меч и знать не хотим, и правильно, что не хотим, потому что иначе жить нельзя, в дурке окажешься.

Для следователя, говорил отец, доносы – вещь, конечно, полезная: арестованный, если он видит, что запираться нет смысла, он как на ладони, сразу колется, ни у кого лишнего времени не отнимает. Но и без того, если захотят сломать, сломают за милую душу, подпишешь всё, что сунут, и не пикнешь. Отец, понятно, видел, что́ я продолжаю думать о стукачах, потому и позже иногда о доносах заговаривал. Как-то сказал, что в них, ясное дело, есть смысл, потому и пишут. Но смысл этот в тебе, в их авторе. Если ты подписал бумагу о сотрудничестве, согласился быть сексотом – одно дело, а не согласился и, довольный собой, ушел – совсем другое. Если стучишь, значит, небезнадежен, не так закоренел во зле, как власть о тебе раньше думала.

Каждым словом своего доноса ты как бы свидетельствуешь, что исправление возможно, ты раскаялся и пролетарской власти больше не враг. Какое-то время тебя еще будут проверять, дураков нет, а потом, когда убедятся, что не лукавишь, сменят гнев на милость. Конечно, твоя вина была и никуда не делась, ты обязан ее искупить, а то всё чересчур просто: согрешил – покаялся. Но добрая воля налицо, значит, заслуживаешь снисхождения.

«Так было и со мной в Вологде, – говорил отец. – Если бы я не дал подписку о сотрудничестве, не писал каждую неделю отчет для опера, давно бы дошел на лесоповале. Лежал под кочкой на кладбищенском болоте. Как говорят: на ноге бирка, в голове дырка – бирка с лагерным номером, а дырка от ржавого гвоздя. Двухсотки, чтобы, значит, точно знать, что не придуриваешься, в самом деле покойник. Но я сотрудничал; и когда на лесоповале мне комлем расплющило руку, я по всем правилам на две недели был уложен в больничку. Там кое-как подлатали, но уже было ясно, что в лесу мне делать нечего, и тогда опер, который к твоему отцу, Галя, относился с сочувствием, не взял за труд, отправил досиживать в соседнюю инвалидную зону к своему приятелю – тоже оперу. В инвалидке и вовсе лафа, работа в прожарке. В общем, – говорил отец, – ты в себе разберись, реши, что хочешь, если чтобы у тебя отец был живой, тогда одно, а если требуется без страха и упрека – а живой, там, или труп – как получится, тут, конечно, другой коленкор».

Я, ясное дело, хотела, чтобы живой, ради этого всё бросила, приехала сюда, в Ухту. Да и без Ухты выбор был нетруден. Не забывайте, Глебушка, – продолжала Электра, – что папа Сережа, который, собственно говоря, меня и вырастил, был офицером НКВД, служил в органах почти полтора десятка лет. То есть я была дочь кадрового чекиста, привыкла, что и в школе и во дворе мне завидуют, а многие побаиваются – не только ребята, учителя тоже. К тому времени я уже была достаточно взрослой, и чтобы догадаться, что те замечательные фарфоровые куклы из Германии, что умели открывать и закрывать глаза, даже умели пропеть «Доброе утро» и «Спокойной ночи» – естественно, по-немецки, – папа Сережа дарил их мне на каждый день рождения, так же, как и еще одна игрушечная железная дорога с мостами и вокзалом, с депо, водокачкой и паровозом, кучей самых разных вагонов – скорых, обычных, пассажирских, грузовых, – ее недавно получил Зорик, – всё это приносилось нам из квартир разоблаченных, теперь говорят: незаконно репрессированных, врагов народа. После обыска и ареста квартиры, как и положено, опечатывали, но по негласному распоряжению начальства чекисты уровня папы Сережи при желании могли пломбу сорвать, вернуться в квартиру и, никому не докладывая, взять что приглянется.

Из разговоров, в частности маминых, я знала, что только нельзя зарываться: если вынесешь дом подчистую, по головке не погладят. Однако если день рождения, порадовать ребенка, подарить ему красивую игрушку – это святое, и жене если уже холодно, вот-вот ляжет снег, принести шубу, а в придачу к ней какую-нибудь побрякушку с хорошими камушками, тоже сам бог велел.

Так что я знала, из какого магазина папа Сережа носит моих замечательных кукол, каждой из которых я, будто крестная, давала имя; и вот у меня дома опять пополнение семейства – милая, очаровательная Глаша, в длинном платье из кисеи, которую я прямо с рук не спускаю, и что же с того, что папа Сережа сорвал пломбу с какой-то из квартир, вошел, выбрал мне подарок, затем вышел и снова опечатал дверь? Что изменилось и что тут плохого, разве тем, кто там жил, есть разница? Их, скорее всего, и на свете уже нет. В общем, ничейное, выморочное имущество, раньше оно принадлежало врагам народа, теперь же по справедливости тем, кто их разоблачил и покарал. Я была обыкновенной советской девочкой-комсомолкой, папу Сережу очень любила, гордилась им. Всякий раз, завидя его, любовалась, какой он ладный, какой статный и молодцеватый. Понятно, что никаких угрызений совести и быть не могло, этих его кукол, даже если они были обернуты в обыкновенную газету, я ждала и принимала с восторгом, а потом играла с ними до самозабвения.

В общем, и к папе Коле у меня претензий не было. Я в самом деле хотела одного – чтобы он и дальше был живой, про доносы же считала, что они не моего ума дело. Какие правила взрослые между собой установили, как договорились, так пускай и будет. Получается, что первые полтора месяца отцовское стукачество меня будто не касалось, а потом, когда я и не ждала, проблема встала во весь рост.

Однажды отец пожаловался, что опер его отчеты даже не читает. А он очень старается, пишет не только что от него ждут – то есть кто что сказал, но и дает общий анализ настроений, причем дробно по каждой группе. И молодежь, и рабочие, и интеллигенция. Всё это опер мог бы взять, а дальше, не добавляя ни слова, перегнать в собственную служебную записку. То есть он, отец, делает за него самую важную часть работы, но, похоже, впустую.

«Опер – человек благодушный, – говорил отец, – зла мне не желает, но как взглянет на мою тетрадку, тосковать начинает. Говорит: опять твои каля-маля. Ты-то хоть понимаешь, что пишешь? Мирно, даже с сочувствием, объясняет: сам посуди, что́ я с твоими отчетами буду делать? Вижу, ты человек хороший, честный, что у тебя рука покалечена, тоже вижу, но ты и меня пойми, ты же не один такой. Вы все километрами гоните. Прочитать – жизни не хватит. А тут еще твои каракули.

Будь у меня нормальный почерк, – мечтал отец, – опер, что я делаю, давно оценил, тогда бы и отношение другое. Можно было бы подойти и попросить позвонить в школу, сказать, что, если меня возьмут преподавать немецкий язык, никаких возражений с его, опера, стороны не последует». И этого, повторял отец, было бы достаточно. Потому что он сам уже трижды ходил к директору и тот всякий раз объясняет, что рад бы взять: вести немецкий некому, но насчет ссыльных есть строгий приказ РОНО, его так просто в сторону не отложишь”.

Всё, что говорил отец, показалось Гале разумным, она сразу представила и отца, и опера, который вертит в руках его письмена и никак не может понять, что́ с ними делать, что́ тут вообще написано: оттого, хотя уроков и было много, легко согласилась, сказала, что перебелит отчет. Начнет в четверг, чтобы до субботы наверняка успеть. Видно было, что отец очень благодарен, доволен ею, да и она радовалась не меньше его. Как обещала, так и начала. В четверг пришла из школы, поела и сразу села перебеливать. Боялась, что не сумеет разобрать отцовский почерк, но с этим как раз проблем не было. Хотя его правая рука, которую покалечило дерево, когда писал, сильно дрожала, привыкнуть оказалось несложно.

“В общем, – говорила Галина Николаевна, – всё выходило проще, чем я думала, я уже прикинула, что закончу работу еще в пятницу и не поздно, так что вечер будет свободным и мы с Наташей можем пойти в кино. Я переписывала, – продолжала она, – но в смысл не вчитывалась, правда, была удивлена, что ничего интересного в доносе, в сущности, и не было”. Разговоры рабочих, как она поняла – из отцовской бригады о нормах и расценках. “Каждый год, а то и чаще, – говорил какой-то В. Семенов, – нормы растут, а расценки падают, оттого денег домой мы приносим кот наплакал”. Они и другим были недовольны – оснасткой, станками. Хором ругали власть – тот же В. Семенов еще и грязно матерился, – которая зовет себя пролетарской, а с рабочим человеком обращается хуже, чем со скотиной. Отец старательно всё записывал. Короче, до середины тетради один завод.

И от этого, и оттого, что работа шла гладко, быстро, Галя не сразу заметила, что в отцовском доносе стали мелькать новые лица, причем первым ненадолго появился Наташин отец. Вчера он уехал, но прежде неделю был в Ухте, и за шахматами они с отцом обсуждали его последнюю командировку. Отрывки их разговора Галя слышала, и теперь само собой выходило, что она сравнивает устную речь и письменную. Отец очень ценил точность; что память у него отличная, она знала, но здесь, в доносе, ему пришлось из пустяшного, по сути дела, разговора отжать воду. То есть слова были ровно те, что говорил Наташин отец, ни одно не прибавлено, но на бумагу их перенес прирожденный драматург, который, еще водя рукой, слышал, как каждое из них будет звучать.

В итоге, когда воду убрали, а в том, что осталось, правильно расставили ударения, важное выделили и подчеркнули, это больше не было брюзжанием двух немолодых, коротко знакомых людей, которые ничего нового друг от друга и не надеются услышать, – самая настоящая, самая взаправдашняя, перед ней лежала антисоветская агитация и пропаганда, причем запротоколированная по всем правилам следственного дела. Галя машинально прикинула, что, даже если повезет, подобный расклад тянет лет на десять – не меньше. Она подумала об этом спокойно, так же, как и о совершенно незнакомых ей заводских рабочих из отцовской бригады, пожалуй, лишь удивилась, как немного надо, чтобы фраза, да и вообще всё стало звучать по-другому; сюда же положила, что у отца несомненно талант, настоящий литературный дар, и только тут, представив, что Наташа снова одна, а ее отец где-то в тюрьме или на зоне и даже неизвестно, жив ли, заплакала.

Она плакала и представляла, что за Гарбузовым пришли, и другое представляла: как идет к Наташе и говорит ей об отцовской тетрадке. То есть получается, что идет к Наташе, чтобы предать, донести на родного отца. Отец загнал ее в угол, и она не знала, что делать. Конечно, Наташа была ее лучшей подругой, но сколько она ее знала? – не будет и трех месяцев. А тут отец, человек, без которого ее, Гали, на свете вообще бы не было, да и любит она его: как только вышел на поселение, бросила Москву, любимую школу и сразу к нему, сюда, в Ухту.

Что-то в происходящем было глубоко неправильное; уравнение, у которого нет решения. Раньше она жила с тем, что никого и ни под каким предлогом нельзя предавать, а здесь получалось, что предать так и так придется. И от этого, что ничего сделать невозможно, слёзы лились у нее и лились, текли сами собой. Конечно, говорила Галя, она теперь писала куда медленнее, но останавливаться не останавливалась, хотела быстрее закончить, разделаться с проклятым перебеливанием, решить, что она скажет Наташе, но не меньше и потому, что хотела знать, что там дальше.

На тех страницах, которые – она видела – отцу особенно удались, где он сумел выпукло, емко и без каких-либо отговорок показать, что старший Гарбузов был и остался отщепенцем, закоренелым преступником, настоящим врагом народа, когда она понимала, что и для Наташи всё кончено, ее начинали душить слезы. Бросив ручку, она сидела, смотрела в окно и, пока не получалось взять себя в руки, представляла, что вот отец вернулся с работы, стоит в дверях, а она прямо перед его носом медленно, спокойно рвет донос. Всю тетрадку, страницу за страницей, всё, что к тому времени успела перебелить. Или как мать, когда отец однажды попытался выгнать Телегина из дома, бросается на него с кулаками. А то просто материт теми же словами, что в его собственном доносе заводские рабочие – Советскую власть. Но эти приступы были недолгими, через минуту-две Галя снова принималась переписывать.

Отец поставил ее вплотную к чему-то страшному, можно даже сказать, вдавил в него; конечно, о многом Галя и сама знала, но умела – у нее получалось – не замечать, а тут всё сложилось так, что мимо не пройти. Но еще больше она была потрясена тем, как легко слово обращается в арест, гибель человека. Или в бесконечно долгий лагерный срок. Снова не удержавшись, Галя сосчитала, что даже больший, чем она вообще прожила на свете, и тут, пока шел счет, в доносе вдруг появилась Наташа и как раз с тем, что она говорила ей, Гале, ровно неделю назад. Отец в своей тетрадке отметил и число, и даже то, что его дочь Галя повторила слова гарбузовской девочки с явным сочувствием, значит, была с ней согласна. Вечером за чаем она пересказала Наташины слова отцу. Пересказала и забыла, а отец, получается, нет.

Пока переписывала про Наташу, вспомнила разговор с одним из телегинских сослуживцев, поняла, что как раз об этом он ей и говорил. Телегин был простым человеком, а сослуживец учился в Тюбингене, два года посещал семинар самого Шпенглера и, хотя потом стал не философом, а чекистом, продолжал думать о смысле жизни. Как-то у них дома он с ней, двенадцатилетней девочкой, завел серьезную беседу.

Она за многим не успевала, но что схватывала, казалось ей справедливым. Умный, немало повидавший человек, он объяснял ей, что мы живем как живем, что-то слышим, что-то сами говорим, а через полчаса будто в воду кануло. О чем шла речь, и не вспомним. Получается как в пословице: что с возу упало, то пропало. Но ведь это не по-хозяйски, продолжал он, так всем можно пробросаться, всё растерять. Вот бы, говорил он ей, учредить новое ведомство – Службу путевых обходчиков жизни. Вдоль каждой дороги тесно, частоколом расставить людей, которые что потерялось и сыщут, и подберут, а дальше отнесут куда надо, оставят нам на сбережение. Кто знает, что он имел в виду, разве поймешь, думала Галя, но, может, как раз отца и его еженедельные доносы оперу? Пока, продолжал бывший философ, от нас, если что и остается – только сделанное руками, а нужно, чтобы и сами мы остались такими, какими были, в точности такими, тогда и в Боге, и в воскресении не будет нужды.

“В общем, – рассказывала Галина Николаевна, – я даже обрадовалась, когда поняла, что отец пишет не только о никому не интересных работягах, но и о нас с Наташей. Совсем ясно представила огромные сводчатые погреба, однажды они открываются, и вот мы с Наташей туда входим. Заметьте, Глеб, ни она, ни я никогда не вели дневника, часто жаловались друг другу, что себя не помним – напор жизни такой, что всё смывает. Как и положено в любом архивохранилище, заполняем читательские карточки – и она, и я пишем свое имя, отчество, фамилию, добавляем год и места рождения – страна большая, людей миллионы, есть и полные тезки, а каждому нужна своя собственная жизнь. Через час приносят толстенные папки. Записи чуть не с детского садика. И школа, и институт, и работа. На равных с работой, конечно, дом и друзья. И всё честно, объективно, потому что глаз много и они разные. Опять же не куплено и не подтасовано. Словом, ты как на ладони”.

Галина Николаевна рассказывала, что, когда она это себе представила, отложила ручку и стала думать, что сам человек себя почти и не понимает. Даже если поклянется, верить ему нельзя. Мы к себе слишком пристрастны, кто-то любит себя до изнеможения, а другой утром в зеркало на свое лицо глянет – и ему жить не хочется.

“Я тогда сидела и думала, что ведь тут и есть настоящая справедливость, опять же и равенство, что к каждому из нас, будто мы «сильные во Израиле», кто-то приставлен, ходит день-деньской и всё записывает. И другое – хорошо, что кто он, мы не знаем. Так один бы засмущался, мол, зачем это, я же человек маленький, второй, наоборот, начал бы работать на публику. Плохо, конечно, и то и то.

Я так своими рассуждениями увлеклась, что забыла, что переписываю как раз те страницы, где отец пишет про меня и про Наташу. Прежде даже испугалась, а что, если он обо мне больше ни слова не скажет? или забудет, или решит утаить? Но отец всё помнил, и через страницу повторил, что его дочь Галя в политических вопросах не просто с Наташей согласна, но и думает, как она.

К идущему ниже это оказалось хорошей подводкой. Потому что, засвидетельствовав перед опером, что говорит правду, только правду и всю правду, отец получал право перейти к очень важному для него общему заключению. Повторив, что ему стало известно обо мне и Наташе, отец делал хоть и честный, но вполне печальный вывод.

Он писал оперу: «Вам, как и мне, ясно, что молодежь – наше будущее. Однако то поколение, что вот-вот вступит во взрослую жизнь, не может не тревожить. Для самоуспокоения нет оснований. Что школа, что комсомол явно недорабатывают. Лично я, отец шестнадцатилетней Гали, очень сомневаюсь, что из моей дочери, на равных из ее ближайшей подруги, тоже шестнадцатилетней Наташи Гарбузовой, получатся люди, по-настоящему верные делу партии, деятельные, преданные строители коммунизма»”.

“Я закончила работу, – продолжала Галина Николаевна, – прямо перед тем, как отец, отработав свое на заводе, вернулся домой. Вид у меня был, прямо скажем, не фонтан – от бесконечной переписки под глазами в пол-лица синяки, вдобавок зареванная до последней степени. Войдя в комнату, он сразу всё понял, однако к моей истерике отнесся холодно, только бросил: «Думать надо, когда рот разеваешь», – и пошел на кухню разогреть чай”.

“А что дальше?” – спросил я.

“Дальше, – повторила Галина Николаевна, – то есть на следующий день мы снова сидели с Наташей за одной партой. Правда, когда возвращались из школы и она опять заговорила о политике, я ее обрезала, повторила то же, что мне отец сказал: «Прежде думать надо, а не рот разевать». Получилось, что первый раз ее обхамила. Но она будто не заметила, хотя тему сменила, стала говорить о кроликах, которых наш класс выращивал. И еще был один разговор, на сей раз с отцом.

Через пару дней вечером, я уже легла, он сел ко мне на постель и говорит: «Мы с Гарбузовым не зря контровую играем, то, что я о себе от опера слышал, кроме Наташиного отца никто знать не мог. Так что у нас паритет». Если же вы, Глеб, – продолжала Электра, – о самих доносах спрашиваете, то я их переписывала четыре месяца, общим счетом шестнадцать тетрадок. Потом учебный год кончился и я уехала обратно в Москву. Оперу мои доносы нравились, и к маю отец преподавал в школе свой любимый немецкий язык. Буквально светился. Да и вообще был в хорошей форме. С тем, каким я его застала, сравнить нельзя”.

В другой раз, опять же за чаем: “Если первый, «мамин» роман, то есть «Агамемнон», – рассказывала Электра, – в общем и целом выстроен вокруг рукописи некоего Гавриила Мясникова, то второй, в сущности, отцовская биография. История его скитаний по России без и вместе с Лидией Беспаловой, когда-то нареченной ему в невесты, позже – венчанной в церкви женой. Я уже говорила, что ее, Глебушка, мы помянем еще не раз, – сказала Электра и снова возвратилась к отцу. – Монах-странник, которого бог весть кто пригласит к столу, даст ночлег, и он идет дальше. Часто его просто передают с рук на руки или говорят: тебе, святой человек, надо ехать на такую-то станцию, найти вот эту женщину. Она человек хороший, богобоязненный, понимает, как при нынешней антихристовой власти вам, нашим молитвенникам, приходится нелегко, и не откажет, будешь у нее жить как у Христа за пазухой. Подряд, Глеб, как я вам уже говорила, текст второго романа никогда написан не был, но основные узловые куски отец закончил. Отец всегда, – сказала Электра, – писал опорные главы, затем дописывал связки между ними, так что было понятно, куда всё пойдет. Для меня нового было немного, дело в том, что те шесть месяцев, что прожила с отцом в ухтинской ссылке, я помнила очень хорошо.

Я уже говорила, что отношения у нас были сложные. Раз в неделю, по субботам, отец должен был класть на стол оперуполномоченного, который им ведал, подробный отчет о настроениях среди ссыльных, о разговорах, которые они ведут между собой, о том, что говорят в инструментальном цехе на заводе, где отец работал слесарем-расточником.

Отец был очень аккуратный человек, то, что потом попадало в отчет, он записывал каждый день, то есть, кто и что при нем сказал, писал по возможности по свежим следам, и уж в крайнем случае перед тем, как шел спать. Как другие на сон грядущий чистят зубы, так он всё записывал, иначе не получалось ничего не забыть, вспомнить каждую деталь и подробность, что его оперуполномоченный очень ценил. В итоге в райотделе НКВД по Ухте отец был на хорошем счету. До среды отец, что слышал, записывал, для чего у него была специальная записная книжечка. Кончалась одна, покупал другую. А с утра четверга начинал сводить записи. Чтобы оперу с тем, что он ему носит, было удобно работать, отец не просто писал, где кто и что сказал, да по какому поводу, но и, как я, Глебушка, говорила, – продолжала Электра, – пытался делать выводы. Например: больше становится антисоветских настроений и где – среди заводских рабочих или среди ссыльных, которые жили рядом с нами. Он неплохо разбирался в обществоведении, поэтому, если удавалось, дробил по полу, возрасту и семейному положению. То есть, в сущности, носил даже не доносы, а готовые аналитические отчеты, которые сам опер должен был раз в две недели сдавать уже своему начальству.

С четверга отец всё сводил, а я, как вам, Глеб, рассказывала, страница за страницей перебеливала. Ясно, что эта работа мне не нравилась, переписывать доносы, которые губят мою лучшую подругу, а ее отца отправляют на новый срок в лагерь, пусть правда, что и у самого Гарбузова рыльце в пушку, – удовольствие маленькое. Но для отца – пойдут его доносы, что называется, «на ура», или не пойдут, было чрезвычайно важно, и он был неумолим. В тех случаях, когда ничем важным порадовать опера отец не мог, дома был полный мрак, а в другой раз, когда мог, из него буквально бил какой-то веселый кураж, не поддаться ему у меня не получалось.

И вот с вечера четверга и весь вечер пятницы я переписывала. Суббота тоже была неспокойным днем. Как бы ни был хорош отчет, отец нервничал, что оперу не понравится, что он опять начнет материться, кричать, что отец много на себя берет: графики и диаграммы не его собачье дело. От него ждут только фактов, конкретно кто, что и при каких обстоятельствах сказал, а выводы будет делать уже он, опер. Но, как правило, опер отца хвалил, говорил, что он его лучший осведомитель. Что, когда на летучке сравнивают, кто как работает со своими стукачами, благодаря отцу он, опер, в тройке лучших”.

В общем, воскресенье было и для Электры, и для отца самым светлым днем. Ей еще не скоро садиться переписывать новый отцовский донос, ему еще не скоро его писать, в обоих какая-то замечательная свобода, будто твоя душа открыта, всё там проверено клеточка за клеточкой и всё найдено чистым и непорочным. Если и были грехи, ты в них покаялся, получил отпущение, и всё хорошо так, как только возможно.

Если погода была сносная, по воскресеньям они много гуляли, и отец рассказывал ей о собственном детстве, о том, как они жили до революции. Она любила слушать про своих бабушек и дедушек, никого из них она не знала, о другой родне. Ее было много, священнические семьи многолюдны, на семейных торжествах, когда объявлялся полный сбор, бывало и по двести человек. Если погода была плохая, они с отцом оставались дома, на примус ставился большой чайник и, пока он закипал, и потом, когда они пили чай с баранками, он не чинясь рассказывал ей обо всем, о чем она спрашивала. Больше другого она любила слушать о его кочевьях странствующего монаха. Там была бездна невозможных приключений, побеги перемежались изысканными мошенничествами, аресты – чудесным спасением.

Больше всего он, конечно, рассказывал о Лидии Беспаловой, которую несомненно любил, о том, как она подобрала его на станции Пермь-Сортировочная уже околевшего от холода, отволокла к себе в сторожку и там отогрела. Узнать друг друга у них не было ни малейшей возможности, и только через несколько дней, а то и неделю они шаг за шагом стали понимать: он – что спасла его не просто монахиня, а когда-то его нареченная невеста Лидия Беспалова, а Лидия – что она спасла своего жениха Николая Жестовского. Что они поняли и приняли это как знак свыше, да и трудно было понять это иначе, и через полтора года он, как еще в восемнадцатом году мечтали их родители, повел Лидию под венец.

Уже когда Электра ложилась в постель, отец садился рядом на кровать и самые ее любимые истории рассказывал по второму кругу, что называется, “на посошок”. А вот чего она не любила, это когда он начинал рассказывать о ее собственном детстве и о матери. Здесь было больше нехорошего, стыдного, и она не столько его слушала, сколько огорчалась, обижалась за отца, винила мать, что она так несправедливо плохо с ним обходилась.

28 ноября 1982 г.

К воркутинским рассказам отца Электра и потом не раз еще возвращалась, говорила: “Воскресные дни у нас в Воркуте, как правило, были хорошие. Они и давали силы перетерпеть остальную неделю. Я уже говорила, что не любила, когда отец вспоминал, как мы жили, когда я была маленькой, и позже, когда пошла в школу. Хотя рассказы были благостные, он вообще обо всех, часто даже о маме, говорил мягко, с пониманием и сочувствием.

Я, конечно, помнила по-другому. Ведь это были как раз те годы, когда отца бесконечно обижали, бросали без жалости и снисхождения, вдобавок объявляя, что я и Зорик не его дети, то есть отнимали последнее. По моим представлениям, мать вела себя так, что отец даже не мог себе сказать, что вот, до того как появился Телегин, всё было нормально: я и жена любили друг друга, она родила мне двух прелестных и умных детей, а потом всё разладилось. Но разве у меня одного разладилось? Подобное случается сплошь и рядом. А тут мать неизвестно зачем во всеуслышание объявляет, что всегда было плохо, что ему не вспомнить за семь лет ни одного дня, когда и вправду было хорошо. И даже когда он думал, что хорошо, на самом деле было исключительно плохо. Просто она не хотела говорить.

А вообще-то и дети, которым он так радовался, были не его, и она его никогда не любила, спала с ним, потому что деться было некуда, вдобавок изменяла с каждым встречным и поперечным. Как увидела, что уйти есть куда, немедленно ушла. Прибавьте, что человек, к которому она ушла, и есть настоящий отец ее детей. Просто раньше он был ее любовником, а теперь понял и она поняла, что ни с кем другим ни ей, ни ему лучше не будет, вот и решили жить вместе.

От этого было не спрятаться, и любые попытки отца сделать вид, что всё было как у всех, Галю буквально бесили. Но другое ей было по-настоящему интересно, вместе с его доносами стало школой жизни – я говорю о многолетних скитаниях отца: сначала – странствующим монахом, позже – под именем великого князя Михаила Романова.

Его встреча и брак с Лидией Беспаловой, то, как он скрывался от НКВД, потом суд над ним и Лидией, их с Лидией ребенок и его смерть в лагере – и одно, и второе, и третье Галя слушала как, хоть и страшный, бесконечно трагический, но и тут же совершенно авантюрный роман. Отец был его главным героем, но куда важнее, совсем не похож на того, каким она его знала, когда он жил с матерью. Было ясно, что мать, даже когда по внешности они жили мирно, ломала его через колено или так давила, что было не продохнуть. А здесь его будто отпустили.

Он много разного рассказывал, причем иногда вещи, которые поначалу, наверное, и не собирался. О чем-то заговорит, увлечется, а когда спохватится – уже поздно. Он вообще был рад ей угодить и сам от их воскресных посиделок ловил редкое удовольствие, ценил их сверх всякой меры. Однажды он стал рассказывать, как в тридцать третьем году они, семейство Романовых, все вместе прожили почти полгода в Курганской области. Там было много людей, готовых им помогать, передававших их с рук на руки.

Несколько раз они встречались и без посторонних, беседовали о житье-бытье, о нынешнем времени и о прошлом. Отец рассказывал, что очень переживал, что в их компании всё было так, будто Николай II ни за себя, ни за сына никогда не отрекался от престола в его, великого князя Михаила, пользу. Когда он ездил один с Лидией, было, конечно, по-другому, а тут и люди, дававшие им приют, держались точки зрения, что он, Михаил, был одной из колонн, которыми революция наступала на Россию, зримым свидетельством насилия, которому Николай II и его сын были вынуждены уступить.

В общем, они относились к нему хуже, чем могли, во время застолий (а случались и настоящие пиры) сажали на куда менее почетное место, чем Николая и Алексея; также и куски, что клались отцу на тарелку, ясно говорили: уход Николая с престола, передачу прав ему, великому князю Михаилу, никто из присутствующих принять не готов. Они ждут, что он перестанет опять и опять ссылаться на Учредительное собрание, которое и должно решить, законный он царь или нет. Здесь и сейчас отречется от царской власти, во всеуслышание заявит, что о том, чтобы он, Михаил, занял трон, не может быть и речи. Подобное против законов и правил. Кстати, это самое Учредительное собрание – прямое оскорбление Николая II; ведь получается, что царь не может передать престол кому хочет и когда хочет. А как же указ Петра I о престолонаследии, говорил, например, местный священник отец Григорий Кобрин?

“Вообще, – рассказывала Электра, – моего отца и тут много обижали. Но так, один на один оставаться с другими Романовыми он в общем любил. Они выпивали, говорили обо всем вполне откровенно. И многое отцу было интересно. Конечно, объяснял он, назвать их цветом нации трудно, не ахти какие умные, как правило, мало образованные: Николай II – счетовод с завода Михельсона в Твери; царевич Алексей – сначала плотник, потом, как и сам Жестовский, монах, и вот теперь царевич”.

Они много рассказывали ему о других Романовых, в частности, о нескольких великих князьях Михаилах, и, как поняла Электра, хотя один другого сменял довольно часто, субординация сохранялась. Впрочем, случались персонажи такой яркости, что, как бы и не заметив, перетягивали одеяло на себя, другие, наоборот, легко отступали в тень.

“Один из Михаилов – отец и раньше уже мне о нем рассказывал, – говорила Электра, – прежде был комсомольским работником, хотя и не великого уровня. Он очень любил мальчиков, на чем раз за разом горел. Добрый, веселый человек, он бесконечно скитался, но родом был с Алтая, из-под Бийска. С женщинами иметь дело этот великий князь тоже не отказывался; царевич Алексей вспоминал, что года два с ним прокочевала молоденькая монашка, которую он выдавал за сестру, но предпочитал великий князь все-таки мальчиков, их у него была целая свита – как правило, трое, а то и четверо. Михаил звал их «пажами», из-за одного из них он и сел. Все как под копирку. Из дома, где остановился, он увел очень хорошенького подростка лет тринадцати от роду. Дальше – мать и милиция. В итоге Михаил Романов пошел по уголовной статье. Получил три года, но провел на зоне лишь два. Освободился, снова промелькнул с гастролью по тем же местам на Урале и сгинул, уже окончательно.

Алексей сказал, и Николай II согласился с сыном, что Михаил, о котором идет речь, много собирал, ему охотно жертвовали, и вообще он любил радости жизни, очень к себе располагал. При первой возможности устраивал шумные попойки, на которых его пажи разливали вино, разносили кушанья. И эту радость ему прощали, хотя от других требовали скорби. А как же иначе? Ведь тебя лишили законного, доставшегося от прародителей царства. Да и страна, которая под тобой была Святой землей, теперь предалась антихристу, тонет во зле.

Но в Михаиле был кураж, он будто не сомневался, что со многим можно совладать и справиться. И большевиков можно победить, и сатану, причем победа будет одержана в самое короткое время. И ему верили, давали деньги на эту победу, хотя единственное, что он обещал, что они смогут прокатиться вместе с ним на «Роллс-Ройсе» по снова императорскому Петербургу, да что когда в Зимнем дворце будут давать пиры, всех их обязательно позовет к себе, примет как дорогих гостей, посадит на самые почетные места и станет потчевать из своих рук.

Он и из-за этой любви к шумным и многолюдным пьянкам тоже часто попадал в милицию, что опять же принимал спокойно. «И вправду, с него будто с гуся вода, – сказал Николай, – отсидит несколько суток за мелкое хулиганство, а дальше – поминай как звали. – И продолжал: – В общем-то, знающие люди не сомневались, что он на крючке и стучит на всех, у кого живет». Но их не слушали.

В нем было столько обаяния, что даже скрытные, осторожные теряли бдительность. Объясняли какую- то чушь, что он себе не враг, что он умен и смел, оттого с легкостью водит чекистов за нос. Водил и дальше будет водить. Что он удачлив, вдобавок Бог над ним надзирает, помогает буквально проходить сквозь стены. А главное, что ушлость, которая дана ему от природы, когда-нибудь приведет его на престол”.

“Тут было некоторое сходство с самим отцом, правда, если исключить мальчиков, – говорила Электра, – оттого он рассказывает, рассказывает и вдруг пугается, что я это как-то не так пойму, спешит сменить тему. Но я делала вид, что никакой связи не нахожу, и он, пару раз бросив подозрительные взгляды, возвращался, продолжал рассказывать.

Конечно, разница была. Тот, другой Михаил был просто веселый, нагловатый, однако явно располагающий к себе человек. Он трезво смотрел на вещи, умел пользоваться обстоятельствами, оттого по возможности ни в чем себе не отказывал, но и что фарт кончился, принимал спокойно, ведь хорошее когда-нибудь да кончается. И раз теперь он в ментовке, надо вести себя тихо, иначе сгоришь не за грош. Похоже, он верил, что и другие живут по тем же принципам, все не просто так его принимают, дают деньги, терпят его пажей и попойки, у каждого свой расчет, и если, не дай бог, его однажды заметут по-крупному, глупо не рассказать чекистам, что их интересует. Он был рубаха-парень, любил жизнь, но видел, что нашим миром владеют какие-то странные идеи и еще более странные надежды.

«Сам он был свободен и от того, и от другого. Скажу больше, – говорил отец, – наши идеи казались ему своего рода помешательством, но было ясно: если у тебя есть способности, их можно неплохо использовать. У него способности были». Он легко принимал любые обличья, от великого князя Михаила и истинно-православного монаха до убежденного комсомольца и преданного секретного агента, который если и притворялся монархистом, то единственно для того, чтобы внедриться, всё досконально узнать и помочь органам разоблачить врагов советской власти.

Когда ему ставили на вид, что почти год не выходил на связь, Михаил не задумываясь объяснял, что если бы, как положено, каждую неделю ходил к оперу, его давно вычислили и ничего ценного он бы на хвосте не принес, а так – целый короб. «В нем, – говорил отец, – была правильная безмятежность и полное отсутствие страха, наоборот, доверие и благорасположение, и чекисты, поразмышляв, до поры до времени его прощали»”.

Рассказы об отце – странствующем монахе, о его отношениях с Лидией всю их историю, начиная с московской помолвки и дальше – эмиграция родителей, Крым и станция Пермь-Сортировочная, где она его – уже не человека, а кусок льда – нашла, подобрала и отогрела, – Электра была готова слушать и слушать. Их любовь, их совместные скитания и, наконец, как хотели еще родители, венчание в заброшенной придорожной часовне. Даже то, что ребенок Лидии так ужасно погиб, а Лидию в тридцать шестом году расстреляли, не смущало ее. Электра говорила, что всё равно было ясно: это та судьба, которая была предназначена и Лидии, и отцу, отношения же отца с матерью – простая случайность. Их свел Тротт и его мастерская. Они сошлись, потому что оба не знали, что делать, а дальше мучились сами и мучили друг друга.

В воркутинских рассказах отца Гале была интересна любая мелочь, любая подробность. Не только как отца и других Романовых рассаживали во время застолий и как священник Кобрин выреза́л ему из жести ордена и нашивал на обычный коверкотовый костюм мишуру, превращая его в обмундирование кавалергарда. Или как, приезжая в незнакомый город, они заказывали молебен не за упокой, а за здравие, и сразу же в приходе делалось известно, что царь жив, еще не всё потеряно.

Электре надо было знать, как шло следствие и как держалась Лидия и он сам, какие показания дал император Николай II, что вменялось в вину царевичу Алексею. Наконец, чем вся история закончилась для священника Кобрина? И что сделали с теми, кто давал им прибежище? Как он и Лидия находили своих? Кто давал адреса, где можно остановиться на ночлег, где накормят, а может, удастся разжиться и деньгами? И отец видел, что дочь была бы рада, если бы у него была только эта жизнь: без мамы, без Телегина. И сам, заново вспоминая, рассказывая, пробуя на язык, думал, что, может, она и права: вот его настоящая жизнь, а в то, что было у них с мамой, ни ей, ни ему мешаться не стоило. Но долго так думать не удавалось, ведь, сколько себя ни обманывай, он любил якутку, скучал по ней, особенно теперь, когда давно был один и ни Лидии, ни ее ребенка уже не было на свете.

Когда Жестовский в шестьдесят первом году начал писать свой второй роман, в центре которого как раз были отношения с Лидией Беспаловой, и главу за главой стал возить его из Зарайска, Электра поначалу приняла его с энтузиазмом. Каждая глава, которую он вынимал из портфеля, тут же поступала на конвейер. Галя ее в самом аккуратном виде переписывала и несла на первый этаж, где жила ее подруга-машинистка. И теперь уже та, отложив в сторону другую работу, перестукивала новую главу. То есть на первых порах всё и во всех отношениях было хорошо, но довольно скоро Электра увидела, что роман ей не нравится. И тут ничего нельзя было поделать.

Конечно, ей не так неприятно было его переписывать, как двадцать лет назад доносы, но радости работа тоже не доставляла. То, что отец рассказывал ей в Ухте, она и сейчас отлично помнила, могла восстановить до детали, но когда видела на бумаге, у нее было ощущение, что отец многие эпизоды или забыл, или они стали ему безразличны. Пропуск шел за пропуском, причем выкидывались куски, без которых сюжет неизбежно рвался. Зато появилась бездна необязательных любовных сцен. В Ухте отец по понятным причинам подобные сюжеты обходил стороной, в худшем случае, касался мимоходом. Здесь же всего этого сделалось с перебором и слишком “в лоб”.

Например, вторую главу он прямо начал с того, что из-за туберкулеза Лидия была ненасытна. Летом и ранней осенью еще как-то удавалось устраиваться, а так их могли застукать бог знает где. То в птичнике, среди возмущенных вторжением кудахчущих кур, то на сеновале. Однажды, не найдя лучшего места, он посадил ее на забор в глубине сада, за кустами малины. Плетень под Лидией ходил ходуном и в самый ответственный момент с треском рухнул. Лидия ударилась несильно, скорее испугалась, но главное другое: хозяева и их гости, решив, что стряслось что-то серьезное, гуртом высыпали на крыльцо.

Обычно Жестовский и Лидия вместе со всеми сидели за столом, ели, выпивали, а потом Лидия, которой, что называется, делалось невмоготу, передавала ему записку. Отказать отец не смел. Под благовидным предлогом они вставали и уходили. Дальше их могли застать где угодно. То они прятались за выступом дома – с улицы место отлично просматривалось. В другой раз забрались на крышу маленькой баньки, где Лидия стояла, держась за железную трубу, а он, в свою очередь, делая свое дело, держался уже за Лидию. Но в итоге тут вышло как с забором. Поначалу всё вроде было неплохо, но дальше принялся накрапывать дождик. Дранка стала скользкой, ноги у отца поехали, и он скатился вниз. Слава богу, падать было невысоко, и он отделался одними ушибами.

Еще отец жаловался в романе, повторял как рефрен, что Лидия очень громко кричала и он был вынужден затыкать ей рот то подушкой, то просто рукой. Вдобавок, ничего не соображая, она так мотала головой, что он вечно ходил с синяком под глазом. Отец писал, что про нрав Лидии их хозяевам было отлично известно, и что, когда они, извинившись, вместе вставали, за столом понимающе переглядывались, отчего ему – Лидии нет – делалось стыдно.

Зная ее страстность, их обычно селили порознь, да и вообще старались не оставлять в комнате одних. Где бы ни был накрыт стол, на ночь Жестовского, как правило, уводила одна хозяйка, а Лидию другая. Лидия была готова на любые хитрости, только бы остаться с ним под одной крышей, но пока их не обвенчали, везло ей нечасто.

“Впрочем, иногда везло, – рассказывала Электра. – Я переписала, а Клара перепечатала сцену, в которой под Уфалеем, в Стрешнево, у игуменьи Варвары Прохоровой отец с Лидией, полуголые, лежат вместе на хозяйской кровати. Заглянув в дверь, их видит кто-то из знакомых игуменьи. А дальше – отец это сам слышал – говорит хозяйке: «Гони их в шею, какие они на хрен князья! Ясное дело, жулье!» – Но игуменья за отца и Лидию вступилась, стала кричать, что в доме холодно, печь уже сутки не топлена и они лежат вместе только для того, чтобы согреть друг друга своими телами. А если он считает, что это оскорбляет святость ее кельи, тогда она просит его, чтобы больше он к ней ни ногой”.

Но стоило им перед священником поклясться друг другу в вечной верности, проблема сразу разрешилась. И дальше вплоть до ареста они жили тихо и спокойно.

Электра говорила, что Жестовский, конечно, понимал, что такие подробности про своего отца и его любовницу ей, Электре, что читать, что переписывать – неприятно. Впрочем, говорила Электра, выхода у него не было: мать на подобную работу тем более бы не согласилась.

“Но дело не только в том, – говорила Электра, – что отец себя выворачивал наизнанку; как на прилавке, выкладывал довольно неприглядные подробности их с Лидией жизни. Куда сильнее меня обидело другое. Я привыкла считать, – продолжала она, – ухтинские рассказы своей собственностью, платой, которую получала за бесконечные страницы отцовских доносов, которые каждую неделю переписывала. А тут выходило, что это будет принадлежать всем, не сегодня-завтра пойдет по рукам”.

Конечно, в Ухте отец рассказывал Электре не только про Лидию. Как-то он вдруг заговорил о Тротте. Сказал, что художник, в мастерской которого они жили, барон и эстет, много лет провел в Японии и ото всего тамошнего был в восторге. Как потомка одной из самых знатных ливонских фамилий, его восхищали японская сдержанность и самурайский кодекс чести. Он даже считал, что знает многие его тонкости и нюансы. Эстет в нем, как и сами японцы, готов был часами любоваться заснеженной вершиной Фудзиямы, цветущей вишней или замшелым камнем при дороге. Немцу нравилась регламентация всего и вся, от обычной жизни до театра кабуки или поведения гейши. Страна существовала по определенным, до запятой соблюдаемым правилам, что он опять же одобрял. Тротт был способен к языкам и быстро выучил японский, причем не только разговорный. Легко, даже с лихостью он рисовал самые сложные японские иероглифы, что, понятно, было большой редкостью, всех удивляло. В общем, он бы, наверное, прижился в Японии, но, к собственному удивлению, с каждым годом ему всё сильнее не хватало того, о чем ни в Москве, ни в Петербурге он почти не вспоминал.

Японская вера, переплетя культ императора с буддизмом, была, слов нет, красива, однако уж слишком холодна, и Тротт тосковал по тем странным отношениям между Богом и человеком, в которых не раз пытался разобраться. В Киото была православная миссия и церковь при ней, был хороший, добрый батюшка отец Николай, но на японской почве и литургия и причастие гляделись заморской диковинкой, Тротт это чувствовал, оттого печалился еще больше. Всё же довольно долго он колебался, ни на что не мог решиться. Определился лишь к январю шестого года. И через три месяца, закончив дела, с кем мог попрощавшись, сел на пароход, который через неделю должен был доставить его прямо во Владивостокский порт.

“Ясно, что расставание с Японией далось Тротту нелегко, – рассказывал Жестовский, – и с собой в Россию он взял только карликовое деревце Бонсай, когда-то купленное на рынке в Киото. Про остальное свое имущество решил, что по крови оно японское и везти его в Россию будет неправильно. Что-то раздарил друзьям и знакомым, другое роздал соседям, оставил себе только кисточки для туши, наборы красок и пигментов, доски, которые сам резал, и несколько сделанных работ, в числе их небольшую серию гравюр с пляшущими гейшами. Но и это из Японии не уехало, просто было сдано в камеру хранения на железнодорожном вокзале. Деревце уже на корабле он кому-то представил как своего единственного друга, и с тех пор иначе о нем не думал. Тем более что всю дорогу до Владивостока Бонсай цвел мелкими бледно-розовыми цветочками, будто хотел порадовать Тротта и утешить. Но во Владивостоке Бонсаю пришлось нелегко. На рейд они встали в отвратительный день, с залива, несмотря на апрель, дул ледяной ветер, даже в каюте бесконечно сквозило и, пока Тротт добрался до берега и потом, когда ехал на извозчике в гостиницу, деревце буквально околевало от холода. Немудрено, что на следующий день оно заболело: цветы осыпались, следом опала и листва.

Три месяца деревце простояло мертвым, Тротт не решался его выбросить, когда кто-то – дело было уже в Омске, – услышав, как он горюет о своем Бонсае, вдруг сказал, что если карликовое деревце на несколько дней по самую макушку опустить в холодную воду, есть шанс, что она пропитает поры и деревце оживет. Тротт послушался, купил в жестяной лавке большой бак, залил его до краев водой и вдруг уверился, что деревце и вправду возродится, если он не просто продержит его так три дня, а еще и окрестит.

Он понимал, что Богу здесь что-то может не понравиться, и решил предварительно с Ним переговорить. Сказал, что да, он знает, что у него нет священнического сана и, значит, крестить он тоже не имеет права, нет у него и святых даров, необходимых для таинства. Вдобавок карликовое деревце не человек, его, может быть, вообще нельзя крестить. «Но, – убеждал он Христа, – ведь та вера, с которой Ты пришел в мир, есть вера попрания смерти, вера спасения и воскресения. Я знаю, – говорил Тротт, – что Ты и раньше часто бывал мной недоволен, как мог пытался мне это объяснить. Но если Ты спасешь Бонсая, если он действительно воскреснет, возродится из мертвых, славя Тебя, снова покроется листиками и цветочками, я пойму, что не зря вернулся из Японии».

Ближе к вечеру он для убедительности повторил то же самое, но немного по-другому, сказал Ему: «Господи, если Ты можешь воскресить и спасти злого, греховного человека, если Тебе это по силам, неправильно отказываться от воскрешения маленького безобидного, как ни посмотри, невинного деревца».

Судя по всему, Бог Тротта послушался, потому что спустя месяц Бонсай снова покрылся мелкими бледно-розовыми цветочками. Причем цвел так пышно, как никогда раньше. Почему-то Тротт понимал, что цветение Бонсая прощальное, деревце скоро умрет: в сибирском климате ему не выжить, и тем не менее говорил мне, что радовался как дитя, знал, что теперь они с Богом простили друг друга. Тротт объяснял мне, – рассказывал Жестовский, – что он тогда думал, что разобрался, что может делать, а что нет, и считал, что, пока будет уважать эти свои границы, Господь его не оставит. Что касается деревца, то, когда оно окончательно засохло, Тротт собственноручно выточил из его ствола крест, прикопал его той же родной землей, которую в горшке вывез из Японии, и так, сделав из Бонсая памятник самому себе, поместил его в настоящий склеп. Под мавзолей сошла старинная газовая лампа, очень красивая, вся оправленная позеленевшей медью. Когда мы жили у него, – закончил Жестовский, – она стояла в самом светлом месте мастерской, на полочке между двумя окнами”.

“В другое воскресенье, – рассказывала Электра, – отец снова начал с того, что, уже будучи великим князем Михаилом, несколько раз попадал в очень неприятные ситуации: «Спасало то, что чекисты не очень знали, кого ищут, и мне удавалось отговориться. Документы-то у меня были на совсем другое имя, на Жестовского, я их восстановил»”.

Он любил вспоминать дома́, в которых ему с Лидией желали счастливого царствования, пили за него и ждали очереди, чтобы пожать руку; все-таки, наверное, то время и вправду было самым счастливым в его жизни.

“Я уже тебе говорил, – рассказывал он Гале в Ухте, – что у Лидии был туберкулез; что она может забеременеть, мне и в голову не приходило, потому мы думали, что если кому и надо предохраняться, то мне от ее болезни”. И тут же снова стал вспоминать, что, скитаясь, они встречали разных Романовых, иногда собирались чуть ли не всей семьей: и император Николай, и царевич Алексей, и его сёстры-княжны. Потом снова расходились, но кочевали по одним и тем же адресам, и скоро с кем-то из них судьба опять сводила.

“Лидию те, кто нас принимал, держали за великую княжну Лидию Владимировну. И хотя они смотрели на нашу связь без одобрения, но мешать не мешали, что нас вполне устраивало. Лидия, – рассказывал отец Электре, – была человеком ярким, взбалмошным и, может, из-за туберкулеза всегда немного на взводе, всегда возбуждена. Она знала, что жить ей осталось недолго, оттого и чувство жизни такое острое, какого я больше ни в ком не встречал. Возможно, в ней было что-то похожее на маму, только у мамы острота шла от здоровья и избытка сил, а в Лидии всё было непрочно, и от слабости ежесекундно менялось. Когда она забеременела, ни она сама, ни я не могли в это поверить, у нее и месячных настоящих не было, так – от случая к случаю день-два помажется. Но она вы́носила и, уже арестованная, в тюрьме родила. Потом ничего не писала, я даже письма́ не мог отправить, не зная, где ее лагерь.

Да и чем я мог ей помочь? Сам тогда сидел в тюрьме. А дальше, когда мы с ней друг друга нашли, она написала, что, хоть и молилась, наш ребенок родился немного убогий ножкой, а еще через восемь месяцев, что он умер в «маменькином бараке». Написала, как он умирал, как отвернулся от нее, больше не хотел брать грудь, – это письмо было страшно, и я уже тогда понимал, что больше Лидии не увижу.

Не зная, что делать, послал письмо Телегину, умолял о помощи, но оно попало к якутке, и она мне ответила, что никто моей Лидии помогать не станет и чтобы я их по таким вопросам не беспокоил. Я ее не виню, – говорил отец, – объясняю себе, что она меня ревновала, со мной ли, без меня – считала, что я навечно как бы ее собственность. И что неважно, есть ребенок или нет, эту мою связь на стороне она расценила как измену. В общем, до Телегина мое письмо не дошло. Но и дойди, не убежден, что он стал бы ввязываться. Якутка права: подставлять себя на ровном месте мало кто захочет.

Между тем, когда стало ясно, что Лидия беременна, все без обиняков стали нам объяснять, что мы живем в блуде, в грехе и только позорим свое царское происхождение. Я однажды сдуру брякнул, что рад бы жениться, да по церковным законам нельзя – ведь мы родня, но хозяева тут же раскопали, что раз она от ветви князя Владимира, то приходится мне троюродной племянницей, и тут никаких запретов нет.

В общем, в тридцать четвертом году нас очень торжественно обвенчали, было это в Топилино, собрались все Романовы, кто тогда был в живых, и император, и наследники, и великие княжны – в общем, чуть ли не три дюжины душ. Нам подарили роскошные подарки, даже был перстень с царской монограммой, а так и шубу, и деньги, и чайный сервиз, правда неполный, Императорского фарфорового завода.

А вообще-то, – говорил отец Электре, – я еще до ареста Лидии хотел выйти из игры, но медлил, было трудно, вокруг меня были только люди, которые знали меня как князя, как князя кормили, поили и деньги давали – по-другому я жить уже отвык.

Но вот, – продолжал отец в следующее воскресенье, – Лидии не стало, и настроение мое начало меняться. На зоне я то и дело вспоминал, как часто люди, которые нас окружали, проклинали товарища Сталина, мечтали, что скоро Америка с Англией нападут на СССР и уничтожат его. Мне такие разговоры никогда не нравились, а тут вдруг я, думая об этом, снова вернулся к своей давней работе о литургике. Стал понимать, что товарищ Сталин – деятель чисто религиозный, чего мы не хотим видеть.

Я не винил власть ни в смерти Лидии, ни в смерти девочки, понимал, что они жертва. Необходимая искупительная жертва, чтобы земля, которая сделалась царством антихриста, очистилась и снова обратилась к Богу. Думал, что вот он, Сталин, соорудил огромный алтарь и, очищая нас, приносит жертву за жертвой, что необходимы гекатомбы очистительных жертв, чтобы искупить наши грехи. И я не знаю, получится у Сталина или не получится, в любом случае, он делает всё, чтобы нас спасти. Невинные, которые гибнут, станут нашими заступниками и молитвенниками перед Господом, оттого и нам необходимо, пока мир не отстал от антихриста, помочь им спастись от греха, то есть ме́ста на земле им так и так нет. Главное же – они, приняв страдания здесь, будут избавлены от мук Страшного суда. С этими мыслями, – закончил отец, – я и отсидел почти весь срок”.

Электра и дальше, во время наших ночных чаепитий, много вспоминала об Ухте. Я что-то спрошу, она станет отвечать и шаг за шагом снова вырулит на трехлетнюю гастроль Жестовского – великого князя Михаила Романова – по городам и весям. Скажет, что и так понятно, что они не одевались, как великие князья. И снова: люди были убеждены, что они должны жить тайно, под чужими именами и, конечно, ни под каким предлогом не признаваться в своем происхождении – последнее чересчур опасно. Должны разыскивать друг друга, при необходимости скрываясь в пещерах или под монашеским одеянием.

Было ясно: то, что они до сих пор живы, само по себе чудо. И что надо продолжать таиться, тоже разумелось. Они и таились: обычно носили какие-то бесформенные рубахи из грубого, серого сукна, напоминающие монашеские рясы. “Немалое число из знавших нас, – говорил Жестовский, – считало, что мы и вправду приняли постриг: им казалось, что, пережив то, что мы пережили, это во всех смыслах естественно”.

Больше того, поскольку монах-мужчина вызывал много подозрений, отец не раз слышал, что великие князья чаще и чаще выдают себя за монашек, соответствующим образом и одеваются. Монашки, во всяком случае до середины тридцатых годов, никакого интереса у властей не возбуждали.

В другой раз Электра скажет, что слышала от отца, что многие из встреченных им Романовых были настоящими юродивыми и это тоже не вызывало удивления. Похоже, люди были убеждены, что когда раньше ты жил на такой недоступной для простого смертного высоте, как царский дворец, а потом в одночасье сверзился на дно, сделался нищим, гонимым беглецом, которого в любую минуту могут арестовать и тогда наверняка расстреляют, – подобный перепад ничто, кроме юродства, вместить не может. Рассказывал про бузулукского Николая II, которого он хорошо знал. Как царь бегает по базару, сам весь оборванный, а за спиной худой мешок, из которого валится на землю какая-то ерунда: скомканные бумажки, катушки для ниток, обрезки кожи, гвозди и аптекарские гирьки. И вот отец останавливает его и спрашивает, зачем он на себя напялил этот мешок, а Николай II отвечает, что мешок у него такой же рваный, как советская власть, и тут ничего не поделаешь.

“Отец, – говорила Электра, – любил детали: тут же добавил, что у всего был точный адрес. Рынок назывался базаром Советской стороны, напротив находилась лавка Центроспирта и место, где они разговаривали, почти что официально было закреплено за кликушей Чихачевой.

Отец тогда наслушался много разного о том, как спаслось их семейство. Чаще другого Романовы объясняли, что расстрельщики побоялись поднять руку на помазанников Божьих, сделали из соломы и старых платьев кукол, разрядили в них по обойме, потом развели во дворе большой костер, чучела сожгли, а пепел развеяли по ветру. Их же отпустили скитаться. Говорил, что, например, царевич Алексей время от времени скрывался под именем Настасьи Филипповны. Смеялся, что Настасья Филипповна была женщиной очень дородной и на лицо весьма приятной, правда, для этого Алексею приходилось бриться чуть не два раза в день.

Впрочем, беда тут была небольшой; наоборот, стоило ему представиться натуральным наследником престола, соответствующим образом одеться и себя вести, – доверия он не вызывал. Отец слышал, как за его спиной тут же начинали перешептываться, говорить, что из маленького, слабого Алеши не мог вырасти такой огромный лоб.

Но чаще других Романовых отец, – говорила Электра, – вспоминал того, первого, Михаила, о котором я вам, Глебушка, уже не единожды рассказывала. Несомненно, он произвел на отца сильное впечатление. Познакомились они еще в тридцатом году, когда отец был простым монахом и ходил по стране, собирая деньги и вещи для беловодских старцев. Дело было в Калязине. Как я говорила, Глеб, – продолжала Электра, – тот Михаил был человеком довольно полным, да и вообще балагур и весельчак. Душа всяческих застолий, пирушек. И что если была возможность, он возил за собой настоящий гарем из трех послушников. Все трое, рассказывал отец, – ты это сразу видел – были к нему очень привязаны, а хозяева домов, в которых останавливался будущий помазанник, потом, когда он уезжал, разговаривая между собой, с восхищением повторяли, что вот после долгой пьянки, когда уже никто и на ногах не стоит, Михаил всё как огурчик и пользует свою ребятню чуть не до рассвета. Но если денег содержать такую армию у князя не было, он за плату договаривался с деревенскими мальчишками. И дважды, когда не смог с ними вовремя расплатиться (оба раза дело было в одной и той же деревне), его по причине этих долгов крепко били.

Но в общем относились к нему хорошо, можно даже сказать, очень хорошо. Человек он был не злой, во всех смыслах в доску свой парень. Вдобавок щедрый. Михаил дружил со служками, у которых были ключи от запертых храмов. По знакомству или за водку его пускали в эти дома Божии, и он целыми мешками таскал оттуда всякое добро, однако предпочитал мануфактуру. Дальше за бесценок сбывал, чаще же просто раздаривал ее деревенским. Бывало, что Михаила след простыл, а в деревню кому-то и бог знает откуда приходит посылка. В ней хорошая, почти что и не ношенная ряса, воздуха́.

Рассказывал дальше, что в честь этого Михаила однажды был устроен, как он сам его назвал, «царский пир». Было много народу, много водки и хорошей еды, и почти всё время пили за него как за наследника престола и просто хорошего человека. Гости разошлись заполночь, хозяева тоже пошли спать. Остались отец и Михаил. И вот великий князь стал хвастаться, что он уже не один год пирует как общепризнанный у монашек князь Михаил, потом принялся рассказывать, что три года назад его арестовали и обвинили в том, что он «притуплял» массы к строительству новой деревни.

Но он и тут вывернулся, объяснил следователю, что еще ребенком его стоптали лошади, вдобавок ударило оглоблей в спину, после чего, как начнет меняться погода, голова у него прямо раскалывается, и на всякий случай добавил, что он тогда теряет память и может сказать что угодно, даже назвать себя великим князем Михаилом.

«Следователь мне: “А врачи что говорят?”

Я: “Врачи сказали, что помочь ничем не могут, все дело в том, что у меня сохнут мозги после той оглобли.

В итоге и отделался всего полутора годами”».

На том же пиру Михаил, что называется, при всем народе, сидел в белой рубашке очень модного в те годы фасона, который назывался «ленинка». «Я ему, – говорит отец, – тихо сказал: “Какая хорошая у вас, великий князь, рубашка”. Он опрокинул еще одну рюмку и так же на ухо отвечает: “Если есть деньги, я каждый год хотя бы один раз еду в Москву поклониться Ленину”. Потом мы уже остались за столом вдвоем, он снова налил себе, и объясняет: “Раньше странники тоже собирали милостыню, чтобы съездить на поклонение в Иерусалим, и даже самый бедный человек давал им ради спасения своей души хотя бы копеечку, а я еду к вождю мирового пролетариата, мощи которого не то что у Христа – все в целости”. Опять же в монастырях то, что осталось, лежит под замком, а тут открыто и сам Ленин – восково-белый и как живой, словно только что уснул. Добавил, что ездил уже четыре раза и его еще влечет, так что при первой возможности снова поедет и опять начал хвастаться, что “обделать” монашек и буржуев ему что два пальца обоссать».

Рассказывая, как сам странствовал великим князем Михаилом, отец с большой обидой вспоминал слободу Стешнево возле города Уфалея, где-то на границе Урала и Башкирии. В тридцать третьем году в этом самом Стешнево снова собрался чуть не весь царский синклит: и Николай II, и царевич Алексей, и он, великий князь Михаил, со своей будущей женой великой княжной Лидией. Похоже, именно из-за того, что рядом была Лидия, отец тогда так остро принял, куда острее, чем раньше, говорил он, что и бывшего царя Николая II, и царевича Алексея те, кто давал им кров, ставили выше него, великого князя Михаила, куда выше. Хотя по закону должно было быть иначе.

«Ведь Николай II, – повторял отец, – сам и добровольно – я его к этому не принуждал – отрекся от престола в мою пользу. Причем и за себя, и за сына. Но очень чтимая в Уфалее игуменья Матрена – остальные шли у нее на поводу – за нашей спиной объясняла, что я, Михаил, хоть и царского корня – с этим никто не спорит, – но мои права на престол плоть от плоти революции, то есть в них нет ничего священного, они чистой воды бесовщина, соответственно надежды стать однажды богоугодным монархом у меня нет и никогда не будет.

Конечно, – рассказывал отец, – ни мне, ни Лидии в лицо это не говорили, но показывать показывали при любой возможности. Например, пируем, – снова стал объяснять он, – но на самых почетных местах нас и не ищи. Во главе стола всегда Николай II, по правую руку от него царевич Алексей, им же и лучшие куски, а мы с Лидией или по левую руку, или еще дальше. Лидия, – говорил отец, – подобную несправедливость переживала очень тяжело, особенно когда стало ясно, что она вынашивает моего ребенка. Потому что было понятно, что и тот, кого она родит, останется на вторых ролях»”.

Электра: “Я отцу в тот раз: «А может, всё дело в том, что и царь и царевич были очень достойными людьми, потому их и привечали?»”

“Да ты что, – отмахивается он, – сам про себя царевич рассказывал, что прежде занимался свободной профессией – спекулировал маслом, поросятами, а однажды купил на фабрике двадцать пар сапог и торговал уже ими по людям. Но, – продолжал отец, – никому это было не важно, а важно то, что все знали, что он спасся из-под расстрела по Божьему произволению, как невинное дитя. А так он, конечно, был полный дурень, – продолжал отец. – Взрослый балбес, уже и женат, а играется, будто малый ребятенок. Как останется один, балуется с дверной накладкой, она у нашей игуменьи была из железа, часами тренькает-тренькает, и улыбка во весь рот. Видно, что ему только это и надо, а царство – кому от него прок?”

Часто отец и по мелочам рассказывал, как они жили с Лидией. Начнет, например, что у них за спиной много судачили, говорили разное – хорошее и плохое.

Электра: “Хорошее ладно, ты мне скажи, что плохое?”

Отец: “Из плохого среди прочего говорили, что нынешние Романовы – кочующая цы́гань. Другой раз идешь и слышишь, что вот мы не умели править, а теперь жалуемся, что нам тяжело живется. Редко кто не осуждал Александру Федоровну, в ней вообще видели корень всех бедствий, говорили, что для нашей семьи она стала проклятьем. Это даже не за спиной – говорили прямо за столом”.

Я: “Ну и что, Николай II не возражал?”

Отец: “Нет, во всяком случае, при мне не возражал, к тому времени с ним давно уже жила другая женщина. Она эту Александру Федоровну могла так отчехвостить! При ней об Александре Федоровне говорить не стоило”.

Я: “Ну, а в чем конкретно ее обвиняли?”

Отец: “Ну, например, в том, что она оставила детей на произвол судьбы и революции. Согласись: что тут скажешь? Ведь так и было. От этого не уйдешь. А вообще-то, – говорил отец, – нас не обижали. Лидия, – рассказывал он дальше, – когда наставляла, как держаться, когда во мне опознают великого князя, что и на какие вопросы отвечать, чтобы без сучка без задоринки, говорила, что сама в массах дочерью царя она никогда себя не объявляет, считает, что опасно, да и вообще не нужно. Говорила: «Меня и так знают как великую княжну, лишний раз светиться нет необходимости. Конечно, и меня обсуждают, но, как правило, с сочувствием, много жалеют и из-за туберкулеза, и вообще. Я им кажусь слабенькой, неухоженной, уцепилась коготками за жизнь, но прочности во мне никакой.

В тех обстоятельствах, – говорила она отцу, – в какие мы с тобой попали, женщине ведь тяжелее. Но помогают мне, – продолжала Лидия, – не потому, что хворая: слышала и не раз, как обсуждали, сколько мне дать: столько, сколько прошу, или половину, а может, вообще отказать, и сходились на том, что вот сейчас мне дают деньги, белье, другие вещи, а когда мы, Романовы, вернемся на трон, их за добро, которое они мне сделали, бесплатно свозят в теплые края, в Крым, где много фруктов и море». Она советовала и мне вести себя так же”.

“В следующую субботу, – продолжала Электра, – я опять завела разговор на ту же тему. Говорю отцу: «Ну и что, следовал образцу?»”

Отец: “Да, в общем, да, Лидия меня плохому не учила; что мы как Романовы сумели прокочевать почти три года, всё это только благодаря ей. Ходили по лезвию; что рано или поздно сорвемся, оба хорошо понимали. Иногда, – продолжал отец, – мы себе, конечно, позволяли больше, чем следовало. Особенно поначалу, когда я был разут и раздет. Так, в одном доме, уже прощаясь, Лидия пожаловалась, что мы с ней едем в Москву, а бельишко у меня совсем худое; хозяин смерил меня глазом, что-то прикинул и говорит жене: «Дай ему пару моего белья да на дорогу положи хлеба, банку варенья и колоду карт, а то и вправду едут черт знает куда».

А больше, чтобы что-то выпрашивать – и не припомню. Николай II, тот был проще; бывало, чуть что не по нему, начинает укорять хозяев, говорит: «Я ведь один у вас, не забывайте», – но и это мягко, с печалью. Другое дело – жена царевича Алексея, та была просто оторва – нагла, нахраписта. Если недовольна дарами, принимается грозить, что вот-вот муж займет престол и тогда она это недоброхотство нашим хозяевам еще припомнит. В общем, – подвел он тогда итог, – мы были разные”.

“Помню, – продолжала Электра, – в другой раз, когда речь зашла о том же, я говорю отцу: «Ты всё ссылаешься на Лидию: “она научила”, “по ее наущению”, а сам ты что – не понимал, как вы рискуете? Стоит кому-то стукнуть – и погорите как миленькие»”.

Отец: “Конечно, понимал. Тут всё на поверхности, любой бы понял, но я как раз и объясняю, что мы не зарывались, вели себя осторожно. Если я или Лидия почуем опасность, тут же в кусты, открещиваемся от Романовых будто от нечистой силы. Да и так, если меня кто в лоб спрашивал: «А ведь мы вас узнали, вы великий князь Михаил», от ответа уйду, скажу: «Да, ваша правда, происхождение мое очень высокое, оттого и жительствую я между небом и землей»”.

Как-то, когда я опять помянул Ухту, Электра сказала, что много раз спрашивала отца, о чем они вообще разговаривали, – или просто так сидели за столом, пили, закусывали? Сказала, что прежде он от подобных вопросов отмахивался, будто разницы нет: о чем другие болтают, о том и они, или словно не слыша, принимался рассказывать какую-нибудь новую историю. А тут – было это примерно за неделю до ее отъезда из Воркуты – вдруг не увильнул, наоборот, стал отвечать.

“Сначала не говорил ничего особенного, так что я, – объясняла Электра, – даже было подумала, что он опять со мной играет. Повторил, что в любом небольшом местечке разговоры одни и те же: о последнем базаре, о дороговизне, о том, что никто ничего не продает: или нечего – власть вымела до зернышка, – или придерживают, пока еще больше не вздорожает.

В поселке, где они тогда жили, по обыкновению всё и про всех все знали, не укроешься, каждый на виду: «И наши женщины, – говорил отец, – не успокоятся, пока каждому и каждую косточку не перемоют. Неважно, монахиня или не монахиня – обсудят, кто с кем гуляет и кто от кого ребенка прижил. Потом на обновы перейдут, из чего пошито и хорошего ли качества материал, да где достали»”.

Электра: “Ну, понятно, Романов ты или не Романов – разницы нет”.

Отец: “Да, конечно. Какая разница – человек, он и есть человек, а помазан на царство или только ждешь очереди, ничего не меняет”.

И тут он будто решился, говорит: “За столом попадались и случайные люди, так что языки особо не распускали, твой сосед – кто его знает, куда потом побежит, но когда оставались только свои, говорили вполне откровенно. Советскую власть и мы, и те, кто нас принимал, ясное дело, не жаловали, держали за сатанинскую. Про колхозы говорили, что это удавка, которая не только деревню, весь народ спровадит на тот свет.

И Николай II, и я в унисон обещали, что неважно, кто из нас займет трон, но как займет – колхозам конец. Первый же указ, чтобы их не было ни сейчас, ни вообще никогда. Как мы вернем себе престол – тоже обсуждали. Большинство сходилось на том, что советская власть довольно прочна, нам одним с ней не совладать. Так что и мы, и те, кто давал нам кров, очень рассчитывали на Англию. Верили, что не сегодня- завтра Лондон объявит Советам войну – и коммунистам конец.

Впрочем, некоторые не исключали, что вслед за концом коммунистов тут же наступит и конец света. Тогда уже повсеместно в церквях поминали Советскую власть, и мы много спорили об апостоле Павле. Имел ли он в виду и большевиков, когда говорил, что всякая власть от Бога? В общем, сходились, что его слова к нынешнему времени не имеют отношения. Павел говорил о царской власти – всё равно, христианской или языческой, – Советы же другое дело.

Эта власть именно что антихристова, и апостол Спасителя никогда бы не стал ее благословлять. Помню, раз сидим мы в одном доме, и наш хозяин (фамилия его Крутихин) – он из иоаннитов, то есть последователей Иоанна Кронштадтского, – и вот его мальчонка, готовясь к завтрашнему уроку истории тут же, где мы сидели, пристроился у окна и под надзором матери вслух читает школьную хрестоматию – кусок про Сталина. Будущий вождь бежит из Туруханской ссылки. Декабрь. Енисей встал, но еще попадаются полыньи, да и вообще лед пока непрочен. И вот Сталин проваливается в одну из таких промоин. Дальше ему амба. Затянет под лед – и конец. Но, на счастье Сталина, рядом случился какой-то старик-кержак. Возница со своими санями. Он протягивает будущему вождю жердь и вытаскивает его обратно на лед.

Крутихин к тому времени уже давно не пил, всё слушал, как читает сынок. Будто еще на что-то надеялся. А тут, когда понял, что Сталин в безопасности, не выдержал, с полоборота включился. Чуть не орет, матерится на сына: «Что за хуйню ты читаешь? Не могло, что ли, твоего Сталина, блядь ебаную, затащить под лед?! Пусть бы и окочурился. А этот старый мудак, что ему – больше всех надо, зачем он Сталина из полыньи вытаскивал, совал ему жердь?! А когда вытянул, ведь у него в руках не только шест, еще и кнут был. Что стоило запороть Сталина до смерти? Одним выблядком было бы на свете меньше!»”

“Еще маленькой я требовала, чтобы в истории или сказке, которую рассказывают на ночь, было чудо. Мир без чуда казался мне безнадежным; может, кто-то и готов был в нем жить, даже говорил, что ему в таком мире неплохо, но не я. Я точно про себя знала, что без чуда, сколько ни пыжься, не справлюсь. В остальном была неприхотлива. Мне подходили и чудесные спасения, и чудесные избавления от бед, и чудесные исцеления. «Золушка» была любимой сказкой, я была готова слушать ее хоть каждый день. Может, оттого так любила и эти похождения отца. Всякого рода чудес было в них выше крыши. В том, что он рассказывал, «из грязи в князи» было не фигурой речи, а самой всамделишной правдой.

Зима, несчастный полуголый бродяга, на ходу выброшенный из поезда и теперь приваренный двадцатиградусным морозом к перронной скамейке. В сущности, он не просто отчаялся, поставил на себе крест. Похоже, он вообще умер; в любом случае, это конец. И тут вдруг Господь о тебе вспоминает, больше того, смотрит на тебя вполне благосклонно, только посмотрел – сразу решительная перемена участи. Приговор отменен, а скоро твои несчастья и вовсе сойдут на нет. Ты уже не умрешь. Дело даже обойдется без обморожений, а дальше – двух недель не пройдет – люди будут знать, что ты никакой не Николай Осипович Жестовский, человек без роду и племени, а природный великий князь Михаил Александрович Романов, тот самый Михаил II, которому, к ликованию подданных, суждено стать наместником Бога небесного и царем Всея Руси.

Конечно, меня это завораживало, – говорила Электра, – однако стоило отцу, рассказывая о своих с Лидией скитаниях, выйти на плато, я будто успокаивалась. Истории могли оставаться такими же захватывающими, интрига закручиваться еще туже, но, если я видела, что они сами со всем справляются, в Боге нет никакой нужды, Он просто стоит и со стороны на них смотрит, – начинала скучать, снова требовала Перми-Сортировочной. И отец возвращался, рассказывал, что, понятное дело, «паспортов у нас никто не спрашивал, для тех же, для кого человек без документов не человек, имелись фотографии. – И дальше: – Едва Лидия поставила меня на ноги, тут же к ней в сторожку заявился местный поп отец Петр Клепиков. Посидел, выпил три стакана чая и говорит: “Похож, как пить дать похож. Конечно, десять лет срок немалый, а так – хоть на опознание – вылитый Михаил. Однако совсем без удостоверения личности неладно. Найдутся такие, что усомнятся, а это никому не нужно”.

Лидия ему: “А что же нам делать, отец Петр?”

Клепиков: “Да эти самые удостоверения и делать. Наляпаем разных фотографий, и побольше – и все довольны”.

Я: “Каких еще фотографий?”

Отец Петр: “Каких-каких, да вашего же семейства, другие нам ни к чему”.

Я: “Кто же их сделает?”

Отец Петр: “Ну это уж моя печаль”.

Помолчал, не спеша выпил еще стакан чая и добавил: “Есть тут у меня монашенка, у нее фотоаппарат хороший, немецкий, «лейка» называется. Так она этой самой лейкой да еще за деньги и чёрта снимет”.

Я слышал, что отец Петр в юности служил в гвардии. Знал вытачки и опушки каждого полка, он сказал, что и мундир берет на себя; Лидия ему понадобится только для одного – обшить мишурой черный пиджак и на рукавах той же мишурой – обшлага. Работал он прямо при нас, сидел рядом за столом и, прихлебывая чай, сначала большими тяжелыми ножницами вырезал из жестяной банки кресты для орденов. Потом ими же – медали. Следом настал черед перевязи. Отец Петр достал из своего сидора коленкоровую ленту и, чтобы было больше блеска, принялся клеить на нее полтинники. Оттуда же, из сидора, выудил обрезки хорошего мундирного сукна – оно пошло на погоны, а подкрашенное цветными мелками – на нашивки.

Для других фотокарточек требовалась уже белая перевязь. Для нее там же, в сидоре отца Петра, нашлась белая ситцевая лента, в пару к перевязи были выкроены такие же белые галуны, на следующий день, опять же мишурой, их обшила Лидия. У отца Петра был целый комплект наших больших семейных фотографий. Многие в нескольких экземплярах. Для работы он отобрал штук семь. На каждой крестом зачеркнул одну или две фигуры и, еще раз примерившись, аккуратно их вырезал. Под раздачу мог попасть кто угодно, лишь Николая II и великого князя Николая Николаевича он нигде не тронул. С остальными не чикался.

Потом, когда монашка с “лейкой” несчетное число раз нас сфотографировала, он в эти пустые окошки вклеил или меня, или Лидию, или нас обоих. Дальше так же тщательно, как правил мне мундир, принялся тупым концом карандаша всё гладить и ровнять. Работал чуть не до ночи и с великим усердием. Чтобы цвет совпал тютелька в тютельку, он тем же карандашом подретуширует, подкрасит, и монашка снимает заново. В общем, вышло так хорошо, что и не подкопаешься, прямо один в один.

На всё про всё: на мундиры, ордена, перевязи и чтобы сделать фотографии, – ушла почти неделя, но овчинка стоила выделки. Когда отец Петр вручал нам пачку фотографий, он был явно доволен. Одну за другой еще раз внимательно их рассмотрел, так сказать, проверил качество, поцокал языком и говорит: “Нате, живите, ничего не бойтесь. Если не хватит, наляпаю сколько угодно”».

Я, ясное дело, тоже не первый раз говорю: «Этот отец Петр прямо ваш благодетель. Как бы вам без него пришлось, и подумать страшно».

Отец: «Ну да, он нам с Лидией очень помог. Тут вопроса нет. Но уж больно он был жаден. Дает мне пачку фотографий и говорит: “А теперь идите собирайте, отказа не будет. А между нами, чтобы не рядиться, баш на баш, половина вам – другая мне”. Но Лидия на такой расклад не согласилась, сказала: “Это, отец Петр, просто грабеж”. И я ее поддержал, тоже сказал, что несправедливо. Мы ведь головой рискуем, а он что – тихо-мирно стоит в сторонке и барыш подсчитывает. В общем, – говорил отец, – мы с ним тогда в кровь разругались. И почти сразу из тех мест уехали, подались на Оку, в Муром».

Здесь, – закончила Электра, – и конец сказки”.

К тому времени первый роман Жестовского, который четверть века спустя мы с Кожняком как оглашенные искали целый год, считали, что он и станет гвоздем трехтомника, упоминался уже неоднократно, но, так сказать, плотно, не мимоходом, Электра первый раз заговорила о “Царстве Агамемнона” только на исходе следующего, восемьдесят третьего года. Если быть совсем точным, разговор состоялся 27 ноября.

Начала она со следующего: “Я, Глеб, если что об «Агамемноне» и знаю, то понаслышке. Одни вещи при мне говорились, другое рассказывал Телегин, после того как в пятьдесят первом году съездил в Москву. Он там виделся со многими старыми сослуживцами, выпивал с ними, разговаривал о житье-бытье. Среди его дружбанов был и следователь из бригады, которая вела дело Жестовского. Сам он отца не допрашивал, но готовил обвинительное заключение на трех человек, которые кто частью, кто целиком «Агамемнона» читали. Так что некоторые обстоятельства Телегин знал из первых рук.

Впрочем, со мной он на эту тему беседовал неохотно, да и я лишних вопросов не задавала. Чересчур всё было страшно. Тем не менее, если собрать то, что мне известно об отцовской рукописи, картинка кое- как сложится. Первое, что надо сказать, – «Агамемнон» есть роман об убийстве, но на равных и роман-раскаянье, потому что в гибели человека, о котором идет речь, отец сыграл не последнюю роль. Но главное, ради чего была предпринята работа, – слабая надежда так или иначе искупить вину.

И одно и другое изложено в романе в высшей степени честно, к самому отцу безжалостно. Однако, повторяю, цель повествования не просто раскаянье. Вернуть отнятую жизнь отец не может, нам это не дано, но вернуть доброе имя, спасти от забвения память о том, кто ушел, – в нашей власти. И вот отец пишет оправдание убитого им, свидетельствует в его пользу и перед Богом, и перед людьми, и перед историей.

Начинается «Агамемнон» попыткой понять своего героя, кончается же его полной реабилитацией. Второе, мимо чего не пройдешь: история, которая легла в основу отцовского романа, строго документальна. Это рукопись, которая была написана во Франции в середине тридцатых годов, и ее автор весьма известный человек, бывший член ЦК РСДРП Гавриил Мясников. И то и то очень важно. Потому что автор французской рукописи и есть главный персонаж отцовского романа. Причем отец убежден – Телегин говорил мне, что следствие сразу обратило на это внимание: раз цель благая – простить и обелить, у него есть карт-бланш, право на любой произвол, лишь бы был результат.

Соответственно он обращается и с фактами. Передержек бездна, чекисты замучились их искать. Кроме того, если отцу кажется, что для романной логики последнее необходимо, он не считается ни с чем. Связывает своего героя с самыми разными людьми и помещает в совсем новые для него декорации, в итоге то, что в первоисточнике в лучшем случае намечено – неважно, о чем речь: о сюжетных линиях или о конкретных обстоятельствах, – в романе решительно и невзирая ни на что достраивается до целого. Но то́ ли это целое, о котором думал автор рукописи, сказать трудно.

В общем, – продолжала Галина Николаевна, – как говорил мне Телегин, в отцовской версии многие действительно бывшие события узнать трудно. Они или исчезли, или буквально утоплены в море уже отцовских комментариев и предположений. Но роман пока оставим, потому что главное, что с ним связано, произошло не на его страницах. История, которую отец рассказал, оставляла мало надежды, но в жизни этой надежды и вовсе не оказалось. Меньше чем через год, как «Агамемнон» был окончен, рукопись попала на Лубянку. Там роман – возможно, и справедливо – расценили как антисоветский, откровенно контрреволюционный. Это цитата из обвинительного заключения.

Дальше все, кто был знаком с рукописью – отец по настоянию матери с марта по середину июля собирал на Протопоповском друзей, читал им главу за главой, – были признаны участниками контрреволюционной организации. Общим счетом по делу «Агамемнона» арестовали восемьдесят два человека. Двадцать один из них получили большие сроки: от десяти до двадцати пяти лет, и то они отделались лагерем, потому что смертная казнь была тогда отменена. Кассации были, но помилования никто не получил. Сколько дожили до пятьдесят шестого года, я не знаю. Впрочем, и кто дожил, через одного вернулись инвалидами.

Хотя без меня первого романа отца никогда бы не было, – продолжала Электра, – я его называю «маминым». И не потому, что не хочу разделять вину. Просто без мамы он бы не был написан. Конечно, именно я сосватала отцу мясниковскую рукопись, но роман, в чем ни возьми, далеко ее превзошел, а здесь воспреемницей, повивальной бабкой была только мать.

Я уже вам объясняла, – продолжала Галина Николаевна, – что у отца был ужасный почерк, его никто не понимал, даже он сам – очень и очень плохо. А править, практически переписывать текст, отец был готов до бесконечности. И вот он пишет страницу или две, дальше испишет все поля и всё свободное пространство между строчками, когда начнет путаться, куда какой кусок должен идти, разметит стрелками, номерами, но потом и это перестает работать. Наконец он смиряется, отдает страницы матери.

Теперь уже она не горячась и не раздражаясь, буква за буквой пытается разобраться в лежащем перед ней сумасшедшем доме. Кропотливо, дотошно ищет, куда указывает одна стрелка и другая, к чему, например, относится номер семьдесят восемь, обведенный кружком. В итоге отец получает отлично перепечатанную, да еще в двух экземплярах, копию нового варианта своего текста и уже его снова пытается довести до ума. И так столько раз, сколько потребуется.

Мама еще и потому была потрясена произошедшим, что ни до, ни после, главное же, никому она не была лучшей женой, чем в те годы отцу. Верная, безотказная, готовая в лепешку расшибиться, только бы угодить – а как всё кончилось, я сказала. В общем, первый роман, слава богу, прошел мимо меня, а то и не знаю, что бы после этой истории я сказала отцу”, – подвела итог Галина Николаевна.

К разговору об “Агамемноне” она вернулась через два дня и мельком, без вступления заметила: “Наверное, как и с доносами: в конце концов простила бы, – и добавила: – А может быть, это и сейчас надо мной висело бы”.

Второй большой разговор об этом романе случился у нас лишь спустя месяц, и тут уже не было вопроса: простила или не простила? Впрочем, я и раньше понимал, что это просто фигура речи, что давно простила, но прежде Электре понадобилось выстроить довольно хитроумную комбинацию. Термин “мамин роман” – и ее зачин, и программное заявление. В результате дальнейшей работы всё, что можно, удалось укрепить, но сомнения оставались, и тут был нужен я, человек со стороны, чтобы испытать ее, сказать, насколько прочна конструкция.

В общем, она хотела еще раз себя проверить. И вот стоило мне спросить о той реальной истории, без которой романа не было бы, – мы проговорили почти три часа. Однако немало интересного еще осталось, и мы к этой теме потом возвращались и возвращались. Но границы были ясны, а то, что оказалось внутри, Галина Николаевна очень аккуратно разбила на квадратики, которые затем один за другим старательно закрашивала.

Первоначальный расклад был такой. Отец после ее отъезда из Ухты снова начал хандрить. Он, как и хотел, работает в школе, у него даже есть сожительница, судя по всему, тоже учительница, но о ней Галина Николаевна почти не говорила, кажется, и знала немногое. Известно только, что это тихая, скромная женщина лет тридцати пяти, похоже, тоже из ссыльных, но более раннего призыва. Она была выслана из Ленинграда в двадцать седьмом году и ко времени, о котором речь, уже несколько лет как освободилась. Но из Коми Республики не уехала, возвращаться в Ленинград было не к кому. Там давно ни кола ни двора. Для отца эта учительница как будто не худший вариант, она и кормит, и обстирывает, но он всё равно тоскует. Продолжать жить в Ухте ему невмоготу. Галя понимает, что надо что-то делать. Тем более что скоро отец рвет с этой женщиной и остается один. Рядом нет даже Гарбузова с Наташей. Сосед или снова сидит, или куда-то уехал. В общем, в бараке только вечно пьяные работяги с давно ненавистного завода.

Почему отец порвал со своей подругой, Галина Николаевна или не знала, или не хотела говорить, но кажется, сошлись две вещи. То, что отец прямо бредил, как бы скорее вырваться из Ухты, в то же время с собой учительницу не звал, и другое: однажды Галина Николаевна бросила, что, возможно, она отказывалась перебеливать его доносы. Так или иначе, но ближе к концу тридцать восьмого года они расстались.

В своих письмах домой отец о многом умалчивал, других вопросов вообще не касался, но Галя умела неплохо его понимать. В частности, она видела, что отношения с ухтинским оперуполномоченным, от которого, как и раньше, отец полностью зависел, снова сделались шаткими. Опера бесило, что ему опять кладут на стол невразумительные каракули. Получалось, что его сделали как последнего фраера. Когда отцу было надо, отчеты, что он сдавал, были образцовыми – и форма, и содержание, всё лучше некуда. Он, опер, поступил честно, на добро ответил добром, в результате отец ушел с завода и теперь, в нарушение правил и инструкций, преподает в школе немецкий язык. Короче, он, опер, пошел отцу навстречу и считал, что вправе ждать ответных шагов. А тут вместо благодарности прежняя херня – отчеты просто не прочитаешь. Причем из школы, где не рабочий класс, а попутчики, интеллигенция, за которой, как известно, нужен глаз да глаз. Что отец носит, идет в выгребную яму. Так и так, ни черта не разберешь. Галя прямо видела и отца, и опера – обоих понимала, а как помочь, не знала. Тем более что всё делалось только хуже и в отцовских письмах появились намеки, что, не исключено, придется вернуться на завод или его даже могут отправить в лагерь досиживать срок. В общем, было ясно – надо что-то предпринимать.

Под ее нажимом Телегин по телефону дважды переговорил с ухтинским опером и вроде бы снял напряжение. Еще через месяц позвонил снова, сказал оперу, что если тот доедет до Москвы, он, Телегин, будет рад принять его у себя дома, и опер растаял, обещал, что и с отцовской ссылкой посодействует. Ближе к лету попробует отпустить отца на все четыре стороны. Причем даже без минуса. Но тут в Москве началась смута, и Телегин не знал, захочет ли опер и дальше ему помогать. В силе ли вообще их договоренности. Это что касается отца.

Теперь собственно Телегин. В самом конце тридцать восьмого года Ежова сначала убирают, а потом расстреливают. На его место приходит Берия. И в аппарате, и на местах начинается шмон: кого считают ежовскими выдвиженцами, арестовывают одного за другим. Большинство идет под нож. У Телегина чистый послужной список, да и многие годы он провел в провинции или на границе. Особенно хорошо последнее – Берия к пограничникам относится неплохо, их сейчас дружно переводят в Москву. Что же до того – Телегин человек Ежова, или нет – то тут бабушка надвое сказала. Короче, он не в таких чинах, чтобы Берия стал заниматься им персонально, а кадры колеблются. На всякий случай от дел его отстраняют. Но окончательное решение пока не принято. Семь месяцев он будет в подвешенном состоянии.

“Между тем, – продолжает Электра, – в нашей семье большие перемены. Так получилось, что «папа Сережа» (Телегин) больше мне не отец, он мой законный супруг. Соответственно, и якутка больше Телегину не жена. Мать снова живет с моим и Зорика настоящим отцом Жестовским, которого Телегину только что удалось вызволить из Ухты. Пятью годами раньше Телегин выстроил небольшую дачку в Серебряном Бору. Теперь мы с ним здесь и поселяемся. Нашему браку нет и года, мать вернулась в Протопоповский, ясно, что ни мне, ни бывшему любовнику рада она не будет. Впрочем, и мы с Телегиным на семейный обед тоже не напрашиваемся.

По словам Телегина, во мне, чего он не ожидал, оказалась немалая прочность. Он и в Москве не ложился спать до рассвета, всё боялся, что за ним придут, и я, чтобы не оставлять его одного, тоже бодрствовала, сидела в кресле, что-то читала – живя с отцом, я многому научилась, этот опыт пришелся кстати. Тем более что с Телегиным мне было во многих смыслах проще. Мужу очень помогала тяжелая атлетика, как в цирковые времена, он по два часа в день работал с гантелями и штангой. Вдобавок бегал по Серебряноборскому сосняку и даже в самые лютые морозы купался в проруби с местным сторожем. Они каждое утро ее расчищали, и Телегин после пробежки, чтобы окончательно разогнать кровь, нырял в реку.

Между тем дела вроде бы начали выправляться. Повисело-повисело, но не оборвалось. Большой удачей для Телегина стало, что бывший начальник Среднеазиатской погранслужбы сделался одним из замов Берии. Он знал Телегина еще по афганской границе, всегда к нему благоволил. В общем, однажды Телегина переложили из плохой колоды в хорошую. Теперь он был в оперативном резерве и просто ждал нового назначения. Правда, «среднеазиат», фамилия его Гомозов, считал, что Телегину лишний раз светиться не стоит, в итоге его определили в невзрачный отдел, который занимался церковниками.

После двух недавних лет, когда перестреляли чуть не всех попов – и тех, кто еще был на воле, и со сроками, – церковный отдел – тихая гавань, или, если жестче, отстойник. Осталось лишь зачистить хвосты. Через пару лет, когда начнется война, этой братии выйдет послабление, она снова размножится, а до тех пор, коли прежние перестарались, план крупно перекрыли, настоящей работы, в сущности, нет. Кто здесь сидит, только бумажки перекладывает.

Тем не менее, – говорила Галина Николаевна, – работа в церковном отделе не только позволила Телегину уцелеть, но и стала трамплином для будущей карьеры. И другое ее следствие: появилась возможность не просто вызволить отца из ухтинской ссылки, но и без проволочек прописать в Москве. Опер, как и обещал, посодействовал, написал своему секретному сотруднику отличную характеристику, дальше главную партию сыграл уже Телегин. Напирая на то, что отец – бывший семинарист, готовый преподаватель литургики, то есть знает церквь изнутри, он написал ходатайство, где указал, что, чтобы интенсифицировать работу церковного отдела, необходим консультант, и лучшего, чем Жестовский, не найти. В результате – разрешение для отца на постоянное пребывание в Москве.

Я помню, – говорила Галина Николаевна, – как тогда безумно гордилась, что удалось всё вернуть на круги своя. Отец с матерью снова жили вместе и снова в Протопоповском, в общем, жили ровно так, как и тогда, когда я появилась на свет божий. Что касается меня с Телегиным, то в это время мы уже окончательно пустили корни в Серебряном Бору. Нам обоим здесь очень нравится. За мужем каждое утро с Лубянки присылают машину, а вечером шофер привозит его обратно.

Хотя Телегин часов десять, не меньше, вынужден проводить на службе, образ жизни он старается не менять. По-прежнему два часа в день силовая гимнастика, бег и в любую погоду купание в реке. Зимой, как я уже говорила, в проруби. То есть Телегин в хорошей форме и даже к рюмке, на что мать вечно жаловалась, его почти не тянет. Конечно, когда к нам на дачу приезжают его сослуживцы, случаются большие загулы. Бывает, и на два-три дня, вы, Глеб, и без меня знаете, что на природе люди еще как расходятся. Телегин от коллектива не отрывался, но едва гости разъедутся, всё успокаивалось.

Отец, стоило ему появиться в Москве, сразу сделался для Телегина незаменимым помощником. То есть, как было написано в ходатайстве на имя одного из замов Берии, ровно так и вышло. До приезда отца Телегин на новой работе откровенно тосковал. Церковь – и литургика, и экзегетика, и каноническое право – как ни примерься, была для него за семью печатями. Он и не пытался разобраться, говорил, что всё равно ни черта не поймет. Пограничная служба, на худой конец, оперативная работа – это его, а когда начальство велит заниматься особенностями православной догматики – ему плакать хочется.

Пока отец еще был в Ухте, Телегин пять раз писал заявление, настаивал, чтобы его перебросили на другое направление, но человек, который ему покровительствовал, все их одно за другим клал под сукно. Говорил, что понимает, как тяжело без живой работы, он бы и сам среди этих бесконечных попов давно повесился, но высовываться не время. Надо терпеть, выждать год или два, а дальше – он слово дает, что поможет.

Муж, – говорила Галина Николаевна, – и мне жаловался, что вот из семьи, где одни священники, некоторые даже были видными богословами, то есть для них то же самое церковное право – открытая книга, а для него эта хрень как была, так и останется темным лесом. Но стоило в Москве появиться отцу, всё волшебным образом поменялось. Да так, что телегинские дела нежданно-негаданно пошли в гору. Раньше никто и не подозревал, что он разбирается и в одном, и в другом, а тут выяснилось – просмотрели человека.

В общем, скоро его усилия и заметили, и оценили, поняли, что в церковных вопросах он дока – незаменимый сотрудник отдела. А к этому подверсталось, что многие из начальства по-прежнему относились к нему хорошо, в системе его всегда любили, помнили, как за него болели, когда он в «динамовской» форме жал гири, поднимал штангу или метал молот: так или иначе, по служебной лестнице Телегина дружно стали двигать вверх.

Ясно, что он уже не тосковал, и через два года на фронт, в действующую армию, стал проситься больше для проформы, потому что теперь работа была, ее было много, и результат тоже был. Меньше чем за год он настолько поднаторел, что и без отца многие вопросы решал вполне грамотно. Хотя по-прежнему в себе сомневался: уже сделав, всякий раз шел к отцу, чтобы тот проверил, не лажанулся ли он. И всё равно пока это еще был средний уровень, настоящий же телегинский взлет связан не с церковью, а с расследованием дела вышеупомянутого Гавриила Мясникова, не просто бывшего члена ЦК партии, но и одного из лидеров Рабочей оппозиции.

Впрочем, – объясняла Электра, – без отца Телегин бы и тут не справился. С мясниковским делом муж скакнул сразу через две ступеньки, кроме ордена Боевого Красного Знамени, других поощрений – среди них личная благодарность Сталина, – звание комиссара госбезопасности третьего ранга. То есть это была полная победа, и пока Сталин о нем помнил, было даже неважно, доволен Берия или нет, что не его – ежовский человек так резво ушел в отрыв. Всё же, наверное, особой радости Берия не испытывал, иначе не отправил бы Телегина через неполных полтора года начальствовать над небольшой зоной на Колыме.

Сам Мясников, его рукопись – она называлась «Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова», – его следственное дело и стали основой первого отцовского романа.

Теперь в общем виде канва того, что происходило в «Агамемноне», как я ее себе представляю, – продолжала Электра. – В середине двадцатых годов некий Г. Мясников, гражданин отнюдь не рядовой, глава Совета рабочих и солдатских депутатов пермской Мотовилихи – между прочим, одних только членов и кандидатов в члены партии пять тысяч душ, – ссорится с Москвой, не исключено, что лично со Сталиным, и бежит за границу. Сначала скитается где-то на юге – по слухам, Персия, затем Турция. В конце концов оседает во Франции. Работает на заводе, как и в Мотовилихе, слесарем-инструментальщиком. У него есть своя группа – по большей части это французские анархисты, но в целом мясниковцы – разношерстная компания.

Кажется, что он прижился, но в сорок четвертом году, сразу как немецкие войска покидают Францию, Мясников обращается в советское посольство в Париже с заявлением, что хочет вернуться на родину. Консультация с Москвой – и немедленное разрешение. Через неделю Мясникова на самолете через Италию и Болгарию вывозят в Москву. На Тушинском аэродроме его прямо у трапа встречают под белые руки и везут на Лубянку. Говорят, он даже не удивился.

Дальше – так в романе – Сталин (на Мясникова у него, по-видимому, зуб) вызывает Берию и приказывает, сломав отщепенца, расстрелять. Такая же резолюция: «Сломать» – и на мясниковском деле. Берия начинает искать человека, на которого мог бы положиться, зная, что тот не подведет. Но кандидаты насчет Мясникова уже навели справки, и желающих ни одного. Все только и говорят, что это тот еще фрукт. Оттого в двадцать пятом Дзержинский и дал ему сбежать. Главное, чтобы не в Мотовилиху, а так пусть катится колобком.

Никто не верит, что сейчас, спустя двадцать лет, с ним можно будет справиться. Кроме того, известно, что и здоровье у Мясникова не фонтан – большие проблемы с сердцем – значит, о спецсредствах лучше забыть. Неровен час, не покаявшись, отдаст богу душу, Сталину это не понравится. В общем, вперед никто не лезет, и Берия начинает нервничать. С Мясниковым давно пора работать, клиент простаивает вторую неделю, от безделья лишь наглеет. Всякое утро на имя Берии и на имя Сталина от Мясникова идут издевательские требования за каждый день отсидки в Лефортово перечислять ему на сберкнижку суточные. В размере ста франков. То есть ровно столько, сколько положено в Париже советскому дипломату высшего ранга.

Похоже, до Сталина ни одно из посланий пока не дошло, но достаточно и того, что его, Берию, они доводят до бешенства. И вот, – рассказывала Галина Николаевна, – когда все попрятались в кусты, сидят, затаились, когда и сам Берия уже дрейфит, что с этим заданием вождя не справится, вдруг вызывается мой дурачок. Ни с кем не посоветовался, никому слова не сказал, и как Матросов на амбразуру. Телегин однажды мне сказал, – продолжает Галина Николаевна, – что дома про него говорили, что он человек восторженный и донельзя наивный, то есть мозгов, как у курицы, зато красотой, главное, силой Бог не обидел – настоящий атлет.

Муж, в романе он Легин, а меня кличут Лекой, – продолжает Электра, – когда понял, как я этой историей испугана, конечно, охолонул, стал утешать, что попы, сколько их через его руки ни прошло, твердо стояли на одном: человек слаб, именно Господь таким слабым его и создал, сломать можно любого. Это как замок – не суетись, подбери ключик и входи, чувствуй себя как дома.

Я ему: «Но ведь отец вернулся, и в церковном отделе у тебя наладилось».

Он: «Да, наладилось, и все равно, Галя, как вспомню, что завтра мне туда не идти, дрожу от радости. Вот ведь беличье колесо, а я из него выбрался».

Впрочем, это были пустые разговоры. Поезд ушел, отыгрывать назад было уже поздно. Да и я была дура. В тот же день стала думать, что, может, Легин и прав. Хорошие отношения с Берией для нас много чего значили. Если дело выгорит, можно будет успокоиться, завести ребеночка, словом, не бояться, снова жить как люди. Между тем начальство прямо стелилось. Что муж ни попросит – без очереди и полной мерой.

Как водится, Легин начал с архива, засел там, искал, что на этого Мясникова есть. Нашлось много. Охранка его еще с 1903 года из вида не выпускала. Уже тогда он считался крепким орешком. Пару раз с Мясниковым пытались найти общий язык, склоняли к сотрудничеству, но толку не было, и ему поставили черную метку.

Легин понимает, что первый просмотр мало что дает. По вечерам – отец и это перенес в свой роман – он обсуждает со мной всё, что накопал за день, так что я в курсе, знаю, и что Мясников – потомственный уральский пролетарий, предки, кажется, из раскольников (может, оттого и занимался в Орловском централе самобичеванием), и что с 1904 года он член РСДРП. Активный участник революции 1905 года, причем занимался не пропагандой – бомбист и экспроприатор. Тут похоже на Сталина – только в Закавказье море, солнце, фрукты и вино, как следствие – всем известная южная расслабленность. На Урале о ней и не слышали.

Мотовилиха, где Мясников работает в пушечном цеху, – рабочий поселок, потом целый город – домишки и бараки вокруг огромного снарядного завода. Тут для Российской армии делали и делают чуть ли не треть боеприпасов. Рабочих почти двадцать пять тысяч душ. Преобладают эсеры и меньшевики, но свои фракции есть и у большевиков, и у анархистов. Столько пролетариата – серьезная сила. Терять над Мотовилихой контроль правительству не резон. Потому, едва в 1905 году начинаются волнения, власть целыми сотнями перебрасывает сюда казаков, вдобавок, чуть кто высунется, сразу на шею столыпинский галстук. Виселицу застолбил себе и Мясников, но повезло, лапоть-прокурор доказать ничего не сумел, в итоге наш герой отделался каторгой, позже, после побегов – четыре года Орловского централа.

Впрочем, и это не сахар. Страшнее орловской каторжной тюрьмы на Руси ничего не было, а тут вдобавок одиночка. В камере с подъема до отбоя занимался самообразованием, читал всё, что было – и классику, и Библию, и философов. На свободу вышел уже при Временном правительстве. Для мотовилихинских рабочих не просто вождь – человек, за которым в огонь и в воду. В Гражданскую войну его рабочие дружины контролировали половину Урала. Все – и Дутов, и Колчак, и Пепеляев – обходили мясниковские отряды стороной, считали, что связываться опасно. Затем в Москве – член ЦК и один из активнейших участников Рабочей оппозиции. Когда понял, что проиграл, бежал в Персию.

Тут всё, как и в жизни, только в «Агамемноне» отец не обращает внимания ни на даты, ни на многие другие обстоятельства. Видно, что единственное, что его интересует, как он сам ее называл, – «выжимка событий». В Персии зиндан. Бежал из зиндана, среди русских, кажется, вообще первый, кто сумел. Потом Турция, здесь тоже тюрьма. Побег и из нее. В романе он уже через день после побега на конспиративной квартире в Стамбуле встречается с только что высланным из России Троцким. Но договориться друг с другом им не удается. Наконец – Франция. Дальше, – подвела итог Галина Николаевна, – я уже вам говорила.

Архив Легина, конечно, не обрадовал, впрочем, он понимал, что раз все дружно сделали шаг в сторону, основания у них были. Так что он бодрится, говорит Леке, что будет вести наступление по всем фронтам, что-нибудь да найдется, не может не найтись брешь, короче, он прорвется. В частности, спустя неделю, как по этому делу было открыто производство, Легин едет в Каргополь к бывшему заслуженному чекисту Шрейдеру.

Шрейдер в двадцать третьем году уже брал Мясникова, теперь же сам был зэк; слава богу, хоть не на общих работах. И не доходяга. Хотя срок немаленький – восемь лет и пять «по рогам», то есть поражения в правах. Едет, конечно, с гостинцами. В посылке сало, тушенка, сухофрукты и много хорошего трубочного табака. Шрейдер, если была возможность, курил трубку. В довесок к посылке, еще до того, как к нему в оперчасть привели Шрейдера, Легин с начальником лагеря договорился о двух неделях больнички для своего протеже. Знал, что у Шрейдера целый букет – подлечиться не помешает.

В общем, тон был взят правильный, оттого и разговор с самого начала получился дружеский. Но ничего хорошего Шрейдер ему о Мясникове не сказал. Когда они в двадцать третьем году пришли арестовать Мясникова – дело было в Москве, в его служебной квартире, положенной Мясникову как члену ЦК, – он, Шрейдер, чтобы не пугать раньше времени заслуженного интеллигентного человека, старого большевика, зашел в его кабинет один, а трех служивых, которые с ним были, отправил на кухню чай пить. Конечно, это была ошибка.

В кабинете большой стол, не письменный, а обеденный, за ним Мясников читает какие-то бумаги, Шрейдер, пододвинув стул, садится напротив и как бы в довесок к тем, что на столе, подсовывает Мясникову еще одну бумагу. Постановление об обыске, подписанное Дзержинским. Текста немного, неполных три строки, но Мясников читает их один раз, второй – и каждый раз скашивает глаза, сморит на подпись. Правда, не возмущается, не кричит, что сейчас станет звонить Ленину, не грозит ему, Шрейдеру, что тот, мол, не знает, на кого руку поднял: он, Мясников, завтра же, причем собственноручно, его расстреляет. То есть ведет себя достойно.

И Шрейдер, хотя вообще-то нюх у него собачий, успокаивается. Думает, чего гнать волну – человеку надо привыкнуть к новому положению дел, понять, что он больше не начальник, которого надо бояться. Наоборот, почти наверняка сразу после обыска ему предъявят еще одну бумагу за подписью Дзержинского – постановление об аресте. Она и вправду лежала у Шрейдера в папочке. А дальше шансов, что советский суд не признает его врагом трудового народа со всеми вытекающими последствиями, немного.

В общем, он, Шрейдер, сдуру повел себя тогда с этим Мясниковым по-человечески, отнесся как к бывшему товарищу по партии, который что-то напутал в теоретических вопросах и теперь ему придется несладко. И вот, пока он хорошо, даже с сочувствием, о нем думал, Мясников как-то так изловчился, что прямо из-под стола носком штиблета со всей силой врезал Шрейдеру по яйцам.

«Врезал навылет, – рассказывал Шрейдер, – боль была адская, похоже, я и “мама” сказать не успел, может, даже не вскрикнул, сразу вырубился. Потом еще год ходил с мошонкой, которая ни в какие галифе не влазила. Между тем, – продолжал Шрейдер, – моя охрана как пила себе чай на кухне, так и пила, у Мясникова было время спокойно собраться и уйти из квартиры».

Услышанному Легин не удивился, он и раньше догадывался, что Мясников та еще сука, вежливого обращения не поймет; то, что рассказал Шрейдер, его в этом лишь укрепило. Впрочем, Шрейдер был неплохим рассказчиком, а Легин никуда не спешил.

“Дальше, – продолжал Шрейдер, – Мясников будто растворился. Искали его по разным направлениям: смотрели и его родину – Урал с Пермью, и запад, и юг, – ни одной зацепки. Правда, просеивать всю страну не просеивали, в ЦК боялись одного: что Мясников подастся в Пермь, где у него много своих людей, остальное смотрели для проформы. Но в Перми было тихо, и Дзержинский дал отбой. А когда по коминтерновским каналам стало известно, что персидская контрразведка арестовала какого-то русского, по описанию вылитого Мясникова, теперь он сидит в тамошнем зиндане – ЦК и вовсе утешился, – говорит в «Агамемноне» Шрейдер и продолжает: – Но списали Мясникова рано.

Этот колобок ото всех уходил. Потому что из Тебризской тюрьмы он – а как, непонятно – сбежал. Потом та же история в Турции. Здесь Ататюрк – может, и по нашей наводке, – его отловил. Держали в надежном месте – Галатской тюрьме. Тюрьма строгого режима, вдобавок с восточными ухищрениями. Но через полгода Мясников и из нее сделал ноги. А дальше: как что наши, что турки его ни выслеживали, в Константинополе разыскал Троцкого, и они на конспиративной квартире внаглую несколько часов вели переговоры. На чем порешили, до сих пор неизвестно. По-видимому, ни на чем. Оба первые номера, и у того и у другого гонора выше крыши – таким трудно договориться.

После той встречи Троцкий через два дня отплыл пароходом прямиком в Мексику, а Мясников направился во Францию, но в своем стиле. То есть не в двухкомнатной каюте первого класса, а вместе с контрабандистами, горными тропами. Все его дальнейшие скитания по Европе отец в «Агамемноне» изложил очень подробно, главное, ни на йоту не отступив от канонов приключенческого жанра.

Сначала Мясников перебирается в Болгарию. Затем, по Шрейдеру, через Румынию, Венгрию, Австрию и Германию за полгода в конце концов попадает в Мюлуз. Оттуда уже поездом в Париж. Больше других в странствиях по Европе Мясникову помогали анархисты. Говорили, – рассказывал Шрейдер, – что среди них он был очень популярен. То, как Мясников поставил дело на Мотовилихинском снарядном заводе во время Гражданской войны, было действительно подтверждением мыслей Бакунина, Прудона и Сореля о том, как должно быть устроено справедливое общество – это, конечно, тоже было любопытно.

Впрочем, ни по поводу побегов, ни о рабочем движении голова у Легина не болит. Дискуссия о профсоюзах была и у нас, но заводилы давным-давно лежали в земле, остальных пощадили, просто разбросали по лагерным зонам. Больше об анархо-синдикализме никто не вспоминал. Опять же и тюрьмы – засовы в Лефортово куда прочнее, чем в персидских и турецких темницах, и Легин не боялся, что наутро, когда он вызовет Мясникова на допрос, начальник тюрьмы скажет: «Нет, дорогой товарищ, к сожалению, ничем помочь не могу. Подследственный Мясников сегодня ночью утек. Как, до сих пор не понимаем, потому что замки целы и на месте, стена тоже нигде не разобрана, а вашего Мясникова след простыл. Прямо чудеса». Может, по этой причине, – рассказывала Галина Николаевна, – в романе Легин возвращается из Каргополя вполне бодрым, говорит жене, что пара козырей про запас у него еще остается.

В Москве Легин снова на пару недель засел в архиве, заново перечел донесения наших резидентур насчет Мясникова – персидской, турецкой и французской. Материалов было выше крыши, Мясников как занимал, так и продолжал занимать Лубянку, но за что уцепиться, Легин не нашел. Не было ничего, за что его можно было прижопить, и дома Легин жаловался, что чем больше про него читает, тем меньше понимает Мясникова, оттого и не начинает допросы. В самом деле, человек почти двадцать лет тихо-мирно работает фрезеровщиком на заводе «Рено», по вечерам тут же, в трехстах метрах от проходной, в заводском клубе общается с группой единомышленников, по большей части тех же самых анархистов. Для них он вождь и учитель, теоретик и провозвестник будущего всемирного рабочего самоуправления, которое на веки вечные покончит с безжалостным и бесчестным государственным насилием. Но получается, что всего этого, чтобы спокойно жить во Франции и не тосковать по России, Мясникову мало. Легин понимает, что здесь есть что-то важное, что-то, к чему рано или поздно ему придется вернуться, разобрать и обдумать, но решает, что пока правильнее сосредоточиться на другом.

Любой, даже желторотый следователь НКВД знает, что у самого упертого, самого злостного врага народа есть две коренные слабости, и уже потому он обречен. Первая – его собственная плоть. В отличие от духа, плоть по своей сути, по самой своей природе есть политическая проститутка, она соглашатель и капитулянт. Сплошь и рядом легко, часто с радостью, она идет на сотрудничество с органами дознания, всегда готова предать дух, и против такой коалиции подследственному не устоять.

Дух еще хорохорится, лезет на рожон, не зная, что его родная плоть давно перекинулась на сторону врага, тихой сапой ведет переговоры со следствием, готова сдаться на его милость, только бы ее лишний раз не мучили. Мирно отправили на тот свет. Когда дух поймет, как глубоко проникла измена, предательство ломает его через колено, дальше он если и сопротивляется, то для проформы.

Второе, из-за чего обвиняемый обычно прогибается, дает слабину, – родня. В первую очередь это, конечно, мать, жена и дети. Особенно если они маленькие. Ты сам можешь рисковать как угодно, быть готовым к любому исходу, но тогда твердо помни: настоящий революционер не должен, не имеет права заводить семью. Потому что пусть ты искренне ненавидишь нашу родную рабоче-крестьянскую власть, чтобы вернуть страну в проклятое прошлое, готов жизнь отдать, но детей зачем за собой тянуть, они-то чем виноваты? Ведь о твоих делах они ведать не ведали, ни сном ни духом ни в чем не участвовали. С таким грузом и на тот свет идти тяжело. Однако ни по одному из этих двух направлений, – говорит в романе Лека, – мужу не подфартило, и тут, и там облом.

Он начал с родни. Мать Мясникова давно умерла, ее не стало еще в 1914 году, когда он отбывал первый год своего срока в Орловском централе. Уже в революцию Мясников как-то сказал своему старому товарищу по заводу, что даже не знает, где она похоронена. Пытался найти могилу, да бросил. Кого ни спрашивал, никто ничем не помог. В двадцатом году, то есть уже в Москве, Мясников наконец женился, избранница – некая Дарья Варнина, в романе она ткачиха с Трехгорки. Но вообще-то, – говорит Галина Николаевна, – кажется, была родом из Перми.

В «Агамемноне» история этой Дарьи Варниной – быть может, самые трагические страницы. По тому, что я слышала, даже более страшные, чем те, где отец пишет о последних годах жизни Лидии – от рождения в лагере их дочери Ксении до расстрела ее самой в Караганде. Так ли всё это было, как изложено в романе, – говорила Галина Николаевна, – я и тогда не знала, а сейчас и спросить не у кого. В любом случае в «Агамемноне» за неполных четыре года Мясников настрогал жене троих детишек – все сыновья.

Ко времени, что он бежал, весь выводок – мал мала меньше, последнего, кажется, еще от груди не отняли. Мясников, и осев во Франции, никакой связи с ними не поддерживал. Или боялся, или просто ту жизнь отрезал. Жил так, будто семьи у него вообще не было. За двадцать лет жена даже открытки от него не получила. Денег Мясников тоже не слал. А деньги были ой как нужны. Когда дома одна малышня, ясно, что обратно на Трехгорку не вернешься, а кормить надо. В общем, у них дома было шаром покати. Хотя прежние мясниковские товарищи иногда что-то слали, что ребятня, что сама Дарья подголадывали. Мясников не просто не переписывался с женой, он даже окольными путями, а до середины тридцатых они были, ни разу не поинтересовался, что с сыновьями, как они растут.

Через пару лет после побега мужа Дарья Варнина по совету одного влиятельного друга семьи с Мясниковым развелась. Друг объяснил, что это в интересах и ее, и детей, и что власти будут довольны, если она подаст на развод. Во всяком случае, квартиру им точно оставят, а так бабушка надвое сказала. Ее в самом деле развели в одну неделю, даже ходить никуда не пришлось. Подписала заявление, мясниковский товарищ его и принес, а через неделю получила новый паспорт, где она опять Варнина и дети ее тоже не Мясниковы, а Варнины, о браке же никаких упоминаний.

С квартирой тоже не обманули. На квартиру она и вырастила, подняла детей. Пятнадцать лет, как ворона сыр, обкусывала, обгрызала ее со всех сторон, то район чуть похуже, то площадь чуть меньше, или, например, печное отопление, в другой раз нет ванны. На деньги, что выгадывала с этих обменов, и жили. К войне у них четверых осталась одна комната, правда, большая и светлая, в Толмачевском переулке.

То есть, может, она и правильно сделала, что послушалась мясниковского товарища, но развод ее подкосил; пока не принесли домой новый паспорт без Мясникова, она еще на что-то надеялась, а тут поняла, что ни она мужа, ни дети отца никогда больше не увидят. Лет семь еще как-то держалась, дождалась, когда они один за другим пойдут в школу, даже, чтобы их больше видеть, в ту же школу устроилась техничкой, но они этому не обрадовались, и она поплыла. К сороковому году Дарья уже совсем опустилась. Убиралась в той же школе, но что получала, пропивала.

Выходило, и на жену Легину надеяться не стоило, было ясно, что Мясников о ней думать забыл. Если и раньше не вспоминал, тем более сейчас не станет из-за нее корячиться. С сыновьями тоже был швах. На недавнюю войну они – все трое студенты – пошли добровольцами, и все трое на разных фронтах пали смертью храбрых. Получилось, что и с сыновьями Мясникова не прикопать. Так что родня отпала, и у Легина появились новые основания печалиться, что не остался в тихом болоте церковного отдела. Но окончательно его добили врачи.

Спецметоды допроса пока никто не отменял и, если арестованный упорствовал, не желал понять, чего от него хотят, способов объяснить, что он ведет себя неправильно, было великое множество. Чтобы понять, на каких именно сто́ит остановиться, Легин с согласия Берии созвал два консилиума из кремлевских медиков. Спецметоды были его последним крупным козырем, но врачи даже не дали Легину его предъявить. Они со всей внимательностью осмотрели, простукали и прослушали Мясникова, сделали необходимые анализы и, пошушукавшись с полчаса, объявили вердикт.

Что касается желудочно-кишечного тракта, печени, почек пациента, то тут вроде бы ничего – не лучше, но и не хуже, чем должно быть в его возрасте. Другое дело сердце, оно у Мясникова совсем никуда. Кардиолог Драгомонтов высказался в том духе, что с таким сердцем больной и двух лет не протянет – и это на полном покое. Не исключено, что Мясников только потому и вернулся, что решил умереть на родине. Драгомонтов сказал еще одну важную для следствия вещь. Стал объяснять Легину – и коллеги его поддерживали, – что для Мясникова его сердечные проблемы не новость, одышка у него – просто жуть, он два лестничных пролета прошел и уже за грудь хватается, даже посинел, бедняга.

Другая напасть по той же части – давление. И утром, то есть после ночного отдыха, меньше ста семидесяти у него не бывает. В общем, если свести всё вместе, о спецметодах лучше забыть. Они не для Мясникова. Слишком нежный фрукт. Если цель не в том, чтобы он раньше времени копыта откинул – ясно, что она не в этом, – вокруг Мясникова лучше ходить на цыпочках. Даже ночные допросы категорически противопоказаны.

Немудрено, – продолжила Галина Николаевна, – Сережа мой, что в романе, что в жизни, как услышал медиков, затосковал, стал вянуть на глазах. И когда в «Агамемноне» Лека сказала, что пойдет к отцу, может, он что и присоветует, только головой кивнул. Дальше Легин делал то, что говорил отец, и на шаг не отступал. Понял, что заварил кашу, которую самому не расхлебать. И вот, – продолжала Галина Николаевна, – всё, что говорил отец, а следом и всё, что было, когда они уже работали на пару, попало в «мамин роман», можно сказать, сделалось его хребтиной.

Легин не просто в частном порядке консультировался с отцом Леки, скоро ему удалось подписать у Берии приказ, в соответствии с которым Н. Жестовский, еще вчера бесправный, боящийся любого шороха зэк, тварь дрожащая, доходяга, был введен в следственную бригаду по мясниковскому делу. Стал ее законной частью. К тому времени всем – Берии в том числе – было ясно, что иначе толку не будет.

Едва приказ был подписан, отец по второму кругу занялся мясниковским архивом. Легин прежде его уже просеивал, буквально под лупой смотрел, что накопала сначала царская охранка, потом в свой черед уже мы. Но отец считал, что что-то Сережа мог и пропустить, счесть маловажным или не обратить внимания. И вот, пока отец страница за страницей читал всё, что было связано с Мясниковым, искал, где у обвиняемого слабое место – знал, что его не может не быть, но найти не мог, – следствие, в сущности, стояло. То есть к Легину с двумя помощниками охрана, как и раньше, каждый день водила на допрос арестованного Мясникова, но для чего – бог весть. Никто не знал, ни что у него спрашивать, ни как заставить дать нужные следствию показания. В итоге выходили не допросы, а душеспасительные беседы, на манер тех, что ведут с хорошим, однако, непоседливым ребенком.

Оттого, что приходилось просто отбывать номер, в следственной бригаде царило полное уныние, таким мрачным, – говорит в романе Лека, – я мужа ни раньше, ни позже не видела. Тем более что и отец хоть чего-то обнадеживающего пока подсказать не мог.

Мясников – старый опытный зэк, ничего объяснять ему было не надо, он хорошо понимал, что следствие в тупике, не знает, что делать, оттого больше и больше наглел. Прежней чередой шли требования к Сталину и Берии перечислять ему на сберкнижку суточные советских дипломатов. Но это еще ладно, к этому все привыкли, а вот когда он начинал по-черному, вдобавок с коленцами, честить по матери Сталина, того же Берию, других, кого он знал в свою бытность членом ЦК и кто до сих пор был жив и во власти, Легин холодел. Было ясно, что, если кто стукнет, для следственной бригады дело кончится плохо.

Леке он жаловался, что за двадцать лет работы в НКВД типа отвратнее Мясникова не встречал. Между тем, отец по-прежнему весь день просиживал в архиве и тоже ничего не находил. Наконец, закончив с агентурными разработками, он решил, что пора браться за мясниковскую рукопись, названную автором «Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова». В романе отец много размышляет об этой рукописи, говорит Легину, что, в сущности, «Философия убийства» – самая настоящая исповедь, соблюдены все каноны жанра, а дальше продолжает: «Пару раз я ее уже просматривал, но откладывал, считая, что это наш неприкосновенный запас. Если где что и сыщется, то именно в ней».

Конечно, что там есть, отец и раньше себе представлял, – говорит Галина Николаевна, – понимал, что Мясникову удалось честно – что редкость – изложить историю своей жизни, вершиной которой он считал подготовку, а затем убийство великого князя Михаила Романова. Того самого, в пользу которого в семнадцатом году император Николай II отрекся от российского престола. Теперь, когда он читал ее подряд, мясниковская рукопись по многим причинам не могла его не поразить. Какими бы они ни были разными людьми и как бы по-разному ни понимали жизнь, в частности, как и перед кем исповедоваться: отец – перед Богом, позже перед следователем, который ведет твое дело, Мясников – перед пролетариатом и историей, – оба понимали, что исповедь и есть сердцевина мироздания. То единственное, без чего никакое спасение невозможно.

«Философия убийства» сохранилась в двух, а то и трех десятках копий, и отец понимал, что для Мясникова это лучшая страховка. Даже когда на Лубянке во время обыска его спросили, что это он с собой привез, Мясников с ухмылкой ответил, что это подарок старым товарищам. Между тем, продолжая подчищать архивные хвосты – фамилия Мясникова всплывала то в одних документах, то в других, – бо́льшую часть дня отец теперь занимался именно исповедью. Каждую строчку читал буквально под микроскопом. Повторял Легину, что Мясников, если где и раскрылся, выказал слабину, то здесь, в исповеди.

Впрочем, – продолжала Галина Николаевна, – помню, звучало это вяло, без его обычной уверенности, и я стала бояться, что скоро вслед за Телегиным он тоже поднимет лапки вверх. В романе отец не просто не стал прятать, сохранил свое отчаянье, он всё его сохранил, то ли закутав, то ли закатав разбросанные по тексту куски мясниковской исповеди в собственные комментарии. Комментарии наслаиваются на комментарии, получается этакий кочан капусты, внутри которого кочерыжка мясниковского текста”.

“Об этом, Глеб, – сказала Галина Николаевна на другой день, – если позволите, немного подробнее. Мясников в своей рукописи не единожды повторяет, что Смердяков есть самый благородный персонаж русской литературы, а дальше, причем тоже не один раз, твердо ставит знак равенства между Смердяковым и собой. Последнее, как мне говорили читавшие роман, дало отцу право сопоставить то, что писал о Смердякове Достоевский, и то, как понимал Смердякова, с ним и весь карамазовский выводок Мясников. Но роль главного комментатора играет в романе время.

Гражданская война, по отцу, как бы детское место, а убийство великого князя Михаила, которому Учредительное собрание твердо собиралось передать российский престол, – зародыш тех бедствий, что ждали нас впереди. Мясников оборвал рукопись убийством Михаила, которое сам организовал и во всех деталях описал, но жизнь продолжалась, и вот это, что было дальше во всех своих измерениях и сути, составило массив отцовского романа.

Жизнь отца с матерью. Ее уходы к цирковому гимнасту, в недалеком будущем сотруднику НКВД Легину, и возвращения. Отец – странствующий монах, люди, которые его кормили и давали приют. Встреча, позже брак с Лидией Беспаловой, еще в Гражданскую войну нареченной ему невестой, их совместные скитания. Он сам, принятый и признанный за великого князя Михаила, чудом уцелевшего в восемнадцатом году и теперь вынужденного скрываться, сложные отношения с другими Романовыми – царем Николаем и его сыном Алексеем. Ребенок, рожденный Лидией в лагере, и там же, в лагере, меньше чем через год погибший. В тридцать шестом году в другой тюрьме расстрел самой Лидии. Третий срок отца и его неожиданное освобождение. Потом столь же неожиданное возвращение из ссылки в Москву – всё благодаря Легину.

В итоге пятый, смердяковский том «Карамазовых» оказался очень сложным и очень страшным романом. Вместо положенного по всем правилам катарсиса его финальную главу составило расследование дела Мясникова, открытого производством 17 января 1945 года. Легин вел его на пару с отцом. То, что Мясникова так и так ждет расстрел, было понятно каждому, в том числе и самому арестованному, но был приказ, прежде чем он получит заслуженную пулю в затылок, сломать мерзавца. Чем отец с Легиным и занимаются. Глава написана совершенно безжалостно. В первую очередь по отношению к себе, и что они в конце концов добиваются успеха, только это подчеркивает.

Прежде долгие, раз за разом тщетные, попытки подобрать ключ к Мясникову. Когда же уверились, что проиграли, сделать ничего нельзя, – вдруг удача, и вот сутки спустя раздавленного, уничтоженного Мясникова, елозя им по каменному полу – сам он идти не может, – мимо них волокут в подвал. Честь победы безусловно за отцом, хотя была ли идея его собственная или он ее позаимствовал, сейчас уже и не скажу”, – закончила Электра.

Много лет спустя о том, на чем именно сломали Мясникова, я прочитал в телегинском деле пятьдесят третьего года, и сразу доложил Кожняку. Только в телегинском деле всё было изложено так, будто оба – Жестовский и его следователь Зуев – это отлично знают, обсуждают просто для проформы. Как и беседы с Электрой, свои разговоры с Кожняком я по возможности записывал.

Кожняк: “Ну и что, сломали?”

Я: “А то нет! Конечно, сломали. Иначе бы Телегин не получил комиссара госбезопасности третьего ранга. Наоборот, схлопотал бы пулю в затылок”.

Кожняк: “И как сломали?”

Я и тут знал ответ. Сам о том же не раз говорил с Галиной Николаевной, но и в телегинском деле пятьдесят третьего года это было – как. Так что я только сослался на показания Жестовского, а Кожняку стал пересказывать, что слышал от Электры.

Я, как обычно, за чаем: “Галина Николаевна, всё же, а как они его сломали? В «Агамемнон» это наверняка должно было попасть”.

Электра: “И попало. Как не попасть? – И дальше: – Всё было на моих глазах. Телегин вечером возвращался домой и, что было за день, мне пересказывал. То есть я это знала еще задолго до романа. Так вот, отец читает исповедь чуть не двадцатый раз, всё ищет, где у Мясникова слабое место, и всё не находит. Потому что тон рукописи совершенно другой; он, можно сказать, бравурный.

Если это и исповедь, но тогда исповедь триумфатора. Мясников и в Россию вернулся, чтобы сказать Сталину, что именно он, а не Сталин – настоящий победитель, причем даже с учетом войны.

Я и в Москве, – продолжала Электра, – не раз спрашивала Сережу, за каким хреном Сталину понадобилось ломать Мясникова. И другое, конечно: как они с отцом это сделали? Но Телегин отвечал невразумительно и только на Колыме всё более или менее объяснил. Сказал, что и сам не знал, думал разное, спрашивал и отца, но тот от подобных разговоров уходил. Наверное, боялся. Лишь когда Мясникова на свете давно не было, а они в Кремле – отец и Сережа – уже получили из рук Калинина, что причиталось, дома водка развязала моему отцу язык.

Начал он с того, что, как старый солдат на поле боя, Мясников должен был закончить жизнь в тюрьме. И продолжал: в тюрьме ему всё родное, он здесь всё знает и понимает. На воле ему скучно, на воле он в общем и целом терпит поражение, выкинут из жизни, а тут, во Внутренней тюрьме, будто молодость вернулась. Отсюда и азарт, с которым он требует платить ему командировочные во франках, да еще с припиской, что эти франки – на ларек. А дальше принялся Сереже растолковывать, что причина сталинской ненависти к Мясникову – совсем не его участие в опасных для Кобы оппозициях и платформах – от тех оппозиций давно и следа не осталось, – а то, что Мясников на манер Троцкого решился переписать историю революции. Загнать Сталина не просто в Тмутаракань, а вообще куда-то на Камчатку. И на это посягает не пустой теоретик и краснобай, а, как и он, Сталин, бомбист и экспроприатор, вдобавок и тут готовый дать ему сто очков форы. Потому что, кто такой Сталин? Недоучившийся семинарист, сын мелкого буржуа, сапожника-единоличника, а Мясников – потомственный пролетарий с огромного завода в Мотовилихе, в нем настоящая рабочая косточка и настоящая рабочая закалка. Прибавь: один русский, плоть от плоти, а другой с таким грузинским акцентом, что не всегда поймешь, что он хочет сказать. С акцентом, который хорош для анекдотов, а не для вождя партии.

И если Сталин за свои художества три года коротал время в Туруханском крае, мял девок и бил из мелкашки водоплавающую птицу, то Мясников – ни много ни мало четыре года – отсидел в самой страшной Орловской каторжной тюрьме и между пытками и избиениями прочел всё, что можно, от русской классики до немецких философов, да так, что половина его рукописи – полемика с Лениным по вопросам диалектики. То есть тут не просто подкоп под Сталина, тут доказательство, что русская революция Сталина просто не заметила. Потому что не убей он, Мясников, Михаила Романова, а следом за ним не убили бы других великих князей в Алапаевске и Николая II в Екатеринбурге, Гражданская война длилась бы годы и годы, и неизвестно, чем бы закончилась.

Получается, что Сталина в революции нет и никогда не было. И роли его ни в Октябре, ни в Гражданской войне нет никакой. Из мясниковской рукописи видно, что в Москве бал правят Ленин и Свердлов, а когда они лажаются, трусят, начинают играть в гнилой либерализм, Мясников делает за них всю черную работу. А где Сталин? О Сталине нет и помину.

Но это еще не всё, продолжал отец, Сталин понимает, что Мясников не просто так заявился в Россию. Сталина он знает как самого себя. Если Сталин кого и может обмануть, то последний – Мясников. Ведь Сталин – просто его эпигон, говорит Жестовский.

Мясникову ясно, что прямо с аэродрома его повезут на Лубянку, во Внутреннюю тюрьму. Сталин своих противников бьет навылет, бьет с одного выстрела, но с Мясниковым, говорил отец Телегину, этот номер у него не прошел. Написав «Философию убийства», Мясников уже одержал решительную победу, и она никуда не денется, и другую победу – тем, что кончит жизнь, как и должно, как кончили его товарищи по мотовилихинской боевой организации, которым в 1905 году повязали «столыпинские галстуки». Единственное, на что Сталин еще мог надеяться, – на сильный встречный удар.

В романе, – продолжала Электра, – всё это, без сомнения, осталось.

В «Агамемноне» Мясников и впрямь триумфатор, хотя отец, как и требовал Сталин, вместе с Телегиным в конце концов его ломает, находит в рукописи совершенно непритязательное место – потому и нашел не сразу, что уж очень непритязательное, – где Мясников дает слабину. Нашел его самый настоящий страх, даже не страх, а ужас, и понял, что он как вошел в Мясникова, так и не вышел, навсегда в нем остался. На этом они с Телегиным и решают сыграть.

Сначала общий расклад. Все пятеро, кого он послал убить великого князя Михаила, возвращаются в Мотовилиху. Городская милиция, мясниковский кабинет открыт настежь. Хозяин за столом и их ждет. Как раз напротив кабинета чулан. Мясникову он виден, что важно. Четверо заходят в кабинет и начинают рассказывать, а старший, Жужгов, с каким-то свертком в руках воровато юркает в чулан, где висит рукомойник, а под ним жестяное ведро.

Пока они докладывают Мясникову, как всё было, Жужгов с чем-то там возится. Хотя Мясников велел им не мародерствовать, ничего из вещей ни у великого князя, ни у его камердинера Джонсона не брать, убить и как есть зарыть тела в землю, они виновато объясняют, оправдываются, что каждый что-то взял на память: кто – швейцарский хронометр, кто – золотой портсигар. И, в общем, Мясников это принимает спокойно. Люди есть люди.

Другое дело то, что пойдет дальше. Пока его товарищи рассказывают, кто чего взял, Жужгов выходит из чулана и присоединяется к остальным, но говорить ничего не говорит, просто брезгливо осматривает свои руки. Вот тут-то и начало мясниковского ужаса.

Мясников – Жужгову: «Ты что там делал, что так руки осматриваешь?»

Жужгов: «Да вот, белье и одежду с Михаила бросил».

Мясников: «Зачем ее снимали?»

Жужгов: «Да ведь как – зачем? Вдруг ты не поверишь?»

Мясников: «Ну как же можно допускать такую дичь?»

Жужгов: «А остальное, как ты сказал, так и сделали. Оба в могиле. Если хочешь, то завтра или когда решишь, я тебя свожу и покажу место».

Все пятеро чуть не хором: «Да, он правду говорит, товарищ Мясников, это мы все решили взять его одежду, простреленную и окровавленную».

Мясников: «Да я и не сомневаюсь в том, что он правду говорит, но как же вы все глупо и дрянно поняли меня».

Через полчаса Мясников: «Ты покончил с твоим бельем?»

Жужгов: «Да, да. Облил керосином и всё до единой ниточки сгорело. И пепел разметал».

И вот понятно, говорит отец Сереже, откуда этот мясниковский страх, потому что история, которая была простой и ясной, теперь, после свертка с окровавленным бельем, вдруг начинает напоминать другую, на которой ничего не закончилось, наоборот, с которой всё только началось. Всё-всё: и Египет, и Исход, и то, что дальше. Я имею в виду историю Иосифа Прекрасного, которого братья, в последний момент, испугавшись убить, сбросили в пустой колодец. А старому Иакову сказали, будто его любимого сына загрызли звери, и притащили смоченные в крови козленка цветные одежды брата.

Так вот, – продолжала объяснять Электра, – Мясников ненавидел греческое понимание жизни, мир, в котором всё и всегда повторяется, никуда не отклоняясь идет по кругу, кончается в той же самой точке, где началось, и в этой же самой точке начинается снова. Но не меньше он ненавидит и другой мир, мир с Великим постом, то есть смертью Спасителя, а после с поросенком и пасхальным куличом – Его Воскресением. Хоть этот мир уже не греческий, а иудейский. Вот и здесь Мясникову никуда не деться от того: а что, если снова сдрейфили? Заляпали бог знает чьей кровью мундир Михаила, а его самого отпустили? Но ведь тогда нет никакой роли Мясникова ни в революции, ни в Гражданской войне; во всем этом и в том, что было дальше, с начала и до конца, то есть, может быть, во веки веков победитель именно Сталин, а он, Мясников, как был, так и останется обыкновенным самозванцем?

Но врут они складно. Мясников подозрителен, но сколько он ни ищет – никаких зацепок, и он успокаивается, думает, что, похоже, все-таки и впрямь идиоты – решили, что, чтобы он им поверил, надо взять с собой чертовы тряпки.

«И всё же, – объяснял моему мужу отец, – этот страх из него не уходил и никогда не уйдет. Как был в нем, так и остался, потому что – а если и вправду отпустили? Сумеем здесь сыграть, – говорил отец, – голову даю, он наш, деться ему некуда».

Сережа тогда спросил: «А как мы на этом сыграем?»

Отец: «Да проще простого. Напомним про Михаила и его тряпки. Они Мясникова и сломают».

Телегин снова: «А как напомним?»

Отец: «Да подставу устроим».

На подставе и остановились. Дальше было так.

Затененный телегинский кабинет. Интенсивный допрос, ничего нового, но темп ураганный, иногда почти пулеметная очередь. У Мясникова нет времени следить ни за чем другим, только вопрос – ответ. Нужные вопросы, не откладывая дела, отец придумывал один за другим, и Телегин тут же их заучивал. У Мясникова отличная реакция, объяснял отец, в эту игру он включится с полоборота, войдет даже с удовольствием. Так вы и будете перебрасываться, будто пинг-понговским мячиком.

В самый разгар, когда Мясников не ждет, ясное дело, и не готов ни к какому подвоху, за его спиной, то есть в тени, возле полок с томами уголовного кодекса, кто-то на французский манер, чуть картавя, его окликает. Мясников поворачивает голову, но света мало, из темноты выступает лишь золотое и серебряное шитье кавалергардского мундира, командиром полка которых был великий князь Михаил. И вот, фигура в этом мундире, будто великий князь тогда, в восемнадцатом году, и впрямь спасся, стоит прямо за спинкой стула Мясникова и снова, только теперь совсем отчетливо, повторяет: «Гавриил Ильич, зачем вы меня убили?»

«Тут, – говорит отец, – я, Сережа, голову даю: Мясников сломается, не может не сломаться».

Когда Берия утвердил их план, они – отец и Телегин – стали обходить московские театры, ища, кто бы мог сыграть великого князя Михаила. Просмотрели полторы сотни актеров, больше других им глянулся известный мхатовский артист Хмелин, уже пятый сезон игравший в тамошней инсценировке Достоевского другого князя – Мышкина.

Они несколько раз ходили на его спектакли, чтобы проверить первое впечатление. Хмелин был великолепен, роль князя Мышкина очень трудна, в ней много и пышности, и надрыва, но в исполнении Хмелина ты верил каждому слову. В итоге, когда остановились именно на Хмелине, отец пошел с ним переговорить, предложил помочь им в расследовании важного дела. Тот согласился легко, даже с готовностью, тут проблем не было, но когда уже в телегинском кабинете на Лубянке они правильно поставили свет, построили декорацию, – стушевался. Реплика была совсем короткая, но он очевидно для всех робел и оттого фальшивил.

Сколько отец его ни успокаивал, даже налил стакан коньяка, – лучше не становилось. Мясникова с его волчьей интуицией такой князь Михаил никогда бы не обманул. В общем, Хмелин оказался битой картой, и, когда они снова приуныли, отец вдруг говорит Телегину: «Сережа, а может, я попробую? Я ведь три года был князем Михаилом, обошел всю страну. Сам нигде себя не объявлял. Говорил, что обыкновенный монах, а мне в ответ: знаем, знаем, какой ты монах! Что мы, совсем того, чтобы законного царя не признать?»

В другой раз Электра снова заговорила о том, что “без мамы, без ее доброй воли, готовности бессчетное число раз перепечатывать роман: сегодняшним вечером – пару страниц, назавтра утром – подряд уже целую главу, – отец никогда бы ничего не закончил”, сказала: “Я уже вам говорила, что почерк у отца был ужасный, его не понимала ни одна машинистка, даже он сам плохо разбирал свои каракули. А правкой, часто речь шла о полном переписывании текста, мог заниматься до бесконечности. Пришла в голову новая мысль – он кладет ее в основание и всё перестраивает.

Фактически поверх старой страницы теперь идет другой текст. Шаг за шагом, будто вода в половодье, покрывает поля страницы, затем пространство между строками; чтобы в этой чехарде разобраться, связать первое со вторым, отец и то и то размечает десятками стрелок, номеров, звездочек. Потом, когда и стрелки не помогают, кусок романа отдается матери; ее задача – не спеша во всё вникнуть, понять, что за чем идет, и перепечатать. В результате отцу возвращаются отлично перебеленные страницы, которые он снова и с прежним пылом пытается довести до ума. Так день за днем.

То, чем всё кончилось, еще и потому маму потрясло, – повторяет она, – что никогда – ни раньше, ни позже – она не была отцу лучшей женой, верной, преданной. В общем, – сворачивает Электра, – благодаря Колыме эта история, слава богу, прошла мимо меня, я тот отцовский роман даже в руках не держала. Конечно, – продолжает она, – я много чего знаю, и что знаю – и рассказывала и буду рассказывать, только без гарантии, что что-то не напридумаю, не добавлю от себя. Со вторым отцовским романом, ясно, другое дело. Он страница за страницей писался на моих глазах, тут уж поручусь за каждое слово”.

Через неделю Электра снова вернулась к давешнему разговору. Мы сидели в ординаторской, чаевничая, сплетничали о ее соседях, потом как-то само собой вырулили на ее отца и “Агамемнона”. “Я с себя, – сказала Электра, – ответственности не снимаю, всегда помню, что без меня романа никогда бы не было. Мать это так, техническая помощь. Сколько бы сил, времени она ни убила, перепечатка есть перепечатка, не в ней суть. Другое дело – моя роль. Кашу я самолично заварила, а дальше помешивать ложкой, следить, чтобы не подгорело, желающих было много.

Я уже вам говорила, что основа романа – мясниковская «Философия убийства», многие главы, собственно, и строились как комментарий к ней. Но без меня отец об этой рукописи никогда бы не узнал. Написана она была во Франции и сама собой попасть отцу в руки не могла. Карта должна была лечь так, чтобы Мясников в сорок четвертом году – в чемодане пара белья и «Философия убийства» – вернулся в Москву, был взят под стражу и расследование его дела, – связывает она наш предыдущий разговор и нынешний, – было поручено моему мужу Сергею Телегину. Сережа вызвался добровольно, ввязался во всё даже с радостью, особых трудностей не ждал.

Опытный следователь, он считал, что легко справится, но месяца через два кураж испарился, было уже ясно, что Мясников Сереже не по зубам. В общем, мой Телегин приуныл, и тогда я обратилась к отцу, попросила его помочь. Дальше Сережа с отцом работал на пару, и то, что всё удалось, как я уже говорила, на равных успех обоих. Сталин был моим мужем очень доволен, дал ему орден и приказал вне очереди присвоить комиссара госбезопасности третьего ранга. Сталин помнил о муже и потом – в итоге на Колыму Сережа поехал не зэком, а начальником пусть небольшого, но лагеря. Согласитесь, Глеб, разница есть.

Эту историю я – особенно когда увидела мужа в генеральском кителе – сочла за собственный триумф, и вправду, я ведь всё сделала, чтобы отец вернулся в Москву и чтобы он и муж работали бок о бок. Для того и Телегина соблазняла, уводила у матери. То есть хотела я одного – вызволить отца из ссылки и чтобы он и мать снова жили вместе. В общем, чтобы всё успокоилось, вернулось на круги своя. А что Телегин тоже не промах, я об этом не думала, а обернулось как в сказке – мой вклад даже Сталин оценил.

Однако вернемся к матери, – снова сменила тон Галина Николаевна. – Ясно, что роман писался при деятельном ее участии, без маминого терпения, трудолюбия, без желания – раз уж так сложилось – выстроить с отцом нормальные отношения, он бы никогда не был дописан. Это факт. Но что без меня никакого романа вообще бы не было, – повторила она, – мимо тоже не пройдешь. Больше того, разработав план, до мелочей придумав и продумав, как сломать Мясникова, отец теперь, когда дело было сделано и их с Телегиным подследственный с простреленным затылком покоился где-то на Бутовском полигоне, – не просто каялся перед ним и перед Богом – но и шел дальше, строчка за строчкой, понимая и принимая мясниковскую правду. В числе прочего и организованное им убийство великого князя Михаила.

Отец, – продолжала Электра, – был удивительно честным человеком. Считал, что мы и единым словом не имеем права лгать, не только на исповеди, когда предстоим перед Богом – столь же искрен человек должен быть и с себе подобными. Не исключаю – если не дай бог, тебя сочли преступником, арестовали, теперь допрашивают – и с собственным следователем. Так же обстоит дело и с оперуполномоченным, у которого ты добровольно подписал бумагу, согласился стать его секретным сотрудником.

Понятно, что не раз и не два отцовская честность кончалась для людей, которых он знал, долгими сроками заключения, а то и расстрельными приговорами. За это и сейчас отца многие проклинают, даже слышать о нем не хотят. Но мне и тогда казалось, и теперь я думаю то же самое, что за зло надо спрашивать не с него – вина лежит на нашем безумном времени.

Антихрист захватил власть на земле, установив на ней свои порядки – извратил всё, на чем Господь выстроил мироздание. Один из его краеугольных камней – правда, но сатана сделал так, что при нас и от правды происходило одно только зло. Это не абстрактные рассуждения: в романе отец и единым словом не пытается уйти от ответственности, выгородить себя, наоборот, шаг за шагом отказываясь от всего, что раньше считал правдой, он тем самым ставит крест и на мире, в котором нам выпало жить.

К этому я еще вернусь, – продолжала Электра, – а пока другой вопрос, который дальше неизбежно возникнет. Почему отец считал «Агамемнона» продолжением – пятым томом – «Братьев Карамазовых»? Еще до начала арестов, когда он по разным квартирам читал текст, в его попытке опереться на великого предшественника некоторые усматривали слабость, говорили о неуверенности в собственных силах. И вправду, ведь Христос учил, что не наливают молодое вино в старые мехи, а отца к старым мехам будто канатом тащило. Словно всё, что в нем жило, день за днем кипело и бродило, ни в какую иную форму отлиться не могло. Впрочем, отца подобные упреки не волновали, он относился к ним иронически, и вот почему.

Начну, – вела дальше Электра, – со сторонней, в сущности, ремарки. Отец не считал писателей ни пророками, ни провидцами, чем несомненно их низводил, но тут же в одной из своих статей признавал, что часто жизнь строится точь-в- точь, как она кем-то прежде была написана. Объяснял, что тут дело не в дальнозоркости, а в бездне соблазнов, которыми буквально сочится хорошая проза. Перед этим искушением, продолжал он, мы сплошь и рядом беззащитны.

Случается, что книга написана с такой пронзительной достоверностью, с такой неоспоримой убедительностью, что, не имея сил устоять, целые народы становятся на путь, который им кто-то предначертал. Больше того, боятся и на шаг отступить в сторону, а то собьешься с дороги и придешь не туда, куда зовут. В той же статье отец утверждал, что в прозе, опять же если она хороша, действуют, силятся отличить добро от зла настоящие, живые люди. Люди из плоти и крови, ничуть не уступающие тем, кого производит на свет божий любая женщина. А отсюда следовало, что там, где автор по своему произволу ставит точку, решает не длить историю, жизнь его героев отнюдь не кончается, разве что делается более камерной.

В статье он высмеивал девичью стыдливость наших учебников и основополагающих трудов, страх не то что дать герою волю, а и на самую малость отпустить поводок. А то окажется – пока ты его превозносил, этот несознательный элемент выкидывал такие фортели, так накуролесил, что костей не соберешь. Того хуже – наделал политических ошибок, например, присоединился не к тем и не тогда, когда надо, совсем беда – принял участие в левоэсеровском мятеже лишь потому, что раньше был народником и бомбистом.

Понятно, что речь о младшем Карамазове, об Алеше, как его, по многим свидетельствам, думал писать Достоевский. А его брат Дмитрий, опять же вроде бы неплохой человек, тот вообще встает на сторону контрреволюции, всю Гражданскую войну почем зря вешает, расстреливает красноармейцев и большевиков. Получается, что ты даже не попутчик, и это не случайная политическая ошибка, а воспевание, прямое пособничество контрреволюции. Что значило подобное обвинение, объяснять не надо.

В той же статье – одной из немногих, которые отцу удалось опубликовать, она вышла в пролеткультовском журнале «Рабочий удар» номер три за двадцать четвертый год – он писал: «Законен вопрос: что стал бы делать тот или иной персонаж, доведись ему дожить до Октябрьской революции, – принял ее или нет, а может, попытался бы отсидеться в кустах, намеренно обойти стороной.

Ответить же на него необходимо. Ведь семнадцатый год – оселок, лакмусовая бумажка, один он способен точно сказать, кто ты есть на самом деле: наш человек или враг трудового народа. Как правило, внутри канонического текста ответа на данный вопрос нет, оттого довести повествование до наших дней – насущная задача. Отдельно скажем о великих романах, которые не были окончены. Они просто взывают об этом. Народ видит в них недосказанное откровение. Верит, что, явись оно нам в должной полноте, мы бы не плутали в потемках, сразу нашли ясный путь к коммунизму, к раю на земле. Игнорировать последнее никто не вправе».

Там же, но в сноске, то есть тихо, петитом, отец снова повторил мысль, что воздух каждой эпохи имеет свой химический состав, после чего отметил, что литературные персонажи, отбыв положенный срок на авансцене, уходят за кулисы и как бы засыпают. Сон их очень глубок, похож на летаргический, часто даже кажется, что они вообще умерли. Но это ошибка. Как змее, чтобы очнуться от зимней спячки, нужно тепло, так и им, чтобы снова задышать полной грудью, нужен особый состав атмосферы. Бывает, что ждать его приходится не одну сотню лет. Но когда мы находим двух похожих, будто близнецы, персонажей – тут неважно: ни как они одеты, ни на каком языке изъясняются, ни какие идеи исповедуют, – нам дан знак, что вернулось время, о котором мы и думать забыли.

Отец, – продолжала Электра, – не просто перенес в роман многое из мясниковской «Философии убийства». Он, что я уже объясняла, – повторила Электра, – принял и его правду. В романе история великого князя Михаила представлена как попытка старого мира, ничего не меняя, ни в чем не покаявшись, просто пересдать карты и продолжить ту же игру, что велась раньше. В рукописи Мясникова великий князь Михаил Романов есть буквальный повтор царя Михаила I Романова. Тот, первый, Романов был избран на царство хором боярских голосов, согласных между собой, что он «молод, глуп, нам поваден будет». Так же глуп – и в этом его право на престол – современный Мясникову великий князь Михаил.

Михаил Романов занял трон не по праву рождения, он стал царем волей Земского собора; нынешний Михаил готов воцариться лишь после того, как власть над Россией ему отдаст недавно выбранное Учредительное собрание – подобных рефренов бездна.

И вот пятый отцовский том «Карамазовых» не о младшем из братьев – Алеше, как предполагал Достоевский; он есть книга несчастного, вся жизнь которого от – зачат в канаве дурочкой, убогой идиоткой, изнасилованной наплевавшим на все мыслимые законы мерзавцем – до слуги этого самого мерзавца – есть прямое обвинение, прямое свидетельство преступности нашего мира. Она книга презренного смерда, который, будто античный герой, восстал, поднялся против нашей общей неправды. Готов извести ее под корень.

Мясников прочитал «Карамазовых», когда отбывал срок в Орловском каторжном централе, и он называет Смердякова самым благородным персонажем русской литературы, и дальше, как уже говорилось, фактически ставит знак равенства между Смердяковым и собой. В чем отец не мог не увидеть еще одно подтверждение своей давней мысли, что из всех «Карамазовых» отнюдь не Алеша, а Смердяков есть истинный герой нашего времени. Что наша революция – именно его революция.

Насколько я понимаю, – продолжала Электра, – отец писал даже не роман, а классическую греческую трагедию, и это сразу поняли на Лубянке. В тексте были противоречия, но он и не подумал их убирать, наоборот, везде, где мог, выделил, обнажил, что лишь подчеркнуло: для человека выхода нет, в наше время ему не спастись. Что на этом свете, что на том – он обречен.

В романе Советская Россия есть царство сатаны. Бесы, которых Господь некогда низверг в ад и на прокорм им отдал души закоренелых грешников, теперь, стоило нам изменить вере, всей своей несчетной ордой, всеми своими несметными тьмами выбрались из бездны; Спаситель ушел, освободил трон, который занял сатана.

Что прежде удерживало на краю: церковь – захвачена сатанинским отродьем обновленцев (оттого и таинства безблагодатны), царство – ныне антихристова власть большевиков, которая разоряет храмы, монастыри и режет священников, будто скот; миром правят доносы, предательства, карающий невинных суд. Дети в царстве антихриста публично отрекаются от родителей, а родители от детей. Ясно, что в такие времена невозможно иначе спасти свою душу, как ото всего бежать и ни в чем не участвовать. Не использовать деньги каиновой власти, потому что на них печать сатаны, не работать на нее, не платить ей налоги, не отдавать детей учиться в ее школах.

Роман не просто это декларировал. Многие его страницы, – рассказывала Электра, – были непрямым, отчасти даже неявным диалогом Жестовского и клана Сметониных. Отец с любовью писал о маленьком особнячке во дворе многоквартирного дома на Собачьей площадке, под крышей которого в тепле и уюте жило человек тридцать самого разного народа, но в общем все из «бывших». Сам хозяин, его двоюродные и троюродные братья и сестры, у некоторых дети, их хоть и различают – воспитывают скопом, так же кормят и кладут спать. Друзья и подруги этих сестер и братьев по гимназии, по курсам, по театральным студиям, до которых они были великие охотники. Кроме родни, их друзей, просто приживалок, в доме ночуют по несколько человек тайных монахов, странников, понятно, без документов и разрешений, так что хозяин, каким бы известным адвокатом он ни был, многим рискует.

И вот на этом ковчеге каждому помогут, никого не бросят в беде. Не только дадут кров над головой, но и накормят, оденут, а если объявить, что завтра уходишь, что уже пора, иначе Бог перестанет тебя слышать, – тебе еще много чего дадут с собой, чтобы хоть первое время ты ни в чем не испытывал недостатка. И всё с неизменным благорасположением, лаской тянет на себе один Сметонин.

Неясно как, но странный анклав, плотно обложенный Советской Россией, существует почти двадцать лет. Однако к началу войны его будто и не было; Сметонин умер, дом теперь занимает районное отделение милиции, от прежних многочисленных насельников не осталось и следа. Даже могил, куда можно было бы прийти их помянуть.

Поначалу, – продолжала рассказывать Электра, – самой верной метафорой происходящего отцу кажется Гражданская война. В романе он пишет о нашем времени как о времени нескончаемого братоубийства. Так как одна на всех нам нужна только победа, и за ценой мы, ясное дело, не постоим, о числе жертв никто не спрашивает. Но скоро взгляд отца меняется (так будет еще не раз). Какая Гражданская война? С кем воевать, когда у врага нет ни танков, ни самолетов, ни артиллерии. Вообще нет ничего, даже наших славных органов государственной безопасности. То есть перед нами обыкновенная бойня. Истребление одних и обращение в лагерное рабство тех, кому пока оставлена жизнь. В свою очередь, уже из этого рождается отцовское понимание нашего времени как вечного стояния у горы Синай.

Сколь бы в «Исходе» и во «Второзаконии» Моисей ни предостерегал, ни убеждал сыновей Иакова, что все, кто вместе с ними вышел из Египта, законная часть народа Божия, – в нас поселяется страшная уверенность, что вокруг одни враги и предатели. Пока не изничтожим последнего, не след даже думать о Земле обетованной. С подобной нечистью в Землю, текущую молоком и медом, Господь нас никогда не пустит.

Стояние у горы Синай отец пишет очень подробно, то и дело к нему возвращается. В общем, для него, как и раньше, речь идет о Гражданской войне – и той, классической, которая, по распространенному мнению, завершилась в двадцать втором году, и ее продолжении – оно, как убежден отец, ни разу не прервавшись, длится до сегодняшнего дня (имеется в виду сорок шестой год, когда он стал писать свой роман).

Так вот поначалу, вспоминая Воронеж и восемнадцатый год, он твердо держится точки зрения Моисея, как заклинание повторяет, что мы ни при каких условиях не должны были допустить повторения «горы Синай». Но дальше, – завершает наше затянувшееся чаепитие Электра, – настроение отца меняется. Шаг за шагом – в «Агамемноне» дело происходит уже на зоне – он принимается разворачивать корабль”.

Со слов Галины Николаевны я знал, что есть человек, фамилия его Кошелев, который полностью был в курсе того, о чем Жестовский учил зэков в лагере и что потом едва ли не в полном объеме попало в роман, выстроило его, так сказать, богоискательскую линию. И что этот Кошелев, правда, когда Жестовский уже скончался – они разминулись буквально на год, – прожив у Электры в Протопоповском больше полутора месяцев, чуть ли не сутки напролет рассказывал ей о лагере и о ее отце.

Понятное дело, я очень им интересовался, но Электра юлила, юлила, говорила, что о Кошелеве расскажет потом, может, прямо завтра, но не рассказывала, будто забыв, начинала какую-то другую историю. Возможно, у нее был свой план, что́ и в каком порядке я должен от нее узнать, и до Кошелева еще просто не дошла очередь. Впрочем, время от времени его фамилия продолжала возникать в разговорах.

Но стоило мне начать настаивать, объяснять Электре, что именно Кошелев мне и нужен, в ответ будто в первые месяцы нашего знакомства она несла околесицу. И я, как только она уходила, записывал на полях своего кондуита, что старики очень лживы и очень хитры и что вот, например, сегодня, когда я спросил Электру о Кошелеве, она, ни с того ни с сего подхихикивая, стала мне рассказывать, где и в каких храмах – потому что священники ленивы и нелюбопытны – исповедуют формально, так же отпускают грехи, всячески намекая, что если есть что-то, о чем я не хотел бы говорить, надо идти именно к ним. Называла имена, дни недели, когда они причащают. Но и тут был риск, оттого особенно горячо она рекомендовала мне большие многолюдные храмы, где практиковались общие исповеди. Грешен? “Да, батюшка, грешен”.

Я ей, в который раз: “Галина Николаевна, вам-то зачем? Если надо, отец Игнатий вас всегда и исповедует, и грехи отпустит”.

Она снова хихикает. А если не угомонюсь, опять какой-то бред. Будто и вправду у нее Альцгеймер. В свой старческий маразм она забивалась, как в кокон пряталась, укрывалась в нем, и это работало. Я отставал. Лишь убедившись, что ей ничего не грозит, она снова вылезала на свет божий.

Ночь спустя и тоже на полях:

Она чистой воды божий одуванчик. Кажется, дунешь – и полетит, хотя вечно мерзнет, оттого даже летом в ватных штанах, поверх шерстяной вязаный платок, и другой, закрывающий пол-лица, и всё равно видно, какая она хрупкая, тоненькая. Лицо у нее гладкое и румяное. Она много кокетничает, но и это мило, будто маленькая девочка. То есть не как старуха, время которой давно прошло, а как ребенок, еще не знающий своей прелести, только пробующий себя, что, конечно, в ватных штанах, платках смешно и наивно.

Вот, например, вчера она стала мне объяснять, что у ее отца был пророческий дар, и дальше добавила, что когда ей было три года, отец сказал, что мать продолжит лепить из нее Электру и чтобы она этому не противилась. Но я на его слова и внимания не обратила, – сказала Галина Николаевна, – вспомнила о них, лишь когда сошлась с Телегиным. Потом, конечно, уже не забывала.

Честно говоря, и я, в свою очередь, что само пророчество Жестовского, что ее отношения с Телегиным пропустил тогда мимо ушей, но через два дня дело разъяснилось, причем для меня самым неожиданным образом.

“И другое его пророчество, – продолжала Галина Николаевна. – Вы уже знаете, что он умер в скиту, среди болот, а тут, когда мать, мне и Зорику зачитав страницы из его дневника, ушла к себе в комнату и мы остались одни, он мне сказал: «Я очень люблю твою маму, любил и всегда буду ее любить, как бы мы ни жили. Ни при каких обстоятельствах я бы не хотел, чтобы мы с ней вообще не встретились, так и прожили жизнь, ничего друг о друге не зная, но сейчас думаю, что мне было бы лучше жить в скиту».

Я отцу: «Как Сергий Радонежский?» – Мы с мамой недавно были в Троице-Сергиевой лавре и я это имя хорошо запомнила.

Он: «Нет, один, без братии, – и продолжал: – где-нибудь в лесу и чтобы рядом источник и лесное озеро, пусть совсем небольшое».

Вообще, – сказала Электра, – он часто говорил вещи и нам и себе как бы на вырост”.

Что разговоры о пророчествах просто подступ к теме, стало ясно уже через неделю. Мы кончили чаевничать, Галина Николаевна собралась идти в свою комнату. Стоя в дверях, она вдруг говорит, что мы уже достаточно коротко знакомы – и вправду, нашим посиделкам пошел второй год, – она хочет, чтобы дальше, только не на людях, я ее звал не как раньше Галиной Николаевной, а Электрой. Так ее звала мать, брат да и муж то же самое имя переиначил в Леку. В общем, Электрой ей и привычнее и приятнее.

Помнится, от неожиданности я тогда поперхнулся, но допытываться, что да почему, не стал, решил, что коли она хочет быть Электрой, пускай и будет. Что, наверное, раз брата назвали “Завершим освобождение рабочих и крестьян”, то и ее, отнюдь не в честь греческой принцессы, а какого-нибудь очередного ГОЭЛРО и модного тогда электричества, окрестили Электрой.

О другом я даже думать не желал. Связать эту сухонькую старушку в старых шерстяных платках с греческим мифом, конечно, было трудно. Так что я сказал: милая Галина Николаевна, хорошо, с завтрашнего дня, как вы и хотите, буду звать вас Электрой, только чтобы окончательно перестроиться, мне нужно время, и поначалу я иногда буду путаться, снова звать вас Галина Николаевна. Помню, что даже подумал, что Галина Николаевна звучит длинно и официально, а обращаться к ней Галя мне не по возрасту. Электра же – в самый раз. Почему мою милейшую Галину Николаевну в семье и вправду звали Электрой, я понял следующим вечером. И тут оказалось, что зря я так с полоборота отфутболил несчастных греков.

28 сентября 1982 г.

Сегодня, ближе к ночи, разговор опять выруливает на якутку.

Я: “Ну и что, отец был прав? Мать сделала из вас Электру?” – спрашиваю, уже зная, как обстояло дело.

Она: “Да, конечно, прав. Якутка не любила играть по копеечке, ее это не брало. Оттого всегдашняя готовность поднять ставки. Требовались большие страсти, яростные объяснения, предательства и измены, а не какое-то застойное болото. Потому она и баламутила, – продолжает Электра. – Я никого не осуждаю, просто у нее был такой темперамент. Сейчас, когда я много всего прочитала про Электру, и не только прочла – на себя примерила, я, конечно, понимаю, что мать не хотела, чтобы так закончилось… Думала, что она сильнее, как во всем другом: сильнее, умнее, красивее, но если бы и знала, как сложится, вряд ли бы уступила. Потому что иначе всё это бесконечное вынашивание, роды с кровью и дерьмом, потом столь же муторное выкармливание – еще ладно, когда даешь грудь, а если, чтобы сцедить немного молока, надо мять ее и мять, чуть не до синяков, и всё равно у ребенка колики в животе и вечно обделанные пеленки… Что же до самого младенца, то он, конечно, и мил и твой, но так непоправимо глуп, умеет только кричать и неизвестно почему плакать. Тебе, чтобы хоть ненадолго заснуть, приходится часами его укачивать. В общем, ей это казалось смертной тоской и ничем не оправданным ограничением ее свободы, которую она ценила превыше всего.

В гимназии на уроке химии она услышала про благородные газы и про монады, которые никогда и ни с кем не соединяются, разве что на короткое время, стала думать, что она из них, из «летучих голландцев», и, сойдясь с моим отцом, с первого дня знала, что ему с ней придется нелегко. Вряд ли он вправе рассчитывать, что она всю жизнь будет ему верна. Впрочем, – говорила Электра, – я уже вам объясняла, отец и сам клялся, что не станет препятствовать ее свободе, хорошо понимает, что это насилие над душой и плотью другого человека, а на это никто права не имеет.

Надо сказать, – продолжала Электра, – что мать была хороша собой, можно сказать, замечательно хороша, а я появилась на свет божий неказистой и замухрышкой. Маленький жалкий комочек, к тому же с веснушками. Вдобавок квелый, родители поначалу думали, что не жилец. И вот мать – говорила Электра, – может быть, просто чтобы разнообразить жизнь, придать ей краски, придумывает, что она растит не обычную дочку, а сама себе на погибель – Электру. Это, конечно, добавило вкуса.

Я росла, а она всё искала во мне черты, благодаря которым однажды ее превзойду. В итоге то, что раньше было лишь тягостной обузой, сделалось неплохой игрой. Впрочем, она и теперь слабо верила, что такое щуплое беспомощное существо, ничтожный комочек жизни, которого любое неплотно закрытое окно может отправить на тот свет, когда-нибудь станет у нее на дороге. Тем более что и когда выросла, окрепла, красавицу-победительницу рассмотреть во мне было трудно.

Но игра в Электру, – рассказывала Галина Николаевна, – еще долго ее возбуждала, поддерживала интерес. Это и дальше осталось основой наших отношений. Хотя Клитемнестра любила жаловаться, что в дочери нет не только ее красоты, стати, недостает и изюма, в сущности, мы даже были похожи, то есть я была ею, только слегка обесцвеченной. Будто природа вдруг испугалась, решила спустить дело на тормозах.

Впрочем, – поправилась Электра, – всё было не так уж и безнадежно. Конечно, мать была куда красивее, но я тоже ничего. По общему мнению, очень недурна. К пятнадцати годам у меня и мясо наросло где надо, и припухлости появились, кожа гладкая, говорили, аж лоснится. Я не раз за спиной слышала: «Какая аппетитная!» Оттого, наверное, и пришло в голову, что я, будто Электра, любого могу соблазнить – Телегин не исключение”.

Конечно, было смешно, когда эта маленькая сухонькая старушка, чистая и скромная до унылости, вдруг принималась объяснять, как мать делала из нее Электру. Неструганые щербатые полы, прикрытые старым, то тут, то там протертым линолеумом. Бесцветная кофта, платок на спине для тепла, еще два таких же – на голове и на пояснице, в придачу ватные штаны – вот полный костюм греческой принцессы, неведомыми ветрами занесенной в наш Лихоборский дом для престарелых.

Уже когда ее схоронили, приписал на полях: “Три года, что она у нас пробыла, ей было хорошо, можно даже сказать, очень хорошо. Настолько, что она не раз повторяла: сейчас ясно, что не просто жизнь прожита правильно, правильным был каждый ее кусочек. Раньше она о себе думала иначе, но время всё расставило по местам, всё объяснило и со всем примирило. Маленькой девочкой, женщиной, да и старухой тоже, она жила как умела, ни о чем особенно не задумывалась. Было холодно – куталась в платок, обижали – могла огрызнуться, но чаще просто уходила, а в итоге всё оказалось нужным, всё пошло в ход. Словно в хорошей мозаике не осталось ни пустот, ни лишних кусочков смальты. Об этом, о том, как одно к другому так умно, так аккуратно подогналось, Электра упоминала с гордостью.

У нас в Лихоборах она в своих шушунах и платках, когда была свободна от медицинских процедур и мы не чаевничали у меня в ординаторской, будто мойра, споро, но без запарки плела макраме. Разноцветные коврики и занавески очень сложного, очень изысканного узора. Было видно, что, глядя, как одна нить сплетается с другой, с которой и не думала сплетаться, о которой прежде ничего не знала и не слышала, она наслаждалась.

Думаю, для нее в этом было и единство мироздания, и наша всеобщая связь – зависимость одного от других. То есть спасительная от греха несвобода. Ведь и вправду, не нить решает, куда она пойдет дальше. В одном случае – она, Электра, в другом – еще кто-то сплетает нас по своей прихоти, и мы ни под каким предлогом не можем уклониться. То есть глупо даже пытаться бунтовать, тем паче что и макраме в итоге получались замечательно хороши. Мы, кто рассматривал ее коврики, не сговариваясь повторяли, что в этих причудливых узорах каждая нить на своем месте”.

Тоже на полях:

Как многие старики, о любовных делах Электра говорит не стесняясь, иногда с откровенным бесстыдством, но и здесь подчеркивает, что всё оказалось правильным, как ни посмотри – необходимым. Вот и вчера она, вдруг решив, что отцовских обвинений якутки недостаточно, захотела добавить в эту корзину своего: сказала, что мать была лживой, хитрой интриганкой, и дальше, что отец звал жену “естествопытателем жизни”, повторял, что иначе, не пытая и не испытуя себя и других, она просто не может жить. Если вокруг всё мирно и спокойно, для нее это трясина, в которой так и канешь, потонешь без следа. Оттого стоило в доме установиться какой-никакой тишине, она бежала оттуда как от смерти.

“Якутка, – говорила Электра, – несомненно была парным созданием: один на один с собой ей было плохо, она скучала, переставала за собой следить, весь день не вылезала из ночной рубашки, тосковала. Однако стоило матери с кем-то сойтись, начинался настоящий канкан, у всех голова шла кругом. Впрочем, усложнения конструкции не происходило, делалось лишь больше нервов и крика на разрыв аорты, остальное воспроизводилось под копирку.

Я год за годом, – говорила Электра, – наблюдала ее со стороны, и могу твердо сказать, что всё вокруг, мать бесповоротно упрощала, спускала до своего уровня. Почти с ненавистью она мешала отношениям других людей между собой. Неважно, жила она с ними или не жила. Она отчаянно, по-животному ревновала, когда тот, кого она считала своим, вдруг начинал интересоваться, еще хуже, заниматься кем-то еще. Шла на всё, лишь бы опять перевести стрелки на себя, и только вновь оказавшись в фокусе, успокаивалась.

Она одновременно считала себя разрушительницей – космоса, его гармонии, – то есть той самой «беззаконной кометой», но тут же требовала, чтобы все силы притяжения или исходили от нее, или были к ней направлены. Была убеждена, что сама она вправе делать, что пожелает, но небесная механика устроена так, что только когда она в центре мироздания, планеты вращаются правильно, иначе – один нескончаемый хаос”.

Через неделю, 12 октября 1982 г., к моей радости, Электра снизошла, принялась рассказывать о Кошелеве. Сегодня вечером с его слов стала излагать научные работы Сметонина. Но и тут скоро свернула на отца.

“Вы, Глебушка, всё у меня допытывались насчет Сметонина. Он был, конечно, интересный человек, тут ничего не скажешь, на отца оказал большое влияние, – и продолжила: – Глебушка, милый, знаю, что всё, что рассказываю, вы записываете, до утра корпите над дневником. И про Сметонина с Кошелевым, отцовским учеником, конечно, тоже не пропустите, тем более что столько раз просили, чтобы я это вам как можно точнее рассказала. Так вот, чтобы было легче, чтобы важное не забылось, я сегодня с утра вспоминала, одно с другими договаривала. Надеюсь, что поможет.

Начну со сметонинских работ. Когда он их писал, отца и на свете не было, значит, в нем корень, а не в отце. В каждой, конечно, много чего интересного, но я только то возьму, что в кошелевском пересказе совсем уже поразило.

Из «Опричного права» то ли мысль, то ли слова Грозного, что скольких и когда он убил – не помнит, не может помнить. Отсюда, кстати, его знаменитые слова: «Имена их ты, Господи, и сам ведаешь». Этих, неизвестно за что им убитых, он называл «кроновыми жертвами», писал, что казнил их, распалившись гневом, потому и не помнит, в таком состоянии человек разве соображает, что делает, вот он и рубил голову каждому, кто попадался под горячую руку.

Но соль даже не тут: Грозный объясняет Курбскому, что жизнь есть юдоль страданий, оттого те, кто им, помазанником Божьим, царем Святой земли, убит без вины, то есть те, чьей кровью его беспрерывно попрекают, не только что не внакладе – в немалом барыше. Как невинно убиенные, они, претерпев страдания здесь, на земле, после кончины немедля будут взяты к престолу Господню, на веки вечные избегнут куда более страшных мук Божьего суда.

В другой своей статье, «Божественное и гражданское право в делах о староверческой ереси», Сметонин, рассматривая процессы над староверами разных толков и направлений (конец XVII – первая половина XVIII века), делает вывод, который напрямую касается и нас. Пишет: «Возникшее в староверческой среде убеждение, что мы живем во времена полновластия антихриста, когда и царство, и церковь, и таинства сделались безблагодатны, главное, навык староверов приспособиться, существовать в таком мире, в частности, беспоповцы, отказавшись от семейных уз и деторождения (таинство брака тоже безблагодатно), дальше размножали себя гарями, бессчетными самосожжениями, когда один человек, добровольно приняв мученическую смерть, привлекал в секту (что то же самое – спасал, воскрешал для вечной жизни) десятки новых последователей, как и он, не желавших подчиняться сатане, – есть пороховая бочка, заложенная под здание Российской империи.

Сейчас, – писал Сметонин, – позиция вождей старообрядчества решительно смягчилась, многие из них – в числе наиболее полезных подданных российского государства, его столпы и оплот, но сам навык жить в последние времена, то есть жить в мире, из которого ушел Спаситель, так, чтобы после кончины сподобиться не ада, а Райского блаженства, никуда не делся. До поры до времени эта бочка лежит тихо-мирно, о ней никто и не вспоминает, но стоит империи столкнуться с серьезными затруднениями, она рванет. Да так, что ото всего, что год за годом и с превеликими тяготами строилось полтысячи лет, не останется камня на камне».

К этому сметонинскому пророчеству отец часто возвращался. Сам истинно-православный, монах и чтимый в народе старец, он всё удивлялся, говорил мне: «Смотри, Галочка, что получается: наша семья испокон века синодальные. Староверов мы не просто не любили, на дух не переваривали. Считали еретиками и схизматиками, а тоже после смерти патриарха Тихона что я, что другие пришли к выводу, что живем во времена антихриста, что Спаситель от нас ушел, и вернется или нет – бог весть. Что власть, церковь, таинства сделались безблагодатны, мы и в это уверовали. А как же иначе было думать, когда власть разоряет монастыри и храмы, чуть не как клопов травит священников? А в тех церквах, что пока еще не закрыты, служат чекистские выкормыши-обновленцы».

Третьей работой Сметонина, что я вспомнила, – говорила Галина Николаевна, – была статья о Русской общине. Он писал, что если на территории, подотчетной крестьянскому «миру», происходило серьезное преступление – убийство, татьба, – власть требовала от полицейского урядника безо всякого промедления сыскать и представить разбойника. Но случалось, что вор долго не находился – может, был залетный – сегодня здесь, а завтра ищи ветра в поле, и тогда община, чтобы уладить дело, выдавала на правеж кого-то из самых пустых и никчемных своих членов.

Бедняга прежде знал, что для «мира» он обуза, что ни в крестьянском труде, ни в ремесле от него нет никакого проку, что он недоразумение, а не человек. Теперь же, без вины виноватый, он шел на каторгу, понимая, что крестьянский «мир» наконец сыскал ему применение. Подобрал очень важную и очень нужную службу, благодаря которой у общины и дальше не будет недоразумений с полицией. За это и сейчас, и потом его еще не раз помянут добрым словом.

Знаю, – продолжала Электра, – что сметонинские статьи, в не меньшей мере он сам, оказали на отца серьезное влияние. Еще с середины двадцатых годов отец работал над новой православной литургикой. Работал неровно, с долгими перерывами. И дело не в арестах и новых сроках, часто на полпути бросит писать какой-то кондак, чувствует, что еще не готов, что у него не получается. Но позже вернется, пойдет дальше. Потому что не оставляло, всегда было рядом, что это необходимо, что без этого мы уже никого и никогда не спасем.

Он не раз мне говорил, что литургия в переводе с греческого – «Общее дело», или «Общая повинность», и она, в сущности, ничем не отличается от каждому знакомой советской трудовой повинности, только здесь имеется в виду труд не человеческих рук, а души. И еще говорил, что как одно время не сравнить с другим – кажется, и лет прошло немного, а будто на другой планете, – так же работа души, которую требует от нас Спаситель.

Урок, что был назначен вчера, – сегодня о нем и помину нет. Может, ты его уже сделал, но, скорее, просто не справился, и Спаситель подыскал тебе что-то полегче, в общем, по силам. Всё другое, говорил отец, даже грех. Осталось только, что если, как и раньше, его боишься, – наложи на себя, возьми и честно неси спасительную для души епитимью. Это не было пустым суемудрием, с конца двадцатых по начало тридцатых годов, – продолжала Электра, – отец, как я уже говорила, тайным монахом скитался по городам и весям.

В домах, где ему, человеку божьему, давали приют, если хозяин или хозяйка просили, по всем правилам, то есть ничего не упуская и не сокращая, служил литургию; была надобность – исполнял и другие требы: крестил и венчал, исповедовал и отпевал. И вот он говорил, что раньше, едва возгласит «Елицы вернии, паки и паки миром Господу помолимся», в душе воцаряется покой и тихая радость. Что бы с ним тогда ни было, как бы тяжело ни приходилось, ни о чем плохом он больше не помнит. Спаситель взял его под Свою защиту, и он может не бояться ни зла, ни греха, ни смерти. И его паства, те, для кого он служил, говорили ему о той же самой тихой радости, о том же самом покое.

То есть это была высокая и прочная крепостная стена, за которой ты получал убежище, хоронился ото всего плохого, но за последние годы случилось столько страшного, что она как-то сразу не выдержала, пошла трещинами, вот-вот окончательно рассыплется. Они просили его: «Старче, старче, чего бы тебе не отслужить нам литургию, как служивали раньше, а то церкви по всей округе позакрывали, мы уже и забыть успели, как предстоять перед Господом».

И вот я служу, – говорил отец, – от канона ни единым словом не отклоняюсь, а покоя как не было, так и нет. Все боятся чекистов. Хозяева не о Спасителе думают, а о том, что городок у них маленький, люди друг друга знают, а тут под вечер столько народа, как по гудку, в один дом ломанулось, окна и двери позакрывали, уже три часа сидят, будто в осаде.

Ясно, что дело нечисто, что-то опасное, противоправительственное затевается. Надо спешить, бечь скорее в ГПУ, предупредить их, чтобы были настороже. А то неровен час и с тебя спросят, предъявят статью о недоносительстве. И вот паства отцовская не столько Богу молится, сколько пугается, что уж очень долго этот монах служит. На пустом месте рискуем, так можно и без головы остаться. Придут с обыском и всех заметут. Потом не отмажешься, до конца жизни на этапах ногами будешь глину месить.

И отец про себя то же самое думает. Если поймают, не пожалеют, дадут с прицепом и ему, и тем, кто собрал народ на сегодняшнюю службу. Дешево никто не отделается. Потому что тут и тайное общество, то есть организация, а к нему в придачу соучастие – это какую статью ни возьми, везде серьезный довесок. В общем, думает отец, как ни крути, получается, что мирская жизнь со своими чекистами как-то уж неправдоподобно быстро усилилась, а горняя, наоборот, слишком легко ослабела. Спасителя чекисты не боятся, живут так, будто Его нет и никогда не было. Оттого и Он перед ними пасует. Даже не знает, как треклятых окоротить.

И его нескончаемые странствия. Дома́, в которых отец то ли живет, то ли скрывается, необходимость за пару минут – часто добрые люди лишь в последний момент находили возможность его предупредить – собраться, бежать куда глаза глядят, главное – не оглядываясь, потому что на него, Жестовского, уже выписан ордер, за ним едут.

И вот эти бега, когда, задыхаясь, ничего не соображая от страха, только и слышишь, как кто-то за тобой гонится, стучит сапогами и ни на шаг не отстает, перемежаются долгими, иногда многосуточными ожиданиями нужного поезда на узловых станциях. Дальше медленный, скучный перестук колес, а в городок, который железная дорога обошла стороной, забыла его где-то на отшибе, еще более медленная подвода. Ее, если при деньгах, ты сам нанял, едешь себе барином, а коли на мели, подберут и везут бога ради. Еще медленнее, когда пешедралом идешь-бредешь каким-нибудь безвестным проселком, а то обычной тропой.

Как наказали, отсчитываешь развилки – одна, вторая, третья… тут вроде бы надо свернуть налево, и ты послушно сворачиваешь, но приходишь совсем не туда, куда рассчитывал. Кто-то что-то напутал или кто-то кого-то не понял, потому что кто его знает, где развилка, а где просто зверь прошел, примял траву. В общем, бывало, плутаешь по несколько дней, и хорошо, если летом и у тебя есть чем заморить червячка, и фляжечка есть, чтобы выпить во славу божию и на сон грядущий.

А зимой, на морозе, случается, так одеревенеешь, что руки-ноги не гнутся и ты по себе уже готов отходную читать, потому что, ясное дело, до тепла человеческого не дойти, околеешь прямо тут, посреди чистого поля. И потом, когда милостью божьей все-таки доползешь до какой-нибудь избы, сколько тебе ни наливают водочки, сколько ни парят в бане, на лежанке на печке до середины ночи так, болезный, дрожишь, что зуб на зуб не попадает”.

Электра, со слов Телегина, говорила, что и в романе сами эти нескончаемые странствия, когда ты ни в чем и никогда не участвуешь, всего бежишь, бежишь и только шепчешь “Господи, Господи спаси и помилуй; Господи, милый мой Боже, прости меня; пощади, дай где-нибудь схорониться, чтобы рядом прошли и не заметили, чтобы ничем себя не выдать: ни чихом, ни кашлем, даже дыханием, а еще лучше, чтобы дали уйти, отыскать дыру в их загоне и тихой сапой через нее ускользнуть, уйти, чтобы только тебя и видели”, – стали основой, несущей балкой новой отцовской литургии. Как и требы, которые он исполнял в домах, где его кормили, поили и укладывали спать, в общем, давали прийти в себя, а дальше, снабдив на дорогу небольшим запасом харчей, если поизносился, то и мануфактурой, деньгами – на пороге долго и не спеша прощались, бабы бывало что и всплакнут.

“Он любил исполнять эти требы, – говорила Электра, – рассказывал мне в Ухте, что как-то, когда в селе, куда занесла его судьба, было опасно, служил литургию прямо на выгоне. Большой колхозный выгон, кусок которого почти целиком обойден лесом. Остальное открытое пространство – заливной луг. Он уже «Встанем, добре, встанем со страхом, миром Господу помолимся» перевалил – и вдруг видит, что в горловине, между больших лесин толпится целое стадо – и телята, и овцы. И вот всё время, пока он служил обедню, они его слушали. О траве, о своем хлебе насущном, ни одна живность не вспомнила.

Что странствия, что литургика – одно с другим у отца так прочно переплелось: дорога, долгие переезды и еще более долгие переходы, когда идешь себе и идешь, то налево посмотришь, то направо – невдалеке сосновый бор, а здесь, прямо у обочины, льняное поле, всё в васильках, тут же по низине петляет речка, дно песчаное; она мелкая и чистая, хотя ямы тоже встречаются, видно, как они закручивают воду, а после, будто это какая-то медленная праща, отпускают. Раздеваешься и долго, с превеликой радостью плещешься. Песком с придонным илом не смываешь, а оттираешь с себя дорожную грязь, один раз, второй, третий, пока снова не делаешься такой, будто тебя только вчера выпростали из утробы, родили для этой жизни.

Тут же простирнешь бельишко, развесишь по кустам и, пока оно сохнет, лежишь на траве, смотришь на облака. И никуда больше не хочется идти, лежал бы тут и лежал до скончания дней. Но всё же встаешь, одеваешься и опять перебираешь, не спеша сучишь и сучишь ногами. А то безо всякой речки, просто на взгорке, сидор под голову – и вытянулся, смотришь, глазеешь на небо, на облака и на солнце. Как оно то появится между туч, то снова спрячется. И кажется, что даже не двигается, облака – те еще как, несутся во весь опор, а оно нет. А когда наконец встанешь, солнце уже на другом краю неба и, значит, ты безо всякого толка провалялся до вечера.

И вот когда так живешь, то есть молишься, думаешь о Боге и тут же радуешься миру, что Он сотворил, – чем это тебе не новая литургика? И без чекистов, без всей дряни, которая теперь лезет из каждой щели, и столько ее, что добрый христианин за голову хватается.

В общем, в отцовском романе всё, связанное с литургикой, шло мягко, без ажитации, и ты, если не надо, мог ее не заметить, ведь было и много другого, часто более яркого – следишь за судьбами, за отношениями людей, за всеми их перипетиями, за любовями и разводами, за верностью и предательствами. И это, уже в другой раз говорил Телегин, кажется правильным. Есть вещи, которые можно принять, лишь когда они медленно, постепенно в тебя прорастают, а не так что вот ты, а вот они, и между нет даже хилых мостков. Иначе как при расколе – от непонимания, от потрясения основ – для души человека лишь зло и ни намека на пользу. А тут молитва к молитве, псалом к псалму – всё строится само собой и ничего в тебе не ломает.

Короче, со слов Сережи, – говорила Электра, – получалось, что в романе новая литургика как система, как законченное, завершенное целое не излагалась, полная картина если и была, то только намечена – здесь пунктиром, там абрисом, в лучшем случае чем-то вроде карандашного наброска.

Совсем другой, – говорила Электра, – она предстала в рассказах отцовского солагерника Кошелева, что, конечно, удивительно, ведь роман был написан десятью годами позднее. Сейчас мне иногда кажется, – продолжала она, – что с течением времени отец если и не надумал от нее отказаться, то решил убрать с авансцены, где и как можно прикрыть, затушевать. И вот одну за другой стал демонтировать, разбирать самые жесткие, самые выпирающие ребра конструкции. Но не исключаю и другое: роман, его законы и правила сами по себе могли оказаться сильнее многих положений литургики. Если их и не сломали, то заставили запрятать куда подальше, что называется, с глаз долой”.

После этого нашего долгого, почти до утра разговора Кошелев на верных три недели вышел на первый план. Электра рассказывала о нем и рассказывала, причем речь шла далеко не только о литургике. В любом случае, что мог, я старался записать. Просто иногда обстоятельства складывались так, что делал это не как обычно, “не отходя от кассы”, а спустя недели. Разница велика. Я сам вижу, что почти не осталось ни живого голоса Электры, ни ее иронии… как она строила фразу и как ее рвала. Но материал интересный, без него многое в Жестовском осталось бы непонятным.

Четыре дня спустя у меня в ординаторской

Электра и тут начинает с себя. Неожиданно снова принимается рассказывать, как и почему она подделывала письма отца Никифора в приход и почему не ходит исповедоваться к нашему батюшке отцу Игнатию. И это напрямую оказывается связано с Кошелевым.

Не самое начало разговора:

Я: “Электра, вот вы говорите, что не питали иллюзий, понимали: стоит кому-то заподозрить, что письма в приход писал не старец Никифор – вы сами, и двадцать лет работы коту под хвост. Но в вас будто бес сидел. Отец Игнатий подойдет, скажет что-нибудь пустяшное, а вы так отвечаете, что ясно: или письма ваших рук дело, или это уже маразм, вы сами не знаете, что несете”.

Электра: “Ну да, Глебушка, всё правда. Только появится батюшка, нечистый тут как тут, стоит, подначивает: скажи да скажи, а то на приходе тебя за приживалку держат, походя ноги вытирают. А ведь Игнатиевой паствой никто другой – я управляла. Разве не я, подписываясь Никифором, учила нашего батюшку, как ему в Бога веровать и как служить в храме, объясняла, куда вести стадо, которого он пастух, чтобы был толк, а не новое блуждание по пустыне. Тоже и с его овцами, хоть они и жили, будто я дорожная пыль. Потому что это по моему слову на приходе и под венец шли – кто с кем, как велю, – и детей зачинали, и строили дома”.

Я: “Электра, вы говорили, что поначалу отец Игнатий не обращал на ваши слова внимания, наверное, считал, что не разобрал или ослышался, но дальше, стоило вам рот открыть, одним словом намекнуть на Никифора, замирал, было видно, что мочи нет, так ему хочется знать, правда это или нет. Однако он молчит, не спрашивает, понимает, что если правда – всё под откос. В общем, и хочется и колется. Года полтора тянулось, а потом однажды вы просто посмотрели друг на друга и не тратя слов согласились, что торопиться резона нет. Спешка никому не на пользу – ни вам, ни приходу, ни самому батюшке. Как было дело, вы ему расскажете на исповеди, значит, без свидетелей, и когда сочтете, что к этому готовы. В свою очередь у отца Игнатия будет время обдумать, спокойно со всем разобраться. Может, выход и найдется. Главное же, вы откроете душу, снимете с себя грех, который давно неподъемен, и тут неважно, сразу его батюшка отпустит или наложит епитимью, так и так эти художества в конце концов вам в укор поставлены не будут.

То есть, – продолжал я, – вы, Электра, объясняете, что хоть и негласно, подобная договоренность была, оттого отец Игнатий ничего не форсировал, продолжал терпеливо ждать. Но минул год, начался другой, а вы не шли, не шли, и батюшка занервничал. Тем более что к тому времени по приходу насчет вас со старцем Никифором слухи гуляли уже вовсю. Кстати, милая Электра, не скажете ли, почему, коли этот грех был так тяжел, что с ним одна дорога – в ад, вы по-прежнему не спешили?”

Электра: “Ну, сначала не могла решиться, боялась. Затем сказала себе, что хватит тянуть резину, пора писать явку с повинной, но тут как на грех пришло письмо от Кошелева, в котором было и о подростке по имени Игнат. Имя нечастое, но прошло время, пока я догадалась, что этого самого Игната я теперь знаю как отца Игнатия. Так вот Игнат сел еще малолеткой – опоздание на работу, – за что получил три года колонии для несовершеннолетних. Уже в лагере ему исполнилось шестнадцать лет, и срок он досиживал на взрослой зоне.

По словам Кошелева, отец много им занимался – другие даже ревновали – держал как бы за сына. Но потом Игнат ему изменил, ушел под крыло одного зэка по фамилии Лупан. По словам Кошелева, Лупан был из политических, но даже по лагерным меркам редкий охальник и мерзавец.

Человек по-своему яркий, – рассказывала Электра, – он до Мировой войны был вольнослушателем Академии художеств, потом матросом Балтфлота, дальше после революции сначала чекистом, а затем до посадки заведовал кабинетом японской гравюры в Эрмитаже. У отца этот Лупан сманил не только Игната, еще нескольких человек, но особенно тяжело, – продолжала Электра, – отец переживал уход именно Игната. Сам это говорил”.

Я: “Электра, да побойтесь Бога. История такая древняя, ни много ни мало полвека минуло. Ушел не ушел, какая в конце концов разница – ведь салажонку тогда и семнадцати лет не было. Главное, мы оба знаем, что Игнат, едва освободился, снова уверовал, и с тех пор только и делает, что всей жизнью доказывает преданность вашему батюшке”.

Электра: “Ну да, правда, и что всей жизнью, и что предан, но когда тебе рассказывают, что твой отец учил зэков молиться и что каждый вечер после отбоя полбарака, не меньше, чтобы никто не настучал, спрятавшись под своими худыми одеялками, сквозь которые на просвет виден и огонь в чугунке, и лампочка под стропилами, молила Господа вернуться, а впритирку к ним и опять же под одеялкой твой будущий батюшка без устали дрочит и дрочит, так дрочит, что нары и под ним, и под остальными ходуном ходят, поневоле задумаешься, идти к нему на исповедь или не идти. Конечно, – продолжала Электра, – мы исповедуемся не священнику, а Богу, и всё равно, Глебушка, решиться трудно”.

Я: “Ну и что вы сделали?”

Электра: “В смысле отца Игнатия ничего. Просто не шла и не шла. А когда он однажды спросил, почему я уже год с лишним не была у причастия, сказала: какие мои грехи, батюшка? Старуха она и есть старуха”.

Я: “Ну а он что?”

Электра: “И он ничего. Понял, что всё равно не пойду, и не стал настаивать”.

Я: “То есть вы вообще не ходите исповедоваться?”

Электра: “Конечно, хожу. Я прилежно причащаюсь. Вы, Глебушка, и без меня знаете, что у любого человека много грехов, а когда ты, так сказать, одной ногой в могиле, глупо их с собой забирать. Рядом с моим домом в Протопоповском храм Святого Владимира, в нем служит очень милый батюшка, отец Валентин. Исповедует он, может, и не слишком внимательно, но с ласковостью. А я на доброту всегда была падка, считала, что мне ее недодано”.

Я: “Ну ладно, с Игнатием, будем считать, понял, а теперь, милая Электра, как договаривались – о человеке, от которого вы это узнали. Кто он, откуда, а также, если можно, что он рассказывал о вашем собственном батюшке”.

Электра: “Ну что сказать? Фамилия Кошелев, имя Вадим, то есть Вадим Петрович. Сидел два раза. Первый раз его арестовали в тридцать шестом году и дали десятку, освободился, соответственно, в сорок седьмом. Тогда же ему удалось поступить на заочное отделение Пермского пединститута. Отделение русского языка и литературы. Второй раз Кошелева арестовали в сорок девятом и как повторнику дали двадцать пять лет, но в итоге он провел в лагере только четверть срока, на исходе пятьдесят пятого года был освобожден по амнистии. Тогда же восстановился и в Перми.

Пока учился и потом искал работу в сельских школах, по возможности, самых отдаленных, куда и захочешь – не доедешь. В общем, чтобы не видно и не слышно. Кроме того, раз в два года обязательно менял прописку, считал, что долго маячить на одном месте опасно, он и меня убеждал, что скоро времена переменятся, снова начнутся аресты: по-другому системе не выжить.

Последние двадцать лет Кошелев работал в интернатах для малых народов Севера, от Оби и дальше на восток, но всё больше на Камчатке, преподавал там русский язык и литературу. Ко мне он тоже приехал с Камчатки и половину трехмесячного отпуска прожил в Протопоповском. Жена-камчадалка и их двое детей в это время гостили у своей родни. Как раз шел нерест. Икры, рыбы надо было заготовить столько, чтобы и людям, и собакам хватило на весь год.

Пока Кошелев у меня жил, я не раз слышала, что ему не за что гневить Бога. Жизнь сложилась нормально, а если посмотреть на начало, следует признать, что ему везло как мало кому. У него и сейчас всё в порядке. Он много, с пользой занимается детьми, и своими и интернатскими, на работе его ценят, недавно предложили стать заведующим учебной частью. Сказал, что еще не решил, согласится или нет, в любом случае предложению он рад.

Я ему, конечно, – говорила Электра, – поддакивала, хотя, стоило поговорить с Кошелевым пару минут, и делалось ясно, что перед тобой человек во всех смыслах блестящий, которого папа с мамой растили не для какого-то богом забытого камчатского интерната. Мне даже казалось, что и сейчас, решись он переиграть, вернуться, у него бы и в Москве сложилось. Но шансов не было, слишком он себя запугал.

Сначала, – продолжала Электра, – меня поразила его память. Скажешь какую-нибудь стихотворную строку, он тут же подхватывает. Поэзию Серебряного века знал наизусть. Но дело не в одной памяти; рассказывая, он так строил фразу, так складывал слова, что всё было не просто понятно, а, что называется, и умно и вкусно, – говорила Электра. – Я слушала его с наслаждением.

И вот подобный человек живет в никому не ведомой тмутаракани, посреди настоящей снежной пустыни, где и переговорить, перемолвиться этим самым словом не с кем. Потому что его жена – я ее видела, она с детьми ночевала у меня, и дальше они вместе поехали на юг, в какой-то пятигорский санаторий – толстая добрая баба, на азиатский вкус, может, и красивая, но по-русски она говорила, будто двухлетний ребенок, вдобавок всё безбожно коверкала, я ее с трудом понимала. Впрочем, она почти и не говорила, просто сидела и улыбалась, но и тут не тебе, а куда-то в пространство. То, что у Кошелева были такие способности, – продолжала Электра, – неудивительно. В тридцать четвертом году он поступил в ИФЛИ.

Оттуда, со своей Камчатки, он несколько лет через солагерников по первому сроку пытался найти отца, потом узнал, что его уже нет на свете, но у Жестовского осталась дочь по имени Галя. В конце концов кто-то дал ему мой адрес. Мы списались, и я пригласила его к себе. Приехал он летом, когда в интернате каникулы. Я говорила, – продолжала Электра, – что в тот раз Кошелев прожил у меня почти полтора месяца, но больше я его не видела. Впрочем, – закончила она, – время от времени мы и сейчас переписываемся. Если с чем-то затруднюсь, к нему всегда можно обратиться”.

Надо сказать, что от того, что услышал, я пришел в форменный ажиотаж. Узнать от свидетеля первой руки, то есть фактически из первоисточника, как Жестовский представлял себе литургику в царстве сатаны, причем, если возникнут пустоты, пропуски, с этим человеком без проблем можно списаться, на худой конец, поехать к нему на Камчатку, было огромной удачей. Тем более что лишь месяц назад Электра, как раз со слов Кошелева рассказывая мне о Сметонине, разложила всё буквально по полочкам. Но списываться с Кошелевым, тем более лететь на Камчатку, было запасным вариантом, пока же я просто хотел, чтобы Электра рассказала, что знала – и она рассказывала, – что делать дальше, я уже сам решу.

Впрочем, все мы ходим под Богом. Через девять месяцев не стало Электры, а еще спустя месяц я понял, что зря надеюсь: ни архива Жестовского, ни его заимки мне не видать как своих ушей. Короче, я смирился, что так и так придется лететь на Камчатку, даже написал Вадиму большое письмо, где рассказал о своих отношениях с Галиной Николаевной и последних днях ее жизни.

Естественно, написал и о том, что она собиралась сделать меня своим душеприказчиком, оставить мне весь архив Жестовского, о чем не раз говорила. Но после ее кончины минуло уже два месяца, а я по-прежнему не знаю, где, на каком болоте искать скит, в котором старец Никифор провел последние десять лет жизни. Наверное, и никогда не узнаю. Приписал, что, по-видимому, дело в инсульте, который помешал Галине Николаевне распорядиться наследством. В общем, было ясно, что теперь единственная надежда на него, Вадима Кошелева, на то, что он согласится мне рассказать о литургике Жестовского. Закончил, что иначе всё так и канет в этом волховском болоте.

Но на письмо мне ответил не Кошелев, а его жена, даже, выходит, что вдова, которая написала, что уже три месяца как она схоронила мужа и помочь мне, к сожалению, не может. Получалось, будто и здесь, как с заимкой Жестовского, кто-то твердо решил стереть из книги жизни и само то время, и написанную для него литургику.

11 декабря 1982 г.

И сегодняшний разговор так или иначе вертится вокруг Кошелева.

“На другой день, – говорит Электра, – Кошелев опять вернулся к отцу Игнатию, будто услышанного накануне мне было мало. Ничего плохого на этот раз не сказал, но история оказалась довольно грязной, и я, – продолжала Электра, – еще больше огорчилась.

Мы тогда гуляли по бульварам, и он рассказывал: «Ну как мы жили, Галина Николаевна? Да по разному жили. День на день не приходился. Вот представьте себе наш барак, до отбоя еще верный час, и недалеко от печки на нарах пристроились два зэка, беседуют. Молодого зовут Игнат – давеча я вам про него рассказывал. Посадили его за опоздание на работу. Срок небольшой, три года, и сейчас он выходит на поселение. Женщины у него еще не было.

Второй – тот самый Лупан, что после Гражданской войны заведовал кабинетом японской гравюры в Эрмитаже. По словам вашего отца, который хоть его и не любит, но, похоже, знал и до ареста, в своем деле Лупан немалый спец, о японцах он говорит с уважением, нежностью, хоть они и подвели его под монастырь – в тридцать пятом году он получил десять лет как японский шпион. Правда, об Эрмитаже Лупан распространяться не любит, но молодому, коли он выходит на волю, позарез нужно знать, что в этой Японии тамошние охальники резали на своих досках. И Лупан за полпайки хлеба и два куска сахара снисходит, соглашается рассказать.

“Гравюры в кабинете были разные, – говорит он, – по большей части из коллекции русского посла в Японии графа Строганова. После смерти графа его собрание из-за клубнички – ее там и впрямь много, Строганов это дело любил – купила дирекция Императорских музеев. А так, – поясняет Лупан, – конечно, красиво, можно даже сказать, фасонисто. Ножки, – говорит он, – как у цыпленка табака, вразлет, значит, ножки, а между – то ли пропасть, то ли глубокий провал, есть в нем дно или нет, – говорит он Игнату, – если вырвешься на волю, тебе жизнь покажет. Когда, значит, есть, то хорошо, а нет, значит, прощай – трясина, хмарь эта с концами засосет.

Вообще же, – продолжает Лупан, – всё там как бы даже и нежно: роток, губки мягонькие, между язычок аккуратненький и всё щерится, склабится от удовольствия, что вот сейчас тебя примет. Только улыбочка этакая беззубая, муторная улыбочка, как классики говорили, саркастическая”. Другой зэк, Сидоров, который греется, сидит тут же у печки, решает урезонить Лупана, говорит: “Да брось пугать парня. Ну и что, что рот этот, как у нас, беззубый. Оно даже спокойнее. Значит, ничего не оттяпает и не отхватит: с чем пришел, с тем и назад уйдешь”.

“Она что, – спрашивает молодой, – совсем голая?” – видно, что именно такой он ее сейчас себе представляет, и ему сладко прямо невмоготу.

“Да нет, – говорит Лупан, – она как раз очень даже одетая – всякие там шелковые халаты, они у японцев «кимоно» называются, красивые, расшиты драконами, из пасти у каждого огонь, а на другой стороне резной хвост извивается. У нее только между ног всё наружу и, чтобы ты не заплутал, вход в эту пещеру разрисован, будто карта какая подробная. И кавалер ее, – продолжает Лупан, – по-ихнему самурай, тоже одет и даже мечом препоясан. Правда, тот меч, которым он врагов рубит, сейчас в ножнах, а так и он разметал полы халата, будто в гопаке раскидал ноги, и, как говорили хлысты, с которыми я сидел на прежней зоне, – заканчивает Лупан, – обнажил свой корень до основания”».

На Петровском бульваре, – продолжала Электра, – то есть прямо вслед Игнату, Кошелев стал рассказывать, что после отбоя его сосед по нарам и тоже ученик моего отца Ваня Снегирев еще долго разговаривал с Богом. «Не то чтобы, – объяснял Кошелев, – мне это мешало, они беседовали тихо, но мне казалось неправильным, что Бог разговаривает со Снегиревым так, будто никого важнее Вани для него отродясь не было.

“Неужели ты думаешь, – втолковывал я Снегиреву наутро, – что хоть что-нибудь из того, что ты Ему говоришь, Он не знает? Я не утверждаю, что ты один виноват, но, может, и мы оттого сидим в лагере, что у Него на всех не хватает времени. А тут еще ты, как репей”.

Снегирев отвечал кротко, было видно, что он и сам боится, что мешает Господу, лезет к Нему с разговорами, когда Богу не до него. Оправдываясь, повторял: “Он всегда сразу отвечает, будто только и ждет, когда у нас будет отбой и я смогу с ним поговорить”.

“Это вежливость, – говорю я. – Он добр и тактичен, тем более понимает, в каком ты сейчас положении, как тебе тяжело. Но всё равно ты не должен к Нему приставать. Разве трудно хотя бы спросить: я ни от чего Вас не отвлекаю? или сказать: я к Вам опять с досужими разговорами, а у Вас и без меня столько дел”.

Снегирев кивал, но я, – говорит Кошелев, – знал, что он никогда так Господу не скажет, считает, у него всё отняли, Бог – последнее, что осталось, если и Его не будет, тогда жить незачем».

Другим соседом Снегирева по нарам был бывший священник, отец Григорий. Он тоже не был доволен этими разговорами, говорил Ване: «Ты должен просто молиться, молитва и есть разговор с Богом, а ты, как актер в театре. Ты Ему – Он тебе, да еще умильно, ласково, как у тебя это получается? Вообще-то сипишь, а тут ангельские трели, ты, наверное, в каком-нибудь народном театре играл, если так умеешь».

В другую их прогулку Кошелев, по словам Электры, заговорил о сметонинском спасении, искуплении сатаны. Начал с того, что стройности его учения отец Электры радовался как дитя, умел своей радостью заразить и их, зэков.

Думаю, – говорила Электра, – что эта радость, – а она его не оставляла – и была тем, что предохраняло отца от расправы, когда делалось известно, что он стучит. Стук, – продолжала она, – и во время следствия, и на зоне, понятно, скрыть трудно, он и не пытался, наоборот, вопреки всем законам лагерной жизни, объяснял зэкам, что явка с повинной, чистосердечное признание есть исповедь, без нее не спасешься. И вот, хотя говорят, что стукачи на зоне долго не живут, отец в том, что это правда, умел убедить и солагерников. Говорил им, что мы ничего не понимаем, во всем запутались, мы, колеблемые ветром и ни в чем не уверенные, потому что потеряли Господа.

Когда его спрашивали, как теперь помочь беде, отец сразу вспоминал об Исходе, главное же – об очищении народа при горе Синай. Учил зэков, что только такой путь к спасению был и останется прям, только им и можно дойти до Земли обетованной. Возвращаясь к сатане, он часто повторял, что, конечно, нечистый часто лезет на рожон, дерзает идти со Спасителем встык, но «на самом деле, объяснял нам ваш отец, сатана просто блефует, – говорил Кошелев, – набивает себе цену. Ждет же, мечтает лишь об одном: чтобы Господь простил его, вернул в ангельский чин».

Впрочем, это было только приступом к теме.

«На зоне, – говорил Кошелев Электре (запись от 17 октября 1982 г.) – какие-то важные вещи у вашего отца получалось так объяснить, что появлялась надежда, и мы, хоть и знали, что на его руках кровь, что несколько десятков людей из-за его показаний прямиком отправились на тот свет, ходили за ним, целыми бараками ходили. Потому что, я думаю, он был настоящий учитель. Разве он нам говорил, что будет легко, что дойдем прямой дорогой и без потерь? Нет, он другое говорил, – продолжал Кошелев. – Сколько дойдет, этого я вам сказать не могу, думаю, что половину, не меньше, по дороге схороним, но до нас никто не мог дойти, люди ведь и раньше гибли, и раньше не доходили, а те, кто за мной пойдет, дойдут, это я твердо обещаю»”.

Запись от 19 декабря 1982 г.

Наш сегодняшний разговор – продолжение предыдущего. Речь – опять же со слов Кошелева – о том, как ее отец понимал мир, в котором им всем, то есть и зэкам, и тем, кто пока оставался на воле, довелось жить, и что́ теперь, по его представлению, каждому из них надлежит делать, чтобы не погибнуть навечно, пусть не в этой жизни – в другой, но спастись. Кошелев говорил, что, конечно, это было не случайно, что на зоне и пары дней не прошло, а ее отец и те, кого он был готов наставлять в вере, нашли друг друга, а дальше, пока не освободился, Жестовский, будто Моисей, не прячась шел во главе своего немалого стада, уверенно вел его к Богу.

По словам Кошелева, для начала ее отец стал учить зэков молиться, и эта наука оказалась для них нелегким делом. А всё потому, что Жестовский никого не обманывал, сразу объявил, что зэкам придется молиться, ясно сознавая, что никто их не услышит, никто не отзовется, и на помощь к ним тоже никто не поспешит. То есть каждому известная зэковская формула: не жди, не надейся, не проси – теперь действительна и в отношениях с Богом. Действительна, потому что Господь ушел из нашего мира, он сделался безблагодатен.

Кому же мы тогда молимся, и для чего, допытывались у него зэки, на что Жестовский спокойно отвечал, что, если они не будут молиться, мир останется пустыней, и истории, которую мы так любим вспоминать, о забывшем отчий дом блудном сыне и о Господе, который нас ждет, в ней больше не будет. А если и в мире без Господа уцелеет, останется наше молитвенное предстояние, если, ничего не прося и ни на что не надеясь, мы со всей возможной верой, истовостью продолжим звать Его и звать, – шанс есть. И даже немалый шанс, что о нас еще раз вспомнят. Пусть это произойдет не при нашей жизни и даже жизни наших детей, но произойдет, не может не произойти – Его возвращение и станет наградой за возносимые молитвы.

На другую тему мы с Электрой много говорили и раньше, но тут, снова со слов Кошелева, она стала рассказывать, как в том же лагере – под Усть-Кутом, в тридцать шестом году, на пятой командировке – Жестовский объяснял зэкам, каковы в нынешние времена суть и назначение одного из главных таинств – исповеди.

Воскресный день, зэки гуляют по зоне, накручивая вокруг бараков петлю за петлей. Зима, но снега немного, и чунями, иногда кирзой, совсем редко ботинками тропинка хорошо утоптана, идти легко. И вот они ходят и говорят об исповеди, о том, кому и как следует исповедоваться в мире, из которого ушел Господь. По словам Кошелева, Жестовский никому ничего не навязывает, скорее просто вспоминает, пытается вместе с ними понять какие-то вещи.

Правда, пару раз будто невзначай бросает, что есть представления, которые кажутся незыблемыми. К нам они пришли из седой древности, и мы настолько с ни- ми сжились, что помыслить боимся, как может быть иначе. Но есть и наш собственный опыт. Когда одно в таких контрах с другим, что сговорить их нечего надеяться, естественно встает привычный вопрос: “Что делать?”

И вот они все скопом, от самого Жестовского до Игната, пытаются понять, чему в этом случае следует верить: тому, что пришло из глубины веков, или собственному опыту. Конечно, им ясно – Жестовскому даже нет нужды объяснять – что стоит Господу уйти из мира, он начинает жить по другим законам и правилам. Всё в нем обращается как бы в свое зеркальное отражение. То есть то, что при Спасителе было хорошим и правильным, теперь, когда воцарился сатана, становится злом. В общем, правое делается левым, и наоборот – левое правым. Не считаться с этим, отбросить как какую-то нелепицу и двигаться дальше мы не можем. По словам Кошелева, Жестовский снова и снова подчеркивает, что речь идет только о его собственном опыте, значит, им оставляется возможность думать, что его опыт есть его опыт, а в их жизни всё по-другому. Рассказ наставника не имеет к ним отношения.

Разговор между тем заходит о власти, о любой власти как наместнице Бога на земле. О природной исповедальности допроса и следствия. О приговоре как причастии Святых тайн жизни и смерти, праведности и греха. О том, что они живут в царстве сатаны, и как во время его всевластия – во всех смыслах его время – не погубить, спасти душу.

“Зэки, – говорит Кошелев Электре, – были бы рады окружить вашего отца, каждый был бы рад идти с ним бок о бок, но тропа узка, и мы волей-неволей растягиваемся в довольно длинную цепь. Оттого многие вещи крайние расслышать не в состоянии, и соседи, будто по эстафете, слово за словом передают им сказанное учителем. А он продолжает объяснять, в чем суть и назначение наших страданий и даже смерти. Говорит, что иного пути спасения мира, возвращения в него Спасителя нет.

Мы ходим, – говорил Кошелев, – нанизывая круг за кругом между бараками; так же, кругами, Жестовский строит и свою речь. Сначала нечто вроде введения в тему. Потом, и не раз, это будет повторяться и дополняться. Начинает ваш отец с того, что стал ходить к причастию с семи лет. Ходил бы и раньше, но родители были против, считали, что грехи его слишком невелики: какие могут быть грехи у доброго и ласкового маленького мальчика. Они и слышать не хотели, что в его душе накопилось много плохого и во всем этом ему необходимо раскаяться. И тут неважно, какими были его грехи с точки зрения взрослых”.

“Покаяния, – говорил Жестовский зэкам, – выстроили все мои отношения с миром, можно даже сказать, что и физиологию. Я и потом чуть не до семнадцати лет знал за собой, что грешу только теми грехами, что за неделю не успеют заматереть, сделаться непростительными. А дальше воскресная исповедь поразит их, как Георгий Победоносец змия. Так и жил многие годы, убежденный, что укрыт, надежно защищен от всего страшного и непоправимого. Но потом, – говорил Жестовский, – что-то в этой конструкции поломалось”.

Его, Жестовского, грехи, словно не замечая, стали переступать через причастие, как он и боялся, расти, матереть, что, кстати, он и сейчас считает за данное лично ему свидетельство силы антихриста. Оттого таинство исповеди и утратило прежнюю силу, начало делаться безблагодатным.

“Первый арест, – продолжал Жестовский, – к тому, как я понимал жизнь, мало чего добавил. Следствие продлилось неполный час, всё было ясно как божий день. Я принимал участие в торжественном отпевании полковника деникинской армии, чуть ли не полгорода видели, как шел за катафалком, и был уверен, что меня расстреляют. Тем более что в те дни красные, вернув город, расстреливали людей ни за что, а тут, что ни говори, прямое сотрудничество с врагом. Но в итоге ревтрибунал приговорил меня лишь к двум годам заключения в тюрьме, что, – объяснял Жестовский, – трудно было не счесть за чудо.

Совсем другая история, – продолжал их наставник, – когда меня арестовали второй раз. Дело было уже не в Воронеже, а в Москве, Гражданская война давно закончилась, шел двадцать пятый год, вполне благополучный. У меня, – продолжал Жестовский, – всегда было живое воображение. Я отчаянно боялся любого насилия, в первую очередь, конечно, избиений, пыток, которые оно рисовало мне в мельчайших подробностях, тем не менее целый месяц запирался, ни в какую не желал сотрудничать со следствием. А потом будто прорвало. За несколько дней допросов я выложил всё, что знал, после чего совершенно неожиданно почувствовал такое же облегчение, как раньше после исповеди. То есть ту же самую нутряную чистоту.

Потом в ссылке я не раз к этому возвращался, думал, откуда она, и пришел к выводу, что и англосаксонское право требует от подсудимого говорить правду, только правду и всю правду. То же и в Писании: нигде не сказано, кому и когда ее надо говорить, а когда не надо. Наоборот, везде речь о том, что Высшей силе правда угодна. С тех пор так и повелось, что на допросах я не запираюсь, с радостью выкладываю, что знаю и обо всех, о ком знаю.

И, наверное, следователи, – продолжал Жестовский, – ценят мою искренность, думаю, что в моей правде, кроме прочего, они видят подтверждение своей правды – и за это мне благодарны. Оттого, хотя случалось, что обвинения, которые против меня выдвигались, иди дело своим чередом, должны были кончиться пулей, они так писали обвинительное заключение, что в последний момент приговор смягчали. Ну вот, – заканчивает круг наставник, – большинство моих подельников давно лежат в земле, а я, как видите, еще ее топчу”.

“Начинается новый круг, и кто-то из молодых, – рассказывает Кошелев, – кто может и крещен нянькой, но никогда не подходил к причастию, принимается выпытывать у учителя, какое оно – чувство чистоты после исповеди. Впрочем, – говорит Кошелев, – это всем интересно, как и почему родители, хотя семья была священнической, не понимали его, до семи с лишним лет не давали причащаться”.

“Дело не в том, – говорит Жестовский, – что отец считал, что мои прегрешения невелики, огород городить не из-за чего. Его друг, хороший детский врач, убеждал мою мать, что я очень впечатлительный мальчик, и может статься, что ранняя исповедь для неокрепшей натуры окажется чересчур сильным испытанием. В общем, из причастия выйдет не добро, а зло.

Но через пару месяцев после семилетия, – говорит Жестовский, – я наконец добился своего и, как мой двоюродный брат, отстояв полную обедню, пошел исповедоваться к нашему приходскому священнику отцу Михаилу. Потом, – рассказывал зэкам Жестовский, – будет ощущение неслыханного счастья, но прежде, когда я один за другим каялся священнику в грехах, чуть ли не с рождения обо всех, что помнил, был ужас – так их оказалось много, и каждый был таков, что, как бы снисходительно ни относился ко мне отец Михаил, отпустить их он не сможет. А дальше это невозможное счастье – ведь ты уже потерял надежду, можно сказать, заживо себя похоронил, но тут священник покрывает твою голову епитрахилью, дает поцеловать крест и говорит: «Ныне отпускаются тебе твои грехи, иди, сын мой»”.

И то же самое всякий раз, как он ходил к исповеди. Не делался слабее ни ужас перед грехами, ни ощущение безграничной радости, когда наконец целовал крест. “В отрочестве, – говорил зэкам Жестовский, – я пытался понять, откуда эта радость, даже если грех, в котором каешься, невелик, и пришел к выводу, что зло, какое бы оно ни было, будто нож, режет тебя изнутри, режет и режет, и лишь исповедь да благословение Божие способны очистить рану, успокоить ее, заживить. Но после революции, – заканчивает Жестовский, – жизнь у меня, как и у других, пошла наперекосяк, я перестал ходить причащаться и не ходил почти семь лет”.

Тут, по словам Кошелева, кто-то из зэков спрашивает: всё же как так получилось, что он, человек церковный, бывший семинарист, к двадцать четвертому году превратился в идейного коммуниста? Учитель отвечает и на этот вопрос, говорит, что еще в начале восемнадцатого года к ним в самарскую семинарию приехал правящий архиерей, владыка Анастасий. Заняв кабинет ректора, он вызывал к себе одного воспитанника за другим и каждого спрашивал, что тот думает о происходящих событиях, то есть к чему нам всем следует готовиться.

Он, Жестовский, тогда сказал владыке, что ревнители благочестия считали, что литургия есть временное осуществление Царства Божия на земле. Но сейчас немалая часть народа убеждена, что нынешнее общее дело – строительство коммунизма – есть не временная, а именно что нескончаемая, никогда не прерываемая литургия. Соблазн сподобиться этого силен – новый Израиль вряд ли устоит.

“А вообще, – продолжает учитель, – причин было много, и они были разные. Тут и эмиграция родителей, и мое разочарование в церкви, которая всё решительнее попадала под влияние обновленцев, но, пожалуй, всё началось даже раньше обновленчества. Я до сих пор помню, как после свержения Николая II по церквам звонили колокола, служились благодарственные молебны, и покатилось: в нарушение церковных правил монахи стали переизбирать игуменов, а клир – епископов.

В общем, с одной стороны, церковь отдалась ереси, а с другой, я сам пошел работать на завод и там в свою очередь попал под обаяние прелести, о которой уже говорил – страстно увлекся идеями большевиков о справедливом, научно организованном обществе. Был убежден, что все мы и очень скоро будем жить при коммунизме, в раю, построенном собственными руками и здесь, на земле.

Я, – рассказывал Жестовский, – настолько был этим увлечен, настолько считал своим, что даже решил, что без меня не обойдутся, необходим и мой личный вклад в строительство земного Иерусалима. В двадцать пятом году я разработал план создания нового пролетарского языка, а когда был арестован, рассудил, что, раз органы возбудили дело против человека, столь преданного делу партии, значит, теперь и в ГПУ правит бал отъявленная контрреволюция. Ни при каких условиях нельзя брать греха на душу – сотрудничать с ними.

Я, – возвращается, с чего начал, Жестовский, – ушел в полную несознанку, почти целый месяц будто воды в рот набрал. Меня день за днем тягали на допросы, но я твердо стоял на своем, отказывался давать какие-либо показания. А потом, сам не знаю как это вышло, может, просто накопилась усталость, я ответил на совершенно невинный вопрос, и будто плотину прорвало. Я говорил, говорил – и не мог остановиться. Закончил уже под утро – и вдруг почувствовал в себе такое же ликование, как после исповеди.

И дальше так было всякий раз, когда давал признательные показания. То же было в ссылке или уже на воле, когда я писал еженедельные отчеты районному уполномоченному, который меня прежде завербовал, так же, – объяснял Жестовский, – и тут, на зоне, когда со мной хочет переговорить лагерный кум. Возможно, – продолжал он, – это невыносимое облегчение знакомо и вам: но откуда оно, я не знал, ведь жизнь как была собачьей, так и оставалась.

Жрать нечего и нечего на себя надеть, чтобы хоть немного согреться. Годами не видишь ни жены, ни детей, может, их больше вообще не увидишь, тут, в вонючем, насквозь промерзшем бараке и подохнешь, а потом с биркой на ноге ляжешь где-нибудь посреди болота на лагерном кладбище. Но однажды вдруг понял, что это не просто правильно, а так и было задумано, потому что в царстве сатаны кабинет следователя или подобный ему кабинет оперуполномоченного есть наша настоящая исповедальня”.

“Здесь, – вел дальше Кошелев, – кто-то из нас ему говорит: что же получается, Николай Осипович? С одной стороны, вы называете советскую власть сатанинской, с другой – требуете не только ничего от нее не скрывать, наоборот, со всей возможной искренностью сотрудничать. Выходит, вы призываете нас, своих учеников, не за страх, а за совесть служить сатане? Разве такой путь может вести к спасению?

Жестовский, – продолжал Кошелев, – говорил лишь о том, что каждого из нас касалось напрямую, никогда не забредал ни в какие философские дебри; среди прочего, мы и за это ему благодарны. Так и тут нам было сказано следующее: «Я и об этом много думал, спрашивал себя, проверял, почему? Нет ли здесь подвоха? И вот к чему пришел: в самом деле, ведь власть сатанинская, а я убеждаю вас ей служить, даже ссылаясь на подписку о неразглашении говорю об этой службе как о таинстве, как о приобщении к таинству.

С церковью понятно – ушел Христос, с Ним из храмов ушла и благодать. Но с государством сложнее. Апостол Павел говорил, что всякая власть от Бога, любая власть, разницы нет, языческая она или христианская. Ясно, что о советской власти Павел ничего не знал, но с языческими царями он дело имел, от них и смерть принял. И всё равно твердо стоял – что от Бога.

Почему так? Да потому, что государство, какое ни возьми, в этом, – говорил Жестовский, – они едины: поставлено Богом, чтобы уберечь нас от смут и общего хаоса, который косит народ, будто траву, не разбирает, кто прав, кто виноват. Ясно, что это – уберечь от хаоса – к советской власти тоже относится. Получается, что и в наше время толику благодати власть сохраняет, оттого и требует от церкви, чтобы ее поминали в ектеньях. Отсюда и остальное».

«Ну хорошо, – сказал тот же голос и, хотя вокруг зашикали, Жестовский велел его не прерывать. – Многих из нас на следствии день за днем избивали, били до полусмерти, некоторых покалечили, заставляя дать показания на людей, которые были ни в чем не виновны. Бывало, что и на людей, которых мы вообще не знали. Как нам тут следовало себя вести, Николай Осипович? Подписывать протокол, который подсунул следователь, или быть готовым претерпеть любые муки, но не подписать?»

«Нет, – сказал Жестовский, – обязательно подписать. Почему так? – продолжал ваш отец. – Мы то и дело повторяем, что пути Господни неисповедимы, провиденциальный смысл очень многого в нашей жизни был и останется от нас скрыт, мы его не узнаем. Верховная власть есть наместница Бога на земле, смысл того, что она делает, опять же тайна, и, когда она соглашается приобщить вас к ней, сделать своим соучастником, напарником, не отказывайтесь, наоборот, отнеситесь к этому с доверием и уважением.

Потому что разве человек может знать, что за люди, на которых вас заставляют дать показания? Может, они замышляли новую гражданскую войну или, хоть и не со зла, по недомыслию, тормозили наш путь в коммунизм, а то были просто не такие, как все, и это мешало власти управлять остальными? Так и так судьба их уже решена, и ваши показания нужны для одного – соблюдения формальных требований закона. Оттого пускай каждый знает: какой бы протокол на следствии ни подписал, он прав и никакого греха на душу не взял.

Но всё еще серьезнее, – продолжал Жестовский. – В людях накопилось чересчур много зла; чтобы нас отмолить, спасти, божий мир должен до краев наполниться благодатью. То есть необходимы тысячи тысяч новых святых и великомучеников. Государство, которое заставляет нас давать показания на будущих невинно убиенных, и мы, которые их даем, сообща творим эту искупительную жертву. Несомненно, – закончил он тогда, – Высшей силе она угодна».

В другой раз, – вспоминает Кошелев, – Жестовский стал объяснять, что Страшный суд не приговор «тройки», как многие из нас думают. Хотя, как и «тройке», Господу всё ведомо: и грехи, которые совершил человек, и его греховные помыслы. То есть, пусть зло и не совершено по телесной или иной слабости, наша готовность на зло, наше его приятие наличествует. Конечно, и одно, и второе, и третье будет учитываться, но приговор от этого зависит лишь отчасти. Главное – понимание человеком его грехов, наш ужас перед ними.

Откуда он берется в человеке и как будет велик, не знает никто, даже Господь, но с него и начинается наше раскаянье, наше деятельное участие в борьбе со злом, то есть приговор в первую очередь зависит от ужаса человека перед жизнью, которую он прожил. Если этот страх в тебе непрочен, вот-вот сойдет на нет, не жди милости. Раскаянье, заканчивает ваш отец, и есть путь человека из Египта в Землю обетованную. Ты можешь пройти его, не плутая сорок лет по Заиорданью, сразу войти в Рай, в Дом Спасения, а можешь так и кануть в безводной пустыне”.

Через три дня, 21 декабря. Опять же за чаем. Немного посплетничав о соседке, у которой комната справа от нее, Электра снова возвращается к Кошелеву.

“Понимаете, мы много о чем с ним говорили, и как-то раз он сказал, что невозможно умирать молодым и без вины виноватым. Ведь ты еще не совершил ничего героического или прекрасного, даже по-настоящему никого не любил, и вот уходишь – с этим нельзя примириться, как ни пытаешься, получается нелепица. Что тебя убивают за глупый, никому не нужный анекдот – это уже само по себе парализует, отнимает силы, которых и так после следствия и этапа совсем мало.

И вот, – говорил Кошелев, – ваш отец, Галина Николаевна, сумел мне и другим объяснить, что это не бред и не скверная шутка; в том, что выпало на нашу долю, много правды и много смысла. То есть всё не зря – и наши страдания, и наши смерти, не зря даже наша трусость, когда в последней надежде спасти шкуру мы одного за другим закладывали всех, кого знали. То есть он объяснил нам нашу вину, цель и назначение того, что мы приняли, и вдруг оказалось: мы не случайные жертвы, наоборот, честно и без ропота несем всё, что предназначили именно нам. Многим это дало силы, чтобы дожить до дня, когда окажемся на свободе”.

“Глебушка, милый, – говорила мне Электра на другой день, – Кошелев рассказывал, как они, окружив отца, будто детсадовская малышня свою воспитательницу, стайкой прогуливаются по зоне, слушают, что́ он проповедует, но отец никогда не отказывался поговорить, объяснить, растолковать, что нужно каждому из них по отдельности.

Так же и сам Кошелев, – говорит Электра, – если видел, что я его не понимаю, – всё заново повторит, на все вопросы самым внимательным образом ответит. В общем, я вам рассказываю ровно то, чему учил отец; тем не менее, меня не оставляет, что когда он там, на зоне, проповедовал, прямо за ним как тень шел Сметонин и, будто Аарон при Моисее, всё обращал в формулы. В эти ужасные, в эти свои совершенно безнадежные парадоксы.

Вот, например, другое воскресенье. А так всё то же: и зона, и бараки, и петляющая между ними тропинка. По словам Кошелева, отец начинает с того, что на его месте сказал бы, наверное, любой, кто относит себя к истинно православным христианам. Говорит, что мир сделался царством зла, все мы предались и продались сатане. Спаситель ушел, бросил нас на произвол судьбы, когда понял, что нам уже не поможешь, мы сделали свой выбор. Раз в мире больше нет Спасителя, то нет и Земли обетованной, идти некуда, наш нынешний путь, о чем уже не раз шла речь, не дорога, а стояние у горы Синай.

Это стояние как путь – первый сметонинский парадокс. Как долго мы тут будем стоять? А кто его знает, может, и до скончания веков. В чем суть этого стояния? Как и при Моисее, наше стояние при Синайской горе есть гражданская война, и она не кончается, год за годом нон-стоп, без перерыва всё идут и идут новые чистки да казни. Тут вопрос: но ведь когда убивают каждого десятого, и снова каждого десятого, и снова страдают невинные. «Это касается нас всех, – все мы спрашиваем и вашего отца, и себя: виновен ли лично я или просто попал под раздачу?»

Во-первых, отвечает учитель, знать свою вину не может никто, это, так сказать, дело не нашего разумения, и юрисдикция это тоже не наша, о таких вещах известно одному Господу. Кроме того, тому же Господу никто не мешает так расставить народ, чтобы каждым десятым всякий раз оказывался именно виновный, а безгрешные тихо-мирно шли по своим домам.

«Но почему же нам не приходит в голову, – повторяет слова отца Кошелев, – что, может быть, Господу и стараться не надо, не надо тасовать нас, будто колоду карт, как говорят шулеры, правильно ее заряжать, потому что среди нас нет невинных? Разве не все отплясывали вокруг тельца и разве опять же не все мы добровольно перекинулись, взяли сторону антихриста? Спаситель как столп посреди чистого поля стоял-стоял один-одинешенек, лишь потому ушел, что понял, что никому из нас не нужен».

Господь при горе Синай, после того как евреи с согласия Аарона отлили себе тельца и несколько дней скакали вокруг него как оглашенные, предлагал Моисею всех их, а отнюдь не каждого десятого, пустить под нож, а от Моисея породить новый народ. Смирился только потому, что Моисей наотрез отказался. Но раз виновны мы все, невинных в нашей среде нет – сколько ни ищи, никого не сыщешь, – значит, что Гражданская война, что последующие казни, даже если от них погибнет больше, чем каждый десятый, есть не кара Господня, а милость и снисхождение. Великая милость и великое снисхождение. Так к ним и следует относиться – это второй отцово-сметонинский парадокс.

«На том, что вечное стояние подле горы Синай и вечные же казни есть основа основ литургики в царстве сатаны, – продолжал Кошелев, – ваш отец обычно заканчивал введение в тему.

Всякий раз, – говорил он, – мы это точно знали, потому что тут и как будто ни с того ни с сего он начинал тихонько подхихикивать. Дальше всё, что ваш отец проповедовал, так или иначе сопровождалось этим его смехом, мелким и довольно гадливеньким. В другой раз, – рассказывал Кошелев, – ваш отец, Галина Николаевна, хохотал громко, раскатисто: охранники даже на нас оглядывались.

И для этого смеха, – говорил Кошелев, – у вашего отца были веские основания. Ведь так вроде бы получалось, что везде клин и никому не спастись. У сатаны и врагов не осталось, мир у его ног, всеми он признан, и все его славословят. Но ваш отец, – продолжал Кошелев, – видел очень далеко и понимал, что антихрист не покладая рук роет себе яму. Причем ударно роет, по-стахановски. Перекрывает нормы в сто и двести раз. Если бы мы всей страной так работали, пятилетка была бы выполнена в месяц, может, в месяц с четвертью. Но сейчас речь не о пятилетке, а о яме, которую антихрист копает с таким энтузиазмом. О яме, в которую он снова и на веки вечные провалится в преисподнюю, где ему и место. Провалится с таким грохотом, с таким треском, что пыль над этой ямой будет висеть еще не один год.

В общем, дьявол, как и должно, опять в преисподней, а Христос среди нас, здесь, на земле, ну и конечно, на небесах. Восседает на роскошном троне, а вокруг в белоснежных одеяниях, будто бабочки, порхают ангелы.

Идем дальше, – продолжал Кошелев. – Ваш отец не только потому подхихикивал, что видел, как сатана роет и роет себе на погибель. Он и другое видел. Все мы были уверены, говорили друг другу, что вот Спаситель, мы на Него надеялись, а Он взял и даже не попрощавшись ушел из нашего мира. Бросил свое стадо на произвол судьбы. Не то считал ваш отец. Он объяснял, будто кажется, что Христос и вправду повернулся к человеку спиной, ушел не оглядываясь, на самом же деле, если внимательно присмотреться, Спаситель, где бы Он ни прошел, везде ставит на сатану капканы, готовит для него ловушки.

Мир теперь – царство сатаны, тут спору нет. Но для самого сатаны, что бы он на сей счет ни думал, его царство – не весенний луг, по которому, лишь вздумается, можно туда-сюда бегать взапуски, а настоящее минное поле. Благодаря охотничьим навыкам Спасителя на этом лугу без опаски и шагу не ступишь. Но сатана ничего не видит, а ваш отец видит, оттого и подхихикивает, понимает, что не всё коту масленица, что, как ни изворотлив нечистый, как ни хитер пес шелудивый, скоро Сын Божий ему и здесь, и здесь хвост прищепит».

И это только начало. Потому что сатана и сам хорош, ни на минуту не передохнет, не отложит в сторону лопату, роет и роет. То есть он и один себя погубит, помощь Сына Божия даже не очень нужна. Как же он это делает, если вокруг – всё его власть, без антихристова приказа никто пальцем пошевелить не смеет?

«А очень просто, – отвечает отец. – Вот, например, у нас к высшей мере социальной защиты приговаривают какого-нибудь расстрельщика. Урод сотни людей, ни один из которых ему ничего плохого не сделал, собственноручно из живых в мертвые перевел. Но ведь за что подонка к праотцам отправляют? Совсем не из-за этих несчастных, а за то, что его завербовала разведка персидского шаха и он из подвала своей дачи на станции Ивантеевка прямо в другой подвал, уже шахского дворца в Тегеране, пятый год туннель копает. Но он здесь как слеза, он здесь ни ухо ни рыло, следовательно, кто он? Ясное дело, невинно убиенный. И если не будь дурак расстрельщик наш напоследок успел раскаяться, Господь его по всем правилам на веки вечные освободит от мук Страшного суда, сразу возьмет к своему престолу.

И об этой на шармака спасшейся душе радости на небесах будет больше, чем от сотни душ праведников, на совести которых, в сущности, и грехов никаких нет. И правильно, что больше, ведь этот выблядок прямое сатанинское отродье, но вовремя перекинулся, теперь на равных с другими поет Спасителю Осанну. Вот одна из ловушек, о которой я вам раньше говорил. Нечистый теряет свои кадры, бойца за бойцом. Если так будет продолжаться, Спаситель его совсем обескровит.

Опять же не следует думать, что совсем уж нет по-настоящему невинных душ, которые не просто отказываются работать на сатану, по первому слову готовы за Спасителя жизнь отдать. А что получается, когда их убивают? – спрашивает отец и сам же отвечает: – Получается, что на небе делается больше мучеников и страстотерпцев, больше молитвенников и заступников. И все они дружно возносят молитву за когда-то святую землю и за когда-то святой народ. Хором взывают к Спасителю, просят и просят его вернуться, покарать антихриста. Снова взять под крыло народ, который он когда-то избрал.

Переплетя свои голоса, они в унисон всё взывают и взывают, но сколько их, этих голосов, должно быть, то есть когда они будут услышаны – вопрос вопросов. У физиков есть такое понятие “критическая масса”, здесь она тоже есть, но какая она, пока никому не известно. В любом случае, – продолжает отец, – и тут следует новый сметонинский парадокс: “Своими собственными руками убивая праведников, плодя и плодя новых мучеников, мы не просто готовим конец сатане, мы сами себя спасаем. Это несомненно. Тут и спорить не о чем”».

«Потому что из слов вашего отца, – говорил Кошелев, – ясно следует, что пусть невинно убиенные и уходят, лежат где-то во рвах или на кладбищах возле больших и малых зон в тундре, на болоте – колышек с перекладиной и номер, – но народ, будто он есть чаша, капля за каплей собирает их святость, и уже скоро, совсем скоро, ничего не расплескав, до краев себя наполнит.

Дальше еще один вопрос: у нас на зоне сидит старый зэк, один из шахтинцев, маркшейдер, конструктор горных машин, правда, не из видных. Оттого ему повезло: отделался всего десятью годами. И вот он всё волнуется, зачем нужны открытые показательные процессы, ведь куда дешевле шерстить народ, удалять репьи да колючки, сдирать лишаи, паршу и коросту обыкновенными “тройками”? Нас этот вопрос не очень волнует, трем четвертям моих знакомцев приговор вынесла как раз “тройка”, другим ОСО, и мы уже имели случай узнать у вашего отца, что он о таком суде думает.

И он отвечал, объяснял, правда, мельком и без подробностей, говорил, что и ОСО, и “тройка” – самый что ни на есть точный прообраз Страшного суда, значит, те, кто через них прошел, могут ничего не бояться – хуже не будет. А вот с шахтинцем ваш отец разговаривает особенно ласково, растолковывая суть и назначение открытых процессов, старается не упустить ни детали.

Если раньше, говоря о тех из убитых, кому повезло избегнуть мук Страшного суда, он вспоминал сметонинскую работу “Опричное право при Иване Грозном”, а когда говорил, что Христос от нас ушел, то это потому, что весь мир со всеми своими причиндалами добровольно лег под сатану – статью того же Сметонина “Божественное и гражданское право в делах о староверческой ереси”, то сейчас приходит время третьей сметонинской работы, то есть “Правосознания русской общины”.

Поначалу нам, то есть и шахтинцу, и остальным, повторяется, что хаос и разруха хуже террора и хуже даже самой что ни на есть сатанинской власти. В Китае во время крестьянских войн население уменьшалось раз в десять, а это уже не каждый десятый – девять из десяти. Оттого всякий, кто прошел через показательные процессы, должен знать, что своими страданиями, если карта легла плохо – и жизнью, он засвидетельствовал, что власть в СССР крепка, непоколебима. Врагам, изменникам не на что надеяться, она выдержит любой удар, преодолеет любые трудности. Конечно, расслабляться не след, вреда от злопыхателей немало, из-за тех палок в колеса, что вставляют нам саботажники, мы до сих пор и не добрались до коммунизма. Но власть бдит, в итоге берет и будет брать вверх над супостатами.

В общем, мы можем спать спокойно, ничего не бояться. То есть, говорил шахтинцу ваш отец, любой инженер, который после показательного процесса получает пулю, должен знать, что всё не зря, больше того, всё правильно, своей смертью он сослужил родине лучшую службу, чем самый изобретательный, самый титулованный из его коллег. Потому что его судьба так запугает врагов новой советской общины, нашего советского мира, что они станут обходить нас за километр. А сколько их, недругов, процессы и вовсе образумят, заставят вообще отказаться от диверсий и вредительства. Но даже не это в открытых показательных процессах главное.

“А что же?” – спрашивает шахтинец, следом вразнобой и мы.

После некоторой паузы ваш отец отвечает: “Даже во времена антихриста, когда сделались безблагодатны все таинства, в числе их и таинство исповеди, необходимо любыми средствами сохранить, сберечь в народе память, что человек не может уйти – иначе душе не успокоиться, – не покаявшись перед народом. Не испросив прощения за всё плохое, что он совершил в этой жизни. То есть он должен открыться в своих грехах, покаяться перед «миром», после чего кротко ждать назначенной ему участи”.

Шахтинец: “Но ведь ни я, ни другие, кто проходил по моему делу, не совершали ничего, в чем нас заставляли покаяться, – мы не заваливали лавы пустой породой и не затопляли водой угольные горизонты, не убивали шахтеров, устраивая взрывы метана, и не ломали шахтное оборудование”.

Отец: “Это неважно, важно лишь, что народ, который присутствовал или читал в центральных газетах отчеты о процессе, считал, что вы говорите чистую правду, честно и поименно называете каждого из организаторов, соучастников актов саботажа, диверсий, так же убедительно, с точными цифрами и примерами, объясняете, кто когда и за какие деньги вас завербовал и почему вы оказались слабы, уступили, поддались шантажу. Значит, он это запомнит, значит, в нем останется, что иначе и быть не может. Иначе ни в чем и нигде нет ни смысла, ни правды, если человек даже в свой последний час упорствует, не желает прилюдно и всенародно покаяться, попросить прощения за зло, которое он нам принес. Ведь другого шанса со всеми примириться у него уже не будет.

Так что, – закончил ваш отец, – и в одном, и во втором, и в третьем каждый, кто прошел через показательный процесс, прав перед «миром». Да, когда Господь раскладывал уроки и повинности, ему выпала тяжелая служба, но он не уклонился, взвалил на плечи и честно ее понес. Ясно, – сказал ваш отец теперь уже только шахтинцу, – что вам это зачтется”.

“К своей старой идее, что нынешнему времени необходима совсем другая литургика, – говорила Электра, – отец будет возвращаться еще не раз. Он и мне часто говорил, что прежняя была создана для мира, в котором бал правил Спаситель, для времени, когда мы не просто знали, что Он есть, что Он нас ждет, а Его воочию видели, оттого и шли к спасению твердо, уверенно. Сейчас же, когда Сын Божий ушел, когда в нашем мире Его днем с огнем не сыщешь, идя прежним путем, единственно, к кому можно прийти, – это к сатане. Врагу рода человеческого, который с таким мастерством изображает из себя Спасителя, что все готовы, только и ждут обмануться. Или уже обманулись.

Какой же должна быть литургика в царстве сатаны, в мире, где спасителя больше нет? Если верить отцу, то ясно, что речь больше не идет о пути в Землю обетованную – как и остальное, она тоже попала под власть антихриста, идти туда не надо. Он не уставал повторять свою любимую мысль, что это вообще больше не путь, а именно что нескончаемое стояние у горы Синай. Стояние и вечная чистка избранного народа Божия. Его, вопреки Моисею, решительное самоосвобождение ото всего иноприродного.

Только когда освободимся, ни на день раньше, нам будет возвращено Обетование. Земля, которой нас манили, снова исполнится благодати, станет святой. Исход опять обретет цель и смысл. Отсюда, по словам Кошелева, непреложно следовало: всё, что сейчас делает Сталин, не просто необходимо и правильно, – это то служение Богу, которое Ему угодно. Оно и должно стать основой новой литургики, нашего нового «Общего дела»”.

Дней десять спустя и опять же за чаем

Электра: “Как бы ни менялся взгляд отца на нашу жизнь, роман везде строго автобиографичен. Это опыт его жизни и жизни тех, кого он хорошо знал в лагере, в ссылке и на воле, его собственные доносы, которые я, – показывает Электра, – вот этой рукой перебеливала, и то, как он, арестованный, вел себя на следствии. Это зона – блатные, мужики и придурки, это начальник лагеря, опер КВЧ, конвойные – и всё выше крыши переполнено страхом. Каждый, лишь бы уцелеть, готов донести на своего товарища, соседа, даже на мать с отцом.

Тему страха в романе, как в настоящей греческой трагедии, сопровождает хор детей, чьи родители только недавно были арестованы. Один за другим дети своими звонкими голосами каются, что были оппортунистами, соглашателями, не имея настоящего классового чутья, сосали грудь матерей, которые оказались врагами трудового народа.

Но потом, – продолжала Электра, – как объяснял мне уже Телегин, отец счел, что хора мало и, судя по его собственным показаниям, незадолго перед арестом приписал к одной из глав романа авторское отступление на манер того, каким Николай Васильевич Гоголь закончил свою поэму «Мертвые души». Впрочем, мужу, – говорила Электра, – отступление не понравилось, в любом случае оно решительно уступало оригиналу.

С тех пор, как Гоголь напечатал поэму, завершив ее образом Руси – птицы-тройки, которая, не разбирая дороги, несется неведомо куда и зачем, минула почти сотня лет – другие времена, другие песни, и у отца Русь – уже не кони в мыле и пене, а блестящая, лоснящаяся от смазки железная машина.

Он пишет ее в виде лязгающего, скрежещущего, но, несмотря на это, стремительного, как в каком- нибудь нью-йоркском небоскребе, лифта. И лифт этот не простой, а социальный. Главное же, как гоголевские кони, обезумевший, осатаневший от того, что ему нигде и ни в чем нет преграды. В мгновение ока он готов вознести любого из нас к самой вершине – к наградам и чинам, власти и славе. И в том, что – «любого», есть та справедливость, то равенство – океан справедливости и равенства, о которых мы век за веком молили, уже отчаялись дождаться. Теперь их хватит на всех, так что мы пьяны без вина.

Подножие этого замечательного механизма, то есть землю, по-английски «граунд», окружает толпа, охватить которую даже взглядом нет никакой возможности, то есть целое море людей. В сущности, это все мы, и все мы в неослабном ликующем возбуждении. Потому что вот-вот лифт опять спустится вниз, чтобы забрать, затем, будто на экспрессе, минуя одно за другим несчетные небеса, вознести наверх избранных.

Это, что скоро мы получим то, о чем не смели и мечтать, конечно, застит глаза, и мы не задумываемся, каким образом верхняя площадка не переполняется. Когда-то спорили, как скоро переполнится Рай Небесный, уж больно много развелось праведников, всех не испоместить; а может, от нас просто скрывают, что там уже под завязку, но церковь сумела убедить прихожан, что Рай очень велик, место рядом с престолом Господним найдется для любой искренне верующей души. Господь только о том и мечтает, как бы умножить их число.

Но для отца, когда он писал, как лифт, не сбавляя хода, пронзает небесную твердь, это была лишь метафора, а так мы хоть и воспарили, оторвались от постылой земли, всё же не настолько, чтобы не бояться давки на верхней площадке. Снисходя к нашим страхам, отец достраивает шахту лифта, будто короной венчая ее еще одним замечательным механизмом – блестящей оттого, что тоже вся в масле, гильотиной.

Нож гильотины ходит вниз-вверх, то есть, в сущности, она и лифт – кровная родня, союз их естествен. Гильотина без устали расчищает верхнюю площадку, потому даже на самом верху человек может свободно и полной грудью дышать. Гильотина исправна, она никогда не останавливается и не киксует, удары ее резака, как и стук падающих голов, – будто метроном отсчитывает, диктует ритм нашего времени.

И люди согласны, что это правильно. Впрочем, отдельные отщепенцы тоже попадаются. Кто-то вдруг негромко скажет: «Мертвые сраму не имут». Ему в ответ уж совсем шепотом: «Тем более что права голоса они лишены»”.

“То есть, – возвращается назад Электра, – по словам Телегина, роман отца поначалу строился довольно прямолинейно, и ни на шаг не отклонялся от канвы мифа о восставшем против олимпийских богов Прометее. Его главный герой Мясников по первым страницам – законный сын греческого понимания жизни как нескончаемого вращения по кругу. А тут ему вдруг открывается, что мир не орбита, с которой не сойти, не страшной глубины колея, из которой не выбраться. Известно, что греки не сомневались, что в нашей жизни ничего не меняется, идет раз и навсегда заведенным порядком. Больше того, с каждым оборотом колеса мир делается только хуже и хуже. И вот Мясников восстает против этого порядка вещей. Решив его уничтожить, с головой бросается в революцию. План его прост: когда она победит, а это неизбежно, он и другие вожди большевиков самым скорым маршем поведут измученный рабством народ в светлое будущее коммунизма.

Вслед за Мясниковым отец писал революцию как вселенских масштабов катаклизм, как космического размаха смуту, цель которой разорвать греческую удавку, затянутую на народном горле. То есть для Мясникова она настоящий Исход, в ней сама возможность спасения, а Гражданская война, которая тенью следует за революцией, – финальная схватка сил добра с нашим собственным злом.

Как я уже говорила, – продолжала Электра, – в романе чем дальше, тем увереннее отец разделяет правду Мясникова, готов подписаться под каждым параграфом, под каждым ее пунктом. В частности, к финалу он, как и Мясников, убежден, что избрание великого князя Михаила на царство еще на несколько лет затянуло бы кровопролитие. Так враги большевиков в нескончаемой сваре, но стоит появиться общему предводителю, они сплотятся, и братоубийственная бойня займется с новой силой. За что народ Божий заплатит еще сотнями тысяч жизней.

Правда, в 1960 году, уже в Зарайске, когда я вдруг принялась допытываться, почему он не восстановит роман, отец бросил, что сейчас куски, связанные с Мясниковым и великим князем Михаилом, сделал бы по-другому. Куда подробнее написал бы о той кольцевой структуре, бездонной воронке, что засосала Романовых. В ней, в этой воронке, как и Мясников, он теперь видит завершенность их миссии, окончательность гибели. Сказал, что в лагере, тоже как Мясников и наверняка под его влиянием, стал нащупывать выход их этого кольцевого тупика, этого безнадежного вращения, которое никого и никуда не ведет, лишь исправно возвращает тебя в начальную точку.

И другое, что с каждым годом кажется ему лишь важнее. Мы гуляем по берегу Оки, и он, пересказывая мне мясниковскую «Философию убийства», как раз сцену убийства князя, говорит: «Посмотри, как он пишет Михаила, который всё верит, что его не убьют – ему же это обещали. – И продолжает: – Почти что белая ночь. Могучие закамские ели, будто ливанские кедры, подпирают низкое пермское небо. И пустое гулкое пространство, разрываемое карканьем стаи ворон да треском пистолетных выстрелов… И Михаил, который начинает понимать, что это не расстрел – литургия, и он не жертва, а агнец, которого во имя искупления народа решено возложить на алтарь».

Поначалу, – продолжала Электра, – отец, вторя Достоевскому, писал Мясникова как одного из Карамазовых, плоть от плоти этого обезумевшего семейства, но к середине «Агамемнона» Мясников уверовал и твердо берет сторону Спасителя. Поворачивает и идет к Нему. В романе его добровольное обращение к Единому Богу само собой и разом низвергает с Олимпа весь греческий пантеон. Делает из прежних богов ничтожных бесов. Как все убеждены, на веки вечные отправляет их свору в адскую бездну. Ясно, что ненависть этих тварей к Мясникову, как и их желание вернуться, снова вкушать жертвоприношения, внимать хвалебным гимнам и песнопениям, не знает границ. Оттого каждого, кто год за годом преследовал Мясникова, то есть в первую очередь себя и моего мужа, отец пишет совершенно безжалостно как законных членов бесовского сообщества”.

6 августа 1983 г.

Опять же за чаем со смородиновым вареньем.

“В романе, как я уже говорила, – продолжает Электра, – если взять обе линии: семейную и литургическую, было три главных мужских персонажа – отец, Сметонин и Вышинский. Легин с самого начала у них на подхвате. Кстати, всех четверых отец вывел под своими настоящими или легко узнаваемыми фамилиями. Было и два женских, тоже между собой не равные – моя мать и я. Мать отец писал чистопородной гречанкой, этакой «беззаконной кометой в кругу расчисленных светил». Кометой огромной силы и неистощимой энергии, но главное – безграничной внутренней свободы. Презирая рабскую расчисленность, она переходит с орбиты одной планеты на орбиту другой, всё равно как горьковский буревестник, походя сметая привычные устои, отношения. В космосе само ее наличие – источник постоянного «возмущения» (это, объясняет мне Электра, не метафора, а общепринятый астрономический термин) всех и вся.

То есть дело не только в отце и в Легине, хотя историю отношений матери с ними обоими, ее уходы и возвращения, отец написал подробно и честно. В роман попала не только каждая перемена участи что того, что другого, но и как она пыталась всех убедить: что бы ни значилось в наших метриках, настоящим отцом меня и Зорика был Легин.

Как я понимаю, это одна из самых безнадежных глав романа. Мать представлена в ней как космическое, вселенское зло. Как разрушительница самого порядка вещей, незыблемого, как он был установлен при сотворении мира. История с дневником, когда мы первый раз нашли в себе силы отступиться от матери, приняли сторону отца – катарсис, неожиданно светлый ее финал.

То есть в этой части, – продолжала Электра, – роман написан совершенно реалистично, нет и малейшей попытки что-то затушевать, скрыть. С событиями вокруг дневника отец связывает начальные, пока робкие попытки космоса восстановить прежнюю гармонию, постепенно победить хаос. Раньше мать уносило бог знает куда, а остальные в горестном недоумении подбирали обломки, в тетрадке, столбиком подсчитывали протори и убытки, то есть прежде она не знала ни узды, ни удержу, но теперь она будто теряет кураж и дальше несколько лет безропотно обращается вокруг отца и нас с Зориком.

В отцовском романе космос вообще занимает важное место, – продолжала Электра. – Сначала его, когда он еще греческий, разрушает Мясников, чтобы дать народу исход, указать прямую дорогу в Светлое царство. Потом, уже на марше – новый порядок пока только устанавливается, еще не окреп, – его, причем даже безжалостнее, чем в свое время Мясников, – крушит мать. В романе отца (к этой метафоре он будет возвращаться и возвращаться) мать не только «беззаконная комета», одновременно она и те жёны-хананеянки, что прямо на мужних ложах уводили народ от Единого Бога, совращали его в идолопоклонство. Мужчина наедине с женщиной слаб и податлив, – писал отец, – что пророку Иезекиилю было хорошо известно, но сколько он ни требовал от сыновей Иакова расстаться с хананеянками, гнать их от себя поганой метлой, народ его не слышал. Словно послушный матери младенец, вслед за хананеянками вновь без устали кадил бесчисленным ваалам, давно уже обыкновенным бесам, сброшенным в аид.

И вот теперь уже мать, всё равно как язычницы из самых бездн ада, принимается выводить, возвращать бесов в светлое советское царство. Тихой сапой всем на погибель, она прямо к нам в СССР ведет одного беса за другим, пока их не делается так много, что устрашенный Спаситель решает бежать. С тех пор мы и живем в царстве сатаны. Ясно, что в отцовском романе мать играла и роль карамазовской Грушеньки, только более волевого, более жесткого извода. Среди прочего, отец подчеркивал это рассеянными по тексту намеками, что у матери и со Сметониным (в романе Тонин) и с Вышинским (в романе Прокурор или Шинский) тоже были близкие отношения (насколько я знаю, никакой напраслины он не возводил – в «Агамемноне» правда, – только в этих двух случаях связь оказалась мимолетной).

Как ни странно, – говорила Электра, – если брать в космическом плане, моя роль в романе получалась не меньше материной, но в тексте, в общем, меня было немного. В романе я и мать – прямые антиподы. Я этакая тяжеловесная, малоподвижная махина. Если и способна что-то поменять в своей жизни, то один-единственный раз. А в остальном ценю спокойствие, предсказуемость, готова ради них терпеть и терпеть.

Решив связать судьбу с Легиным, я, будто бильярдный шар, пинг-понговский мячик, одной своей массой вышибла мать с орбиты вокруг него. Как выяснилось, она, на свою беду, была хоть и стремительна в перемещениях, но уж слишком легковесна. После нашего столкновения прежняя сила к ней уже никогда не вернется. То есть я просто не оставила ей ничего другого, кроме как в начале жизни снова перейти на орбиту отца. Впрочем, – заключила Электра, – и в этой связке, если взять историю романа, она сумела вызвать немалое «возмущение».

Налив нам обоим еще по стакану чая, в очередной раз до краев наполнив плошки вареньем, Электра вдруг решила, что рассказанное сегодня недостаточно убедительно, значит, стоит зайти с другой стороны.

“«Агамемнон», – сказала она, – был построен, весь держался на парных конструкциях. Часто до времени это не было выведено на поверхность, лежало под спудом, тем драматичнее выходило, когда на сцене нежданно-негаданно ты сталкивался с оппонентом. Пары были разного уровня и разного свойства, но в общем всё росло из Священного Писания.

Читавшие роман в один голос утверждали, что он с самого начала и был задуман как комментарий к Писанию. И другое: что по мере развития действия отцовский комментарий всё решительнее склонялся к манихейскому. Последнее, наверное, естественно, – продолжала Электра, – коли пишешь мир, из которого ушел Спаситель. Равновеликость добра и зла тут напрашивается. Напрашивается, – повторила она твердо, и повела дальше: – Добро и зло – два главных полюса романа, силовые линии между ними, будто канаты, прошивают его, не дают повествованию распасться на части.

Понятно, что трудностей здесь было немало, в «Агамемноне» много героев, вдобавок они не статичны, мигрируют, суетятся, словно хотят нас запутать, меняются местами. Еще хуже другое: полюса никогда не образуют правильного магнита, сплошь и рядом ты половинка сразу нескольких пар, и все тянут тебя в разные стороны, в разные же стороны толкают. При подобном раскладе искушение, как мать, сделаться блудливой кометой, очень велико. Что и у других литераторов, в отцовском романе каждая из линий натяжения – судьба конкретного человека, более того, известны их прототипы, да и написан роман так, будто перед нами документальная проза.

Отец, – продолжала Электра, – считал, что в мире, в котором живет человек, он сразу и канат, и идущий по нему канатоходец. Канатоходец этот давно и безмерно устал, оттого его шатает, буквально водит из стороны в сторону. Один Бог знает, как он еще не свалился. И всё же, помогая себе шестом, он из последних сил удерживает равновесие. Но стоит канату ослабнуть, тем паче если он порвется, никакой шест уже не поможет. А дальше добро и зло смешаются в такую невообразимую кашу, что и не разберешься, кого надо спасать, а кому самое место в аду. В общем, оба, и Спаситель и сатана, махнут рукой и уйдут восвояси”.

Затем, если верить моим записям в тот вечер, Электра переходит к подробному разбору этих романных пар. Первая: сатана и Спаситель – тут вопросов нет, всё понятно. Вторая: Мясников, он же Смердяков, и мать – напомню, что в романе она играет роль Грушеньки. Третья: снова Мясников и его оппоненты – нынешние Карамазовы. Никаких намеков, кто из них кто, даже кто один из братьев, а кто старший Карамазов, Федор Павлович, в тексте нет. Просто их четверо: адвокат Тонин, прокурор Шинский, сам отец и Легин.

Будто между делом Электра вдруг зло бросает, что Тонин с Шинским взрыхлили, подготовили почву, но именно отец с Легиным наконец раздавили Мясникова, как последнюю гадину, наглядно показали, что будет с каждым, кто осмелится поднять на нас руку. Оппозицию “мать – Мясников” Электра тоже дополняет несколькими важными соображениями.

Сегодняшние посиделки затянулись: что ей, что мне давно пора спать, когда она говорит, что в отцовском романе Мясников, как может, торопит время, когда мы, советский народ, вырвемся из неподвижного греческого понимания жизни, ее смысла и назначения. Примем наконец, что Спаситель нас ждет. Ждет давным-давно, уже заждался и, стоит нам встать на ведущую к нему дорогу, сделать по ней первые шаги, мы увидим Светлое царство.

“Как известно, Христос у Луки говорит: «Сказываю вам, что так, на небесах, более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». То есть одна-единственная душа кающегося грешника способна вернуть в Мир Сына Божия, спасти нас. Но тогда, пишет отец, имея в виду якутку, получается, что и одна-единственная душа, которая творит зло так лихо, так весело, как она, творит, будто о Сыне Божьем никто никогда не слышал; душа не то что не думающая о покаянии, а отрицающая его, смеющаяся над ним, будто это и вправду, как сказал Ленин, всего лишь опиум для народа, способна выстроить мир, в котором Спасителю просто не будет места.

В романе отец подробно писал о безумии плотских страстей, которые, прежде закрутив их, как смерч, мать подняла черт знает из каких глубин; о хаосе, что, будто и не заметив, рушит гармонию, которая пусть робко, неуверенно начала восстанавливаться в наших душах – отсюда прямой путь к нынешней сатанинской власти. То есть корень царства сатаны, в котором мы теперь живем, отец уверенно возводит к своей жене и к нашей с Зориком матери”.

13 августа 1983 г.

Неделю спустя. Опять за чаем, уж и не помню, из-за чего меня разобрало. Может, кто-то на работе сделал выговор или с женой повздорил, в общем, был в спутанных чувствах, и меня понесло. Напал на бедную Электру. Произнес настоящую филиппику, что мне в принципе несвойственно. Говорю ей: “И мать, что она вселенское зло, безропотно перепечатывала? Раз за разом перебеливала, перебеливала, а затем всем и каждому твердила, что отец написал гениальный роман?

Нет, – говорю, – милая Электра, это не зло. Злом здесь и не пахнет. Ваша мать – страдалец и страстотерпец, ангел чистой воды. Да еще такой, какого свет не видывал. Тебя поносят, а ты два года буква за буквой собственными пальчиками всё перестукиваешь. И кто поносит? Человек, с которым ты живешь, ходишь за ним, будто мамка, да еще с утра до ночи на него пашешь; тут, скажу я вам, что-то совсем уж неприличное.

Представляю, как она, бедная, печатала. Сначала – или нейтрально или не о ней – если написано хорошо, не скучно, это наверное, было даже интересно. Потом вдруг страница за страницей ты и о тебе – тем более интересно. Даже то, что плохо, неважно. Жизнь ведь штука сложная, все не без греха: я, думает мать, знаю, как Жестовскому со мной было непросто, теперь есть возможность, и он сводит счеты.

Уверен, – продолжаю я монолог, – и особой ненависти поначалу нет, неудовольствие – да, но и здесь, если рассудить, раз он сейчас так обо мне пишет, значит, дальше, когда вспомнит хорошее, тоже можно не сомневаться. То есть ненависти или нет, или ее немного, вдобавок она непрочная, неустоявшаяся, придет – уйдет, снова придет и снова уйдет, и ты как бы не веришь, что останется. Даже что надолго, тоже не веришь, потому что, повторяю, ты с этим человеком живешь – и сейчас живешь, и раньше жила.

Конечно, были разрывы, но потом снова сходились, ложились в одну постель, а получается, что единственное, к чему ты возвращалась, – к этой самой ненависти. Больше того, тебе отрезают последние отходы. Чтобы, значит, никаких иллюзий; подтверждают, что и вправду возвращалась к ненависти, к ней одной, потому что если раньше она была какая-то беглая, то есть, то ее нет, вдруг, мать и уследить не успевает, ненависть делается уже просто космической. Такой, что, кроме нее, и нет ничего. В общем, – подвожу я итог, – в исполнении вашей матери вселенское зло слишком кротко и покладисто”.

“Да нет, – возражает Электра, – зло как зло, и довольно большое. Что же до того, что мать с усердием перепечатывала «Агамемнона», а потом не ленилась, пыталась устроить его судьбу, то тут дело не в кротости. Как и многие, мать панически боялась старости и смерти. Сколько раз я от нее слышала, что вот сегодня она есть, жива-здорова, а пройдет лет десять – пятнадцать – вынесут ногами вперед, и дальше никто о ней даже не вспомнит. Объясняла, что часто об этом думает и что жить с этим нельзя. В воскресение она не верила, может быть только маленькой девочкой, но и тогда совсем чуть-чуть, за окончательную же смерть держала не ад, а то, что тебя не захотят помнить, забудут, будто никогда и не было.

Отцовский роман был ее последним шансом. Она понимала, что если «Агамемнон» окажется хорош, ее, причем именно такой, какой она на деле была (своя фамилия или чужая, неважно), будут поминать еще очень долго. Потому и старалась. Она и отец были в одной лодке, и оба знали, что, если хотят спастись, грести надо в полную силу.

Мать, – повторила Электра, – в успехе романа была очень даже заинтересована. Говорила всем, что отец пишет роман о ней, что она главная героиня. Еще важнее было то, что ей впервые отдавали должное. Она с юности думала о себе как о демиурге, как о космической силе, управляющей мирозданием. Теперь отец, причем публично, об этом свидетельствовал. Конечно, она была ему благодарна, писала мне на Колыму, что он ее воспел, ввел в круг высших стихий, признал в этом круге равной среди равных. Со времен Тротта убежденная, что за ней не признаю́т, отказывают в том, на что она имеет полное право, тут у отца она наконец получала свое”.

11 октября 1984 г.

Разговор долгий, начали в десять часов вечера, закончили под утро. Электра разлила чай и для зачина говорит: “Как бы ни было страшно всё связанное с отцовским романом, я бы многое дала, чтобы хоть одним глазком его прочитать. И тогда и сейчас тут ничего не поменялось, сколько раз представляла, что держу его в руках, прочитав, перелистываю страницу, к чему-то возвращаюсь, перечитываю, затем иду дальше.

Так получилось, что и когда отец писал «Агамемнона», и когда стал его читать, а затем почти сразу начались аресты, мы с Телегиным жили на Колыме, сидели там безвыездно. За четыре года ни разу не выбрались в Москву, да и вообще на Большую землю. Никуда не хотелось, Сережа даже отпуска не брал.

В общем, – говорит Электра, – я с «Агамемноном» разминулась, иначе, как и все, наверное, пошла бы под нож. Мы просто, пока не улеглось, простояли в сторонке, о том, что происходило в Москве, ни Сережа, ни я почти ничего не знали. И потом, когда об отцовском деле до нас что-то стало доходить, всё было обрывками, и я, сколько ни собирала, ни ладила, ничего сложить не сумела.

Впрочем, – продолжала Электра, – может, это и не важно, потому что, сколько бы Сережа мне ни доказывал, что ничего не уцелело, всё отправлено в печь, я этому не верю. Мать печатала на папиросной бумаге, то есть бывало и по пять копий, очень может статься, что какой-нибудь экземпляр подшит к делу, пусть не отца, его подельника, и до сих пор тихо-мирно пылится в лубянском архиве. Ждет лучших времен. Пусть это рабочий экземпляр, то есть без финальной правки, но он есть.

Что ничего не осталось, мне сказал Сережа. Было это в пятьдесят первом году, в ноябре-месяце. Он тогда вернулся из московской командировки, и информация была из первых рук. Ездил он в Госплан, но по старой памяти зашел на Лубянку, потрепаться, поговорить с давними товарищами. Возвратившись же домой, сказал, чтобы я не надеялась, с «Агамемноном» всё так, будто его никогда не было. Прежде, как нас сюда отправили (считай, сослали), он на Колыме сидел бирюк бирюком. Сколько ни тормошила, ни упрашивала: ну поедем куда-нибудь, не хочешь в Москву – тогда в Крым, к теплому морю, у тебя вон сколько отпусков скопилось, – ни в какую. А тут вдруг заявляет, что кровь из носа должен ехать в Первопрестольную.

Наш лагерь построили во время войны возле довольно большого, но небогатого месторождения свинцово-цинковых руд. И вот Телегину приспичило узнать, сколько нужно стране этих самых свинца и цинка. Соответственно, будут расширять лагерь или не будут. Последнее интересовало не только его, но и область, потому что для большего рудника нужно много разного – и стройматериалы, и техника, и дороги. Оттого в обкоме и не посмотрели, что Сережа в опале, без разговоров выписали командировку в Госплан. Значит, что будет дальше с лагерем, один вопрос, второй, что ждет его самого – нет ли смысла пройтись по разным кабинетам, разведать – чем черт не шутит, может, черная полоса и закончилась?

После всех передряг на Лубянке у него осталась лишь пара старых товарищей по Туркменскому погранотряду. Вообще Сережа был человек легкий, компанейский, приятелей немало, но как стало известно, что у Берии на него зуб, они поиспарялись, только двоих он и сохранил. Один как раз сидел на кадрах и, значит, знал, куда ветер дует. Встретиться он согласился не чинясь, но рад не был. Не вдаваясь в подробности, сказал, чтобы Телегин сидел на своей Колыме и не рыпался. Больше того, дважды повторил, чтобы сидел тихо, не видно его было и не слышно, тогда есть шанс – обойдется. Нет – в собственном лагере или в соседнем будет кайлом махать. И добавил, откуда-то знал, что это и госплановской суеты касается.

Впрочем, с Госпланом само оборвалось. В отделе цветных металлов ему сказали, что цинк и свинец нужны, их очень не хватает, но разрабатывать решено другое месторождение – на Урале. Оно и богаче, и к металлургам ближе. Что касается телегинского рудника, то закрывать его не планируют, но и развивать не хотят. На Колыме, что с зэками, что без зэков, любая ерунда встает в копеечку.

В общем, ни Госплан, ни кадры Сережу не обнадежили. Другое дело – старый приятель Коровин: этот принял под белые руки и сразу в «Националь», в отдельный кабинет. Сережа любил рестораны; пока карта шла, в том же «Национале» был завсегдатаем. Но в Магадане хороших ресторанов не было, и денег лишних у нас тоже не оставалось. В «Национале» Коровин Сережу и накормил, и напоил – всё по первому разряду, – а потом потащил к себе на Лубянку. Будто объявлял, какой он смелый. Они с Телегиным были, есть и будут кореша, тут ему, Коровину, даже Берия не указ.

Сережа говорил, что для порядка пару раз поупирался, сказал: ты часом не перебрал? Уверен, что буду к месту? не испорчу обедни? Но Коровин успокоил, – я знаю, что делаю, и снова: не дрейфь, всё будет в порядке. На Лубянке Коровин прямым ходом повел Телегина на четвертый этаж в свой кабинет – пять лет назад, как раз напротив, был кабинет самого Сережи. И, усадив за стол, сказал: «Покажу нечто любопытное». Затем открыл сейф, достал с нижней полки толстенную рукопись в синем коленкоровом переплете: «Смотри, что твой родственничек написал». И уже в дверях добавил: «У меня подследственный – отлучусь часов на пять, может, даже на шесть – всё это время твое. До конца, ясное дело, не прочтешь – тут больше шестисот страниц, но до середины доберешься, а остальное проглядишь. В любом случае представление будет. Один кусок я закладками отметил, не пропусти – его Жестовский лично для тебя сварганил».

Позже Сережа вспоминал, что еще когда они шли по коридору, он понимал, что речь зайдет о романе, из-за которого повязали стольких людей, но что получит его в руки – конечно, нет. Это был широкий жест, Коровин нарушал все мыслимые инструкции просто-напросто из чистого гусарства. И хоть скоро стало понятно, что сделано не без подвоха, можно даже сказать, что и подло, Сережа говорил, что перед коровинской удалью он и сейчас снимает шляпу.

Коровин, – рассказывает дальше Электра, – ухлестывал за мной с самого того дня, как Сережа привез меня в Москву. Позвонит в дверь: я открою – в одной руке шикарный букет, в другой бутылка шампанского и еще под мышкой коробка шоколадных конфет. Звал же он меня не иначе как «бриллиант чистой воды». Всерьез его знаки внимания я не принимала, а сейчас думаю, что зря, что он и вправду был в меня влюблен. И Сережа к Коровину относился с иронией, ухаживать за мной не мешал. Наоборот, если занят, сразу его вспоминает, говорит – почему бы тебе, милая, в театр или на концерт пойти сегодня не со мной, а с Коровиным?

Коровин был красив не хуже Сережи, только масть другая – светлый шатен с зелеными глазами, и собеседник отличный. В общем, мне было приятно, когда он меня сопровождал, что на нас оглядываются, говорят: «какая пара», тоже приятно. Но на большее я его не поощряла. Я так и рождена была быть верной женой, и тут ничего нельзя было поделать. Сережа это знал и во всем на меня полагался. И правильно, что полагался. Я, пока жила с ним, не только ни разу на сторону на сходила, в сущности, ни с кем и не флиртовала.

Телегинские товарищи видели, что он буквально на руках меня носит, считали, что иначе и быть не может. Потому что жены и красивее, и умнее, и преданнее, чем у Сережи, ни у кого не было. Ходили слухи, что наш роман в Новосибирске начался при странных обстоятельствах, но что я, что Сережа – оба воды в рот набрали, и к тому времени, как Телегина вернули работать в Москву, сплетня улеглась. Сам Сережа думал, что он меня с рук не спускает не только потому, что я такая хорошая, такая верная жена, но и потому, что безмерно передо мной виноват.

Дело, как я уже говорила, – продолжала Электра, – было в Новосибирске в декабре тридцать восьмого года. Парой месяцев раньше сняли Ежова, считалось, что Телегин его человек, и Сережа, зная, как работает система, со дня на день ждал ареста. Мать уехала в Москву. Скоро из своей воркутинской ссылки должен был вернуться отец, и она спешила две наши комнаты в Протопоповском перевести на себя. Кроме того, быть рядом с человеком, всякую ночь напивающимся до бесчувствия, невелика радость, еще прибавьте, что, пока есть опасность, что Телегина и впрямь вот-вот повяжут, его жене, пусть и гражданской, лучше держаться на отшибе: неровен час загребут за компанию. В общем, мать отбыла в Москву, а вместо себя присматривать за Сережей послала меня.

Уверившись, что ему конец, Телегин сильно нервничал, места себе не находил. Ночью без коньяка и на полчаса не мог заснуть. Всё прислушивался, выглядывал в окно, не у нашего ли подъезда остановился «воронок». Не раздеваясь, то есть в парадном обмундировании – расстегнута только кобура, а в ней наган с полной обоймой – если за ним придут, он решил дорого продать свою жизнь, – Телегин сидит на диване. Перед ним стол с несколькими бутылками, и он рюмка за рюмкой глушит коньяк. Когда совсем упьется, валится тут же на диван и пару часов тяжело, задыхаясь, храпит. Зрелище тяжелое, и однажды я, сев за стол, из солидарности тоже наливаю себе коньяк. До сих пор помню, с какой благодарностью он тогда на меня посмотрел.

Я очень любила отца, – продолжает Электра, – и когда мать стала говорить, что они с Телегиным сделались любовниками еще в двадцать первом году и мой настоящий отец именно он, тем, что услышала, была сильно подавлена. Жалела и отца, у которого меня отняли, и себя. Телегин мне нравился, но его дочерью я быть не хотела. Дядя или старший брат – это пожалуйста, этому я была бы только рада, а на отца, мне казалось, он не тянет. Мать всё так решительно переиграла в двадцать шестом году, то есть когда мне было пять лет, а брату Зорику едва исполнилось три.

Я была очень вредная девчонка, мать говорила, что я и своенравна, и непослушна, новый расклад сделал меня вовсе неуправляемой. Я хотела, чтобы у меня был прежний отец, но не меньше хотела и другого – знать правду. И вот я всё билась над тем, как же мне ее, эту правду, узнать, но по мере того как росла, взрослела, яснее понимала, что знать это может только мать, да и она, если сигала из койку в койку, тоже не наверняка.

И вот мне шестнадцать лет, но я по-прежнему предпочитаю играть с мальчишками, а так – давно барышня на выданье. Уже в теле, везде округлилась. Мужики отзываются одобрительно, говорят, что мясистая и попка какая надо, то есть очень даже аппетитная попка.

Но с моими двумя отцами, Жестовским и Телегиным, продолжаю вести себя, как маленькая девочка. Оба это поощряют, и оба очень ревнивы – следят, к кому из них я больше лащусь. И то и то, понятно, меня устраивает, меняться резона нет. В общем, по виду взрослая деваха, во мне чуть ли не шестьдесят килограммов веса, а будто пятилетняя пигалица лезу и лезу к ним на колени. Не могу, понимаешь, без всех этих горок, за которыми следуют неизбежные ямы с ухабами, и чтобы обязательно пели «Ехал грека через реку, видит грека в реке рак, сунул грека в реку руку, рак за руку грека цап» и так далее.

Кстати, у обоих – и у Жестовского и у Телегина – сильные, правильно поставленные голоса, и поют они хорошо. Разница одна: у Жестовского баритон, а у Телегина настоящий бас. Как я уже говорила, что для одного, что для другого главное – не уступить. Но Жестовскому приходится тяжелее – и ноги хиловаты, и старше он, чем Телегин. Вдобавок столько лет кочевал по лагерям, ссылкам. В общем, он с моей страстью к горкам справляется с трудом, такую корову, как я, с ноги на ногу перекатывать удовольствие маленькое, оттого и петь предпочитает что-то помедленнее, не «грека», а например: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с бою взять Приморье, Белой армии оплот».

Но он не отказывается, старается изо всех сил, и я эту преданность ценю, вообще всё больше его уважаю. Другое дело Телегин: в недавнем прошлом силовой гимнаст, он и сейчас в отличной форме, меня вверх-вниз подбрасывать ему всё равно что мячиком жонглировать. И неважно, десять во мне килограммов или все шестьдесят. И того же «грека» он поет увереннее, чем Жестовский, у которого, когда устанет, всё время сбивается дыхание.

В Ухте, живя со ссыльным отцом, я много наслушалась такого, чего девочка из приличной московской семьи может замуж выйти и не знать. И вот как меня еще в Протопоповском учили: если не понимаешь – спроси; я что ни услышу, сразу бегу к нему. Вечер, уже солнце садится, я как раз возвращаюсь с продленки, а наши барачные бабы сидят у крыльца на лавочке, судачат о мужиках. Одна другой: «У моего ялдык мало не покажется». Я к отцу, он усмехнется, но объясняет – и что такое ялдык, и что имеет в виду баба, когда говорит «мало не покажется».

На Севере я много чего наслушалась, но среди того, что тогда пропустила мимо ушей, было, что любой мужик свою кровь за версту чует. Как бы ни изголодался по бабе, если не окончательный выродок, ни на дочь, ни на сестру родную не полезет. Сколько хвостом ни верти, ему без разницы, то есть если дочь, можешь не бояться: его плоть на твою не встанет. Другое дело, когда не родня.

В Ухте слова про родню во мне не задержались, а уже в Новосибирске я их вдруг вспомнила и поняла, что они меня касаются напрямую, потому что у отца, под «грека» перекатываясь с одной коленки на другую, я ничего, кроме его острых коленок, не чувствую. Другое дело у Телегина. У него последние два, а то и три года я, всякий раз проваливаясь в яму, упираюсь во что-то большое и твердое, и теперь, после Воркуты, почти не сомневаюсь, что то, во что упираюсь, есть ялдык.

И еще что обязательно надо сказать, – продолжала Электра, – натыкаясь на это его хозяйство то попой, то ляжками, то тем, что у меня между ляжками, я испытываю томление, негу, о каких раньше в себе не догадывалась. Я видела, что то, что происходит, приятно и Телегину, но в отличие от меня он этого стесняется. Собственными ляжками, как может, не пускает, зажимает ялдык, а когда он делается совсем уж неприлично большой, даже исхитряется через карман придерживать его рукой. Но от этого, от того, что он стесняется, мне только приятнее. И вот в Новосибирске, – продолжает Электра, – я вдруг понимаю: что бы ни говорила мать мне и Зорику, телегинское хозяйство и то непонятное, что со мной творится, ясно свидетельствует: Сережа не мой отец.

Окончательно я в этом уверилась именно в Новосибирске, – говорила Электра, – и решила, что раз всё обстоит именно так, пора действовать. Мне казалось, что теперь у меня развязаны руки, и я могу сделать много хорошего, в первую очередь для отца, за которого очень переживала. Бездомный, неприкаянный, он, если ему не помочь, опять вляпается в какую-нибудь историю, дальше – неизбежный лагерь, из которого при его нынешнем состоянии живым он не выйдет.

То есть я старалась ради отца, но и приносить зло другим в мои планы не входило. Конечно, я понимала, что возможности устроить мир, как считаю правильным, у меня нет, но думала, что пособить правильному я в состоянии. Было ясно, что мать не станет гнать отца из наших комнат в Протопоповском, если вдруг снова решит с ним жить. Для отца большего и желать ничего – мать он как любил, так и любит, ни о ком другом не мечтает.

И для матери вариант не худший. Кто бы что ни говорил, она практична и скоро поймет, что время таскаться по мужикам вышло. Для этого у нее не те годы и не те силы. Как ни крути, прежняя жизнь на исходе. Что касается отца, здесь другая история; конечно, жизнь с ним мать поначалу сочтет пресной – от этого не уйдешь, это так, но человек изобретательный, она и тут найдет, чем себя развлечь.

Теперь – мать и Телегин. По моему разумению, все права на Сережу мать по собственной глупости потеряла. Сколько ни празднуй труса, бросать человека в беде нельзя. И другое, что я тогда думала по поводу Телегина. Арестуют Сережу или не арестуют, повлиять на это я не в силах. Подобные вопросы решаются, как говорится, на другом уровне. Но поддержать, пока ничего не определилось, а он спешит, вперед Лубянки пытается отправить себя на тот свет, могу и должна. Тут, с какой стороны ни посмотри, ничего плохого, только хорошее.

С этим я и села пить с Сережей коньяк. Впрочем, спиваться на пару не собиралась. Сережа плеснет в рюмку себе, потом мне, свою выпьет, а что я с коньяком делаю, не смотрит. У него и без меня забот по горло. В общем, подменить коньячную рюмку рюмкой с обычным чаем мне никто не мешает. И запасов на этот случай у меня на всю ночь. Даром, что ли, я целый графин чаем залила, а прежде для конспирации весь его через марлечку пропустила, чтобы не мутный был, главное, без чаинок. В общем, Сережа рюмка за рюмкой глушит коньяк, только этим и занимается, а я пью холодный чай и за ним слежу.

Наконец часам к трем ночи вижу, что он набрался, вот-вот отрубится. Ну что ж, моим планам это соответствует. Через пару минут он и вправду спит. А я иду в соседнюю комнату, в их с матерью спальню. Там заново перестилаю кровать, всё чин чином, свежее белье, взбитые подушки, и возвращаюсь за Сережей. Обхожу стол и, поднырнув под его руку, пытаюсь поднять Сережу с дивана. Наверное, он еще что-то соображает, потому что хоть и спрашивает «чего тебе надо?», «куда ты меня волочишь?», как может, помогает, иначе я бы его не дотащила – сто килограмм не шутка. А так, хоть мы чуть не падаем, хоть его и меня мотает из стороны в сторону и потом еще целую неделю у меня будет болеть спина, кое-как идем.

Слава богу, путь недалек. Всё, что мне надо, – доволочить Сережу до спальни и свалить на его собственную кровать. Минут за пять я с этим справляюсь – он в постели и храпит. Мне и нужно, чтобы он был в постели, а не на диване. То есть пока меня всё устраивает. Следующий этап. Парадный мундир, в котором он взял моду напиваться, вещь серьезная; все-таки за полчаса я и с ним справляюсь. Дальше нижнее белье. Перед тем как снять с Сережи трусы, я чуть медлю, понимаю – это Рубикон, если сделаю, отрежу всякий путь назад. Все-таки стаскиваю. Теперь Телегин передо мной весь из себя голый и, надо сказать, вид у него довольно жалкий.

Вообще-то он сильный, мускулистый мужик, хоть и пьян, мускулы под кожей всё равно перекатываются, но когда есть брюхо, против пошитого у хорошего портного мундира не смотрится. Правда, с другим лучше, чем ожидала. Прежде голого мужского тела я никогда не видела; мальчишеских пиписек – сколько угодно, но то, во что с годами это вырастает, нет. Честно сказать, я впечатлена. То есть даже, если мужик пьян, лыка не вяжет, у него есть на что посмотреть.

Впрочем, я не для этого, не для того, чтобы на Сережино естество глазеть, его раздевала. Планы у меня серьезнее. Пока же телегинское добро хоть и внушает уважение, жизни в нем немного. Но я знаю, это проблема решаемая. У всех воркутинских баб, у которых были мужики, пили они вмертвую. И там же, у барака, на лавочке бабы объясняли друг другу, что если хочешь, чтобы хахаль не только пил, хоть изредка и удовольствие доставил, надо потрудиться. Кому как и сколько приходится трудиться, они тоже обсуждали, делились опытом, так что я и в этом вопросе подкована. Бабы говорили, что бывает и полчаса уйдет, прежде чем чего-нибудь добьешься.

Я как раз на полчаса и заложилась, потому что когда человек так набрался, как Сережа, ясно, ему не до баб. Но здесь нежданная радость. Человек он, конечно, был могучий, недаром мать его любила. Пальчики у меня неопытные, неумелые, но я ими и двух минут не поработала, а то, о чем пеклась, во весь рост. Тут-то я по-настоящему и поняла, что значит «ялдык» и что такое «мало не покажется». Но если это далось легко, то дальше я очень намучилась.

Так раньше мужское хозяйство лежало тихо-мирно; может, и не батон сервелата, но похоже, а тут будто кто пружину в него засобачил. А когда оно с пружиной внутри, сладить с ним непросто. И вот я прямо над Сережиным пахом, будто по нужде, сижу враскоряку, пытаюсь его естество в себя затолкать. А оно не дается – чуть наклонишь, из рук вырывается. Такой норов, что ой-ей-ей!

Пока изловчилась, на всё это себя насадила, и больно, и семь потов сошло. Правда, дальше можно было уже не беспокоиться. Хоть Сережа был пьян вдрабадан, свое дело он знал. Я даже удовольствие получила. Закончив, отвалился и снова захрапел. Я тоже задремала, так устала. Наверное, и по-настоящему бы заснула, но понимала: нельзя проспать, когда он очнется. Оттого подремлю немного, и опять смотрю в потолок – жду рассвета. Даже не встала подмыться, привести себя в порядок. Боялась испортить декорацию.

Сережа проспал те же три часа, что и на диване.

Было, наверное, часов семь утра, может, полвосьмого, когда он заворочался и вдруг рывком сел, стал тереть глаза. Не может понять, что с ним и где находится. Почему он не как обычно, в мундире, а голый, и не на диване, а в кровати. Дальше – больше. Рядом, как и он, голая я лежу. По виду тихо сплю, даже моего дыхания не слышно. Но главное – простыня, которая под нами. Тут и там пятна крови. На всякий случай он на свой пах глядит, там тоже кровь – только спекшаяся. Волоски будто кто склеил. Волоски Сережу и доканывают. Он снова закрывает глаза и начинает совсем по-детски всхлипывать. Себя жалеет, думает: не сегодня-завтра к стенке поставят, а тут еще это. И с кем – с родной дочерью”.

“Ну и что дальше?” – спрашиваю я Электру, когда она вдруг решает, что расходиться рано, тем более что мы оба сегодня хорошо выспались, и на плитку снова ставится чайник.

“А дальше, – говорит Электра, – двенадцать лет было лучше некуда. Сережу не арестовали, беда прошла стороной, и мы поженились. Он Новосибирск не поминал, но продолжал быть уверен, что в ту ночь я, чтобы не оставлять его одного, то есть из жалости к нему, из сострадания, тоже пила и пила. Как всё произошло, он, естественно, не помнил, но думал, что, напившись до беспамятства, на меня полез, а я, поскольку тоже была пьяна, даже не сопротивлялась, может, и не поняла, что происходит.

В общем, он думал, что в ту ночь он меня, шестнадцатилетнюю девочку, которую к тому же считал родной дочерью, обесчестил. А я, святая душа, не только не стала поднимать шума, наоборот, простила его. Больше того – согласилась стать его женой и тем покрыла грех. С этой историей за спиной мы и жили. Жили, надо сказать, душа в душу. Я не только была ему верной женой, но везде, что в Москве, что, когда он попал в опалу и оказался на Колыме, во всем поддерживала. Ясно, что, как я уже говорила, он с рук меня не спускал. Любую мою прихоть считал для себя законом.

Ну вот, до московской командировки так и шло. Я точно помню, что вернулся он 1 сентября. Самолет в Магадане приземлился днем, но до поселка вольнонаемных, где у нас квартира, надо было еще ехать несколько часов, и домой он добрался только глубокой ночью. У меня был полный обед, но он им не заинтересовался: выпил пару рюмок и спать. Ночью – как съездил, что там в Москве, – мы, естественно, не обсуждали. Он даже свет в комнате не зажигал, на кухне повозился минут десять и лег ко мне.

Сережа отсутствовал семь дней, но утром я его не узнала. Какой-то он был помятый, обрюзгший, главное – без обычного куража, с которым и Колыма ничего не смогла поделать. А тут, когда он встал к завтраку, вижу – мужика подменили. Всё, что я в нем любила, будто тряпкой стерли. Я понимала, что поездка в Москву вышла неудачной, но не понимала другого – коли он живой и здоровый, снова здесь, дома – откуда такой траур? И от своего непонимания разговаривала, вела себя резче, чем обычно, и уж куда резче, чем следовало.

Впрочем, пока я никуда не лезла, ни о чем не спрашивала, знала: сам скажет. Он никогда ничего от меня не скрывал. В серьезных делах Сережа был человек сдержанный, не вываливал всё сразу, но в прятки не играл. То же и тогда. Сначала я услышала, что в Москве верные люди сказали, чтобы сидел тихо. Благодарил Бога за то, что имеет, и не высовывался. И я так думала, что надо благодарить, еще когда он собирался ехать, говорила, что командировка не ко времени. Чего суетиться, волну гнать, если нам и тут неплохо. Живем мирно, спокойно, сын растет. А как сложится в Москве, никому не известно. Но что в Магадане он засиделся, прямо дни считает, когда обком командировку подпишет, я тоже видела, оттого и не мешала.

Потом Сережа чего-то еще выжидал, похоже, было что-то важное, о чем заговаривать не решался, я это чувствовала и нервничала. Только вечером, когда уложила спать ребенка и вышла на кухню согреть ужин, он мне говорит: «В Москве я “Агамемнона” прочитал, из-за которого столько людей погорело. – Мне понятно, о чем речь, но я молчу, и он поясняет: – Роман твоего отца».

Я: «А я боялась, что после всего его уже никто не увидит».

Сережа: «Правильно боялась. Коровин сказал, что экземпляр, который он мне дает, последний. Остальные давно уничтожены. А сегодня и его отправят в печь. Если бы приехал на сутки позже, ничего бы не увидел».

Я: «А ты уверен, что он не соврал? Ты ведь знаешь, Коровин человек скользкий».

Сережа: «Знаю, но тут ему врать не для чего. Если бы роман не отправляли в печь, он бы мне его не дал. Он и так здорово рисковал».

Я: «Почему всё же его сожгли?»

Сережа: «Почему-почему… Кто-то на Лубянке решил, что роман им без надобности; дело закрыто, зачем он им? Они ведь не изба-читальня».

Я, цепляясь за то, что хоть что-то да уцелело, спрашиваю: «И всё же почему Коровин тебе его дал, если это против правил, чего было на рожон лезть?»

Сережа: «Чего лезть, и так ясно. Там был кусок, который ему прямо на душу лег, а от того, что я его прочту, он Коровину еще больше стал нравиться. Чтобы я не дай бог не пропустил, не занялся другим, нужные страницы он даже закладками отметил».

Конечно, я вижу, что разговор делается странным, нехорошим, но уже не могу остановиться, продолжаю допытываться. Столько раз я себе представляла, как читаю «Агамемнона»; представляю и боюсь, потому что знаю, что, как и другие, пошла бы тогда по этапу; но смириться, принять, что его больше нету, не получается, оттого я к Сереже опять подступаю, говорю: «Значит, ты только этот кусок и прочитал?»

Сережа: «Нет, почему, у меня почти шесть часов было. С того, что Коровин отметил, я начал, но и на другое было время. Примерно две трети романа я вполне внимательно прочитал, даже могу пересказать, остальное просмотрел».

Я: «То есть общее впечатление у тебя есть?»

Всё это я из него прямо клещами вытаскиваю. Я уже говорила, что, несмотря на кураж, Сережа по жизни был человек сдержанный, Коровин – тот остряк, болтун, а Сережа и за столом чаще отмалчивался. Но обычно, когда я спрашивала, он отвечал, и отвечал внятно, а тут будто заколдобило.

Я думаю: бог его знает, что там в этом романе, если из-за него столько людей под нож пошло. Может, Сережа не хочет меня подставлять, оттого и играет в молчанку. Меньше знаешь, спокойней спишь. Но уж слишком я хочу знать, что там, хоть и не верю, что «Агамемнон», все его копии уничтожены, что не осталось ничего, даже черновиков. Понимаю, что сейчас и здесь, на Колыме, никто, кроме Сережи, который только что его прочитал, мне о романе не расскажет.

Так что я не думаю отступать, просто решаю зайти с другой стороны, говорю: «А что было в куске, который Коровин тебе закладками отметил? Чего ему приспичило, чтобы ты его прочитал?»

Сережа мне и на это отвечает, говорит тихо, спокойно, ни издевки, ни выяснения отношений нет и в помине: «А там было, как мы с тобой в Новосибирске сошлись. Подробно, шаг за шагом. У твоего отца на Новосибирск страниц тридцать ушло, не меньше».

Единственный, кто и вправду знал, как у нас Сережей началось, был как раз отец. Я ему сама рассказала. Конечно, тогда мне и в голову не приходило, что будет какой-то роман и он это решит использовать. Между тем Сережа замолчал. Вижу, что он чего-то ждет, а чего – и сам не знает. Может, что я скажу, что отец всё выдумал. Мы оба знали, что фантазия у отца дай бог каждому, так что мог и выдумать. Но неважно, чего именно Сережа ждал, в любом случае мне давалось время хоть как-то поправить дело. И я даже знала, что́ должна сказать сейчас и что́ должна буду сказать потом, чтобы спустить всё на тормозах. Тут не было ничего сложного и, главное, совершеннейшая правда.

Мне просто следовало ему объяснить, что да, пусть тогда в Новосибирске я его обманула, но в конце концов, какая теперь разница, если я давно и по-настоящему его люблю, даже представить себе не могу, что с кем-то другим ложусь в постель. Думаю, этого он от меня и ждал, но я – непонятно почему – медлила. И он всё упорнее возвращался к тому, о чем думал, еще когда летел в Магадан: что вот эта бессмысленная малявка, которую он перекидывал с коленки на коленку, его, опытного чекиста с двадцатилетним стажем, обвела вокруг пальца, как говорится, “сделала”; вдобавок неизвестно зачем перед товарищами выставила идиотом. Что, в сущности, тогда в Новосибирске не он меня поимел, а я его.

Он больше и больше в этом укоренялся, а я, вместо того чтобы произнести нужные слова, приласкать, утешить, сказать, что я его люблю, жизни без него не представляю, – в общем, сбить с этой волны, стала думать: обида слишком свежа и, пока рана открытая, ничего бередить не надо. От любых моих слов будет только хуже, каждое лыко в строку.

И я тогда промолчала, – говорила Электра, – ничего ему не сказала. У меня был и другой шанс как-то всё поправить, помочь нам обоим через это переступить и жить дальше, но и его я не использовала. Мы тогда пошли гулять по берегу моря, что Сережа очень любил. Идем, слева болото, оно уже осеннее, то есть много красного, ржавого цвета, тут же полоса песка иногда с этакими кулачками корней, из которых во все стороны топорщатся ковыльные метелки, затем до горизонта море.

Волна темная, тяжелая и идет, будто мы по песку. То есть вязко, медленно, главное, никак не может себя поднять. Ну и мы в ту же степь – проваливаешься по щиколотку, выпростаешь ноги и идешь дальше. Когда я совсем устала, сели на старый, щербатый топляк. У Сережи в зубах былинка, он играется с ней, словно с сигаретой, языком, губами катает из стороны в сторону. Вижу, что для отдыха я присмотрела какое-то большое, будто в соде выбеленное бревно. Наверное, лиственница, но точно сказать трудно, из песка – остальное в нем уже утонуло – торчит лишь комель. Его и оседлали.

И вот мы сидим, смотрим на море, и я понимаю, что сейчас самое время, что здесь, на берегу, я могу успокоить Сережу даже вернее, чем когда он только что прилетел из Москвы. То есть скажи я ему сейчас что-то доброе, он с радостью отзовется. Но в меня будто бес вселился. Я такие вещи за собой и раньше знала, но справлялась. А тут – ни в какую. Сижу рядом с Сережей, гляжу из-под ладошки на солнце, которое еще не закатывается, но близко, и вместо того чтобы говорить ему это доброе, думаю. А в чем, собственно, я должна каяться? Из-за чего вся эта мировая скорбь? В чем он обманут, чего недополучил? Разве невеста, что он под венец повел, была не молода или, предположим, некрасива? Что – я ему была плохой женой, изменяла? А сколько раз я его выручала, с тем же Мясниковым, например. Пусть он сейчас капитан задрипанный, начальствует над маленькой зоной здесь, на Колыме, но прежде он ведь и в генералах покантовался, носил штаны с лампасами. Сам Сталин о нем сказал, что в своей работе наши органы должны равняться на таких чекистов, как Телегин.

И всё благодаря мне. Прибавьте сюда, что я ему сына родила. Да и что такого ужасного он мог прочитать в романе отца? Если вдуматься, весь сыр-бор из-за того, что тогда в Новосибирске он не со своей родной дочерью переспал, опять же не обесчестил никого. Да тут радоваться нужно, руки целовать, что с души такой грех снят. А он ходит чернее тучи. В общем, решаю: все его обиды – курам на смех, яйца выеденного не стоят”.

18 октября 1984 г.

Судя по моим дневниковым записям, снова к разговору о романе отца Электра вернулась ровно через неделю. Беседовали в прежних декорациях – поздний вечер и начало ночи. Чашки кузнецовского фарфора, из того же сервиза плошечки для варенья, ну и само варенье, домашнее, как всегда, из черной смородины.

Я говорю: “Электра, и больше вы с мужем об «Агамемноне» никогда не говорили?”

“Почему, – удивляется Электра, – много раз говорила. Он ведь был последний, кто его прочитал, а я романом очень интересовалась. Так что, пока что могла из Сережи не вынула, не успокоилась”.

Я: “И что там еще было, кроме этой вашей новосибирской ночи?”

Электра: “Да много чего. Сережа мне говорил, что отец написал роман обо всех нас. Кого-то вывел под инициалами, себя под фамилией Кстовский, другим оставил их собственные фамилии, только сократил на слог. У Сережи, например, была фамилия Легин. В общем, каждого легко можно было опознать. Роман вышел сложный, но так или иначе действие было закручено вокруг нашей семьи. Соответственно, среди главных персонажей отец с Легиным и я с матерью. И вот, хотя кого ни возьми, нас кидало из стороны в сторону и часто, когда одному – взять того же отца на зоне или в воркутинской ссылке – приходилось худо, другой как сыр в масле катался, – всё же мы были настолько крепко повязаны, что и это нас не разводило, скорее сшивало и прошивало общее пространство.

А я просто была швея-ударница, можно сказать, идейная швея, швея без страха и упрека. В итоге роман получился большой, по-настоящему многонаселенный, и у всех, кому отец дал в нем место, был реальный прототип. То есть в основе «Агамемнона» была семейная история, но не меньшую роль в нем получили три человека, которые, споспешествуя друг другу, пытались в Советской России выстроить новую православную литургику.

Спаситель после победы большевиков из нашего мира ретировался, можно сказать, сбежал, соответственно, старая литургика вся как есть вышла в тираж. Разве служба может строиться вокруг Того, Кого в мире больше нет? Когда и храмы, куда мы приходили возносить Ему молитву, и священство, и таинства – всё сделалось безблагодатно, лишилось спасительной силы. То есть не только отцу было ясно, что в том мире, в котором мы родились, нам не найти дорогу к Богу, а значит, необходима новая литургика, иначе ныне живущий человек обречен. Сейчас он пребывает в царстве сатаны, и всё то же царство сатаны – геенна огненная – ждет его после смерти.

Центральной фигурой вышепомянутой троицы отец, – как я, Глебушка, уже говорила, – сделал не себя, а адвоката Тонина. Себя же задвинул в тень. Очевидно, посчитал, что с точки зрения романных законов это будет правильно, он и так главный персонаж семейной хроники, и вне ее ему следует тушеваться, иначе нормальное, полнокровное повествование скатится в малоинтересный монолог. В случае отца – совсем уже на любителя, то есть философско-теологический. В общем, нет сомнения, что с точки зрения композиции это было верным решением.

В романе литургическая троица составилась из самого отца, он ныне выступает под фамилией Кстовский, адвоката Тонина, – будто забыв, снова поясняет Электра, – до революции и, так сказать, в миру известный присяжный поверенный, позже не менее известный советский адвокат Сметонин, и прокурора Шинского, а это не кто иной, как генеральный прокурор СССР Вышинский, пламенными речами которого на показательных процессах заслушивалась вся страна.

По словам Сережи, опознать их было нетрудно. На тех процессах, на которых Вышинский выступал обвинителем, Сметонин нередко представлял интересы обвиняемых, в числе прочих когда-то любимца партии Николая Бухарина. Не было тайной, что Сметонин с Вышинским и по жизни приятельствуют. Помню, я спросила у Сережи, откуда он так точно знает, кто Тонин и кто Шинский? Почему уверен, что ни тот ни другой не собирательный образ, как часто бывает в романах?

Он сказал, что несколько раз получалось так, что и самих обвиняемых и обвинительное заключение для Вышинского готовила следственная группа, в которую входил Сережа. Соответственно, ему выдавался именной пропуск в Колонный зал Дома союзов, где всё происходило, и он отлично помнит выступления Вышинского. В отцовском романе ему десятками попадались реплики прокурора, даже целые фрагменты перепалок Вышинского с обвиняемыми. Из подобных стычек Вышинский всегда выходил победителем, он вообще, добавил Сережа, и говорил, и держался блистательно, разве это забудешь?

То же и со Сметониным, объяснял мне Сережа. С одной стороны, для своих подзащитных он ничего не мог сделать. Кому дадут вышку, а кого, как говорится, по производственной необходимости или потому, что время не приспело, просто упекут в лагерь, определялось, понятно, не в Колонном зале, но Сметонин в любом случае бился как лев, «за что мы, – говорил Сережа, – очень его уважали».

Вот ты закончил расследование дела, всё вроде бы тип-топ и даже лучше, но тут на сцене чертиком из табакерки Сметонин, и оказывается, что здесь, здесь и вот здесь концы с концами не сходятся, в итоге явная процессуальная неувязка. Потом, когда придет время просить о помиловании, он всё это использует как смягчающее вину обстоятельство. Конечно, помогало редко, но бывало и сработает, особенно если в Кремле колебались, ставить человека к стенке или пока погодить. В общем, продолжал Сережа, Вышинский был в своем деле талант, а Сметонин – в своем, и если ты расколол обвиняемого, выявил его связи, контакты, и в суде даже Сметонин не нашел, как тебя прижопить, – значит, и ты профессионал, ас, дока. Считай, медаль нацепили. Обществу с тебя причитается бутылка старого шустовского коньяка.

«Но дело не только в показательных процессах, – говорил Сережа через пару дней. – Известно, что твой отец со Сметониным был очень дружен, а с другой стороны, как я уже тебе объяснял, Сметонин приятельствовал с Вышинским. Отец с Вышинским знаком не был, значит, всё так и так могло идти только через Сметонина. У твоего отца выхода не было, в любом случае приходилось делать адвоката центральной фигурой».

Я говорю: «Откуда ты знаешь, кто с кем был дружен?»

Он в тот день вполне благодушный: «Всё тебе расскажи».

Я: «И все-таки откуда?»

Он: «Это военная тайна. Ну ладно, как ни крути, ты жена чекиста, тебе можно. В общем, мы почти двадцать лет следили и за Сметониным, и за Вышинским, материал на них собирали. Копали, ясное дело, под Вышинского, нам еще Ягода говорил, что прокурор – скользкий тип, скользкий и очень опасный. Ведь до двадцатого года он был упертым меньшевиком, ненавидел революцию, а потом в один день перековался.

Конечно, пока Сталин к нему благоволит, пока Вышинский ему нужен, мы с тем, что собрали, сидели тихо, не высовывались, то есть копили так, на всякий пожарный. Но и Ягода, который это начал, и Ежов, который продолжил, и Берия, который, думаю, и сейчас собирает, будто спокойнее себя чувствовали, зная, что в загашнике на Вышинского у них много чего есть. Компромат велено было тащить отовсюду, и из его прошлого – этого самого меньшевистского – и из настоящего, и из будущего.

Брали, что попадется, ничем не брезговали, но еще Ягода определил, что рыть под Вышинского самое верное со стороны Сметонина, и, оказалось, правильно определил. Только мы этого Сметонина взяли в разработку – сразу поняли, что на нем пробы ставить негде, хватит не только на Вышинского, пол-Москвы можно загнать за Можай. Но и Сметонина, пока ему покровительствовал Вышинский, мы не трогали, даже никого из его круга не взяли, боялись спугнуть. Однако следить по-прежнему следили, больше того, очень внимательно следили»”.

“И все-таки что там нашлось такого ценного?” Но Галина Николаевна на вопрос почему-то не отвечает; давая понять, что наш сегодняшний разговор окончен, начинает собирать чашки.

Сегодня, 11 января 1984 г., Электра снова надумала вернуться к телегинской командировке в Москву и говорит: “Я уже рассказывала, что Сережа искал и искал случая простить мне новосибирскую историю. Но я дура была и упрямая как черт, ни разу шага навстречу не сделала. А в подобных делах, – продолжала Электра, – весь путь один не пройдешь. Оттого и прежних отношений у нас уже никогда не было. Сережа не только ко мне охладел, он и сыном перестал заниматься.

Раньше выдастся свободная минута, тут же к Паше: валяет его, тискает, играет во что только можно и читал он ему почти каждый день. Оба больше всего любили народные сказки. Сын мог часами их слушать, приникнет к твоему боку, и ему тепло и тебе. Когда слушал, тихий делался, задумчивый. А тут, сколько Паша ни зовет, сколько ни предлагает то одно, то другое, Телегин ни в какую – всё время то с работы, то на работу. Так сынок с полгода его теребил-теребил, а потом перестал, понял, что отцу не до него. Теперь по большей части или со мной, или сам с собой играет.

Не думаю, что Телегин сына из-за меня наказывал; просто раньше мы, а не лагерь были для него на первом месте, а тут вдруг выяснилось, что у нас своя жизнь, в которую мы его, конечно, принимаем, но, как говорится, с оговорками. В общем, он к дому охладел. Чуть не до ночи сидит себе в конторе, бумажки перебирает, да на пару с опером вникает в зэчьи разборки. Решает, кто сто́ит поблажки, потому что теперь это уже почти наш человек – твердо встал на путь исправления, а кого – другого выхода нет – придется гнобить по-черному.

Всё же мне навстречу Сережа свою часть честно прошел и, хотя никого не дождался, отыгрывать назад не стал. До этого он меня уже спрашивал, почему отец нашу с ним новосибирскую историю вставил в роман, наверное, тогда хотел спросить и про другое, но пока решил выждать, посмотреть, как я про роман отвечу. Я и говорю: «Да тут тайны нет. Ты же сам рассказывал, что чуть ли не треть текста сплошное богоискательство, что ты страниц сто прочитал и затосковал, дальше заставить себя не мог, пролистал наскоро, пока снова не началась жизнь. Наверное, отец, когда правил “Агамемнона”, и сам заскучал, понял, что нельзя сотнями страниц всё о Боге да о Боге. Люди они и есть люди, им людские истории нужны. А такое никто читать не станет».

Этот момент я как-то Сереже объясняла. Но другой вопрос, почему я отцу всё рассказала – как сделала так сделала, это оставим, но зачем было рассказывать, вываливать грязное белье?

Сразу спросить, помню, у него не получилось, к нам пришли его опер и главный инженер с рудника – зэк, но расконвоированный: они втроем, как я уже говорила, под бутылку хорошего армянского коньяка каждую пятницу расписывали пулечку. Однако недели через три он опять вернулся к Новосибирску. Мы с ним гуляем, где он любил, то есть по берегу моря. Наконец я устала ноги из песка выкорябывать. Он меня поднял, посадил на огромный, как кость, белый топляк, чуть ли не тот же, на котором за месяц до того у нас уже был привал. Я сижу, Телегин стоит – так мы вровень – тут он и говорит: «А всё же почему ты рассказала отцу про Новосибирск?»

Я ему: «Сережа, мне очень-очень жалко – и то, что я отцу всё рассказала, и что это в роман попало, и что ты Пашеньку совсем забросил, не играешь с ним и сказки ему не читаешь; он уже и не пытается тебя дозваться, играет сам с собой. А рассказала я вот почему. Ты уже знаешь, что когда я в Ухту к отцу приехала, он меня пристроил перебеливать свои доносы местному оперу. И вот я однажды переписываю и, скажем, на десятой странице вижу, что он считает необходимым сообщить властям то, что ему стало известно о моей лучшей, можно даже сказать, единственной подруге и о ее отце. То есть ровно то, что два дня назад я ему сама рассказала.

А теперь собственной рукой я этому совсем неплохому человеку должна нарисовать новый срок, и немаленький. Ведь ее отец тогда только-только освободился; если сейчас его опять возьмут, вряд ли он уже на свободу выйдет. Да и ей, моей единственной подруге, тоже придется несладко. Ее месяц назад хоть и с трудом, но приняли в комсомол. Теперь вычистят без разговоров. А дальше и об институте, и о сто́ящей работе можно забыть, в общем, вся жизнь коту под хвост.

Я тогда отодвинула стул, встала, хотя еще с вечера обещала отцу, что к его приходу закончу. Хожу и хожу по нашей комнате, маюсь и всё думаю, что отец-то у меня подлец, настоящий подонок. Когда он вернется, я и это ему скажу, и еще скажу, что я его пожалела, бросила Москву, любимую школу, теперь его тут кормлю, обстирываю, а если бы знала, какой он негодяй, он не то чтобы никогда меня здесь, в их поганой Ухте, не увидел, я бы ни на одно его письмо не ответила, даже открытку на день рождения не послала. Так что я не просто не стану ему помогать ни в чем не повинных, хороших людей отправлять на зону, я уезжаю.

И вот он открывает дверь, входит, снимает и вешает на гвоздь телогрейку. Наконец поворачивается, и тут я, оттого, что уже больше не могу ждать, истомилась бедняжка, с полоборота набрасываюсь на него как раз с тем, что говорила, кричу, что он подлец, что я его пожалела, приехала, а теперь всё, конец, в этой дыре меня только и видели. Он стоит, слушает. По виду слушает спокойно, даже как-то виновато, по-доброму улыбается. От чего я еще сильнее распаляюсь. И вдруг в нем будто струна лопается. Ни улыбки, ни вины уже нет, и доброты тоже нет. Он разом темнеет и, когда я совсем не жду, руками берет меня за плечи – пальцы у него цепкие, жесткие – и резко встряхивает.

И всё, Сереженька, – говорю я Телегину, – понимаешь, всё. Никакого бунта во мне больше нет, раньше был, а теперь вот ни капельки не осталось. Он меня сломал, за одну минуту сломал, дальше что он скажет, всё буду делать. То же и насчет тайн – их от него у меня уже никогда не будет. Ну вот так мы дальше и жили, а потом, когда я с тобой сошлась, а он уже снова жил в Москве и с мамой, как-то раз он мне довольно уважительно говорит: “Как же ты решилась? Ведь мать тебе все уши прожужжала, что именно Сережа, а не я твой отец”.

Я ему и рассказывала – как: всё, от коленок и “грека”, до той нашей с тобой ночи».

Сережа замолчал, – продолжает Электра. – И вправду, что тут скажешь? Мы сидим, смотрим на море, на то, как волна песок туда-сюда гладит, то по шерстке, то против; нам давно пора идти домой, в поселок, Пашеньку из детского садика забирать, и тут Телегин совсем мягко мне говорит: «У меня подобное тоже бывало. Ведешь следствие, месяц прошел, другой заканчивается, пора обвинительное заключение отдавать в прокуратуру, а у тебя ничего, ну просто вообще ничего. Подследственный уперся рогом и не хочет сотрудничать. Ни в какую не хочет. Конечно, что-то сварганишь, сошьешь на живую нитку, не обвинительное заключение – уродец, и счастлив наконец это дело с себя спихнуть. И вот, может, подследственному всего день осталось перетерпеть или два, но сил нет, кончились силы. Вчера полная несознанка, молчал, будто воды в рот набрал, а тут, когда ты уже отчаялся, его вдруг начинает нести, несет и несет – не остановить. Он про себя, родимого, говорит, да столько, что вместо прежних пяти лет, а то и ссылки, на аркане под пулю тащит, и на своих подельников на-гора компромат целыми возами возит, не успеваешь разгружать… – И закончил: – Я с такими случаями несколько раз сталкивался; наверное, то же и у тебя с отцом».

18 января 1984 г.

Через неделю и опять же за чаем.

“Судя по тому, что рассказывал Телегин, – говорила Электра, – мир, в котором жили персонажи «Агамемнона», например: в первых главах – когда отец работает обрубщиком металла на заводе «Красный пролетарий», несмотря на вологодский срок, готовится вступить в партию, и мир последующих частей, – один от другого отличается очень резко. Отец еще мало что знает, а возможно, никогда не слышал о Мясникове, но и он чувствует, что бесовский карамазовский круг, круг вечного и уже оттого безнадежного вращения, никуда не ведущего пути, разорван.

Народ встал на дорогу, которая ведет в Небесный Иерусалим. Но скоро он поймет, что в числе тех, кто в разгар смуты по доброй воле или случайно замешался в среду народа, изготовившегося совершить марш-бросок к спасению, оказался и весь карамазовский выводок. И Федор Павлович, и Алеша, и Иван, и Дмитрий.

Они не просто затесались в народ – это еще можно было бы простить, – но сначала они искусно нас тормозят, отворачивают от Святой Земли, а потом, сковырнув нового Моисея (Ленина), устанавливают над народом полную власть. То есть мир делается даже хуже, чем до жертвенного подвига Смердякова (Мясникова). Он настолько безнадежен, настолько плох, что Христос, осознав, что спасать здесь больше некого, уходит.

Герои отцовского романа по-разному отвечают, почему такое оказалось возможно. Кто-то, не вдаваясь в подробности, недобро бросает, что сатана получил власть попущением Спасителя. Другой верит, что Христос однажды вернется, третий ему возражает, говорит, что те реки крови, которые мы лили и льем, смыли с нас последние следы Божественной благодати. Что Спаситель просто испугался той легкости, с которой мы творим зло.

Подобный взгляд разделял не один отец. Какую советскую газету тех лет ни возьми, везде сотни имен вредителей. И среди них не только Карамазовы, случаются и другие фамилии. Скопом они вредят, гадят исподтишка, подличают. В общем, мешают нам идти в светлое будущее. И всё же в каждой из статей – тут коренное отличие от православных пораженцев – бездна оптимизма, веры, что не сегодня-завтра мы с ними разберемся. Они исторически обречены, в сущности, бессильны. В худшем случае лишь замедлят наш путь в коммунизм”.

1 февраля 1983 г.

Судя по записям в моем дневнике, разговоров с Электрой о романе ее отца был не один десяток. Мы, как обычно, сидим в ординаторской. Поздний вечер, везде тихо. На столе чай и варенье из черной смородины. Отец Игнатий в сезон – июль – август, – навещая ее, каждый раз приносит пару больших банок этой ягоды. Галина Николаевна знала, что смородина не куплена на базаре, она с дачного участка в Перловке, вдобавок собственноручно собрана матушкой отца Игнатия Катериной – и то, и то Электра очень ценила.

Чаевничая, мы говорим о всякой всячине, сплетничаем о ее соседях и об общих знакомых, но так получается, что рано или поздно разговор сам собой сворачивает на “Агамемнона”. Иногда начинает Галина Николаевна, тема эта по-прежнему ее не оставляет, в другой раз что-то спрашиваю я, в итоге получаются долгие, подробные беседы. Когда Галина Николаевна прощается и уходит к себе в комнату – чуть не середина ночи.

Она уйдет, а я по свежим следам сажусь записывать, что услышал. Не только суть – на полях оставляю комментарии: как она говорила, чего боялась и каких тем избегала, а о чем, наоборот, рассказывала с воодушевлением. Часто одно и другое менялось прямо по ходу разговора.

Поначалу Галина Николаевна пыталась меня убедить, что роман до такой степени не ее, ее не касается, что, в сущности, она ничего о нем и не знает. Читать она его не читала, даже в руках не держала, когда он писался, жила с мужем на Колыме. Поселок для вольнонаемных, рядом маленький концентрационный лагерь, в котором муж начальствует. С Большой земли к ним если что и доходит, то не скоро. К слову, что отца снова арестовали и посадили, дали ему десять лет, она узнала лишь через три месяца. А что он сел не один, потянул за собой почти девять десятков других несчастных, – еще позднее. Всё было настолько страшно, говорит мне Галина Николаевна, что знать что-нибудь еще об этой истории у нее не было никакого желания.

Другое дело второй роман отца – она пытается сменить тему, – он хоть и не был окончен, писался на ее глазах. Больше того, при деятельном ее участии. О втором романе она знает всё и сможет ответить на любые мои вопросы. Но, похоже, для разговора о втором романе время еще не приспело, потому что мы снова возвращаемся к “Агамемнону”. И вот шаг за шагом делается очевиднее, что, хотя Галина Николаевна и вправду никогда не держала его в руках, она стольких разных людей, начиная со своего мужа Сергея Телегина, о романе расспрашивала – боялась этих разговоров как огня и всё равно спрашивала, – что у нее уже к началу пятидесятых годов было о нем внятное представление. А потом, в пятьдесят восьмом, она вернулась в Москву, и то, чего пока не знала, стало возможно восполнить из первоисточника.

Отец не скрывал, что Галиному любопытству не рад, но отвечал, и лакуны продолжали затягиваться. Как всё было написано, как звучало, конечно, сейчас не скажешь, говорила Галина Николаевна, ведь не уцелело ни одного экземпляра, даже чернового. В общем, “Агамемнона” будто и не было, только десятки ни за что погубленных душ.

Но если о фактуре письма – достаточно ли в нем воздуха, хорошо ли словам, которые стоят рядом друг с другом, или они мучаются, тяготятся соседством – Галине Николаевне узнать было неоткуда, то другое: судьбы, всякого рода мысли тех, кем отец населил роман, – с этим проблем было меньше. Конечно, одно без другого не живет, но слышавшие чтение Жестовского отзывались о его продолжении “Карамазовых” едва ли не восторженно.

Так что у Галины Николаевны были основания считать, что всё в “Агамемноне”, от строения фразы до ощущения эпохи – ее запахи (еда, пот), градус общего возбуждения – ведь ты не просто в эпицентре мировых событий, где ты – узловая точка истории; опять же ты не ничтожная песчинка – законная часть могучей бурлящей людской колонны, массы демонстрантов, которая течет как река, берега ее – стены многоэтажных домов, в руках у тебя красный флаг, дальше уже перед самой трибуной, сдавленный, взятый в тиски монолитной толпой, ты вместе со всеми и вслед за оратором скандируешь лозунги, которые каждому из народов земли несут мир, процветание, – до вышепомянутых человеческих судеб сплавлено отцом и умело, и естественно. В итоге одно другому не только не противоречит, наоборот, работает в связке.

У Галины Николаевны был аналитический ум; всё, что она слышала от одного, второго, третьего, она не просто собирала в лукошко, а будто дом, выстраивала, от фундамента, даже от котлована под ним, до флюгера над печной трубой. Ведь иначе понять отца шансов у нее не было. А понять было нужно, вернее сказать, ей было необходимо знать, как он думает, почему делал то, а не это.

В отце многое ее пугало, другое она ненавидела, но она и очень его любила, и вот без “Агамемнона” одно с другим было не сговорить. Ведь что есть проза? Говорят, автобиография, где всё – ты, но под разными обличиями и в разных ипостасях; конечно, и это, но главное, она – исповедь. Ты стоишь перед Богом и не спеша, вдумчиво каешься. Так что Галина Николаевна понимала, что если кто-то насчет отца и захочет с ней объясниться, то только его роман.

Второй она тут использовала на полную катушку, но пыталась и первый. Многие говорили, что “Агамемнон” – может, потому, что Жестовский еще не успел в себе разобраться – чуть ли не намеренно противоречив. Электра это принимала без возражений. Ей тоже отец всегда казался очень противоречивым человеком, и сама она относилась к нему не менее противоречиво. Ни то ни другое Галина Николаевна от меня не скрывает, наоборот, при любой возможности напоминает: иногда в одном разговоре скажет, что никакого отношения к “Агамемнону” она не имеет, и сразу – что без нее отцовского продолжения “Карамазовых” вообще бы не было. Что мать – пишущая машинка.

Здесь была ревность между ней и матерью, и то, насколько по-разному они смотрели на отца, что он делал, как жил. Лагерь, воля, тут всё было важно. И вот она говорит одно, затем другое, то открещивается, то, наоборот, клянется, что “Агамемнона” она отцу прямо на блюдечке поднесла. Я и спросить не успеваю, повторяет, что никакого романа бы не было без рукописи другого человека, Гавриила Мясникова.

Но тут Галину Николаевну снова бросает в сторону, она уже о другом, о том, чем была “Философия убийства” для Мясникова и чем она стала для отца, и что, если бы у меня в руках был “Агамемнон”, я бы увидел, что поначалу отец целиком и полностью поддерживает Мясникова, и в финале тоже всё она, мясниковская правда, а страницы между будто подменили. Там много действующих лиц, у них разные судьбы, но Мясников, это сразу ясно, обречен, о том, что его ждет, нет даже разговора. Кстовский с Легиным представлены в романе двумя злобными эринниями: осатанев от ненависти, они напоследок жалят его и язвят.

На полях и без даты

Когда я сюда устраивался, меня предупреждали – сейчас часто это вспоминаю, – что старики в домах для престарелых легко, без лишней стеснительности говорят о самых откровенных вещах. Считается, что причина в том, что ослаб, может быть даже разрушен, самоконтроль. Но скорее дело в другом. Думаю, что мы просто пытаемся, пусть не в своей – в чужой памяти сохранить собственную жизнь. Без цензуры и ложной стыдливости оставить ее, как была. Несомненно, здесь есть уважение к жизни, которую ты прожил – на равных к хорошему и плохому, коли и то и то было ее законной частью. Теперь, когда твой век кончается, ты будто брал напрокат – возвращаешь прожитое обратно. Ведь вряд ли оно стоит того, чтобы хотеть забрать его в могилу, но и если всё пропадет, уйдет без остатка и следа, будто тебя и не было на белом свете, тоже неправильно.

20 апреля 1983 г. На полях

Когда Электра нервничает, когда к ней возвращаются старые страхи, что я подослан отцом Игнатием, или она вспомнит свою обиду на мать, что “Агамемнон” так и останется ее романом и никто не узнает, что именно она, Электра, всех свела, она вдруг принимается ёрничать. Может, и не кривляться, но говорить, будто совсем уж малолетка. И тут всякий раз мне на память приходят слова ее отца, что “все мы умираем детьми, даже если дожили до старости в твердом уме и здравой памяти; то есть какими пришли в мир, такими и уходим”.

1 сентября 1984 г. На полях

За три с половиной года, что я здесь работаю, у нас было много десятков разговоров о самой Электре, о ее отце, муже, матери. Вообще о той жизни, что она прожила. Иногда дело сводилось к нескольким репликам, уточняющим что-то, о чем говорилось накануне, другой раз у меня в ординаторской мы чаевничали чуть не до рассвета.

Она рассказывала и рассказывала, буквально не могла остановиться. Так казалось важным всё это после себя оставить, и мне это тоже казалось важным, может, оттого она со мной и разговаривала. Бывала так откровенна, что оторопь брала. И вот мы выпьем два, иногда и три чайника и расходимся; то есть она уходит в свою комнату спать, а я остаюсь и, пока ничего не забыл, тут же, в ординаторской, записываю. В итоге записей у меня уже четыре толстые общие тетради.

10 мая 1984 г. На полях

Разговоров не только много, они разные. Первый год, а то и полтора Электра не знала, можно ли мне доверять, а если можно, до какой степени. Из-за этого рассказывает, рассказывает и вдруг – я и не замечу, как всё оборачивается бессвязным бредом. Невольно думаешь: а что, если и остальное бред? Господи, зачем я его записываю!

Конечно, она знает о моих тетрадях и рада им. Она умрет, а записи останутся, но тут же страх, что я человек отца Игнатия, значит, при случае могу ее выдать. Потому что, если выяснится, что никакой старческой деменции у нее нет и не было, то, что она сама сдуру наговорила на приходе, всё погубит.

На полях

Ей так хочется, чтобы осталось, никуда не ушло, что она была настоящей Электрой, и то, что была очень хорошей, очень верной, очень заботливой дочерью своему отцу – великому царю Агамемнону. Никто не должен сомневаться, она не самозванка, не узурпатор. По всем законам божеским и человеческим именно у нее, а не у матери право и на наследство Агамемнона, и на Микены. Мать бы, и не заметив, всё расточила, развеяла в пух и прах, а она, Электра, богатствами, что ей достались, сумела грамотно распорядиться, в итоге лишь их приумножила.

И вот ее прямо распирает сказать, как это получилось, как ей это удалось. Но в не меньшей степени заботит и другое – время. Уже ей самой, как раньше Агамемнону, необходим наследник, преданный, надежный человек, чтобы оставить его на хозяйстве. Электра знает: жить осталось недолго. А многое пока не сделано – начато, но до конца не доведено; конечно, нужен преемник. Нужен кто-то, кто бы впрягся, всё продолжил. И она такого как может ищет, только о том и думает, иначе спокойно не умереть, царство ведь с собой в могилу не утащишь. Она умрет, а царство должно жить.

В последние годы до дома престарелых она на приходе по глупости похвалялась то одним, то другим. В итоге не единожды говорила вещи, которые ни в коем случае нельзя было говорить. Для царства это могло кончиться плохо. Дело шло к тому, что всё, что она год за годом строила, чуть не разрушилось в одночасье.

Слово, как известно, не воробей, вылетит – не поймаешь, оттого она и законопатила себя в Лихоборы, чтобы приход знал: у нее деменция. Принимать ее разговоры всерьез, тем более им верить, глупо. Ход оказался безошибочным. Маразм, будто перина, покрыл ее болтовню, кроме отца Игнатия о ней уже никто не вспоминает, но второе, что Электра должна была сделать, – подобрать наследника на царство, тут она пока мало продвинулась.

На полях

Я ей симпатичен, но она знает, что я не просто прихожанин отца Игнатия: именно благодаря Игнатию сумел соскочить с иглы, теперь у меня всё в порядке, есть семья – жена, дочь. Есть работа, здесь, в этом доме для престарелых, и через год, когда подкопится стаж, я собираюсь поступать на психологический факультет МГУ; то есть я выкарабкался, и дальше передо мной не больше опасностей, чем перед любым обычным человеком, который и не слышал о том, через что я прошел. В общем, от отца Игнатия у меня не просто не должно быть тайн, мне следует искать, как его отблагодарить. По этим причинам довериться мне Электре страшно, и я отлично ее понимаю. Но жизнь быстро идет к концу, у Электры было уже два инсульта, когда петух снова клюнет, не знает никто. Ясно только, что третий удар она не переживет. Так что следует спешить, определиться с престолом, а других кандидатов на примете нет.

10 июня 1984 г. На полях

И вот всё это в ней мешается: из-за страха, что донесу отцу Игнатию, чуть сболтнет лишнее, тут же начинает нести околесицу, через минуту успокоится и, будто ничего не было, продолжает объяснять, растолковывать, что́ она мне оставляет. Это, так сказать, в самом приблизительном виде, а если вычесть маразматический бред, выйдет, что в разное время говорилось разное, но, в общем, чуть не год с гаком меня держали на дальних подступах и только в последние месяцы стали позволять сузить круги. Но и тут не ровно, с ложными ходами и по-охотничьи изощренными уловками, с бездной манков, ям и капканов, в которые, если захочу обмануть, неминуемо попадусь.

Получается, что меня беспрерывно прощупывали и проверяли, и лишь когда Электра поняла, что неважно, кто я – подослан отцом Игнатием или сам по себе – другого кандидата на престол искать поздно, старческие хитрости куда-то подевались и я, который давно смирился, что никогда не разберусь, как на самом деле всё было – разве поймешь, где она врет, а где говорит правду, – перечитывая записи разговоров, вдруг увидел, что картинка вроде бы складывается.

Потом – Электра полгода как отдала богу душу, и я по второму кругу, ничего не пропуская, перечитал все тетради, то есть не одну сотню страниц, и уже не удивился, что всё важное мне сказано, я его теперь знаю.

11 июля 1984 г. На полях

Надо сказать, что чем дальше всё идет, тем мне понятнее страхи Электры. А теперь, когда стало ясно, на какую роль меня метят, раз я от нее не отказываюсь, у меня нет и никогда не будет права пустить дело под откос. Сумею ли править царством, смогу или не смогу – тут, как говорится, бабушка надвое сказала, но предать его я в любом случае права не имею. К Игнатию это относится напрямую. Я конечно, обязан, останусь и дальше обязан, причем не только на исповеди, говорить ему, что со мной происходит, но у Электры таких обязательств нет и не было, она даже исповедоваться ходит к другим священникам – значит, это ее тайна, и мое дело тут маленькое – ни при каких обстоятельствах Электру не выдать. Есть длинная цепь всего и вся – жизнь отца Электры, жизнь якутки, ее собственная жизнь и жизнь Телегина; теперь, когда Электра вот-вот уйдет, всё это, если окажется по силам, должен буду продолжить я. А стоит, пусть даже на исповеди, проговориться – и можно закрывать лавочку.

В общем, расклад ясен, и я добровольно даю ей слово, говорю: моя милая Электра, ничего не бойтесь. Ничего из того, что от вас узнал, я никому и ни при каких условиях не выдам. Всё как было, так и останется между нами. То есть я, конечно, записываю, собираюсь и дальше записывать наши разговоры, но делаю это только для себя.

И когда мой работодатель Кожняк – Электра к тому времени три десятка лет лежала в могиле – будто мимоходом завел о ней речь, спросил, не знал ли я некую Галину Николаевну Телегину, я был к вопросу готов: не смутившись, ответил, что, к сожалению, нет; может, судьба и сводила, но я ее не помню. И снова: а где я мог ее видеть?

Он: “В Лихоборском доме для престарелых на улице Онежской, дом 8/2”.

Я: “Да, там, в Лихоборах, я проработал почти четыре года, но, может, ваша знакомая жила у нас раньше или позже, в общем, не при мне? Кроме того, старухи в подобных местах, если они в маразме, все на одно лицо. Может, я потому Галину Николаевну и не припоминаю”.

10 декабря 1984 г.

Я спрашиваю: “Электра, а про те главы романа, которые Телегин, как вы говорили, не прочитал, только посмотрел, вы что-нибудь знаете? Когда-нибудь с мужем о них говорили или так и кануло?”

Электра: “Почему кануло, говорили, и не раз. У Телегина была фотографическая память, потому он и тут много чего нарассказывал. Конечно, не подробно, в общих чертах, но я уже и на Колыме имела о них представление. На руку мне вот что сыграло. То, о чем отец писал, Телегин и сам хорошо знал, например, – продолжала Электра, – про адвоката Сметонина. Муж сказал, что в «Агамемноне» нашел о нем много любопытного, но у него, Телегина, был свой интерес: сравнить, что было известно о Сметонине отцу и что ему самому. Источники были разные, но в обоих случаях надежные, получалось, что одним проверяется другой. В оперативной работе, объяснял муж, такое очень ценится, потому что сразу ясно, где правда.

Я уже вам говорила, что через неделю спросила мужа: откуда он столько всего знает об адвокате? Муж тогда ответил, что они за ним следили еще с середины двадцатых годов. Следили и при Менжинском, и при Ягоде, и при Ежове, и при Берии. Сметонин интересовал их и сам по себе, но главное, от него шел прямой ход к Вышинскому.

Копали глубоко. Сметонин их занимал весь и чуть не с пеленок. На Лубянке понимали, что он человек неординарный, а с такими, где что нужное вылезет, заранее не скажешь. Лучше как с золотом – не лениться, промыть всю породу. Начали, – продолжала Электра, – со времен, когда Сметонин еще и адвокатом не был, только окончил историко-философский факультет Санкт-Петербургского университета, собирался заниматься историей Российского государства. Его учителем был профессор Серегин, в те годы столп государственно-юридической школы. К какому пониманию истории тяготел Сметонин, понятно уже из этого.

Но Серегин скончался в восемьдесят восьмом году, рассказывал Телегин, и выяснилось, что людей, близких ему по духу, на факультете раз-два и обчелся. Сметонин затосковал. Как-то вдруг стало непонятно, что́ ему тут делать без Серегина. Присяжные поверенные были в те годы в немыслимой моде, учили их ровно тем же вещам, которыми Сметонин занимался последние шесть лет, и он, обдумав, взвесив, решил всё переиграть, поступил и в три года закончил теперь уже юридический факультет того же Санкт-Петербургского университета. А дальше – блестящая карьера, известный всей стране адвокат, защитник униженных и оскорбленных. Так вот, – рассказывала Электра, – Телегин похвастался, что они даже раскопали в «Ученых записках Санкт-Петербургского университета» три сметонинские научные работы”.

Разговор сам собой вырулил на Кошелева, и дальше мы чуть не в каждый вечер возвращались к нему и возвращались.

“Кошелев, – говорила Электра, – богоискательскую часть романа мне и прояснил окончательно. Телегин к вещам подобного рода был равнодушен, да и времени у него было в обрез”.

Запись от 17 декабря 1984 г.

“Кошелев всё это, причем прямо из уст отца, слышал еще в тридцать пятом году. Годом раньше, семнадцати лет от роду, Вадим был арестован за какой-то дурацкий анекдот о дантисте, в кабинете которого только и можно свободно открыть рот, и после совсем короткого следствия получил десять лет лагерей. Кошелев, – продолжала она, – не раз мне говорил, что контраст между одной жизнью и другой был слишком велик, и у него никак не получалось с этим справиться. Если бы не мой отец, он или наложил бы на себя руки, или бросился бы в запретку под пулю часового: чтобы не мучиться, чтобы уж сразу убили.

Конечно, искал он отца, – рассказывала Электра, – но узнав, что опоздал, потянулся ко мне, его дочери. Кошелев говорил, что в лагере отец и крестил их, взрослых мужиков, и исповедовал, и причащал, даже соборовал в больничке, где работал санитаром. То есть делал то же самое, что и другой священник, который сидел у них на зоне, только Жестовский объяснял, что принадлежит к истинно православной церкви, они последователи патриарха Тихона, советскую власть не признаю́т, ни в каких ектиниях ее не поминают.

“В общем, между двумя священниками, наверное, была разница, даже наверняка была, но нам, обычным зэкам, – объяснял Кошелев, – всё было не очень понятно”. Другое дело, что́ отец проповедовал, о чем учил по воскресным дням, когда чуть ли не треть зоны ходила за ним, как овцы за пастухом, кружила вокруг да около бараков. Я уже вам говорила, – продолжала Электра, – что, по словам Кошелева, как бы ни было страшно то, что он им говорил, каким безумием ни казались его проповеди, многих они укрепили, дали силы дотянуть срок, выйти из лагеря живыми.

Для отца то его учительство что в жизни, что в романе было самым главным, и для зэка, и для его солагерников тоже. И Кошелев, когда жил у меня, – продолжала Электра, – только об этом и говорил. Я тогда снова и снова у него допытывалась: как и чем ужас на па́ру с безумием могут помочь человеку, да еще когда он на зоне? Разве и без отца вокруг было мало этого добра?

Кошелев от вопроса не уходил, хотя отвечал не прямо. Говорил, что нельзя «утереть платочком слезы, а потом сказать: иди, маши дальше кайлом». Всем им, кто был в лагере, и на нашей, и на других зонах, было необходимо хоть как-то понять, разобраться в том, что творилось, и сделать это без отца они бы не сумели. Отец обращался ко всем, – говорил Кошелев. – Не только к нам, своим солагерникам, но и к тем, кого арест миновал, обошел стороной, а среди арестованных и к тем, кто погиб, был расстрелян, и другим, кому повезло выжить. Отсидев иногда и четверть века, выйти на свободу.

Он никак нас не делил, – говорил отцовский солагерник, – ни разу не сказал: вот этот прошел следствие, но так ничего и не подписал, ни на кого не дал показаний – теперь инвалид, а этот и этот не только сами сели, но и целый шлейф за собой потянули. Он для каждого нашел слова утешения, поддержки, то есть никого не оттолкнул, всех позвал, всех принял, и уже здесь была та милость, то снисхождение, за которые мы потом по гроб жизни были ему благодарны.

Всем нам было необходимо знать, что мы не даром и не просто так доходим по зонам, тысячами мрем и мрем, и он объяснял, зачем это, в чем суть и смысл наших страданий, даже наших смертей. Сказал о жертве и об искуплении, главное, сказал, что без них мир, в котором нам выпало жить, не спасти.

И то и то, – закончила на сегодня Электра, – через десять лет оказалось в «Агамемноне»”.

Все полтора года, что Электра рассказывала о первом “мамином” романе отца, в каждом разговоре в начале, в середине или в конце, будто антитеза, возникала и вторая отцовская вещь, то есть уже “ее” роман. Это могла быть короткая ремарка, но случались и пространные отступления.

Когда спустя тридцать лет меня стали пускать работать в читальный зал архива ФСБ, я много чего там искал и меня много что интересовало, но, конечно, в первую очередь, что Кожняку, что мне необходимо было найти как раз “Агамемнона”, первый роман отца Электры. Сам роман или хотя бы его черновой вариант. Но нигде не было ни единого следа, и сейчас не только я, но и архивисты, которые мне помогали, убеждены, что, когда приговор был вынесен и дело закрыто, все пять его копий были уничтожены как вещдоки, не представляющие ценности ни для Лубянки, ни для страны.

Интересно, что и Электра, которая не желала верить, что романа больше нет, говорила об “Агамемноне”, будто ни я, ни кто другой уже никогда не сможет его прочитать. Повторяла, что всё, что мы о нем знаем, – из вторых-третьих рук, а при таком раскладе, любому понятно, о прозе говорить невозможно. То есть романа как романа нет – есть фабула: опросив пару десятков людей, которые слышали отцовское чтение, ее можно восстановить. Но в романе, что ясно каждому, важна не фабула, а сама фактура письма, как и какие слова, – повторяла она, – автор ставит друг рядом с другом, ритмика фразы, ее напряжение и наоборот, где и почему она вдруг сменяется усталостью, делается дряблой, расслабленной. Ни первого, ни второго, – говорила Электра, – мы очевидно уже не узнаем.

Другое дело второй роман: тут я всё увижу своими глазами. Каждую фразу сам себе смогу прочитать вслух. То есть, хотя он и не закончен, это настоящая, полновесная проза. Конечно, фабула тоже интересна, фантазия, изобретательность автора – без них никуда, но мы знаем, что писатель – это прежде всего стиль, а раз так сложились обстоятельства, что от стиля ничего не осталось, значит, и говорить, в сущности, не о чем.

Тем не менее рассказы продолжались, и из каждого я узнавал новые подробности то об одной, то о другой части “Агамемнона”. О людях, которыми он населен, об отношениях, которые их связывали. Число персонажей множилось, соответственно, отношения становились всё сложнее и сложнее.

Здание шаг за шагом возводилось, может, и без генерального проекта и чертежей, вопреки или даже нарушая строительные и архитектурные ГОСТы, но строилось. Электра могла сначала возвести и вознести на самый верх, допустим, мансарду, и, пока я думал, кем – атлантами или кариатидами – ее подпереть, чтобы не упала, глядишь – ставилась стена: одна, потом, углом, вторая. За ними приходила очередь и фундамента, правда, пока без краеугольных камней, о которых забыли. Всё же стены было чем поддержать.

А дальше – мы, как чаевничали, так и продолжали чаевничать – “Агамемнон” сам собой подводился под крышу, а над крышей при большом стечении народа прибивался конек, этакая красивая резная деревяшка, о которой Электре рассказал то ли ее муж Сергей Телегин, то ли кто-то еще. Было интересно наблюдать за этой строительной эквилибристикой, да и здание тоже делалось всё любопытнее. Конечно, от многого по-прежнему брала оторопь, но я уже научился себе объяснять, что такое было время и такие у него были вкусы, главное же, это не наносное – свое. Неудивительно, что я с нетерпением ждал каждого нашего разговора с Электрой.

Сначала ее слушал, а потом, чуть погодя, записывал в дневник и видел, что это правильно, что одно как-то хорошо, по-умному объясняет, дополняет другое. Но, конечно, держал в уме, что есть второй, уже “ее”, Электры, роман отца, и очень его ждал. Потому что она не упускала случая о нем напомнить. Приманит, прикормит, а потом, держа на поводке, повторяет, что здесь-то мы и разгуляемся. Стол прямо ломится. Всё и под всеми соусами: что стилистика, что фактура, что ритмика.

В это можно нырнуть и год не выныривать: смотреть, сравнивать, пытаться понять, откуда одно и другое, кто, когда и на кого оказал влияние, где какая игра, перекличка, опять же намеки, эзопов язык. Будет вдосталь и психологии творчества, которой я так страстно хочу заниматься, в общем, бери – не хочу. И я честно ждал обещанного пира, ждал-ждал, но “Агамемнон” кончился, какие-то куски вспоминались, рассказывались и дальше, но в основном он кончился.

И Электра, как бы даже не поставив точки, через запятую, принялась рассказывать второй, то есть уже “ее” роман отца. Но тоже только пересказывать, в руки мне ничего не было дадено. Был ли он интересен? Еще как, жаловаться оснований не было, оттого я и слушал, развесив уши. Всё же время от времени напоминая, что второй роман мне обещали дать в руки. Электра как бы не отказывалась, повторяла, что да, обещала и обязательно даст: прозу надо читать глазами, в этом нет никаких сомнений, но тут же будто мельком заметит, что вот, какие у них в Ухте были светлые часы посреди тамошней нищеты и страха.

Отцовские доносы она переписывала вечером в четверг и вечером в пятницу, в субботу после работы отец относил и сдавал тетрадь оперу, а воскресными вечерами оба были свободны. Она уже ложилась в кровать, он садился у нее в ногах и рассказывал, как монахом скитался по России. То был настоящий авантюрный роман, и она слушала его, затаив дыхание. Не хотела спать, хотя завтра еще затемно надо было вставать и бежать в школу. И вот, как она потом огорчилась, когда оказалось, что свои воскресные рассказы, которые она так любила, за которые была так отцу благодарна (“всякий раз, когда в жизни приходилось нелегко, – говорила Электра, – я то один из них вспомню, то другой, и знаете, отпускало”), он решил превратить в роман.

“Поначалу я чуть не плакала, когда отец приезжал из Зарайска бывало с четырьмя страничками, а бывало и сразу с двадцатью. А дальше отец идет в библиотеку или просто гуляет по бульвару, а я так же, как доносы, их перебеливаю, и почти так же, как доносы, ненавижу, затем несу к подруге Кларе, которая живет в том же подъезде, на первом этаже, подрабатывает машинописью, и та, отложив другую работу, их перестукивает. Получается всё точно как с мамой и с первым романом, тем более что у подруги тоже «Ремингтон».

Отец возвращался к себе в Зарайск, – рассказывала Электра, – обычно последней каширской электричкой и, что было дальше с рукописью, правил ли он ее по обыкновению, переписывал еще и еще или оставлял как уже готовый кусок, она, Электра, сказать не может. Но это было самое настоящее предательство, потому что в Воркуте всё рассказывалось только ей, ей одной, с какой стороны ни посмотри, всё это было ее, может, только из-за этих воскресных вечеров, когда свет у них к комнате был уже погашен, но за окном на столбе висел, качался уличный фонарь с тусклой желтой лампочкой, кое-как освещал и улицу, которая упиралась в барак, и их комнату, отец сидел у нее на постели и, уже сам увлекшись, рассказывал, рассказывал историю за историей, она прощала ему и доносы, и то, что на следствиях он всех и всегда закладывал.

И на новосибирскую авантюру с Телегиным тоже решилась лишь потому, что продолжала это помнить, сама себе пересказывать и никогда бы себя не простила, если бы не спасла отца. А теперь получалось, что он это у нее отнимает, выставляет на общее обозрение. Она даже пару раз просила его оставить как есть, ничего не забирать, но он или делал вид, или впрямь ее не понимал”.

Электре и другое было неприятно. Перебеливая зарайские страницы, она видела, что для романа отец часто писал не так, как прежде рассказывал. Многое было несравнимо грязнее, чем в Воркуте. Кроме того, он переставлял детали и эпизоды, одни истории выводил на первый план, а другие, наоборот, загонял в тень, менял акценты, что Электре тоже не нравилось. Выходило, что отец руководствуется не правдой, не тем, как было в жизни, а конъюнктурными соображениями. В итоге на круг получалось, что и “своим” романом Электра довольна не слишком.

И всё же я бы многое дал, чтобы прочитать, хотя бы подержать его в руках, но ничего не менялось, меня, как и раньше, манили-манили, но пока я не видел и одной главы. Конечно, по временам это начинало раздражать, я спрашивал Электру: все-таки почему бы ей не показать хотя бы отдельные куски текста, не позволить их прочитать самому? Что тут плохого? Электра отмалчивалась, если же я делался совсем настойчив, без расшаркиваний скажет: “Всему, Глеб, свой час. Я уже давно для себя решила, что, когда и в каком порядке стану давать читать. То же и с публикациями – что с одним, что со вторым вам, Глеб, придется смириться”.

Говорила и другое – что боится, я должен ее понять. Ведь и со вторым романом может случиться то же, что с первым, никто не застрахован, а рисковать сейчас, когда ее жизнь кончается, она не хочет. Не знаю, что имелось в виду: что, как и “мамин”, “ее” роман тоже может погибнуть, кануть в небытие, или речь шла о тех десятках людей, которые из-за “Агамемнона” оказались в лагере? А может, боялась того, что ее отец, если его спрашивали, как он может жить, когда из-за него и из-за его жены легло в землю столько людей, спокойно отвечал, что “Агамемнон”, даже если он был прочитан не до конца, уже произвел в их душах необходимую работу. Трудно сказать, что имелось в виду, но звучало всё так, будто романом в их душах что-то было исправлено, они подготовлены к другой жизни. То есть ты, и прочитав “Агамемнона”, мог продолжать жить, но особой нужды в этом не было.

Разумеется, Электра имела право бояться и одного, и второго, и третьего, и чего-то еще, никто из нас не захотел бы брать на себя ответственность ни за чужие души, ни за чужие жизни, вдобавок за еще не опубликованную рукопись. В случае с Электрой мне казалось, что вернее именно последнее. В самом деле, мало ли что может случиться? Она просто боится выпустить роман из рук. Но, похоже, она боялась и другого.

После всех страхов и всей крови, когда и отца, и мать она уже схоронила, то есть не было никого, кто мог бы оспорить ее право распоряжаться наследством, – добровольно отдать роман, спустить его с поводка, позволить быть кошкой, которая гуляет сама по себе, она не решалась. Говорила, что вот скоро ее, Электры, не станет, и тогда всё мое, тогда я сам буду решать, что и в каком порядке читать, а пока стоит потерпеть. Кротко послушать, что ей, Электре, рассказывалось в Воркуте, а потом сравнить, посмотреть, каким всё сделалось в романе. И память ее проверить, и о ней, старухе, вспомнить, но главное, конечно, это то, что ты уже легла, скоро заснешь, а в ногах, на кровати у тебя, обычной советской девочки, комсомолки, сидит отец и спокойно рассказывает истории, каких и в “Тысяче и одной ночи” не встретишь. А через много лет то же самое на бумаге, но уже без тебя, так, будто тебя нет и вообще не было. Желая сменить тему, добавляла, что роман не окончен.

Я: “А почему ваш отец его не дописал?”

Электра: “Тут просто. Как он в пятьдесят шестом году осел в Зарайске и дальше до самой смерти в заброшенном штабном блиндаже на маленьком взгорке, а вокруг куда ни глянь, на десятки километров волховские болота, – всё было продолжением романа, так что о конце работы он и не думал.

И снова возвращается к тому, что будет, когда в свою очередь схоронят ее. Повторяет, что раньше она сомневалась, кому завещать отцовские рукописи, много лет думала, что отдаст их Игнатию, но, во-первых, он немолод, потом, у него большой приход, заниматься чем-то еще никакой возможности; и вот, взвесив и одно, и второе, она остановилась на мне. Решила, что тем, что осталось от отца, никто лучше не распорядится. Я и, что надо, смогу отредактировать, и с комментариями справлюсь, а если когда-нибудь появится возможность издать Жестовского, сделаю это лучше, чем кто-то другой.

В общем, я не гнал волны́, тихо, как она и хотела, кротко ждал. А потом в три дня Электра ушла из жизни – она была в неплохой форме, бодра, весела, и я с женой и дочерью уезжал в Крым, в пансионат под Керчью, со спокойным сердцем. А когда вернулся – как раз открывал дверь, – звонит отец Игнатий и говорит, что утром в районной лихоборской больнице скончалась Галина Николаевна. Три дня назад инсульт, увезли без сознания, без сознания и умерла. Он ее как раз сегодня собирался навестить, думал соборовать, да вот не успел.

На следующий день, как не стало Галины Николаевны, в наш дом для престарелых приехал отец Игнатий с матушкой Екатериной, и мы втроем принялись разбирать ее вещи. Похоже, отец Игнатий и матушка были готовы к неприятным сюрпризам, потому всё бросили и приехали, а я не знаю, чего ждал – какой-нибудь карты или фамилии, адреса, телефона человека, который через болота сможет меня отвести к блиндажу, где упокоился отец Электры. Но ни для меня, ни для отца Игнатия ничего интересного не нашлось.

Отец Игнатий не скрывал: доволен, что от Электры не осталось ничего, кроме обычного старушечьего набора, плюс четырех литров черносмородинового варенья и коллекции серых шерстяных платков. Похоже, он до последнего ждал от Галины Николаевны подвоха и, когда понял, что напрасно, даже развеселился. Они с матушкой Екатериной переглянулись, и он сказал, что сам отпоет Электру. На похороны и на поминки придет весь приход, потому что Галину Николаевну все любили. Он об этом позаботится и еще позаботится, чтобы поминки были в хорошем ресторане, он знает людей, которые охотно их оплатят.

Ну вот, отца Игнатия – как настоящий шпион, подчистив за собой хвосты, – Электра откровенно порадовала, а я ее скарб перебирал в тягостном недоумении. Не мог смириться, что она не оставила ни единой зацепки, даже пустяшного намека, где, посреди какого болота мне этот самый блиндаж искать. Или где искать человека, который вместе с ней туда ходил, где он живет, то есть его имя, телефон, адрес. И потом еще целый месяц я ждал, всё надеялся, что, может быть, она прямо перед смертью написала мне письмо или отправила открытку, которая идет-идет, а сегодня, как раз сегодня, когда я уже вконец отчаялся, ее кинули в наш почтовый ящик.

И только тридцать лет спустя, собирая для Кожняка трехтомник Жестовского, сутки напролет просиживая в архиве ФСБ, читая том за томом одно следственное дело за другими, я вдруг понял, что никакого второго романа Жестовского нет и никогда не было. Первый был конфискован и, судя по всему, уничтожен, пошел в печь, а о втором, что бы ни говорила мне Электра, даже речи не шло. Его никто и не собирался писать. То есть писал что-то ее отец в конце пятидесятых годов? – да, писал. Привозил из Зарайска на перебеливание и перепечатку? – да, привозил. Но это просто во всё том же его первом романе появилось, как бы точнее выразиться – новое “детское место”, а там плод, который сам собой стал расти и развиваться. Дополнять, достраивать “Агамемнона”, который, может, где и уцелел. Плодом, о котором речь, явилась полная история его скитаний с нареченной невестой, а потом венчанной женой Лидией Беспаловой.

В общем, тут получился такой закрут: отец Электры после лагеря, не зная, что “Агамемнона” больше нет, решил его дописать, а Электра не разобралась, а когда разобралась, поняла, что поезд ушел. Думала, что кинула матери кость, а оказалось, что теперь и с наследством не поймешь. Потому что ничего, кроме “Агамемнона”, отец так и не окончил. Оттого она и играла с собой, всё боялась признаться, обманывала себя и обманывала. То есть, по глупости отдав “Агамемнона” матери, Электра не придумала ничего лучшего, как изобрести второй, уже с начала и до конца “ее собственный” роман отца.

Думаю, всё было именно так, а еще думаю, что на зоне, и не только потому, что несколько десятков людей из-за него погибли, лежат где-то на лагерных кладбищах, Жестовский всё чаще возвращается к своему роману. Спрашивает себя: что было неправильно? Возвращается всякий раз, просыпаясь на нарах, и когда получает письмо от якутки, которую тоже еще затемно будит тяжелый гулкий звон рельсы, просто дело происходит в другом лагере, за пять тысяч километров от его.

Он вспоминает о нем, когда его спрашивают, как он может после этого жить, и хотя по-прежнему уверенно отвечает, что роман в каждом, кто его читал, произвел необходимую работу, да и сам доспел, вошел в настоящую силу, иногда начинает думать, что, может, и погибшие, и они с женой, которые, пусть выжили, но свой лагерный червонец получили – особенно его беспокоит жена, которая столько ему помогала, раз за разом перепечатывала каждую страницу, – всё из-за того, что “Агамемнон” не был дописан.

То есть раньше он, Жестовский, считал, что роман полностью окончен, приведен в то состояние, в котором должен был быть, а тут стал сомневаться, думать, что, может быть, истории его собственной семьи и истории дома Сметониных на Собачьей площадке для “Агамемнона” оказалось мало. Конструкция вышла кособокой и неуравновешенной. Здание не завершено, не достроено.

И вот, часами бродя по своей инвалидной зоне, перебирая одно и другое, он вспоминает ту часть собственной жизни, которую в романе только наметил. Вспоминает Воркуту, как он сидит на кровати в ногах у дочери, она уже легла, ей завтра рано вставать, но он рассказывает ей о Лидии Беспаловой и не может остановиться. Всё тихо, мирно, в комнате тепло, спокойно, а за окном сугроб на сугробе и на ветру раскачивается тусклый желтый фонарь.

И вот он думает, что без Лидии “Агамемнон” не получился или всё в нем выстроилось нехорошо, неверно, но поправить дело можно, надо, обязательно надо попытаться прорастить эту забытую историю. Именно она, а не Мясников должна начать тот ствол, который с течением времени и станет правильным “Агамемноном”. Несомненно предстоит большая работа, необходимо по-умному обрезать другие ветки, чтобы у этого пока ничтожного побега появились силы, и он шаг за шагом пошел в рост. А дальше всё ему, и всё с избытком – и соков от корней, и солнца. Так сформовать крону, чтобы ростку было вдоволь его живительного тепла. Если удастся, если ему, Жестовскому, хватит сил, достанет и трудолюбия, и времени, и навыков садовника, “Агамемнон” получится таким, каким с самого начала и должен был быть.

Теперь второй вопрос. Почему Электра, даже переписывая куски, которые привозились из Зарайска, ничего этого не поняла, решила, что отец пишет новый, то бишь второй по счету роман? Конечно, она всегда жила с тем, что раз у Клитемнестры есть роман, свой роман должен быть и у нее, Электры, иначе получается в высшей степени несправедливо, даже основной вопрос, кому отец оставил наследство – ей, Электре, или всё же якутке, повисает в воздухе.

То есть она была готова на многое, лишь бы второй роман и впрямь был, тут признаемся честно; считать, что дело обстояло именно так, были веские основания. Оттого она и верила, что страницы, которые отец возит из Зарайска, страницы, которые она переписывает ясными крупными буквами, а следом ее подруга Клара перестукивает на “Ремингтоне”, есть начало нового романа. Правда, объясняла себе, что в него войдет только история кочевий и такой же кочевой любви отца и Лидии Беспаловой, когда-то нареченной ему в невесты. В общем, всего того, что перед сном по воскресеньям, сидя в ногах на ее постели, рассказывал отец.

Добавлю, что я ведь тоже колебался, склонялся то к одному, то к другому; и лишь читая в архиве ФСБ следственное дело Телегина от пятьдесят четвертого года, окончательно понял, что второго романа Жестовский и не собирался писать. Просто, как уже говорилось, одна из тем “Агамемнона” вдруг сама и решительно стала расти, и роман, к тому времени почти наверняка уничтоженный, тоже стал расти в эту сторону.

Но важно всё это будет, лишь если страницы, написанные Жестовским о Лидии Беспаловой, уцелеют, не сгниют в каком-то затерянном среди болот блиндаже. Пока же, увы, записи моих разговоров с Электрой есть единственное продолжение и окончание “Агамемнона”. Роман Жестовского таким, по-видимому, и останется.

На полях той же страницы

Электра говорила, что в последний раз, как она была у отца, он попросил его не мучить, никуда не везти тело, зарыть прямо тут, в блиндаже. Сказала, что когда отца не стало, она, как и полагается в доме, где покойник, прибралась, всё привела в порядок, разложила рукописи по полочкам, в общем – бери и работай.

Уже для себя не в первый раз приписал ее слова, что в Новгороде есть человек, который меня проводит до блиндажа, и снова, опять же самому себе, пожаловался, что после смерти Электры в ее вещах, которые мы разбирали вместе с матушкой отца Игнатия и самим батюшкой, ничего не нашлось.

21 августа 1984 г.

В ординаторской за чаем.

Сегодня Электра мне объясняет, что, когда она узнала, что второй роман отца начинается ровно той же сценой, какой отец заканчивал “Агамемнон”, она, конечно, огорчилась, но скоро убедила себя: это ничего не меняет. Да и вообще не важно.

Месяцем раньше она прочитала книжку об американском кино, и там было, что подобным образом соединяются “мыльные оперы”. Чтобы зритель без труда связал одну серию с другой, новую начинают финалом предыдущей.

Что касается Воркуты, то, судя по словам Электры, отец о своих странствиях и о романе с Лидией – дело, как уже говорилось, началось в тридцать первом году и оборвалось в тридцать четвертом – всю их тогдашнюю жизнь – рассказывал чуть не день за днем. Но о бывшем раньше, то есть до того, как Лидия нашла его на станции Пермь-Сортировочная, за много часов сидения на лютом морозе превратившегося в ледяного истукана, говорил на удивление бегло. Так, будто особого значения это не имело.

Всё, что знала Электра, – что в восемнадцатом году ее отца, к тому времени девятнадцатилетнего студента-семинариста, и Лидию, двенадцатилетнюю гимназистку четвертого класса, их родители, давние и близкие друзья, даже не уговорили, почти что принудили обручиться.

Дальше старшие Жестовские и родители Лидии решили бежать из голодной Москвы в область Войска Донского, где было и спокойнее, и сытнее. Когда Гражданская война добралась и туда, а потом в Крым, – они эмигрировали. Родителей Лидии должен был забрать последний пароход, стоявший на Ялтинском рейде. На море сильное волнение, почти шторм, на берегу паника, красные подошли к городу – их разъезды уже видели в предместьях. В этой суматохе Лидия и ее родители сначала попали в разные шлюпки, а потом перегруженная шлюпка, где была девочка, перевернулась и затонула. Во всяком случае, когда старший Жестовский заставил сына поехать в Крым – это уже двадцать пятый год – попытаться разыскать свою нареченную невесту, он никого не нашел. То есть до Перми он последний раз видел Лидию тринадцать лет назад. Потому что Пермь-Сортировочная – уже зима тридцать первого года, январь-месяц.

“В Зарайске для романа отец сцену на перроне как мог расписал: станционная скамейка, на ней скрюченный морозом, по всему видать, труп какого-то мужчины. Нет, все-таки не труп, но идти человек не может, он и не дышит почти. Богобоязненная и жалостливая, монахиня Лидия волочит его на себе в избушку, в которой вот уже год живет вместе с другой монахиней, сестрой Елизаветой. Благо, волочить недалеко, домик прямо за будкой путевого обходчика. Он и принадлежит путевому обходчику”.

Именно здесь эти две сестры-монахини чуть ли не трое суток, словно ничего важнее на белом свете нет, будто на нем, бедолаге, в самом деле свет клином сошелся, будут пытаться вернуть Жестовского к жизни. Лить в него спирт и тем же спиртом обтирать, по очереди яростно массировать руки и ноги. Сажать в бочку с холодной водой – она стоит в сенях – и снова мять, массировать руки, ноги, спину. По второму кругу лить в него спирт и опять же спиртом обтирать. Потом – к этому времени уже видно, что жизнь в нем есть – долго парить в бане, тоже по очереди, устанет одна, вступает другая, пороть, охаживать его березовыми и дубовым вениками. После бани – снова стакан спирта, дальше целый котелок крепчайшего мясного бульона, почти кипятка, и как венец – двое суток беспробудного сна на печной лежанке. В общем, дня за четыре подобранный сестрой Лидией на станции мужчина приходит в себя.

“В Зарайске отец писал, что первое, что он то ли услышал, то ли понял, будучи приволочен в дом, а значит, в тепло, – что сейчас восемь часов вечера. А он помнил, что на станции Пермь-Сортировочная поезд остановился в два часа пополудни, тогда-то его и обобрали до нитки, в довершение всех бед выкинули на платформу.

То есть получалось, что он просидел на лавке целых шесть часов и вот, – рассказывала Электра, – отец, видно, был в таком состоянии, когда ты уже собрался, уже изготовился уйти, а тут тебя хватают и пытаются вернуть обратно. Но разве ты этого ждешь? Похоже, он не был благодарен ни за дом, ни за тепло, не понимал, почему от него хотят то одно, то второе, то третье, почему льют в глотку спирт, за ним бульон, а главное, почему его не оставят в покое, почему безостановочно теребят и тормошат.

Он не просто не был благодарен двум бедным монахиням – ему не за что было их благодарить. Он ведь уже смирился с уходом. Сразу, как его выкинули на перрон, сел на скамейку и стал умирать. Чтобы не было холодно, сначала заснул; так бы и умер во сне. Ушел бы тихо, мирно, со всеми примирившись и всех простив. А они зачем-то тягают его обратно. А зачем? Жизнь ведь нехорошая, страшная штука; слава богу, он из нее уходит; а они не дают, тянут и тянут назад. Будто на его долю мало пришлось, будто свое он еще не отмучился?”

Но всё это он думал вяло, безразлично, потому что сознание то возвращалось, то снова уходило, и додумать до конца ничего не получалось. Сбивался и забывал. А тут один раз, когда его чуть не до полуночи парили в бане, лупили туда-сюда веником, а потом влили в глотку второй стакан спирта, Жестовский вдруг ясно понял, что даже если они и вправду его откачают, всё кончено – руки-то, ноги отморожены, отрежут их за милую душу. Останется обрубок, который себе в рот сам даже куска хлеба положить не сумеет.

И было двое суток полного ужаса, они так или иначе продолжали приводить его в порядок, а он не только что не желал им удачи, наоборот, молил и молил Бога, чтобы у них ничего не получилось. Чтобы он умер, чтобы Господь взял его к себе и назад уже не возвращал.

Электра, пересказывая похождения отца, всякий раз не забывала отметить, что едва она узнала о Лидии, та ей очень понравилась, и дальше она была рада всему, что отец про нее рассказывал, готова была слушать еще и еще. Но он обычно отвечал, что до станции Пермь-Сортировочная знал ее совсем мало, да и тут, кто они друг другу, он и она поняли только через неделю.

“Отец еще лежал, не вставал, хотя приходил в себя довольно быстро, и они втроем, Лидия, Елизавета и он, говорили без умолку. И вот по каким-то именам, адресам, каким-то пустяшным оговоркам он и Лидия вдруг начали догадываться, что когда-то давным-давно были довольно коротко знакомы.

Едва на сей счет возникают первые подозрения, он и Лидия начинают смотреть друг на друга почти с ненавистью, потому что такого вообще не может быть, просто не может быть никогда. И тут же когда тонко, а когда откровенно невпопад принимаются друг друга прощупывать. Каждый надеется, что он первый выведет мошенника на чистую воду. То есть они не хотят в это верить, а кроме того, испуганы и огорчены, потому что была простая, с какой стороны ни посмотри, хорошая история. Было всё понятно: Лидия совершила богоугодный поступок, спасла замерзающего на станции незнакомого ей мужчину, он уже окончательно пришел в себя, и жив и здоров – конечности на месте, то есть не инвалид, – ясно, что он не должен испытывать к Лидии и к другой монахине-сестре Елизавете ничего, кроме благодарности. А тут вдруг получается, что с этим спасением в его и в ее жизни возобновляется бездна старых обязательств, о которых они и думать забыли. И как им с этими обязательствами быть, никто не знает.

Тринадцать лет назад – взято уже из романа, а не из воркутинских рассказов, – они не хотели и слышать о браке, а потом, не сговариваясь, сочли обручение ничего не значащей формальностью, прихотью потерявших голову от происходящего вокруг родителей. Ясно, что сейчас всё поменялось. То, что Лидия, когда он в каком-то тряпье на двадцатиградусном морозе просидел на перронной скамейке шесть часов кряду, сумела спасти ему жизнь, было самым настоящим, самым всамделишным чудом.

Тут всё было чудом: и что она неведомо почему уже почти ночью пошла на перрон, и что там на скамейке в полной темноте его разглядела, и что сейчас он жив и даже не инвалид, но главное, конечно, что он – это он, ее нареченный жених, а она его тогда же, в восемнадцатом году, нареченная невеста. Приняв обет и посвятив себя Богу, он монахом, она монашкой кочуя по стране много лет, они понимали, что Бог налево и направо чудесами не разбрасывается. Что явленное чудо что-то да значит, и теперь им решать, захотят ли они понять Господа, согласятся ли с тем, что Он от них хочет”.

Повторяю, в Ухте ни о чем подобном отец с Электрой не говорил, мельком бросил о чуде и стал рассказывать дальше.

“Да и я, – рассказывала Электра, – лишних вопросов не задавала. Другое дело, когда отец стал возить написанное в Зарайске. Всё же я сделалась на двадцать лет старше, было больше опыта и, к сожалению, больше скепсиса. В общем, я задавала немало неприятных вопросов, интересовалась и одним, и вторым, и третьим. А он, похоже, считал, что полностью от меня зависит и, как ему ни не нравились некоторые темы, на всё отвечал. Поморщится, но вполне корректно объясняет.

Кстати, роману это пошло на пользу, многое из того, что от него слышала, я находила на страницах следующего привоза. В частности, в Москве об их с Лидией отношениях я тоже его не раз спрашивала, говорила, что не понимаю, почему его и ее родители, когда сами изготовились бежать и знали, что он остается в Москве, вдруг захотели их обручить, что за блажь? Будто ничего более важного не было.

Он ответил и то, что сказал, опять же перенес в роман. Начал с того, что его отец, Осип Жестовский, был профессором богословия, читал курс литургики в Троице-Сергиевой академии, а ближайшими друзьями дома была семья профессора математики Московского университета Николая Беспалова.

«У моих родителей, – продолжал отец, – единственный ребенок, то есть я, у Беспаловых тоже единственный ребенок – девочка Лидия. Но ей лишь двенадцать лет, тогда как мне уже девятнадцать, я перевалил середину семинарского курса. Ясное дело, говорить нам особенно не о чем, и знаю я Лидию плохо. Когда Беспаловы приходят к нам в гости, мне интересно разговаривать с отцом Лидии – потому что я увлечен математикой, даже думал записаться на механико-математическое отделение Московского университета вольнослушателем, – а отнюдь не с маленькими девочками. Впрочем, в нашем доме Беспаловы поминаются много раз на дню, и один факт, связанный с Лидией, достоин внимания.

Я привык к укорам матери, что, как они меня ни отговаривают, сколько ни приводят в пример биографии самых разных старцев, я всё равно, будто Алеша Карамазов, едва окончу курс семинарии – хочу принять постриг.

Та же проблема и у Беспаловых – их Лидия, сейчас она в четвертом классе гимназии, едва достигнет совершеннолетия, твердо намерена стать Христовой невестой. Конечно, для пострига необходимо разрешение от ее родителей, пока они категорически против, но известно, что Беспаловы люди мягкие и, если Лидия не изменит решения, рано или поздно уступят. К сожалению, надежд, что она передумает, немного. Лидия и впрямь мало похожа на одноклассниц, уже видно, что из нее выйдет настоящая красавица, а интересуется она лишь божественным. Кроме учебников и обязательной литературы, читает только Священное Писание да сочинения отцов церкви.

И вот перед тем как впятером сесть в поезд – Лидия, ее родители и мои родители, потому что я ехать категорически отказался, заявил, что намерен остаться в Москве закончить курс семинарии, – обе пары приступают ко мне и требуют (потом я узнал, что прежде они точно так же обрабатывали Лидию), чтобы я и беспаловская дочка, эта двенадцатилетняя гимназистка, обручились.

И снова на четыре голоса: что старец должен знать жизнь, какая она есть на деле. Потому что мирянин приходит к нему за советом не откуда-нибудь, а именно из мирской жизни, и вот ее надо знать, чтобы, если уж принял постриг, мог помочь людям. Человек нуждается не в абстрактных истинах, ты должен найти слова, которые впрямь нужны. А если ты до пострига мирской жизнью никогда не жил, просто не знаешь, с чем ее едят, – что ты ему скажешь? И опять: что старец – это монах, который в свое время всё испытал, через всё прошел и только тогда обратился к Богу. Значит, и другим может указать правильную дорогу к Спасителю. В общем, те вещи, которые говорят родители, когда не хотят, чтобы их единственный сын или дочь заперли себя за высокими монастырскими стенами, а затем всю жизнь жалели.

Я слушал не очень внимательно, потому что, ясное дело, слышал не в первый раз, даже знал, что ответить и по поводу старцев, и по поводу мирской жизни. Но тут отец, которого к тому времени уже дважды брали в заложники – в разгаре был красный террор, – то есть дважды могли поставить к стенке; последний раз три дня назад и тогда, отпуская его, чекист, в недавнем прошлом матрос Балтфлота, сказал, что отец настоящая контра и он в списках, так что пусть не надеется, в третий раз фарта не будет; в общем, ему было необходимо бежать из Москвы, причем бежать срочно. Никто ничего не преувеличивал, это в самом деле был вопрос жизни и смерти.

И вот отец говорит мне, что если я не обручусь с Лидией, из них пятерых никто никуда не поедет. Дальше всё было довольно страшно, но для Гражданской войны обыкновенно. Родители и Беспаловы кое-как добрались до областей Войска Донского, жили в Новочеркасске. Когда белые стали отступать, уходили вместе с ними. В конце концов уже при Врангеле оказались в Ялте, жили там почти год, пока фронт не рухнул и красные во главе с Фрунзе не ворвались в Крым. Надо было эвакуироваться, на каком-нибудь английском или французском транспорте плыть в Константинополь.

Родителей согласился взять английский линкор “Плимут”, а Беспаловых французский крейсер “Иль де Франс”, но проблема была не в этом: Лидию и ее родителей при посадке на пристани затолкали в разные лодки. Лодка со старшими Беспаловыми благополучно добралась до крейсера, а та, где сидела девочка, или потому что была перегружена, или из-за того, что на море началось сильное волнение, перевернулась и затонула. Впрочем, зеваки говорили, что случилось это недалеко от берега и, кажется, людям удалось спастись, выплыть прямо к ялтинской набережной. То есть спастись могла и Лидия, потому что вода была не очень холодная, а она отлично плавала.

После того как оба корабля бросили якорь в Константинопольском порту, пути моих родителей и Бес- паловых разошлись. Отца позвали в Белград преподавать литургику в тамошнем Богословском институте, а у Беспаловых была французская виза».

Но толку от нее было немного, старший Жестовский писал сыну, что Беспалову еще нет и сорока, а по виду он старик. И он и жена раздавлены гибелью дочери. Пишут в Белград, что вот они отобрали у Христа его невесту, обручили ее с младшим Жестовским и в ялтинском порту Господь восстановил справедливость – забрал свое. Жаловался, что Беспаловы не сомневаются, что все их несчастья из-за Жестовских: не было бы ультиматума сыну, ничего бы не произошло.

В общем, – рассказывала Электра, – в каждом письме старшие Жестовские требовали от моего отца, чтобы он поехал в Крым, попытался разыскать Лидию. Отцу, – говорила Электра, – это было не с руки, в то время у него уже была другая жизнь. Три года назад родилась я, теперь мать была беременна вторым ребенком. Отец работал обрубщиком металла в литейном цеху на заводе «Красный пролетарий», был на хорошем счету, готовился вступить в партию.

Всё же в конце концов он сдался, поехал в Симферополь, оттуда в Ялту, дальше еще почти три недели челночил по Крыму, но никого разыскать не удалось, и, написав родителям, что сделал, что они требовали, отец о беспаловском ребенке снова забыл. На сей раз до станции Пермь-Сортировочная.

После того как становится очевидно, кто они друг другу, Лидия и отец говорят, говорят и не могут наговориться, хотят всё друг о друге знать. Тем более что Николаю даже известно, что ее родители живы, живут во Франции, отец дает частные уроки математики, мама при нем (и то и то из родительских писем Жестовскому), выходит, оба кое-как тянут, но говорить с ними можно только о ней, о Лидии, больше их ничего не интересует.

Сразу же они решают, что напишут, как их свела судьба, вообще напишут большие, подробные письма родителям, где дадут отчет во всем, что с ними случилось за эти годы. Но то ли потому, что в этой жизни было слишком много разного и, если писать обо всем, нужно не письмо и даже не десять писем, а огромный роман, – дело свелось к открытке, где было сказано, что они живы и вместе”.

Среди того, что Лидия рассказала отцу Электры, было и как она спаслась, когда на ялтинском рейде перевернулась ее лодка (она и про свое спасение собиралась написать родителям, но почему-то тоже не написала). Сказала, что и выплыла и выбралась на берег, всё вроде бы было ничего, но сначала ее течением отнесло в море, там подхватило другое течение, в итоге Лидию выбросило на скалы в пяти километрах от Ялты.

Сил уже не было, ее било и било о камни, и когда в конце концов она выползла на гальку, вся была в синяках и кровоподтеках, слава богу хоть не поломанная. Потом два дня провалялась на берегу – не слушались ноги, даже не могла встать; когда пришла в себя, разыскала тропинку и пошла в горы. Она знала, что из Ялты ее родителей должен был забрать последний корабль, и сейчас, шаг за шагом поднимаясь всё выше, видела пустой Ялтинский рейд, без единого корабля до самого горизонта. Не было ни шаланд, ни фелюг, ни даже самой распоследней парусной лодчонки.

К вечеру она добралась до маленького татарского аула, ее впустили в первую же саклю, старуха, что там жила, приняла ее, напоила и накормила, а потом, застелив на кане ковер, задернула угол ситцевой занавеской, отгородив ей как бы свою комнатку. Здесь, почти не вставая с войлочной подстилки, Лидия провела неделю и, в общем, оправилась.

Дальше была развилка. До Константинополя не добраться, это ясно. Значит, своих родителей она вряд ли когда увидит, следовательно, должна полагаться на себя. И тут же судьба предложила ей вариант, пускай не такой, какой хотя бы единожды приходил ей в голову, но по тем временам вполне благополучный.

Старухина семья не бедствовала, у них был свой виноградник на склоне обрывающегося к морю холма, довольно большое стадо коз, и был сын. Старуха сказала Лидии, что была бы рада и сын тоже был бы рад, если бы Лидия стала его женой. В общем, можно было сделаться мусульманкой, прожить жизнь обычной татарки, то есть жить сыто, спокойно и рожать детей столько, сколько получится. Но можно было и уйти, ее никто не неволил. Когда, всё взвесив, она сказала, что уходит, старуха, хоть и утерла слезы, на прощанье дала ей целый круг козьего сыра и краюху хлеба, чтобы, если что не так, Лидия не держала на них зла.

Уйдя из татарского аула, она бродяжила по Крыму, в основном по степному, прибивалась то к одной ватаге, то к другой. Там попадались разные люди: от не сумевших эвакуироваться белых офицеров, теперь промышлявших разбоем – поймав, их расстреливали на месте, – до малолеток, которые только и знали, что свои имена.

В итоге проскиталась почти два года, потом второй зимой, когда сделалось совсем голодно, сама пришла в детский дом. Прожила в нем почти полтора года, к ней хорошо относились, но она всё равно не могла привыкнуть, что кто-то ей говорит, когда есть и когда идти спать. Она уже приноровилась к кочевой жизни, к тому, что, когда спишь, у тебя вместо постели охапка степных крымских трав, а прямо над головой звездное небо.

Уже из одного этого крымского эпизода видно, в каком направлении предполагал двигаться Жестовский, перестраивая роман. Как одну за другой думал связать разорванные нити, но важнее даже другое: ясно, что он всеми силами пытался развить, утолщить корневую систему беспаловской истории, чтобы и остальное можно было безбоязненно на нее опереть.

“Между тем, – продолжала Электра, – перебеливая очередной зарайский привоз, я вдруг узнала, что и свой первый, и второй срок отец, в сущности, тоже получил из-за Лидии. Она ни в чем не была виновата, но обстоятельства сложились именно так.

Как я уже говорила, родители Жестовского и родители Лидии решают уехать, переждать, пока революция сама собой не сойдет на нет, где-нибудь за границей. У старшего Жестовского хорошие связи в Сербской патриархии, а у родителей Лидии скромная квартирка на бульваре Лафайетт в Париже.

Но мой отец, – повторяет Электра, – несмотря на уговоры, ехать категорически отказывается. Последний довод – в Москве остается большая квартира. Если он уедет, ее не только разграбят – в числе прочего пропадет ценнейшее рукописное собрание древнерусских «Житий» старшего Жестовского, – но потом не вернешь и саму квартиру.

«Жития» – сильный козырь. Мать, следом и отец соглашаются, что он останется на хозяйстве. Жестовские уехали, а через две недели должны были ехать и родители его нареченной невесты. Старшие Жестовские хотели, чтобы он проводил семейство Лидии прямо до Новороссийска, где было нетрудно сесть на пароход, идущий в Европу, но в конце концов и тут уступили, сказали, что хватит, если он довезет свою невесту до Воронежа.

В Воронеже жила тетка отца, – рассказывала Электра, – она обещалась помочь и с ночлегом, и с едой, и с тем, чтобы сесть на поезд, идущий дальше на юг. Но и без этого в Москве было известно, что начиная с Воронежа, если есть деньги, разжиться едой нетрудно, о голодухе, подобной московской или питерской, в Черноземье не слышали. Вдобавок и поезда, благодаря углю близкой Юзовки, ходили здесь куда регулярнее.

Семейство Лидии добиралось до Воронежа почти неделю и с приключениями. Несколько раз дела складывались так, что могли вообще не доехать. Старшего Беспалова в Рязани арестовали и как заложника продержали трое суток в местном ЧК. Должны были расстрелять. Моему отцу удалось спасти будущего тестя в последний момент. Уже в день казни он за десяток червонцев выкупил его у тюремного надзирателя. Правда, после Рязани ехали уже спокойно.

Ко времени, что семейство Лидии добралось до Воронежа, старших Жестовских в городе уже не было, они уехали накануне. Тетка отца, – рассказывала Электра, – встретила их прямо на вокзале и сразу повезла к себе. Ее муж был известным в городе детским врачом, в доме было сыто, главное же, у него были связи в управлении железной дороги, и он сказал, что за пару недель, может, и быстрее, устроит Беспаловым купе в поезде, который идет дальше на юг. Правда, куда точно, пока сказать не может, скорее всего, или в Ростов, или в Новороссийск, но может статься, что и в Симферополь. В итоге билеты им дали до Ростова”.

Электра рассказала, что сразу, как Беспаловых удалось отправить, отец хотел вернуться в Москву, но тетка стала уговаривать пожить у нее еще хотя бы дней десять. Отъесться, отоспаться, в общем, привести себя в порядок. И он сдуру поддался.

“Эту историю, – говорила Электра, – отец рассказывал не только мне. Тот же Кошелев слышал ее от отца в лагере. И вспоминал, что на зэков она произвела сильное впечатление.

У них на зоне чалились блатные, у которых к тридцать шестому году было за спиной по три, у двоих даже по четыре ходки, но ни один ни о чем подобном не слышал. Я тоже, – говорила Электра, – когда он мне ее рассказывал, поначалу ничего не поняла, и тогда отец стал объяснять, что в кино есть такая ускоренная съемка, она называется «рапид». То, что обычно занимает несколько дней – например, распускается бутон розы, – происходит прямо на твоих глазах в считаные минуты. То же самое и с остальным: миром правит инерция, жизнь идет медленно, постепенно, чтобы мы могли к ней привыкнуть и приспособиться.

«Возьмем, – говорил отец, – какой-нибудь средневековый замок. Дождь, ветер и лед начинают разрушать его в первый же год. Под лупой видны мельчайшие трещины, которые дробят известку, что держит камни, не дает им рассыпаться. Этих трещин целые паутины, они сходятся друг с другом и идут дальше, но и сейчас, столетия спустя, артиллерийские снаряды отскакивают от кусков базальта, из которых сложили стену, как волейбольный мяч. И всё же однажды твердыня падет – без бомб, без пороховых зарядов, развалится сама собой. Рассыплется под собственной тяжестью.

Это напрямую относится и к нам, потому что счет дней человека на земле не вечен, конец света не за горами. И если за оставшееся время мы не успеем найти путь к Богу, можем пенять на себя.

И вот, – продолжал отец, – люди, как узнали о рождестве Спасителя, спорят, когда будет этот самый конец света. Когда трещинок – понимай, наших грехов – сделается столько, что мир рухнет. Хотят знать точную дату и наверняка. Но сколько ни гадают, пока мимо. Сходятся в одном: перед концом нас ждет невообразимый канкан, всё до невозможности ускорится. Изваянное на века в мгновение ока будет обращаться в пыль.

В девятнадцатом году в Воронеже, – говорил отец, – я это познал на собственной шкуре. Сначала конные корпуса Мамонтова и Шкуро, пройдясь по тылам красных, буквально за неделю обрушили большевистский фронт, и всё покатилось как с горки.

Что ни день – взят новый город, и кажется, месяца не пройдет, а от власти коммунистов останутся одни воспоминания. Потому что Деникин уже подходит к Туле, а оттуда до Москвы рукой подать. Казачьи сотни хорошо обучены, мобильны, а поскольку у каждого казака к луке седла привязана запасная лошадь, исключительно выносливы. Если надо, казак может сутки не вылезать из седла. Но если красные снимались с позиций и разбегались целыми бригадами, то грех оказался упорнее, его так просто из седла было не выбить.

Когда в шестнадцатом году германский и австрийский фронты рассекли черту оседлости, десятки тысяч евреев до конца войны переселили на восток, в частности, в Воронежскую губернию. И вот служивые штурмуют не только города и железнодорожные узлы, по ходу дела они громят еще и это богом про́клятое племя. Будто Немезида, проходят по их временным поселениям огнем и мечом. В итоге скоро за каждым казаком, кроме запасной лошади, тянется обоз не обоз, но одна, а то и две телеги с награбленным.

Ясно, что, когда столько добра, о мобильности можно забыть. В общем, месяца не проходит, а белые еще быстрее, чем наступали, откатываются обратно на юг. Это, так сказать, военная сводка, но с калейдоскопом, что вертелся в головах у людей, не сравнить и фронтовую чехарду.

Тетка и ее муж были дружны с местным приходским батюшкой, который ужинал у них чуть не каждый вечер. И вот недели через полторы после моего приезда – понятное дело, мы уже знакомы, он знает, что я скоро окончу семинарию – батюшка просит помочь в отпевании одного важного лица. В принципе согласившись, я узнаю, что речь идет о полковнике деникинской армии. Дней десять назад при штурме Воронежа он был тяжело ранен и накануне скончался в госпитале от ран.

Хоронить его собираются очень торжественно: сначала в церкви заупокойная служба по полному чину, потом через весь город гроб с телом провезут на лафете; на кладбище снова заупокойная служба и, уже когда полковник будет лежать в земле, артиллерийский салют. За отпевание обещают щедро заплатить, и главное, не деньгами, а самыми дорогими продуктами – салом и сахаром. Так что дальше я могу спокойно возвращаться в Москву, припасов мне хватит до весны.

Ну вот, – рассказывает отец, – мы этого полковника отпели и похоронили, всё как полагается, после нас над свеженасыпанным могильным холмиком военный оркестр сыграл его любимый походный марш, а спустя пять дней город снова был под красными. Как я через весь город шел за погребальным лафетом, видели, конечно, тысячи зевак, неудивительно, что меня арестовали уже на второй день.

Допрашивал меня совсем молоденький следователь из Чрезвычайки. Держался чекист вполне вежливо, даже иногда казалось, что он мне сочувствует. Но особых надежд я не питал, тем более людей тогда расстреливали пачками и ни за что. А я и вправду служил службу по белому офицеру. Как ни посмотри, сотрудничество с врагом в военное время – серьезное преступление.

В общем, когда следствие было закончено и надзиратель сказал, что сейчас меня отведут в комнату, где заседает ревтрибунал, я стал прощаться со своими сокамерниками. Понимал, – говорил отец, – что вряд ли их еще увижу. Но в трибунале дело обернулось как в сказке. Пять минут они там о чем-то посовещались – и в итоге дали мне всего два года, которые я потом отсидел в Каргопольской тюрьме. Таких мягких приговоров тогда, по-моему, вообще никто не получал. Но не это самое интересное. Уже после приговора прокурор огласил частное определение по поводу моего следователя. Судопроизводство Гражданской войны было ускоренное, пять минут, в которые решалась моя судьба, – это еще много; и, чтобы не задерживать трибунал, следователь, закончив дознание, обычно писал на последней странице дела, какой приговор он рекомендует. Чаще всего такой же и выносили. Но тут, дав мне два года тюрьмы, трибунал заявил, что приговор, рекомендованный чекистом, был чересчур мягок, причина чего будет расследована».

И вот Кошелев вспоминал, – говорила Электра, – что на зоне отец, рассказав это, спрашивает зэков: какой же приговор предлагал вынести следователь, если суд, который дал ему два года, счел его рекомендацию слишком мягкой?

Что блатные, что мужики начинают переспрашивать: «Значит, дали два года?»

Отец: «Да, два».

Один из зэков: «А следователь хотел еще меньше?»

Отец: «Выходит, что да, меньше».

Какой-то другой зэк: «Сколько же, если еще меньше? Чего пургу гонишь… Так не бывает!..»

И дальше то же самое: «Два, да, два», – по новому кругу.

И никто, говорил Кошелев, ни разу не допер”.

Я: “Ладно, Электра, не томите, я тоже не догадаюсь”.

Электра: “Понимаю, что не догадаетесь, – и продолжает: – На зоне, выждав приличествующую паузу, отец торжественно оглашал: «Следователь предлагал суду держать меня в местах заключения вплоть до полной и окончательной победы всемирной пролетарской революции»”.

“Отец, – начинает Электра следующим вечером, – жил тогда в их с мамой прежнем доме на окраине Зарайска. Дорога на Рязань, куртина болотистого леса и на прогалине пятистенок. С дороги между деревьями видны только два ската крыши. Соседей, в сущности, не было, что очень удобно.

После смерти матери я его навещала довольно часто, но надолго не оставалась. Уберу дом, всё перестираю, подкормлю, короче, приведу в божеский вид и следующим утром возвращаюсь в Москву. Видела, что стоит задержаться, перебрать свое время, – он начинает тяготиться.

Отец, – объясняет она, – делался всё более одиноким человеком, на людях уставал. Так эти годы были тихие, спокойные все, кроме прихожан, о нем будто забыли – живи как хочешь, никому до тебя и дела нет.

Вечерами мы подолгу разговаривали. Чаще других вспоминали маму. Год назад он ее схоронил здесь же, в Зарайске, на городском кладбище. Я тогда была в Магадане, куда Телегина на сезон позвали начальником охраны на золотой прииск, и узнала о ее смерти, когда она уже была в земле, а приехала и вовсе только на сорок дней.

Не спешила, казалось, она рада, что не я провожаю. Я это и отцу сказала, но он возразил, два раза повторил: «Нет, Галочка, нет, что ты. Она и о тебе, и о Сереже хорошо говорила, про сына вашего спрашивала, в общем, давно простила. Если за что и боялась, то только за свои вины».

У отца была хорошая память, и я уговаривала его восстановить «Агамемнона». Была уверена, что всё займет несколько месяцев, максимум год. Я знала про его слова о проделанной романом необходимой работе, но итог получился страшным, я не сомневалась, что сейчас будет иначе. В нынешние времена есть хороший шанс издать «Агамемнона». Значит, у романа будут тысячи и тысячи читателей. Что же до работы, которую новый «Карамазов» произведет в их душах, то он в любом случае больше никого не убьет, наоборот, многим поможет спастись.

Понятно, меня интересовало всё, касающееся наших «микенских корней». Однажды я заговорила на эту тему, отец тут же подхватил, и мы до ночи проговорили о греках, о том, как они смотрели на судьбу, на рок, с которым никто и ничего не может поделать. Последнее стало прологом к разговору о совсем другом Карамазове, уже не Мясникове, а об Алеше.

Уверена, – продолжала Электра, – что когда-то и отец думал именно об Алеше. Впрочем, за двадцать лет, что он почти непрерывно или скитался, или сидел, произошло столько разного, что первоначальный замысел и нынешний имели немного общего. Так или иначе, речь о Карамазовых заходила и дальше. Отцу, – объясняла Электра, – прежде чем садиться писать, надо было всё проговорить, и то, что рядом такая благодарная слушательница, как я, его устраивало. По его тогдашним представлениям, Алеша, какой бы путь им ни был выбран, выруливал всё на ту же дорогу. Сейчас понимаю, что, с одной стороны, отец этим был удручен, в то же время он видел, что такой порядок вещей с каждого, кого он решит писать, снимает ровно столько вины, сколько ее было. Чтобы ты сам на сей счет ни думал, ты был не в своей, в чужой воле.

Примеривая это на нашу семью, он как-то бросил, что якутка однажды пожаловалась при нем, дескать, ее сделали проституткой, даже забыв сделать женщиной; сказал, что в ее словах было много правды, и он чаще и чаще думает, что все мы жертвы – и она, и те, кто ее окружал. Власти что бы то ни было изменить не было ни у кого.

И, снова вернувшись к Алеше, стал рассказывать, что в начале века уже вовсю снимали кино. До этого были только инсценировки «Карамазовых», а тут вышел фильм, в котором Алешу сыграл молодой мхатовский актер Владимир Попов. В театрах эту роль получали самые знаменитые актеры, но, как и Попов, хорошо ее не сыграл никто. Всем им в роли Алеши было неуютно, оттого они играли натужно и деланно, часто фальшивили.

«Среди людей, близких нашему дому, – объяснял отец, – часто говорили, что играть Алешу должен не Астангов или, например, Охлопков, а я. Это вообще не актерская роль, ты или натуральный, всамделишный Алеша: так понимаешь жизнь, так живешь, – или должен отойти в сторону.

По мнению родни, – продолжал отец, – я не просто на него походил. Говорили, что, стоит мне войти в комнату, у всех ощущение, что вошел Алеша, что если Достоевский с кого и писал младшего Карамазова, то с меня. Сходство было и внешним. Мать, желая меня приласкать, говорила, что у меня Алешина улыбка и его глаза, вообще есть какая-то ясность, которая дается лишь одним – любовью, состраданием к людям.

Правда, отец держался особняком. Он хоть и соглашался, что я хороший, добрый мальчик, – карамазовские параллели его не радовали. Он не скрывал, что мое намеренье не поступать в университет ему не нравится. Объяснял матери, что чувствует во мне страх: я боюсь жизни, в которой добро и зло так проросли друг в друга, что уже и не разберешь, где что, не отделишь одно от другого. Повторял, что оттого грех меня и страшит: я убежден, что иначе как за монастырскими стенами от него не спастись.

В общем-то, – говорил отец, – я был с ним согласен, – и продолжал: – не замечать подобных разговоров было трудно. Я не раз перечитывал роман Достоевского, – объяснял он тогда же, – некоторое сходство между собой и Алешей видел, но его не преувеличивал. Какие-то карамазовские задатки у меня несомненно были, я был незлой ребенок, если видел калеку, видел голодного, разутого, раздетого – любого несчастного человека, – подолгу молился за него, плакал. Мне казалось, что иначе и быть не может, – когда молится чистое, невинное дитя, Господь всегда отзывается. Значит, я могу здесь помочь.

Впрочем, в других отношениях я сильно уступал младшему Карамазову. В тех страницах, что написаны, в Алеше много спокойной доброй силы. В себе я ее не находил. Правда, верил, что если узнаю, откуда берется Алешина сила, как она живет и растет в человеке, то избавлюсь от своего страха. Я ни о чем так не мечтал, как о пятом томе Карамазовых, мне иногда день за днем снилось, что уже держу в руках только отпечатанный, пахнущий типографской краской том, который отец принес из сытинской лавки. Я прямо бредил этим. Утром просыпался уверенный, что даже успел его где-то посередке открыть и прочитать несколько страниц. К сожалению, не тех, после которых ушла бы моя душевная слабость.

В общем, – продолжал отец, – в юности я был в полной зависимости от Достоевского. Как на личную свою беду смотрел на то, что “Карамазовы” не дописаны. Считал, что пятая часть (правда Алеши) должна была стать высшей правдой, и что такая правда для всех нас необходима, может быть, даже спасительна. А тут после мясниковского дела начал думать, что правда Алеши, допиши Достоевский роман, была бы еще одной полуправдой, потому что настоящая правда – она у Смердякова. Что судьба и тогда, в Мотовилихе, на станции Пермь-Сортировочная, и сейчас дала мне в руки материал, не поделившись которым совершу огромный грех. Вот я и взялся за “Агамемнона”. А связанное с Алешей к тому времени перегорело, я о нем и не вспоминал»”.

Электра рассказывала, что от разных людей, не только от Телегина, знает, что в романе отец не единожды возвращался и к тому, что был родом из священнической семьи, и что в XVIII веке почти треть настоятелей московских приходов была нашей родней. Вдобавок старший Жестовский считался незаурядным теологом – был профессором по классу литургики Богословской академии в Троице-Сергиевой лавре. В молодости, десять лет проповедуя Христа на Аляске, он, как уже говорилось, категорически возражал против раннего ухода сына в монастырь, но в прочих отношениях смотрел на вещи широко – считал, что у всякого монастырского устава есть плюсы, и ты, выбирая, где и как будешь молиться Богу, обязан сообразовываться со своей природой. Иначе в служении не будет толку.

“Он был убежден, – говорил Жестовский, – что жизнь в миру, какой бы безнадежной она ни казалась, необходима. Повторял, что наш мир – поле боя с грехом, и человек на нем воин, а не трусливый заяц”. В монастырь, повторял он сыну на страницах “Агамемнона”, уйдешь лет в тридцать, не раньше, когда всё, и хорошее и плохое, познаешь на своей шкуре. А пока живи и учись. Без настоящего знания не только Священного Писания, отцов церкви, но и жизни – не поможешь ни себе, ни другим.

“А я, – говорил Жестовский Электре, – был послушный сын, сделал, как он хотел. Тем более что скоро к строительству моей мирской жизни подключилась уже и мама. Ведь это именно ее стараниями я в восемнадцатом году обручился с Лидией”.

В обоих отцовских романах, – продолжала рассказывать Электра, – как в правильной греческой трагедии, то и то не раз было обыграно.

“Поначалу, – объяснял Жестовский в “Агамемноне”, – я не спешил, не гнал лошадей. Шаг за шагом познавал жизнь. Насчет меня распорядился отец, а кто-то другой и насчет остальных, но готовы к этому оказались немногие.

Я тебе рассказывал, – говорил он Электре, – что в Воронеже был арестован, вполне мог получить и пулю, но отделался всего двумя годами тюремного заключения. После тюрьмы уже твердо осел в Москве.

Что касается нашей семьи. Родители, прокочевав чуть меньше трех лет, в итоге через Триест добрались до Белграда. В Сербии плохое для них кончилось. В Белграде отец с матерью прожили почти двадцать лет, но, слава богу, следующей войны не увидели. Отец умер в тридцать седьмом году, а мать в тридцать девятом. В смысле материальном тоже было сносно: отец профессорствовал и ему полагалось хорошее содержание. Мать много мне помогала, присылала через Торгсин и посылки, и деньги. Они надеялись, что при первой возможности я уеду из России, отец к тому времени помягчал, был готов и на мой постриг на Афоне. Насчет этого строились планы, но я уже оброс людьми, отношениями; так сразу рвать их у меня не было ни права, ни желания.

Первое письмо из Белграда пришло, когда тебе было два года, – продолжал отец, – и на подходе был Зорик. В Москве, перед отъездом в Воронеж, Лидия, с которой мы обручились, была настроена примерно как я. После гимназии собиралась принять постриг в одной из маленьких обителей на Севере. Накануне поезда мы целый вечер проговорили и нашли, что наше обручение и даже брак ничему не помешают. Родители верили, что семья, дети, которые следом родятся, сами собой отвернут нас от монастырских келий. Но мы с Лидией решили, что ничего этого в нашей жизни не будет. Мы останемся чисты. В церкви дадим обет верности друг другу, но исполнения супружеских обязанностей ни я от нее, ни она от меня ни под каким предлогом не станем требовать. Для приличия проживем несколько месяцев, а потом, никому ничего не говоря, отпустим друг друга. Дальше каждый поедет в ту обитель, куда собирался, и там примет постриг.

Лидия была очень необычная девочка. Каждое лето она заставляла мать возить себя по монастырям, в том числе и по дальним. Особенно любила новгородские и псковские обители, где они жили по месяцу, иногда и больше. Много читала, среди прочих авторов Бёме, Сведенборга, Блаватскую. И сама была мистически одарена. Однажды отец случайно увидел ее в церкви Николы Морского и был поражен тем, как она молилась. С удивившим меня восторгом рассказывал, что после первых же слов священника в глазах Лидии появился свет, но продержался недолго, скоро начал тускнеть. Затем глаза и вовсе подернулись пеленой.

Дальше, пока шла служба, они были такие, будто жизнь их покинула. То же и ее тело: оно окаменело, словно при каталепсии. Было похоже, что душа бросила свое узилище и сейчас пребывает где-то в раю, рядом с престолом Господним, вместе с душами других праведников. Лишь с последним возглашением священника «Мир вам! Служба окончена» тело Лидии, ее глаза снова стали оживать.

«Было видно, – говорил старший Жестовский, – как душа медленно, безо всякой охоты возвращается обратно. После свободы райских садов застывший грубый истукан, наверное, казался ей прокрустовым ложем. Но раз чаша до конца не испита, она сознавала, что должна возвратиться в темницу».

И вот Осип Жестовский говорил, что прямо чувствовал, как всё в ней страдает, как везде неудобно, давит, жмет. Внутри было много острых краев и зазубрин, они царапали, ранили, но верная долгу душа Лидии с невообразимой кротостью заполняла собой эту чужую и холодную оболочку.

В эмиграции, лишившись дочери, родители Лидии, как и старшие Жестовские, прожили те же лет двадцать. Насколько я знаю, к концу тридцатых ни ее матери, ни отца в живых уже не было. И в эмиграции, пока не получили нашей открытки, они продолжали себя винить в смерти дочери, хотя я, – говорил отец, – убежден, что, выплыви Лидия или не выплыви, это как раз тот случай, когда никто и ни в чем не был волен.

В двадцать пятом году, – продолжал он, – я, как ты знаешь, по настоянию своего отца поехал в Ялту. Найти хоть какие-нибудь следы Лидии, если честно, не надеялся. Ведь ее семья была довольно известной. Отец – университетский профессор, математик с бездной учеников, так что я понимал, что раз за столько лет ее никто нигде не встретил, скорее всего, Лидии нет в живых. Но ехать было необходимо. Отец настаивал; в свою очередь, его понуждали к этому родители Лидии. Они считали, что коли мы с Лидией обручились, ехать – мой долг; и, наверное, были правы. Есть вещи, которые сам по себе ты расторгнуть не вправе. В общем, я не отказывался, но жизнь сложна и препятствия для поездки множились.

К тому времени я уже три с половиной года жил с твоей матерью. Брак был гражданский, по старым понятиям – простое сожительство, что не помешало появиться на свет божий тебе, вот-вот должен был родиться и Зорик. Якутка не хотела, чтобы я уезжал, может, ревновала – не знаю. Скорее боялась, что окажемся без денег. Я тогда работал обрубщиком металла в литейном цеху на заводе «Красный пролетарий». Получал паек по рабочей карточке и приличную зарплату, был на хорошем счету. Передовик производства, общественник, я был настолько увлечен коммунистическими идеями, что полугодом ранее меня рекомендовали в партию. Шел кандидатский стаж.

Когда я пришел в завком и стал объяснять, куда и зачем еду, всё было правдой, только Лидию я назвал не невестой, а сестрой. Ко мне отнеслись с полным сочувствием. В парткоме даже дали бумагу с печатью, заверенную треугольником, с требованием к местным властям оказывать всяческое содействие. Однако предупредили, что возьмут обратно или нет, неизвестно, зависит от того, будут ли у завода заказы. Впрочем, когда я вернулся, взяли без проблем, а через пять дней, когда у тебя родился брат, партком, как ты уже знаешь, по собственной инициативе постановил дать новому человеку имя Зорик, что значило: Завершим Освобождение Рабочих и Крестьян.

В Крыму, – рассказывал Электре отец, – я пробыл две с лишним недели. С фотографией Лидии, той, что была сделана семь лет назад на нашем обручении, обходил ялтинские дома вдоль набережной. Крейсер «Иль де Франс», на котором уплыли ее родители, помнили; он был последним кораблем. Передовые отряды красных уже занимали окраины Ялты. Паника была страшная. Лодочники втаскивали людей в баркасы прямо из воды, набьют под завязку и во всю силу гребут к крейсеру. «Иль де Франс» тоже был переполнен, но людей на борт пока брали, размещали их даже в пустых отсеках крюйт-камер.

Как я тебе уже рассказывал, – объяснял отец, – в этой суматохе Лидия и ее родители, на беду, оказались в разных баркасах. Баркас родителей успешно добрался до крейсера, а Лидии не повезло. Лодку, в которую она попала, течением, волнами снесло к югу, там она зацепилась за камень и перевернулась. Все, с кем я говорил, объясняли, что место было мелким, и люди сумели выбраться на берег. Добавляли, что вода для ноября была не очень холодная. Что же до моей Лидии, то никто больше ее не видел, ни на набережной, ни на берегу. Такое лицо, убеждали меня местные, они бы запомнили.

Курортная жизнь дорога. Хотя я ночевал на пляже – оттащишь лежак, и никто не трогает, – тратился только на еду, деньги уходили быстро. В общем, ялтинская история в любом случае заканчивалась. И тут один из тех, кому я показал фотографию Лидии, спросил, сколько ей тогда, в двадцатом году, было лет. Узнав, что четырнадцать, посоветовал ехать в Симферополь к тамошним чекистам. В отдел, который ведает беспризорниками. Вроде бы на каждого, кого они вылавливали и вылавливают, заводится дело. Его фотографируют, кроме того, не ленясь, выспрашивают, кто он, откуда, как попал в Крым, лишь затем распределяют по детдомам и коммунам. Совет гляделся разумным, и я послушался.

На рассвете, по холодку поймал попутку, ехал в кузове, втиснувшись между ящиками с яблоками, смотрел на горы и радовался, что наконец вырвался из Ялты. Машина меня привезла прямо на центральную площадь Симферополя, тут же было здание ГПУ. На входе предъявил охране свою парткомовскую бумагу, она сработала, отнеслись ко мне как к родному.

Крым – это солнце, море, фрукты, и беспризорников, – рассказывал отец, – тянуло сюда как магнитом. Через руки здешних чекистов прошли многие тысячи новых кочевников. Пять дней кряду какая-то секретарша одну за другой таскала мне папки с их личными делами. Фотографии редко бывали качественные, уповать можно было лишь на везение. Среди того, что я просмотрел, нашлась единственная карточка с лицом, напоминающим Лидию. Дело с ней попалось в первый же заход, но я отложил его в сторону, имя и фамилия были другими. А тут перед выходным вдруг сообразил, что так, Надей Самсоновой, звали Лидину мать. Самсонова – ее девичья фамилия.

Конечно, совпадение могло быть случайным, но другой зацепки не было, и я ухватился. В деле была пометка, что Надя Самсонова, четырнадцати лет от роду, распределена и отконвоирована в школу-коммуну имени Карла Либкнехта, которая находится в городе Джанкое. От Симферополя недалеко, меньше сотни километров. Коммуна по-прежнему существовала, на следующий день я поехал в Джанкой.

Директором детдома был очень милый человек, когда-то учитель химии в первой Севастопольской гимназии. К моим поискам он, как и ГПУ, отнесся с сочувствием. Я приехал вечером, искать ночлег было уже поздно. Он накормил меня и, за чаем расспросив о московских делах, разрешил переночевать на диване у себя в кабинете. Надю Самсонову он не помнил, сказал, что на его веку ее в «Либкнехте» не было. Впрочем, он здесь директорствует неполных два года и за то, что было раньше, ручаться не может.

Утром, когда отперли архив, я получил другое личное дело моей невесты Надежды Самсоновой. Коммунарская фотография была совсем иного качества – четкая, хорошая, но Лидия была так измождена, что и на этот раз я ее узнал с трудом. Кроме фотографии в деле имелся короткий опросный листок и медицинский анамнез. Лидия продолжала безбожно врать. В листке со слов Нади было записано, что ее отец священник, Николай Самсонов преподавал латынь в Ярославской семинарии, в свою очередь, мать как умела вела хозяйство, родных братьев и сестер у нее нет. В семье она росла единственным ребенком. В четырнадцатом году отец, сняв с себя сан, добровольцем пошел на войну, дослужился до капитанского чина, но в семнадцатом году во время нашего наступления в Галиции пропал без вести. Мать, оставив Надю на кухарку, нанялась медсестрой в передвижной госпиталь и поехала на Юго-Западный фронт, решив, что сумеет его разыскать. Но никого не нашла, наоборот, сама где-то канула.

Надя ждала целый год, а когда деньги кончились и ее, забрав за неуплату все вещи, выгнали с квартиры, стала просить милостыню, бродяжить. Зиму как-то перемоглась, а ближе к весне человек двадцать беспризорников, среди них и она, сбились в ватагу и направились в сторону Крыма. Ватагу свою она по дороге потеряла, но до Крыма добралась и почти месяц прожила в Севастополе.

Город ей понравился, подавали в нем Христа ради хорошо и она, пока не заболела тифом, не голодала. Чекисты забрали ее из какого-то подвала вместе с другими малолетками. Как и когда, она сказать не может, потому что была в бессознательном состоянии. В медицинском анамнезе было отмечено, что девочка покрыта коростой, вшами и очень запущена. Судя по осмотру, она перенесла оба тифа – и сыпной, и возвратный. Из-за вшей было решено остричь ее наголо, такой она и осталась на фотокарточке. Но самое печальное было не это, а то, что при прослушивании легких в правом из них был обнаружен туберкулезный очаг. Посев мокроты диагноз подтвердил.

Вот и всё, что я тогда нашел в деле Нади Самсоновой, – рассказывал отец, – потому что через полгода, набрав вес и немного окрепнув, она из коммуны сбежала. Директор опросил и педагогов, и нянечек, но больше о ней никто ничего не слышал”.

В Симферополе, разыскивая Лидию, Жестовский на вокзале нос к носу столкнулся со своим соучеником по Саратовской семинарии, неким Аналоевым – теперь членом тройки ревтрибунала Черноморского флота. Отец писал, что потом две недели, что он искал Лидию, Аналоев деятельно ему помогал. Пытаясь найти хоть какие-нибудь зацепки, они несколько раз встречались в его служебной квартире в Севастополе.

Разговаривали допоздна, так что Жестовский оставался ночевать. Перебрав всех, кто хоть что-то мог знать, садились за стол. В гостиной у Аналоева стояла пятидесятиведерная бочка вина из Ливадийских подвалов, пили, как и положено, из бокалов богемского хрусталя. Впрочем, с едой было негусто. Говорили, понятно, не только о Лидии, рано или поздно сворачивали на двадцать первый год и на то, что тогда здесь творилось.

Жестовский между наездами в Севастополь челночил по полуострову. Судьба сводила его с разными людьми, бывало, что среди прочего показывали ему и могильники. В каждом десятки, а то и сотни трупов. В общем, Жестовский знал, что к чему, и всё равно особых споров между ними не было. Вспоминали профессора Плахова – в семинарии он читал курс Божественной истории. Плахов тогда объяснял, что каждым десятым при горе Синай, кого, пройдя от одного конца стана к другому, убили левиты, Господь поставил не случайных сыновей Иакова. Мог поставить и случайных – виновны были все, все ликуя отплясывали вокруг золотого истукана, все приносили ему жертвы, – но он поставил лишь совращавших народ, ввергших его в грех.

“Когда как овца со стадом, прешь за вожаком, – говорил Плахов, – тебя еще можно простить; другое дело, если ты заводила. Господь и нам пособил, – говорил Аналоев. – Каждую шельму собственной рукой пометил, не ошибешься. Кого они к праотцам отправляли – казачье, проклятых белопогонников и буржуев. Этих Всевышний и вправду лишил разума – буржуи ведь и не думали убегать как оглашенные, до последнего корячились вокруг золотого тельца”.

Жестовский был согласен с хозяином и в другом, тоже считал, что в новый избранный народ Господь избрал себе пролетариат. “Ты не думай, – уточнил Аналоев, – очистить Иакова было простой работой, кто шел по первой категории – как на ладони”.

Жестовский и с тем не спорил, что да, пролетариат встал, поднялся и вышел из Египта, но, каков он есть, ему до Земли обетованной не дойти. Или вернется назад, или так и будет плутать по пустыне. Чтобы привести пролетариат в коммунизм, его прямо на марше по этой, не к ночи помянутой первой категории необходимо чистить и чистить. Грех в самом его нутре – в головах, брюхе, в жилах и костях. Хуже того, вроде бы ты заразу везде, где надо, срезал, оставил одну чистую плоть, прошло несколько лет – глянь, опять гниет. А всё оттого, что и в пролетариате грех как бы самозарождается. Значит, скальпель придется брать в руки не разово, а прямо до ворот коммунизма.

Аналоев бросил семинарию на четвертом курсе, недоучившись лишь полтора года, пошел на фронт вольноопределяющимся. Но ничего путного не выслужил, офицером не стал, хотя воевал храбро. Жестовский слышал, но спрашивать не решился – что по каким-то делам он попал под арест, ждал трибунала и, уже сидя в гарнизонной тюрьме, сошелся с большевиками. Освободила Аналоева революция. И вот сейчас он сам заседал в Севастопольском ревтрибунале, кого хочешь мог поставить к стенке, а мог и пожалеть, сказать: ты мне без надобности, иди, мил человек, на все четыре стороны. Но не только из-за этого Жестовский держался с Аналоевым настороженно; он видел, что Аналоев чересчур много пьет – напьется, нанюхается всякой дряни, что ему тогда взбредет в голову, одному Богу известно.

А так возражения против того, что говорил Аналоев, у него, конечно, были. Еще гимназистом Жестовский несколько раз ездил в экспедиции с известным фольклористом Поливановым. Летом по два-три месяца жили в небольших деревнях по кромке Белого моря. Тамошние сказания, песни, сама тамошняя речь и уклад жизни настолько увлекли Жестовского, что одно время он даже думал, что, когда окончит гимназию, пойдет учиться на историко-филологический факультет Московского университета. Но после революции они с Поливановым разошлись.

Гражданская война на исходе, белые заперты в Крыму, ровно, где он сейчас пирует с Аналоевым, и ясно, что вопрос месяцев, когда с ними будет покончено. Родители Жестовского еще в России, но скоро, ища место, чтобы осесть, станут кочевать по Балканам. Их сыну проще, но и он успел отсидеть полтора года в каргопольской тюрьме. И всё же всем им, может быть, не исключая и Лидию, еще повезло. Когда старый мир рухнул, под обломками погибло столько людей, что несчастных не искали, никто и не вспомнил, что их хотя бы надо похоронить по-человечески.

В Крыму, обдумывая это, Жестовский пришел к выводу, что современный язык, на котором они до сих пор худо-бедно и говорят и понимают друг друга, как и новый язык, который прямо сейчас несомненно складывается, рождены, выношены совсем не теми, в кого мы тычем пальцем. То есть, если говорить о XIX веке – не Пушкиным и литературой. Пушкин, конечно, принял участие, но не решающее.

Кто настоящие родители и как происходило зачатие, самый его механизм Жестовский потом высказал в большом письме, отправленном Поливанову в двадцать пятом году. Но что-то, наверное, напутал, изложил неубедительно или просто Поливанову не понравилось, что предмет, которым он занимается, зародился на дыбе, в свою очередь новый язык складывается в следственных кабинетах ЧК – из письма Жестовского следовало и одно и другое, – так или иначе, Поливанов почти издевательски его высмеял, и больше Жестовский ему никогда не писал.

И вот после того, что видел в Крыму, после разговоров с Аналоевым и безуспешных поисков Лидии, в поезде, который, кланяясь каждому столбу, тащился и тащился в Москву, Жестовский свое учение о языке окончательно додумал. “Как я понимаю, – говорила Электра, – даже успел записать”. Впрочем, по ее словам, полного варианта в зарайских привозах не было. В следственном деле двадцать пятого года его тоже не оказалось. Только основные положения в томе, предложенном в “Науку”, да упоминания в следственных протоколах других лет.

Насколько могу судить, у Жестовского был грех – семинарист и любитель старославянского, он о некоторых вещах высказывался удивительно пышно. Наука казалось ему последней истиной, оттого всё, ее касающееся, он писал исключительно высоким стилем. Его работа о языке начиналась с исторической справки. В ней говорилось, что злодей, обвинявшийся в самых страшных преступлениях – убийствах, разбое, – даже когда было ясно, что он изобличен и ему не миновать каторги, плетей, а то и казни, мог спастись: стоило тебе объявить Слово и Дело Государево – донести властям, что имярек злоумышлял на царя и его семью, хулил Бога и православную веру, – до выяснения правды расследование твоих собственных преступлений прекращалось.

Если оказывалось, что на сей раз злодей не своровал, не возвел напраслины, что, как было, так и донес, считалось, что государству оказана столь ценная услуга, что обвинения против разбойника снимались – он мог идти куда глаза глядят.

Дальше Жестовский подробно рассматривал всю мизансцену. Четыре участника. Двое на дыбе. Добиваясь истины, их попеременно пытают. Растягивают так, что рвутся сухожилия, хрустят позвонки.

“Тут напомним три вещи, – писал Жестовский:

Первое: иначе не узнать правды, а без правды не может быть справедливого суда.

Второе и третье: земная жизнь есть юдоль страданий, плоть же человека – это напрямую касается и тех двоих, которых сейчас пытают, – дьявольский сосуд, вместилище всех мыслимых грехов, снисхождения она не заслуживает.

Скажем, – продолжает автор, – и насчет третьего участника – палача. Он не дровосек и даже не рука дровосека, он топор, обыкновенный инструмент, который сам по себе тихо лежит и никого не трогает. То есть не он пытает, а им пытают.

Четвертый участник – дознаватель и протоколист в одном лице – служилый человек. Он задает вопросы и, пытаясь понять, кто из двух, растянутых на дыбе, лжет, записывает ответы. Его орудия – бумага, перо и язык московского приказного делопроизводства.

Значит, расклад следующий: двое представляют государство, которое есть наместник Бога на земле, двое других подозреваются в том, что они грешники, бунтовщики и в угоду сатане пытаются обрушить Божественную иерархию.

Так, разница между двумя растянутыми на дыбе по внешности невелика. Мучения обоих непереносимы, если кто и выживет, до конца дней останется калекой. По этой причине, – писал Жестовский, – современный чистоплюй примется доказывать, что в данной сцене нет ни морали, ни нравственности, только бессмысленное насилие государства над личностью. Государства, одуревшего от своего всевластия и своей безнаказанности. Но он неправ.

Между подозреваемыми, что растянуты на двух соседних дыбах, нет ничего общего. Потому что к одной веревками крепко-накрепко принайтован праведник, само исстрадавшееся добро – говорящий правду, а к другой – упорствующий во лжи и клевещущий на невинного грешник, в котором лишь отчаянный страх предстать перед Высшим Судьей. Палача нет. Есть только добро и зло. Как везде и всегда в нашем мире, зло, грех пытает, испытует добро, а добро, хоть и вконец обессилев, но уповая на Господа, верит, что устоит. На лицах и телах обоих смертный пот, пот усталости, пот нечеловеческих, невыносимых мук, оба вот-вот переступят черту, которая отделяет земной мир от мира иного, то есть перед нами финальная схватка добра и зла, Христа и антихриста. Еще один акт Страшного Суда.

В нашем мире кажущееся сходство Спасителя и врага рода человеческого смущало многих. Искусство последнего, легкость, мастерство, с каким он подражал Сыну Божию, раз за разом вводило нас в грех и соблазн. Но едва за этими двумя захлопнется крышка гроба, всё встанет на свои места. Потому что один – невинно убиенный; сто́ит его святой душе, ему, мученику и страстотерпцу, переступить порог, как ангелы небесные подхватят его на руки, разгладят искаженное болью тело, божественной росой смоют с его лица слезы, все следы убийственных пыток, а потом, одев в белые одежды, вознесут к престолу Господню; а другой на веки вечные и на вечные же страдания будет низвергнут в самые глубины адской бездны.

Теперь главный персонаж разворачивающегося действа. Следует повторить, – писал Жестовский, – что язык московского приказного делопроизводства есть язык государства, наместника Бога на земле. Государства, которое специально поставлено, чтобы народ окончательно не распоясался. В нем всякое слово так отобрано, так друг за другом стоит, чтобы держать в узде наш грех и наше своеволие.

Дознаватель – государев служилый человек; он это ценит в себе, уважает, и слова у него тоже служилые. Они не просто дисциплинированы, а по-настоящему вышколены, по команде немедля встают на свое место, зная маневр, ни на йоту не выламываются из порядка и строя. И вот этот служилый человек, пойти против которого они и помыслить не смеют, вдруг их предает. Будто все равны и разницы нет, мешает привычный, родной им приказной язык с языком, в котором каждое слово их личный враг.

Конечно, поначалу протоколист пытается сам себя обмануть, бочком-бочком и с расшаркиваниями как- нибудь обогнуть, сгладить свару. Наверное, и ему боязно выводить пером на бумаге все эти поносные речи, непотребства и оскорбления, эти неслыханные богохульства и безобразную похабень, страшные хулы на помазанника Божия, святую Церковь, самого Иисуса Христа.

Понять его страхи нетрудно, но ясно, что дознаватель не волен. Каждое блядское слово обязано быть записано, чтобы никто не мог сказать, что на него возвели напраслину, что его обнесли, оклеветали. Нужны верные свидетельства преступления, без них правосудие невозможно. И для того чтобы сохранить, на веки вечные запротоколировать правду, нет ничего лучше бумаги, ведь известно, что написанное пером не вырубишь и топором.

То есть несвобода дознавателя понятна, и, когда надежды на него не остается, приказной язык сам встает против врага. Зная, что правда за ним, он объявляет этой бесстыжей мрази, что в нем, в языке протокола, что ни слово – солдат, у которого ружье с примкнутым штыком, а они – преступники, коих надлежит отконвоировать к месту казни. Таков приказ, и они его выполнят.

В результате, – писал Жестовский, – имеем настоящую гремучую смесь. Нет сомнения, что здесь, прямо перед нами, на страницах протокола нарождается язык с огромным революционным потенциалом, – продолжал он, – язык, в котором есть безграничная классовая ненависть, и она способна спалить старый мир, разрушить его и уничтожить. Потому что пусть приказные слова – солдаты, и они отлично вооружены, – похабени нечего терять. И она видит, что если скопом, всей стаей набросится на приказные слова, возьмет их числом – те и не выстрелят ни разу, а их уже разорвут на куски.

В общем, мы свидетели нечеловеческого напряжения конца жизни, страдания, отчаяния и страха. Протокол – будто тигль: в нем идет такая возгонка температуры, давления, что эти ненавидящие друг друга слова не выдерживают, начинают спекаться, сплавляться в одно. Подобное было и при Степане Разине, и при Кондратии Булавине, и при Емельяне Пугачеве. Но потом шаг за шагом запал сходил на нет. Масса языка остывала, успокаивалась. Бо́льшую и бо́льшую роль в нем начинали играть настроения соглашательства и примиренчества, терпимости и всепрощения. В результате язык делался тихим, по-буржуазному благопристойным.

Похожее с домами на одной улице. Они возведены разными архитекторами и в соответствии со вкусами разных заказчиков, и поначалу их прямо трясет от того, с кем приходится соседствовать. Но дома́ ходить не могут, где их поставили, там и стоят, пока не развалятся, оттого со временем они друг с другом как-то договариваются, сживаются, смотришь – уже обыкновенная улица”.

Дальше Жестовский возвращался к своему товарищу по семинарии, писал: “В недавнем прошлом чекист, а ныне член ревтрибунала Черноморского флота, Аналоев убежден, что грех самовозрождается, еще верней, самозарождается в пролетариате. Оттого чистки в среде рабочего класса необходимы вплоть до готовности коммунизма”. В его словах много правды, продолжал Жестовский, и объяснял, что та почва, на которой вызревает оппортунизм, есть почва старого языка – уйдет он, а с ним и измена общему делу. Затем следовал подробный разбор, почему так. Жестовский говорил о мелкобуржуазности старого языка, всех его понятий, представлений о жизни, о том, как она должна быть устроена, что в ней правильно, хорошо, а что неправильно и плохо. Что важно, а что нет.

“Ясно, что контрреволюция на этой почве пухнет, как на дрожжах, – замечает Жестовский и продолжает: – А что делать бедолаге-пролетарию? Он был бы и рад не пользоваться старым языком, но другого-то нет”.

Ниже Жестовский даже усиливает свои обвинения против языка, которым по привычке продолжает пользоваться рабочий класс. Называет его “агар-агаром и питательным бульоном контрреволюции”. Некоторые обвинения звучат очень радикально. Жестовский пишет, что язык, на котором мы говорим, весь насквозь есть контрреволюционная пропаганда. Оппортунизм в каждом слове, которое мы произносим, и в каждом, которое слышим. Немудрено, что тотальная обработка многих ломает, не застрахован и самый стойкий партиец, убежденный ленинец. Однажды и он может свалиться в болото соглашательства.

Из подобного понимания дел прямым образом вытекала другая мысль Жестовского, для него, как я полагаю, главная. Если язык, на котором испокон века говорит народ, напрочь заражен контрреволюцией, и пролетариат, решивший идти в коммунизм, не может, не имеет права его использовать – коммунизм с ним просто не построишь, – а другого языка на примете нет, важнейшей задачей партии большевиков, вопросом жизни и смерти для нее становится создание нового языка рабочего класса. Языка во всех смыслах классово выверенного и насквозь революционного.

Тут же разговор переводится в практическую плоскость. Как и из чего его варить. Человек, в сущности, консервативный, Жестовский убежден, что от добра добра не ищут. В качестве тигля для выплавки отлично подойдет тот же самый протокол допроса, что велся, когда расследовались преступления, связанные со “Словом и Делом Государевым”. То есть тигль берем какой есть, тут ничего изобретать не надо; как показало время, он работает лучше некуда; другая история состав шихты – руда, уголь, разного рода добавки, которые облагородят сталь языка, сделают ее более прочной, тут необходимы коренные изменения. Ясно – почему.

При царе Горохе правда была на стороне тех, кто выступал против сатанинской царской власти. Сейчас не так. Теперь нами правит истинно народная, истинно пролетарская власть, которая верной дорогой ведет народ в светлое будущее.

Здесь Жестовский снова вспоминает севастопольского чекиста и прокурора.

“Конечно, любой белогвардеец, пишет Жестовский, всей своей прошлой жизнью заслужил пулю в затылок. В то же время, когда таких, как он, без суда и следствия тысячами ставят к стенке, мы имеем прямое пособничество контрреволюции. Разбазаривание, бездумное транжиренье ресурсов. Потому что твое понимание своей вины, твое историческое и личное раскаянье перед народом, полная безоговорочная капитуляция перед ним – при правильном ведении следствия то и то неизбежно и так же неизбежно окажется в протоколе допроса любого белогвардейца – есть искомая благородная добавка, без которой не сваришь настоящей стали.

Именно она подтвердит правоту избранного нами пути, сделает пролетариат устойчивым к мелко- буржуазной коррозии, невосприимчивым к любой вражеской пропаганде. Земная жизнь контрреволюционера закончится во рву, с этим никто не спорит, – заключал Жестовский, – но прежде классовые враги должны завершить свою историческую миссию. Как – сказано выше”.

“Работа писалась в двадцать пятом году, на самом пике увлечения отца марксизмом, – говорила Электра. – Приехав из Крыма, где с помощью Аналоева ему не удалось разыскать когда-то нареченную в невесты Лидию Беспалову, отец вернулся на завод «Красный пролетарий». Работа была тяжелая. Форму с расплавленным чугуном надо было оттащить в сторону, потом уже готовую чушку отнести и установить под пресс. В итоге за смену он перетаскивал несколько десятков тонн раскаленного чугуна и в первые месяцы так уставал, что не мог разогнуть спину. Привалившись к стене, сидел в бытовке по часу и больше. Руки дрожали, не слушались, он даже не мог снять с себя спецовку, расстегнуть и застегнуть ни одной пуговицы”.

За вычетом неудачи с Лидией год выходил светлый – у него родился сын Зорик. Сам Жестовский был принят кандидатом в члены ВКП(б). За долгое время он тогда впервые чувствовал в себе какую-то гармонию – то, что происходило в нем самом и вовне, легко находило общий язык, договаривалось друг с другом.

У рабочих, несмотря на свое совсем не пролетарское происхождение, Жестовский пользовался авторитетом. Он еще не был ни членом, ни кандидатом в члены партии, а партком уже поручал ему еженедельные доклады “О текущем положении”, и, по словам товарищей по цеху, Жестовский отлично справлялся, сложнейшие вопросы объяснял лучше, понятнее любой газеты.

Немудрено, что, когда умер Ленин и партия объявила в его память Ленинский набор, цеховая парторганизация единогласно рекомендовала Жестовского кандидатом в члены ВКП(б). Одну из рекомендаций дал парторг завода Николай Николаевич Алексеев – старый большевик, вступивший в РСДРП еще в революцию 1905 года. Разумеется, это была большая честь. Жестовский вообще проводил много времени в заводском парткоме, можно даже сказать, что они с Алексеевым дружили. Разговоры были вполне доверительные.

Жестовский рассказывал, что видел в Крыму всё, о чем они с Аналоевым говорили в Севастополе, делился соображениями, которые в итоге вошли в его статью о пролетарском языке. Со многим Алексеев был согласен, тоже считал, что бездумные массовые расстрелы партии не на пользу. Чрезвычайка должна измениться, самые принципы работы должны стать другими, и похоже, Жестовский прав – двигаться следует именно в направлении пролетарского языка. Иначе мелкобуржуазную стихию не одолеть. Поддержка Алексеева значила многое. Без нее Жестовский никогда бы не выпутался из весьма серьезной истории, в которую ввязался на свою голову.

По его просьбе жена в двух экземплярах перепечатала работу о языке пролетариата. Дальше он, никого не спросив, проштемпелевал парткомовской печатью каждую машинописную страницу – боялся, что что-нибудь пропадет. После ареста Жестовского Алексеев, вызванный по делу в качестве свидетеля, взял грех на душу: показал, что печать взята с его согласия, и первый пункт обвинения сам собой отпал. Один экземпляр послал в ЦК партии, а второй непосредственно на Лубянку, по-дореволюционному надписав на конверте: “Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому в собственные руки”. Впрочем, и цэковский экземпляр, не читая, переправили на Лубянку.

К счастью для Жестовского, шаг за шагом отпало и второе серьезное обвинение – “контрреволюционная агитация”. Партком во главе с тем же Алексеевым выдал Жестовскому характеристику, где черным по белому было сказано, что партийной организации он известен как человек целиком и полностью преданный делу Ленина и идейно выдержанный. Под бумагой подписались товарищи Жестовского по литейному цеху.

Алексеев не только составил эту характеристику, он еще и лично пошел к Дзержинскому, которого знал с незапамятных времен – они вместе отбывали ссылку в Туруханском крае – и целый час объяснял ему, что некоторые мысли Жестовского с точки зрения классовой борьбы смотрятся заблуждениями, но они есть заблуждения искреннего, честного пролетария. Карать их всей мощью революционного правосудия неправильно.

Заступничество Алексеева сыграло свою роль, и хотя Лубянка сильно обиделась, сочла письмо Жестовского в ЦК прямым доносом на Чрезвычайную комиссию, дело решили спустить на тормозах. Все-таки отпускать его не стали, велели поставить за здравие Алексеева свечку и отправили на три года в Вологодскую ссылку. Вологда и стала вторым сроком Жестовского.

Интересно, что через тридцать лет после тогдашних посиделок с Электрой я, по заданию Кожняка работая в архиве ФСБ, в деле № 603-57 за пятьдесят третий год (обвиняемый – Телегин) нашел в показаниях Жестовского немало любопытного и о той его поездке в Крым, и о работе о языке.

Электра говорила мне (запись от 3 апреля 1984 г., то есть через три дня после предыдущей), что, когда она перебеливала привезенную из Зарайска историю чудесного спасения отца, вся она показалась ей уж очень ненатуральной.

“Большая разница, – говорила Электра, – когда слушаешь, как я, в Воркуте, и когда каждое слово своей собственной рукой выводишь на бумаге. Я ведь, – говорила она, – в сущности, кто? Советская девочка, комсомолка, то есть, ни в Бога, ни в чудеса верить не приучена, а тут мне на голубом глазу объясняют, что человек в драном тряпье, в двадцатиградусный мороз может шесть с лишним часов просидеть на перронной скамейке и вопреки законам медицины остаться живым и здоровым. Он уже давно должен был быть обыкновенным куском льда, ан нет, у него всё цело и всё в порядке, будто дело было не в январе-месяце в Пермском крае, а где-нибудь в тропиках, под пальмами, на берегу моря.

В общем, пока отец ждал, когда закончит Клара печатать, я к нему с этим и прицепилась. Конечно, он был недоволен, но куда деться? К матери – она тогда была еще жива – после истории с «Агамемноном» не обратишься, давать на сторону – верный срок. Подумав, он рассудил, что у него нет резона портить со мной отношения, оттого и стал отвечать, сказал:

«Да, чудо, с какой стороны ни посмотри, настоящее чудо. Каждый, кто прошел лагерь или войну, тебе скажет, что в те годы, в какие мы с Лидией кочевали, без чуда выжить было невозможно. Когда же Господь решал, что ты свою норму выбрал, чудес и так в обрез, творить из-за тебя чудо за чудом – на бобах останешься, человек или сразу погибал, или за несколько месяцев доходил. И всё – холмик и крест из двух плашек. А то просто: на веревочке бирку к ноге привязали и свалили в ров».

Тут я вижу, что он опять себе противоречит: то Спаситель ушел из нашего мира, то одно чудо за другим. Объясняет мне, что только чудом и выживали. Я и с этим к нему: как же так? Но он будто не замечает, говорит: «А не знаю, как, но и мною и другими проверено – без чуда из нас никто бы не выжил. Смотри: кемеровская пересылка, завтра на этап, а у тебя даже чуней порядочных нет, на дворе мороз тридцать градусов, значит, и часа не пройдет, как ты от этой собачьей жизни околеешь, и вдруг слушок такой нужный, такой спасительный – этап отменяют, потому что конвой с другой пересылки не прибыл – пути снегом занесло и поезд встал.

В другой раз уже на зоне под Нарьян-Маром что-то не сложилось, и ты оголодал, совсем доходишь; откуда ни возьмись, старый знакомый, большой человек – нарядчик. По морде тебя не узнать, но он твою фамилию на разводе услышал и вот специально в барак пришел, проверить. Проверил, признал, а на следующий день тебя снимают с общих работ и в придурки в прожарку определяют.

Или вдруг посылка догонит, прежде два года ни одной, ты уже и как ее ждать забыл, а тут большая посылка, к тому же умная – это значит, и теплые вещи, и еда. В общем, и что сейчас сшамать, и что про запас оставить. Найдется даже, на что выменять, чего тебе позарез не хватает.

И такая же история, как с Лидией, была. Красноярская пересылка, вторая подряд, я уже еле ноги волочу, а впереди новый этап, и тут на медосмотре врач местной больнички от меня прямо глаз отвести не может. Выясняется, что двадцать лет назад в самарской семинарии он со мной за одной партой сидел, списывал, говнюк, безбожно. С тех пор на врача выучился. И вот он вспоминает, как я ради него на “камчатку” пересел, потому что там списывать удобнее, ниоткуда ничего не видно, как мы в перышки играли и в расшибалочку.

Две недели он меня в палате продержал, дал прийти в себя. Вот что бывает, когда Бог сведет с человеком, который добро помнит; то же и на станции Пермь-Сортировочная – Господь захотел и явил мне свою милость»”.

Электра рассказывала и как она еще в поезде, когда ехала в Воркуту, много думала, прикидывала, как помочь отцу – не своим приездом, а, так сказать, вообще, что надо сделать, чтобы он выбрался из ссылки, вернулся в Москву. Но и представляя себе, что отец снова дома, в их комнатах в Протопоповском, понимала, что мать подобное вряд ли одобрит. С печалью видела, что сколько она, Электра, ни заступайся за отца, становиться на дороге у матери себе дороже. Если матери что-то не понравится, Протопоповский для него кончится плохо. А всё потому, что отец безнадежно в нее влюблен, она что захочет, то с ним и сделает.

Вспоминала и про дневник – с какой брезгливостью мать читала одну запись за другой, понимала, что отец то, что называется – однолюб: другой женщины, кроме матери, он никогда не любил и любить не будет, наверное, у него никогда и не было другой женщины. А матери он не нужен, тем более теперь, когда есть Телегин, и ей с ним хорошо. Как-то мать даже бросила при Электре, что ей с Сережей так хорошо, что хоть еще ребеночка рожай. И хотя Электра не сомневалась, что на ребенка она не решится, было понятно – отец в Москве третий лишний.

Может, Телегин и неплохо к нему относится, жалеет – Электра случайно слышала, как на слова отца “У нас с тобой всё общее – и кровь, и жена, и дети”, Телегин, не любивший такие разговоры, грустно заметил: “Общее-то общее, только мое всё, а тебе дырка от бублика”, – но в Протопоповском Жестовского никто не ждет, и костьми ложиться, чтобы он скорее вернулся в Первопрестольную, тоже никто не будет.

Конечно, тогда у нее и в мыслях не было, что года не пройдет, она станет женой Сергея Телегина, а мать снова сойдется с отцом. Теперь, когда уже было ясно, что драгоценнейший Сереженька окончательно потерян, отец больше не казался якутке плохим вариантом, и она будто не уезжала, тихо-мирно вернулась домой.

Понятно, что такое Электре в голову не приходило и в поезде она обдумывала, как помочь отцу сойтись с какой-нибудь симпатичной ссыльнопоселенкой. Она слышала, что среди них много интересных, интеллигентных женщин; несколько лет назад они были выброшены из привычной обстановки, всё и всех потеряли, и, наверное, будут рады, если кто-то здесь, на Севере, захочет стать им опорой.

Но еще в поезде ей сказали, что в Воркуте мужчин много, женщин же раз-два и обчелся. Тем более интеллигентных – эти разобраны на корню. Кроме того, опять же всё упиралось в мать. В то, что он однолюб и, значит, искать интеллигентную ссыльную – пустые хлопоты.

А тут вдруг Электра узнает, что у отца три с лишним года был совершенно безумный роман. Была любовь, которую тоже иначе как безумной не назовешь. Такая любовь, что якутку он вряд ли и вспоминал.

В общем, в Воркуте и саму Лидию, и роман с ней Электра приняла с восторгом, хотя отец, еще рассказывая о своем чудесном спасении на станции Пермь- Сортировочная, не скрыл, что их с Лидией история закончилась страшно: в тридцать шестом году ее после переследования расстреляли.

Сказал, что у них с Лидией был ребенок – девочка Ксения, которую он, ее отец, ни разу в жизни не видел и на руках не держал. Лидию посадили, когда она была на шестом месяце беременности, родила уже на зоне. Девочку по лагерным правилам поместили в мамочкин барак, Лидию к ней водили под конвоем дважды в день на полчаса покормить и перепеленать. Как обычно бывает в лагере, молока у Лидии не было, и она кормила ребенка через двойной слой марли размоченным в воде хлебом. Ксения голодала и умерла, не дожив до года.

Получив свои сроки, они оказались в разных частях страны, Лидия под Карагандой, а он неподалеку отсюда, в небольшой зоне на север от Ухты. Отец писал Лидии всякий раз, как представлялась возможность, но получил от нее только три письма. В первом было про Ксению, что, сколько Лидия ни молилась, девочка родилась немного убогой ножкой. Во втором, что Ксюша умерла и что у нее, Лидии, теперь есть человек, который о ней заботится. И третье, в котором она обвиняла отца во всех смертных грехах, это уже из Карагандинской следственной тюрьмы, куда ее доставили на переследование. Лидия писала, что ей предъявили показания, которые отец дал на нее в тридцать четвертом году, что он источник всего плохого, что было с ней в жизни, и она рвет с ним отношения.

Электра была девочка добрая, участливая, и в другой раз такой ужасный конец наверняка заслонил бы остальное, но тут за три года, что отец и Лидия были вместе, их ждало столько невероятного, что ей вдруг показалось – подобная жизнь и не может кончиться иначе. Если бы не смерть маленькой Ксюши, получается, что ее сестры, погибшей ни за что ни про что, Лидии и Жестовскому было отмерено полной мерой. Какая бы ни была разнарядка, они свое получили. Те, кто прожил обычную жизнь, могут им только позавидовать. Она даже подумала, что мать, которая отца в грош не ставила, много бы отдала, чтобы быть тогда с ним.

“У моих отца и матери, – говорила Электра на следующий день, – был гражданский брак, что мне никогда не нравилось. Еще девочкой, – продолжала она, – я думала, что в таких отношениях есть какая- то непрочность и необязательность. Может, потому они и живут плохо: мать готова бежать за любым мужиком, лишь бы поманил. И вдруг отец рассказывает, что он и Лидия за полгода до ареста, всё как положено, обвенчались в церкви.

И точно, ведь иначе было бы неправильно. А тут и что обручены, и воля родителей, а прежде – пропасть, через которую не перепрыгнешь: отец ищет Лидию, но никаких следов, и он убежден, что ее больше нет в живых, при эвакуации она утонула в ялтинском заливе. И всё же они друг друга найдут, но не сразу, придется ждать тринадцать лет – обоим это испытательный срок. Но зато как найдут! Отец фактически умер, замерз насмерть, и тут появляется она, его невеста, и спасает своего жениха и будущего мужа.

В общем, – говорила Электра, – они чем только можно – от родителей до чудесного спасения – были предназначены друг для друга, и потому, как я тогда понимала, жизнь, даже смерть маленькой Ксюши здесь ничего не поменяла. И еще: после истории с Лидией я начала думать, что, может статься, у отца и без матери жизнь однажды наладится”.

Как известно, у марксизма было три источника и три составные части. Если верить рассказам Электры, новому, “ее” роману Жестовского достало двух. Первый – его чудесное спасение на станции Пермь-Сортировочная и отношения с когда-то нареченной ему в невесты Лидией Беспаловой. Второй – сон со сценой расстрела великого князя Михаила, которым отец закончил “мамин” роман. Хотя многое изменено и вся она написана подробнее, ничего важного отец не тронул:

Тайга, примерно одиннадцать часов вечера, но на небе облака, и между верхушками елей ни луны, ни звезд. Оттого кажется, что это глухая, непроглядная ночь. На дороге, посреди небольшой лесной поляны стоят две черные лакированные кареты. Обе когда-то принадлежали дирекции Мотовилихинского снарядного завода, содержались в заводском каретном сарае.

Всякий раз, когда в Пермь наведывался кто-то из столичного начальства, на железнодорожный вокзал встречать гостей посылали эти красивые вместительные – каждый на шесть человек – экипажи. Снаружи черное лакированное дерево, по периметру окон и дверей золотой кант. Внутри замша мышиного цвета. Сиденья обтянуты красным бархатом, по которому в китайском стиле вышиты диковинные птицы, в тон им розовые атласные подушки.

Парой минут раньше на козлах каждой кареты вместо кучера сидело по красноармейцу, но сейчас там никого нет. Над козлами, чтобы даже ночью было видно, куда правишь, укреплено по большому масляному фонарю, при скорой езде пламя за стеклом так и мечется. Но теперь, когда карета остановилась, порывы ветра раскачивают фонари, водят их по кругу куда медленнее.

На земле стоят пять красноармейцев, у четырех пистолеты, еще у одного винтовка со штыком. И два других человека: один, невысокий, в обычном костюме, второй – долговязый и сухопарый – в мундире. Часом раньше, предъявив мандат Пермского городского совета рабочих и солдатских депутатов, этих двоих, то есть великого князя Михаила и его камердинера и друга Джонсона, забрали из гостиницы, в которой они жили последние полгода. Оба не хотели ехать, показывали бумагу за подписью главы Совнаркома Ульянова-Ленина, где им как никогда не выступавшим против дела революции новая власть гарантировала неприкосновенность и защиту.

Жужгов, старший среди красноармейцев, знает про этот охранный лист, но он его мало волнует. Как маленькому, он объясняет гражданину Михаилу Романову, что на его безопасность никто не покушается, наоборот, они присланы для того, чтобы защитить бывшего великого князя. Войска генерала Пепеляева подошли близко к Перми, и Михаила Романова, чтобы при военных действиях он ненароком не пострадал, велено перевезти в более спокойное место.

В конце концов великий князь и Джонсон подчиняются, садятся в карету, но после часа быстрой езды прямо посреди леса им говорят, что сломалась рессора, ее надо чинить, и велят выйти из экипажа. Лорду Джонсону история нравится всё меньше, он, хоть и выходит, начинает требовать от Жужгова, чтобы тот объяснил, куда они везут великого князя. Жужгов вяло отбрехивается, говорит, что у него секретное предписание. Джонсон настаивает, чтобы великому князю и ему показали вышеупомянутое предписание.

Никакого предписания у Жужгова нет, нет и никогда не было, есть только устное распоряжение главы Мотовилихинского Совета рабочих и солдатских депутатов Мясникова; что же касается того, куда они везут Михаила Романова, то можно считать, что прямо сюда, на эту поляну, и везут, то есть уже привезли. И вправду, место, как ни посмотри, подходящее, тихое, укромное, для того, что им пятерым поручил Мясников, лучшего не найти.

Просто он, Жужгов, хотел сделать всё по закону, объявить обоим – и гражданину Михаилу Романову и Джонсону, – что именем трудового народа они как злокозненные угнетатели и эксплуататоры рабочего человека приговариваются к расстрелу, но сдуру ввязался в бессмысленную перепалку. Больше того, хитрый англичанин так поставил вопрос, что ему, Жужгову, пришлось юлить, врать, чем он тоже недоволен. В общем, Жужгов понимает, что так и так торжественность пропала, ее нет и не будет, чтобы прекратить базар, он вынимает из кобуры наган и всаживает в Джонсона несколько пуль. Лорд падает на землю и, пару раз дернувшись, затихает.

Теперь очередь великого князя. Собственно, Джонсон и не был им нужен, его пришлось убить просто за компанию и чтобы спрятать концы в воду. Мясников, правда, про Джонсона тоже упомянул, сказал, что Михаил Романов его от себя и на шаг не отпускает. Англичанин человек умный, преданный, если и сейчас Михаил скажет, что без него не поедет, не спорьте, в лесу застрелите обоих. В общем, хорошо или плохо с Джонсоном Жужгов разобрался, но не в Джонсоне суть, давно пора, пока не хватились, сделать то, зачем их послали, и ехать назад в Мотовилиху. Доложить Мясникову – он ждет, дальше на конюшню распрячь лошадей, экипажи в каретную и по домам.

Но с Михаилом всё сразу не задается. Сначала они, даже не поднимая револьверов, смотрят, как он, стоя на коленях, гладит по лицу убитого Джонсона, будто баба плачет и причитает: “Что же вы, братушки? Зачем вы его? Он же хороший, этот англичанин, и вам ничего плохого не сделал, – и снова: – что ж, что англичанин, а человек хороший, и не один он: у него жена, дети, две девочки, одной три годика, другой пять. Эмма и Клара, как они без него?”

Пока он жалуется, убивать его рука не поднимается, и они ждут, терпеливо ждут, когда Михаил оставит своего камердинера, поднимется с колен. Хотя, спрашивается, зачем, если они с этим Джонсоном так любили друг друга, не положить одного на другого, и дело с концом. Может, Михаилу того и надо.

Наконец, убедившись, что Джонсон мертв, его не вернешь, князь Михаил поднимается. Они впятером стоят полукругом, и все готовы, но стрелять первому никому не охота: чего мараться, брать на себя лишнюю кровь? В общем они ждут, что и Михаила сделает Жужгов. Не только по Джонсону, они давно знают, что Жужгов легко стреляет в людей, а в классовых врагов даже с радостью. Жужгов понимает, что́ именно они думают, и в принципе ему нетрудно убить Михаила, он считает, что это будет и правильно и справедливо, потому что, какую бы бумагу ни подписывал глава Совнаркома Ленин, любому ясно, что Михаил из наиглавнейших классовых врагов, тут прав не Ленин, а Мясников; Михаил еще и очень опасен, если белым удастся его заполучить, Гражданская война затянется надолго.

То есть, убить Михаила правильно, тут вопросов нет, но неправильно другое. Почему на дело поехали впятером, а всю грязную работу должен делать он, Жужгов? Выходит не по-пролетарски, не по-товарищески. Главное, так не в первый раз. Короче, он хоть и не опускает свой револьвер, но и не стреляет, ждет, как бы говорит остальным, что один труп на нем, второй же они должны взять на себя. Кто из них выстрелит первым, Жужгову без разницы, пускай разбираются сами, но Мясников поручил Михаила всем пятерым, они на это согласились, можно сказать, добровольно вызвались, чего теперь из себя целок строить?

Между тем, пока они между собой переговариваются, ветер усилился и фонари буквально ходят ходуном. Круги света то чин чином следуют друг за другом, то вдруг сталкиваются между собой, и в возникшей мешанине огромные вековые ели сначала, словно примерные воспитанницы благородного пансиона, разом склоняются направо, туда же, направо ведут хоровод. Дальше всем скопом перекладываются и идут уже налево.

Когда же фонари, раскачиваясь, кругами света бьются друг о друга, эти самые ели в мгновение ока могут собраться в исполинский, упирающийся в небо чум, на самом горле перетянутый мохнатыми ветками, и без зазора, а то будто никакого чума нет и никогда не было. По лесу же недавно прошел смерч, с корнем повырывал из земли деревья, взгромоздив их друг на друга, устроил настоящий бурелом. Теперь здесь и пешему путнику не пробраться, что же до кареты с впряженными лошадьми, то надеяться нечего. И опять медленный кроткий хоровод.

Не то чтобы круги света так занимали красноармейцев, у них дело поважнее, но они признаю́т, что во всем этом есть и сила, и мощь, оттого, когда на поляну откуда-то из-за карет выскакивает ошалевший от света заяц и начинается суета, они недовольны. Чтобы вспугнуть зверька, загнать его обратно в лес, первый направляет на него револьвер Масленников. Расстреливает всю обойму, но без толку.

Заяц словно заговоренный. Будто гуттаперчевый или на батуте, он прыгает, скачет и даже не думает убегать. Может, круги света посреди летней ночи его и держат, никуда не выпускают, только иногда дают перепрыгнуть из одного в другой. Но, похоже, дело не в них, просто происходящее на поляне ему в радость и ликование.

В этих кругах света он скачет огромными прыжками, да и сам кажется исполином. У зайца всё неслыханно большое: голени, ляжки чуть не как у слона; будто пружина, они с несуразной мощью подбрасывают его вверх, и он, взмывая свечкой, теряется где-то между макушек елей. Под стать ляжкам и остальное; он топорщит метровой длины усы, издевательски щерит, скалит огромную до ушей пасть с двумя белыми и остро заточенными резцами.

То есть они начинают понимать, что он не просто по неразумию нарушает торжественность момента, мешает свершиться правосудию, как они думали, когда собирались его спугнуть, прогнать обратно в лес; теперь им ясно, что он откровенно над ними глумится, и, чтобы остановить святотатство, они всем скопом начинают палить – Сидоркин даже сразу из двух стволов, – перезаряжают и снова палят.

В общем, они стреляют в него одновременно из четырех револьверов и винтовки – один Жужгов пока выжидает, – перезаряжают и, почти не целясь, опять спускают курки, а этот ликующий от жизни, великолепный заяц, под стать елям заяц-гигант, как ни в чем не бывало прыгает прямо у них под носом и ничего не боится.

Что им мешает в него попасть? То ли прицел сбивает пляшущий свет, то ли наглые прыжки – неизвестно; так или иначе, они безо всякого толка тратят обойму за обоймой. Но зайцу хоть бы хны, он даже не думает уворачиваться от пуль, словно он заговоренный, и они боятся его, сами обходят, огибают стороной.

От этой своей безнаказанности ему делается совсем весело, он еще глумливее щерит пасть, будто грозя стрелкам, играет резцами. Что же касается прыжков, то тут в нем такая радость, такой кураж, а в могучих ногах такая страшная сила, что теперь он перепрыгивает одну вековую ель за другой, будто низенький палисадник у заводской конторы их Мотовилихинского завода.

Я уже говорил, что Жужгов единственный, кто не палит в зайца словно оглашенный. Сначала они думают, что просто потому, что ему нравится стрелять людей, а не зайцев, что зайцы ему неинтересны. Но они ошибаются, Жужгову заяц тоже не нравится. Мясников сегодня хорошо объяснил, что посылает их на дело исторической важности, на дело, которое определит тот самый непреложный ход истории, и что заяц пытается встать у этого дела на пути, не может быть правильным.

То есть Жужгову не жалко зайца, он просто смотрит, как стреляют товарищи, пытается понять, почему они, неплохие стрелки, не могут его подбить. Скоро он видит, что им вообще никогда в него не попасть, потому что заяц не просто свечками взмывает вверх, но и скачет из стороны в сторону, главное же, делается всё это резче, чем кто-то из красноармейцев успевает прицелиться. И еще он замечает, что, когда один круг света идет навстречу другому, заяц будто притормаживает, выжидает, пока они не подойдут вплотную, чтобы сподручнее перескочить.

Но и тут Жужгову ясно, что из пистолета зайца не положить и, протянув руку, он берет у Кожухова его винтовку. Однако пока не стреляет, находит прицелом точку, где круги света от фонарей чаще другого накладываются друг на друга, и как хороший охотник ждет, когда добыча сама окажется на мушке.

Проходит минут пять, не меньше, остальные продолжают без толку палить – не унимается и заяц, по-прежнему скачет, склабится, щерит свою похабную пасть и не чувствует опасности. Но не всё коту масленица, приходит конец и заячьему счастью, он оказывается на мушке Жужговской винтовки – и тот не промахивается. Когда заяц откуда-то из поднебесья сваливается к их ногам, они видят на земле маленького жалкого зверька, винтовочный выстрел разнес тушку почти в клочья, но и если бы не разнес, за такую добычу на базаре никто и гроша не даст. В общем, с какого бодуна они расстреляли чуть не пол-ящика патронов, сказать трудно.

Между тем Жужгов подходит к зайцу и, цепляя его штыком, неизвестно зачем волочит тушку к великому князю. Что он хочет, непонятно, но он старший, а они еще не отошли от пальбы и от того, что заяц был такой большой, а на деле оказался дерьмом собачьим. Наконец Жужгов, штыком то возя тушку по траве, то ее подбрасывая, доволакивает зайца до Михаила Романова и, подняв винтовку, тем же штыком чуть поддевает великокняжескую душегрейку.

Гражданин Романов оказывается понятливым, он сразу скидывает душегрейку, хочет отдать ее Жужгову, но тот скашивает глаза вниз, и князь на высоте – душегрейка ложится на траву рядом с зайцем. За душегрейкой следуют мундир и сорочка, исподнее и золотая цепь хорошей работы с нательным крестом и ладанкой. Опять же штыком Жужгов объясняет великому князю, что снять следует и то, что одето ниже. Одно за другим князь снимает с себя сапоги, портянки, галифе, кальсоны и теперь совсем голый стоит прямо на земле – прикрыл руками причинное место и дрожит от холода.

Жужгов что-то тихо говорит стоящему рядом Галанову, тот лезет во вторую карету, возвращается с большим солдатским сидором и тут же, на траве, опрожняет его. В сидоре полный комплект обмундирования красноармейца, от исподнего до сапог с шинелью. Всё или новое, или стираное. Снова не говоря ни слова, только глазами, Жужгов показывает великому князю, что это ему и чтобы он не стоял, как дурак, голый на народе: оторвал руки от паха, его хозяйство им без надобности, и одевался. Князь – человек дисциплинированный, но пальцы не слушаются от холода и, пока ему наконец удается напялить на себя всё, что по уставу положено бойцу Красной армии, проходит время.

Впрочем, Жужгову не до него. Пока князь, чуть не падая, не может попасть ногой в штанину кальсон, он штыком кожуховской винтовки возит зайцем по великокняжескому тряпью и только иногда недовольно хмыкает: для того, что он задумал, маловато крови. Наконец кое-как всё перепачкано. С другой стороны, князь смотрится настоящим красноармейцем, прямо хоть в бой, и тогда Жужгов, тем же штыком подтолкнув новоявленного борца с мировой контрреволюцией под зад – с дороги и в сторону леса, – командует своему отряду по коням. Оттащив тело Джонсона в кусты и прихватив измазанные заячьей кровью одежды гражданина Романова, они забираются кто на козлы, кто в карету и уезжают.

17 октября 1984 г.

“Кусок с зайцем и великим князем Михаилом отец привез из Зарайска ровно за неделю до нового, пятьдесят девятого года. Сразу предупредил, что когда машинистка будет перепечатывать, пусть ставит нумерацию не как раньше, а с первой страницы. С этой сценой он определился, решил начать вещь с нее, сказал, что вот он пойдет пройдется, сделает круг по бульварам, его не будет часа два – два с половиной, а я села за работу, переписываю.

И у меня странное ощущение, что я про Жужгова уже слышала. Только на третьей странице вдруг поняла – когда про зайца мне еще на Колыме рассказывал Телегин, говорил, что именно мясниковским заячьим сном отец и закончил “Агамемнона”. То есть здесь сон или не сон – нигде не сказано, а там прямо: что вот они видят, как Мясникова волокут в подвал на расстрел, а дальше без перехода – его предсмертный сон, и Мясников, очнувшись, весь в холодном поту, понимает, что, значит, Жужгов и те люди, которых он с ним послал, не убили великого князя Михаила Романова. Струсили, не решились брать на себя новую кровь, и тут неважно, что было потом, погиб Михаил Романов в лесу или, может статься, до сих пор жив – в любом случае он, Мясников, банкрот.

Я (когда отец вернулся с прогулки): «А почему Мясников банкрот?»

Отец (по-прежнему терпеливо): «Ну как ты не понимаешь? Ведь тогда нет никакой “Философии убийства”, потому что великого князя Михаила Романова он, Мясников, не убивал, других людей наверное убил, а его нет, тут он чист как слеза. И нет Мясникова, спасшего революцию, опять же и сотни тысяч пролетарских жизней. Может, он хотел их спасти, как и хотел убить великого князя, но одного не убил, а других не спас. И нет его роли в мировой истории, нет и уже никогда не будет. Всё – заурядная хлестаковщина. На самом деле он, Мясников, самозванец и неудачник».

В отличие от отца, Мясников, есть у него роль в мировой истории или нет, меня не очень волнует, я о нем спросила, потому что к слову пришлось, мне не нравится другое. Я ведь делала, что только могла, чтобы без обид и споров разделиться с матерью. Сама добровольно отдала ей «Агамемнона», хотя ясно, что мой вклад был не меньше маминого. А тут получается, что хорошие поступки и впрямь наказуемы, потому что, если новую вещь отец решил растить из финала «маминого» романа, всё опять запутывается: где мамино, где мое – не поймешь.

В общем, пока отец гулял, я, переписывая, что он привез из Зарайска, только о том и думала, что отдать матери «Агамемнона» было с моей стороны величайшей глупостью. И на отца раздражалась, не понимала, зачем финал одного романа делать началом другого. Что отцу в этом предсмертном мясниковском сне так понравилось, что он не может от него отвязаться?

Я знала, что отец скоро вернется, и я о Мясникове смогу у него спросить, но говорить с живым человеком, что и кому он собирается оставить после своей смерти, не очень удобно, и мое раздражение заячьей историей только росло. Неделей раньше с вопросом о чудесном спасении мы, слава богу, разобрались, хотелось бы, чтобы и тут он мне всё объяснил.

Когда отец возвращается, я говорю: «Понимаю, что ты мясниковский вещий сон и сцену с зайцем выдумал, а потом она так тебе понравилась, что теперь кочует из рукописи в рукопись, – и продолжаю: – вряд ли ты там, с этими людьми, был в лесу; значит, знать, что великого князя Михаила действительно отпустили, не расстреляли как Джонсона, не можешь. Опять же и о зайце, в которого они разряжают обойму за обоймой, всё не могут его положить, тебе тоже узнать было неоткуда».

Отец: «Да, ты права, в лесу я впрямь не был. Тем не менее история подлинная, ничего не выдумано. В сорок пятом году, когда мы с твоим мужем, ища слабину, место, где чуть надавишь – и хрустнет, слово за словом прощупывали мясниковскую исповедь, я вдруг сообразил, что неплохо было бы допросить тех пятерых красноармейцев, которых он послал забрать из гостиницы великого князя Михаила, отвезти его в лес и там расстрелять.

Стал наводить справки. Оказалось, трое работают в НКВД – все начальники, правда, не великого уровня, а один на советской работе – в каком-то райисполкоме опять же на Урале. А вот их старшего, Жужгова, на свете давно нет. В тридцать восьмом году его арестовали и три месяца спустя поставили к стенке. Он был в немалых чинах – глава милиции Уфы.

Я хотел, чтобы Телегин всех четверых вызвал в Москву и вместе со мной с ними поработал, но оказалось, что нужды в этом нет. Что были правы – великого князя действительно отпустили, – мы поняли уже из следственного дела Жужгова. Только оно попало к нам в руки через месяц после расстрела Мясникова. От Москвы до Уфы спецпочта везла его почти два месяца. Остальных четверых, что в зайца палили, мы ни пугать, ни беспокоить не стали.

Жужгова, – продолжал отец, – взяли в тридцать восьмом году, 12 сентября, то есть в самом начале осени. На него многие дали показания, тогда выкосили чуть не всю верхушку башкирской милиции, но с Жужговым подзадержались. Работа с ним была несложная. С одной стороны, он знал правила, а с другой – понимал, что шансов выпутаться из этого дерьма у него немного. Так что в молчанку не играл.

А тут, когда дело уже должны были передавать в ОСО, ему вдруг назначают нового следователя. Тот с ходу – шансов выжить, Жужгов, у тебя кот наплакал, что ты не хуже меня понимаешь, но я постараюсь, может, и нарисуем тебе десятку. Дальше: нас не ты интересуешь, а Мясников, и что ты скажешь, есть где перепроверить, ведь Михаила Романова в лесу ты не один расстреливал, вас пятеро было.

Значит, если без запирательства всё расскажешь, не станешь зря тратить ни свое время, ни мое, жизнь я тебе не гарантирую. Она не от меня зависит, а вот что твердо обещаю: дополнительно при любом раскладе два месяца жизни – хватит для любых апелляций и прошений. Кроме того, в эти два месяца каждый день прогулка, через день ларек, плюс тихая, хорошая камера на четверых. Спи сколько влезет. Я распоряжусь, беспокоить не будут. Расскажешь что-нибудь ценное, не одно – два словечка замолвлю, а там как карта ляжет».

Я: «И вот что Жужгов знал, он сказал, а на жизнь всё же не заработал».

Отец: «Получается, не заработал. Очевидно, уже тогда к Мясникову примеривались, искали подход, но Жужгов ничем не помог. Из его показаний следовало, что Мясников знать не знал, что они вместо Михаила Романова убили обыкновенного зайца, что сами такое учудили, даже не сами, их подбил старший – Жужгов. Тогда дел было выше крыши, военных брали пачками, в общем, с Мясниковым решили не торопиться, не пороть горячку. Он ведь и раньше солировать хотел, а в тридцать восьмом году время для этого еще не приспело. Может, я пару деталей и добавил, – заключил отец, – все не без греха, а прочее один в один»”.

“Пока, – продолжала Электра, – он мне про Жужгова объяснял, я смягчилась; уж раз не выдумано, то и ладно, роман его, пусть начинает как хочет, а с матерью – где ее доля, где моя, мы постепенно разберемся. Осталось последнее – глупость, обыкновенная бабья глупость, а помню, что, переписывая кусок про зайца, я обревелась, очень мне его было жалко. Не когда он в силе был, как нечего делать через столетние ели перепрыгивал – сильных чего жалеть, им и так всё легко дается, а когда они уже его убили, и он, рваненький, жалкий, лежит на траве и Жужгов его штыком цепляет, волочит к Михаилу.

И вот я вполне мирно спрашиваю отца: а в лес-то он почему не убежал, скакал и скакал в этих кругах света, рисовался, прямо подставлялся под пулю, разве он не хотел жить? Ведь, говорю, никто не мешал ему убежать; ты пишешь, что поначалу у них и в мыслях не было его убивать, хотели пугнуть да и только. А он до последнего издевался, глумился над ними, ясно, что они голову потеряли, даже про Михаила забыли, палили и палили в зайчишку.

Отец: «Как ты не понимаешь? Так, кто этот заяц? Мелкая, лесная зверушка – и не больше. Может, прямо сегодня его лиса или волк схарчат, и всё – нет его и никогда не было. А кто Михаил Романов, почему за ним Мясников охотится, почему его убить считает делом жизни, книгу, как убивал, пишет? Да потому, что великий князь Михаил Романов – будущий помазанник Божий, царь избранного народа. И вот здесь, на лесной поляне, нам, можно сказать, всенародно объявляют, что в качестве искупительной жертвы за Михаила Романова Он, Господь, готов довольствоваться мелкой вислоухой тварью.

То есть, для Бога смешная зверушка и Михаил Романов – самая настоящая ровня, и вот наш заяц, вознесенный Господом куда выше, чем он недавно прыгал, спасая Михаила Романова, не просто добровольно, а ликуя восходит на алтарь. Соглашается быть принесенным в жертву Всевышнему.

Такое, – продолжал отец, – в истории случалось дважды, и всякий раз ничего важнее этого на свете не было. Первый раз, когда Авраам уже решился принести в жертву Богу своего первенца Исаака. Тогда, убедившись, что вера в нем крепка, Господь сам усмотрел овна, запутавшегося в кустах рогами, он и был возложен на камни. Аврааму же подтвердил обетование породить от него народ, многочисленный, как звёзды на небе или морской песок. И второй раз, когда братья Иосифа, приревновав старшего сына Рахили, уже изготовились перерезать ему горло, но, слава богу, Иуда их удержал. Дело, как известно, кончилось тем, что Иосифа столкнули в заброшенный колодец, а его цветные одежды измазали в крови козленка и отнесли старому Иакову.

В общем, всё копейка в копейку, как с Жужговым, когда он легонько ткнул Михаила Романова штыком под зад, чтобы, значит, шел куда пожелает и благодарил Бога, что дешево отделался, а его перепачканный – на этот раз заячьей кровью – великокняжеский мундир повез Мясникову. Что было бы с народом, который Господь избрал без Иосифа, – закончил отец, – не знает никто; наверное, просто бы сгинул, как и многие другие народы. В любом случае никакого “Исхода” из Египта не было бы», – закончил отец.

В общем, и с чудесным спасением, и с Жужговым вроде разобрались. Но я не думала униматься, наоборот, с каждым зарайским привозом входила в больший раж. Следующее, к чему прицепилась, – к отцову монашеству, тем паче что пришлось переписывать сцену их с Лидией уфалейского венчания, а потом парадного обеда, да еще в двух вариантах: сначала краткий, затем новый полный, второй – почти на два печатных листа.

Прежде в Воркуте меня такие вопросы мало занимали: что можно монахам, а что нельзя, я толком и не знала; а тут, через двадцать лет, я про уфалейское венчание читала уже другими глазами. И мое раздражение против отца росло и росло”.

Я: “Значит, раздражение против отца, а не против матери?”

Электра: “Нет, не против матери, по правде, я быстро на ее счет успокоилась. Ее – не ее, какая разница, так и так всё мне отойдет. В общем, мать была ни при чем, нелады именно с отцом. С каждым куском, что привозился из Зарайска, роман меньше и меньше мне нравился. Да и потом я привыкла, что отец приезжает в Москву один-два раза в месяц, не чаще, а тут, очевидно, он с чем-то важным для себя определился, и дело пошло – новые куски клались мне на стол почти каждую неделю. И по объему точь-в-точь его доносы воркутинскому оперу.

Ну и я стала уставать, и еще мне было обидно: я помнила эти его сидения на моей кровати, фонарь за окном качается, скрипит на ветру, будто деревенская калитка, на меня свет падает, а на отца нет. Он глубже привалился к стене, и вот оттуда, из темноты, рассказывает про себя и про Лидию.

Понимаете, Глебушка, – снова вспомнив обиду, повторила она, – я ведь говорила, что привыкла знать, что это мое и только мое, что мать, например, про Лидию, наверное, даже не слышала, объясняла себе, что так отец платит за то, что на следующей неделе я стану переписывать его новый донос, то есть он мою работу как бы вперед оплачивает. А тут вижу, дело идет к тому, что моя Воркута будет для всех и для каждого.

Я и думаю: а им-то за что, может, они какие-то доносы тоже переписывали, но я про то не знаю и знать не хочу, мне важно, что доносы моего отца они в своих руках точно не держали. Выходит несправедливо. В общем, вожу ручкой, вожу и понимаю, что не огорчилась бы, если бы отец роман бросил. Оборвал прямо сейчас и забыл до лучших времен. Может, оттого мне всё чаще кажется, что он по-другому пишет, чем рассказывал, не как я помнила по Воркуте. То ли тон изменился, то ли еще что-то; вещей, которых я раньше не слышала, было немного, думаю, не в них суть. Может, просто не стало фонаря за окном и света, что пополам делил кровать и меня саму, которая уже через полчаса будет спать. И отца не было – тихого, ласкового, не такого, каким я его знала в другие дни”.

Через три дня, снова чаевничая:

Электра: “Отец писал свой роман не подряд, соответственно и привозил куски, иногда друг с другом не связанные. Пару раз я спрашивала его, почему он скачет от одного к другому. Отец отвечал, что в последовательности событий много монотонности, он от нее устает.

«Кроме того, – говорил он, – всё ведь кончилось очень плохо, и теперь своей волей идти к этому, знать, что с каждым шагом только ближе и ближе, страшно. А когда вспоминаешь вразнобой, будто и ничего. И даже, когда пишешь разрыв с Лидией, ее письмо ко мне и смерть нашего ребенка, кажется, что ни одно, ни другое ни из чего не следует, никто тебя не принуждал и за ручку никуда не вел».

В итоге, – объясняла Электра, – если судить по тому, что я успела переписать, в роман попало далеко не всё, что я слышала от отца в Воркуте. Даже с учетом большого, чуть не в сорок страниц, его и Лидии венчания в заброшенной придорожной церквушке – специально для них ее заново освятили – и дальше торжественного обеда в доме Аграфены Морозовой.

Тогда впервые не Николая II и царевича Алексея, а его с Лидией посадили на самое почетное место, то есть во главу стола. И уже у Морозовой, кто был в храме, с восторгом и наперебой рассказывали друг другу, что всё время, пока батюшка, отец Софроний, венчал, на полуразрушенных, осыпающихся хорах они видели целый сонм ангелов в белых развевающихся хитонах, и эти ангелы во славу молодых радостно выводили литанию.

Лидия в тот день прямо светилась, была необычайно хороша в платье из прошитой золотой нитью белой парчи с лифом и понизу отороченном кружевами. Парчу позаимствовали из парадного облачения черниговского епископа Феофила, а на кружева пошла целая стопка церковных воздухов, которые хранила у себя Аграфена.

Отец любовался Лидией, не мог от нее глаз отвести, а она, ликуя, шептала, что их посадили на самое почетное место не просто потому, что они только что обвенчались и так положено, а потому, что его, великого князя Михаила, наконец признали за главу дома Романовых, за будущего законного правителя России, помазанника Божия. Сегодня признали здесь, в маленьком занюханном Уфалее, а завтра признает вся Россия.

Уж и сама не помню чем, но обед у Морозовой мне не понравился, не пришелся, вот я для зачина и говорю: «Как ты мог ради того, чтобы походить на великого князя Михаила, согласиться на эту постыдную мишуру и поддельные ордена, которые нацепил на венчание? Помнится, их тебе сделал еще поп Клепиков?»”

Я: “Ну и что отец?”

Электра: “Отец ответил: «Если бы советский суд, как теперь ты, хотел нас опустить, унизить, он бы дал мне и Лидии, как обыкновенным мошенникам, пять – семь лет лагерей. Человек слаб, это унижение мы бы приняли с благодарностью, потому что черт с ним, с унижением, жить ведь тоже хочется. Но советский суд своим приговором ту же Лидию, наоборот, невыразимо поднял, возвысил, и, обрати внимание, она до последнего дня вела себя как княжна, ни на йоту не отклонилась. Так же и смерть приняла».

Но я не угомониваюсь, – говорила Электра, – тем более что, переписывая венчание по второму кругу, очень устала. Отец, видно, боялся, что Клара не успеет перепечатать, приехал рано, чуть ли не первой зарайской электричкой, а я накануне поздно легла, сильно не выспалась, может, потому, когда Клара уже стучала на своей машинке, а отец сидел на кухне пил чай, опять прицепилась. То есть с орденами не вышло. Я к свадьбе вернулась. Спрашиваю: «Всё же, как ты и Лидия, оба монахи, – решились обвенчаться, ведь иметь такие же отношения, какие бывают между обычными мужчиной и женщиной, монахам и монахиням строжайше запрещено. Это против любых правил. И что себе думал священник, отец Софроний, который вас венчал? Как, говорю, я поняла, он прекрасно знал, что и ты, отец, посвятил себя Богу, и Лидия – Христова невеста. И остальные, та же Аграфена Морозова, у которой вы пировали – и тут все всё знали?»

Конечно, он был обижен; для него венчание с Лидией, возможно, было самым радостным днем в жизни, что же до Лидии – точно самым радостным, и теперь оправдываться перед родной дочерью… Понятно, что он был огорчен. Но я его недовольства будто не видела или не хотела видеть, потому что и про самозванчество спросила.

И тут к слову пришелся «Золотой теленок», моя любимая книга, с детства, чуть взгрустнется, сразу за нее. В общем, я не нашла ничего лучшего, как и ее приплести. Говорю: «Да вы с Лидией всё равно как дети лейтенанта Шмидта», – припомнила ему и кусок, который за месяц до того перебеливала про другого великого князя Михаила, отец, и не раз, о нем еще в Воркуте рассказывал. Только тогда было не так подробно, главное, не так грязно.

Говорю: «Вот ты пишешь, что твой миасский великий князь был весельчак, балагур и выпивоха порядочный. Вдобавок он и девок мял, и постоянно с собой трех келейников возил. Пишешь, что дело было до Лидии, ты тогда странствовал еще обычным монахом, никто великого князя в тебе и не провидел. И вот однажды в дом, где вам обоим дали приют, бедолагу Романова, что называется, на простынке приносят. Что за напасть? Село тихое, мирное, ничего подобного здесь целый век не видали. Весь в синяках, избит чуть не до полусмерти. Оказалось, что деревенские, которых он целый месяц пользовал, денег же никому и копейки не дал, – а уговор был – стакнулись между собой, старших тоже позвали и так изметелили великого князя, что он две недели ходить не мог.

Ты мне говорил, – продолжала я, – что вообще-то князь был хороший, щедрый человек, если у него были деньги, не жалился, легко делился. Тут он просто на мели сидел. Ты еще рассказывал, что тогда собирал деньги на беловодских старцев, которые жили в пещерах за Уральским хребтом. Сначала подавали на них неплохо, а потом что-то не пошло и стали подавать через пень-колоду. То есть и у тебя была черная полоса. И вот как-то великий князь принялся тебя расспрашивать об этих старцах – действительно ли живут в пещерах?

Ты: “Да, действительно. Там весь берег в меловых откосах, а в них пещеры, некоторые очень глубокие, бывает, и сто метров и даже больше. Идешь с факелом из еловых веток – и дух захватывает: то залы с такими высокими сводами, что свет до них даже не достает, то узкие ходы, по ним лишь ползком. Дальше новый зал, весь в сталактитах и сталагмитах, сияет, будто отделан драгоценными камнями, а по дну ручей течет со сладкой водой”.

Князь: “А старцы твои зовутся беловодскими как раз из-за меловых скал?”

Ты: “Может, из-за них, но, может, и нет: по тем местам протекает река, которая называется Белые Воды. Вода в ней белая, как молоко, и такая же непрозрачная”.

Князь: “Отчего это?”

Ты: “Да у нее дно из чистейшей белой глины, такую в Германии больше всего ценят, она идет на самый тонкий фарфор. Но пить воду нельзя, то есть можно, но не сразу, прежде надо чуть ли не сутки ждать, чтобы отстоялась. Из-за этой глины в реке даже толковой рыбы нет. Рыбой старцы, может, и прокормились бы, а раз рыбы нет, приходится пробавляться грибами да лесной ягодой”.

Помню, ты говорил, что он тебя еще много о чем спрашивал: и как зовут твоих старцев, и по сколько им лет, и кто чем знаменит. Кто, например, молитвенник, а кто известный прозорливец. А потом твоему князю какой-то почитатель отвалил много всякого добра и, чтобы ты понял, что он не по-праздному любопытствовал, дал тебе на старцев двадцать рублей денег и целый мешок мануфактуры. Там всё было – и церковные облачения, и белье. Добавил, что, если его не обманут, через неделю будет еще».

Я это всё повторила и с издевкой говорю: «Лидия на свадебном пиру у Морозовой всё волновалась, на какое место вас посадят – лучше, чем у Николая II, или хуже. И вот, говорю, – представь, как бы она, бедняжка, извелась, если бы, например, в вашем несчастном Уфалее оказалось сразу два великих князя Михаила. Как бы вы тогда делили между собой места и, главное, кто из вас двоих был бы теперь законный супруг Лидии? Может, – говорю, – вам и вправду стоило чин чином собрать съезд и нарезать страну на огороды? Пусть каждый свой возделывает, с него и кормится, а на чужое глаз поднять не смеет».

Пока я ему это припоминала, он только печалился да совсем не по-воркутински кротко кивал головой. Было видно, что он не просто огорчен, что позволяю себе говорить с ним в таком тоне, а даже как бы не знает, что делать. С одной стороны, он понимал, что без меня и Клары ему не обойтись, без нас работа в любом случае встанет. Но он и о другом думал: было ясно, что раз подобные вопросы возникли у его дочери, остальные их тоже захотят задать, а за каждым, кому в руки попадет твой роман, не побежишь, не станешь ему объяснять, что да почему.

В общем, он вдруг стал догадываться, что я со своей невеликой колокольни углядела что-то важное, и, если я права, он и впрямь забрел не в ту степь. На три четверти текст был уже готов, осталось дописать с десяток небольших главок, затем сложить и, где надо, разобраться со связками, но больше из Зарайска он никогда ничего не привозил. Свадебный пир оказался последним, что я для него переписала”.

Не знаю почему, но про последний привоз я тогда пропустил мимо ушей, говорю: “Ну, и он, что вы ему сказали, тихо, не возражая, выслушал? Поогорчался и уехал?”

Электра: “Нет, почему, на всё, о чем я его спрашивала, отец ответил”.

Я: “Объяснил, что монахам можно и нужно не с Христом, а друг с другом и обручаться и венчаться? И что он, ваш отец, никакой не самозванец и никогда самозванцем не был?”

“Наверное, можно сказать и так, – подтвердила Электра. – В тот раз мы с ним проговорили почти всю ночь, потом, помню, уже рассвело, я ему яичницу сделала, заварила хороший кофе, он позавтракал и уехал к себе в Зарайск”.

Я: “И что же он сказал?”

Электра: “Да много всякого. Он тогда держал, перекладывал из руки в руку картонную папку для бумаг – Клара еще вечером закончила перепечатывать «Свадебный пир» и странички в нее сложила – и всё удивлялся, почему раньше, в Воркуте, я ни про самозванцев, ни про их с Лидией монашество ни разу не спросила.

Но ведь тогда ни с монахами, ни с монашенками меня жизнь не сталкивала. Из литературы я, конечно, помнила, что это люди, которые посвятили себя Богу, но что им до конца жизни запрещено жить, как мужу и жене, откуда мне было знать? Да и про самозванцев – что я знала? Что в школьном учебнике по истории прочитала, то есть, по сути дела, ничего.

И вот на всё, что я говорю, он печально кивает, но опять же, как уже объясняла, кажется, он не столько удручен моими вопросами и тоном, каким я с ним разговариваю, сколько тем, что точно об этом его и другие примутся спрашивать. Я даже представила себе очередь этих вопрошающих: длинная, будто за колбасой, и за угол заворачивает.

Ясное дело, к тому, что может так обернуться, он был не готов, хотя, на мой лично вкус, сказанное им прозвучало убедительно. Про убедительность я ему не просто сказала, повторила пару раз, и всё равно было видно, что он сбит с толку.

Да и я стала думать, что весь последний год, наверное, не зря его подъедала. Ко всякой мелочи придиралась. Что-то в том, что отец писал, сделалось неправильно. Может, он сам изменился или чересчур сильно отпустил поводок, и роман своим ходом забрел не в ту степь. Скорее всё же первое. Но не пройдешь и мимо того, что оба романа были одним, и вторым, и третьим между собой повязаны. Может, вообще нельзя было возвращаться к истории, которая так страшно кончилась. Но главное, конечно, что он давно был другим человеком, во всех отношениях другим. Почитаемый старец, подвижник, сколько раз я о нем слышала от незнакомых людей…

Мать еще в лагере сильно сдала, и в городе ее держали не за жену старца Никифора, а за его келейницу, но всё хозяйство по-прежнему было на ней, и она тянула из последних сил. Тем более что число тех, кто нуждался в старце, росло и росло. К нему в Зарайск тогда уже по многу человек в день ездило. Их с матерью дом, – продолжала Электра, – как я вам говорила, был на окраине города. Прямо за забором картофельное поле, дальше лес, и вот, поскольку с каждым, кто к нему приходил, отец беседовал подолгу, гулял по лесной тропинке и один на один разговаривал, чтобы этот поток отрегулировать, ввести в берега, после смерти матери пришлось нанять специальную домоправительницу.

У отцовой ключницы был свой дом в центре Зарайска, около железнодорожного вокзала, и все знали, что, если хочешь попасть к старцу Никифору, сначала надо пойти к ней. Она скажет время и день. Так вот, иногда приходилось ждать целую неделю, пока он тебя примет. Домоправительница – понятно, за деньги – селила паломников по своим родственникам: семье – комнату, одному человеку – койку. И без удобств: вода из рукомойника, отхожее место за огородом. И ничего, терпели, никто не уезжал.

А что отец из-за меня бросил писать роман, – продолжала Электра, – то пару раз мне это тоже приходило в голову. Я даже винилась, каялась перед ним, но сейчас не думаю, что из-за меня. Какую-то роль, нет сомнений, я сыграла, но точно не главную. Потому что, сколько бы я ни задавала разных вопросов, у него находилось, что мне ответить, и он видел, что дело не в том, что мне надоело с ним препираться, я взяла его сторону. А что для пишущего человека может быть важнее, чем то, что другой, пусть и не сразу, принял его правоту?

В общем, тут было непросто; в чем-то я ему, конечно, мешала, в другом, наоборот, подставляла плечо и, заметьте, милый Глебушка, поддерживала его уже не маленькая девочка, которая ничего не знает и не понимает, а взрослый, немало повидавший человек; короче, грех, что не дала отцу дописать его второй роман, я взять на себя не готова.

А что до того, что прервались привозы из Зарайска, то поначалу я, конечно, была удивлена, ждала, что не сегодня-завтра снова посадят переписывать. А потом поняла, что, пожалуй, и рада. Почти год была как тягловая лошадь, а тут распрягли, на травку попастись пустили”.

Теперь о том разговоре – как раз вскипел новый чайник, Электра разлила по чашкам заварку, за ней кипяток и, достав из шкафчика еще одну банку варенья, решила, что будет правильно сменить тему.

“Как вы, мой милый, понимаете, что касается нашего ночного разговора, так отец к нему не готовился – всё чистой воды импровизация, отсюда одно рвано, другое путано: пришло в голову, он и говорит. По той же причине одна фраза – детский лепет, следом – вещи, для него очень серьезные.

Поначалу он снова сказал, что в царстве сатаны все таинства безблагодатны; наверное, имел в виду, что безблагодатен или не полностью благодатен даже постриг, но здесь была слабость, потому что заодно благодати лишалось и их с Лидией венчание, что в его планы вряд ли входило. В итоге от общей безблагодатности отец ушел, сразу свернул в сторону. Сказал, что и батюшка, который их венчал, и все те, кто в тот день пришли в церковь, чтобы разделить с ними радость, а потом уже в доме Аграфены Морозовой пили и чуть не до утра кричали «горько! горько!», считали, что монашество и для него, и для Лидии прикрытие. Иначе, как и остальных Романовых, их давно бы повязали, поставили бы к стенке.

«С семнадцатого года, – сказал отец, – на нас была объявлена охота, мы считались особо ценным охотничьим трофеем; едва кто одного из нас подстрелит, другие от зависти слюной исходят. Оттого мы и бегали год за годом, заметали следы. – И продолжал: – Отец Софроний меня и Лидию венчал не как Романовых, а под фамилиями, которые мы ему назвали, но в грех наше венчание ему не поставишь и недействительным его тоже не назовешь. С этим все были согласны, а не только я и Лидия.

Потом отец стал рассказывать про очень известную киевскую схимонахиню Мисаилу, расстрелянную в сорок девятом году. Сам отец знал ее еще с довоенных лет. Мисаила была игуменьей огромного тайного монастыря чуть не в тысячу душ. И опять против правил там были и монахи, и монахини. Но таковы, – повторил отец, – обстоятельства времени. По-другому не выходило, чтобы всё можно было соблюсти и ни от чего не отказаться. Чекисты на Украине, – продолжал он, – были еще свирепее, чем в Центральной России. У нас, когда монастыри позакрывали, монахини стали объединяться в артели, были и белошвейки и кружевницы, многие работали в обычных пошивочных мастерских. Получалось – на поверхности артель и общественно-полезный труд, а под водой монастырь с самым строгим уставом. И никто не трогал. Иное дело на Украине.

Мисаила, когда ее монахинь стали сажать целыми артелями – одну возьмут, за ней всю артель подчистую выкосят, – как заботливый пастырь, стала своих овец селить парами. Монах и монахиня под одной крышей, и уже не по артельному ведомству, чин чином – рабочие на заводах и фабриках. Так вот, говорил отец, хотя оба, что монах, что монахиня, как полагается, дали обет хранить себя в чистоте, но плоть человеческая, известное дело, слаба – кому удавалось, а кому и нет. Потому что трудно жить бок о бок под одной крышей, часто одну койку делить – и не поддаться. В общем, – объяснял отец, – бывал грех, что рожали.

Но Мисаила, хоть и славилась суровостью, к тому, что монахиня округлилась, относилась с пониманием, говорила: что же сделаешь – время. Прежде ведь класть монаха и монахиню в одну койку никому в голову не приходило. И вот блудливая пара принесет повинную, покается. Мисаила решит, на ком из них бо́льшая вина, – тому и епитимья повесомее. Затем отпустит обоих с миром. А дальше они по-прежнему монашествуют и по-прежнему работают на своем заводе, а заодно и ребеночка растят.

Теперь же опять о нас с Лидией, – продолжал отец. – Наши родители считали, что ее, двенадцатилетней гимназистки, и мои, восемнадцатилетнего семинариста, мечты о монастырской жизни – блажь. Вообще-то монастырская жизнь, конечно, не блажь, другое дело – в нашем детском исполнении. Я уже не раз тебе говорил, что твой дед, сам человек церковный, был убежден, что, конечно, бывает: человек примет постриг совсем молодым и позже в своем решении никогда не раскаивается, но редко. Монашество – конец пути.

Ты оставляешь мирскую жизнь, умираешь для нее и дальше под другим именем живешь новую жизнь с Богом. Так вот, неправильно родиться и тут же умереть, это и для тебя самого неправильно, но особенно для твоих близких. Опыт показал, – объяснял мне отец, – что следует прожить жизнь со всем, что в ней есть, всё пройти и всё повидать, и лишь тогда, зная, от чего отказываешься, прийти к Богу.

Конечно, они мечтали, что однажды я и Лидия обвенчаемся, и, зная, как мы оба настроены, решили вмешаться – собираясь уезжать, ее и меня обручили. Уже во Франции, в эмиграции, родители Лидии, считая, что их дочь утонула в ялтинском заливе, простить себе не могли, что пошли против ее воли. Писали моим родителям, что наше обручение их самый страшный, самый непростительный грех, что они отняли невесту у Спасителя. В Париже, как я тебе уже говорил, – продолжал отец, – они заживо себя похоронили. Старшему Беспалову не было и пятидесяти, а выглядел он совершенным стариком. Весь сгорбленный, идет, еле ноги переставляет и шаркает.

А тут, едва мы с Лидией обвенчались, она своим родителям в Париж послала открытку, где хоть и коротенько, но всё было: и что в море не утонула, спаслась, и что много лет бог знает где скиталась, не знала, ни где они, ни что с ними, оттого и не писала. Что недавно на станции Пермь-Сортировочная она из сострадания, просто из жалости подобрала какого-то бродягу – он уже не дышал, ни на что не надеясь, оттащила в свою избушку и там, в конце концов, сумела его отогреть, вернуть к жизни. Каково же было ее удивление, когда через неделю в случайном разговоре выяснилось, что мужчина, которого она спасла, – нареченный ей когда-то жених Николай Жестовский: “Произошедшее трудно было не счесть за чудо. Мы оба, и я и Коля, увидели в этом волю Божию и вчера обвенчались в церкви великомученицы Екатерины, что в Уфалее”.

Через три месяца, – продолжал отец, – я в Нижнем Тагиле на почте получил письмо из Белграда, где мать писала, что мой собственный отец – который подобными словами не разбрасывался, к любым чудесам относился с подозрением, считал, что церкви, кроме редких случаев, от них больше вреда, чем пользы, потому что чем сильнее человек уповает на чудо, тем меньше сам делает для своего спасения, – сказал ей, что наш брак несомненно благословен и они, наши родители, к этому благословлению могут только присоединиться. И еще написала, что родителей Лидии мы буквально вернули с того света. Сколько лет они прожили в глубоком трауре, а теперь их не узнать. Веселые, невпопад смеются: “Такими веселыми, – писала мать, – мы Беспаловых со дня их собственной свадьбы не видели”.

В общем, не только мы с Лидией, но и родители считали, что на нашем браке лежит печать Божия, что ради нас совершено чудо. И еще, – сказал отец, – когда я и Лидия принимали постриг, каждый из нас был убежден, что другого нет в живых, соответственно, руки у него свободны. А тут вдруг оказалось, что оба живы. И вот мы считали, что Господь – для чего, кто знает – может, например, пожалел, решил утереть слёзы Лидиным родителям, Сам и по Собственной воле отказался от Своих прав на нас, дал знать, что отпускает нас от Себя. А чтобы никто не усомнился, устроил так, что мы нашлись друг для друга самым чудесным образом. В общем, Он дал нам вольную, сказал: идите с миром, вдобавок и благословил.

Что же касается остального, – объяснял дальше отец, – я думаю, что на станции Пермь-Сортировочная, когда из меня стала уходить жизнь, она ведь не сразу из человека уходит: у тебя сначала одно отнимается, умирает, затем – другое, я чем-то глянулся великому князю Михаилу. Может статься, что раньше – продолжал отец, – он жил в тех людях, которые его помнили, или в самозванцах, которые им, великим князем Михаилом, представлялись. Ведь самозванец, если вдуматься, он кто? Человек, который по собственному побуждению и тут же – по требованию народа – отказывается от своей жизни, освобождает себя для другого. Некий местоблюститель престола.

Что было раньше с великим князем Михаилом, – вел отец, – я не знаю. Может, как я тебе уже говорил, он всю Гражданскую воевал красноармейцем, потом, например, был чекистом. А может, осенью, когда лег снег, замерз где-то поблизости от станции Пермь-Сортировочная.

Я, в сущности, ничего про него не знаю, даже никогда не думал, что было и как. Знаю лишь про себя, что должен был погибнуть, в лучшем случае, остаться без конечностей, а вот до сих пор с руками и ногами. Но скорее всего, он, как в восемнадцатом году с первыми холодами вышел к станции, так тут и кружил, искал, в ком бы укрыться. В итоге остановился на мне. Недаром, стоило Лидии меня вы́ходить, все начали говорить, что я великий князь. А раньше я на него и похож не был. И дальше мы вместе, в одном теле, жили, как-то пытались друг друга понять.

Многие годы, – продолжал отец, – бал правил Михаил, тут сомнений нет. Я и кочевал по стране как великий князь. Конечно, главное, что действовало, что люди были готовы за мной на смерть пойти.

Судебные процессы возбуждались один за другим, на каждом чуть не десяток расстрельных приговоров, остальным – большие сроки и этапы по дальним северным зонам. А всё потому, что народ был убежден: пока я не воцарюсь, жизнь не наладится. А воссяду на престол – сатана сразу отступит: было его царство и – баста, теперь царство помазанника Божия. Это была правда Михаила, и я ее целиком принял. Но потом Михаил больше и больше стал проникаться тем, как я понимал мир, признавать мою правоту.

Ведь здесь извечный вопрос, – продолжал отец, – кто глава избранного народа – царь или патриарх? Да, в Вербное воскресенье царь ослятю, на котором сидит патриарх, ведет под уздцы к храму. Но, в общем, в России считали, что царь важнее. Он и сам считал, что важнее. А тут Великий князь, который раньше не сомневался, что единственное, что необходимо народу – истинный и правильный во всех смыслах правитель: добрый, участливый, справедливый, но и “гроза”, коли надо – стал думать, что Бог, Он в старце, который наставит на верный путь. А властью никогда, ни под каким предлогом, мараться не стоит».

Возможно, по этой причине, – сказала Электра, – у отца и с романом о Михаиле оборвалось. Он не стал ничего восстанавливать, сначала ушел в мир проповедовать, позже и вовсе затворился в скиту, посреди болот. Почти не выходил из своего блиндажа в два наката.

Неделю спустя после разговора о детях лейтенанта Шмидта отец, приехав в Москву – никаких страниц для перебеливания у него с собой уже не было, – снова вспомнил о самозванчестве. На мой взгляд, ничего особенного не сказал, но было видно, что тема его по-прежнему волнует, и некоторые вопросы он хочет уточнить. Дело было после обеда, я налила чай, прежде мы говорили о чем-то совершенно не важном, но дальше я вот что услышала: «Не были ли мы, то есть что я, что другие великие князья Михаилы Романовы, теми же детьми лейтенанта Шмидта из любимого тобой “Золотого теленка” Ильи Ильфа и Евгения Петрова? Что хотела меня обидеть, на твоей совести, но вопрос правомерен, даже напрашивается. Я сам много раз его себе задавал и скажу как раз то, что себе отвечал.

Начну издалека. Первого Михаила Романова, он и положил начало династии, выкрикнули на торгу два человека – залетный казак и служилый человек из города Галича. Прежде казаки и служилые все десять смутных лет резали друг друга и резали, никак не могли остановиться, а тут Боярская Дума решила, что раз для обеих сторон Михаил Романов приемлем, быть по сему.

Самим боярам он тоже подходил. Летопись сохранила, что между собой они говорили: “Михаил молод, глуп, нам поваден будет”. А что он не княжеского рода, просто дальняя родня царей, которые давно лежат в могиле, тут плохого немного: за последние десять лет на царство венчалось столько разных проходимцев, о которых никто даже не знал, откуда они взялись, а Михаил Романов, как ни крути, отпрыск старой боярской фамилии. Про него всё известно – и кто отец, и кто мать и братья.

То есть к чему я веду? – продолжал отец. – Мне кажется, что дело не в том, кого мы возводим на престол, а в том, призна́ет ли его и благословит ли Господь. Сочтет ли законным предстоятелем народа, который избрал. До Михаила Романова было множество тех, кого мы числим самозванцами – одних только царевичей Димитриев больше двух десятков.

Заметь, среди них двое, которые и воцарились, и процарствовали не один год. Оба были любимы народом и свергнуты прямой изменой, предательством. Но что Господь это попустил, означало одно – они не благословенны. Он смотрел на них, смотрел – и всё же отдал на поругание. То есть царя выбирает не народ и не Боярская Дума – один Господь. Кого Он призна́ет, тот и есть Государь. Наше же мнение никому не важно, царская власть вообще не нашего ума дело.

Другая вещь, о которой стоит сказать. Я в прошлый раз уже рассказывал тебе про схимонахиню Мисаилу, которую расстреляли в сорок девятом году. Ее вывели на открытый процесс, так что дело получило огласку. В зале, когда ее судили, были не только те, кого назначили, то есть свои, туда удалось проникнуть и нескольким монахиням Мисаилы. Через год – их игуменья уже отмучилась – они для ее жития, сверяясь одна с другой, по памяти восстановили каждое слово святой старицы. Значит, всё, что известно о ее мученическом конце, не вызывает сомнений.

Среди прочего выяснилось, что на одном из допросов Мисаила показала, что в двадцать пятом году она сама помазала себя на царство и воссела на престол под именем Николая II. На вопрос прокурора, какую цель она при этом преследовала, Мисаила ответила, что в народе не может, не должна прерываться традиция законной власти; когда же, как в нашем случае, трон злой волей опустел, если не найдется человека, готового взвалить на себя тяжелый крест, память о самодержавной власти скоро в нас сотрется. Тогда ее уже не восстановить. И добавила, что сатана этого и добивается. Потому она, Мисаила, не видя вокруг себя никого более достойного, и помазала себя на царство.

Через три года там же, в Киеве, судили и расстреляли когда-то ее келейника, потом схимонаха, постриженного под тем же именем – Мисаил; следователям стало известно, что за несколько дней до своего ареста – очевидно, она была кем-то предупреждена – Мисаила по тем же причинам, то есть чтобы не дать прерваться памяти, помазала на царство его – схимонаха Мисаила.

На вопрос прокурора: а он, Мисаил, кого помазал на царство, когда стал подозревать, что за ним вот-вот придут? – Мисаил ответил, что арест, произведенный органами государственной безопасности, стал для него полной неожиданностью и теперь, сколько ни рви на себе волосы, он до последней минуты жизни будет помнить, что русский престол после него окончательно овдовеет.

Так что получается, – говорил дальше отец, – что царская власть устроена по-другому, чекисты, которые выслеживали нас от Ленинграда до Владивостока, думаю, это отлично понимали. И думаю, – продолжал он, – что им тут следует верить. По нашим, самозванческим, делам, кого бы и где ни ловили, арестовывали иногда до сотни человек и редко меньше десятка приговаривали к высшей мере социальной защиты – расстрелу. То есть расстреливали не только нас, с не меньшим рвением и тех, кто давал нам кров, кормил и поил, в общем, помогал выжить. Остальных на долгие сроки отправляли в лагеря.

Получается, власть не различала нас и настоящих Романовых, что с ними, что с нами поступала одинаково. С нами бывало даже жестче. Еще учти, что люди, которые укрывали нас и спасали, для себя, как правило, ничего не хотели. Они просто верили, что тот человек, который сегодня заночевал под их крышей, завтра вернется на законный престол, и это будет означать, что безбожной, сатанинской власти пришел конец. В самый день его помазания антихрист утеряет власть над Россией, она перестанет быть царством сатаны, вновь сделается землей, находящейся под особым Божьим покровительством.

И сразу наладится жизнь. Наладится везде и во всем. Не станет ни колхозов, ни чекистов, литургию в церквях, как и раньше, будут служить преданные вере священники, то есть и царство, и церковь, и таинства разом исполнятся прежней благодати.

Помогая нам, – продолжал отец, – эти люди безо всякого преувеличения рисковали головой; а что они у нас просили, когда мы опять займем прародительский трон и, значит, будем в силе? Да, в сущности, ничего. Меня, например, трижды спрашивали, нельзя ли будет прокатиться вместе в открытой машине от Зимнего дворца и дальше по Невскому проспекту – и всё; а так они хотели одного – чтобы вернулась прежняя жизнь.

Теперь, – продолжал отец, – о моем собственном самозванчестве, как лично я сделался великим князем Михаилом Романовым. Про других, как, например, случилось, что однажды они проснулись Николаями Вторыми или царевичами Алексеями – сказать не могу, что же касается меня, то тут особой тайны нет. Начну опять дальним заходом. Мне кажется, все мы были ситными хлебами и лежали на большом длинном столе, на чистых льняных салфетках, а Бог смотрел и решал, кого из нас Он преломит вместе с народом.

Не из всякой муки получается хороший хлеб; чтобы оказаться на нашем столе, нужны были дрожжи для закваски, чтобы тесто подошло, опара поднялась, и нужно было, чтобы хлеб правильно пропекся. Про закваску я уже говорил: это народная вера, что ты есть истинный, природный Государь Святой Руси, а чтобы правильно пропекся – твоя готовность, если так сложатся обстоятельства, до конца пройти свой крестный путь.

Последнее касается и того великого князя Михаила, которого деревенские отметелили за то, что таскал себе в койку ребятню, а денег, что им сулил, не платил. Как я слышал, в тридцать восьмом году его расстреляли. Теперь о себе. Сам я ни разу, ни в одном разговоре не назвался великим князем Михаилом Романовым, что и спасло мне жизнь. Сколько следователь у тех, кто проходил по нашему с Лидией делу, ни добивался, что я выдавал себя за великого князя, никто меня не обнес, все сказали, что не было этого. Что другие называли себя царями, царицами или царевичами, конечно, бывало, но редко, подобное было и опасно, и не принято.

Правда, когда говорили, кого в тебе опознали, – обычно соглашались; среди нашей братии случались и такие, кто сам намекал, кто он есть, но тоже осторожно. Придет новый человек в храм, естественно, на него обратят внимание, а он не просто отстоит литургию, еще и записочку подаст, а в ней инициалы Николая II, царевича Алексея и всех великих княжон, которых сослали в Тобольск. Но главное, как я уже тебе говорил, что записочка не за упокой, а за здравие, и на приходе понимают, что ты имеешь верные известия, что царская семья и в Тобольске, и в Екатеринбурге избегла смерти, благополучно спаслась.

Получается, есть повод для великой радости. Люди ведь всегда считали, что Романовы находятся под особым покровительством высших сил и убиты быть не могут. Но если ты это знаешь из первых рук, тут, конечно, совсем другое дело.

Уже через неделю, как мы с Лидией начали жить вместе, я стал слышать за спиной разговоры о великом князе Михаиле, но внимания не обращал. Может, и дальше бы не обратил, но у нас с ней случилось очень голодное время, настоящий монашеский великий пост. Ни ей, ни мне на моих старцев собрать ничего не удавалось, иногда по вечерам у нас не было даже куска хлеба. И вот однажды она мне говорит, что, как ни таилась, про нее сделалось известно, что она великая княжна Лидия Владимировна Романова и что пора бы и мне перестать играть в прятки – признать, наконец, что я великий князь Михаил Романов. “Посмотри в зеркало, – говорит она мне. – Вылитый князь Михаил, на твой счет ни у кого уже давно нет сомнений”.

Надо сказать, что я ее словами был ошарашен, никак не мог поверить тому, что услышал. Каждые пять минут смотрелся в зеркало, хотел убедиться, что и вправду похож. И всё равно прошел месяц, прежде чем я это принял. Хотя, как говорил, князем Михаилом и дальше себя не величал. Потом арест, ссылка, великокняжеская история сама собой стала забываться. Когда в Воркуте рассказывал, как мы с Лидией бродяжили, многое помнил уже нетвердо.

И вдруг после войны мне в руки попадает рукопись Гавриила Мясникова “Философия убийства”, а следом и показания Жужгова, в которых всё до последней мелочи расписано: где, как должны были убить великого князя Михаила, и как и почему в итоге не убили. И вот, хотя и тут не сразу – когда получил новый срок, – я стал думать вещи, которые раньше мне в голову не приходили.

Прежде – это касается и фотографий – я просто хотел угодить Лидии, сделать, как она просит, ну и конечно, чтобы мы не бедствовали. И год спустя, когда, как она мечтала, мы наконец собрали деньги, чтобы поехать в Москву, хотели через греческого консула получить визу и уехать из России – нашлись люди, которые нас с ним связали, не обманули, – я только одного боялся, что расстрою Лидию.

Тогда в Греции супругой короля была русская княжна, урожденная Романова, хорошая, добрая женщина, она помогала даже дальней родне. Конечно, если выходило. То есть нам было необходимо убедить консула, что мы действительно те, за кого себя выдаем. Но, наверное, не справились, потому что виз ни я, ни Лидия не дождались. В Москве мы прожили две недели, затем несолоно хлебавши вернулись обратно в Уфалей.

Конечно, – продолжал отец, – я знал, насколько романовская история для нас с Лидией опасна, но умел себя убедить, что мы никому ничего плохого не делаем. Что плохого, что люди едят и пьют за одним столом с великим князем, радуются, чокаясь с будущим монархом Всея Руси? А тут – Лидии к тому времени давно не было на свете – показания Жужгова и то, что написал Мясников, вдруг соединилось с моим собственным спасением на станции Пермь-Сортировочная, да таким странным образом, что я напрочь перестал что бы то ни было понимать.

Ведь, судя по тому, что показал на следствии Жужгов, они отпустили Михаила Романова прямо посреди леса примерно в трех километрах от станции Пермь-Сортировочная, на перроне которой тринадцать лет спустя меня подобрала Лидия. И вот я стал думать: что могло быть с князем, как он прожил эти годы? Конечно, ближе к зиме князь мог просто замерзнуть в лесу, дорог там не было, тропинки занесены снегом, значит, он мог и не выбраться к станции, заблудиться и замерзнуть.

Но могло и повезти. Даже тогда военные эшелоны хоть редко, но ходили. В тихом лесу свистки паровоза, перестук колес услышишь и больше чем за три километра, значит, мог и выйти к станции, вполне мог. А дальше прямо на перроне, где тринадцать лет спустя, скрюченный холодом, примерзший к лавке сидел я, его должен был забрать местный военный патруль. Решить, что раз он в хорошем красноармейском обмундировании, скорее всего, не дезертир, дезертиры так не ходят, наверное, просто отстал от своей части. Получается, ставить к стенке не за что, достаточно запихнуть в любую теплушку, а там командир сам разберется, в какой части некомплект. Дальше по-накатанному: два года, а если прибавить Крым, то и два с половиной чин чинарем провоевал за красных.

И на Гражданской, – продолжал отец, – дела у Михаила Романова могли сложиться неплохо. Человек военный, тут он мог оказаться в своей тарелке. Ведь все Романовы страстно любили и армейскую дисциплину, и армейские порядки, любили парады и хорошую выправку, сами на любом солнцепеке готовы были часами оттачивать шаг и равнение. Для своих гвардейских полков, чтобы они хорошо смотрелись, собственноручно рисовали военную форму, и не в общих чертах, а до самой мелкой выпушки и до самой последней лычки.

В общем, князь мог сделать неплохую карьеру. Подняться, конечно, не до верхов – здесь уже кадровики, серьезные люди, всю биографию пропесочат и, если, как с ним, что не так, тут же по законам военного времени. Но до небольших чинов князь вполне мог дорасти. Он и у командира, – как я тебе уже говорил, – мог записаться под своим настоящим именем “Михаил Романов”, в конце концов Романовых и не царских кровей на Руси немало, но, вероятно, чтобы окончательно затеряться, назвал другое имя и другую фамилию. Под ней и служил.

Но я считаю, – продолжал отец, – что, скорее всего, зимой он замерз. Жизни князь не знал, каждого встречного после той ночи должен был бояться, как кого заметит, бросается обратно в лес. Людям, подобным князю Михаилу, всегда приходится тяжело, а тут, когда тебя скопом и чуть не с собаками травят, как последнего зайца, шансов, конечно, немного.

И вот я почти убежден, что он до последнего выжидал, между деревьями видел станцию, но к ней не шел, боялся, в конце концов где-нибудь в ноябре сел на снег и уснул, в общем, замерз, не выжил. Но дальше с ним было не как с нами, обычными смертными. Мы, когда отдадим Богу душу, Он ее возьмет, со всех сторон осмотрит, до какой степени она изъедена злом, после этого решает, куда ее определить – в райские кущи или ей самое место в аду, в геенне огненной. Там ее настоящий дом.

Кажется, что и с великим князем Михаилом та же проторенная тропа. Но тут Господь видит, что чуть ли не в каждой избе и в каждой церкви, которую еще не разрушили и не успели закрыть, народ льет слезы, молит Его, чтобы не брал душу великого князя к себе. Не станет князя Михаила – дьявольская большевистская власть окончательно осатанеет и ничего сделать будет уже нельзя. То есть весь Его избранный народ уцепился за душу несчастного, замерзшего в пермских лесах князя и не отпускает ее. Держится, как за свою последнюю надежду.

Что тут делать Господу? Тем более что Он понимает, что народ прав: без великого князя Михаила на Руси и вправду воцарится сатана, установит такие порядки, что Гражданская война – и та перестанет быть пугалом. В общем, Он пока эту душу не забирает, но и тело ей не возвращает, решает выждать, посмотреть, как пойдут дела, так что душа князя по-прежнему здесь, с нами, и, неприкаянная, мается, бродит вокруг станции Пермь-Сортировочная.

Сначала она боится отойти от своего бывшего тела и на шаг, но постепенно начинает нарезать круги пошире. Голая, она зимой нестерпимо мерзнет, летом же изнывает от жары, но главное, томится, волком воет от одиночества, часы, минуты считает, когда народ наконец ее отпустит и Господь сможет прибрать великого князя к себе.

Так год за годом. А потом оттого, что ее всё не отпускают, что неизвестно, до каких пор она и не в этой жизни и не в той, застряла между землей и небом, может статься, она здесь себе даже тропу протоптала: между двумя вековыми еловыми лесинами, дальше – в обход трех горок хорошего юзовского угля, раньше были большие горы, но их благополучно разокрали – между водокачкой и дровяным складом и снова в обход, на сей раз – старого депо, а потом через пути и стрелки – к станции.

То есть получается большой, широкий круг, который захватывает и огороды, и кусок ржаного поля, и клин леса. Как раз под крайним деревом великий князь и замерз. Захватывает и станцию, на которую он побоялся выйти. А душа не боится, как в старой жизни, не спеша, уверенно, будто и впрямь ждет поезда, прогуливается по перрону, туда-сюда и снова туда-сюда. Ей это даже нравится. Потому что вокруг, когда дождь или весенняя распутица, грязь непролазная – душа, такая легкая, и то проваливается чуть не по уши, а здесь чисто. Зимой лопатами соскребают снег, правда, остаются пятна льда, тут надо быть осторожнее, смотреть, куда идешь, чтобы не поскользнуться и не упасть.

И вот она, не сосчитать в какой раз, идет свой круг и вдруг видит – на перроне человек. Он в лохмотьях и скрючен морозом. Сидит, свесившись с лавки, на которой и она летом любит посидеть, но падать не падает. Похоже, что человек, как и ее князь Михаил, замерз насмерть, что это просто пустая, окаменевшая от холода плоть. Душа из нее ушла. То есть, может, и не вся, что-то затаилось по дальним углам. Но, скорее всего, ничего не осталось.

Душа князя Михаила смотрит: зрелище, конечно, печальное, но только она изготавливается всплакнуть, как на нее накатывает такое одиночество, такая тоска – ведь она столько лет одна как перст, а тут будто ее кто соблазнить решил – никому не нужная телесная оболочка. Ведь тело для души, как раковина для моллюска, оно и дом, и тепло, и защита.

И вот душа князя Михаила думает: человек на скамейке скоро умрет. Всего вернее, уже умер, но тело его еще не до конца остыло, в нем пока теплее, чем на перроне, где вдобавок к лютому холоду ветер разгулялся, метет и метет снег, и захочешь – ничего не разглядишь. Отчего бы, думает, мне хоть ненадолго не укрыться в этом теле? Сама согреюсь и его отогрею, ничего плохого тут ни для кого нет. Согреюсь и, как все эти тринадцать лет, пойду себе дальше круг за кругом нанизывать.

Ну вот, – говорил отец, – думаю, так в меня и вошла душа князя Михаила, от моей там если что и оставалось, то сущие ошметки; выйти же не успела или не захотела. Потому что на перроне случилась Лидия и потащила меня к себе в избу – спасать. Оттого, когда через три дня я пришел в себя, снова смог ходить, люди и стали принимать меня за великого князя: да ведь это вылитый князь Михаил. Он, точно он. Один в один»”.

Электра говорила, что еще летом 1953 года, сразу как “Правда” сообщила, что арестован Берия, Сережа сказал, что к зиме и до него дойдет очередь.

Я ему: “Да ты-то при чем? Берия тебя на дух не переваривал. Не он, что ли, разжаловал, сюда сослал? Может, его людей и погонят, а нам это только на пользу”.

Сережа мне: “Что ты понимаешь! Крови столько, что одними бериевцами дыру не заткнешь. Если решат брать, пойдут широким захватом. Я не на виду, но если вспомнят – дадут по полной”.

“А в остальном, – продолжала Электра, – жили по-прежнему. Каждое утро Сережа шел к себе в контору, сидел там чуть не до ночи. По понедельникам тоже, как и раньше, у нас на кухне он, лагерный кум и главный рудничный инженер расписывали пульку, другую пульку расписывали у кума в пятницу. Ко мне и к Паше Сережа приметно помягчал, будто хотел сказать, что неважно, как у нас всё началось и что там написал в своем романе Жестовский, а важно, что я ему была хорошей женой, даже очень хорошей. Не скрою, мне это было приятно.

А вот другое поначалу прямо бесило. У меня на сберкнижке было немного денег, у нас с первого дня повелось, что всё, что он зарабатывал, проживали, копить ни ему, ни мне в голову не приходило. Так было и в Новосибирске, и в Москве, и здесь, на Колыме. У Сережи даже обычной заначки не было. Деньги лежали в комоде на верхней полке, кому сколько надо, столько и брал, худо-бедно на всё хватало: и на Пашеньку, и одевались нормально, гостей тоже принимали не хуже других.

А тут Сережа вдруг испугался, что его арестуют и я останусь ни с чем, решил копить. Половину жалованья, как раньше, клал в комод, а на вторую в сберкассе покупал облигации. Я понимала, что он ради нас с Пашей старается, – и всё равно, как ни ужималась, дебет с кредитом не сводился. До получки еще три дня, а на полке ни копейки.

Конечно, это было не страшно, и в другой раз я бы не стала проедать плешь, но было одно обстоятельство. В самом конце 1952 года по УДО, то есть условно-досрочно, был освобожден отец. У него накопились разные зачеты, свою роль сыграло и ходатайство лагерного кума, в итоге он вышел на свободу на четыре года раньше матери и чем сам должен был по приговору.

Вышел, и, как бывало сплошь и рядом, понял, что приткнуться некуда. На зоне тебя худо-бедно кормят и есть крыша над головой. Отец в своем инвалидном лагере писал бумажки в конторе, то есть был во всех смыслах привилегированным зэком, а тут, как закрылись ворота – ни кола ни двора. В Москве в Протопоповском есть две комнаты, но в столицу ход заказан.

Отец поначалу думал, что его приветят истинно-православные, поехал по одному адресу, по другому, по третьему – везде облом. Люди сделались боязливы, человека со стороны на пушечный выстрел не подпускали, а кого он когда-то знал, по большей части перемерли.

У отца был и другой план, запасной – пристроиться около церкви. За последние годы, хоть и скупо, стали открывать храмы, и он мечтал о небогатом сельском приходе, неважно где – в России или на Украине, о месте, на которое никого из нынешней семинаристской молодежи коврижками не заманишь. А он поедет с радостью, и служить тоже будет с радостью. Но скоро стало ясно, что и тут надеяться не на что. Сельские приходы были, но вятский священник, у которого он однажды заночевал, его высмеял, сказал, что с четырьмя судимостями ни на священство, ни на дьяконство пусть не рассчитывает, даже псаломщиком нигде не возьмут”.

Тем не менее первые полгода он как-то протянул. Электра каждый месяц переводила ему небольшие деньги, но в августе Сережа сказал, что всё, дальше они никому помогать не станут. Если дела пойдут не фонтан, ей, Электре, и их сыну придется хуже, чем Жестовскому. Тот, как ни крути, тертый калач, через многое прошел, попадал в разные переделки, а они оба – малые дети. В общем, ему, Телегину, надо не о Жестовском печалиться.

Когда отец вместо денежного перевода получил от Электры письмо, где было, что Телегин наложил руку на все деньги и она не знает, что делать: пока, как может, пусть выкручивается сам, – ему стало совсем кисло. С начала осени Жестовский прочно обосновался на паперти пермского храма Святых Апостолов, но подавали плохо, вокруг был целый выводок инвалидов недавней войны, некоторые без обеих рук, другие без ног – эти катались туда-сюда на тележке; ясно, что увечным перепадало больше. Вдобавок за последние годы народ вконец обеднел. Бывало, за целый день Жестовский и на кусок хлеба не набирал, тут же, за кладбищенский оградкой, ложился спать голодный. О том, что будет зимой, он даже загадывать боялся, по всему выходило, что зиму не пережить.

“Но, как бывало в жизни не раз, – продолжала Электра, – когда дело доходило до края, Господь в конце концов к нему смягчался. Сентябрь он так промаялся, а потом как-то, выходя из храма после архиерейской службы, его прямо на паперти приметил архиепископ Пермский и Сольвычегодский Алимпий. С Алимпием они были знакомы еще по сметонинскому дому, где они с отцом участвовали в 1930 году в заседании истинно-православного собора, который позже стали звать кочующим”.

Проходя мимо, Алимпий, что узнал, ничем не показал, но через час, когда остался один, послал монашка, своего келейника, за Жестовским. Сначала сидели в кабинете Алимпия, потом перешли в трапезную. Стол был царский, мало того: когда Жестовский встал, чтобы проститься, Алимпий остановил и сказал, что ближайшие две недели, то есть до 14 октября, когда он уедет в Москву на заседание Синода, Жестовский – его гость.

За эти две недели они много о чем успели переговорить и много кого помянуть. Оба смотрели на вещи схоже, считали, что те тысячи и тысячи мучеников за веру, что теперь лежат в земле, многое поменяли; у Святой Руси появилось столько новых заступников, что Господь вспомнил о Своем народе, сатана еще не выкинул белый флаг, но на глазах слабеет, недалек день, когда Господь восстановит Завет с нами. Немец был очень силен и без Божьей помощи мы бы не взяли верх, но в октябре 1941 года, когда было совсем тяжело, Господь прислал на подмогу целый сонм ангелов, и те закрыли красноармейцев своими крылами.

В каком бы неравном положении они сейчас ни находились, Алимпий был благодарен Жестовскому, что смягчился, больше не держит синодальную церковь за дьявольское отродье, не осуждает его, Алимпия, за возвращение. Оба расчувствовались, утирая слезы, с умилением, с нежностью вспоминали людей, которых и тот, и тот знали и которые все эти годы спасали веру, не дали ей угаснуть, окончательно сойти на нет. Среди прочих – адвоката Сметонина и его дом, который стольких накормил и согрел, дал выжить в страшное время. Вспоминали и других, многих уже давно не было на этом свете, и сейчас они за всех нас предстояли перед Господом.

Когда Алимпий понял, что Жестовский не готов его укорять, напротив, был бы рад сам вернуться, он, чтобы не ставить старого товарища в неловкое положение, сказал, что коротко знаком со многими местными и столичными чекистами, значит, знает дела не только в своей епархии, но и в других, и вот, как бы он ни хотел помочь, человеку, как у Жестовского, с четырьмя судимостями, никто ходу не даст. Ни один эмгэбэшник его назначение не завизирует. Впрочем, Жестовский слова Алимпия принял спокойно, он уже разобрался, что к чему, иллюзий не питал. Две недели сытой, спокойной жизни в любом случае были огромным подарком.

Дней за пять до отъезда Алимпий, вклинившись между бесконечными поминаниями и разговорами, точно ли ослаб сатана или нашими грехами может снова так укрепиться, что и себе прежнему даст фору, спросил, не припоминает ли Жестовский некоего отца Игнатия, и добавил: сильный проповедник он из наших, из истинно-православных. У этого Игнатия в Соликамске целая община, предана ему прямо на диво. И опять повторил: мощный, красивый пастырь, Тихону-патриарху он бы понравился. Жестовский отмахнулся, сказал, что нет, даже не слышал.

Алимпий как будто согласился: не слышал – ну и ладно, но ближе к вечеру второй раз вернулся к Игнатию, сказал: “Как же ты, Коля, его не припоминаешь? Он говорил, вы на одной зоне чалились, где-то, кажется, под Тайшетом. Ты его и окрестил, и на путь Божий поставил, иначе как святым старцем он тебя не зовет”.

Жестовский снова думал отмахнуться, сказать, что никакого отца Игнатия знать не знает, тем более что память у него была хорошая и Тайшет он помнил отлично. Время для него было нелегкое. Лидии на свете больше не было, как уже говорила Электра, всё, что от нее осталось – три письма: в одном она сообщала, что их с Жестовским дочь Ксения на прошлой неделе умерла в мамочкином бараке, во втором спустя два месяца – что у нее, Лидии, появился новый друг и она надеется, что Жестовский отнесется к этому с пониманием, в третьем, с пересылки, что от верных людей ей стало известно, как Жестовский вел себя на следствии в Миассе и она рвет с ним все отношения. А еще через полгода там же, в Тайшете, он узнал, что Лидию из женской зоны под Джезказганом вытребовали в Караганду на переследование и спустя месяц по новому приговору расстреляли.

На всякий случай он всё же спросил Алимпия: “А кто по фамилии твой отец Игнатий?”

Алимпий сказал: “Он Игнатий Сбарич, по виду ему лет тридцать пять, может, сорок, не больше”, – и тут Жестовский вспомнил. Дело было после писем Лидии, когда Жестовский, чтобы хоть отчасти забыться, много проповедовал, кроме этого Сбарича окрестил с полсотни и других зэков.

По воскресным дням натоптанной вокруг бараков тропой они ходили за ним словно овцы за пастухом, и он чуть не до отбоя рассказывал им о Спасителе. Среди тех, с кем он тогда сблизился, числилось немало занятных людей, был даже свой поэт, кстати, замечательный, киевлянин по фамилии Пенатов. Стихи, что он писал, были о жене Кате, которая его ждала, и обо всех них, об их безнадежном лагерном существовании. Жестовский, да и не он один, думал, что вот она, всамделишная вечная жизнь, полувека не пройдет – никого из его паствы на свете уже не будет, все умрут или здесь, на зоне, или, кому повезет, дома, в собственных постелях, а стихи останутся. И то, что они приняли в этой жизни, тоже останется.

Жестовский как мог покровительствовал Пенатову, с немалыми трудами даже уговорил нарядчика снять его с общих работ и перевести в пожарную команду. При лагере была деревообрабатывающая фабрика, и ей по штату полагалось трое пожарных. Пенатов и вправду был узкогруд, слабосилен и на общих работах долго бы не протянул. Работа в пожарной команде была чистой воды синекурой, стихи можно было писать и во время дежурств, правда, надо было следить, чтобы не заметили и не настучали. Пенатов, в обычных обстоятельствах человек робкий, пользовался удачей на полную катушку. А потом по воскресным дням, когда они все вместе мерили ногами зону, стихотворение за стихотворением читал, что написал за неделю.

Слушали его не дыша, потому как, что ни говори, это была не просто память – оправдание каждого из них. Но записывать стихи, как ни уговаривали, Пенатов категорически отказывался. У него через год кончался срок, и он боялся проштрафиться, снова оказаться на общих работах, того хуже – получить вторую десятку. Успокаивал Жестовского, что ничего не пропадет: что написано, он и так помнит. То же самое – что стоит записать стихи, рано или поздно они окажутся у кума – он повторил Жестовскому за два дня до того, как, где-то замешкавшись, по сигналу тревоги бежал на построение своей пожарной команды – по обыкновению она была учебной, – на полпути, уже видя, что не успевает, споткнулся и упал замертво.

Сбарича Жестовский тоже вспомнил; мальчонка в тридцать шестом году – ему, кажется, и семнадцати не было, откуда-то из-под Тамбова – сел за ерунду: колоски не колоски, но похоже. Когда исполнилось шестнадцать, перевели досиживать на взрослую зону к ним в Тайшет. Несмотря на три лагерных года, в сущности, ребенок, он ходил за Жестовским, как утенок за уткой. Кажется, дай возможность, уцепится за подол и не отпустит. Жестовский книга за книгой пересказывал ему Священное Писание, учил молиться и предстоять перед Богом, а потом один его лагерный ненавистник, по фамилии Лупан, прямо из-под носа мальца у Жестовского увел.

Лупан был по-своему яркий человек. До войны вольнослушатель Академии художеств, после революции четыре года отработав в Чрезвычайке, сделался хранителем кабинета японской гравюры в Эрмитаже. Японию Лупан любил не меньше Тротта, да и в других отношениях многим Тротта напоминал. Сильный, мощный человек, он и в лагере сумел себя поставить, даже блатные обходили его стороной.

Сев ребенком, Сбарич еще не держал в руках женщину, и вот, когда ему осталось досиживать полгода, испугался, что на воле, оказавшись наедине с какой-нибудь профурсеткой, сплохует. Тут-то Лупан и подсуетился – за сахар вызвался просветить, ввести Сбарича в тонкости дела. Охальник и матерщинник, отрабатывая гонорар, он с таким смаком живописал Сбаричу срамоту, которую резали на своих досках безбожные япошки, так внятно, не упуская малейшей подробности, объяснял, где, что и как мужчина делает с женщиной, что малец не утерпел, переметнулся к нему. Еще хуже, что Сбарич ушел не один. Жестовский тогда потерял чуть не треть паствы.

Ночью после отбоя, когда этот хранитель японских гравюр начинал свои рассказы, Жестовский и сам слушал его с вожделением; в том, что он говорил, было столько отличного знания предмета и тут же столько похоти и столько соблазна, что Жестовский ловил себя на том, что и сам, следя за повествованием, забывает о Спасителе. Однажды, когда, отработав свой сахар, Лупан уже храпел, Жестовский вдруг стал думать, почему грех ярче праведности; может, Господь не желал нам добра, наоборот, хотел соблазнить, совратить: уж слишком святость бесплотна и анемична. А теперь выходило, что, пока он отрекался, Сбарич где-то поплутал-поплутал и к нему вернулся.

По лицу Жестовского Алимпий понял, что дело выяснилось, и успокоился. Они снова выпили, и он продолжал: “Этого отца Игнатия я не просто так вспомнил. Сам я вернулся в Синод в сорок четвертом году, когда понял, что мы побеждаем и что без Божьего благословения здесь не обошлось. Обратно не просился, почти два года меня уговаривали, зазывали, а когда пришел, приняли под белые руки и ни в чем не обманули, насыпали полной мерой. В том же 1944 году вернули мою прежнюю Пермскую кафедру, еще через пару лет дали митрополитство и ввели действительным членом в Святейший Синод. И не церковь это придумала, сама власть захотела, чтобы и мы, и синодальные, и даже староверы были вместе. В общем, кто к тому времени еще был жив, снова сделались заодно.

В Синоде я и ведаю всеми возвращенными, взял бы, конечно, и тебя, отдал бы любой приход, какой пожелаешь, если бы не четыре судимости. Тут уж не моя епархия. На сей счет твердое указание МГБ: если два срока и больше, значит, рецидивист, а их не брать ни под каким предлогом. Короче, сейчас речь не о тебе, а о Сбариче. Я на него давно глаз положил и если узнаю, что Игнатий готов перейти в Синод, приму с радостью, сразу дам хороший приход или там же в Соликамске, или в соседних Березняках. А годика через два можно и о Москве подумать. Сейчас храмы открываются каждый год, места есть, и такие батюшки, как Игнатий, нам нужны.

Но если бы вся печаль в этом, я бы о твоем духовном сыне не заговаривал, не стал тревожить. Дело, – продолжал Алимпий, – серьезнее и не терпит отлагательства. От верных людей слышал, что и Игнатий считает, что Господь вернулся. О том, что всё только царство сатаны, больше разговора нет. Но на возвращение в Синод не решается – стопорит приход. Почти сотня душ – половина сидельцы, у некоторых, как и у тебя, несколько ходок. Они его не поддержат, трещина пройдет сверху донизу, такую не замажешь. А терять духовных детей, да еще стольких, любому пастырю страшно.

В общем, Игнатий то сюда склоняется, то туда, а время уходит. Вот если бы ты, Николай, ему написал, сказал, что благословляешь, тогда другой коленкор. Думаю, всем было бы проще. Вижу, ты хочешь спросить, чего это я взъерепенился, – говорил Алимпий, – какого рожна порю горячку, что мне до Игнатия, приход его, пусть он как жил, так и дальше живет, придет Сбарич – хорошо, не придет – его дело. Да я потому гоню волну, что и вправду горячо.

Соликамск городок маленький – все на виду, и местным чекистам Сбаричева паства глаза вконец намозолила. У них руки чешутся взять скопом – и в колодки. Чекистов можно понять, – продолжал Алимпий: во-первых, непорядок, а во-вторых, если раскрутить дело, на всю страну прогремишь, – а это и чины, и должности новые. В общем, служилые не первый год удила грызут, в нетерпении, будто жеребчики какие, пританцовывают, сучат ножками. До сих пор я их как мог удерживал, внушал, что отец Игнатий вместе со своим стадом уже завтра на поклон придет. Однако в последнее время вижу: слуги государевы слушать меня подустали. Пока они против идти не рискнут, знают: у Алимпия на Москве рука; но счет на дни. Если поймут, что я их за нос вожу, что Игнатий не обратно в Синод – в мученики метит, ордера на арест прямо посыплются.

Короче, я думаю, – продолжал Алимпий, – если этому Сбаричу от тебя письмишко придет, где будет: так, мол, и так, знаю все твои обстоятельства, оттого и благословляю, сын мой, на возвращение в лоно официальной церкви, – ты, Коля, невесть сколько христианских душ спасешь. – И закончил: – Ведь мучеников уже довольно, кому-то можно и льготу дать”.

“Отец, – говорила Электра, – подумал-подумал и сказал, чтобы принесли бумагу. А дальше, каким способом письмо доставили Игнатию, можно только догадываться, но уже через сутки Сбарич собственной персоной был в Перми. Как только митрополиту доложили, что Игнатий прибыл, Алимпий вышел в приемную, очень ласково с ним поздоровался, но не остался, попросил монашка, чтобы шофер подогнал к крыльцу машину, и, сославшись на дела, уехал. Было ясно, что он понимает, что отцу и Сбаричу надо много о чем переговорить, не хочет мешать.

Едва они остались вдвоем, Игнатий бросился целовать отцу руки, хотел и вовсе опуститься на колени, но отец подобные вещи не любил, как мог остановил. Устроившись за тем же столом, отец слушал, а Сбарич рассказывал, что было с ним за эти двадцать лет; понятно, что то и дело разговор возвращался к Тайшетской зоне, которая их свела. Одного за другим вспоминали отбывавших с ними срок, кого уже не было на свете, налив рюмку, поминали.

Чаще других разговор возвращался к их товарищу по несчастью – киевскому поэту, который так и не дождался свободы: всё, что осталось от бедняги, – несколько стихотворений, чуть больше разрозненных строк и строчек. Тогда в лагере, едва его тело отнесли в морг, они, всё еще надеясь, что стихи записаны, перерыли пенатовские шмотки, добрались до самых укромных тайников и заначек, но единственное, что отыскалось, – пять страничек с планом реорганизации издательства «Рiдный край», в котором он работал до ареста и куда мечтал вернуться после освобождения. Стихов никаких не было, не было ни одной строки.

Сейчас здесь, за богатым столом, Жестовский и Сбарич, помогая один другому, вспоминали, как он ходил вместе с ними от барака к бараку и читал то, что сочинил за последнюю неделю. Общими усилиями восстановили еще с десяток стихотворений, радуясь, по очереди читали их друг другу. Но дальше дело встало.

Вспомнили и Лупана. Отец боялся о нем заговорить, как мог и Лупана, и Сбаричеву измену обходил стороной. Игнатий сам на него вырулил. Сказал, что всегда считал, что в нем борются два ангела, добрый и злой, то один пересиливает, то другой. Когда освободился, жил по Лупановой правде, думал наверстать отнятое лагерем. Блядовал, благо бесхозных баб вокруг море разливанное. Однако скоро такая жизнь и сам себе такой вконец опротивели.

«Но и без того, – рассказывал Игнатий, – Лупан в памяти стал стираться; конечно, пятнами то здесь, то там что-то и сейчас проступает, но уже смутно, скучно». Другое дело – то, что Игнатий слышал от моего отца, – продолжала Электра. – Тут, наоборот, каждый день будто тряпочкой протирают. Не просто всякое слово, а и где, и кому, и как он его сказал. В итоге шаг за шагом отца в нем, в Игнатии, сделалось столько, что, не делясь этим с другими, жить стало нельзя”.

На полях

Разговор об Игнатии я бы запомнил и без записи. Дело в том, что, вскипятив очередной чайник, поставив на стол новую банку с вареньем, Электра сказала: “Всё, что говорю, как вы, Глебушка, понимаете, я знаю от отца. В Зарайске, уже после смерти матери, он мне рассказал и как они с Игнатием сидели у Алимпия, и как поминали Пенатова. Как раз тогда я просила отца подобрать мне хороший приход. Вот и пришлось к слову. Но о Пенатове я не только от отца слышала, – продолжала Электра, – Кошелев тоже часто его вспоминал, и здесь, Глебушка, для вас нежданный подарок; не сомневаюсь, вы его оцените”, – проговорила она со значением.

Дальше всё было по-театральному. Отодвинув стул, Электра вышла из ординаторской, через несколько минут вернулась. В руках у нее был том очередного французского детектива, без которых она не засыпала. Держа его в руке, она, хоть немного запыхавшись, но с прежней торжественностью заявила: “Вот, принесла”, – и, устроив детектив на маленьком столике возле дивана, принялась объяснять, что Кошелев, уже уезжая из Москвы, вдруг ей говорит, что хочет оставить на Протопоповском три ценных раритета.

“Вез он их моему отцу, но с отцом, так получилось, разминулся, и сейчас убежден, что будет правильно, если они останутся у меня, его дочери. Сказал, что речь идет о трех листиках папиросной бумаги, на них его рукой записаны кондаки сочинения Пенатова. Сделаны они были для литургики, которую тогда в лагере писал мой отец. Запись того же дня, когда кондаки были им прочитаны, так что за ее точность он, Кошелев, ручается. Сказал, что на зоне кондаки провели целых десять лет, и добавил, что они были как заговоренные – никакой шмон их не брал. А после сорок седьмого года, когда наконец освободился, кондаки вместе с ним вышли на волю.

«Хранил я их, – продолжал Кошелев, – в специальном тайнике, который устроил между стропилами – в Ачинске, в избе, где снимал угол. В Ачинске они меня и дожидались, пока мотал новый срок, то есть до пятьдесят пятого года»”.

После этого предисловия Электра открыла на сотой странице детектив, и я увидел три рассыпающихся желтых листика папиросной бумаги, на которых между пятнами плесени всё же можно было разобрать выцветшие строки. Помню, что даже побоялся к ним притрагиваться, просто достал свою амбарную книгу и все три кондака аккуратно переписал. После смерти Электры, разбирая ее вещи, я этого французского детектива не нашел, но в моих записях пенатовские кондаки, к счастью, уцелели.

На первом из листиков был кондак “Защитный редут”.

“Без Святых заступников хромы мы были и боязливы, по стеночке ходили, худым пальтишком от зла прикрывались, будто это обыкновенный дождичек, а ангелы со своими крылами нет чтобы на помощь прийти – забыли о нас, так что мы отовсюду ждали удара, грудились, толпились, чтобы кем-то другим прикрыться, отца-мать-брата подставить, а самим спастись.

Теперь совсем другая песнь. Спин праведных столько стало, что больше это не плетень, который любым ветром разметает да повалит, и даже не хороший частокол, а стена каменная, монолитная, настоящий донжон, через который никакой нечистой силе не перебраться. А кроме нее тут же и ров, и редуты, и флеши с артиллерийскими батареями, так что дальше мы будем воевать не на своей, а на его, сатаны, территории и малой кровью всю ее с победой пройдем”.

На втором – кондак “Как Божьи угоднички зачастят”.

“Как Божьи угоднички зачастят: «Господи, помилуй да Господи, помилуй», – так бесов, будь их хоть целые армии, выкосят подчистую. А на тех, кто наши ряды попытается обойти с фланга, станут кресты класть быстро-быстро – один за другим, и тот, кого даже тень их руки коснется, будь он хоть за версту, разом падает убитый, словно его из снайперской винтовки сняли”.

На третьем – кондак “Контратака”.

“Нечистая сила с гиканьем, ревом идет в наступление – кажется, перед ней не устоять. Но для святых угодничков Божьих отбить атаку этакой шантрапы – плевое дело. Как начнут кресты класть да к Господу взывать: помоги да помилуй, глядишь – вокруг уже не адская бездна, а всамделишные райские кущи”.

А тогда, разобравшись с кондаками, Электра сначала отнесла детектив обратно к себе в комнату, потом вернулась и, продолжая рассказывать об отце, Алимпии и Игнатии, сказала: “Отец и собрал вокруг Игнатия приход. Игнатий говорил, что теперь в Соликамске у него целая община, душ сто, не меньше. Это при том, что все знают – рискуют головой, и новых людей они берут редко, с большим разбором. Под лупой смотрят, проверяют, не засланный ли казачок.

Алимпий вернулся поздно, Игнатий уже торопился, чтобы успеть к соликамскому поезду. К этому времени, – продолжала Электра, – отец многажды ему подтвердил, что письмо он писал сам, без какого-либо давления, упаси бог – принуждения, написал потому, что и вправду убежден, что мир больше не есть вотчина сатаны, единовластие нечистой силы в прошлом. Спаситель вернулся, церковь, таинства снова благодатны, оттого он и благословляет Сбарича и его общину на возвращение в Синод. Сказал, что хорошо понимает, что дело это непростое, кто-то может и отколоться, но всё равно благословляет.

Впрочем, как ни поздно вернулся Алимпий, они успели выпить по рюмке водки, потому что митрополит сказал, что у Игнатия еще есть время, машина у крыльца, до вокзала его довезут за пару минут. Когда Сбарич уехал, Алимпий даже не стал спрашивать Жестовского, как прошел разговор, и так было ясно: с тем, что его интересует, всё в порядке. На другой день тоже за столом сказал: «Ну что, Коля, останешься у Сбарича? Его прихожане многое бы дали, чтоб остался. В нынешних обстоятельствах и для тебя выход. Община богатая, среди паствы Сбарича немало хорошо обеспеченных, тебя бы там с рук не спускали, жил бы как у Христа за пазухой».

Отец сказал: «Нет, не останусь; на неделю поеду, хочу посмотреть, как он, ведь Сбарич мне всё равно что сын, но остаться ни при каких условиях не останусь. Ты, Алимпий, не хуже меня знаешь, что стаду два пастуха во вред. И не уследишь – смута начнется».

Отец рассказывал, – продолжала Электра, – что через три дня, когда они с Алимпием уже прощались, тот сказал: «Ты, Коля, оказал мне большую услугу, правильнее даже сказать, очень большую, а я должной мерой отплатить не могу, прихода для тебя у меня нет. Вот тут конверт, в нем десять тысяч рублей, хватит на полгода, не меньше, но моя из этих тысяч только одна, остальное собрал отец Игнатий и, когда приезжал, отдал мне. Сам передать побоялся, не знал, примешь или нет. Но сейчас, коли ты решил, что у Сбарича не останешься, продолжишь кочевать, думаю, надо принять, без денег тебе придется трудно. Значит, деньги от Игнатия, а от меня небольшой портплед, в нем два полных комплекта облачения – священническое и монашеское (то и то теплое, из чистой шерсти), всё вплоть до панагии».

В довесок к облачениям Алимпий вынул из аккуратной папки большой лист веленевой бумаги, на котором золотом со всеми мыслимыми подписями и гербовыми печатями было написано, что предъявитель сего протоиерей Николай Осипович Жестовский является полномочным представителем Пермского митрополита и члена святейшего Синода Алимпия Севгородского.

«С этой бумагой, – сказал Алимпий, – и не только в моей епархии, любой приходской батюшка тебя и накормит, и напоит, и спать уложит. А намекнешь, что готов посодействовать, пособить в его нуждах, – и ручку позолотит»”.

Через пару дней Электра снова вернулась к разговору об Игнатии, сказала: “Отец меня с детства учил: если поступаешь правильно, Господь не оставит. У Сбарича в Соликамске он, как и собирался, пробыл чуть больше недели: читал проповеди, разъяснял трудные места из Священного Писания, успел даже окрестить одного ребенка и обвенчать пару, которая прежде пятнадцать лет прожила в грехе.

Приехал он в Соликамск в субботу, а через девять дней, в понедельник, сказал Сбаричу, что завтра уезжает, уйдет из дома рано и просит, чтобы никто не провожал. До поезда ему надо побыть одному, обдумать всё, что он здесь, в Соликамске, видел, и за всех помолиться.

На рассвете отец достал из портпледа подаренные Алимпием рясу, крест, во внутреннем кармашке нашел архиерейскую панагию, надел и ее, потом натянул сапоги и пошел в лес, который начинался сразу за железнодорожными путями. Шел как бог на душу положит, без тропинки, утопая ногами во мху, стряхивая с папоротников и кустов росу и, хотя в лесу было сухо – полмесяца не было ни одного дождя, – скоро ряса чуть не до пояса стала мокрой, прямо хоть выжимай. Впрочем, ему это не мешало радоваться жизни, возносить благодарственные молитвы.

Скоро он набрел на какую-то тропинку и уже по ней через час вышел к небольшой красивой речке. На берегу нашелся обглоданный водой топляк; устроившись среди сучьев как в кресле, отец сидел, грелся на солнце и тут же сушил рясу. Пока она сохла, снова и снова благодарил Господа – за Алимпия, за Сбарича и за всех Сбаричевых прихожан. Через много лет он говорил мне, что и не упомнит другого дня, когда ему было лучше. Несмотря на середину октября – теплынь, солнце жарит прямо будто летом, и от елей такой хвойный дух, что дышишь-дышишь, не можешь надышаться.

В общем, и в мире и в душе – везде полная благодать. Больше того, какая-то безмятежная уверенность, что всё у тебя будет в порядке, будет еще долго, может, и не один год. К середине дня, когда ряса наконец высохла, он по той же тропке вернулся к железнодорожным путям. Рассудил, что железнодорожный вокзал должен быть направо и, подоткнув полы рясы, словно в детстве запрыгал со шпалы на шпалу.

На вокзале, – продолжала Электра, – отец посмотрел расписание: вечером было два поезда – один через Пермь и Ижевск в Москву, а второй сворачивал раньше и шел в Свердловск. И тот и другой надо было ждать больше трех часов, а куда ехать – всё равно. Деньги были и на билеты, и на еду, а если на полпути вздумается сойти, снять комнату, – то жить в ней, пока не надоест.

За пару часов отец успел привыкнуть к своему новому священническому облачению, ряса и вправду была хороша – мягкая, теплая, из настоящей овечьей шерсти – и он чувствовал, что она и большой крест, который теперь висел у него на груди, что бы дальше ни случилось, сумеют его защитить. На вокзале Жестовский сначала устроился в зале ожидания, правда, садясь на лавку, на всякий случай спрятал обратно в портплед панагию. Понимал, что в небольшом провинциальном городке человек в священническом облачении – немалая редкость, если же вдобавок окажется, что он архиерей, на него станут пальцами показывать.

Еще с лагерной поры, – продолжала Электра, – отцу хорошо молилось среди барачного шума и суеты; здесь, на вокзале, стоял почти такой же гомон; он нашел себе место подальше от касс, скамья была в самом углу, и, привалившись к стене, стал просить Господа сначала за Алимпия, потом за Сбарича, но особенно старательно за Игнатиевых прихожан, которых окормлял целую неделю, служил литургию, исповедовал, причащал. Он был рад, что его во всё это впутали и что именно благодаря его письму Сбарич теперь вернется в Синод. Но главное, что ни аресты, ни долгие лагерные сроки пастве Игнатия больше не грозят.

Отмолившись, он решил, что пора заморить червячка. Поднялся на второй этаж, где помещался ресторан, зал был почти пуст, и Жестовский облюбовал себе столик у окна, которое выходило прямо на перрон. Не бог весть какая высота, а многое отсюда было видно лучше. Отец говорил, что, дожидаясь официанта, не мог оторваться, смотрел, смотрел на коловращение жизни – и жалел Господа, который из последних сил пытается разобраться в человеческом хаосе, нечленораздельном и невразумительном.

Когда подошел официант, отец взял графинчик водки, к нему борщ, расстегаи, долго колебался между бифштексом «Деволяй», который здесь тоже готовили, и каре ягненка, в конце концов остановился на ягненке. В общем, заказал, как полагается; довольный, тихо-мирно пил рюмку за рюмкой и думал, что с той бумагой, что ему дал Алимпий, нигде не пропадет. Можно ехать любым поездом и в любом направлении, и сойти тоже можно где хочешь, с привокзальной площади какая-нибудь колокольня да видна. Думал, что ряса на нем из хорошего сукна и хорошо сшита, крест на груди отличной выделки, то есть и то и то смотрится внушительно, вызывает уважение.

Вот ведь он гневил и гневил Бога, жаловался, что ближайшей зимы не пережить, а обернулось – не знаешь, чего еще просить. Получалось, что Господь всё время о нем помнил, просто ждал случая их троих – Алимпия, Сбарича и его – между собой дать сговорить, вдобавок отмазать Игнатиев приход. От этого, оттого, что Господь никогда его не забывал, и оттого, что денег у него теперь был полный карман, денег было гуляй не хочу, хватит и ему самому, и на посылки якутке, – к отцу вернулось ощущение безмятежности жизни, о котором все шесть лет лагерей он и не вспоминал.

Но отец, – говорила Электра, – не раз про себя повторял, что, наверное, в нем есть какая-то червоточина, потому что, допив один графинчик и заказав другой, он вдруг заскучал, стал думать: при таких деньгах – что ему ездить из прихода в приход, что шаромыжничать как последнему босяку? Опять же, если ты один как перст, пусть даже сыт и спишь на перине, радости немного; будь у него приход на манер Сбаричева, он был бы хорошим пастырем, но тут надеяться не на что: отец понимал, что, пока якутка не освободится, своего ему ничего не светит. И всё же думал, что, случись какой-никакой напарник, вместе кочевать было бы веселее, и время, пока не вернется якутка, тоже шло бы на вороных.

Позже, – рассказывала Электра, – отец говорил, что, стоило ему задуматься о напарнике, сразу выяснилось, что первого кандидата Господь ему уже припас. Отцу тогда вообще казалось, что Господь по какому-то Своему гамбургскому счету считает Себя перед ним в долгу: может, дело было в Игнатии и его приходе, может, в других обстоятельствах, здесь, говорил отец, наверняка никогда не скажешь, важно, что, пока он не выбрал свой кредит, Высшая Сила ему, Жестовскому, во всем будет споспешествовать.

Отец объяснял мне, – продолжала Электра, – что речь тут вовсе не о праведности – воздаяние праведника на небесах, здесь, на земле, жизнь для него, как и для любого смертного, с начала и до конца – юдоль страданий; просто ему, Жестовскому, сколь бы ничтожным винтиком он ни был в этом огромном и так сложно устроенном мироздании, вдруг нашлось правильное место. И Господу, если Он в самом деле хотел, чтобы человек рано или поздно к Нему вернулся, помогать ему тоже стало правильно.

Еще приканчивая первый графинчик водки, отец заметил, что на него с большим интересом поглядывает человек, сидящий в противоположном углу ресторанного зала. Столик незнакомца был затиснут между двух кадок с фикусами, и вся мизансцена, прямо как в театральной постановке, отражалась в огромном парадном зеркале в резной золоченой раме. Зеркало, будто композиции был необходим задний план, там же, между фикусами, прислонили к стене.

Любопытствующий был худ и вертляв, на вид лет тридцати – тридцати пяти, не больше, а по тому, как он вскакивал, чтобы поудобнее пододвинуть кресло или пересесть на другое, как нервно наливал водку и тут же безо всякого разумения опрокидывал ее себе в горло, – и вовсе смотрелся мальчишкой.

Сначала посетитель лорнировал отца в упор, потом, похоже, решил, что выходит слишком откровенно, пересел на другой стул – к отцу спиной, – и теперь смотрел на него через зеркало. Впрочем, наглости в нем было немного, иногда с виноватым видом он даже начинал улыбаться. Зачем он сменил стул, было непонятно; зеркало было хорошим, и что незнакомец как смотрел на него, так и смотрит, прямо оторваться не может, стало только яснее.

Сидел он один и тоже с графинчиком водки, но если вокруг Жестовского уже образовалась горка тарелок, на столе незнакомца не было ничего, кроме жалкой плошки салатика. Такое внимание к себе отец поначалу сводил к рясе да большому священническому кресту, однако когда, встречаясь с ним в зеркале глазами, посетитель стал всё просительнее улыбаться, решил, что, как ни крути, ждать поезда еще битых два часа и что, как кочевать по городам и весям лучше на пару, так и водка на пару пьется лучше. Вдобавок и подкормить малохольного грехом не будет.

Рассудив это, он поманил будущего собутыльника к себе, чего тот, похоже, только и ждал. Сразу вскочил и вместе с остатками своей водки, то есть, как бы не на дармовщину, скорым шагом направился к отцовскому столу. Но удивило отца другое – уже на подходе он вдруг громко, на весь зал, возгласил: «Дядя Коля, я всё на вас гляжу, гляжу, всё думаю, когда же наконец вы меня призна́ете?»

В общем, получалось, что сначала Сбарич, теперь этот фрукт, и все хотят одного – чтобы их опознали, признали за своего. Обе истории будто под копирку, но отец, который раньше никогда на память не жаловался, хоть тресни, не мог вспомнить ни того, ни другого. Правда, благодаря Алимпию со Сбаричем разобрались; теперь надо было разбираться с новым кандидатом. Впрочем, и тут всё оказалось несложным.

Петёк – так звали этого товарища, – как говорится, с нашим вам удовольствием разъяснил дело за пару минут. Уже была налита водка, а Петёк не унимался: «Дядя Коля, дядя Коля, как же вы меня не помните? Я ведь в двадцать четвертом году у вас в Протопоповском почти полмесяца прожил. У меня тогда рука была сломана, и ваша жена, вы ее якуткой кликали, мне перевязки делала, а когда я о сундук гипс разбил, кусок к куску сама обратно сложила и на клей посадила, крепче прежнего стало.

И другой раз я у вас был дома, года через четыре, наверное, или через пять, якутки тогда уже не было, вы жили один с детьми. Я пожаловался, что двое суток не жрамши, и вы мне полситного дали, целую кастрюлю пшенки и чай с сахаром. В общем, накормили от пуза, а пока ел, о житье-бытье расспрашивали и всё шутили, что я крестный Сергея Ивановича Телегина, что это я его в чекисты благословил».

Понятно, – продолжала Электра, – что отец к тому времени Петька давно вспомнил. История впрямь была и потешная, и памятная, вдобавок во всех отношениях цирковая. На арене в Сокольниках Петёк каждый вечер с большим красным флагом в руках стоял на вершине пятиярусной пирамиды, которую, как атлант, держал на своих плечах Телегин.

Зрители понимали, что оттуда, с самой верхотуры, должен быть виден весь коммунизм, как он есть, и когда Петёк – ликуя, приветствуя зарю новой жизни, начинал размахивать флагом, – вскакивали с мест, чуть не полчаса стоя бисировали. Номер пользовался огромным успехом, везде, где выступал Телегин, считался гвоздем программы.

Акробатов, с которыми работал, Телегин держал в черном теле. Каждый день по многу часов изнурительных тренировок, всё больше силовых упражнений, но дело того стоило, они были знамениты, им отлично платили, главное же – за три года ни единой серьезной травмы. Телегин даже считал, что они работают с запасом и, похоже, пора нарастить пирамиду еще на ярус. Тогда номер будет совсем уж рекордным, единственным в мире. Он уже прикидывал, кого из знакомых акробатов стоит попробовать, сговорить на смотрины.

Но Бог, как известно, наказывает гордыню; в день, на который были назначены первые пробы, всё рухнуло. Вечером на представлении наш Петёк, вместо того, чтобы спокойно работать, едва увидел свой коммунизм, пришел в необыкновенный раж, размахивал и размахивал флагом, пока не потерял равновесие. Телегин относился к Петьку, как к сыну, боялся за него больше, чем за любого другого акробата из номера, и было чего бояться. С высоты, на которой без страховки работал Петёк, если сверзиться, костей не соберешь. Вот и тут, вместо того чтобы дать всем тихо-мирно спрыгнуть на опилки, Телегин попытался удержать башню, стал переступать с ноги на ногу, но, когда снова почти нашел равновесие, вдруг поскользнулся. Левая нога поехала, вся тяжесть пришлась на правую, и, падая, он напрочь порвал связки.

Петьку тоже досталось – сломал руку. Но рука срослась, стала крепче прежней, а телегинские связки залечить не удалось. Тем не менее Телегин Петька ни в чем не винил и потом, когда уже работал в ГПУ, если случались лишние деньги, ему подбрасывал. На Протопоповском эта история сделалось темой бесконечных приколов, в первую очередь потешались, конечно, над Петьком, которого коммунизм так поразил, что даже могучий Телегин не смог удержать свидетеля светлого царства – упал как подкошенный.

Отец был рад Петьку. Двадцать четвертый год был для него хорошим годом, он тогда работал на заводе «Красный пролетарий», и незадолго перед тем, наплевав, что он из семьи служителя культа, товарищи по цеху единогласно приняли его кандидатом в члены партии, еще через год якутка родила ему сына и заводской партком по собственной инициативе и на специальном заседании постановил дать новому члену коммунистического общежития имя Зорик, что, как уже говорилось, означало «Завершим Освобождение Рабочих И Крестьян».

Накануне десять партийцев, половина с дореволюционным стажем, целый день чуть не до хрипоты спорили, как назвать, у каждого было по несколько предложений, но заводской инженер-плановик сказал, что Зорик звучит лучше всего. И ласково, и без выпендрежа. В общем, по-родному звучит, как Зорька или будто заря, зори, главное – смысла в этом имени столько, что можно и решений последнего партсъезда не читать.

Так что отцу было приятно вспомнить то время, и как они тогда потешались над Телегиным с Петьком, тоже приятно. Тем более что едва сделалось понятно, что назад, в цирк, хода нет, старые телегинские приятели по спортивному обществу «Динамо» в два счета сговорили его в чекисты, покровительствовали ему и дальше.

Отец с радостью наливал Петьку рюмку за рюмкой, когда кончился один графинчик, попросил принести другой. К новому графинчику успел правильно прожариться бифштекс «Деволяй», который отец заказывать себе не стал, решил, что каре ягненка как-то надежнее, а Петёк журчал и журчал, не умолкал, радовался, что его слушает, да еще с ласковостью, такой представительный батюшка, что его и кормят и поят, от всего этого он прямо лучился. Хотя, если рассудить, то, что он рассказывал, звучало не слишком весело.

«Как кость срослась, – говорил Петёк, – я вернулся в цирк. Телегинского номера, понятно, уже не было, но я был хороший акробат, и ловкий и легкий, считал, что в каком-нибудь другом номере для меня всегда сыщется место. Я ведь и актер был сто́ящий, – говорил Петёк, – у Телегина не просто флагом размахивал, я энтузиазм выказывал, гордость советского человека, высоту, на которую он завтра поднимется, и у меня это “завтра” каждого заражало, все до последнего человека ладоши себе отбивали.

Конечно, нас держал Телегин, – продолжал Петёк, – но что он, что другие, ясное дело, только ступени, один я взошел и уже в Раю, на седьмом небе. Ну вот, а когда вернулся, оказалось, что без Телегина меня никто брать не хочет. Циркачи люди суеверные, а тут у нас решили, что я не просто так рекордный номер зарезал, что не просто так Телегин связки порвал и выпал в осадок, – беда в том, что я не фартовый. А нефартовые никому не нужны. Со мной никто не хотел работать, чуть вообще из цирка не вышибли, слава богу, вступился профсоюз. Но к акробатике уже и на пушечный выстрел не подпускали».

«И как же ты?» – спросил отец.

Петёк: «Как? Да никак; что называется, на подтанцовках: то подручным у заштатных клоунов, этим, везучий я или невезучий – без разницы, всё равно от их реприз плакать хочется; иллюзионистам ассистировал: меня и надвое распиливали, и голову, будто у Иоанна-крестителя, на блюде носили, но я больше другого не любил, когда в ящик засупонивали, совсем узенький ящик, меньше детского места, из которого младенец, когда подрастет, только и думает как выпростаться.

В общем, до тридцати пяти лет прокантовался, сейчас здесь, в Соликамске, работаю, администрирую помаленьку. У нас тут филиал Пермского цирка. Впрочем, по правде сказать, – продолжал Петёк, – я здесь, как у клоунов, на подхвате. Конечно, по мере сил пробавляюсь, но тяжело, жена больная, не работает, двое детей – всех и одеть, и накормить надо».

Отец ему: «А я от Телегина слышал, что цирк – золотое дно, что, как Ленин сказал, он самое главное для нас искусство, вы на особом положении. Снабжение отдельной строкой. Всё – и мясо, и мануфактура».

Петёк: «Оно, конечно, так, но я человек маленький, желающих хапнуть и без меня довольно, мне, если что и отколупнется – крохи. Другим за мелочевкой наклоняться западло, а я не гордый, наклоняюсь, иначе жена и дети давно с голоду бы попухли».

Отец, – продолжала Электра, – на моем веку не брал в руки карты, говорил: любой кидала на зоне, ты и «Отче наш» прочитать не успеешь, без штанов оставит. И все-таки раза три за свои четыре отсидки он играл, каждый раз очень счастливо. С одной стороны, ему тогда так и так был клин, с другой – отец знал, что, кто бы сегодня ни банковал, он хоть втемную скажет – мне еще или, наоборот, хватит, – у него на руках очко. Подобные дни случаются у любого картежника, он их потом помнит до конца жизни. Вот и тут, пока Петёк зажевывал водку мясом, отец вдруг понял, что сегодня ему фарт. И он будет последнее чмо, если его не использует.

За то время, что они сидели разговаривали, – рассказывала Электра, – Петёк, хоть по большей части и плакался в жилетку, успел пару раз поинтересоваться, как идут дела у отца. То говорит: «Вы, дядя Коля, значит, теперь в наших краях батюшкой заделались? Я и тогда, в Протопоповском, видел, что вас к этому тянет».

Другой раз: «Если, дядя Коля, на вашу рясу и крест посмотреть, видно, что вы в полном порядке». Отец каждый раз отмахивался, а тут понял, что зря окорачивает, что есть одна занятная партия, которую они бы могли исполнить дуэтом, сработать ее, так сказать, на пару, и что, если дело поставить грамотно, внакладе никто не останется.

В Перми за столом они с Алимпием много говорили о том, что народ наконец пошел в храм. Приходские священники с ног сбиваются, чуть не до ночи венчают, крестят, придет срок – отпевают усопших. Для этого немало всего нужно – и иконы, и свечи, опять же кресты священнические и облачения, а софринский комбинат при патриархии – один на всех. Там, хоть и пашут в три смены, ежу понятно, не хватает.

Про листовое золото для куполов и про шифер на крышу никто и не заикается, речь о ерунде. До смешного доходит – крестят младенца, а толкового крестика, чтобы ему повесить, нет. Про золото и серебро забудем, за драгоценными металлами государство следит строго, но и простого медного днем с огнем не сыщешь. Сами родители из консервной банки ножницами вырезают жестяной, а потом, чтобы младенчик не поранился, обтачивают напильником.

И не похоронишь по-людски – хочется ведь, чтобы родной человек ушел красиво и чтобы память о нем осталась. Венки из еловых лап пусть как веники, но свяжут, а лент с сороковым псалмом, чтобы их между веток вплести, и таких же лент, чтобы на гроб положить, прежде чем землей засы́пать, на огромную пермскую епархию, жаловался Алимпий, в прошлом году дали всего несколько сот метров. Курам на смех.

Отец Петьку: «Про крестики ты и сам, небось, слышал».

Петёк: «А то нет, про это каждый знает. Мы обоих детей окрестили, – жена настояла, – они слабые получились, вот и решили – вдруг да поможет. У нас тут есть один батюшка, он тихо делает, ни в какие книги не записывает. Опять же и крестики у нас тоже были точь-в-точь, как вы говорите. Банка из-под тушенки, она из нее вы́резала».

И вот, – рассказывала Электра, – когда Петёк сказал про своих детей и про их жестяные крестики, я, – говорит отец, – понял, окончательно понял, что сегодня мне фарт. Прибавь, что и денег полный карман, есть на что зарядить деловых людей.

Так что я без раскачки, сразу: «А скажи-ка, Петёк, в твоей конторе есть умельцы, которые трафареты режут, и чтобы буквы были красивые, то есть не как в новодельной, а как в старой псалтыри?»

Петёк: «Нет, у нас в Соликамске ничего этого нет, мы маленькие и слабосильные, одним словом, филиал, другое дело Пермь, где у нас главная база. В Перми целый цех – всё, что ни попросишь, и вырежут, и прокатают. Хорошие мужики, а один есть – чистый левша, если с ним сговориться, красиво сделает, прямо на загляденье».

Отец: «А он левую работу берет?»

Петёк: «А то нет, конечно, берет, без левой работы совсем зубы на полку».

Отец: «И понятное дело, подход к нему у тебя есть? Знаешь, и сколько возьмет, и как быстро сделает?»

Петёк: «И подход есть, и сделает быстро. Не проблема. Я в Соликамске как раз по этой линии подвизаюсь. А чего надо-то?»

Отец: «Подожди, не гони. Ты лучше вот что скажи: в твоем пермском цеху, может, и небольшой пресс сыщется? А к нему какой-нибудь другой левша вкладыш выточит крестики штамповать, чтобы процесс, как говорится, на поток поставить? Ну и медь нам, конечно, понадобится. Для начала хотя бы пару листов».

Петёк: «Нет, такое мы даже в Перми не делаем, подобные заказы мы в Мотовилиху передаем. Там умельцы почище наших, что хочешь сбацают. В общем, и дешево и сердито. Медь у них тоже найдется».

Отец: «А можно устроить, чтобы пресс доставал один, вкладыш выточил другой, а о меди с третьим договориться? То же и с лентами: у первого голова пусть только о трафарете болит, а второй уже всё как надо прокатывал, и чтобы один про другого ничего не знал?»

Петёк: «И это можно, почему нет? Вы, дядя Коля, только скажите, сколько надо и когда. Вот хотя бы на салфетке делаете бланк-заказ, а я уже как-нибудь организую».

Отец: «Надо много, совсем много».

Петёк, отправив в рот очередную рюмку и нанизав на вилку кружок огурца: «Да вы, дядя Коля, успокойтесь, не нервничайте, сделаем столько, сколько надо, и хорошо сделаем, останетесь довольны. Вы только скажите, сколько и где взять этот самый сороковой псалом. Найдем лист писчей бумаги, вы на нем напишете этот ваш псалом, там же шрифт набросаете, какой вам по душе, а дальше мои люди всё сами сделают, они ученые. Хорошо бы и крестик нарисовать, особенно коли не простой, а с заковыкой, тут тоже, чтобы не облажаться, полезно образчик иметь. А так мы любых крестов, хоть мальтийских, хоть старообрядческих, вагон настругаем».

Отец: «Ну, это понятно, что надо, и напишу и нарисую. Почерк у меня не ахти, для ясности сделаю печатными буквами. Сороковой псалом, что из него взять, чтобы никто ничего не перепутал, напишу на пяти отдельных листках, пока хватит. Кроме того, разлиную бумагу по клеточкам, начерчу пару образцов шрифта – подойдет и тот и другой, – конечно, каждую букву рисовать не стану – твой шрифтовик их в любом справочнике найдет; разговор про то, чтобы разобрался в “уставах” и “полууставах”. То же и с крестиком, нарисую всё точно – и форму и размер. Отсебятину пороть не придется. В общем, что писать и что рисовать – моя епархия, можешь по этому поводу не печалиться.

Теперь другой вопрос. Ты, Петёк, как я понимаю, не просто так в привокзальном ресторане чалишься; в Пермь собрался, разжился командировочными и решил гульнуть? Я тоже еду в Пермь. Сейчас пойдем в кассу, там я тебе билет на купе поменяю, а чтобы не разлучили, с проводником договоримся. Поезд неспешный, у каждого столба кланяется, значит, у нас целая ночь.

В поезде с остальными вопросами и определимся. Как говоришь, сделаю тебе бланк-заказ, где будет и что, и как, и сколько. Тут больших проблем не вижу. С запасом на всё про всё у меня уйдет часа три, а потом мы с тобой тихо-мирно пойдем в вагон-ресторан – и за коньячком, без фанфаронства обсудим сроки и сколько сможешь сделать что лент, что крестиков; главное, во что мне это станет, чтобы и по средствам, и навар вытанцовывался. Тогда и определюсь, подписываюсь или нет. Имею в виду не только деньги, в этом деле не хочу спалить ни себя, ни тебя. Короче, заложись, что всё придется делать аккуратно, то есть чтобы люди надежные и без трепа.

Петёк: «Я это не хуже вашего понимаю, в петлю лезть никому не с руки. Так хоть и плохонько волоку, если же, не дай бог, сцапают – моим амба. Не одному вам, по мне тоже – лучше не зарываться, утащить что- нибудь в клюве, и пока волна не уляжется – на дно.

Но я тут о другом хотел, – продолжал Петёк. – Вы, дядя Коля, учтите – народ сейчас другой, не тот, что прежде. Вы мне родной человек, но остальные за честное пионерское даже жопу от стула не отдерут. Если решите во всё это впариться, знайте: людей необходимо подогреть, какой-никакой каждому выписать авансец и потом, когда сделают, не отходя от кассы сразу полный расчет, чтобы нами были довольны.

Станем считать, что надо, вы про деньги не забывайте. По-другому такие истории не начинают. И еще, – продолжал Петёк, – на что хватит ваших червонцев, на математику тоже время уйдет. В общем, чем раньше вы мне цифры дадите, тем лучше».

Что Петёк прав, отец понимал. К утру в вагоне-ресторане они, правда на салфетках, что с крестиками, что с лентами определились. Решили, что лент пока возьмут три километра. «С лентой, – сказал Петёк, – затыка не будет, в Перми в центральном универмаге есть специальная секция, если что надо, мы в ней отовариваемся. Скажем, что для октябрьских праздников – дадут и три километра, и больше, даже не поморщатся. Черных, правда, я там никогда не видал, только белые и красные, но перекрасить не вопрос. А так ленты хорошие. Как вы, дядя Коля, и хотели, атласные. Если отпечатаем по ним белым, да еще божественное, будет красиво». С крестиками решили, что трех тысяч на первый раз хватит.

«Еще одна проблема, – сказал отец, – барахла много, на себе всё не утащим, а и утащим – вида не будет. А без вида никто дверь не откроет. Ряса, крест – и то, и то у меня хорошее, и бумаги такие, что везде примут как дорогих гостей, но для представительства нужна машина и нужен шофер».

Петёк: «Шофер есть, я армию отслужил механиком-водителем, баранку крутить умею и, если в дороге поломаемся, тоже справлюсь, починю. А так машина, конечно, дорого стоит, столько денег да еще сразу взять негде. Но машина нужна, ясное дело что нужна; вы это, дядя Коля, правильно понимаете, с машиной другой коленкор.

Все-таки, дядя Коля, и с машиной есть вариант, у директора Пермского цирка их две, обе он с фронта из Германии притаранил. Одна очень хорошая, “Мерседес”, на ней он сам ездит, другая похуже, но тоже ничего, называется “Виллис”. “Виллис”, знаю, он давно хочет продать, но просит дорого: за столько, за сколько просит, у него “Виллис” никто не берет. Но, может, он на размен согласится, скажем, что мы “Виллис” берем у него как бы в рассрочку. Каждый месяц что-то отстегиваем, а через год полный расчет. И ему неплохо, и нас устроит».

Уже на пермском вокзале отец выдал Петьку на расходы всё сполна – на круг девять тысяч рублей, то есть ровно столько, сколько тот запросил, и уговорившись, что через полтора месяца партия будет готова, сказал ему две вещи: «Работать будем не в Пермской епархии, здесь меня многие знают, да и ты быстро примелькаешься. Прямо сейчас я еду в Вятку, за это время всё разузнаю и про батюшек, и в чем нужда, и есть ли деньги. В Вятке тебя и жду. Как уговорились, с товаром и с машиной. Чтобы и тут прошло гладко, на всякий пожарный возьми у себя в Соликамске отпуск. Двух недель нам за глаза хватит.

За две недели товар разойдется, сбудем всё до последнего крестика. Дальше, как ты и хотел, на дно. То же и со следующей партией. И второе: если ты, Петёк, вздумаешь крысятничать, будешь последний фраер. Так я тебя не просто в долю беру, делиться будем пополам, сколько мне – ровно столько и тебе, а если кинешь, пару кусков, конечно, заначишь, а дальше прости-прощай, как тучка в небе: была и нет ее».

На это, – рассказывала Электра, – Петёк, по словам отца, ответил вполне спокойно. Сказал: «Да вы не волнуйтесь, дядя Коля, никого я не кину, может статься, через вас я в натуре опять коммунизм увижу. А за коммунизм, дядя Коля, я кому хочешь пасть порву».

Петёк и вправду оказался во всех смыслах отличным партнером, а уж точен был – прямо как кремлевские куранты. Тридцать первого октября, как и условились, ровно в два часа дня Петёк на шикарном «Виллисе» подкатил к железнодорожному вокзалу в Вятке, отец его уже ждал. Петёк был в костюме, при галстуке, и товар, который он с собой привез, – тоже не придерешься.

Отец на пробу просмотрел с десяток крестиков, стал разматывать рулон ленты – и штамповка, и печать были выше всяких похвал. В общем, лента – глаз не оторвешь. Потом, когда они уже сидели в ресторане, – сошлись, что от добра добра не ищут, и опять устроились в привокзальном – Петёк сказал, что в Перми всё на мази. И они довольны, и ими; те, кого он зарядил, предлагали сделать вдвое, но он, Петёк, решил, что на первый раз хватит, сначала посмотрим, как пойдет товар. Еще добавил, что следующая партия встанет недорого, и то, и то изготовят за гроши, потому что и трафареты, и пресс на ходу: что лент, что крестиков можно наклепать столько, что бедный софринский комбинат Лазаря запоет.

Отец в Вятке тоже не зря ел свой хлеб. С одной стороны, он жил тихо, много читал и много писал, в городе оказалась отличная общедоступная библиотека, среди прочего в начале тридцатых годов ей передали целый ряд частных собраний и фонды местной епархиальной библиотеки. Отец нашел в ней немало интересного, в том числе и книги по литургике. Некоторых он вообще не знал, о других только слышал.

Книги можно было брать домой и, чтобы удобней было работать, тут же, у железнодорожного вокзала, отец снял большую светлую комнату с настоящим письменным столом. В квартире жил только он да хозяйка, женщина лет шестидесяти. Она была вдовой местного профсоюзного начальника, которому повезло умереть в тридцать шестом году и в своей постели. Сама она никогда нигде не работала, пенсия, которую ей платили за мужа, была маленькая, и такому жильцу, как отец, она была рада-радешенька, кормила его и поила.

Эти полтора месяца отец не просто просиживал штаны в библиотеке, он всё разузнал и всё разведал. Свел знакомства со многими полезными людьми из местного клира, в итоге определился с приходами, которые им с Петьком стоило бы окучить в первую очередь. Вятку они сразу решили не трогать, в городе было чересчур много милиции.

Сельские приходы тоже отпали сами собой. Деревенские храмы были бедные, случалось, что тамошние священники, особенно те, у кого выводок детей, даже подголадывали, на столе в лучшем случае каша, хлеб да картошка. Было ясно, что покупатели из них никудышные. Опять же дороги такие плохие, что, если недавно прошел дождь, на «Виллисе» до этих храмов и не доедешь, а если доехал, обратно не выедешь, застрянешь на неделю.

В общем, в свое первое турне они бомбили маленькие города, по большей части райцентры, и то если была хорошая дорога. Отец не хуже Петька понимал, что без машины им, что называется, никуда, тем не менее рассчитано было правильно: товар отрывали с руками. В итоге всё ушло меньше чем за неделю. Чтобы не привлекать внимания, лишний раз не маячить, отец, расплатившись с хозяйкой, вместе с Петьком уехал из Вятки.

Уже в Перми, в гостиничном номере, деля заработанное, двумя равными кучками раскладывая на столе сотенные купюры, они решили, что так же будут работать и дальше, только партию товара против прежнего удвоят. Но не больше, чтобы дней за десять с гарантией распродать. Еще решили, что их огородом останутся соседние с Пермью епархии и что, как и с Вяткой, челночить следует между маленькими провинциальными городками: в них всё в порядке с клиентурой и деньги тоже случаются.

Отец едет в епархию, на которую положил глаз, и проводит рекогносцировку на местности, определяет, где и с кем стоит иметь дело. Дальше телеграмма в Соликамск, и уже через пару дней с товаром и машиной – Петёк. Было понятно, что долго разъезжать по одной области на «Виллисе» не стоит, приметной машиной может заинтересоваться милиция, и тогда не поможет даже бумага, которую отцу дал Алимпий. Чтобы не спалиться, Петёк предложил, и отец принял, хотя расходы были немалые, каждые пару месяцев перекрашивать «Виллис», менять номера и документы. У Петька был знакомый автоинспектор, и он сказал, что суеты немного, всё это он берет на себя.

Короче, они оказались отличными компаньонами. Отец даже без пермских верительных грамот с легкостью сходился с местными батюшками, до глубокой ночи чаевничал с ними, вел разговоры о местных и египетских святых, угодничках божьих, об отцах церкви и о литургике, в некоторых храмах даже служил и, когда уже перед самым отъездом соглашался против софринской за полцены отдать на нужды прихода изготовленные Петьком ленты и крестики, это принималось как дар божий.

Такой чес, причем, в сущности, без проколов, продолжался почти полтора года. А потом в один день оборвался. Дело было на пермском железнодорожном вокзале. Получасом раньше они с полным рюкзаком денег вернулись из Нижнего Тагила. Отец сидел на лавке, ждал Петька, который, не выпуская из рук их общий денежный мешок, стоял в очереди в кассу, чтобы купить билет в Соликамск. Так что он даже не видел, как к отцу подошли двое милиционеров, а с ними, по всей видимости, чекист в обычном неприметном костюме – он и предъявил опешившему отцу ордер на арест.

Часа четыре отца продержали в комнате при железнодорожной комендатуре, а потом вместе с двумя вертухаями посадили в купе мягкого вагона и скорым поездом отправили в Москву. К тому времени отец уже успел опомниться, и хотя точно не знал, погорел он один или Петёк тоже в ментовке, радовался как дитя, что взяли без денег. Он рассказывал, что так этому радовался, что и через двое суток, когда его уже водворили в одиночную камеру Лефортовской тюрьмы, находился в самом светлом настроении”.

Тут я бы хотел вернуться к вопросу, почему я продолжал играть в молчанку, так и не отдал Кожняку свои записи бесед с Электрой, когда он месяц за месяцем теребил меня, всё надеялся, что в следственных делах отыщется машинопись романа Жестовского? Повторял, что “Агамемнон”, если он найдется, станет бомбой похлеще “Мастера и Маргариты”. Кожняк не сомневался, что роман написан с замечательной силой; впрочем, и те, кто проходил по делу Жестовского сорок седьмого года, читал его или главами, или целиком, тоже об этом свидетельствовали.

В общем, он до конца был убежден, что “Агамемнон” есть, что хоть один экземпляр да уцелел, не уничтожен; проблема в том, что лубянские архивисты ленивы, косны, необходимо как-то их заинтересовать, сделать так, чтобы и они впряглись, работали на полную катушку. Вдобавок Кожняку кто-то сболтнул (и он, в других отношениях скептик, даже циник, поверил), что есть еще один, совсем уж секретный архив. В нем свой отдел литературы и искусства, по ценности второй РГАЛИ, где органы – вдруг да понадобится – хранят рукописи людей, которых они расстреляли. И Кожняк строил планы, как получить допуск в этот спецхран, на кого нажать, с кем и как поговорить, чем задобрить.

Но и без маниловщины мы много обсуждали, как будем издавать “Агамемнона”, если он окажется в наших руках. Были согласны, что его нельзя пускать в набор просто так, в “голом” виде. Нужны не только подробные комментарии и справочный аппарат. Необходимо, чтобы с тыла роман прикрывала подробная биография Жестовского. То есть не только основные события и даты жизни от рождения до смерти, главное, как на нем отпечаталось время, в которое он жил. Что и когда он стал понимать, что́ легко и без лишних угрызений принял, а с чем, наоборот, до конца жизни не смог смириться. “И всё равно, – говорил Кожняк, – мне это казалось разумным, – биографию Жестовского надо писать так, чтобы было ясно, – неважно, принимаем мы это или нет: время сильнее человека, материал, из которого оно сделано, тверже. Оттого оно и формует нас год за годом, к концу жизни мы не более чем его слепок”.

Кожняк считал, что из биографического очерка история романа – от замысла до правки финального машинописного текста – должна вырастать сама собой. Не только все этапы работы, что и откуда он брал, кто и как ему помогал, но в первую очередь сама романная оптика. То, как “Агамемнон” шаг за шагом преломил и переплавил его жизнь. Кожняк даже составил шпаргалку, чего я ни в коем случае не должен пропустить.

Первым номером в ней, естественно, значилось, как Жестовский понимал свое время; как роман его, Жестовского, изменил; чего он не пожелал (или просто так сложились обстоятельства, что одно и другое выпало из гнезда, осталось за кадром). То есть какие из центральных событий и дат его жизни ушли с авансцены, оказались в тени, а какие, наоборот, он самолично взял за руку и вывел на первый план.

Ясно, что при любом раскладе получившуюся картинку необходимо было очистить, убрать случайные детали, затем отретушировать, сделать четче, контрастнее, чтобы, в общем, стало понятно, как он работал, какие приемы использовал.

На круг, первый том должен был стать чем-то вроде “Жизнеописания Жестовского и судьбы его романа”, в свою очередь следующий – составиться из судеб тех, кому “Агамемнона” довелось прочитать. Кожняк повторял, что в первом томе роман – неважно, есть он или его нет – должен глядеться еще не самостоятельным, во всех смыслах, зависимым от времени, а ко второму войти наконец в свою настоящую силу. Уже был известен финал второго тома, к которому мне так или иначе следовало выгрести.

И вот весь необходимый материал, причем в избытке, против Электры с хорошим запасом, для обоих томов мы нашли в следственном деле Телегина от декабря 1953 года. Его подробное изложение пойдет ниже. Когда-то телегинское дело я уже просматривал, с него и начал в фээсбешном архиве, теперь читал стенограмму допросов по второму разу. И это был совсем другой коленкор. Я сделал десятки страниц выписок, многое просто отксерокопировал, другое, если ксерокопировать не удавалось, переписал один в один.

Дело, конечно, было во всех смыслах странным – и там, где следователь Зуев допрашивал Жестовского, и там, где Жестовский вполне уверенно брал инициативу на себя. Расчет был прост – он его и не скрывал, – говорил дочери: чтобы в грядущее лихолетье ничего не пропало и не погибло, пусть хоть в протоколах допроса останется всё, что он думает о литургике в царстве сатаны. Свои резоны были и у Зуева. Я имею в виду Сметонина с Троттом. Так что и он выжал из следствия максимум. В итоге одно и другое выстроилось весьма причудливым образом.

Повторю, с чего начал. Первые пару месяцев работы в Лубянском архиве я смотрел тома разных следственных дел Жестовского, примеривался, выбирал, а потом плотно, почти на восемь месяцев, занялся его показаниями в деле от пятьдесят третьего года. Как я уже говорил, возбуждено оно было против капитана госбезопасности Сергея Телегина, а Жестовский проходил по нему в качестве свидетеля.

Допрашивал его майор Зуев, и по протоколам видно – о причинах этого можно только догадываться, – что с каждым днем Телегин волновал Зуева меньше и меньше. Иногда за весь допрос фамилия Телегин ни разу не поминалась. Наоборот, почти с болезненным интересом Зуев выпытывал у Жестовского всё, что тот знает об известном художнике бароне Тротте, к тому времени давно покойнике, вообще же спрашивал много о чем.

Так, мог начать расспрашивать Жестовского, как ему, бедняге, приходилось в лагере: ведь на зоне, наверное, не было тайной, скольких подельников он своими чистосердечными признаниями отправил к праотцам, и еще сколько, тоже из-за него, мотают сейчас срок. То есть как он с этим жил?

Жестовский, надо признаться, отвечал с достоинством. В протоколе читаем, что на зоне ему жилось как всем – не хуже и не лучше. Еще подследственный добавил, что хорошо понимает – речь идет о его романе “Царство Агамемнона” и о связанных с ним арестах, и дальше сказал, что подобный вопрос ему уже задавал лагерный кум, задавали и зэки, всем он отвечал одно. Он, Жестовский, ни о чем не жалеет. Ни о том, что написал “Агамемнона”, ни о том, что или сам читал, или давал его читать другим. По его, Жестовского, мнению, ничего не пропало зря, роман сделал свое дело, произвел необходимую работу. Зуев еще что-то спрашивал об “Агамемноне”, но пояснил ли Жестовский, что он имел в виду, когда говорил о необходимой работе, из протокола неясно.

Что с этим, что с другим томом сочинений Жестовского речь у нас с Кожняком пока шла лишь о том, в каком направлении я пойду, детальных планов никто не требовал. Всё было на мое усмотрение. Так что я продолжал делать выписки из самых разных следственных дел, не только из телегинского.

Брал наиболее интересное, начиная со второго ареста Жестовского в 1925 году, последующих дел, наконец, из протоколов допросов тех, кого арестовали уже из-за его собственного романа в сорок седьмом году. В сущности, просто выклевывал всё, мимо чего невозможно было пройти, и не особенно волновался, какая картинка в итоге сложится. Тем более что не раз слышал от Кожняка, что пускай по этому поводу голова у меня не болит: всё само сговорится, сойдется так, что и шва не найдешь.

Пока обсуждалось, что́ мы будем печатать, как, в каком порядке и виде, я не отмалчивался, выказывал самое живое участие. Мне и вправду нравилось представлять, что́ может вылупиться из этого нескончаемого сидения в лубянском архиве, но потом, уже дома, всякий раз удивлялся – прежде подобной хитрости я за собой не знал.

После наших с Электрой ночных посиделок у меня не было сомнений, что с “Агамемноном” всё точно так, как ей еще на Колыме говорил Телегин. То есть романа на свете давно нет. Лубянка сочла, что никакого интереса “Агамемнон” для нее не представляет, и сожгла все экземпляры. Следовательно, искать роман – мартышкин труд. Но, как уже говорилось, я об Электре даже не заикался, молчал как рыба, более того, каждую неделю докладывая Кожняку о ходе работы, так уверенно демонстрировал энтузиазм, что хоть в Школу-студию МХАТ отдавай.

В общем, я понимал, что на надеждах напечатать бомбу, похлеще “Мастера и Маргариты”, надо ставить крест. Что же касается других томов нашего издания, то тут с материалом всё в порядке. Было бы желание, а так хватит и на два тома, и на двадцать два. То есть, по допросам Жестовского, по показаниям, которые он давал в разные годы, и по доносам, которые писал на зоне и в ссылке, – и то и то было аккуратно подшито к томам его следственных дел: обычно отдельная папочка, а в ней пакет из плотной коричневатого цвета бумаги с остатками сургучной печати, – можно было без труда восстановить всё, что касается и его самого, и “Агамемнона”. В числе прочего и время, Кожняк прав: как ни посмотри, время главный герой любой честно написанной книги.

То есть капустные листья были в целости, вырезали одну кочерыжку, но и она, в общем, выстраивалась. Во всяком случае, когда я читал том за томом эти следственные дела, меня не оставляло ощущение, что я слежу за какой-то бесконечной и совершенно безнадежной историей; будто каменная глыба, она всех нас так придавила, что из-под нее уже не выбраться.

И с другим томом, который мы с Кожняком собирались отдать под послесловие к роману Жестовского, на недостаток материала было грех жаловаться. Почти сотня разных людей, каждый мирно жил своей жизнью, многие если и знали Жестовского, то шапочно, некоторые не знали вовсе, – попали на читку по приглашению якутки, которая полезных для дела граждан выискивала где только могла, и вот роман, о котором прежде никто не знал, как биндюжник, сгребя их пятерней, походя рвет все обычные человеческие связи и отношения.

Но и этого мало. Будто решив отжать воду, сжимается кулак с такой силой, что одни задавлены насмерть, другие, кого он просто покалечил, еще многие годы будут “доходить” по тюрьмам и лагерям, третьи же, кому выпал фарт и они были по делу “Агамемнона” лишь свидетелями – выскользнули или вытекли, утекли между пальцами.

Я понимал, что в те же самые капустные листья можно завернуть и совсем другую кочерыжку, а именно – то, что в свое время Электра нарассказала мне о первом и о втором романах отца. Не скажу, что получилось бы не хуже, но вполне приемлемо, и всё же до смерти Кожняка про Электру я ни разу не заикнулся. Причин было несколько.

По отдельности ни одна из них не выглядит основательной, но скопом они держали меня вполне уверенно. В сущности, я и сейчас не жалею, что ничего Кожняку не сказал, хотя ясно, что без него трехтомник Жестовского появится не скоро, может, и вообще никогда не появится. Это – что меня стреножило, не давало с ним откровенно поговорить, было, так сказать, разной весовой категории.

На Лубянке, едва открыв первый том из тех, что были вывалены на стол, я, ясное дело, понял, что речь не идет о случайном совпадении – передо мной протоколы допросов отца Электры. И, конечно, не мог не вспомнить, что Кожняк не раз, как о само собой разумеющемся, говорил, что ему всё про меня известно. Среди прочего, что я давний прихожанин отца Игнатия и работал санитаром в доме для престарелых, в котором свои три последних года прожила Галина Николаевна Телегина.

Я не спрашивал, но и Кожняк никогда не говорил, почему ему вдруг пришла в голову мысль издать Жестовского, откуда он вообще о нем узнал, а тут делалось уж совсем очевидно, что меня взяли в чужую игру, что играть придется “в темную”, в ее правила посвящать меня никто не намерен. Почему в этом случае я как на духу должен выкладывать всё, что знаю, – было непонятно.

Конечно, приглашение взяться за трехтомник Жестовского было большой удачей. Говорю не только о финансах, соответственно, я честно выполнял свои обязанности, но желания бежать впереди комсомола в себе не находил. В истории с “Агамемноном” было слишком много подводных камней, а я в подобных обстоятельствах чувствую себя неуверенно, делаюсь опасливым.

В общем, моя осторожность легко соединилась с прежними страхами Электры, что вот однажды я или случайно, или намеренно кому-нибудь расскажу о наших с ней ночных разговорах, выдам ее, и тогда всё погибнет. Я говорил, что едва это понял, – дал себе слово держать рот на замке. И неважно, что сейчас Электра уже лежала в земле, лежала давно, и мое честное слово никому было не нужно.

Еще в доме для престарелых я знал, что Электра рада, что я всё, что от нее услышу, тут же, стоит ей уйти спать, сажусь записывать. То есть она хотела, чтобы это осталось, не кануло в небытие. Конечно, Электра не назначила меня своим официальным душеприказчиком, мне и сейчас неизвестно, где посреди волховских болот искать блиндаж, в котором последние годы жил ее отец и где, как я до сих пор убежден, лежат, ждут своего часа главы его второго неоконченного романа, наверное, и многое другое. Но с записями, которые самолично делал, я во всех смыслах был волен, имел право распоряжаться ими, как считал нужным. То есть тут я мог ничего не бояться, однако другие страхи Электры никуда не девались.

В доме для престарелых я видел, что чем быстрее дело идет к концу, тем больше она колеблется. С одной стороны, Электра выстроила свою жизнь так, чтобы с возу ничего не упало и не пропало. “Царство Агамемнона” росло и крепло, когда придет время, перешло к ней, Электре. Дальше – уже кому она назначит.

Теперь на всем, ради чего жила, разом поставить крест было трудно. А с другой стороны, страшно оставаться со всей этой кровью один на один. И тут Электре вдруг стало казаться, что со многим и, главное, добровольно я готов ей помочь. Что я чуть ли не согласен всё это с ней разделить. А поскольку, как ни крути, я человек сторонний, ни в чем и никогда не участвовал, то есть ни меня не убивали, ни я не убивал, мои записи сделают ее жизнь просто частью истории. Маленькой деталькой огромного безжалостного механизма, у которой, как понятно, подобно прочим гаечкам и шпунтикам, не было и малейшей степени свободы. Она то ли что-то держала, то ли ходила туда-сюда там, где ее привинтили; в любом случае, никакой свободой воли здесь и не пахло. В общем, если ее, Электру, и надо судить, то точно не в нашей жизни, а кроме того, придется признать, что всем им сильно не повезло.

В доме для престарелых Электра много размышляла о том, что есть такие страшные времена, что, сколь бы ты ни хотел быть хорошим, тебе всё равно не дадут; знала, что ей станут возражать, скажут другую известную вещь, что, коли время было таким страшным, надо было быть тише воды ниже травы, а не лезть в отличники, не маршировать в первых рядах. Сиди себе на последней парте: пока ты на “камчатке”, никто о тебе не вспомнит и камня в тебя не бросит. Конечно, подобный путь был, но Электре всегда хотелось и на елку влезть, и попу не ободрать, а как не ободрать, она не знала. Объяснила себе и мне, что в чем, в сущности, она виновата, что делала плохого?

Отчетливо, что три года она говорила со мной именно об этом, я понял лишь на сороковой день после смерти Электры, когда, ничего не пропуская и не меняя местами, подряд, как их делал, перечитал свои записи разговоров с ней. Может, от того, что Электры уже не было на свете и, значит, новых чаепитий со смородиновым вареньем в ординаторской не предвиделось, всё приобрело стройность, завершенность. Больше не было ни к чему не обязывающего трепа, когда то я что-то спрошу, то Электра расскажет байку, а дальше катится само собой.

Наоборот, стали видны контуры грамотной, вполне умелой постройки, в которой у всего было свое место. И будто строилось по плану, шаг за шагом, нигде не отступая от чертежей. Конечно, иногда для разнообразия украсишь карниз необязательной виньеткой, и тут же – назад, к серьезной работе, например, делаешь стяжку, заливаешь пол цементом.

Пока Электра была жива, я, конечно, многое понимал, но многое и нет. Причина проста. Время, в которое она жила, я знал только по книгам, а тут прямой участник, очевидец, глава за главой рассказывает тебе сагу о своей семье – отце, матери, муже, себе. Три года живешь в сердцевине греческой трагедии, и оттуда, изнутри, ничего не рассмотреть. Лишь следишь за происходящим. Даже не знаешь, на чьей ты, в сущности, стороне.

Но теперь, когда Электры не стало, всё открыто, ничто не мешает выйти наружу. Извне картина другая. Глаз сразу находит несущие балки конструкции. Я вижу, что в каждом разговоре и что бы Электра ни рассказывала, как она ищет, по тому, как слушаю, пытается понять, хорошее ли царство оставил ей Агамемнон, или оно гроша ломаного не стоит. Правильно ли она жизнь положила, чтобы оттеснить свою мать Клитемнестру и его унаследовать? По закону ли всё было сделано? Так ли это, что якутка была Агамемнону плохой женой и оттого потеряла царство? А она, Электра, была отцу очень хорошей дочерью, вот оно к ней и перешло.

Но главное, конечно, – и здесь неважно, хорошая она была дочь или плохая, законная наследница или нет – стоило ли вообще ввязываться в эту историю, или в ней нет ничего, кроме крови? А если так, чего было лезть вперед, кричать: это мое, мое! Никто ведь не неволил. Тихо-мирно отошла бы в сторону и жила, как все. Для Электры стоило или нет – вопрос вопросов, но сама она не готова, не знает, как на него ответить. Колеблется, не может решить. А время уходит: что она выберет, с тем и ляжет в гроб.

И вот она мне объясняет, что была самой обычной девочкой, не лучше и не хуже, да и остальные, кого она знала, никому ничего плохого не хотели. И вправду, что тут дурного, что когда мать стала ей, семилетней, и ее четырехлетнему брату Зорику страница за страницей зачитывать отцовский дневник, они с Зориком подошли к отцу и, обняв его, встали рядом? Или что она шестнадцати лет от роду поехала к нему в воркутинскую ссылку? Отец тогда был совсем плох, она боялась, что он наложит на себя руки. Даже доносы, которые она перебеливала, ведь в них отец и о ней писал. Но она простила, решила, что главное – выцарапать его из этой проклятой Воркуты. К тому же в доносах отец писал чистую правду. Никакой напраслины он ни на кого не возводил.

Ради отца она и под Телегина легла. И ведь всё, как загадывала: отец вернулся в Москву, Телегин освободил его даже без “минуса”, с чистым паспортом; и он, как мечтал, снова жил с матерью в их двух комнатах на Протопоповском. Что же до Телегина, то и он не внакладе. Она, Электра, была ему женой, каких поискать: верная, преданная и сына родила.

Теперь мать, она же якутка, она же Клитемнестра, с которой Электра чуть не с детства на ножах. Плохо, конечно, что столько провраждовали, и что Телегина она у матери увела, прямо из постели выхватила, – тоже плохо. Дочь с матерью не должна так поступать. Но здесь были особые обстоятельства.

Вообще, если вычесть эти особые обстоятельства, и матери ничего не предъявишь. Да, красивая женщина, даже очень красивая, конечно, взбалмошная, наверное, и ветреная, но разве она одна любила красивых мужиков, любила тряпочки и камушки? приемы, банкеты и премьерные спектакли в театре? Наоборот, иначе и не должно было быть. Ведь она и сама была украшением светских раутов и своих кавалеров. И в ложе Большого театра, куда она ходила вместе с Телегиным или с кем-то из его сослуживцев, мать смотрелась так, будто, кроме как в ложу, ее и не посадишь. Оттого якутка требовала, чтобы обращались с ней соответствующим образом.

Что касается отношений уже с Электрой. Да, эта греческая история им обеим дорого встала, отравила жизнь, но, в сущности, всё было обыкновенной глупостью. Мать родила ее очень рано, ей еще не было девятнадцати. Родила от человека, которого если и любила, то не слишком сильно.

“А тут сразу пеленки, бессонные ночи, да и кричала я, – рассказывала Электра, – так, что соседи грозились придушить. Но хуже всего, конечно, кормление грудью и сцеживание молока – хоть на несколько часов хочешь куда-нибудь пойти развлечься: к примеру, в консерваторию, там как раз дирижирует Соллертинский, или в клуб по соседству, где Маяковский читает свое «Облако в штанах». А у нее страшный мастит, и вот я сосу и, значит, наконец замолкла, а она, будто заступив на смену, волком воет.

В общем, радости от меня, – рассказывала Галина Николаевна, – ей было немного, и мать, чтобы окончательно не заскучать или просто шлея под хвост попала, придумала, что она не просто так мучается – мастит, крики – цветочки, а не цветочки, что она Клитемнестра, а я Электра, и растит она меня себе на погибель.

При каждом кормлении мне это говорилось, и я, едва что-то стала понимать, подхватила. Вот и прожила жизнь Электрой. И ведь получилось, – говорила Электра, – конечно, расхождения были, не без того, но в целом все признали, что царство – мое, по закону мое.

И главное, что ставят в вину матери: в сорок седьмом году она дала показания почти на восемьдесят человек, многие из которых на долгие годы попали в лагеря. Но и тут велика ли ее вина?

Когда я увела у нее Сережу, – рассказывала Электра, – матери ничего не осталось, пришлось вернуться к отцу. Как-то жили, а потом – дело было уже после войны – отец начал писать свой роман. Она посмотрела на это, посмотрела и решила, что, в сущности, быть женой знаменитого писателя не хуже, чем знаменитого чекиста, в любом случае, меньше нервов. Дальше честно помогала отцу. Каждую страничку чуть не с десяток раз перестучала. Когда роман был окончен, сказала себе, что костьми ляжет, но он будет напечатан, принесет Жестовскому славу.

Нравился ли ей роман? Да конечно нет! Он и не мог ей нравиться. Литературу она считала суррогатом жизни, а кому интересны суррогаты? Через полгода людей, которых она знала, одного за другим, стали арестовывать и отправлять на Лубянку. Ее саму, кстати, повязали одной из первых.

Поначалу мать решила, что все обезумели – губить людей из-за подобной ерунды. А потом объяснила себе, что, наверное, на Лубянке живет некий огромный Молох, время от времени он делается голодным, на манер дракона ему тогда приносят в жертву, отдают на заклание невинных людей. Он насытится ими и успокоится. По-другому нельзя, потому что все его боятся. Лучше пускай наестся до отвала и уползет спать в свою пещеру. И еще сказала себе, что, наверное, такие правила игры и такое время, что Георгия Победоносца нет и не предвидится. А она кто? Слабая женщина. Что она может? Коли они хотят от нее показаний, она даст, даст какие хочешь и на кого хочешь. Только будет надеяться, что вдруг они опамятуются, в разум придут.

Дальше берем отца, – продолжает Электра. – Про его доносы я уже сказала. Но и с доносами, и с показаниями, которые он давал следователям, всё одно. Ему еще в детстве объяснили, что хуже вранья нет ничего. Как бы ни было трудно, надо говорить правду. И людям, и Богу на исповеди. Откроешь душу, покаешься – и сразу такое облегчение! С ним ничего не сравнить.

А потом отец уже от себя добавил, что сейчас, когда Божьи храмы разметали, раскатали по бревнышку, если кто и есть наместник Высшей силы здесь, на земле, то государство. Значит, когда ты следователю на допросе говоришь правду, ты эту правду говоришь самому Господу. Государству твоя правда необходима, без нее ему с нами не совладать. То же и с «Новой литургикой», которую отец писал почти сорок лет, и с остальным”.

И вот Электра – день за днем рассказывая мне и об отце, матери, Телегине и о себе, рассказывая, как отец, приняв постриг, кочевал по России, как Лидия Беспалова нашла его на станции Пермь-Сортировочная и вы́ходила, спасла, рассказывая про Мясникова и великого князя Михаила, – так подбирала слова и так ставила ударения, будто спрашивала: хорошо ли, нравится ли мне то, что она унаследовала от Агамемнона. Говорит и высматривает, ищет, надо ли было идти на всё, только бы заполучить отцовское царство? Стоила ли овчинка выделки? А если нет, если оно мне не покажется, тогда и ей ничего не надо, пускай идет в распыл. Кому что глянется – тащи к себе в дом.

Возвращаясь к телегинскому делу. Отец, рассказывая о нем, говорил Электре, что в жизни ему попадались разные следователи. Были фанатики и просто изощренные, даже восторженные любители самого процесса дознания. Дверь заперта, а тебе во что бы то ни стало надо за нее проникнуть, хотя бы одним глазком глянуть, что там находится. Много было обыкновенных садистов, пыточных дел мастеров, но случались, особенно поначалу, и наивные, как дети. Конечно, и у этих было безошибочное классовое чутье, которому они всецело доверяли, однако если в тебе находили своего – например, такого же солдатика, неведомо зачем отправленного заживо гнить в проклятые, залитые водой галицийские окопы, заживо до тех пор, пока во время очередной атаки – неважно, нашей на австрияков или австрияков на нас – наконец не подстрелят, он мог легко и не задумываясь тебя отпустить, даже сунуть на дорогу краюху хлеба. Потому что вчера был такой, как ты.

Позже в ГПУ стали верстать людей другого пошиба, но всё равно умных среди них было немного. Одни просто методично и не спеша, что называется “до верного”, загоняли тебя в угол, другие, наоборот, будто дятел, долбили и долбили в одну точку, но виртуозы следственного дела, конечно, тоже случались.

“В тридцать четвертом году отца допрашивал именно такой профессионал. Отец хорошо помнил, как две недели подряд он перебирал совсем ненужных ему людей, с которыми, может, ты и встречался или пару раз вы оказывались в одном доме и, когда отец окончательно запутался – где он слышал эту фамилию и эту, откуда он ее знает, – молниеносный бросок к центральной фигуре, которая, единственная, и интересовала следствие. И снова – по дальней периферии, то есть по самому большому кругу, будто остальное ему безразлично”.

От такого, в сущности, совершенно маятникового хода, когда ты как осел поворачиваешь туда-сюда колодезный ворот: перед носом – пук морковки, морковка – это да, морковка – это вещь, а до воды: качается вода или нет – тебе нет никакого дела, о воде ты не помнишь, знать ничего не желаешь – и вдруг на одном слове мерность допроса сбивается. Словно споткнувшись, следователь теряет скорость, сходит с орбиты и всё это – чтобы снова вспомнить того единственного человека, который сейчас его занимает. Через несколько минут, будто опамятовавшись, он продолжит нарезать круги.

“Что касается следствия зимы пятьдесят третьего – пятьдесят четвертого годов, – объясняла Электра, – отец до конца своих дней вспоминал о нем, как о самом странном в жизни”.

Впрочем, у меня, когда я с начала и до конца прочитал телегинское дело, подобного ощущения не создалось. Я и Кожняку говорил, что, хотя на первый взгляд дело выглядит необычно, печатать его нам будет легко. Если говорить о том, что интересовало следователя Зуева, который его вел, то протоколы четко дробятся на три группы.

Первая: декабрь пятьдесят третьего года – январь пятьдесят четвертого. Двадцать четыре допроса, и все они посвящены Сметонину, литургике Жестовского и его “Царству Агамемнона”, а также тому, что за человек был Жестовский. Начиная с детства и дальше. Эта часть для нас самая важная.

Вторая: февраль – начало марта пятьдесят четвертого года. Главный фигурант – Телегин, против которого, собственно говоря, дело и открыто производством. Прежде он если и появлялся, то мельком (общим счетом Телегин и всё, что до него относится, – пятнадцать допросов).

И наконец март – апрель пятьдесят четвертого года. Не просто солирует – на сцене никого другого и нет – давно покойный барон Иоганн фон Тротт, действительно никаким боком с Телегиным не связанный. Тротт – опять же пятнадцать допросов. Остальное, говорил я Кожняку, довольно бегло, не задерживаясь.

Но отец Электры, и уже зная, чем закончилось следствие, не единожды повторял дочери, что и теперь не понимает, из-за чего его арестовали, что́ вообще хотели. Говорил, что временами думал, что разобрался, а потом снова тонул в тумане. “Это было тем более странным, – продолжала Электра, – что обычно отец неплохо понимал своих следователей, легко находил с ними общий язык. А тут будто коса на камень. Допрашивал его эмгэбист в немалых чинах, по всем данным, человек опытный, вдобавок неглупый, только объяснить, чего добивается, он за четыре месяца так и не сумел.

Пару раз отец говорил, что, может статься, после того, как арестовали Игнатьева и его зама Рюмина, МГБ было на сплошных нервах, никто не знал, ни чего делать, ни что их ждет. Вот и ждали, когда туман рассеется, когда партия наконец решит, нужны ей органы государственной безопасности или ей нужнее чекисты во рву и с пулей в затылке. Но партия с ответом медлила, оттого и всё остальное было в подвешенном состоянии.

Следственные дела велись как придется, иногда следователи просто для отмазки тянули и тянули онучи. Хотя техническое оснащение, наоборот, скакнуло на высший уровень. Отец подобное вообще видел в первый раз. Потому что с десятого дня следствия сам Зуев протокола не вел, в министерстве, очевидно, озаботились производительностью его труда, во всяком случае, чтобы записывать показания отца, к Зуеву была прикреплена персональная машинистка. Стучала она как пулемет. Зуев же по большей части скучал. Слушал показания невнимательно, вопросы задавал невпопад и без интереса.

«Как я уже имел случай сказать, единственное, чем он занимался со страстью, иногда от напряжения даже высовывал язык, – это рисовал. На столе машинистки лежала пачка бумаги, из которой она брала листы для новой закладки, так вот, поля страниц будущего следственного дела Зуев еще загодя собственноручно разрисовывал».

У отца всегда было неважное зрение, и сначала он думал, что на бумаге какой-то бесконечный орнамент, и лишь получив протокол первого допроса на подпись, понял, что это не орнамент, а рисунки. Зуев увещевал отца, произносил дежурные слова, что следствию про него всё известно, что он уже полностью изобличен показаниями других свидетелей, так что его собственные показания, в сущности, никому не нужны. Он, Зуев, просто хочет помочь подследственному, дать ему возможность признать свою вину и раскаяться, что суд несомненно учтет. В итоге приговор может оказаться мягче, чем должен был быть, учитывая тяжесть преступного деяния. И уже совсем обнадеживающе: не исключено, даже наказание, не связанное с заключением под стражу”.

Читая протокол, я прямо видел, как он рассуждает об этом долго и витиевато, а на полях под быстрой рукой отличного рисовальщика за пару минут появляется сверху большой, чуть не в треть ширины листа, очень красивый рог изобилия, весь из себя перевитый почти такими же атласными лентами, которыми еще пару дней назад торговал сам Жестовский; выдутый из этого рога, вдоль его показаний не спеша кружится, планирует вниз целый фонтан всякого рода гостинцев. Каждый в аккуратной коробочке, которая в свою очередь перевязана ленточкой и тут же табличка с ярлычком.

Иногда на ней просто надпись, но случается и настоящий рисунок, причем даже самые мелкие детали выписаны настолько тщательно, что технике Зуева позавидовали бы и профессиональные миниатюристы. Вот одна из подобных картинок: тюремная камера, дверь с кормушкой, параша и привинченный к стене откидной стол. В углу шконка, на ней, свернувшись калачиком, спит зэк, внизу прописными буквами “ХОТЬ СУТКИ НАПРОЛЕТ”. На других ярлычках: “Посылка”, “Ларек”, “Баня”, одна, вторая, третья “Прогулки”, дальше “Больничка”, “Усил. питание” – все это кружится, кружится на полях листа, но уже изготовилось упасть в сложенные ковшиком ладошки Жестовского.

В общем, рисунки и полезные и нравоучительные, потому что понятно, что подобные награды никто никому даром не даст, их еще надо заслужить. И как их заслужить, тоже понятно, а если есть сомнения, то тут же, внизу листа, Зуев рисует стопку тоже очень аккуратных папочек, на корешках которых: “Явка с повинной”, “Чистосердечное признание”, “Добросовестное сотрудничество со следствием”.

“Конечно, – говорил отец, – мне не мог не понравиться зуевский рог изобилия и всё остальное, что он там рисовал, всё-всё: и «Ларек», и «Баня», но главное, уже после первых пяти дней конвейера – на полночи Зуева подменял его напарник, лейтенант Комаров – это, конечно, «Сон».

И я, – говорил отец, – спешил, прямо во весь опор несся, чтобы угодить, чтобы заслужить «Сон». Взахлеб рассказывал Зуеву и его напарнику – а машинистка стрекотала и стрекотала, – что да, он прав: последние полтора года, то есть сразу, как освободился, я занимался незаконным предпринимательством – изготавливал и продавал предметы культа, тем самым, вне всяких сомнений, нанеся государству немалый ущерб.

Я рассказал ему, – говорил отец, – и про бумагу Алимпия, и про Петька, про его людей, один из которых украл и продал нам пресс, другой сделал к нему вкладыш, чтобы мы могли тысячами штамповать крестики, рассказал про человека, который делал трафареты для похоронных лент, и про спеца по шелкографии, безотказно прокатывавшего их на своем станке, рассказал, как мы ездили из епархии в епархию и сбывали товар. И зуевский напарник, надо отдать ему должное, слушал меня с интересом, а вот Зуев – нет. Зуев или клевал носом, или рисовал свои бесконечные картинки, будто то, что я говорил, никакой ценности не имело”.

“А ведь отец, – рассказывала Электра, – говорил, что это были очень хорошие, очень подробные показания, из которых за пять минут можно было сшить по-настоящему большое дело, а Зуев слушал его с таким безразличием, что отец даже стал бояться, что не заслужит свое «Хоть сутки напролет»”.

“Но через десять дней, – говорил отец, – моя добрая воля всё же была оценена: сначала появился ларек, потом ежедневная прогулка, кончились ночные допросы, а к концу недели совсем лафа: обещанный и так давно вожделенный сон. Три дня, – говорил отец, – не было никаких допросов, обо мне будто забыли, двое суток я спал без просыпа, потом только ел и спал, даже от прогулки отказывался, и за подаренные каникулы в общем восстановился.

Дальше допросы возобновились, вел их теперь один Зуев, в напарнике необходимости не было, потому что всё сделалось как-то недолго и несерьезно. А потом Зуеву, видно, и это надоело, он и говорит: «Жестовский, вижу, что с вашей стороны действительно наличествует добрая воля, я ее оценил, вам лично мною была обещана награда, насколько я знаю, вы исправно всё получаете.

Вы сделали следствию важное признание, разоблачили преступление, совершенное по сговору и в составе организованной группы, которая, несомненно, нанесла государству немалый ущерб, ясно, что и то и то отягчающие вину обстоятельства, но сбыт предметов культа нас сейчас не интересует. Такого рода делами занимается другой отдел, ваши показания я передам его сотрудникам».

Помолчал пару минут, налил себе и мне по стакану чая и, прихлебывая, продолжает: «Тут вот какие обстоятельства: по делу, по которому тебя загребли, сплошные непонятки; не токмо не торопят, наоборот, велено попридержать. В общем, у нас с тобой есть время и обыкновенно, что называется, по-человечески, побеседовать. У меня много вопросов. Захочешь ответить – хорошо, нет – в претензии не буду».

Отец: «Что за вопросы, гражданин следователь?»

Зуев: «О людях, конечно, тоже, без людей всё равно ничего не поймешь, но больше о том, что у них в головах. Мне это уже лет двадцать, как любопытно, сколько разного народа через руки прошло, а вот с тем, кто бы меня, неразумного, просветил, судьба что-то не сводит».

Помолчал, снова отхлебнул чая, повторил: «Нет его и нет!»

Опять отхлебнул: «Может, ты, Жестовский, возьмешься? Знаешь, за мной не пропадет».

Чтобы прозвучало весомее, Зуев теперь уже не на полях – прямо посреди листа опять стал рисовать свой рог изобилия. А из него фонтан пуще прежнего. Ничего нового, но все вещи, которым в тюрьме цены нет. Те же самые больничка, ларек, прогулки: смотришь на это изобилие и понимаешь, что ты совсем маленький. Рождество, пришел Дед Мороз, за спиной целый мешок подарков, и всё, что нужно, чтобы их получить, – сказать маме, что будешь слушаться ее и папу и будешь хорошо учиться. Скажешь – твое.

«И вот, – говорил отец, – я взвесил, прикинул, что выкручусь из нынешней истории или не выкручусь, один Бог ведает, и отвечаю: не сотрудничать с таким следователем, как вы, гражданин Зуев, грех. Вы ко мне отнеслись с участием, что же, говорю, я конченый человек, чтобы на добро добром не ответить: так что, говорю, гражданин следователь, что знаю, и расскажу, и объясню».

Зуев: «Ну и лады, считай, договорились. И еще хочу, чтобы ты знал, эта, которая на клавикордах, ясное дело, стучала и будет стучать – правила вещь святая. Но я тебе обещаю: не понравится – от всего откажешься. Свободно хоть каждое слово перечеркнешь. Потому что спрашиваю не для дела – для общего развития».

Отец: «Понял, гражданин следователь, что не понравится – вымараю».

Зуев снова: «Тогда ты мне перво-наперво вот что скажи: как я понял, ты с Алимпием был вась-вась, где вас судьба свела? Он ведь, наверное, вечно в бегах, чтобы коротко сойтись, времени немного»”.

“Тут, – рассказывал отец Электре, – я и помянул первый раз фамилию известного московского адвоката Сметонина, и дальше о Сметонине меня допрашивали еще двадцать шесть дней кряду”.

“Отец: «С митрополитом Алимпием мы познакомились еще в двадцать девятом году, в доме популярного московского адвоката Сметонина. Он был защитником на многих открытых показательных процессах, сам Вышинский ему покровительствовал».

Зуев: «Фамилия громкая, я этого твоего Сметонина много раз и видел и слышал. Умен был как черт, прицепится к сущей ерунде, но так, что раззявишь рот и стоишь дурак дураком».

Отец: «Да, Сметонин был незаурядным человеком, до революции у нас в стране входил в тройку самых известных присяжных поверенных. Мы с ним были в хороших отношениях, можно даже сказать, дружили. Вместе гуляли, разговаривали. Обычный маршрут – Бульварное кольцо. Спускались вниз по Гоголевскому до храма Христа Спасителя, тогда его еще не взорвали, оттуда обратно вверх и дальше, круг до Яузского бульвара и Котельнической набережной. Там садились на трамвай и ехали по домам. Я на Протопоповский, он к себе на Собачью площадку. Я и дома, – говорит отец, – у него бывал».

Зуев: «Слышал, что у твоего Сметонина чуть ли не у единственного в Москве на Арбате свой особняк имелся».

Отец: «Не особняк – а особнячок в три окна, по виду совершенно игрушечный. На исходе НЭПа, когда дел была тьма и денег много, он его на гонорары купил. Сметонин свой домик очень любил, говорил: всю жизнь ни кола ни двора, а теперь вот испоместился, барином живу. Как мог его благоустраивал, поставил хорошую печь в полуподвал – и там получились три небольшие, но теплые сухие комнаты. То же и с чердаком: вы́резал в крыше окна, купил красивые немецкие печки – отлично греют, главное же, безопасные – ни открытого огня, ни искр, в итоге добавились еще две комнаты.

Без подвала и чердака было не обойтись, потому что народу к тому времени сделалось уже целая армия. Собственной семьи, – продолжал отец, – у Сметонина никогда не было, но родня, близкая и дальняя, была, причем многочисленная, прибавьте, что чуть не при каждом свита – пара, бывало и больше, каких-то приживалок, просто прихлебателей. Людей столько, что пытаться Сметонина уплотнить никому в голову не приходило. И он всех кормил, содержал на свой кошт».

Тут отец, – рассказывала Электра, – замялся, потому что не знал, нужно ли продолжать, но Зуев его поощрил, сказал: рассказывайте-рассказывайте, Жестовский, всё весьма и весьма любопытно.

«Ну вот, – говорит отец, – у Сметонина была в доме и собственная территория, первый этаж, прихожая и дверь налево. Довольно большой кабинет, метров тридцать, не меньше. По стенам книжные полки: своды законов и уложений, исторические и юридические труды, энциклопедии, словари, – художественной литературы что-то не упомню, – по центру стол, его кресло и три кресла для клиентов, остальное пространство пустое – он, когда работал, любил ходить.

При кабинете совсем крохотная спаленка, по-моему, при прежних хозяевах обычная гардеробная. На том же первом этаже, но уже по правую руку – гостиная, где все, кто тогда жил в доме, обедали, вечерами сидели, пасьянсы раскладывали, играли в лото, в буриме, ну и, конечно, вспоминали о молодости, о прошлой жизни – не без того.

Обедал Сметонин вместе со своей богадельней, сидел во главе стола, но так в подвал не спускался и на другие этажи тоже не поднимался, думаю, что́ там делается, даже не представлял. Просто раз в неделю, – продолжал отец, – давал деньги на общие нужды, ну и по мере возможности каждому, кто у него просил. На это и жили, и, в общем, надо сказать, хорошо жили, можно сказать, жили как у Христа за пазухой.

А когда после войны, в январе сорок шестого года, Сметонин скончался, выяснилось, что его и в землю закопать не на что. Самый дорогой адвокат Москвы, а денег, чтобы нанять катафалк, ни у кого не допросишься. Хоронили за общественный счет, всё оплатила Московская городская коллегия адвокатов. Впрочем, народу было полно, среди московских адвокатов, как его – немногих уважали. На Троекуровском кладбище, где у Сметониных был свой участок, – венки, цветы, людей собралось душ триста, не меньше, коллегия чуть не в полном составе пришла. Другой народ тоже, так что, как ни посмотри, хоть и без поминок, но проводили хорошо.

Ну вот, а что зарабатывал Сметонин, издерживал не только на родню, когда случались особо большие гонорары – допустим хозяйственник, крупная растрата, а благодаря Сметонину он не токмо что от вышки ушел, сел всего лет на пять, бывало, даже на три, да еще лагерь ему определили общего режима; с ним расплатятся, он деньги делит на две равные кучки. Одна, как обычно, домашним, другую отправлял по тайным монастырям, старцам-схимникам, подвижникам. Приезжали специальные нарочные и забирали.

Конечно, это было опасно и делалось тихо, по возможности без шума. До́ма на сей счет не распространялись. Впрочем, – говорит отец, – со схимниками давняя история. Сметонин на том свете, уже семь лет в могиле. До́ма тоже нет, слышал, что там сейчас районное отделение милиции; как он умер, родня и разбежалась. В общем, всё быльем поросло, было и нет. Что тут может быть для вас интересного, – говорит отец, – я, гражданин следователь, и не представляю».

Зуев: «Может-может. Я больше скажу, Жестовский, чем дальше всё уходит, тем интереснее делается. И другое скажу, чтобы уже совсем в открытую: ты не думай, Жестовский, я не просто так, не наобум о Сметонине спрашиваю. Раз теперь моя очередь рассказывать, знай: что вы с ним по бульварам фланировали, поди те же двадцать лет знаю. С того самого года, когда ты в его доме с Алимпием снюхался. Как раз тогда меня по службе к Сметонину и приставили. Лично Ягода распорядился.

Когда-то я был беспризорником, в трамваях по карманам шарил. Потом детдом, дальше прямым ходом в ГПУ. Они над нами шефство водили, звали своей сменой, я был шустрый, неглупый, в общем, решили, что подхожу. Поначалу определили в наружку. Мне это как воды попить, не работа – развлекуха. Напялю на себя какую-нибудь рвань – шпана она и есть шпана, – кто меня видит, за карман хватается – цел ли лопатник, а чтобы догадаться, что они мне теперь для другой надобности, такой умник еще не родился.

Ну вот, вызывает нас Ягода – всего пять человек – старший оперуполномоченный Плетнев и говорит: “У меня для вас особо важное и особо секретное задание. Женам, матерям, товарищам по службе – никому – даже под пыткой. Вплоть до увольнения из органов и трибунала”.

Мы, понятно, под козырек. Ягода дальше: “Для пущей конспирации вы где работаете, там и останетесь, а тем, что я поручаю, будете заниматься, как говорится, на добровольных началах и в свободное от основной службы время. – Продолжает: – Сами знаете, с человеком ничего не поделаешь, любит следить за своим ближним, всё про него знать: и с кем, и где, и как, слабость, конечно, но простительная. Вот и я вас хочу в такие любопытные определить. Награда, ясное дело, тоже будет, но не сразу и даже не завтра, пока хватит, что начальство вас не забудет, значит, при очередном производстве зачтется”.

Мы стоим, переминаемся с ноги на ногу: всё же большое начальство, а говорит запросто, по-товарищески; он осмотрел нас, сразу всю группу, взгляд, как в газетах писали, вправду колючий, но смотрит не зло, скорее насмешливо, и так же говорит, по-доброму: “Еще одна важная вещь: надо правильно следить, не увлекаться. Объект серьезный, в подобных делах опытный, а вам светиться нельзя, так что учтите, ближе чем на пятьдесят метров ни под каким предлогом не приближаться. Потеряли, значит, потеряли, за это с вас никто шкуру не спустит. Потому что нас в первую очередь даже не сам объект интересует, а кто вхож к нему в дом. Кроме, конечно, всякой разной родни. Значит, посторонних на карандаш и под особый учет”.

На практике, – продолжал Зуев, – всё обстояло следующим образом. Плетнев, кажется, из Житомира, выписал сестру Татьяну. Ей наискосок от Сметонинского дома поставили газетный киоск, особнячок во дворе, но из киоска через ворота разглядеть подъезд можно. В итоге Татьяна оказалась самым ценным агентом.

Место, конечно, не бойкое, выручка копеечная, но всех, кого надо, Татьяна с рук на руки сдаст нам. Плетнев координировал как начальник, а мы вчетвером – между прочим, я в очередь с твоим родственничком Телегиным, – дежурили на ближайших к Собачьей площадке трамвайных остановках; выудим нужного человека из толпы, а дальше – это уже дело техники: сопровождаем, обычно на один из московских вокзалов.

Там сметонинских гостей у нас другие перенимают. Мы их даже не знали. Просто давали ориентировку, остальное не наша печаль, мы свою работу сделали и можем вернуться на постоянный пост. Вот так, товарищ Жестовский, полтора года господа по бульварам прогуливались, а мы, как водится, по трамваям толклись. А потом Ягода, как и обещал, отправил меня служить на Дальний Восток. С повышением – всё чин чином».

Отец: «Ну а со Сметониным – зря следили или что-то нашлось?»

Зуев: «О, столько нашлось, что не счесть. Не адвокат – пещера с сокровищами. Полстраны можно посадить, и еще бы осталось. У нас прямо руки чесались запустить движок, но отмашки не было. А на рожон кто полезет?»

Отец: «Тогда я, гражданин следователь, что-то перестал понимать: то вы себя неразумным звали, видно, теперь мой черед. Вы же про Сметонина раз в сто больше меня знаете. Наверняка про Алимпия тоже. Опять же показания на них вам без надобности. Один семь лет в земле, с того света не докличешься, суеты много, а толку с гулькин нос. Если вы когда раньше думали брать его, считайте, опоздали, с концам улизнул. Хотя у МГБ руки длинные, туда, где сейчас Сметонин, и для вас хода нет. Тот же коленкор с Алимпием; брать Алимпия – совсем глупость, он теперь ваш, свой в доску и не филонит, работает хорошо. Что на него потратили, одним Сбаричем отбил. В общем, кто кого должен просвещать, – говорит отец, – это вопрос темный».

Зуев: «Так, да не так, гражданин Жестовский. Сметонинских гостей я больше вас насчитаю, то есть с арифметикой у меня и вправду получше будет, а вот сообразительность хромает. Двадцать лет прошло, а я, хоть и страсть как хочется, всё не могу догадаться: что вы такое важное друг другу говорили? У меня слух хороший, но за пятьдесят метров и мне было не разобрать».

Отец: «Ну да, расстояние серьезное, всего не расслышишь, то одно, то другое упустишь, бывает, даже мысль потеряешь».

Зуев: «Вот-вот».

Отец: «Тут я, конечно, помочь смогу, вы, гражданин следователь, обратились по правильному адресу. Только я свои показания по Сметонину уже давно дал».

Зуев: «И кому?»

Отец: «Вы, наверное, в мой листок по учету кадров заглядывали?»

Зуев: «Заглядывал».

Отец: «Думаю, там значится, что в 1947 году я был арестован по делу романа “Царство Агамемнона”, который, собственно, и написал. В этом моем Царстве-государстве треть, не меньше, то есть страниц сто пятьдесят – двести – всё Сметонин и его дом. Только в “Агамемноне” я для конспирации усек имя адвоката, получилось Тонин, остальное один в один. В общем, – говорит отец, – поднимаете то мое дело, находите, куда подшита рукопись, и объект весь прямо на блюдечке. Я его красиво сервировал и красиво выложил. И Сметонин у меня живой, а не как сейчас, на Троекуровском кладбище».

Зуев: «Про роман знаю, придет время и для романа, а пока давайте без “Агамемнона”. Наш учитель литературы в десятом классе говорил: у романа свои законы – у жизни свои. Зеркало, конечно, но маленько с изъяном. Случается, что и просто кривое. У “Агамемнона” всё впереди. Я, Жестовский, зуб даю, каждое слово по нему сверю, устрою вам очную ставку. А до тех пор условимся: по программе письменное сочинение в конце месяца, сейчас у нас устный опрос»”.

“В общем, – говорил отец, – ты, Электра, не думай, Зуев меня не одним подкупом взял. Я к тому времени, – продолжал отец, – многажды и разным людям – тому же Сметонину – объяснял, что если самому себе зубы не заговаривать, на воле ничего хорошего, что ни возьми – вранье. Газеты и так понятно, с них спросу нет, но за ними и литература поспешает, и театр. Весело скачут, с молодым задором, вприпрыжку. Люди даже в дневниках сами себе врут: не дай бог чужому на глаза попадется. Говорю: в пятнадцатом году я с Поливановым два месяца по Пошехонью ходил из одной деревни в другую. Записывали, что старики помнят: предания, сказки, песнопения, прибаутки с частушками. Поливанов был до них большой охотник, брал всё, ничем не брезговал.

И вот, говорю, сейчас, когда человека через конвейер пропустили, потом к стенке поставили, кажется, что от него ничего не осталось, даже могилки нету, чтобы прийти цветочки положить. И дома, пусть публично и не отреклись, тоже лишний раз стараются не поминать – у детей жизнь впереди. Им в комсомол, затем в институт, а всплывет, что из семьи репрессированного – пиши пропало. На всех надеждах крест.

А на самом деле, – говорю Сметонину, – только от этих невинноубиенных что-то и останется. Единственная настоящая правда – это что ты на допросе показал, когда тебе душу наизнанку вывернули. Всё вынули о нас и о нашей жизни”.

“И вот, – рассказывал отец Электре, – я это прикинул, примерился и решил, что хватит ли у меня времени, сил, чтобы записать, что я за свою жизнь о новой литургике, то есть о литургике в царстве сатаны, надумал, никто не знает: пусть выйду на свободу, что осталось чин чином приведу в человеческий вид, а назавтра, как умру, хозяева в каком-нибудь занюханном Мухосранске, у которых я, ссыльно-поселенец, снимал комнату, а то и угол, всё выкинут к чертовой бабушке. Или их ребятеночек, если дело будет весной, на бумажные кораблики изведет, а если летом – на бумажных же голубей. Того хуже, моей литургикой хозяйское семейство во славу божью целую неделю будет подтираться. И тоже пока последний листочек не изведет.

А здесь Господь дает мне шанс. Следователь не к своему седлу приторачивает, наоборот, говорит: отдыхай, резвись на лугу, а я полюбуюсь, какой ты весь из себя статный да ладный, вишь, каждая жилка играет. Спать, есть от пуза тоже дают, во время допроса даже сладким чаем поят, да это же не следствие, чистой воды коммунизм. Главное же, рядом, за соседним столиком милая девушка, настоящая тургеневская барышня, но в своем деле печатном опытная, наверняка специальные курсы кончила – когда она на машинке стрекочет, пальчики бегают, не уследишь. То есть опять же не твоей куриной лапкой Богу осанна, а как она, аккуратно, строчка к строчке, под стать и печатными буковками. И всё будет подшито к делу.

Меня, Жестовского, уже давно зароют в землю, а литургика останется. Будет лежать, ждать, пока кто ее не найдет, не посмотрит свежим взглядом, не скажет: да ведь это то, что надо! А не скажет, значит, и Господу до моей литургики дела нет. Сатана там правит или не сатана, Он, Господь, и той, что есть, доволен.

В общем, я это обдумал и говорю: «Не сотрудничать с таким следователем, как вы, гражданин Зуев, грех», – и что было, стал ему всё, как есть, выкладывать”.

Прежде чем рассказывать дальше о телегинском деле, несколько необходимых замечаний. Для меня оно во всех смыслах оказалось находкой. Чем дольше я работал на Кожняка, тем сложнее было разделять то, что я нашел в лубянском архиве, и то, что когда-то рассказывала Электра в наши с ней чаепития и многочасовые разговоры.

Я чаще и чаще прокалывался. К томам других дел Жестовского нередко были подшиты целые пачки его доносов, ясно, что для нас в них была бездна интересного, и вот я путался, ссылаясь на доносы, говорил вещи, которые мог слышать только от Электры.

Кожняк, без сомнения, был человеком опытным, подозрительным, и мне, чтобы свести концы с концами, случалось сочинять целые истории. Так вот дело 1953–1954 годов не просто продублировало рассказы Электры, оно во многом было полнее, главное, в нем была и стройность и систематика. Что касается литургики Жестовского, именно оно заполнило лакуны и пустоты. Электра, что ни говори, рассказывала ярче, протокол же допроса – штука сухая, лапидарная.

При других обстоятельствах я бы предложил печатать записи разговоров с Электрой, а тома дела 1953 года использовать для комментариев, а тут твердо сказал Кожняку, что надо брать телегинское дело. Конечно, не только изюм певучести, кусками и саму сайку, хотя в общем, с изъятиями, уж очень оно объемное, и Кожняк согласился, велел готовить для “Телегина” хороший справочный аппарат. Вопросы, которые Жестовский обсуждал с Зуевым, были сложные, многое без разного рода пояснений осталось бы непо́нятым.

И в “Агамемноне”, который мы по-прежнему искали, дело 1953 года многое разъяснило. Всё, что я раньше знал о романе, – это что Телегин на Колыме рассказал Электре, а она в свою очередь мне. Сметонина Телегин поминал нечасто, хотя со слов мужа Электра поняла, что адвокат и его дом были важной частью “Агамемнона”. Правда, на допросах у Зуева, если свой взгляд на литургику Жестовский стремился сформулировать полно, главное, четко, романа он касался лишь мимоходом. Считал, что через месяц-другой, может, и раньше, Зуев так и так его прочтет.

Мысль, что какие-то вещи следует предварить, казалась ему разумной, но он как огня боялся, что, взяв “Агамемнона” в руки, Зуев решит, что он это уже слышал. И последнее: Электра не раз мне говорила, что, начиная рассказывать что-то для себя важное, отец, как правило, долго раскочегаривался, никак не мог найти стержень, вокруг которого будет всё строить, но, когда находил, говорил очень хорошо и убедительно. И тут, отвечая на вопросы о Сметонине, на первом допросе он как бы примеривался.

“Из библейских книг, – говорил Зуеву отец, – любимой книгой Сметонина был «Иов». «Иова» он знал практически наизусть, часто цитировал. В общем, он восторгался этой фигурой. Идея тяжбы с Богом, которая, так уж у Сметонина получалось, скоро превращалась в суд над Богом, несомненно к Иову и восходит. А сама история простенькая – в ресторане с товарищем выпил лишнего и сболтнул. Отыграть же назад показалось неприличным. Вот и разрабатывал, носился с этим лет пять, потом наконец остыл. В сущности, обыкновенная глупость, всё гроша ломаного не стоит”.

Зуев: “Нет, Жестовский, вы что-то слишком быстро сворачиваетесь. Нам, как Сметонин хотел судиться с Богом, очень даже любопытно. Я и сам на Него имел обиду, да такую сильную, что дай волю, засудил бы бедолагу по полной программе. В общем, не увиливайте. Рассказывайте подробно, что называется, в деталях”.

Отец: “Да я почти ничего и не знаю. О суде над Богом Сметонин со мной заговаривал всего раза три, но я интереса не выказал, и больше он к Иову не возвращался”.

Зуев: “Отсебятины никто не требует, чего не было, того не было, но что Сметонин сказал, нам надо знать. Во-первых, все-таки правосудие, а мы к нему имеем отношение, то есть, как ни посмотри, по этой части, а во-вторых, что вы и без меня знаете, у нас горячие головы тоже поначалу думали судить Бога открытым показательным судом. К счастью, передумали, наказывали, как говорится, во внесудебном порядке. Время, слава Всевышнему, было революционное – соответствующее и правосудие, оттого апелляцию никто подавать не стал, все всё приняли как должное”.

Отец: “Хорошо. Если подробно и в деталях, дело было так. Еще до революции, когда сам Сметонин ни в Бога, ни в чёрта не верил, он сделал себе имя на защите неимущих, несостоятельных клиентов, которые обвинялись в самых тяжких преступлениях. О подобных процессах газеты писали много и сочувственно, так что фамилия присяжного поверенного Сметонина была на слуху. В России к пятому году о нем знали в любом интеллигентном доме. Часто бывало, что на каком-нибудь журфиксе хозяин вслух зачитывает выдержки из его новой речи, а потом гости и домочадцы ее разбирают, с восторгом, с упоением обсуждают.

И было чем восторгаться. Сметонин был во всех смыслах человек блестящий – и образование, и ум, и парадоксы. Право он тоже знал как никто. Сколько он выиграл дел, от которых прежде отказались коллеги, сочли безнадежными! Но вам-то что до его парадоксов, гражданин следователь? Это ведь старые песни, совсем старые. Мало ли что у нас до революции было?”

Зуев: “Не надо, Жестовский, не надо. Всё до крайности интересно. Так сказать, многое объясняет. Я вас слушаю, слушаю самым внимательным образом”.

Отец: “Ну хорошо. Сметонин строил свои речи, в числе прочего опираясь и на Писание. Библию он цитировал очень обильно, постоянно на нее ссылался. На судей, конечно, действовало. Никуда не попрешь – Высший авторитет. Он и студентам повторял, что человек создан по образу и подобию Божьему, следовательно, по своей природе благ, а значит, преступником его делают обстоятельства. Говорил, что часто это обстоятельства непреодолимой силы, то есть он, будущий преступник, поначалу потерпевший, а ведь в соответствии с законом, если в деле имеют место непреодолимые обстоятельства, ты освобождаешься от ответственности. То есть, по Сметонину, преступник всегда жертва – несправедливости, домашнего насилия, голода – и всегда неволен.

На первом пике своей известности – общим счетом их было три, – то есть где-то году в девятьсот четвертом – девятьсот пятом, он в ресторане после какой-то особенно удавшейся ему защитительной речи сказал, что сегодняшнего клиента – грабителя, насильника – отмазал бы и перед Богом.

Присутствующие посмеялись, но с уважением, а Сметонин с тех пор всё к этому возвращался, думал, что бы сказал и как построил свою речь. И тут шел от мысли, что человек в нашем мире есть жертва, но склонялся к тому, что главное, на чем должна будет строиться защита:

первое – наказание не может и не должно быть вечным,

второе – без раскаянья и прощения мир никогда не был, значит, и не будет ни благ, ни полон. То есть он не таков, чтобы Господь к концу шестого дня творения мог сказать: «И увидел Он, что мир хорош, и почил ото всех дел».

Много лет, ни с кем ничего не обсуждая, он с карандашом в руках читал отцов церкви и самых известных богословов, не только наших, но и католических, искал союзников и единомышленников. Кого-то, конечно, нашел, но очень переживал, что их меньше, чем он поначалу надеялся. То есть, начни он, Сметонин, проповедовать свои идеи в первые столетия по Рождеству Христову, быть ему в ничтожном меньшинстве. И смерть тоже принять как еретику и схизматику.

Мне, – продолжал Жестовский, – он уже в конце двадцатых годов говорил, что и сейчас не понимает, почему победила вера, которая относится к человеку столь безжалостно. Не оставляет ему и малейшего шанса оправдаться, исправиться.

Наша обреченность и на земле, и в вечности поражала его. В жизни Сметонин сталкивался со слишком большим количеством зла, жестокости, чтобы на сей счет обманываться, но ему казалось, что там, после смерти, если вечная жизнь и вправду существует, Богу не следовало бы повторять то, что творится на земле. Тем более делать свои приговоры окончательными и не подлежащими обжалованию.

Сметонин понимал, что его богоборческий процесс в любом случае окажется очень сложным, ведь в нем одна из тяжущихся сторон одновременно будет и судьей, то есть, если он выиграет дело, Господу придется осудить Самого Себя.

Говорил, что, конечно, это против правил, но так ему лишь интереснее. У Бога имелись две ипостаси, на которые он особенно рассчитывал, – справедливость и милосердие. Думал, как их убедить действовать заодно, согласиться свидетельствовать в его, Сметонина, пользу”.

Жестовский видел, что последние полчаса Зуев, хоть и слушает не перебивая, чаще и чаще клюет носом, и решил сменить курс. Говорит: “А теперь, гражданин следователь, пара имен, уверен, и одно и второе вы слышали. С 1905 года, когда всем кому ни попадя стали вешать на шею столыпинские галстуки, Сметонин почти целиком переключился на процессы над политическими. А годом ранее он взял себе помощником будущего генерального прокурора СССР Андрея Януарьевича Вышинского, в ту пору социал-демократа и убежденного меньшевика.

Хотя денег у политических было приметно меньше, Сметонин, – говорил отец, – никогда о своем решении не жалел. Он защищал и в обеих столицах, и в провинции, многие известные революционеры обязаны ему жизнью. Среди них и пермская группа бомбистов и экспроприаторов, которую возглавлял тоже наверняка вам, гражданин следователь, известный будущий лидер Рабочей оппозиции Гавриил Мясников.

Взять на себя защиту Мясникова его уговорил как раз Вышинский, а оплачивали ее из своей партийной кассы социал-демократы. Сметонин поначалу упирался – дело казалось гиблым: убийство казака, взрывы, нападения на полицию, ограбление банка, – но в итоге согласился. На суде произнес блистательную речь – всё ли там правда, не скажу – о скромном рабочем пареньке, с тринадцати лет работавшем подручным на Мотовилихинском снарядном заводе, потому что дома не было даже куска хлеба, чтобы накормить брата и сестру. О матери, которая одна, без мужа, тянула на себе троих детей, и, конечно, о том, что Гавриил так страстно мечтал учиться, что после двенадцатичасовой смены садился за учебники. В общем, судья, слушавший его, чуть не прослезился, в итоге Мясников вместо виселицы отделался каторгой.

Кстати, – продолжал отец, – в Гражданскую войну, когда у Сметонина, понятное дело, не было заработков и время в Москве было голодное, Мясников из Перми прислал ему роскошную посылку. Масло, большой шмат сала и мешок крупы. А спустя пару месяцев выхлопотал через Общество политкаторжан и ссыльных поселенцев как имеющему большие заслуги перед революцией рабочую карточку и соответствующий паек. Всё это Сметонин вспоминал много лет”.

“Во-во, – встрепенулся Зуев, – благодарность – вещь хорошая, и вы когда-нибудь спасибо скажете. Товарищам станете говорить, что следователь следователю рознь; в пятьдесят четвертом году допрашивал меня некий майор Зуев, душа-человек, что ни попрошу – всё извольте да пожалуйста. Ну и вы, Жестовский, меня не обижайте. Долг ведь, он платежом красен. Я к тому, – продолжал Зуев, – что вы сейчас начали рассказывать, самое то. Этого я от вас и ждал, два года ходил вокруг да около Сметонина, только облизывался, а вы широкий жест сделали, к столу позвали. Короче, знайте, Жестовский, если у нас так и дальше пойдет – не обижу. Суть не в камере и не в харчах, я костьми лягу, чтобы по нынешнему делу вы пошли не обвиняемым – простым свидетелем. Калиточка открылась, выпустила, вы первым же поездом в Пермь и на пару с вашим Петьком снова тихо-мирно гастролируете по сельским приходам. Вот такая перспектива, Жестовский, – сказал Зуев и закончил: – Думаю, стоит постараться”.

Отец: “Перспектива, гражданин следователь, сказочная, если выгорит, до скончания дней каждый раз, как нальют, вас помяну, не забуду, и Петёк мой, коли он из этой истории сухим выйдет, вас не забудет, про семейство и не говорю”.

Зуев: “Отлично, понял, что и вы, и он на меня будете молиться, с благодарностью хватит, перейдем к делу”.

Отец: “К делу, так к делу, только учтите, гражданин следователь, что дальше звонких фамилий немного, больше разговоров”.

Зуев: “Меня устраивает”.

Отец: “А про Мясникова, чтобы уже закончить, если вы в мои прежние дела не заглядывали, может, не знаете, что в сорок пятом году мы вместе с Сережей Телегиным с этим Мясниковым работали – потянуло дурака на родину. Двадцать лет мирно жил во Франции, а тут вожжа под хвост. По личному указанию товарища Сталина ломали его, объясняли, что к чему, и в конце концов объяснили; Телегин за Мясникова и орден получил, и комиссара государственной безопасности. Но мы его не только на пару ломали, через два года он стал героем «Агамемнона», который я вам всё сватаю”.

“До ваших прежних дел, – сказал Зуев, – очередь еще дойдет, романа я тоже не пропущу, а насчет Мясникова мы наслышаны, история громкая. Я и к ней вернусь, всенепременно вернусь, а пока, чтобы не запутаться, хотелось бы шаг за шагом, не перескакивая”.

“Хорошо, – сказал отец, – мне шаг за шагом даже легче, – и продолжал: – Ну, так вот, после революции Сметонин неожиданно уверовал. Что да как, особо не распространялся, мне и сейчас кажется, что как в Ветхом Завете его поразил Иов, не меньшее впечатление произвел теперь патриарх Тихон. Всё, что с ним было связано, и сам он как человек, и его избрание на патриаршество, а дальше один за другим аресты, и наконец смерть. В общем, он выбрал его себе в пастыри и уже не сворачивал. Больше того, когда появились деньги, двадцать лет помогал тем, кто пошел за Тихоном”.

“Алимпию тоже?” – спросил Зуев.

“Владыке Алимпию тоже. Он Алимпия очень уважал, выделял среди епископата. Это и в тридцатом году было видно, когда он епископов из тихоновцев собрал на собор – его еще называют «Кочующим». За всеми влиятельными тихоновцами тогда следили, просто глаз с них не спускали, если же кто высунется, брали не задумываясь. Получалось, что если хочешь уцелеть, сиди, где сидишь, и носа не кажи. Но соборы были необходимы, потому что, – говорил отец, – когда каждый варится в своем соку, накапливаются разногласия, то же было и в древней церкви, отсюда все ереси. И вот в тридцатом году как раз собрались”.

Зуев: “А что было в тридцатом году, уточните, пожалуйста, для следствия”.

Отец: “В ноябре тридцатого года проходило третье заседание Кочующего Собора, меры конспирации чрезвычайные, такие, что и эсерам при Столыпине не снились. Несколько часов обсуждают какой-то вопрос, а затем кто пешком, кто поездом, кто на подводах в другой город. Когда и где соберутся в следующий раз, договариваются через специальных нарочных. Кстати, одно из заседаний – продолжал отец, – проходило именно у Сметонина, я, тогда иеромонах, на нем был. У Сметонина мы с Алимпием и познакомились”.

Зуев: “Свидетель Жестовский, уточните, пожалуйста, для следствия, когда у Сметонина состоялось заседание Кочующего Собора, то есть год, месяц, число?”

Отец: “Уточнить нетрудно. Дело было в тридцатом году, как раз на Петрово заговение. Насколько я помню, был четверг, 10 ноября, но тут несложно проверить, потому что про Петрово заговение я помню точно”.

Зуев: “Хорошо, Жестовский, хорошо, мне и проверять не надо. Я и сам знаю, что был четверг и 10 ноября. Тогда первый снег выпал, густой-густой шел, а потом кончил идти и стало совсем холодно, градусов двадцать, не меньше, ну и ветер. Мое дежурство, а нам еще зимнего обмундирования не выдали. Стою, с ноги на ногу переминаюсь, и вдруг как с неба твои старцы посыпались, у кого из-под пальто ряса, у другого обыкновенные штаны, но все с бородами и все в сметонинский дом.

Мы с Татьяной, киоскершей, замучились на них ориентировки давать. Хорошо, за неделю перед тем какая-то умная голова поставила у сметонинского дома фонарь и, когда они выходили, не спеша, медленные, степенные, мы каждого разглядели, и наши, кто по вокзалам дежурил, всех приняли, никого не потеряли. Но другого такого сбора у Сметонина, – продолжал Зуев, – и не упомню, человек пятьдесят было, может, и с гаком”.

Отец: “Раз вы тогда нас выследили, чего ж не брали?”

Зуев: “Ну, я человек маленький, не мне решать, кого брать. Да и вообще, – продолжал он, – брать – крайний случай. Так все на ладони, и никаких сюрпризов. Вот есть святой старец, ты про него знаешь: и где он живет, и с кем, и что своей пастве проповедует. Вокруг, предположим, человек двести роится. И ты опять же знаешь, и кто недавно прибился, и кто, наоборот, охладел, в сторону отошел. А тут, допустим, новый начальник и приказ вязать. Повязали, отправили кого на тот свет, кого туда, куда Макар телят не гонял, что дальше?

А дальше, Жестовский, кисло. Сам знаешь, свято место пусто не бывает – год, второй, откуда ни возьмись, другой старец нарисовался. Стадо, понятно, у него тоже другое. А что мы про него знаем? Да ничего, слухи, конечно, ходят, но кто он – нам неизвестно, чему учит детей духовных – опять же темный лес. А раз мы – глаза партии и ее уши – слепы, глухи, что же тут хорошего, Жестовский?”

Отец: “Ну да, нехорошо”.

“Теперь следующий вопрос, – продолжал Зуев, – скажите-ка мне, Жестовский, а что святые отцы обсуждали у Сметонина? И вправду ведь головой рисковали. Чего ради?”

Отец: “Ну это как посмотреть: для кого-то всё – атавизм, сплошное средневековье. Одним словом, чистой воды мракобесие. Для других – вечная жизнь. В последнем случае, гражданин следователь, овчинка, как понимаете, выделки стоила”.

Зуев: “Ну и как с вечной жизнью, сподобимся?”

Отец: “Опять же, как посмотреть: если брать сухой остаток, то мы мало в чем сошлись, Сметонин был разочарован. Он принимал в соборе самое деятельное участие, оказался незаурядный дипломат. Не из церковной среды, так что многого не понимал, но где смог разобраться, легко находил компромиссы. Некоторые очень остроумные, но епископы – люди непростые, выучка у них та еще, одним остроумием их не возьмешь.

В общем, как Сметонин ни старался, договорились о немногом. Но вы не думайте, – продолжал отец, – это нормально. Каждый собор – два, а то и три десятка заседаний, а между епископы друг с другом ссылаются, ищут, что и для одного, и для другого приемлемо. В конце концов договариваются, а если бы не сумели, никто бы об этом и не вспоминал”.

Зуев: “Понятно. И что ваши старцы обсуждали, что за вопросы? Одна мелочевка, голая тактика, или судьбоносное тоже?”

Отец: “Если по-вашему, то да, мелочевка и тактика. Вот ребеночек народился, совсем слабенький, не жилец, через день-два отдаст Богу душу, а рядом только обновленческая церковь, – так можно его там окрестить или пускай нехристем уходит? Другой случай. Умирает старик, а в деревне опять же священник из обновленцев. Так правильно ему исповедаться – или правильно уйти, не причастившись святых тайн? Всё не умствования, всё из нашей сатанинской жизни, а договориться – можно или нет – трудно. Семь потов сойдет, пока поймешь, что́ Господь держит за меньший грех”.

“Да, – сказал Зуев, – вопрос непростой. – И продолжал: – Я вас вот о чем хотел спросить, Жестовский: а что, Сметонин прямо сказал, что разочарован? Он ведь умный человек, должен был понимать, с кем имеет дело”.

Отец: “Нет, прямо он ничего не говорил, он сделал”.

Зуев: “То есть?”

Отец: “Он тогда тоже решил, что с епископатом каши не сваришь, надо действовать самостоятельно”.

Зуев: “Спасать Святую Русь в одиночку?”

Отец: “Примерно”.

Зуев: “И как?”

Отец: “Да просто идти напролом”.

Зуев: “То есть?”

Отец: “От кого всё зло, кто человека попутал, ввел в грех и сейчас снова и снова от Господа отворачивает?”

Зуев: “Ясно кто – сатана”.

Отец: “Ну раз ясно, кто враг, кто нам всем погубитель, надо его, как говорится, нейтрализовать. В общем, чтобы он к этому своему злому делу поостыл, перестал нас вводить в соблазн”.

Зуев: “Кастрировать, что ли?”

Отец: “Что-то в этом роде”.

Зуев: “И как?”

Отец: “Да проще простого. Когда-то Сметонин думал судиться с Богом, но перегорел, больше на сей счет не заикался. Теперь же он решил отмолить сатану. Не в одиночку, конечно, а со своими чадами и домочадцами. Стал им объяснять, что надо убедить Господа смилостивиться, простить падшего и всё его несметное воинство, возвратить им ангельский чин и снова взять к себе на небо. Другого выхода нет. Отмолят – зло кончится. Как птичка была – и упорхнула. Нет его, будто никогда и не было, даже детям теперь, что такое грех, не объяснишь”.

Зуев: “А разве это возможно?”

Отец: “Почему? Конечно, возможно. Когда-то сатана восстал против Господа, и Господь низверг его в адскую бездну. Простить супостата тоже в Его власти”.

Зуев: “Ну и что, получилось?”

Отец: “Как у нас с коммунизмом”.

Зуев: “Так и думал. Всё же, что он сделал? Или опять только ля-ля?”

Отец: “Нет, не только. Сметонин даже практику забросил, ничем другим не занимался. Подошел очень основательно. У него был близкий приятель, Алексей Мефодиевич Гостомыслов, профессор античной истории и классических языков. Редкий эрудит. Не только греческий, римский – и восточные пантеоны знал как свои пять пальцев.

Сметонин прочитал у отцов церкви, что тогдашние боги в наше время обыкновенные бесы. У Гостомыслова был ученик Хрисанов, занимался ранним христианством. Разными апокрифами. Сметонин и его нанял. Этот Хрисанов проштудировал жития египетских пустынников, выписал оттуда имена всех бесов, что им мешали. В общем, составился мартиролог чуть не в полторы тысячи падших душ. Чтобы, значит, за спасение этих бесов молиться не списком, а, так сказать, поименно, для каждого из домочадцев Сметонин сочинил собственную молитву.

Некоторые из них, – сказал отец, – я видел. У Сметонина и тут оказался хороший слог. Читаешь, глаза на мокром месте. Думаешь, а что если и Господа проймет: ведь и вправду, смилостивься, прости – и по ночам от голода, от холода никто больше не плачет, не вяжет на крюк веревку руки на себя наложить.

Сметонин предполагал, что они разделят между собой московские церкви, чтобы молящиеся за спасение сатаны шли к Господу как бы отовсюду. А дальше целый месяц, день за днем, будут ходить из храма в храм. В этом отстоят заутреню, в этом обедню, в следующем вечерню. И везде сначала будут просить Господа простить сатану и его воинство целокупно, в конце же молитвы про тех бесов, что им неизвестны, как у царя Ивана IV, добавлять: «Имена их, Господи, ты и сам ведаешь». А посередке за спасение и воскресение из мертвых – ведь зло и есть смерть, а добро, – сказал отец, – спасение и воскресение – тех бесов, которых разыскали Гостомыслов и Хрисанов. Кроме того, Сметонин раздал деньги и на молебны. Чтобы не привлекать лишнего внимания, придумали просить священника помолиться за спасание утопающих, давали на бумажке имена, и во время литургии батюшка по всем правилам их оглашал.

У домашних Сметонина отношение к затее было самое серьезное, и надежд тоже было много. Перед первым молебном целый месяц постились, ходили к исповеди, причащались, чтобы, значит, и у тебя самого не было сомнений, что чист и от этой своей чистоты молишься за сатану, а не потому, что ему продался и предался.

Последнюю неделю постились совсем строго, сидели на хлебе и воде и причащались тоже каждый день. А накануне даже и воды не пили, кроме, конечно, тех, кому надо было принимать лекарства. Исключение сделали для одного Гостомыслова, который так им помог. Сметонин понимал: получается, что согласившись звать Зевсов, Асклепиев и Афродит бесами, он как бы предает своих, тех, кто его всю жизнь поил, кормил, и, любя старика, разрешил ему молиться совсем коротко и только о сатане, про его злосчастное воинство даже не упоминать”.

Зуев: “По всему видно – и тут не выгорело. Ладно, вернемся к вашим епископам. Как-то привычнее. Вы вот что скажите, Жестовский, – про тактику я понял, теперь меня другое интересует: а что, для Левитана работы вообще не было, мелкие боестолкновения и ничего больше? Спорили, разобрали несколько случаев из жизни, в чем-то сошлись, в остальном нет, а дальше, раз мы не стали мешать, тихо-мирно разъехались по своим лесным епархиям. То есть что, Жестовский, со стратегией? Или ею и не пахло на этом вашем Кочующем Соборе? Знали, что не сойтись, оттого даже не касались?”

Отец: “Почему? Стратегия тоже была, без стратегии и нам никуда. Говорили о ней немало, хоть в целом, гражданин следователь, вы правы: еще до собора было понятно, что есть три группировки и им не договориться. Кто-то, может, и поменяет лагерь – потому что нечетко, размыто, здесь ты с одними, а здесь с другими – и всё же на чью сторону клонишься, сказать можно было и раньше”.

Зуев: “Да, партийная дисциплина – великая вещь, без нее каши не сваришь”.

Отец: “Или наоборот, гражданин следователь, без нее сплошная каша”.

Зуев: “Тут, Жестовский, не спорю; и все-таки: что это были за группировки, следствие данный вопрос очень интересует”.

Отец: “Первая твердо держалась того, что мы живем при конце истории. Советская власть есть царство сатаны. Она наше последнее испытание, потом придет Христос и всех рассудит. Кто взял сторону нечистого, тех в ад, а кто выстоял и при большевиках не предал Спасителя, им, ясное дело, райские чертоги”.

Зуев: “И сколько этих?”

Отец: “Кого, тех, кто не отступился, или епископов?”

Зуев: “Епископов”.

Отец: “Примерно половина, может, даже с довеском. Другая группировка тоже большая, на том соборе – треть епископов наверняка. Они в свою очередь тоже считали, что мы живем во времена антихриста, что власть большевиков есть сатанинская власть. Но уверенно говорить, что наши времена последние, нельзя. Они верили, что рано или поздно Христос вернется в наш мир, а всё потому, что царство антихриста переродится. Сатана сам себе роет яму, тут сомнений нет, но мы обязаны много и искусно работать, чтобы ему в этом деле помочь. Чем скорее он туда свалится, тем легче окажется бремя наших страданий”.

Зуев: “Так, Жестовский, понятно. К последней группе еще вернемся. У меня по ее поводу есть вопросы. Например, что они имели в виду, когда говорили, что надо помочь сатане, что для этого необходимо много и искусно работать? Было подумал, что они готовы и других призывают с нами сотрудничать. Мы бы только приветствовали. Потом, когда услышал о яме, что-то засомневался. В любом случае будут вопросы, а пока, чтобы я имел общую картину, перейдем к третьей”.

Отец: “На соборе она была небольшой и как бы не между двумя первыми, а на отшибе. Те, кто ее представлял, тоже считали, что мы живем в царстве сатаны. Соглашались, что, вполне возможно, сатана впрямь сам себе роет яму, в которую однажды и свалится, то есть не исключено, что антихристово царство когда-нибудь переродится, Христос к нам вернется – но сотрудничать с сатаной нельзя никогда и ни под каким предлогом. Даже ему на погибель. Вообще всё, что происходит с миром, вещь не нашего разумения. Как идет, так пускай и идет, соваться в это не след”.

Зуев: “Ну что, логичная позиция. – И дальше: – Теперь, Жестовский отойдем от теории, у меня вот какой вопрос. Мы начали с митрополита Алимпия, говорили о вас, о Сметонине, было весьма интересно, два года ходил за вами по пятам, но снова вижу: одной наружкой многого не узнаешь. И всё же время от времени наружка нужна и нужен какой-нибудь приметный знак, чтобы, так сказать, сориентироваться на местности. В связи с этим хотелось бы вот что услышать: Алимпий, наконец, лично вы причисляли себя к какой из группировок?”

Отец: “Мы сочувствовали второй”.

Зуев: “То есть рыли нам яму. А ведь, Жестовский, про яму есть поговорка. Не напомните ли?”

Отец: “Не рой другому яму, сам в нее попадешь”.

Зуев: “И как же вы собирались помочь нам переродиться?”

“Тут, – рассказывал дочери Жестовский, – мы и свернули на «Царство Агамемнона»”.

Зуев (без перехода): “Вы что-то говорили про роман, настойчиво мне его сватали. Я так понял, что эти вопросы там рассмотрены – всё полнее полного. Можно брать как есть, только меняем шапку – пишем не «роман», а «показания подследственного Жестовского», и вам на подпись. То есть, – продолжал Зуев, – я могу быть твердо уверен, что в «Агамемноне» то, что меня интересует, изложено как было – один в один.

На всякий случай еще раз уточню: я могу брать из вашего романа всё. Например, кто – что в теории, что на практике шел впереди, вел остальных, а кто – наоборот, при любом раскладе ошивался в хвосте. Могу взять оттуда ваши настоящие планы и всю организационную сторону дела. Последнее, как вы, Жестовский, понимаете, органы очень занимает. На такие вещи мы обращаем особое внимание”.

Отец: “В какой-то степени да, брать можно смело. То есть за всё, что там есть, я отвечаю. А о том, чего нет, что в роман по ряду причин не попало, я сейчас и самым подробным образом готов рассказать следствию. Если позволите, объясню, почему в роман попало не всё”.

Зуев: “Конечно, позволю”.

Отец: “Ваш учитель литературы был прав, когда говорил, что у романа свои законы, у жизни свои. Это к тому, что кто из нас на самом деле был лидером, а кто ведомым, в романе не всегда точно так, как было в жизни”.

Зуев: “Поясните следствию, что вы имеете в виду”.

Отец: “Для романа важна композиция. Не дай бог разброд, шатания. Когда голоса звучат вразнобой, выходит не роман – какофония. Второе, что обязательно до́лжно пояснить следствию: роман писался от первого лица. Прием нередкий. Когда так, больше интимности, мягкости. Это хорошо, без этого нельзя. Людям не хватает тепла. Холодно – и всё сохнет, вянет на корню. Но здесь я и трети не написал, вижу – от арии в шестьсот страниц любой затоскует. Решил всё менять.

В конце концов понял, что в «Агамемноне» должно быть как бы три континента: моя собственная семья и наши две комнаты в Протопоповском переулке, Мясников со своей «Философией убийства» и сметонинский дом на Собачьей площадке. Каждый будет представлять свой голос. То есть в идеале камерный хор на три мужских голоса. В удавшемся романе, конечно, не поют в унисон – тут я перебрал, но и какофонии не место, лучше – хуже, но все поддерживают, вторят друг другу.

Чтобы не мешать, не забивать остальных, – продолжал отец, – я свой голос намеренно сделал слабым и незавидным – тенор небольшого диапазона и небольшой силы, иногда он даже дребезжит. Я, – говорил отец, – писал себя человеком, который понимает свои возможности и, едва вступают басы двух других главных персонажей, адвоката Сметонина и прокурора Вышинского – что первый, что второй, как понятно, люди не вымышленные, – то есть как только они попадут в мелодическую колею, обживутся, освоятся в ней, – уходит в тень. Вышинский в романе, – продолжал отец, – пару раз выступает под настоящей фамилией. А так, чтобы иметь бо́льшую свободу, я его зову то Шинским, то Прокурором, правда, с прописной буквы.

Между Сметониным и Прокурором, – рассказывал дальше отец, – отношения тоже непростые, хотя оба, как я только что сказал, басы, причем мощные, хорошо поставленные; бас Прокурора, едва вступив, легко забивает адвокатский. Бас Сметонина, будто играя в поддавки, менжуется, робеет. Ясно, что при прокуроре адвокат шестерка, оттого-то и голос лебезит, сучит, перебирает ножками.

Хотя никто у меня за спиной не стоял, – говорил отец, – наверное, правильно будет сказать, что я свое вокальное трио писал по канонам советского номенклатурного жанра. Почему так, не знаю, может, и вправду держал в голове публикацию «Агамемнона»”.

Зуев: “А на самом деле как?”

Отец: “Точно, как на самом деле, не скажу, со стороны видишь себя плохо. Всё же думаю, что в романе и Сметонин, и я слишком задвинуты в угол. Начну с себя, неважно, тенор у меня или не тенор, и его диапазон тоже не имел значения. Дело решало другое. Хотя у адвоката с прокурором и впрямь сильные басы, сочные, глубокие, они чересчур степенны, неповоротливы. А мой тенор, что ни говори, ловок и гибок, а оттого часто партию вел именно он.

Когда мы со Сметониным гуляли по Бульварному кольцу, искали, как помочь Христу вернуться, – считаю, были на равных; Сметонин куда лучше знал право и отечественную историю, я литургику и святоотеческую литературу. У обоих было так называемое артикуляционное мышление. То есть, и он, и я лучше думали, говоря. Какое-то слово, мелкий факт мог развернуть ситуацию, натолкнуть на мысль, важную для каждого.

Теперь Вышинский. В романе мы сталкиваемся друг с другом случайно, перебросимся парой реплик и разойдемся. То есть знакомство шапочное и опять же не напрямую – через Сметонина; в реальной жизни я с Вышинским вообще знаком не был. Другое дело Сметонин – в романе так, но в жизни я ни от кого не слышал, чтобы он держался с Вышинским подобострастно; подчеркнуто уважительно – да, но и всё.

Остальное в романе правда. Вышинский и Сметонин действительно дружили домами, после революции взаимное уважение только окрепло. В том, как они смотрели на жизнь, много сходства. Всё же в Вышинском, это я слышал не только от Сметонина, было больше идеализма, он верил, что можно выстроить общество, в котором люди будут довольны и счастливы. Эта вера привела его к социал-демократам.

Сметонин, наоборот, был скептиком, коллеги за глаза даже говорили о его цинизме. Сам застарелый интеллигент – и его отец, и дед были университетскими профессорами, – взгляды Вышинского, его увлечение социализмом Сметонин считал маниловщиной, чистой воды прекраснодушием. Впрочем, безвредным, во всяком случае, в том его виде, что исповедовал Вышинский. Но разница во взглядах их не развела, скорее напротив. Отношения были самые доверительные.

Однажды Сметонин сказал мне, – говорил отец Зуеву, – что давеча на даче стал объяснять Вышинскому, что всегда считал, дескать революционеры – это дичь, а они, присяжные поверенные, хоть сами не охотятся, как псари, натаскивают охотничьих собак – следователей и прокуроров, те должны хорошо брать след, не терять его даже в дождь и даже на болоте, главное же – иметь бульдожью хватку.

Сметонин вообще любил говорить о государстве, – продолжал отец, – как об отлично организованной, правильно поставленной охоте. Не раз повторял, что все, кто ему служат, должны любить запах загнанной дичи, любить подвести ее под выстрел. Он и студентам объяснял, что, кем бы они потом ни стали, каждый обязан всю жизнь честно отстоять на своем номере.

И тогда же на бульваре – говорил Жестовский, – не удержался, принялся кричать, что вот эта ничтожная дичь, все эти обездоленные куропатки и зайцы вдруг сами заделались охотниками, палят в нас и палят. – И тут же, без перехода, его обычный каламбур: – «Господи, какую же дичь я нес!»”

Электра когда-то говорила, то же я нашел и в телегинском деле пятьдесят третьего года, что оба – и Вышинский, и Сметонин – были убеждены, что государство, пусть и бездарно организованное, худо управляемое, следует предпочесть хаосу. Хаос есть не просто полное, под ноль разрушение всех связей и отношений, главное, что при нем и человек, который никому не враг, который единственно чего хочет – спрятаться, отсидеться в тихом месте – и того найдут, ограбят, часто и убьют.

Гражданская война всё это лишь подтвердила. И тот и другой понимали: единственное, что поддерживает вышепомянутые связи, не дает им распасться – власть, оттого Сметонин в своей обычной манере любил говорить, что при самозащите власть вправе пролить любое количество крови – хаос всё равно прольет больше.

Из государственных институтов главным, что понятно, оба числили суд. Но Сметонин и тут оригинальничал: объяснял коллегам, что назначение правосудия – не выяснение правды, правд слишком много, вдобавок они изменчивы, взбалмошны, как какая-нибудь институтка, оттого даже Писание, то есть Божественная правда, так противоречиво – а лишь соблюдение процессуальных норм и правил. Именно нормы и правила, наставлял он уже студентов, тщательное, в полном смысле буквальное их соблюдение, придают обществу стабильность. Они есть и его каркас, и цемент, и несущая балка.

“Тогда же, дело опять было на бульваре, – объяснял отец Зуеву, – он мне много рассказывал, как представляет себе справедливый Страшный суд. Думаю, здесь корень и его попыток отмолить сатану. Я, конечно, не всё помню, – продолжал отец, – там было много тонкостей, понятных любому юристу, для меня же право – темный лес. Но что-то скажу.

Начинал он с того, что раз ты жил во времена антихриста, когда всё – и церковь, и царство, и таинства – сделалось безблагодатно, значит, о свободе выбора и речи нет, твой грех неволен хотя бы потому, что ничего, кроме греха, тогда вокруг не было. Одного этого достаточно для самого решительного снисхождения.

Но снисхождения Сметонину было мало. Пытаясь вернуть мир, каким он был до грехопадения, Сметонин объяснял мне, что на Страшном суде главную роль должен играть не общественный обвинитель, а общественный защитник. Рассказывал, что прямо видит, как перед Богом уже оправданный человек берет своего беса-искусителя на поруки.

Это очень важно, говорил он, что каждый – своего, то есть беса, которого он знает по имени и знает до капли всё зло, что тот ему принес; и вот теперь натерпевшийся от него человек торжественно, под присягой, заявляет, что к бывшему ненавистнику претензий у него нет. Он твердо знает, что бес встал на путь исправления, почему и просит Суд отдать обидчика ему на поруки. В этом высшем акте прощения и милосердия, по мнению Сметонина, как раз и произойдет восстановление изначальной мировой гармонии”.

“Ну что, – сказал Зуев, – о бесах мило, очень мило. Я бы даже сказал, трогательно. Циник он или не циник, душа у вашего Сметонина была нежная. Меня одно не устраивает: из того, что вы, Жестовский, рассказали – шубу не сошьешь. Ну да, не любили ваши товарищи советскую власть. Плохо, конечно, плохо. Считали, что живут в царстве сатаны, – уж просто глупость. О намеренье же свергнуть советскую власть, о планах, как это сделать, никто так и не услышал.

Что я начальству доложу? Что двадцать лет назад с полсотни человек свихнулись и пошли по церквам молиться о спасении сатаны? Да меня на смех поднимут, скажут: им место в дурке, заодно и тебе. В общем, нужны имена с фамилиями и адреса с явками, главное, конкретные планы и конкретные действия. Как твои, Жестовский, истинно-православные собирались свергнуть советскую власть? Повторяю: планы, действия, а не ля-ля-тополя. Были они или нет?”

Отец: “Были”.

Зуев: “А если были, с них и начнем”.

Отец: “С них не получится”.

Зуев: “Почему?”

Отец: “Если начну с планов, вы опять скажете, что это для дурки”.

Зуев: “А что надо, чтобы не сказал?”

Отец: “Вы, гражданин следователь, начали с того, что вас интересует знать, о чем я и Сметонин разговаривали, когда гуляли по бульварам”.

Зуев: “Говорил”.

Отец: “Так вот конкретные планы и конкретные же действия проистекали из наших разговоров, без них ничего не поймешь”.

Зуев: “Хорошо, я от своих слов не отказываюсь, меня, о чем вы там говорили, и тогда интересовало, и сейчас, мне от вас одно требуется: чтобы на выходе была конкретика”.

Отец: “Конкретика будет, но прежде придется многое объяснить. Понадобится время – допросов пять уйдет, не меньше”.

Зуев: “Время есть, никто никого не гонит. Только, Жестовский, помните, если опять всё к сатане сведете, наши с вами отношения испортятся”.

Отец: “Я, гражданин следователь, не подведу”.

Зуев: “Пять допросов – по-божески. Так что я слушаю. Приступайте. Кстати, я вчера с приятелем в «Национале» сидел, стал пересказывать, что от вас услышал, ему понравилось, только он вот что спросил: а что, это вправду возможно, чтобы сатана перестал быть сатаной, снова сделался ангелом?”

Отец: “Почему нет? Была бы Божья воля”.

Дальше в телегинском деле излагаются исторические работы Сметонина, смысла снова их здесь повторять нет.

Четыре допроса спустя:

Отец: “Как действовать, мы со Сметониным не обговаривали, ни разу эту тему не обсуждали, – продолжал Жестовский. – И так было ясно. Оба знали, что у Вышинского прямой выход на Сталина, что Коба его принимает вне очереди. Значит, дело было в Вышинском, чтобы он отнес Сталину и выложил перед ним на стол. А там уж как сложится. Тут были свои трудности. Все знали, что Вышинский ревнив и в высшей степени осторожен, если он поймет, что кто-то решил его использовать, – пиши пропало. Не пойдет и под пистолетом. Больше того – если вернуться к Сметонину – прервет с ним всякие отношения. То есть прежде надо было сделать, чтобы Вышинский наши «бульварные» соображения счел за свое, как свое и докладывал Сталину.

Дальше Сталин с чем-то согласится, от другого откажется, решит, что еще не время или вообще не резон. Здесь мы ни на что повлиять не можем, а что можем – как обычно, ждать и надеяться. Значит, перво-наперво ни в коем случае нельзя испугать Вышинского. Подготовлен для этого Сметонин был неплохо. В суде человек намеренно, иногда и вызывающе резкий, один на один он был на удивление тактичен, деликатен”.

Снова отец Зуеву: “Повторюсь, ничего подобного мы не обсуждали, а сейчас и спросить некого: Сметонин в могиле, а к Вышинскому вы сами не пойдете. Значит, могу только догадываться. Но, думаю, всё обстояло следующим образом. Мы со Сметониным гуляли по бульварам, а к Вышинскому Сметонин ездил на дачу. Почти каждую неделю отправлялся к Андрею Януарьевичу в Раздоры, там они ужинали, а потом чуть не до ночи гуляли по берегу Москвы-реки. Разговаривали о тех же вещах, что и мы с ним. Только на всякий случай Сметонин отсекал Бога и выводы. Подведет к ним, но не вплотную, с запасом бросит.

Сметонинский сюжет Вышинский додумывал уже сам. Додумал – хорошо, значит, наша взяла, нет – значит, не судьба или пока рано. В общем, уверен, так и писал в «Агамемноне», что всё, о чем Вышинский докладывал Сталину, он считал за свое. Передаточный механизм, как будто не слишком надежный, но работал неплохо. Мы это видели по статьям в «Правде», совсем перестали сомневаться, когда начались открытые показательные процессы. Прямо с шахтинского дела. Считаю, что если самое ценное в народе, несмотря на антихриста, удалось сохранить, то только благодаря этим показательным процессам”.

Зуев: “Хорошо, Жестовский, очень хорошо, я доволен. Завтра пойдем дальше, а теперь для протокола выводы. Всё, что за последние несколько дней вы мне нарассказали, я буду формулировать, а вы, если согласны, говорите «да»”.

Отец: “Хорошо”.

Зуев: “Первый. С двадцать восьмого по тридцать первый год вы и Сметонин, гуляя по бульварам, разрабатываете планы, как сделать, чтобы советская власть – для вас царство сатаны – шаг за шагом переродилась, в сущности, перестала быть той властью, что установилась у нас после Октябрьской социалистической революции”.

Отец: “Да”.

Зуев: “Второй. Действовать вы решаете через прокурора СССР Андрея Януарьевича Вышинского и генерального секретаря ЦК партии Иосифа Виссарионовича Сталина”.

Отец: “В общем, да”.

Зуев: “Третий. Проблема в том, что ни Вышинский, ни Сталин ни о каком перерождении советской власти не думают, соответственно, стоит им узнать о ваших планах, отметут их с полоборота. В лучшем случае Вышинский прервет с вами отношения, в худшем – сдаст и вас, Жестовский, и вашего друга-приятеля Сметонина органам НКВД”.

Отец: “Да”.

Зуев: “И четвертый. Оттого остается одно – действовать в темную. То есть так, чтобы ни Вышинский, ни потом Сталин не догадались, не поняли суть ваших коварных планов, не увидели в них ничего опасного – одну пользу. Более того, ваш подельник Сметонин берет на себя задачу архисложную: изготовить наживку и так привадить, подвести к ней Вышинского и Сталина, чтобы те сочли ваши планы за свои, и как свои с рвением, с энтузиазмом начали осуществлять. То есть повторю: вы обманывали доверившихся вам, что Вышинский, что Сталин для вас со Сметониным были лишь инструментом. А ведь это нехорошо, не так ли, Жестовский?”

Отец: “Да, нехорошо. У Данте обманувшие доверившихся попадают в коцит, последний, девятый круг ада. Хуже приходится только предавшим Бога”.

Зуев: “Вот-вот, Жестовский, и я думаю, что, похоже, вы крепко вляпались”.

Отец: “Крепко, да”.

Зуев: “Ладно. Пятый вопрос. По-вашему мнению, план вполне удался. Благодаря невинно убиенным, которых с каждым годом делалось всё больше, благодаря их молитвам и заступничеству, перерождение советской власти началось, и его не остановить. Верно?”

Отец: “Ну да, верно”.

Зуев: “Продолжим. Вы мне рассказали, как дело обстояло в жизни, а теперь, Жестовский, как это описано в вашем романе?”

Отец: “В «Агамемноне» всё проще. Написать ровно как в жизни я не рискнул, решил, что никто не поймет. Оттого в романе мы трое, то есть Вышинский, Сметонин и я, – единомышленники, нечто вроде литургической троицы. Мы вместе обсуждаем, как сделать, чтобы и во времена антихриста в человеке сохранилась память, что, не исповедавшись, не испросив перед народом прощения, уйти в мир иной – смертный грех. Про Сталина в романе ничего прямо не говорится, но в общем есть ощущение, что он и с этой, и с другими нашими мыслями согласен. То есть никто никого не обманывает и не использует, все заодно”.

Зуев: “Хорошо, насчет Сметонина, Вышинского, Сталина, кто кого и как – то есть в темную или, допустим, честно – использовал, кто из вас ведал, что творил, а кто нет, более или менее для меня разъяснилось. Думаю, справлюсь, сумею перенести это в обвинительное заключение. Как вы, Жестовский, понимаете, иначе суду не оценить меру вины, не вынести каждому справедливый приговор. Но некоторые вопросы остались, все касаются лично вас.

Я уже понял, что в романе вы «шестерка» – дребезжащий тенор. Однако неделю назад вы под присягой показали, что в жизни дело обстояло по-другому. Да, у Вышинского со Сметониным мощные сановитые басы, тут вам за ними не угнаться, но они, будто большие корабли, медленны, неповоротливы, а вы пляшете на воде словно яхточка – утлая-то она утлая, но такие кренделя закладывает, только глазами и уследишь. Получается, Жестовский, что голос у вас совсем не так плох, он и подвижен, и ловок, оттого сплошь и рядом партию вел именно он. Бог – штука сложная, а он и в вере с любыми фиоритурами справлялся.

Повторяю, Жестовский, я вас понял, убежден, что вы говорите правду, но суду всё придется объяснить без ваших обычных метафор и иносказаний. То бишь вот есть некое литургическое трио, вы вместе исполняете, например, хорал, ясно, что у каждого своя роль, так вот, Жестовский, и меня, и суд сейчас занимает как раз ваша партия”.

“Вспоминая тот допрос, – рассказывала Электра, – отец говорил, что весь последний месяц именно этих слов от Зуева и ждал. Ждал как манны небесной. Потому что Зуев давал ему шанс наконец собрать, свести воедино всё, что он надумал о литургике за последние тридцать лет. Отец знал про себя, что с таким внимательным, таким заинтересованным собеседником, как следователь Зуев, собеседником, который заметит любую неточность, любые противоречия и умолчания, выложится по полной.

И дело не кончится просто болтовней – было и нет, а, перепечатанное самым тщательным образом, подшитое и заверенное его подписью, останется навсегда. Не пропадет ничего, что с двадцатых годов приходило ему в голову, и когда он сидел в лагере, и когда монахом бегал, скитался по стране и где давали крышу над головой, кормили, поили, платил за хлеб и соль духовной пищей – служил ту же самую литургию, исповедовал и причащал, в общем, как мог окормлял добрых людей, и когда они со Сметониным по два, а то и три раза на неделе, будто стрелки часов, мерили ногами Бульварное кольцо.

За эти прошедшие годы он многое понял, но многое успел забыть, и теперь с помощью Зуева надеялся, что всё вернет. Конечно, пока это так и так останется обычными показаниями, которые дал он, Жестовский, как до сих пор обещал Зуев – в качестве свидетеля, потом – Жестовский знал, что хочет следователь или не хочет, дело сведется к тому, что – обвиняемый, а не рукописью с полноценным справочным аппаратом и подробными комментариями. Не толстым томом со скромным непритязательным названием, например, «Введение в литургику». Но он верил, что для его нынешних показаний еще придет время, и тогда тот, кто получит их в руки, пусть сам Жестовский давно будет в земле, поклонится ему в пояс”.

Собственно говоря, я и кланяюсь и дальше буду кланяться, потому что есть за что. Передо мной, благодаря Зуеву, лежит аккуратно перепечатанная, как ни посмотри, исходная версия того, какой Жестовский представлял себе литургику в царстве сатаны.

Когда я доложил Кожняку, что́ нашел, он ликовал, чуть не бил в ладоши, и понятно, что следующие три допроса, где всё это излагалось, было решено печатать, не упуская ни буковки. Но есть ли такая необходимость здесь, в моей рукописи, – не убежден.

Кошелев, которого за чаем пересказывала Электра, оказался удивительно памятлив. Дублировать, что он говорил, большого смысла я не вижу. По этой причине протоколы допросов, что приводятся ниже, даются с немалыми купюрами.

Отец говорил Электре, что шестого февраля он на допросе у Зуева показал, что его представления о литургике в царстве сатаны складывались медленно и работа далеко не закончена. Какие-то важные для себя вещи он понял, можно сказать, в них уверен, но другое и сейчас в тумане. Может, потому он чаще и чаще склоняется к мысли, что, коли литургика есть наше совместное предстояние перед Высшей силой, наше общее молитвенное дело, написание литургического канона – в любом случае служение не одного человека, а многих и многих.

“Про себя, – говорил Зуеву Жестовский, – могу точно сказать, что, когда мы со Сметониным через два дня на третий ходили по бульварам, работа шла куда как споро, а когда я оставался один, долгие годы жил анахоретом, почти останавливалась. Сметонин рассказывал о собственных занятиях историей, всё это перебивал случаями из адвокатской практики, и я вдруг начинал понимать, как изначально было устроено Божье мироздание. И тут же, о чем и как мы должны молиться сейчас, когда по нашим грехам остались без Высшего попечения.

Вы, гражданин следователь, не раз повторяли, – продолжал он, – что суду, чтобы объективно оценивать меру вины, вынести справедливый приговор, необходимо точно знать, за что каждый из нас несет персональную ответственность; так вот я хочу заявить, что Сметонин просто пересказывал мне свои замечательно интересные статьи. Кстати, написал он их в незапамятные времена.

А за выводы и насчет невинно убиенных, которые едва окажутся перед престолом Господним, делаются нашими молитвенниками и заступниками, начинают просить о нас, о всех, в том числе и о тех, кто их собственноручно убивал; что так есть и так будет всегда, потому что это прощение и это заступничество – краеугольный камень мира, который был сотворен Господом в первые шесть дней, – несу ответственность один я.

И другой вывод – говорю об открытых показательных судебных процессах, в которых я давно вижу образ Божественной литургии во времена царствования сатаны; и дело не просто в том, что они сохраняют в нас понимание, что человек не должен, не может уйти из жизни, не покаявшись перед «миром», не испросив у него прощения – без предсмертного покаяния никому не спастись, не менее важны и другие вещи.

Мы все, – говорил Жестовский, – и Сталин, кстати, нашу мысль сразу принял – я имею в виду Советский Союз, новые и новые народы, государства, что примыкают к нам каждый год, вместе есть великая община нового избранного народа Божия, который самой короткой дорогой идет в Землю обетованную. Соответственно, наша общая правда превыше мелкой правды любого отдельного человека.

То же и с жизнью. Разница одна – теперь Земля, что нам предназначена, называется «коммунизмом», и идем мы в нее споро, уверенно. Идем, не сбиваемся с шага, именно благодаря невинно убиенным, которые всем своим естеством сплачивают нас, делают заодно.

Вот и выходит, – подвел он итог, – что обвиняемые на показательных процессах каждым своим словом, каждым признанием и каждым разоблачением подельников на равных служат нам и в этой земной жизни, и в жизни вечной”.

“Дальше, – говорила Электра, – отец и Зуеву стал объяснять, почему для него допрос – та же исповедь, сказал, что начать хочет со своего первого после долгого перерыва религиозного опыта, который случился 7 сентября двадцать пятого года”.

“Лет с семи, – говорил он, – может, и раньше, я каждую неделю ходил к исповеди и причащался. В Великий пост или когда в жизни случалось что-то плохое – неважно, у меня самого или у моих близких – при первой возможности шел в церковь. На обедне отстою литургию, всласть, часто со слезами, помолюсь, исповедуюсь, и, причастившись Святых Тайн, вдруг чувствую в себе силы, какую-то духовную светлость, да и беда больше не кажется такой, чтобы с ней нельзя было справиться.

Свои грехи, свою нравственную нечистоту я ощущал совершенно как нечистоту физическую. Душу, как и тело, немилосердно саднило, всё чесалось, и я мечтал о причастии, как какой-нибудь вконец грязный человек мечтает о горячей ванне или о бане. Но после тюрьмы, – продолжал Жестовский, – я перестал исповедоваться, даже не чувствовал в этом нужды.

Причин было несколько. Во-первых, умер священник, к которому я привык ходить, а тот, что его заменил в нашей церкви, казался неумным и недобрым. Конечно, ты исповедуешься не человеку, а Богу, – продолжал отец, – священник просто посредует, соединяет вас, и всё равно ходить к нему не хотелось, и в другой храм к другому священнику тоже не тянуло.

В церкви страшный раздрай. Самый пик обновленчества, и не я один видел, что она занята собой, своими внутренними дрязгами, а до прихожан ей дела нет. В общем, я не шел, и чем дольше, тем меньшую потребность чувствовал. Стал как бродяга, в кожу которого грязь настолько въелась, что он ее больше не замечает.

Да и жизнь, которой я теперь жил, была другой, Бог в ней помещался плохо. На заводе выматываешься до такой степени, что дома, когда садишься есть, ложки поднять не можешь, хорошо или нет, но при подобном раскладе о душе вспоминаешь не часто. Надо рано лечь, чтобы выспаться, утром успеть поесть, а дальше работать и работать.

Три необходимые вещи – еда, сон и работа, их держишь в голове, а что из-за каких-то грехов надо несколько дней поститься, не прикасаться к жене, потом ни свет ни заря бежать в храм к заутрене, выкладывать свою подноготную чужому, несимпатичному тебе человеку, – это кажется глупостью, в общем; я уже встроился в новую жизнь, чувствовал себя в ней своим.

И может, оттого, что чересчур уверился, что свой, допустил серьезную ошибку, которая в итоге поломала мне жизнь. Месяцем раньше, – продолжал Жестовский, – я закончил большую работу о языке, прежде, по вечерам, неделями не вылезал из Центрального архива древних актов, изучал следственные материалы, связанные со «Словом и Делом Государевым».

И вот, читая протоколы допросов, – говорил он Зуеву, – я среди прочего обнаружил, что эти расследования стали тем тиглем, в котором был сварен современный русский язык. Добиться правды, сыскать ее, пытая, истязая не поддающимся человеческому разумению образом, то есть немыслимые страдания, боль, понимание, что твоя земная жизнь кончается в страшных мучениях, а коли ты виновен, и дальше тебя не ждет ничего, кроме вечных мук, создали то напряжение, что переплавило, сплавило в одно два прежде совершенно чужих друг другу языка: официально-деловой московских приказов и переполненный бранью, матерщиной, всякого рода непотребствами обычный народный говор.

Однако, – резко повернул Жестовский, – позже я изменил свою точку зрения. В двадцать девятом году говорил Сметонину, что думаю – страдания и есть единственный путь настоящей правды”.

Впрочем, Зуев ни тем ни другим не заинтересовался, и Жестовский, не желая портить отношений, решил завершить тему, сказал: “Не буду повторяться, гражданин следователь. Обращение в ЦК ВКП(б) с критикой органов ВЧК и с разбором основных положений работы о языке наверняка подшито к моему делу от двадцать пятого года. Так вот, спустя ровно месяц, как я отправил это обращение, за мной пришли”.

Допрос от 13 февраля 1954 г.

Жестовский снова вспоминает, как каялся в детстве, тем более что на сей раз Зуев с готовностью его слушает:

“На прошлом допросе я говорил, – продолжает подследственный, – что семь лет не исповедовался, даже стал забывать, как это, чтобы в воскресенье покаяться, помнить всё плохое, что сделал за неделю: с кем-то зло или просто неласково поговорил, не дал нищему копеечку, хотя в кармане была целая полтина меди, скрыл от матери, что в гимназии за диктант получил трояк, думаю, и его учитель натянул – он бывал у нас дома, очень уважал отца, что в среду и в пятницу заснул, не помолившись на ночь, и в ту же среду про себя выругался, когда наша кухарка, подавая чай, плеснула кипятком мне на ботинок – был сам виноват: споря с кузиной, так размахивал руками, что чуть не задел поднос; в этот день врал, в другой сплетничал, в третий сказал приятелю гадость, потому что на катке, где мы с ним ухаживали за одной и той же барышней, вдруг понял, что счастье клонится не в мою сторону.

Освоив с учителем письмо, я что-то записывал в специальный блокнотик, иначе в воскресенье было не вспомнить, другое запоминал, и всё равно лет с четырнадцати всё это стало казаться мне глупостью, я просто не мог представить себе Бога, которому интересна такая ерунда. В общем, я шел просто потому, что у нас в семье это было принято, и потому, что ходил столько лет, сколько себя помнил, но уже в церкви, вместе со всеми молясь и вместе со всеми возглашая хвалу Господу, по мере того как приближалась очередь идти к исповеди, настроение мое менялось.

В храме было так красиво… Священники и певчие замечательно пели псалмы и кондаки, главное «Богородице, Дево, Радуйся», пламя многих сотен свечей, вторя им, радостно играло с серебряными кадильницами, ризами икон, даже с потемневшими за века ликами святых, люди тоже были улыбчивы, празднично одеты, и ты и вправду понимал, что литургия есть временное осуществление Царства Божия на земле. Но встык с этим вдруг начинал чувствовать такую мелочность своей душонки, такую собственную мерзость, будто гнил заживо. Мне казалось, что от меня исходит смрад, что вот сейчас все, не исключая отца и матери, от меня отшатнутся. В общем, я был не к месту, лишним в этом собрании чистых, красивых, уже спасшихся людей.

Моя нечистота и снаружи, и изнутри была настолько невыносима, что я хотел бежать из храма и, наверное, однажды бы убежал, если б был один. Но рядом со мной молилась, пела, возглашала Хвалу Господу родня – если я, пытаясь оттянуть час расплаты, всегда становился в конец очереди, то они приходили загодя, причащались одними из первых – и я за их чистоту хватался теперь как за спасительный ковчег, начинал верить, что как бы ни была велика мерзость того, что натворил, Господь смилостивится, сумеет меня простить.

У меня и сейчас мурашки по коже, стоит вспомнить восторг, что я испытывал, когда священник, накрыв мою голову епитрахилью, наконец говорил: «Отпускаются грехи рабу Божию Николаю во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Тот же восторг, – сказал Жестовский, – я испытал в день, когда дал показания своему второму следователю”.

И увидев, что Зуев, вроде бы, не возражает, перевел дыхание и продолжил: “С тех пор у меня было так с каждым следователем. В этом смысле можно даже сказать, что я всегда был готов к аресту. В сущности, иначе и быть не должно, ведь жить в нашем мире не греша никому не удается, а тут выходило, что, когда совсем клин, вдруг как чертик из табакерки объявляется человек, который, не побрезговав и не чинясь, будто священник, готов вычерпать из твоей души зло, что в ней накопилось. Дальше вместе с судом назначить соразмерную грехам епитимью, которые, не отлынивая и не филоня, ты будешь искупать на зоне”.

“Но и между арестами жизнь сразу вошла в колею”, – переписывает из протокола ваш покорный слуга. “Еще когда, – говорил Жестовский, – я отбывал первую ссылку, дело было в небольшом городке под Вологдой, местный оперуполномоченный, у которого был обязан отмечаться, предложил стать его добровольным осведомителем, на что я не колеблясь согласился. С тех пор эти свои письменные исповеди писал и на воле, и в ссылке, и отбывая срок в лагере.

Конечно, однажды бес попутал, – объяснял Жестовский, – я лег на дно, на несколько лет затаился, опер, который меня курировал, не знал, ни где я, ни что со мной. Но потом взялся за ум: сам, без принуждения вышел на связь, теперь снова без единого перерыва каждую неделю доношу, каюсь перед властями в собственных винах и во всем зле, о котором промыслением Божьим повезло узнать.

Добавлю, – продолжал Жестовский, – что всякий раз, как скажут, что мною довольны, испытываю огромное облегчение, потому что неважно, чьи это грехи, твои или чужие: зло, пока носишь его в себе, будто гнет, приминает тебя к земле, вот и ждешь, словно о манне небесной молишь о добром человеке, который снимет с тебя неправду мира. А как снимет – расправишь плечи, выпрямишься, снова легко, свободно идешь по жизни”.

Допрос от 25 февраля 1954 г.

“Надо сказать, – говорил Жестовский, – что позже я не раз думал: почему первые же показания, что дал на следствии, хоть ЧК и не храм Божий, подарили мне не меньшую радость, облегчение, чем настоящая исповедь? Сначала себя убеждал, что слишком давно не подходил к причастию, что мне по самой моей конституции было необходимо. Но в двадцать девятом году, когда гулял со Сметониным по бульвару, как-то пришлось к слову, начал рассказывать о своей второй ходке – и понял, что дело в другом.

Я, гражданин следователь, уже говорил, – продолжал он, – мы оба, и Сметонин и я, считали: в наше время что церковь, что царство безблагодатны, ведь ясно, что слова апостола Павла «всякая власть от Бога», не могут относиться к большевикам, которые и не признают Его и Его ненавидят, но вдруг стал сомневаться в своем ригоризме.

Тот же Сметонин не раз при мне объяснял, что любой порядок лучше хаоса, но дело не только в этом. Нынешняя власть оказалась деятельной, за пару лет вернула почти все земли, которые Россия потеряла в начале Гражданской войны, но не успокоилась, теперь самым энергичным образом – неважно, что с помощью Коминтерна – ищет, как еще расширить пределы империи. Почему неважно, что с помощью Коминтерна? Да потому, что мы со Сметониным верили, что царство антихриста не на века, пройдет несколько десятилетий – оно переродится, а значит, Спаситель восторжествует над сатаной и на этих новых для себя землях. То есть совсем скоро и они сделаются Святой землей.

Надо сказать, что в России всегда понимали – царская власть от Бога, считали само собой разумеющимся, установленным изначала, что царь и превыше, и славнее патриарха”.

“На эту тему, – говорила Электра, – отец мог рассуждать еще долго, но Зуеву, видно, надоело слушать, и он перебил подследственного, сказал: «Ну и как Сметонин – принял, что от вас услышал?»”

Отец: “Если исключить детали – да”.

Зуев: “Хорошо, Жестовский, пусть у Сметонина вопросов к вам не было, но у меня они есть. Если я вас правильно понял, коли наша власть от Бога, у нее должна быть своя литургика?”

Отец: “Естественно”.

Зуев: “А раз естественно, какая она? Попрошу четко, ясно, так, чтобы понял не только я – всякий, кому попадутся ваши показания”.

Отец: “Но в двух словах не получится”.

Зуев: “А в двух словах никто и не требует. Бумага в наличии, машинка тоже на ходу”.

Отец: “Хорошо. Сейчас мы всей страной строим коммунизм, это наше Общее дело, по-гречески «Общее дело» и есть «Литургика». Строительство рая на земле само по себе наше раскаяние в грехе, за который мы когда-то были изгнаны из Эдема, во всех последующих грехах, которые родом из того, первого. Оно есть готовность на любые лишения, на любые страдания, только бы заслужить прощение Всевышнего, снова оказаться рядом с Ним в райских садах.

Я недаром вчера заговорил о Коминтерне, потому что другое наше служение, конечно, во́йны. Их прообраз – всех до одной – завоевание избранным народом Земли обетованной. Мир сотворен Господом, и мы живем с верой, что однажды весь Земной шар со всеми, кто на нем живет, сделается Землей обетованной. За это и воюем. Оттого каждое большое сражение с нашими врагами есть грандиозная литургия под открытым небом.

В мирное время, – продолжал Жестовский, – сражения заменяют военные и штабные учения, а также ни красотой, ни благолепием не уступающие церковным службам военные парады. Вся эта «однообразная красивость пехотных ратей и коней, лоскутья победных знамен и сиянье шапок этих медных, насквозь простреленных в бою». Ведь суть и одного, и второго, и третьего – отвоевание, возвращение Божьего мира из-под власти греха”.

“Отец говорил, – рассказывала Электра, – что он, как изложил свои представления о миссии верховной власти, замолчал, молчал и Зуев, ждал, потом говорит: «Это, Жестовский, всё, что вы хотели сказать следствию?»”

Отец: “Пожалуй, да”.

Зуев: “Хорошо. Было познавательно. В любом случае для меня много нового. И сформулировано четко, без околичностей. В общем, на данный момент дополнительных вопросов у следствия к вам нет. Позже, может, и появятся, но пока сказанное вами нам необходимо обдумать. Обдумать самым тщательным образом. А до тех пор другая тема”.

И они, по словам Жестовского, вернулись к Сметонину.

“Вот вы, Жестовский, – сказал Зуев, – во время допроса неделю назад показали, что Сметонин собирался добиться перерождения Советской власти, изнутри изменить саму нашу сущность. Нам теперь ясно, что он действовал через прокурора СССР Вышинского и генерального секретаря ЦК партии Иосифа Сталина. Обоих, сделав ставку на их доверчивость, Сметонин по большей части использовал «в темную».

То есть дело не ограничилось разговорами, благодаря Вышинскому и Сталину он очень продвинулся, может, даже достиг решающего успеха. Во всяком случае вы, Жестовский, утверждаете, что за двадцать лет русская церковь приобрела больше мучеников и заступников, чем Римская курия за двадцать веков.

То есть благодаря вам, Жестовский, мы сейчас осведомлены о планах Сметонина и о том, как далеко он зашел. Теперь что касается лично вас. Пока всё, что вы соглашаетесь на себя взять, – продолжал Зуев, – голое теоретизирование. Да, планы были, несомненно были, но нет и намека, что вы пытались их осуществить. Ощущение, что конкретная работа вам вообще была неинтересна.

Разумеется, Жестовский, враждебные намеренья тоже подпадают под статьи уголовного кодекса. Мы от них не отворачиваемся, расследуем и преследуем со всей строгостью. Но сейчас меня вот что занимает: вы-то хоть что-то делали или только сами себе баки заливали? А дальше что, ни шагу?”

Отец: “Нет, гражданин следователь, были не только намеренья, но и деяния. Конечно, со Сметониным равнять нельзя. На него работали очень влиятельные люди. Соответствующий и результат. Мои возможности были скромнее, но и я по мере сил трудился, имея в виду перерождение СССР”.

Отсюда и начинается телегинская тема.

Зуев: “Деяния – это то, что надо. Деяния всегда на первом месте. Так что не томите, Жестовский, рассказывайте. Подробно и ничего не упуская. Нас всё интересует”.

Отец: “На следствии сорок седьмого года по делу романа «Царство Агамемнона» мною уже было показано, что осенью сорок пятого года, то есть двумя годами ранее, я помогал Сергею Телегину расследовать дело Гавриила Мясникова, когда-то члена ЦК и известного раскольника, позже эмигранта. После нашей победы над Германией он решил вернуться обратно в Россию.

За успешное расследование данного дела Сталин вынес Телегину личную благодарность, дал орден, вдобавок, скакнув сразу через ступеньку, Сережа получил погоны комиссара госбезопасности третьего ранга. Следствие оказалось непростым, потому что имелся приказ того же Сталина сломать Мясникова, который, хоть и не без труда, мы в конце концов выполнили.

Пытаясь найти, где подследственный даст слабину, я с карандашом в руках раз за разом перечитывал его рукопись «Философия убийства», которую он привез с собой из Франции. Главная ее тема – как он, Мясников, организовал и осуществил убийство великого князя Михаила Романова. Как известно, по той же схеме в Алапаевске были убиты полтора десятка других великих князей Романовых и, наконец, в Екатеринбурге бывший царь Николай II с семейством.

Сделанные тогда выписки мне очень помогли при работе над «Царством Агамемнона». Но роман – дело прошлое, для нынешнего следствия, думаю, интереснее другое применение моих выписок”.

Зуев: “Поясните, какое именно”.

Отец: “В том же сорок пятом году я осознал, что и новой переродившейся России не меньше прежней будут нужны кадры чекистов. Главное же, воспитание этих кадров – дело нескорое, трудоемкое, то есть начинать его необходимо немедленно. И другое: я понял, что, как для Мясникова лучшей школой оказалась диверсионно-подрывная работа против проклятого царизма, кадры будущих чекистов должны коваться в борьбе против нынешнего режима”.

“То есть следствие понимает вас так, Жестовский, – даже не скрывая напряжения, сказал Зуев, – что вы решили готовить комиссара госбезопасности третьего ранга Сергея Телегина для диверсионно-подрывной работы против Советской власти?”

Отец: “Да, правильно. Только необходима поправка – сейчас он уже не комиссар госбезопасности, в сорок шестом году его разжаловали в капитаны и отправили начальником небольшого лагеря в Магаданской области”.

Зуев: “Это неважно. Главное, что в то время, когда вы вербовали Сергея Телегина для диверсионно-подрывной работы, он был именно что комиссаром безопасности. Я не ошибаюсь?”

Отец: “Да, верно”.

Зуев: “Тогда, прежде чем начнете давать показания, объясню некоторые вещи. Нужно, чтобы вы ясно поняли, чего мы от вас ждем. Первое: нас интересует полный список и вся система подготовки сотрудников НКВД для диверсионно-подрывной операции. Кто ее распланировал и разработал: вы в одиночку или она плод коллективных усилий? Тогда когда и с кем конкретно сотрудничали?

Дальше: с начала и до конца программа, учебные материалы и методические пособия, спецсредства, также, конечно, весь комплекс практических занятий и тренировочных упражнений. В общем, всё до последней косточки. Понятно, Жестовский?”

Отец: “Понятно, гражданин следователь, я и сам заговорил о Телегине, потому что давно решил писать явку с повинной, во всем чистосердечно признаться”.

Зуев: “Хорошо, Жестовский, вижу, мы найдем общий язык, слушаю вас”.

Отец: “Мясников уже лежал во рву, а у меня выписками из его «Философии» дома весь стол завален. Так сказать, память. И вот как-то я их смотрю, перебираю, что-то даже перечитываю, о романе еще речи не было. Тут же думаю, что с этим добром делать: выкинуть – вроде жалко. Отправить на антресоли – за всю жизнь я ни разу ничего оттуда не достал.

И вдруг понимаю, что, если собрался готовить Телегина для службы в органах государственной безопасности будущей России, из мясниковских выписок выйдет идеальное учебное пособие!”

Зуев: “Значит, главное учебное пособие – рукопись «Философии убийства» Гавриила Мясникова?”

Отец: “Да, верно. Но пока на каждой странице у меня по несколько цитат из рукописи – ни читать, ни запоминать неудобно. Я еще по годам в семинарии знал, что если сам, от руки, что-нибудь перепишешь, считай, запомнил; прибавьте, что у Сережи отличная зрительная память, гораздо лучше, чем у меня. И вот через неделю я вручаю Телегину целую пачку открыток, которые печатало и распространяло Ведомство Учреждений императрицы Марии. В молодости я был страстным филокартистом, открыток Ведомства у меня штук триста, не меньше, много дубликатов.

Любой филокартист, – продолжал отец, – знает эти открытки; они очень красивы и отлично отпечатаны; дело было поставлено так, что для Ведомства работали лучшие фотографы, держать их в руках, рассматривать – одно удовольствие. Вся Россия, какой она была. Знаменитые храмы, крепости, примечательные мосты, дворцы и театры, сельские усадьбы с каскадами прудов и парками, тут же изумительные пейзажи, от Кавказских гор и субтропиков до арктических льдов, вперемешку с народностями, которые населяют просторы империи. Каждая в своих национальных костюмах и в привычной обстановке.

Например, украинская мазанка под соломенной крышей, двое крестьян в шароварах, подвязанных кушаками, и рубахах. Рядом на лугу девушки в вышиванках водят хоровод. На другой открытке юрта калмыка-кочевника; он сам в бекеше, а дальше, чуть не до горизонта распластанный в галопе табун лошадей – ветер, будто волну, кладет туда-сюда конские гривы. В общем, – объяснял Зуеву отец, – если написать на оборотной стороне цитату из мясниковской рукописи, заниматься удобно.

Строка за строкой самым напряженным образом заучиваешь, а когда видишь, что устал, в голову уже ничего не лезет – перекур. Перевернул открытку лицевой стороной – и рассматриваешь, любуешься. Рассудив, что именно так поставлю обучение, я выдал Сереже пятьдесят открыток, и он за неполных три дня работы своим мелким, почти каллиграфическим почерком всё, что необходимо, переписал.

Дальше я взял у него открытки и разбил их по темам. Получилось что-то вроде глав: пустая карточка, на ней, к примеру, «Отношение к женщине», следом пять-шесть открыток с выписками и новая тема, скажем, «Отношение к классовым врагам». Сделав это, я нанизал открытки на перекрученную лесу из конского волоса, в итоге получилась полновесная связка самого ценного, что было в мясниковской «Философии убийства». Повторюсь, – продолжал отец, – главное, очень удобно, что надо – найдешь одним движением, Телегин сразу оценил”.

Зуев: “Подследственный Жестовский, скажите, сколько всего было глав и по порядку их перечислите”.

Отец: “Глав было четырнадцать или пятнадцать, точно не скажу и с ходу тоже не перечислю. Кроме тех, что упомянул, были главы: «Отношение к товарищам по революционной борьбе», «Быт», «Отношение к природе», «Эстетика и чувство прекрасного», «Отдых революционера». Думаю, к завтрашнему допросу вспомню и остальные”.

Зуев: “Теперь такой вопрос, подследственный Жестовский: скажите, когда вы предложили комиссару госбезопасности Сергею Телегину учиться по рукописи отщепенца и антисоветчика Мясникова, он не удивился? Тут же и без возражений согласился?”

Отец: “Нет, почему, поначалу Сергей Телегин очень даже настойчиво допытывался, зачем я хочу, чтобы он брал пример с отъявленного контрреволюционера и врага нашей родины, которого совсем недавно мы сами разоблачил”.

Зуев: “И что, Жестовский, вы отвечали?”

Отец: “Я говорил, что это потом, когда переродился, он стал врагом, а раньше был большевиком и чекистом, каких поискать. Объяснял Сереже, что перерождение – один из важнейших законов мироздания, оно всех касается – и стран, и народов, и отдельных людей. Не будь перерождения, сейчас нам и со Спасителем не на что было бы надеяться. Повторял, что мы ведь оба знаем, что прежде Мясников был честнейшим солдатом партии, во время стычек с казаками под пули лез, готов был отдать за товарища жизнь, – вот этого Мясникова ты, Сережа, и должен взять за образец. Говорю: вот сатана, а вот мы, стараемся, служим ему не за страх, а за совесть. Но минет время, и мы уже другие, о нечистой силе и слышать не хотим. Как и все верующие, ждем Спасителя, только на Него и уповаем”.

Зуев: “И что Спаситель?”

Отец: “А что Ему делать, коли мы раскаялись? Возвращается”.

Допрос от 27 февраля 1954 г.

Зуев: “Я тут переговорил с коллегами, мы сошлись, что для следственного эксперимента необходим полный текст ваших выписок из Мясникова. Так вот, Жестовский, что нужно, чтобы их восстановить и сколько времени на это уйдет?”

Отец: “Понадобится рукопись «Философии убийства» и дня четыре, только чтобы никто не дергал”.

Зуев: “И все один в один?”

Отец: “Да, один в один, я помню, что брал. Работа нетрудная. А вообще есть шанс, что и «Философия» не понадобится”.

Зуев: “Как это? Вы что, наизусть помните?”

Отец: “Нет, наизусть не помню, но может статься, что у вас мои выписки уже есть, последние семь лет тихо-мирно лежат, пылятся в архиве”.

Зуев: “Откуда? Телегин пока не арестован”.

Отец: “Телегин тут ни при чем. Насколько я понимаю, выписки из Мясникова вместе с другими бумагами были вами изъяты еще при обысках по делу «Царства Агамемнона»”.

Зуев: “Жестовский, поясните следствию. Если я вас правильно понял, материалы, по которым вы обучали комиссара госбезопасности третьего ранга Сергея Телегина, в сорок седьмом году были нами изъяты по адресу: Протопоповский переулок, дом 10, квартира 14”.

Отец: “Нет”.

Зуев: “Тогда где?”

Отец: “У нас на Протопоповском было мало места; когда я закончил «Царство Агамемнона», подготовительные материалы для романа, среди них и «Философию убийства» – выписки из нее я использовал очень обильно, ведь Мясников был главным персонажем «Агамемнона» – другие книги якутка сложила в сундук и переправила в мастерскую моего друга, графика Алексея Карамелова. У него от Союза художников была треть чердака по Большому Афанасьевскому, а у нас – старинный кованый сундук; он сказал, что возьмет его с барахлом, вместо лавки поставит в прихожей. У Карамелова выписки и были изъяты. Большой Афанасьевский, дом 11, квартира 34”.

Зуев: “А Карамелов может подтвердить ваши показания?”

Отец: “Нет, не может. Мне известно, что в пятьдесят первом году он скончался в лагере”.

Зуев: “Понятно. Всё же сундук не иголка, чем черт не шутит, может, и найдется”.

Допрос от 5 марта 1954 г.

Зуев: “Сундук будто в воду канул, сундука нет, нет и выписок”.

Жестовский: “Я уже говорил, что могу всё восстановить”.

Зуев: “Так и сделаем, а дальше следствие ждет, что вы, Жестовский, покажете, как с помощью этих открыток Ведомства императрицы Марии собирались добиться перерождения комиссара госбезопасности третьего ранга Сергея Телегина. Показывать будете следующим образом. Сначала вкратце для машинистки повторите, откуда сделаны выписки и для чего вы их намеревались использовать. То есть название рукописи, кто ее автор. Бегло его биография.

Дальше – как рукопись Мясникова попала к вам в руки и как помогла при расследовании его дела. Ход следствия и результат. Потом несколько слов о романе «Царство Агамемнона», в частности, что вас заставило сделать Мясникова главным героем. Наконец, что нас сейчас интересует в первую очередь – Мясников и измена родине Сергея Телегина. Давать показания будете по трафарету: сначала называете машинистке тему. Потом медленно, членораздельно, чтобы и разобрала и успела, диктуете одну выписку за другой. Если можете, со знаками препинания.

Потом по шаблону новая глава. Естественно, добавляете всё, что говорили Телегину по ходу дела. То есть по какой причине отобрали именно данную цитату. Почему, не зная ее, в органах безопасности будущей России Телегину не занять достойного места. И так до конца. Понятно?”

Отец: “Да, понятно”.

Зуев: “Тогда за работу. На всё про всё у нас есть неделя”.

Кожняк: “Ну и что – восстановил? Пока нет «Агамемнона», для нас это важно”.

Я: “Нет, не восстановил, то есть восстановил всего пять тем и двадцать открыток”.

Кожняк: “И что за темы?”

Я: “Первая – что Мясников думал о Достоевском, вторая – о Толстом, третью Жестовский озаглавил «Страсти по Мясникову», четвертая – «Нравственные терзания», есть и пятая – «Историческая обреченность Романовых»”.

Кожняк: “Жалко, что не все, но и за то, что есть, спасибо”.

Отец говорил Электре, что, по новой делая выписки из Мясникова, он тихо-мирно лежал на шконке и, будто после именин, перебирал подарки, которые получал за последний месяц, как началась и не думает кончаться светлая полоса. Следователь и вежливый, и интеллигентный, не то что ни разу не ударил, го́лоса не поднял, вообще, думал отец, такое ощущение, что они нашли общий язык, понимают друг друга, хотят друг другу помочь.

Это, что они друг друга понимают, было для отца большой радостью – и он был горд, что не стал таиться, при первой возможности выложил всё, что за тридцать с лишним лет успел надумать о литургике. Конечно, до служебника было еще далеко; полный литургион – дело не для одного десятка людей и многих лет работы; но что мысли, на которых он будет покоиться, из которых расти, удалось свести вместе, достойно изложить, – стало огромной удачей.

И отец знал, что, как бы теперь ни сложилась жизнь, ничего не пропадет. Пусть даже он больше ничего не сделает – придет время, и кто-нибудь, роясь в лубянском архиве в телегинском деле от пятьдесят третьего – пятьдесят четвертого года, найдет стенограммы допросов его, Жестовского, а в них то, что поможет нам спастись.

Отец, однако, жаловался Электре, что через неделю Зуева словно подменили. Говорил, что едва его ввели в следовательский кабинет, он понял, что прежнее единение душ растаяло, будто дым. Жесткий, холодный человек, исполнитель, которому даны точные указания, как он должен вести и к какому результату привести это телегинское дело. Впрочем, по внешности, говорил отец, Зуев по-прежнему держался вежливо, и пока в графу убытков отец записал только куда-то исчезнувшую доверительность. “Но ее, – повторил он Электре, – нам всем и всегда не хватает”.

Допрос от 20 марта Зуев начал с того, что показания, которые Жестовский дал за месяц, были прочитаны его, зуевским, начальством самым внимательным образом, произвели сильное впечатление. Так что их с Жестовским работа одобрена, и общее мнение, что путь, которым до сих пор шло следствие, верен. Дело несомненно имеет перспективу, уже в недалеком будущем начнутся аресты.

Отдельный разговор, сказал Зуев, был о нем, о Жестовском. Начальство согласилось, что, если подследственный будет и дальше добросовестно сотрудничать, органы МГБ представят в суд ходатайство о переквалификации содеянного Жестовским, соответственно, о переводе его из категории обвиняемых в категорию свидетелей обвинения.

“И мы уверены, – повторил Зуев, – оно будет удовлетворено”.

Отец поблагодарил, и Зуев, даже не упоминая Мясникова, продолжал: “Ну раз договорились, продолжим. Для начала следующий вопрос. Вот вы, Жестовский, старый опытный зэк, четыре ходки, три от звонка до звонка то есть, что к чему хорошо понимаете, в связи с этим и что я хочу услышать. Как думаете, почему вы были арестованы именно на Пермском железнодорожном вокзале?”

Отец в тон ему: “Отвечаю как старый зэк. Почему – и ежу понятно. Думаю, вы за мной с Петьком следили, а тут такой пер – с гастролей. Денег полный сидор. Затарились хрустами по самое не балуй. Вы и решили: пока мы бабки не скинули, надо арканить. Брать, как говорится, тепленькими”.

Зуев: “Нет, Жестовский, нет. Причина другая. Давайте дальше”.

Отец: “Тогда Алимпий. С тех пор, как я у него две недели прожил, вы хотели через меня на него и Сбарича выйти”.

Зуев: “Нет, Жестовский, снова мимо. Даже удивляюсь, что после стольких разговоров не слышу правильного ответа”.

Отец: “То есть Телегин?”

Зуев: “В яблочко. Ну да, кто еще? Я, Жестовский, буду предельно откровенен. Сведения, которые сообщу, идут под грифом «совершенно секретно». Начальство дало на это санкцию по единственной причине: необходима ваша помощь. Дело срочное, на хождение вокруг да около времени нет. Когда-то вы, Жестовский, думали о перерождении нашего государства, при поддержке Телегина надеялись свергнуть власть сатаны. Вернуть на землю Спасителя.

Похоже, ваша мысль о перерождении кому-то крепко запала в голову. Мы полагаем, что в органах безопасности целая группа старших офицеров сделала на него ставку. Но это не то перерождение, о котором вы, Жестовский, пеклись. Сейчас, когда партия решила очистить органы от убийц и садистов, их задача вернуть всё на круги своя, снова упрочить власть сатаны. Так что, думаю, мы в одной лодке.

Наши противники, – продолжал Зуев, – весьма влиятельны. У них достанет сил развалить любое дело, но самое главное – у них везде свои люди. Если они выяснят, что ваш арест связан с Телегиным, вам не жить. Вы и в одиночной камере сидите не в награду, а по соображениям безопасности. Из тех же соображений мы распустили слух, что будем вас судить за изготовление и сбыт предметов культа.

Не самом же деле на Пермском железнодорожном вокзале на вас надели наручники не из-за художеств с Петьком – гастроль по уральским приходам никого не волнует – суть в том, что месяцем раньше, как раз на вокзальном переговорном пункте, был засечен ваш, Жестовский, звонок дочери в Магадан. Прослушать его не успели, но решили, что обнаружен канал связи, которым пользуются заговорщики.

С тех пор на вокзале был установлен пост, мы ждали, когда вы снова объявитесь. Само собой, тот ваш звонок дочери нас по-прежнему интересует. Но дело не в нем одном, сейчас вам принесут две папки писем, мы убеждены, что всё это шифровки, но кода у нас нет. А без кода мы бессильны, если вы нам тут поможете, требуйте что хотите, отказа, Жестовский, ни в чем не будет”.

Отец: “Я уже сказал, что готов сотрудничать со следствием самым добросовестным образом”.

Зуев: “Хорошо, Жестовский, очень хорошо. Раз так, начнем как раз с пермского звонка. Первое, что нас интересует: что́ вы через дочь хотели передать Телегину, а Телегин вам? Второе: какими условными словами и обозначениями пользовались, чтобы ваше сообщение не привлекло внимания и не было перехвачено? – И продолжал: – Считайте эти вопросы проверкой доброй воли. Если ее найдем, наши отношения упрочатся, а коли ударитесь в ложную романтику, решите, что не должны, не имеете права закладывать собственную дочь, ее мужа, – не обессудьте”.

Отец: “Я уже говорил и повторю снова: я подпишу любые показания, которые следствие сочтет нужным. Считаю, что здесь, как и с Господом – для нас, простых смертных, пути государства неисповедимы. Государство само решает, что ему и всем нам на пользу, а что во вред, мой же долг ему споспешествовать”.

Зуев: “Отлично, Жестовский, отлично. Теперь повторю вопросы. Первый: право ли следствие, подозревая, что вы и Телегин долгое время поддерживали тесную связь? Второй: что́ именно вы передали Телегину через свою дочь Галину, когда вышли с ней на связь 11 ноября 1953 года и какие именно указания получили тогда же, 11 ноября, от Телегина? Третий: какими условными словами и обозначениями пользовались, чтобы ваши сообщения не были перехвачены и расшифрованы?”

Отец: “Отвечаю по порядку. Насчет Сергея Телегина. Да, подозрения следствия обоснованны, я действительно нахожусь с Телегиным в давней связи.

Теперь пермский разговор с дочерью. Разговор с Галей я не шифровал и его перехвата не опасался, соответственно, никакими условными словами и обозначениями не пользовался.

Цель же звонка следующая. Галя очень страдала, что с начала сентября-месяца того же года перестала переводить мне деньги. Телегин начал бояться, что его вот-вот арестуют, и тогда Галя на руках с маленьким ребенком останется без копейки. Решил копить. Не разрешал перевести мне и рубля.

Но сначала спасибо Алимпию, потом Петьку, я теперь сам греб монету лопатой, нужды в Галиных переводах не было. Вот и захотелось позвонить, успокоить, сказать, что денег у меня куры не клюют, живу как король. Ни в чем не нуждаюсь, наоборот, с радостью оплачу их с Телегиным отпуск в Москву – всё, от билетов до еды – и Крым или Кавминводы – любой санаторий по выбору”.

“Отец рассказывал, – продолжала Электра, – что только он закончил объяснять Зуеву, почему решил позвонить мне в Магадан, как в кабинет постучался охранник с двумя толстыми папками.

«Зуев положил их передо мной и, развязав тесемки, говорит: “Ладно, пермский звонок подождет, сейчас нам необходимо расшифровать письма. То есть нужен код, потому что подобного добра у нас не две папки – двести двадцать две – может, и больше. Четыре месяца назад, когда было решено начать слежку за Телегиным, мы на магаданском и московском почтовых узлах посадили по два человека, чтобы просеивать письма в его лагерь и из него. Изымаем всё подозрительное, вот накопилось. Конвойный отнесет папки вам в камеру, допросов пока не будет, сидите работайте, нужен результат. Код и на пробу несколько расшифрованных писем”.

Когда конвой меня выводил, Зуев решил, что какие-то важные вещи он упустил, и уже в коридоре стал объяснять, сказал: “Да, еще вот что, вам это может пригодиться: в одной папке письма зэков, в другой – письма их родни. В смысле симпатических чернил проверили, не ищите, ничего нет. Ни оттуда, ни туда. Почерк тоже нигде не меняется.

Мы знаем, что такое начальник лагеря. Захочет убить зэка – убьет, никто слова не скажет, то есть ясно, что Телегин, стоит ему заикнуться, и зэк в письме домой напишет, что хочет начальник, то же самое в Москве – родня всё галопом доставит по нужному адресу. Да и сам Телегин к любой зэковской открытке может приписать, что захочет. Так вот никаких приписок мы не нашли. Нигде, ни одной.

Шифровальный код тоже загадка. У нас отличные специалисты, если надо, взломают что хочешь, а тут, говорят, перепробовали все подходы, ничего не получается. Похоже, письма впрямь шифрованные, но ключ больно хитрый, не дается. И последнее. На пару писем обратите особое внимание. В одной блок марок. Я старый член эмгэбэшной секции при Союзе филателистов. Сами понимаете, возможности немалые, соответствующая и коллекция, но по тонкости работы ничего равного не встречал. С трудом удержался, руки чесались, так хотелось, чтобы этот блок был в моем кляссере.

Думаю, с точки зрения шифровального дела, очень любопытны письма с шарадами, загадками и со школьными математическими задачками, которые зэки помогали решать своим детишкам на воле. Что шарадами можно передать что хочешь и кому хочешь, понятно.

Письма, где зэки рассказывали о Колыме, я давал дочке. Ей восемь лет, с географией совсем швах, а тут после этих писем с зоны учительница на родительском собрании сказала, что флору и фауну Магаданской области дочь знает лучше, чем она сама. И дома мы впятером – я, жена, дочь и родители жены – играем в шарады, так дочь обыгрывает нас раз за разом. Дед – он философ, кандидат наук, даже обиделся, сказал, что больше с нами играть не станет”»”.

Электра говорила, что, по словам отца – который и сам когда-то из своей беломорской ссылки слал ей и Зорику похожие письма, – дальше десять дней его никто не трогал. Считалось, что он сутки напролет ищет шифр.

“Но даже, если бы так и было, – говорил отец, – я вряд ли бы преуспел: ведь я не знал, и как подступиться к подобной работе. Впрочем, в моем случае, – объяснял Жестовский дочери, – профессионал был не нужен, было ясно, что расшифровывать нечего, никто ничего не прячет, всё на поверхности. Это просто смертная, убийственная тоска по дому, по детям, которую я и по себе хорошо знаю. И вот, – говорил отец, – я перебирал, рассматривал один за другим пожелтевшие, плохой бумаги листочки с замечательными рисунками: карандаш, а ощущение, что масло и холст. Люди рисовали что было вокруг, и я смотрел на эту скудную колымскую растительность – на стайку желтых, светящихся на просвет лиственниц и куртину кривых, пятнистых берез в затишке́ у ручья, на травы и разноцветную болотную ягоду – морошку и голубику, бруснику и клюкву. На стланик, покрывающий соседние с лагерем сопки. Закаты и восходы, как они были видны с развода, затмение солнца и Полярное сияние, а вдали тонкая полоса прибрежного песка – это уже с большого отвала около шахты”.

Отец нашел и блок марок, о котором говорил Зуев. Сделаны они были виртуозно, внутри блока и по периметру каждый зубчик обойден иглой из рыбьей кости так, что любую марку одним движением можно вырвать из блока и клеить на конверт. На первой, с номиналом в двадцать копеек, географическая карта, лагерь на ней – маленькая точка, а справа, слева и прямо на восток до горизонта и островов Феклистова – Охотское море.

На других марках – бараки с плацом для развода и дымком, который стелется над котельной, оперчасть, зона со сторожевыми вышками и часовыми с винтовками, колючей проволокой и следовой полосой, которая, огибая зону, вьется по снегу между двумя невысокими сопками. Но самой красивой была последняя, номиналом в один рубль. В центре ее – та же зона и белый утоптанный снег плаца, на котором четко, будто по трафарету, выведено “СССР”.

“Отец говорил, – рассказывала Электра, – что, когда после десятидневного перерыва его снова повели на допрос, он понимал, что на хорошую встречу надеяться нечего. Ни ключа, ни кода он не нашел, ничего не расшифровал, более того, собирался сказать Зуеву, что искать их – пустое дело. В общем, иллюзий не было, отец знал, и как будет идти разговор, и чем закончится. Оттого был настроен до крайности мрачно. Впрочем, считал, что кое-что он уже унес в клюве: почти двухмесячная передышка – за это время он отъелся и отоспался, – как бы дальше ни сложилась судьба, была большой удачей. При прочих равных могла помочь выжить.

И вправду, в следовательском кабинете, едва часовой сдал его с рук на руки, Зуев без предисловий спрашивает: «Ну что, Жестовский, какие успехи?»

Отец понимал, что отвечать надо с толком, с чувством, с расстановкой, то есть медленно и подробно, чтобы было ясно, что все десять дней он упорно работал, баклуши не бил. Вот он и принялся объяснять Зуеву, что ни в шарадах, ни в загадках, ни в математических задачах никакого второго дна обнаружить не удалось, задачки взяты из школьных задачников и решены правильно.

Единственное, к чему можно придраться, – к маркам. Сами по себе они сделаны безупречно, тут всё чин чином, но на них нарисован лагерь, насколько он, Жестовский, понимает, нарисован верно, то есть с бараками, оперчастью и сторожевыми вышками. Но ведь лагерь – режимный объект, изображать его без специального разрешения – преступление. Лагерный цензор не мог об этом не знать, и то, что он пропустил марки, не вымарал их, серьезное упущение. Он, Жестовский, считает, что без служебного расследования здесь не обойтись.

Пока отец говорил и про задачки, и про марки, Зуев его ни разу не перебил, но сидел чернее тучи.

«Наконец, – говорит отец, – я закончил».

Будто взвешивая то, что услышал, Зуев еще минуту молчит, затем цедит сквозь зубы: «Я вас хорошо понял, Жестовский, надеюсь, и вы меня поймете. То, что я сегодня услышал, будет иметь для вас очень серьезные последствия. Не знаю, почему вы не захотели пойти нам навстречу. Пеняйте на себя, я старался, чтобы телегинская история обошлась вам как можно дешевле, теперь дело пойдет обычным порядком. Вы поняли, Жестовский?»

Отец: «Понял, гражданин следователь».

Зуев: «Помню, на последнем допросе вы обмолвились, что находитесь с Сергеем Телегиным в постоянной связи. Это ваши слова?»

Отец: «Да, мои».

Зуев: «Мы можем занести их в протокол?»

Отец: «Можете».

Зуев: «Тогда скажите следствию, при каких обстоятельствах была установлена эта связь между вами?»

Отец: «Дело было еще до войны, в тридцать девятом году, примерно в марте-месяце».

Зуев: «То есть вскоре после того, как вы начали строить планы перерождения нашей страны?»

Отец: «Да, именно так. Когда – даже могу сказать точно, до дня».

Зуев: «Слушаю».

Отец: «27 марта тридцать девятого года мы со Сметониным, как обычно, гуляли по Бульварному кольцу, и Сметонин рассказывал, чего ему удалось добиться благодаря помощи генерального прокурора СССР Вышинского, а где Андрей Януарьевич пока упирается, считает, что идти с этим к Сталину слишком рискованно. Вышинский был трус каких поискать, но результаты всё равно были впечатляющие.

Я сказал Сметонину про результаты, что просто поражен ими, сказал, что если и дальше дела пойдут не хуже, скоро мы сломаем хребет сатане. Потом вернулся на Протопоповский и стал думать: а что я сам могу сделать для торжества Спасителя, или я обыкновенный трутень, год за годом хожу, точу лясы, а толку от меня как от козла молока?

Дома никого не было, я сидел, смотрел в окно, был вечер, и вдруг вспомнил, что недели две назад дочь Галина говорила, что Сережу Телегина еще зимой уговаривали перейти в церковный отдел, хоть он поначалу и ни в какую, прямо плакался, что попы для него темный лес, что́ ему среди них делать, неизвестно. И еще дочь сказала, что перейти в церковный отдел Сереже, хотел он того или не хотел, было необходимо. Берия его на дух не переносит, и, пока был он в контрразведке, то есть на виду, дело в любой момент могло кончиться плохо. А церковный отдел – застойное болото, так что есть шанс, что о Сереже забудут, отсидится там сколько надо и опять вернется в контрразведку».

Зуев: «Ну и что?»

Отец: «И тут мне пришло в голову, что если я, не пропуская ни дня, стану заниматься с Телегиным, натаскаю его и в теологии, и в литургике, и в каноническом праве, может быть, смогу сказать, что в неизбежной скорой победе Спасителя над сатаной есть и моя лепта. Конечно, на возможности, подобные сметонинским, надеться нечего, но достаточно, что перестану быть дармоедом, сделаюсь полезной человеческой единицей.

Помню, что Сережа тогда посопротивлялся-посопротивлялся, затем согласился, и вот мы с ним стали ходить в Синодальную библиотеку. Всё, что я ему здесь давал читать или он сам находил, для него было до такой степени непривычно, что я впервые видел Телегина совершенно растерянным. Тем не менее он не отлынивал, не филонил, занимался очень упорно, и мы медленно, но продвигались.

Не скажу, что через месяц-другой церковное право, например, сделалось ему интересно, это преувеличение, но он видел, что без наших штудий в новом отделе ему будет совсем тошно. Как и полагается, мы начали с азов. Я растолковывал Писание, слово за словом, и Бытие, когда речь шла о семи днях творения, и заповеди. Сережа и раньше относился к моим знаниям серьезно, а тут я просто купался в его ученическом обожании. В готовности невзирая ни на что учиться и выучиться.

Ясное дело, я тоже старался, корпел над книгами, часами готовился к каждому уроку. И даже не заметил, как привык над божественным думать на пару с Сережей. Пришла в голову мысль, но уже как бы не одному, вместе с Сережей, и раз она не только моя – наша общая, я ее со всех сторон осмотрю, прикину, поймет ее Сережа или, наоборот, она только собьет его с толку, посеет в душе ненужные сомнения.

А сомнение, – продолжал отец, – вы, гражданин следователь, знаете не хуже меня, штука не просто плохая, оно всё разрушает, по самой прочной постройке иногда так пройдется, что камня на камне не оставит. Я тогда многое в себе переоценил.

Были мысли, которыми прежде прямо гордился, например, Сметонину они настолько нравились, что каждую он к себе в тетрадку записывал, а теперь, стоило посмотреть на них Сережиными глазами, вижу: никчемное жонглирование, никому не нужная эквилибристика. В общем, пустышка, в которой, сколько ни ищи, нет ни Бога, ни правды. Подобное, чтобы не было соблазна, я сразу отбрасывал, и больше в эту сторону ни ногой. Опущу перед собой шлагбаум и поворачиваю назад. Так и шло. Головы разные, а одной без другой ничего до конца не додумать.

Мне это, гражданин следователь, – продолжал отец, – с Сережей было легко, ведь я понимал, что если он какую-то мою мысль не примет, значит, для нашего дела от нее лишь вред, и наоборот, если чувствую, что примет, радуюсь как дитя. В общем, и полугода не прошло, а я привык быть с Сергеем Телегиным в постоянном духовном общении, в церкви подобные вещи не редкость, всем известны. Особенно когда речь идет о старце и его послушнике».

Зуев: «Хорошо, в тридцать девятом году в Синодальной библиотеке или когда вы в Протопоповском, а Телегин на конспиративной квартире в Лаврушинском – идти недалеко, и вы будто шерочка с машерочкой сутки напролет друг от друга не отлипаете, для духовного общения все условия. Ну а потом, дальше, когда вас снова посадили, и теперь, когда вы на воле, а ваш ученик Телегин за восемь тысяч верст от Москвы командует колымским лагерем, какие отношения вы с ним поддерживаете и как это делаете?

Не виляйте, Жестовский, отвечайте четко, конкретно, с помощью каких средств связи вы поддерживали и поддерживаете ваши отношения с Сергеем Телегиным: радиосвязь, письма, может быть, нарочные или телефон? Напоминаю, на Пермском вокзале мы уже засекли ваш звонок на Колыму. Или какие-то другие спецсредства?»

Отец: «Нет, телефоном мы не пользовались. После освобождения я звонил дочери дважды, оба раза разговаривали по одной минуте: слишком дорого. Писем ни Сереже, ни дочери я не писал, послал несколько открыток, поздравлял их с днем рождения и с Новым годом. Что нарочных, что радиосвязь нам с Сережей тоже взять было неоткуда».

Зуев: «А что было?»

Отец, – рассказывала Электра, – даже с раздражением: «Да что раньше, то и сейчас. Мы вместе думали, всё важное понимали на пару, зачем нам радиосвязь?»

Зуев: «Ну что ж, духовное общение – значит, духовное общение. Просто вы, Жестовский, не вчера родились, должны знать, что за духовное общение у нас тоже судят. Бывает, и без снисхождения. И еще хочу, чтобы вы знали: мы разочарованы, очень разочарованы», – продолжать он не стал, вызвал по телефону конвой и, пока ждал, что-то рисовал на полях протокола.

Отец, – рассказывала Электра, – понимал, что отношения с Зуевым напрочь испорчены, говорил: «Ну что я мог сделать? Да ничего. Решил только, что на следующем допросе начну с того, что подпишу любые показания. Но что поможет, надежд немного. Оттого, когда меня водворили в камеру, был настроен мрачно. Словно маньяк, повторял и повторял, что из-за глупой откровенности послаблениям конец.

Но это не главное, беда куда серьезнее. Зуев недоволен, считает, что я повел себя с ним бесчестно, а такое не прощают. Похоже, что, если выберусь с Лубянки живым и не инвалидом, впору бежать в ближайший храм ставить свечку»”.

Здесь позволю себе небольшую ремарку. Работа над трехтомником Жестовского шла уже два года. И по мере того как его очертания прояснялись, я опять и опять возвращался к четырем гроссбухам записей рассказов Электры. Есть ли смысл их скрывать и сейчас, спустя тридцать лет как в присутствии прихода отец Игнатий торжественно, с хором ее отпел, когда и самого Игнатия давно не было в живых, и я не знал никого, кому было бы интересно, кто на деле писал письма Жестовского – он сам или его дочь Электра.

Я понимал, что ее письма – безнадежная попытка не дать тому, что за жизнь надумал отец, кануть в небытие, уйти без следа, как на нашем веку было со многими рукописями. Теперь, благодаря Кожняку, всё это могло быть напечатано, причем не просто на хорошей бумаге, но и основательно, с профессиональным комментарием, указателями.

В общем, мне давно было пора открыться, выложить гроссбухи на стол, тем более что “Царства Агамемнона” мы до сих пор не нашли, а если что и могло его заменить – рассказы Электры. Наши беседы за чаем в Лихоборском доме для престарелых.

За последний год я пару раз почти решался открыться, но опять отыгрывал назад, и вот дождался, когда нет ни издателя, ни издательства, и наш Жестовский снова никому не нужен. Конечно, то, что телегинское дело пятьдесят третьего – пятьдесят четвертого годов продублировало многое из рассказов Электры, отчасти меня оправдывает. Но боюсь, что только отчасти.

Жестовский рассказывал Электре, что после разговора о духовном общении не спал до середины ночи, боялся, со страхом ждал следующего допроса. Но утром, против ожиданий, его никуда не повели, то же и на другой день, и дальше. Всего о нем забыли почти на месяц. А когда он наконец оказался в зуевском кабинете, тот и словом не помянул, что им, Жестовским, очень разочарованы.

Отец ждал новых вопросов о Телегине – но их не было, ждал, что дадут на подпись уже готовые показания, но и показаний не было, вместо этого Зуев расспрашивал о чем придется, по большей части о полной ерунде. Отец, когда говорил о своей семье, о Сметонине, Телегине и “Царстве Агамемнона”, об отсидках, с первой до последней, естественно, называл имена многих разных людей, и тут выяснилось, что у Зуева отличная память.

Мельком просмотрев стенограмму, он выуживал то одну фамилию, то другую, что-то про каждого спрашивал. Если то, что говорил отец, было любопытно, следовали еще вопросы, и еще. Три четверти тех, о ком Зуев его спрашивал, давно лежали в земле, и было похоже, что Зуев просто тянет резину. В камере перед отбоем отец, хоть и благодарил Бога, что передышка продолжается, говорил: какая разница, почему, – дареному коню в зубы не смотрят, – не мог удержаться, думал, чем такое заслужил.

Зуев не обходил стороной и Телегина, его фамилия звучала, но всякий раз не сама по себе, а по случаю, словно дело возбуждено не против Сережи.

“Я тогда, – говорил Жестовский Электре, – всё перебрал и решил, что тому могут быть три причины.

Первая: зуевское начальство еще не определилось, колеблется насчет Сергея Телегина. Представляет ли он интерес, а если да, насколько этот интерес велик. Второе: я видел, что атмосфера меняется, меняется быстро, и могло быть, что в МГБ ценители духовного общения куда-то повывелись. Вот Зуеву и сказали: какое, к чертовой матери, духовное общение? Любой прокурор пошлет нас с подобной хренью куда подальше. Ну и третье: кто-то из начальства вызвал Зуева и спрашивает: да кто он такой, Сергей Телегин? Да, был комиссаром госбезопасности, но то старая песня, сейчас он начальник крохотного лагеря на Колыме, сидит в своей дыре, ну и пусть сидит. Чего за мелочевкой гоняться?”

Когда пошло телегинское дело, Кожняк захотел, чтобы я докладывал, что нашел, не как обычно – раз, а дважды в неделю. Понимал, что для трехтомника это расследование будет ударным. Он по-прежнему по своим каналам продолжал искать “Агамемнона”, но мне было велено сосредоточиться на Телегине. Я и прежде знал, что у начальника отличная интуиция, а тут еще раз в этом убедился.

Месяца через полтора он меня спрашивает: “Ну что, Зуев, как раньше, в классы играется, скачет от одного к другому? И о ком успел доложить наш Жестовский? Если можно – всех, кого вспомните”.

Я: “Да я их выписываю. Чтобы не ошибиться, завел специальный блокнотик”.

Он: “Тогда зачитайте”.

Я: “Отец, мать, оба из какой семьи родом, где работал отец и где они осели после эмиграции. Как устроились. Все с Лидией Беспаловой. Из какой семьи, почему ее обручили с Жестовским. Сколько ей было лет, когда их обручили. Дальше эмиграция. Затем Крым, как Лидия спаслась, как Жестовский ее искал и почему не нашел.

Как она его подобрала на станции Пермь-Сортировочная и выходила, отогрела, дальше – все их кочевья вплоть до ареста. Как Лидия вела себя на следствии, лагерь, в котором погибла ее дочь от Жестовского и из-за чего она с Жестовским в конце концов порвала. Можно даже сказать, его прокляла.

Брак Жестовского с якуткой. Почему Жестовский звал жену якуткой. Полдопроса – о бабке, якутской княжне, и о бивне мамонта, который она оставила в наследство дочерям – каждой свой кусок, – и с этим талисманом они ничего не боялись, знали: из любой передряги выкарабкаются. Кто и почему назвал сына Жестовского Зориком и как этот Зорик через двадцать лет погиб на фронте”.

Кожняк: “Кстати, где он погиб?”

Я: “Как и многие, пропал без вести на Волховском фронте. Там сплошные болота и никаких дорог. Убитых никто не искал”.

Кожняк: “А почему якутка звала дочь Электрой?”

Я: “Да скучно стало не спать, стирать пеленки, сцеживать молоко, вот она и придумала, что у них не обыкновенная советская семья и живет она не в двух комнатах в коммуналке на Протопоповском, а в греческом мифе, живет там и растит дочь себе на погибель.

Впрочем, – говорю, – Жестовского Агамемноном никто не величал, и к брату Орест тоже не приклеилось. А вот дочь осталась Электрой, по метрике Галей, Галиной Николаевной Жестовской, потом Телегиной, но ей нравилось, когда звали Электрой”.

Мой издатель через пару недель: “Ну, кем еще интересовался наш Зуев?”

Я: “Да всеми, услышит фамилию и сразу – кто да что. А из старых снова спрашивал о Сметонине и Вышинском. Особенно о Вышинском. Я было подумал, что вместо Телегина теперь именно Вышинский пойдет первым номером. Всё же он тогда еще был при делах, хотя от прокурорства и МИДа его отставили, назначили нашим представителем в ООН.

Судя по стенограмме, Жестовский рассказывал о Вышинском час, не меньше, потом Зуев и к нему охладел. От Вышинского прямиком к Телегину, как они вдвоем, Жестовский и Телегин, ходили заниматься в Синодальную библиотеку. Но теология вещь скучная, и скоро само собой вышло, что Жестовский стал объяснять Зуеву, как получилось, что его жена-якутка жила то с ним, то с Телегиным. Даже дети путались, кого звать родным отцом”.

В сущности, то, что говорил Жестовский, мало отличалось от рассказов Электры. Долго и подробно он повторял, что якутка любила говорить о себе как о “беззаконной комете в кругу расчисленных светил”, видела в известных тютчевских строчках как бы свою суть, назначение в нашем мире. Рассказывал, что в двадцатом году он и якутка жили в мастерской у одного художника, которому дядя Жестовского, он же отец Телегина – знаменитый цирковой борец, на исходе Гражданской войны подарил полсотни золотых царских десятирублевок. На них и была куплена мастерская.

Жестовский, как освободился, добрался до Москвы, пошел к этому художнику, больше было не к кому. Думал, пару дней перекантуется, дальше что-нибудь да найдет, а вышло – почти на год. Причем тот не просто дал ему крышу над головой, но и взял на свой кошт. Время было голодное, а художник его и кормил, и поил, ни разу не попрекнул.

Свято место пусто не бывает, рассказывал Жестовский: он не прожил в мастерской и недели, как на бедолагу свалился новый нахлебник. Теперь барышня, насколько он, Жестовский, понял, родственница, но дальняя, в общем, седьмая вода на киселе. Вид у барышни был жалкий.

С ходу даже не поймешь, то ли перед тобой маломерный подросток женского пола, совсем еще пигалица, то ли, наоборот, ссохшаяся, как мумия, бабулька. Кожа желтая, вся в мелких старушечьих морщинках, только начавшие отрастать волосы торчат будто у огородного пугала, но посреди этого безобразия – огромные карие с невыразимой печалью глаза.

“Были ли у вновь прибывшей основания для печали? – продолжал давать показания Жестовский. – Да, были. Женщина, что ее привела, сказала, что она дочь белого офицера, жив он сейчас или давно погиб, никто не знает. Дня через два, после того как деникинцы оставили Орел, девочку нашли в стоявшей на запасных путях теплушке.

Температура сорок, коматозное состояние, а пол, на котором она лежит, в три слоя покрыт вшами, от того пульсирует, словно воздух над горячей золой. Очевидно, из-за тифа ее и бросили. После теплушки бедняга проболела еще три месяца, каре из старых солдатских казарм отдали под тифозную больницу, здесь она и лежала.

Судя по всему, сначала у нее был обычный брюшной тиф, правда, болезнь протекала очень тяжело, кома была такая глубокая, что врач несколько дней подряд прикладывал к губам зеркальце, думал, она умерла. С обычным тифом организм в конце концов справился, она даже стала вставать с постели, но забрать девочку из больницы было некому, и через две недели ее свалил уже другой тиф – возвратный. Когда она и с ним совладала, два врача скинулись, купили ей с собой еды, дали на дорогу немного денег и, посадив в случайный санитарный поезд, отправили в Первопрестольную, где, по словам девочки, раньше у нее жило много родни.

До кого-то из московских родственников, – рассказывал Жестовский, – она, очевидно, и впрямь добралась, но там испугались ее вида, не захотели принять этот остриженный наголо полутруп. Двое суток девочку подержали в пустом по случаю отсутствия дров сарае, потом, не знаю уж под каким предлогом, сбагрили другому родственнику – моему хозяину.

А дальше случилось чудо. Художник был человек нежадный, и, пока не кончились деньги, – говорил Жестовский, – мы по нормам насквозь голодной Москвы, можно сказать, ели по-царски. Конечно, не каждый день, но в доме было и масло и сало, иногда даже настоящий белый хлеб.

И вот это существо, – объяснял подследственный Зуеву, – в котором, как говорится, неизвестно, в чем держалась душа, стоило дать ему шанс, неправдоподобно быстро вернуло, взяло свое. Четырех месяцев не прошло – отросли волосы, а на костях наросло мясо, появилась попа, грудки, кожа сделалась гладкой и бархатистой. В общем, мы и не заметили, как наш лягушонок превратился в царевну – писаную красавицу. И красавица, – рассказывал Жестовский, – сразу, как поняла, что Господь ничем ее не обделил, снабдил по полной программе, решила, что пора проверить, посмотреть, на что она способна. Так сказать, попробовать себя в деле.

Начинался НЭП, всё пухло, как на дрожжах, и наш художник тоже получил выгодный заказ – надо было для шикарного ресторана, при нем бани и чего-то вроде борделя, написать тридцать с лишним больших панно по мотивам откопанных незадолго перед войной мозаик из помпейского лупанария. И вот он как-то при мне и якутке бросил, что ему давно пора браться за работу, все тридцать панно должны быть сданы заказчику меньше чем через четыре месяца, а они даже не начаты. И не могут быть начаты, потому что краски и кисти есть, холста тоже достаточно из старых запасов, а вот хорошую натурщицу нанять не на что – деньги проедены.

Тут-то якутка и вызвалась. Почему – сказать не берусь, сама на сей счет она не распространялась. Но думаю, что в ее, теперь такой хорошенькой, головке бродило три мысли. Первая: учитывая, что и потом благодарностью якутка не отличалась, самая незначительная – раз ситуация впрямь пиковая, позированием расплатиться за еду и уход. Вторая кажется мне более важной: в считаные месяцы обратившись из гадкого утенка в прекрасного лебедя, якутка просто в себя влюбилась.

Потом, – говорил Жестовский Зуеву, – она до конца жизни из этого состояния влюбленности в себя уже не выходила. А тут всё было и внове, и остро, в общем, она буквально не отходила от зеркал, будто трельяж, ставила их углом друг к другу и смотрела на себя анфас и в профиль. Если получалось, то и со спины.

И вот, думаю, ей отчаянно хотелось на веки вечные остаться такой молодой, такой красивой и такой для всех соблазнительной. В числе прочих и для нас остаться не в каком-то жалком тряпье, которое каждый день вынуждена надевать, а обнаженной, на фоне прекрасных римских развалин или вместе с нимфами плещущейся в чистом прозрачном ручье под сенью высоких италийских пиний. Написанной рукой мастера – знаменитого художника, – еще годы и годы соблазнять своими прелестями, вводить в искушение, в грех мужчин, что будут посещать эти шикарные заведения.

Позже, рассказывал Жестовский, она говорила мне, что много раз представляла себе спальню борделя, кровать под балдахином, штофные обои, под стать им ампирные кресла и черный лакированный столик, а на стене она – в резной золоченой раме. Или снова она – в отделанной дорогим желтым деревом комнате с камином в простенке между окнами. Но больше другого якутка любила воображать роскошную общую залу ресторана или отдельный кабинет. Стол дорого сервирован, накрахмаленные куверты, блестящие мельхиоровые приборы ручной немецкой работы, хрустальные фужеры и тарелки мейсенской мануфактуры. В центре – ваза с редкостными фруктами, и в серебряном ведерке со льдом запотевшее шампанское.

Клиенты смакуют «Мадам Клико», намазывают икру на жирные блины, перемежая ее лоснящейся осетриной, но стоит кому-то из мужчин поднять голову – и он забывает об икре и шампанском. Вожделея к ее молодым статям, будто взаправду целует от природы красные, чуть припухшие губы нашей якутки и тут же одной рукой ласкает, мнет стоящие торчком грудки, а другой что-то ищет у нее между ног. В общем, она так себя накрутила, что, когда наш хозяин решил попробовать ее в качестве модели, откровенно возликовала”.

Зуев: “А что, ваш хозяин и вправду был хороший художник? Как, кстати, его величали?”

Жестовский: “Несомненно хороший. Его считали настоящим талантом. А звали его Иоганн фон Тротт. До революции лифляндский барон, отец – Леопольд фон Тротт, орловский предводитель дворянства”.

Зуев: “Любопытно, весьма любопытно. А после революции что с ним стало?”

Жестовский: “И после революции серьезных неприятностей у Тротта не было, он лишь подправил имя, стал Иван Львович Трот. С середины тридцатых годов Трот – лауреат Сталинской премии, точно не скажу, но, кажется, или за оформление станции метро, или за павильон на Выставке достижений народного хозяйства, к тому же орденоносец и член-корреспондент Академии Художеств.

Умер Трот в тридцать девятом году, – продолжал отец, – родных не было. Академия как раз и хоронила. Было много венков и народу чуть не пять сотен душ. Теперь Трот лежит на немецком кладбище, там у них с XVIII века большой участок, а на нем чуть не мавзолей. Но это, – продолжал Жестовский, – давняя история, следствию она вряд ли интересна”.

Зуев в ответ: “Напротив, Жестовский, напротив. Рассказывайте всё, что известно, постарайтесь ничего не упустить. По ряду причин ваш Трот важен для следствия не меньше Телегина, его жизнь нам необходимо знать в деталях”.

Кожняк: “Ну и что Жестовский?”

Я: “А что оставалось – рассказывал”.

Кожняк: “И сколько они так беседовали?”

Я: “В деле страниц сто, может, и с гаком, то есть примерно десять допросов всё Трот; единственная разница – то Иоганн фон Тротт и барон, то советский художник Иван Львович Трот”.

Надо сказать, что Кожняк к появлению в телегинском деле нового фигуранта отнесся поначалу с энтузиазмом, откровенно ему обрадовался. Он давно считал, что, чтобы трехтомник Жестовского вызвал интерес, мы любыми средствами должны его разнообразить, расцветить. В частности, при первой возможности менять направление главного удара. Тротт, как ни посмотри, был нам в масть. Что касается лично меня, благодаря Электре я о Тротте многое уже знал. В любом случае, получалось, что дубляжа немало, хотя ракурс, конечно, поменялся.

Кожняк, особенно когда пошла клубничка, допрос за допросом встречал на ура, но ближе к концу этого марафона и он стал уставать. Всё чаще в ответ на мои реляции, что Жестовский и Зуев продолжают говорить о бароне, с раздражением бросал, что Тротт ему надоел. Что когда я стану готовить Телегина для публикации, пусть не стесняюсь – режу барона свободно. И уже в самом конце Кожняк доходчиво объяснил – почему. Сказал, что Тротт со своими библейскими безумствами, главное же, с переизбытком жизни, который в нем несомненен, будет смотреться дурной пародией на Жестовского. Попыткой ни за что ни про что его высмеять. И в другой раз: что когда Тротт и Жестовский окажутся под одной обложкой и ни тому ни другому будет некуда деться, это сразу станет видно.

Но тогда, примерно через неделю.

Кожняк: “Любопытно, а вам не кажется, что Зуев не просто, что называется, на ровном месте заинтересовался бароном?”

Я: “Ну да, история странная. В принципе Зуев любит крутые виражи, это его почерк, его способ запутать подследственного, но с Троттом он явно переборщил”.

Кожняк: “Ладно, продолжайте читать, а я задействую свои каналы, может, что и разъяснится”.

Пока же, как и прежде дважды в неделю, по вторникам и пятницам, я докладывал Кожняку о телегинском деле, которое давно выглядело так, будто по новой разнарядке его паровозом решено сделать Тротта. Жестовский многое знал о бароне.

Тротт был открытым человеком, что называется, душа нараспашку. Вдобавок любил пожаловаться на жизнь, фигурально говоря, всплакнуть. И не меньше Электры любил чаевничать – единственная разница, по обстоятельствам времени на столе не было черносмородинного варенья. В остальном, ровно как Электра – меня, Тротт сажал перед собой Жестовского, наливал себе и ему по стакану чая, потом по второму, по третьему и не спеша изливал душу.

Почти год Жестовский был ему настоящим наперсником, и теперь то, что он нарассказывал, вынималось из отца Электры методично и обстоятельно. Пару раз Жестовский пытался Зуева урезонить, говорил ему: “Гражданин следователь, здесь ошибка, кому это сейчас нужно?” Объяснял, что человек давно умер, причем умер в фаворе, официальных похорон сподобится на каждый, и не осталось у него никого – ни родни, ни друзей. Жизнь, конечно, выдалась незаурядная, яркая, но всё ушло в песок.

“Только я, – говорил Жестовский, – о нем и помню, и то по случайности. Жил на его иждивении, вот он меня и приспособил на место духовника, а так – пустыня. В общем, был человек, а сейчас одна надпись на могильной плите. Но ему еще повезло, тихо-мирно лежит в семейном склепе на немецком кладбище, а что к нему, наверное, никто не ходит, с этой бедой смириться нетрудно”.

Но Зуев на увещевания не велся, продолжал допытываться, что Жестовского раздражало. После страха, которого он натерпелся из-за духовного общения с Телегиным, десять дней допросов о Тротте казались постыдной профанацией. Следствие – серьезная вещь, на следствии речь идет о жизни и смерти человека, соответственно надо к нему относиться, а тут очевидная глупость, и отцу казалось, что пустопорожние расспросы лишь унижают и Зуева, и органы, и его самого. Тем не менее он рассказывал всё, что помнил, если уже в камере видел, что то и то забыл, на следующем допросе восполнял пробел.

Читая дело Телегина, я лишний раз убедился, что, пересказывая отца, Электра ничего не убавляла и не добавляла. Точность в отношении к жизни я очень в ней уважаю, вообще уважаю ее в людях, мне кажется, она и есть главное, потому что и так ничего не остается, а тут был бы совсем швах.

В общем, Жестовский, как и раньше, отвечал на вопросы, а Зуев, будто без подобного орнамента протокол у него никто не примет, по-прежнему рисовал на полях каждой страницы свой рог изобилия, ниже него перевязанные аккуратной ленточкой подарки, которые грудой сыпались в собранные ковшиком ладошки подследственного. Впрочем, списку благодеяний уже некуда было расти, о чем оба, что Зуев, что Жестовский, знали. И оба понимали, что Зуев вправе рассчитывать на взаимность. А он не желал говорить ни о ком, кроме Тротта.

Зуев: “Вот вы, Жестовский, помнится, объясняли, что, когда ваша будущая супруга прямо бредила, что будет позировать Тротту, в ее хорошенькой головке вертелось три мысли. Но пока – я внимательно следил, – продолжал Зуев, – дали показания только о двух. Какая же третья?”

Жестовский: “Да понятно, какая – была в него влюблена, хотела, чтобы он был у нее первым мужчиной. В Тротта и вправду трудно было не влюбиться: высокий, красивый человек, вдобавок настоящий атлет. Мой дядя, – продолжал Жестовский, – тот, что борец-классик, и Тротт в гимназические годы ходили в один борцовский клуб, были на равных. А через несколько лет дядя, уже чемпион, трижды мерялся силой с самим Поддубным.

Понятно, что якутка положила на него глаз, – продолжал Жестовский, – но Тротт, как и раньше, ничего не замечал, и она начала осаду. Подошла к ней серьезно. Когда Тротта не было, разучивала, а при нем принимала самые соблазнительные позы, проходя мимо, то ненароком прижмется, то распахнет халатик, то у нее с плеча соскользнет бретелька и откроется грудь.

По многу часов в день позируя обнаженной, она тяжело трудилась – Тротт работал как одержимый, – про электричество успели забыть и, сколько было света за окном, столько он и работал, но после заката начиналась игра. Однако Тротта ничего не брало. Пока якутка была моделью, он лишь коротко бросал: встань, облокотись на спинку стула, ляг и повернись вполоборота, сядь в кресло и чуть расставь ноги, левую подожми к груди.

В крайнем случае, если она не понимала, подходил и сам рукой ставил ее как надо. Но всегда был недоволен: с его точки зрения, в ней всё было не так: она не так стояла и не так лежала, вообще не умела себя подать – оттого он не просто ни разу ее не приласкал, слова доброго не сказал. А потом, – говорил Жестовский, – одна история окончательно ее добила.

Якутка была упорна, ее трудно было вышибить из седла, и она не сомневалась, говорила, что рано или поздно Тротт будет ее. Уже начался НЭП, в косметическом салоне ей помыли и хорошо завили волосы, сделали маникюр и педикюр, всё под желтый цвет. У старой подруги нашлось очень красивое шелковое кимоно, вроде бы из гардероба знаменитой гейши. На нем было много разного, но основной фон желтый. В тон якутка и накрасилась.

Она вошла в мастерскую, когда мы с Троттом сидели, пили чай, постояла с минуту, потом подошла к столу и как-то так повернулась, что кимоно разом упало к ее ногам. Поверьте мне, – говорил Жестовский Зуеву, – она была необыкновенно хороша, настоящая Афродита, вокруг морская пена, а она выходит на берег. Но день был не ее.

Впрочем, на что она надеялась, – продолжал Жестовский, – не знаю. Может, представляла, что Тротт, как ее увидит, схватит в охапку, оттащит за ширму и овладеет; в любом случае ее ждал афронт. Тротт даже не поднял глаз, как разговаривал со мной, так и продолжал, а ей бросил: ну ладно, раздевайся, пойдем работать. Это было полное поражение, произошло оно на моих глазах, и мне его никогда не простили”.

Зуев: “Может быть, ваш Тротт вообще не интересовался женщинами?”

Жестовский: “Еще как интересовался, столько любовниц, сколько он, мало кто имел”.

Зуев: “Тогда почему?”

Жестовский: “Что почему?”

Зуев: “Ну, почему не поддался?”

Жестовский: “Не знаю, сам много раз думал. Но и сейчас не знаю. Может, помнил, какой она пришла, может, потому, что пусть и дальняя, но родственница. Но скорее всего, слишком уже бесила как модель”.

Зуев: “Ну и что дальше?”

Жестовский: А дальше хорошо. Где-то нашлись деньги, Тротт привел натурщицу в своем вкусе: настоящую блядь, то, что всегда хочет, на ней было написано. В общем, работа закипела. Он трахал ее и писал, писал и трахал, в итоге заказ был готов в срок, день в день. Правда, когда заказчик отбирал полотна, три холста с якуткой он всё же взял. Сказал, что, конечно, в этой модели есть какая-то отстраненность, видно, что ей ни до чего нет дела, но сама по себе уж больно хороша. В главной зале ресторана холсты с ней будут смотреться отлично.

Для остальных троттовских сцен из античной жизни позировала новая натурщица, и картины были приняты на ура. Природной похоти, которая из нее прямо сочилась, было столько, что заказчик сказал, что он бы такую девку для своего борделя купил не задумываясь”.

Прежде чем продолжить, небольшая ремарка. Как уже говорилось, издатель собирался печатать следственное дело Телегина от пятьдесят четвертого года в как можно более полном виде. Говорил, что всё оно, вплоть до опечаток, есть памятник времени. Мои возможности, конечно, скромнее. Рукопись в нынешнем виде – в лучшем случае пересказ телегинского дела; впрочем, где диалоги, всё один в один – моего там нет ни буквы. Но прочее я не стал повторять. Взял из дела Телегина то, что дополняло, достраивало до целого рассказы Электры, а из остального то, что было интересно.

Я уже говорил, что Тротт не таился, выкладывал всё как на духу, тем более что никакой работы не было, военный коммунизм, нет ни красок, ни холста; и вот до того, как у него случился этот ресторанно-бордельный заказ, он часами сидел, рассказывал Жестовскому о своей жизни. И за год успел нарассказать многое. Так что и Зуев услышал от Жестовского не только историю с якуткой. Например, на допросах от 10–14 апреля Зуев и Жестовский несколько дней проговорили о детстве Тротта, оно прошло в родовом имении барона в Орловской губернии.

Скажу сразу: подобного рода воспоминания мне уже попадались. Правда, видно, что мальчик был своенравен и слишком много о себе понимал. Во всяком случае, его отец, барон Леопольд фон Тротт, часто жаловался на непослушание сына. Гимназия здесь мало что поменяла. Что касается учебы, то учился Тротт как все, не лучше, но и не хуже, за единственным исключением рисования. В этой дисциплине он рано обнаружил исключительные способности. Так что никто не удивился, что с гимназическим аттестатом он, с первого раза выдержав экзамен, был зачислен студентом Академии художеств.

В академии Тротт занимался всем, чем только можно, от ваяния до станковой живописи, но к третьему курсу увлекся японской гравюрой на дереве. Сделал несколько досок в том же стиле, то есть равно лаконичных и выразительных, и на ежегодной выставке студенческих работ даже получил за них серебряную медаль. К медали прилагалась похвальная грамота, в которой было сказано, что Тротт награждается за глубокое понимание духа и традиций японской культуры, но главное – трехлетняя командировка в Японию, где он мог и жить, и брать уроки у лучших японских граверов – всё за счет академии.

Шел 1903 год, до русско-японской войны полтора года; всего Тротт провел в Японии больше шести лет. За пару месяцев до начала боевых действий его пытались отозвать домой, но он сделал вид, что никакого письма из Петербурга не получал. Потом, когда уже стреляли, японцы вроде бы его интернировали, но он продолжал жить по старому адресу, как и раньше, резать свои доски, печатать гравюры и офорты.

После войны остался в Японии еще почти на год – деньги присылал отец – говорил Жестовскому, что даже не мог себе представить, что вот завтра сядет на пароход и больше никогда ничего этого у него не будет: ни мастерской с татами и раздвижными бумажными стенами, ни вежливых, при каждой встрече раскланивающихся соседей, ни его досок и граверного станка.

“Он был эстет и философ, – рассказывал Жестовский, – мог взять раскладной стульчик, сесть где-нибудь на Петровском бульваре и несколько часов смотреть на какую-то церквушку. И пока солнце в зените, и когда оно уже начало клониться к закату. Говорил, что гора – например, та же японская Фудзияма – краеугольный камень, основание, фундамент мироздания, а воздух и свет текучи, подвижны, будто вода. Их разговор между собой и есть суть времени”.

Допрос от 11 апреля 1954 г.

“А дальше?” – спросил Зуев.

Жестовский: “Что мне было дальше рассказано или что было с Троттом после возвращения из Японии?”

Зуев: “После возвращения из Японии”.

Жестовский: “Ну, Тротт говорил, что вернуться назад оказалось непросто. Швы разошлись, с берега на берег он перебрался с большими потерями. Поначалу, что называется, «пошел вразнос», в итоге полтора года коту под хвост. Всё это время не прикасался ни к кисти, ни к краскам, не занимался ни станковой живописью, ни графикой, мольберт забыл в каком-то гостиничном номере и ни разу о нем не вспомнил.

Вместо японской гравюры – цыгане вперемешку с обычными проститутками, пьяные дебоши в ресторанах, бордели. Слава богу, никого не убил, а ведь мог бы, и легко. «Отец сам ставил мне руку, – говорил Тротт, – считал, что умение обращаться с оружием необходимо любому мужчине». Тротт жаловался, что вдобавок возобновились его детские кошмары.

В семье говорили по-русски, но, чтобы он свободно знал и немецкий, едва ему исполнилось три года, в имение пригласили бонну, дочь аптекаря из швейцарского кантона Цви, фанатичную кальвинистку. С Троттом она говорила только по-немецки, кроме того, каждый день перед сном читала ему Библию в Лютеровом переводе, обычно несколько небольших глав.

«Сильная, властная натура, она была человеком преданным, но ни тепла, ни ласковости в ней не было ни на грош, присовокупи, – говорил Тротт, – низкий, почти мужской голос. Может, оттого мне казалось, что в стихах, которые она читает, нет ничего, кроме мрачной силы и убийственного фанатизма. К тому времени, когда в детскую приходила мать поцеловать меня и пожелать спокойной ночи, от страха я весь был в холодном поту.

Я, – объяснял Тротт, – отчаянно боялся кальвинистку и слушался ее беспрекословно, что отец, человек военный, очень ценил. В общем, у бонны был мощный покровитель, тем более что мать никогда и ни в чем отцу не перечила, не могла об этом и помыслить, иначе бонну давно бы рассчитали»”.

Матери не нравился Кальвин, но главное, не нравилось, что ее ненаглядного Иоганна постоянно держат в страхе. Тротт говорил Жестовскому, что то, что читала ему бонна, действовало на воображение с такой силой, что он иногда не спал по несколько часов. Боялся, что, едва закроет глаза, все эти ужасные истории затянут, будто омут, и уже не выбраться.

Пока бодрствует, пока твердо помнит, что он Иоганн фот Тротт, старший сын барона Леопольда фон Тротта, жизнь, о которой читала кальвинистка, хоть и окружила его, взяла в кольцо, – держится на расстоянии; но стоит заснуть, тебя ничего не спасет.

Он жаловался Жестовскому, что и сейчас помнит ночь с 27 на 28 августа, когда была прочитана глава с жертвоприношением в земле Мориа. Как они идут вчетвером: Авраам, Исаак и два отрока, что им прислуживали, а еще осел, нагруженный дровами для всесожжения. Идут один день, второй, третий; наконец уже в виду назначенной горы Авраам велит отрокам ждать его здесь, а сам вместе со своим первенцем начинает подниматься от подножия вверх, туда, где лежит жертвенный камень.

Еще когда они оставляют отроков, в голову Исаака закрадывается мысль, что здесь что-то не так, потому что никакого жертвенного животного отец за собой не ведет, только его, Исаака, которому теперь вместо осла приходится тащить на спине вязанку дров. Но что он и есть телец без страха и упрека, что будет возложен на алтарь, эту мысль он в себя не впускает.

Поверить, принять это невозможно. Потому что речь идет о тебе, любимом, вымоленном у Бога первенце, о тебе, в котором столько силы и телесной радости и впереди, почти как у патриархов, долгая жизнь. Жизнь со всем, что в ней должно быть, чтобы в конце ее отойти в мир иной насыщенным днями – то есть жёны и наложницы, сыновья и бесчисленные стада крупного и мелкого скота, который твои пастухи перегоняют с одного пастбища на другое, от колодца к колодцу.

А тут ничего уже не будет. Ведь отец, которого ты боготворишь, перед которым преклоняешься, по требованию Господа предназначил тебя в жертву всесожжения. Скоро своей сильной мышцей он прижмет тебя к камню и перережет горло.

“Исаак, – говорил Тротт, – отчаянно боится даже заикнуться об этом, потому что, пока ничего не сказано, еще можно верить, что это пустые бредни, а когда отец ответит, надежды не останется. И все-таки он не выдерживает, говорит: «Отец мой!» Авраам: «Вот я, сын мой». Исаак: «Вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?» Авраам: «Бог усмотрит себе агнца для всесожжения».

Следом мы читаем, – продолжал Тротт, – что они идут дальше и наконец приходят в нужное место, здесь Авраам устраивает жертвенник, раскладывает на нем дрова и, связав сына, кладет его поверх них. Потом берет нож, чтобы заколоть жертву, и только тут ангел Господень с неба взывает к нему и останавливает его руку”.

И вот он, Тротт, сотни раз повторял про себя те несколько реплик, которыми Авраам обменялся с сыном, прежде чем поверх поленьев не возложил его, связанного, на алтарь, прямо на ощупь чувствовал тяжелый страх их обоих, о котором ни один, ни другой не сказали ни слова; до середины ночи не мог заснуть, всё представлял, что он Исаак и как раз сейчас отец, барон Леопольд фон Тротт, тоже сильный, властный человек, откроет дверь его детской, подойдет к кровати, в которой он успел угреться, и потащит к пруду, где прямо у воды лежит вполне подходящий для жертвенника валун – кусок карельского гранита, память о том, что ледник доходил и до Орловской губернии.

Вообще-то он, Иоганн, объяснял Тротт Жестовскому, любил с этого валуна смотреть и на пруд, и на старую липовую аллею, которая, обогнув дом, уходила в сторону сада. Сидеть на нем было очень удобно: верхняя часть плоская, словно столешница, – но теперь, вспомнив, что как раз посередине валун, будто настоящая канавка для стока крови, перерезает трещина, стал бояться: а что, если отец вдруг решит, что камень подходит для алтаря? На нем его, Иоганна, он и принесет в жертву.

Дальше Жестовский показал, что не меньше, чем лежащий на вязанке дров Исаак и Авраам с занесенным над ним ножом, Тротта поразила судьба овна, запутавшегося рогами в терновнике. Хотя мама – добрая душа – и убеждала его, что овну было не выпутаться, что он бы наверняка погиб, всё равно было непонятно, для чего несчастное животное нужно было спасать, чтобы тут же убить.

Уже тогда Тротт был крупный сильный мальчик, в десять лет и вовсе гнул подковы, в общем, он был настоящий бычок, старшая сестра дразнила его “дюжий, рыжий, ражий”. Но он с тех пор до конца своих дней был убежден, что и есть тот самый овен, которого однажды принесут в жертву вместо Исаака. Он и жил как человек, который рано или поздно запутается в терновнике, оттого его так и мотало после возвращения из Японии. Но Господь, объяснял он Жестовскому, и с Исааком, и с несчастным овном зло над ним посмеялся.

Когда в Орел до старшего Тротта дошли слухи о дебошах сына в омских кабаках и о его уже второй дуэли, отец был настолько разъярен, что, несмотря на заступничество матери, телеграфом объявил сыну, что полностью снимает его с довольствия. В итоге Иоганну пришлось сбавить обороты, более того, пришлось искать работу.

Здоровья у Тротта по-прежнему было в избытке, три недели он разгружал в порту баржи с зерном, а потом здесь же, в порту, в трактире около речного вокзала, ему предложили место вахтенного матроса на прогулочном кораблике. Еще нанимая его, хозяин сказал, что до конца навигации неполный месяц, можно было бы обойтись и без нового матроса, но ему нужен надежный человек, который останется зимовать на судне, согласится сторожить его семь месяцев с октября по май – то есть до следующей навигации.

Вместе с Троттом он обошел кораблик. На второй палубе была хорошо отделанная каюта первого класса, и хозяин сказал, что она в полном распоряжении Иоганна; тут же, на второй палубе, была совсем уж роскошная кают-компания с тяжелой люстрой настоящего богемского хрусталя. В бытовке стояло несколько немецких калориферов, а в трюме имелся достаточный запас угля, чтобы не мерзнуть, даже если за окном минус сорок. В общем, условия – лучше не придумаешь, тем более что всех обязанностей: ночевать на судне и, если лихие люди захотят его обчистить, их шугануть. Ни то ни другое не представлялось Тротту сложной задачей.

К тому времени Тротт успел решить, что к живописи возврата нет. В Японии сама жизнь устроена так, что без красок и кисти к ней не приноровиться и не приспосбиться, а здесь, в России, всё это было и останется фиглярством, заморскими выкрутасами, в которых нет никакого смысла. Другое дело писательство.

Литература не была абстрактной мечтой. Еще работая грузчиком, Тротт в популярной местной газете “Омский Телеграф” опубликовал несколько коротких рассказов в духе популярного тогда “Санина”. Везде речь шла о разгуле и дебошах, о ресторанно-бордельном мире, в котором перемешались проститутки и порядочные женщины, а среди них светские дамы и гувернантки, учительницы младших классов и решившие, что они давно выросли, гимназистки старших.

“Писал он, – говорил Жестовский Зуеву, – как я понимаю, сочно, мир местных кабаков знал как свои пять пальцев, любил его, отсюда точность; в общем, получалось, что разгульная жизнь в Омске стала обычным сбором материала – необходимый этап любой серьезной литературной работы.

Рассказы были замечены. Правда, посылать их в Москву или в Петербург Тротт пока не решался, считал, что к концу следующего года должна собраться книжка, тогда и попробует. Но к Рождеству понял, что здесь, на этой прогулочной посудине, где у него нет никаких обязанностей – пиши хоть день напролет – книжка будет готова уже к лету.

Ему в самом деле было хорошо на кораблике, и в первый раз с тех пор, как вернулся из Японии, он работал со своим обычным фанатизмом. Устраивался за большим овальным столом в кают-компании, прямо под люстрой богемского хрусталя, и писал до поздних сумерек. Вечером, в темноте, по мосткам спускался на пирс и шел в трактир, который занимал левый угол речного вокзала, тут его уже поджидала очередная барышня.

Выше я говорил, – продолжал Жестовский, – что это могла быть и светская дама, для конспирации всегда под плотной вуалью, и обычная гувернантка. За полтора года нескончаемого загула прибалтийский барон заработал в местном женском обществе репутацию непревзойденного любовника, и желающих провести с ним ночь в каюте первого класса на стоявшем в затоне прогулочном кораблике было более чем достаточно. Чтобы избежать ненужных сцен, пришлось даже завести специальную тетрадку, где на две недели вперед было расписано, кого и в какой день он ждет.

По словам Тротта, – продолжал Жестовский на следующем допросе, – среди женщин, с которыми у него была связь в Омске, выделялась редкой красоты прачка семнадцати лет от роду. «Она, – говорил Тротт, – даже не успела еще испортить себе руки. Но красота – ладно, красота в нашем мире время от времени и сейчас встречается, и хорошие любовницы, если не ленишься, тоже могут попасться: ни того ни другого у моей прачки, звали ее Варенька, было не отнять, но ты к этому присовокупи, – объяснял Тротт Жестовскому, – что и человеком она была каких поискать – милым, добрым, скромным».

Варенька отлично понимала, что барон ей не пара, его родные никогда не допустят их брака, оттого и не заикалась о венце, как шла жизнь, так и жила. Пока у Тротта были деньги, он ей помогал, и, как они сошлись, стирать на стороне она бросила. В городе у Вареньки была своя комнатка, что удобно, недалеко от порта. Днем она была с бароном, кормила его, обстирывала, убиралась в каюте и в кают-компании; понятное дело, и спал он с ней тогда же, днем, а ближе к вечеру она, если видела, что барон кого-то ждет, уходила к себе.

Конечно, вряд ли Варенька была рада, что почти каждую ночь у Тротта новая барышня, но сцен не устраивала. По словам Тротта, спустя восемь месяцев, как он поступил служить на свое суденышко, Варенька – правда, дело было уже не в Омске – родила красивого, здорового мальчика.

Но я, – говорил Жестовский, – так и не понял: когда они сошлись, она уже была беременна или ребенок был от Тротта. В любом случае он много занимался мальчиком, играл с ним, рисовал всякие занятные картинки. Когда обстоятельства вынудили Тротта уехать из Омска, Вареньку, тогда еще беременную, он взял с собой. И еще семь с лишним лет, то есть до середины мировой войны, они прожили вместе, только на сей раз в городе Заславль Ивановской губернии.

Пока же, – продолжал Жестовский, – еще был Омск, и до последних чисел марта у Тротта в этом городе всё складывалось лучше некуда. Чуть не каждую неделю по новому рассказу. Барон уже уверился, что живет, как с самого начала должен был жить; тут-то случилась история, которая поставила крест на его писательстве. Он заканчивал рассказ о несчастной любви, где в финале герой, которого бросила первая – теперь, по всей видимости, другой и не будет – любовь, понимает, что ему ничего не остается, как наложить на себя руки.

Как всякий художник, – продолжал давать показания Жестовский, – Тротт и в словах уважал детали и уважал точность, оттого с самого начала перенес действие сюда, на свой кораблик, правда, герой получил повышение: из простого матроса сделался старшим помощником капитана; прочее же сохранил, вплоть до имени корабля – мягко говоря, дурацкого «Иртышская наяда» – и тяжелой люстры богемского хрусталя, подвешенной на двух массивных бронзовых крюках. Один был вбит в потолок ровно по центру кают-компании, то есть над свободным местом между роялем, на котором в сезон каждый вечер играл кто-то из известных омских пианистов, и дубовым обеденным столом. От него цепь шла ко второму крюку, вбитому уже прямо над столом, принайтованным к полу.

И вот, – объяснял Жестовский, – Тротт говорил мне, что, хотя ни за одной подробностью идти было не надо, всё под рукой, финал ему не давался. И мысль, что пока он на собственной шкуре не испытал, что чувствует самоубийца, последнюю сцену не написать, укоренялась в нем всё прочнее. В общем, деться было некуда, выходило, что необходимо вешаться.

Тротт, – продолжал Жестовский, – был крупный высокий мужчина, где угодно он бы просто не поместился – в итоге он положил глаз на крюк, вбитый между столом и роялем. В кладовке нашелся моток толстой и прочной веревки, как и полагается, настоящей пеньковой, Тротт привязал ее к крюку, сделал петлю и, поставив себе под ноги низенькую скамеечку – с ее помощью официантки доставали посуду с верхней полки серванта, – решил, что с одной проблемой, кажется, разобрался.

Теперь предстояло встать на скамейку, сунуть голову в петлю, но чтобы не дать веревке окончательно затянуться, изнутри придерживать ее руками. Провисеть минуту или две, а когда поймет, что для финала материала в избытке, руками отжать петлю и высвободить голову. Дальше спокойно спрыгнуть на пол.

«План был неплох, но, на беду, – говорил Тротт, – самоубийство сразу не задалось». С Алтая с утра дул шквалистый ветер, к обеду, когда Тротт кончил мастерить виселицу, даже в затоне волна принялась ломать подтаявший лед. Кораблик ходил ходуном. Качка была такая, что, когда Тротт уже с веревкой на шее встал на скамеечку, ее просто выбило у него из-под ног.

“Оттого, – рассказывал он Жестовскому, – я и повис раньше, чем толком ухватился за петлю. Впрочем, поначалу не паниковал, был занят другим. Потому что, пока петля стягивалась на шее, настроение быстро менялось. И всё следовало запомнить. Какое-то время во мне не было ничего, кроме покоя, странной безмятежности.

Я ликовал, что история закончилась – и мне безразлично, ушла эта женщина и больше я ее никогда не увижу, или в другом мире она одумается и вернется. А может, в другом мире нет ничего, похожего на то, что меня с ней связывало, и слава богу, что нет. Вися в петле, я чаще другого думал именно так – что нет и не надо – и во мне не было ничего, кроме благодарности и тепла.

Но потом, когда веревка совсем перерезала сонную артерию, – продолжал Трот, – благодарность куда-то подевалась. Я вдруг пришел в ужас, во мне теперь только он и был, что сделано что-то необратимое, сделано черт знает почему и бог знает из-за кого – какая-то несусветная глупость, тут же истерика, и вот из-за них я сейчас приму смерть, погибну и для этой жизни, и для жизни вечной.

И одно и другое в моей голове ходило туда-сюда не хуже кораблика, и, когда я наконец сообразил, что знаю, как писать финал, пора выбираться из петли, – руки так затекли, что сил отжать веревку уже не было. Вот здесь, – рассказывал Трот, – я и запаниковал по-настоящему. Ту свою панику я потом тоже внес в финал.

Я тогда очень испугался, – объяснял он Жестовскому, – прежде считал, что всё контролирую, а тут выяснилось, что проклятая веревка и вправду вот-вот задушит. Последнее, что помню, – я всем телом извиваюсь, бьюсь будто в конвульсиях, и от этого петля затягивается туже и туже.

Думаю, – говорил Тротт, – что я так раскачивался довольно долго, минуту, не меньше, руками за петлю уже не цеплялся, даже не знаю, где они у меня были, наверное, висели как плети, но в теле, хоть оно и было подвешено на крюк, еще теплилась жизнь. Что было дальше, – рассказывал он Жестовскому, – точно не скажу, во мне почти семь пудов веса, немалая тяжесть, и если всю эту массу колотит, будто в падучей, на такое никакой крюк не рассчитан.

Короче, я их оба выдернул – и свой, и тот, на котором висела люстра, – вдобавок выломал потолок и большой кусок верхней палубы – кораблик как снарядом разворотило; с люстрой, прочим добром и рухнул на пол. В общем, когда Варенька меня нашла, я был, хоть и с петлей на шее, но в остальном живой. Лежу, а надо мной дыра и чистое небо. По нему тот же алтайский ветер гонит облака с юга на север”.

“Хотя Тротт остался жив, – рассказывал Жестовский, – история могла выйти ему боком. Кораблику был необходим серьезный ремонт. Заделать дыру, заново настелить верхнюю палубу, привести в порядок кают-компанию в итоге обошлось в несколько тысяч рублей, но главное, самому Тротту грозила статья за убийство – что самого себя, большой роли не играло.

В этой ситуации Тротт-старший показал себя с лучшей стороны. За восемь дней он добрался из Орла в Омск. Привез с собой набитый бумажник и, где с помощью взяток, где старых связей по пажескому корпусу легко удовлетворил всех – от владельца «Иртышской наяды» до местного прокурора. Скоро дело было замято, и только тот же прокурор, который хорошо знал, сколько людей в его городе не любят Тротта, посоветовал ему первым же поездом убраться из Омска, уехать и никогда сюда не возвращаться. Иоганн его послушался, вместе с беременной Варенькой через Нижний и Иваново отбыл в Заславль, где у старого друга их дома, одного из графов Шереметевых, была большая ткацкая фабрика”.

Дальше в затянувшихся показаниях о Тротте сам собой возник перерыв. Я ему был рад: успел устать от барона, мой издатель тоже не огорчился. Сразу, как я сказал Кожняку, что в следственном деле Телегина от пятьдесят четвертого года нашлось то, что мы искали – открытки с выписками из “Философии убийства” Г. Мясникова – они вклеены в дело прямо посреди Тротта, – он попросил меня всё скопировать; если же возникнут проблемы, а такое, заметил Кожняк, возможно, не лезть в бутылку, просто тихо-мирно перепечатать. Работа заняла пару дней, объем выписок был небольшим.

Наконец, доложив по начальству, что перепечатка закончена, я в ответ услышал, что в четверг, мой следующий явочный день, мы втроем, то есть он, Кожняк, наш главный редактор, милейший Иван Алексеевич Твердогубов, и я, вместе это посмотрим и обсудим. Пусть и предварительно, но решим, в каком виде и как будем печатать. Но вопросов, предупредил Кожняк, много, и я должен быть готов на все случаи жизни.

Как и было договорено, в четверг, в час дня, мы собрались в кабинете Кожняка, расселись, и я стал докладывать текущую обстановку. Начал, естественно, с общего обзора, рассказал о том, кто такой Гавриил Мясников и о его “Философии”. Понятно, что и Твердогубов о Мясникове слышал, но знал он о нем немного, а тут всё говорило за то, что мясниковская история рано или поздно выйдет на первый план.

“В любом случае, – заметил Кожняк, – ясно, что для трехтомника Жестовского сегодняшняя дата – важный день: пусть сам роман пока не разыскан, в наших руках уже есть подготовительные материалы для «Царства Агамемнона» – находка ценнейшая. Перед нами настоящая лаборатория, есть реактивы и есть реагенты; потом их смешают, дадут возможность вступить друг с другом в реакцию, результатом ее и станет роман. Найдем мы в конце концов рукопись «Царства Агамемнона» или не найдем, в любом случае, выписки будут печататься вместе с ней. Для романа это самый главный, самый необходимый и точный комментарий”.

И дальше – уже мне – Кожняк: “Вообще, где эту «Философию убийства» можно достать?”

Я: “Я ее прочитал на Лубянке. Тот экземпляр, из которого Жестовский делал выписки, подшит к делу. А так, года за два до того, как вернулся в Москву, Мясников разослал свою «Философию» в десяток издательств, французских и американских. Хотел напечатать. В их архивах рукопись тоже должна сохраниться”.

Кожняк: “Проблему с «Философией» мы решим. Не скопируем на Лубянке – поищем за границей. Но сейчас я о другом. Насколько, Глеб Петрович, мы вас знаем, просто так вы книгу в руки не берете. Наверняка и по ходу чтения Мясникова сделаны комментарии”.

Я: “Ну да, какие-то соображения есть”.

Кожняк с обычным напором: “И они записаны?”

Я: “Да, записаны”.

Кожняк: “Тогда попрошу вас прежде этих самых выписок Жестовского зачитать свои соображения по поводу мясниковской «Философии». Всё с начала и до конца. Иначе нам трудно будет понять, с чем имеем дело. – И продолжил: – Я имею в виду и самого Мясникова, и его «Философию»”.

Я взмолился: “Да там страниц двадцать, не меньше, на всё про всё уйдет куча времени!”

Кожняк: “Ничего, чем-чем, а временем мы с Иван Алексеевичем располагаем”.

Затем слово было передано мне. Прежде чем повторю, что тогда сказал, замечу, что еще с юности я временами записывал важные разговоры. Так в любой серьезной беседе много нервов и суеты, а стоит чуть отойти в сторону, то есть дома всё спокойно записать, сразу делается понятным, что тебе хотели сказать, и что ты ответил. Позже, когда в Лихоборах мы чаевничали с Электрой, это окончательно вошло в привычку. Конечно, передать характер речи каждого из нас я не пытался, да и не умею, но если равнять со стенограммой, уверен, запись достаточно точная.

Я: “Ну так вот. Сначала – с чем мы имеем дело. Откуда и вообще для чего делались выписки? Что они стали основой романа Жестовского «Царство Агамемнона», это несомненно. Но делались ли они именно для романа – по-прежнему вопрос. Потому что, по показаниям самого Жестовского, их первоначальное назначение было другим, о романе тогда еще и речи не шло.

По сему поводу у меня есть ряд соображений, но о них, если позволите, позже. Пока же то, что сомнения не вызывает. Первое и главное. Выписки в своем первоначальном варианте не просто краеугольный камень, а полноразмерный фундамент романа «Царство Агамемнона», который был окончен менее чем за восемнадцать месяцев, к середине сорок седьмого года. Тогда же начались и его читки. Людей, которые прочли роман целиком, то есть кому один из экземпляров романа был дан домой, если судить по следственным делам, немного – человек шесть или семь, не больше.

Другая история – те, кому роман читался отдельными главами. Зимой сорок седьмого года читки и у самих Жестовских, и в квартирах его друзей устраивались каждую неделю, иногда и чаще. Звали по спискам, которые составляла якутка. К их составлению она относилась со всем тщанием, старалась, чтобы о романе узнали и люди влиятельные в издательском деле, и критики, мнение которых было для ее мужа очень важно, и в театральной среде.

Дело происходило обычно так. Жестовский читал одну из глав, потом чай с песочным печеньем. Якутка мастерски обращалась с песочным тестом, печенье получалось почти воздушным, прямо таяло. За чаем и обсуждался прочитанный кусок. Этих слышавших отдельные главы, опять же, если судить по следственным делам, было уже куда больше, восемьдесят с лишним душ. Столько и было арестовано по делу «Агамемнона». Смертная казнь тогда была отменена, и арестованные получили разные лагерные и тюремные сроки, примерно треть – максимальные, двадцать пять лет. Некоторые погибли на зоне, но остальные в пятьдесят шестом году по амнистии вышли на волю.

Тех, кто погиб, мы о романе Жестовского спросить не можем – это понятно. Но половина остальных так или иначе о нем высказывалась. Другие, наверное, сочли, что плата, которую стребовали за «Агамемнона», оказалась чересчур велика. Однако в памяти роман остался, и не только из-за чудовищных посадок.

Я разговаривал с разными людьми. Обычно мне говорили, что Жестовский намеревался продолжить роман Достоевского «Братья Карамазовы», дописать его пятую часть. Кто должен был стать ее главным героем? В любом случае не Алеша, как предполагал сам Достоевский. Удалось Жестовскому то, что он хотел, или нет, мнения гуляли. Но многие склонялись, что да, удалось: Жестовский сумел написать наше время, каким оно было. То же и с главным героем, Гавриилом Мясниковым.

Доживи Достоевский до наших дней, он бы принял это продолжение «Карамазовых», согласился с тем, что оно законно, даже естественно. Такова примерная статистика. Своего мнения у нас пока нет, и вряд ли оно появится. «Царство Агамемнона» мы ищем уже девять месяцев, и надежд всё меньше”.

Кожняк: “Отставить пораженческие настроения!”

Я: “Так точно, отставить! Ищем – и обязательно найдем.

Тем более, – согласился я с Кожняком, – искать еще есть где. На первом же допросе Жестовский показал, что была сделана одна закладка, так что всего он получил четыре экземпляра, последний оказался почти слепой, хотя якутка и печатала на папиросной бумаге. Собственно, был и пятый – сама рукопись, с которой она и перепечатывала.

Во время обысков эти пять экземпляров, каждый именно там, где указал подследственный, были найдены и приобщены к делу как вещественные доказательства. А дальше, спустя несколько лет, среди других вещдоков, не представляющих для страны ценности, уничтожены.

Конечно, – продолжал я, – нельзя исключать, что в тех томах следственного дела по «Царству Агамемнона» – их две с половиной сотни, а я получил пока из архива лишь тридцать – найдутся отдельные главы или даже полный черновой вариант романа, на что мы все и надеемся, а вот насчет другого – что какой-то экземпляр Жестовский скрыл от следствия, – тут я бы не питал иллюзий.

Во-первых, он просто был другой человек, а во-вторых, пусть даже якутка сделала не одну, а две закладки, и контрольный экземпляр зарыли в лесу до лучших времен, – прошло уже семьдесят лет, и пока ничего не всплыло. Значит, если он где и лежит, то так там и останется, выкопать его некому. Короче, он уже не объявится. Отсюда значение мясниковских выписок. Ничего другого нет. Лишь они дают возможность понять, из чего родился роман. Тем не менее вопрос, публиковать их или не публиковать, стои́т.

Дело в том, что ведь можно напечатать и всю «Философию убийства», а не ее отдельные фрагменты. Рукопись эта в высшей степени необычна и, несомненно, привлечет внимание. Тем более что раз «Царства Агамемнона» у нас в руках нет, ее можно представить именно что за продолжение «Карамазовых», для чего немало оснований.

Но сначала, кто и где ее написал и ее полное название. На обложке читаем – «Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова». В принципе это во всех смыслах самая настоящая исповедь. Книга написана от первого лица и строго документальна. Автор – бывший член ЦК партии большевиков, один из лидеров так называемой Рабочей оппозиции Гавриил Мясников. По всей видимости, Мясников работал над ней в начале тридцатых годов, когда, бежав из Советской России, после нескольких лет скитаний осел во Франции.

Теперь о Мясникове чуть подробнее. До революции большевик и боевик – на Кавказе экспроприациями занимались Сталин и Орджоникидзе с товарищами, на Урале – группа Лбова и Мясникова. Мясников – организатор ряда дерзких и успешных экспроприаций, в частности в Перми. Потом – арест и суд. Чудом избежав столыпинского галстука, он отправляется на каторгу, после побегов будет отбывать приговор в самой страшной каторжной тюрьме дореволюционной России – Орловском централе.

В Орле Мясников отсидел четыре года и, как и другие политические, вышел на свободу после Февральской революции. Возвращаясь к тюрьме: весь срок – одиночное заключение и чтение запоем. В тюрьме хорошая библиотека, много дарителей с воли, кроме того, кто сидел, так принято, оставляет товарищам, которые придут на его место, свои книги. То есть тюрьма во всех смыслах – его университеты.

Среди того, что Мясников по многу раз и буквально с карандашом в руках прочитал, – Библия, русская классика, кроме того, очень много философской литературы, в первую очередь, конечно, немцы. Всё это необходимо помножить на острый, весьма самостоятельный ум и на предельно неординарный жизненный опыт. В ЦК партии он до двадцать второго года. Потом, когда делается ясно, что со дня на день его арестуют, Мясников бежит из России. Сначала в Иран. Там арест и тюрьма, из которой он тоже бежит. Потом Турция – новый арест и новая тюрьма, но Мясников бежит и из нее.

В Стамбуле – правда, я не смог выяснить, до или уже после побега – он встречается с Львом Троцким, но ни о чем конкретном договориться не удается, и Мясников через Балканские хребты и Альпы за несколько месяцев добирается до Франции. Здесь и оседает почти на двадцать лет. Как и в Мотовилихе, работает токарем на заводе, имеет небольшую группу последователей, частью рабочих, частью французских левых из анархистов.

Так до конца Второй мировой войны. Едва становится ясно, что Германия скоро капитулирует, он идет в советское постпредство и без проблем получает визу. Самолетом его возвращают в Советскую Россию. Согласиться на это было безумием, потому что не надо быть гадалкой, чтобы сказать, что в Москве он будет арестован, а потом в Лубянском подвале получит свою пулю в затылок. Однако, похоже, Мясников понимал, что его ждет. Никаких иллюзий не питал, выбрал такой конец сознательно. Впрочем, к этому я еще вернусь. А пока – о чем «Философия убийства»?

В восемнадцатом году Гавриил Мясников, будучи председателем Совета рабочих и солдатских депутатов Мотовилихи (пригород Перми, где находился крупнейший военный завод дореволюционной России, на котором двадцать пять тысяч рабочих производили мины, снаряды, патроны и артиллерийские орудия, – заводу в «Философии» посвящены многие, причем редкие по нежности страницы), организовал убийство великого князя Михаила Романова. Инсценировка побега и расстрел. По той же схеме в Алапаевске местные чекисты, братья Серовы, убивают почти пятнадцать других великих князей Романовых, а в Екатеринбурге расстреливают Николая II с семейством.

Львиная доля рукописи – как раз объяснение необходимости, высшей справедливости этого шага, к чему, – продолжал я, – тоже еще вернусь. Пока же скажу, что в общем «Философия» – классическое житие монаха-подвижника. Соблюдены мельчайшие каноны жанра. Революция есть служение и аскеза, взятие на себя самых страшных грехов, в том числе при необходимости и смертоубийства ради нас, грешных, а истинный революционер – монах в миру, если надо, кладущий и свою жизнь на алтарь спасения рода человеческого.

В рукописи это изложено весьма подробно; чисто монашеская жертвенность и отказ от земных благ: еды, женщин, быта; страсти – необходимость, обязательность физических и духовных страданий. Они есть закалка твоей души, подготовка ее к будущим мукам. Вот главные темы «Философии»”.

Кожняк: “Извините, что перебиваю. Всё очень и очень любопытно. Но я хочу, чтобы, рассказывая о «Философии убийства», вы имели в виду несколько вещей. Первое. Мне бы хотелось знать, к чему вы склоняетесь, что́ бы сами стали печатать: выписки из «Философии» или всю рукопись целиком?

Это серьезный вопрос, потому что все-таки мы ведь готовим трехтомник Жестовского, а не Мясникова. А может, и «Философию», и выписки, твердо оговорив, откомментировав их как основу «Царства Агамемнона»? Следующее пожелание. Мне бы, а насколько я понимаю, и Ивану Алексеевичу, хотелось бы услышать не только, что вы думаете по поводу мясниковских выписок, но и чтобы вы, сколько бы страниц там ни было, нам их зачитали”.

Я не любитель чтения вслух и снова попытался уклониться, говорю Кожняку: “Да там пятнадцать страниц, может, и больше. На всё про всё уйдет не меньше двух часов”.

Кожняк: “Ничего, думаю, мы с Иваном Алексеевичем двумя часами располагаем. – И снова: – Это не блажь, так нам будет легче решить, как печатать «Философию». Третий вопрос: понимаю, что комментарии к выпискам, пусть и в голове, у вас уже составились, и нас с Иваном Алексеевичем интересует, не могли бы вы взять на себя и комментарии к полной версии «Философии убийства»? Как вы думаете, сколько времени на них уйдет?”

Я: “Что касается комментирования всей «Философии убийства», то в этом необходимости нет. Добрая ее половина – выпущена только полемика с Лениным по поводу двух его работ – «Анти-Дюринг» и «Материализм и эмпириокритицизм», кстати, тоже на редкость живая и эмоциональная, – уже публиковалась в альманахе Владимира Аллоя «Минувшее». В высшей степени качественные комментарии для «Минувшего» сделал историк Борис Исаевич Виленкин. Уверен, для него не составит труда откомментировать и другую часть рукописи”.

Кожняк: “А вы его знаете?”

Я: “Хорошо знаю”.

Кожняк: “И думаете, он согласится сделать для нас эту работу?”

Я: “Не переговорив с ним, сказать не могу, но в общем уверен, что согласится. Почему он должен отказываться? Он «Философией» занимался не один год, убежден – будет только рад”.

Кожняк: “Хорошо, а вы не могли бы взять на себя предварительные переговоры? Тогда и с составом трехтомника легче будет определиться”.

Я: “Это не проблема”.

Кожняк: “Ладно. Раз данный вопрос выяснен, идем дальше”.

Я: “Возвратимся к выпискам Жестовского. Доказать, наверное, не смогу, – говорю я, втемную ссылаясь на Электру, – но есть основания полагать, что выписки делались не для романа. Они стали основой «Царства Агамемнона», тут сомнений нет, но делались для другого”.

Кожняк: “Для чего?”

Я: “Начну с того, что «Философия убийства» Мясникова никогда не издавалась, и иным путем, нежели с согласия Лубянки, попасть к Жестовскому не могла. По каким же причинам чекисты так расстарались? – продолжал я. – Вернусь к тому, о чем уже говорил.

Осенью сорок пятого года Мясникова арестовывают и отправляют на Лубянку. Из следственного дела Мясникова ясно, что неожиданностью для него это не стало. Судя по подшитым к делу докладным запискам надзирателей Внутренней тюрьмы, арестованный ведет себя откровенно нагло. В частности, ежеутренне во время обхода передает письменные требования прокурору, чтобы за каждый день заключения на Лубянке ему выплачивался полный оклад, положенный советскому посольскому работнику высшего ранга в Париже. Ну и другое в том же роде.

Теперь: кто был следователь, который разрабатывал Мясникова? Фамилия его Телегин. И обратите внимание, он двоюродный брат Жестовского. Павлу Сергеевичу я это рассказывал, но Иван Алексеевич в наших разговорах человек новый, и думаю, что для него некоторые вещи стоит повторить, а то мало что будет понятно. Отношения Телегина и Жестовского иначе как фигурными не назовешь. Жестовский – зэк с почти пятнадцатилетним стажем, Телегин – чекист, причем в чинах. Начал служить в ГПУ еще в двадцать втором году.

Жена Жестовского, а в семье ее зовут якуткой, живет то с одним, то с другим, а то и с обоими вместе. Даже чьи на самом деле дети Жестовского, сказать трудно. Она и сама, в зависимости от обстановки, указывает то на Жестовского, то на Телегина.

Но, несмотря на это, братья довольно близки. Когда Жестовский сидит, Телегин как может ему помогает. На рожон не лезет, не зарывается, но при случае замолвит кому надо словечко, и брата переведут на зону, где выжить легче. Или того больше – актируют и он раньше времени выйдет на поселение. В тридцать девятом году Телегину удалось вновь прописать Жестовского в Москве.

Брат тоже не в долгу. В том же тридцать девятом году Жестовский, несколько месяцев прозанимавшись с Телегиным, подготовил его для работы в тихом церковном отделе. Полугодом раньше сняли Ежова, Телегин его человек, Берии он откровенно не нравится и, если бы не богом забытый церковный затишо́к, куда перевелся Телегин, лежать бы ему во рву вместе с другими ежовцами. Телегин понимает расклад, и все-таки в церковном отделе он прямо воет с тоски.

И вот в сорок пятом нежданно-негаданно счастливый случай, шанс навечно порвать с божественным. На рапорте Берии об аресте Гавриила Мясникова Сталин, у которого с Мясниковым свои счеты, собственноручно накладывает резолюцию: «Сломать». То есть ясно, что дело на особом контроле, и в случае удачи проси что хочешь, отказа не будет. Но против ожидания добровольцев нет. У Мясникова плохая репутация, прибавьте сюда и проблемы с сердцем, то есть ему даже по яйцам не дашь, сразу откинет копыта.

Короче, когда Телегин вызывается, Берия без проволочек отдает ему мясниковское дело. Телегин ликует, но месяца через три ежедневных допросов начинает понимать, что радовался рано. Мясников тот еще орешек. Расстрелять его, конечно, нетрудно, а вот как выполнить приказ Сталина – непонятно.

К этому времени Телегин и Жестовский давно работают на пару. Жестовский против всех правил даже официально включен в следственную бригаду. Его задача – найти, как сломать Мясникова. И вот, когда у Телегина совсем опускаются руки, Жестовский, который к тому времени не раз читал «Философию убийства», понимает, что если у Мясникова и есть слабое место, такое, на которое надавишь – и нет человека, оно в рукописи. Но пока ничего не находит. В конце концов, тоже готовый отчаяться, начинает делать выписки из «Философии». Он убежден, что слабое место есть, его не может не быть, а он ничего не находит, потому что тонет в подробностях”.

Иван Алексеевич: “Ну и что, нашел?”

Я: “А то как же, нашел. Так сказать, сорвал джекпот. В итоге Телегин получил комиссара госбезопасности третьего ранга, теперь он генерал. Больше того, мясниковское дело и дальше было его охранным листом. Когда в сорок седьмом году Берия хотел его расстрелять, Сталин высшую меру не санкционировал, утвердил лишь разжалование Телегина в капитаны и отправку его начальником маленького лагеря на Колыму.

Сам Жестовский тоже не в обиде. Личная благодарность Сталина, аннулирование всех прошлых судимостей и немалая денежная премия. В общем, Мясников сломан, – объясняю я, – и только тогда, и то не сразу, примерно через полгода, Жестовский начинает понимать, что в его руках материал, из которого может получиться достойное продолжение великого романа Достоевского «Братья Карамазовы»”.

Что же касается самих выписок, то речь до них тогда так и не дошла. Кожняк перестраивал свой большой дом на Пестовском водохранилище и всё не мог найти надежную бригаду. Вот и тут ему позвонили и сказали, что какие-то проблемы с соседями, он извинился и объявил, что разговор переносится на следующий день. Мы с Иваном Алексеевичем еще с полчаса проговорили о Мясникове и тоже поехали по домам.

На следующий день я продолжил вводить Кожняка и Ивана Алексеевича в суть обстоятельств, касающихся мясниковских выписок, а дальше всё же пришлось их читать. Правда, я в последний раз поупирался, но Кожняк только отмахнулся, сказал: “Бросьте, Глеб Петрович. Вы хороший декламатор, мы в вас верим. – И добавил: – По возможности, пусть и с краткими, но пояснениями, хотя бы – время, место”.

“Ну хорошо, – повторил я. – Нумерации у выписок нет, читать можно откуда хочешь и в любом порядке. Я начну, как переписал себе в тетрадь. В деле тоже всё от руки. Машинистка это не перепечатывала”.

Сверху страницы вместо заголовка прописными буквами “ЛЕВ ТОЛСТОЙ”. Судя по комментарию в телегинском деле, раздел начинался открыткой “Мост через Волгу” (Саратов)”. Дальше шли три открытки с выписками:

1. Современные боги куда круче поступают. Увидели меня, что я знаю добро и зло: запаниковали. Посадили в одиночку, чтобы никто не видел и не слышал и чтобы я никого не видел и не слышал. Но и этого недостаточно, дают есть только плоды с дерев разрешенных: Библию.

А Лев Николаевич Толстой приходит и говорит: Ударят тебя в правую, подставь левую. Зло злом не убьешь. Как огонь огнем не потушишь. Не противься злу насилием.

2. А потому делаешь бег на месте, чтобы согреться, придерживая кандалы рукой, чтобы не звякали, иначе опять будут бить. Вот 12 часов ночи. Слышу, как хлопают двери, выводят из всех одиночек заключенных, и, звякая кандалами, они идут в церковь по всем трем этажам.

Начинается служба, и запевают “Христос Воскрес”.

Думаю. А что если бы среди надзирателей, в качестве зрителя был Толстой и видел всю суматоху просвещения богохульника, закованного в кандалы. Небось бы пришел ко мне в карцер и стал просвещать. А Толстой тут как тут. Явился таким, каким я его видел на фотографиях, и говорит мне: “Полно тебе бунтовать-то, смирись, Христос вынес муки не твоим чета, а не роптал, не противься злу насилием, огонь огнем не потушишь, а насилие насилием не убьешь.

И не лучше ли делать, как делал Христос – если тебя ударят в правую, то подставь левую”.

Да. Ударят в правую, и подставь левую. Но, а если я вот исполосован, живого места не осталось, да вот дрожу, зуб на зуб не попадает, и, придерживая кандалы, топчусь на месте, не хочу звякать ими, не хочу еще порцию просвещения, то тут как быть? Ведь нечего подставить, Лев Николаевич, и не похожа ли ваша проповедь на глумление и издевательство самого мерзкого, гнусного и поганого разжиревшего на чужой крови паразита-помещика?

Натурально. Измызганный, измученный, исполосованный всеми видами пыток, избиений, надругательств, русский крестьянин собирается с силами, чтобы хватить колом по башке вас, помещиков-Толстых, а тут вот выбегаете вы, Толстой- помещик, и сладенько, елейно, слюнявите: “Если ударят в правую…”

3. Вот и сейчас ловлю себя на том, как бы посмотрел Толстой на моем месте?

Если бы Толстому предстояло убить Михаила и спасти многие тысячи жизней трудовиков, то решился бы он убить?

Если бы ему нужно было убить тифозную вошь, разносящую заразу, и спасти множество людских жизней, то убил бы он эту вошь? Да, убил. Убил бы и не задумался. А Михаил? Разве он лучше тифозной вши? Ведь тифозная вошь может сделать отбор, умертвить слабых и оставить в живых сильных, а эта вошь будет истреблять, пройдя через горы трупов…

Следующий раздел.

В деле Телегина указано, что его название – “НРАВСТВЕННЫЕ МЕТАНИЯ”, и поясняется, что раньше он начинался открыткой “Мост через Иртыш (Омск)”. В разделе девять выписок:

1. Одиночка № 44 философствует.

Почему тянет оглянуться назад? Когда за мной по пятам ходили шпики и сверлили мою спину глазами, то мне хотелось оглянуться назад, тянуло, и я оглядывался. Вот и теперь тянет. Как будто кто-то стоит неотступно сзади меня и сверлит, сверлит непрестанно своими пронизывающими глазами.

Не потому ли это, что все тяжкие сомнения, думы и ответы на все вопросы были даны там, за этими крепкими, толстыми стенами одиночки, за этой окованной железом дверью, и с окном, в которое глядеть нельзя: оно проделано выше моей головы и сделано совсем не для того, чтобы в него глядеть, так как всякий осмелевший взглянуть снимался пулей часового…

Говорят, что привыкнуть можно и в аду жить. Когда я покидал свою одиночку и обводил взглядом прощальным свидетелей моих мук, тяжких испытаний и тяжких дум и размышлений: маленький железный столик, вкованный в стену, железный табурет около него и тоже вкованный в стену, койку железную, сделанную из труб и обтянутую парусиной, вкованную в другую стену против стола и стула, табурет, парашу, что в левом углу при входе, медную миску, медный кувшин для воды (служащий иногда надзирателям орудием исправления меня) и медную кружку – и все эти вещи будто пропитаны моими муками, думами. Сомнениями, исканиями ответов на все проклятые вопросы.

2. Вот эта одиночка-философ, учившая разрешать все сомнения, колебания, мучительные и неотступные вопросы, стоит сзади моей кровати и допрашивает.

Это не допрос жандармов, начальников охранных отделений, следователей. Нет. Здесь нельзя отказаться от показаний. Здесь надо выворотить не только карманы, а вот изволь-ка выворотить всё свое нутро: почему, во имя чего и надо ли делать, надо ли убивать?

И почему-то беспокойные думы вызывают потребность движения: и то ворочаешься с боку на бок на койке, то встаешь и ходишь по неосвещенной комнате, то присаживаешься к окну, облокачиваясь на подоконник.

3. Лучше бы не надо. Но, но, да ведь это видно будет. Ведь это революция решит, а революции без крови еще не было, а тем более не может быть рабочей революции.

Они убивали, мучили, и как много! Но обязательно ли мне делать пакости, если они делали их? Обязательно ли мне убивать, если убивали они? Надо ли это?

4. Чувствовал, что не только можно убить, но и надо убить, должно убить.

5. Но тут снова, собирался убить одного, а потом двух, а теперь готов убить семнадцать!

Да, готов. Или семнадцать, или реки рабоче-крестьянской крови с неизвестным еще исходом войны. Революция – это не бал, не развлечение.

Думаю даже больше, что если всё сойдет гладко, то это послужит сигналом к уничтожению всех Романовых, которые еще живы и находятся в руках Советской власти. Ну ж, пусть.

Если сейчас на фронтах Гражданской войны льются ручьи крови, то подари Михаила Колчаку – польются потоки.

6. Семнадцать человек – это не семнадцать вшей. Это тоже верно. Но я хочу одного убить, и какое мне дело до остальных шестнадцати. Их если и убьют, то не я, а ЧК? Нет, нет, это не годится: никогда я не умел прятаться за хорошо придуманную ложь, за софизмы. Я провоцирую ЧК на убийство. Я их убиваю. Я отвечаю за их жизни: не формально, а фактически. Нечего и не на кого сваливать. А надо просто прямее поставить вопрос: “Если бы надо было к Михаилу подойти через трупы шестнадцати, то убил бы я Михаила?” Да, убил бы. Вот это честно. Убить надо, и я убью. И не надо перекладывать ответственность на кого-то. Если есть желание переложить ответственность, то, значит, есть колебания, есть что-то неясное, недодуманное.

7. Обедал я почему-то долго. Я заметил по тому, что уборщица два раза заглядывала в дверь, а я всё еще не кончил. Когда я принялся за пищу, то подумал, что это в последний раз перед “Делом”, и тут же: а те семнадцать, может быть, в это время садятся за стол, и тоже в последний раз…

8. Итак. Решено. Твердо, бесповоротно. И решено, собственно, не сейчас, а в те три ночи моих размышлений. Там все основы основ, а теперь просто детали и техника.

9. И когда я после трех бессонных ночей, которые ушли у меня на эти размышления, на эту самопроверку, на это психологическое вооружение, встал с постели, поднятый шумом пришедших в Исполком товарищей, то я почувствовал себя, как будто я после очень долгого перерыва сходил в баню, вымылся, сменил белье, почувствовал себя очень легко.

Раздел “СТРАСТИ ПО МЯСНИКОВУ”. Раньше он начинался открыткой “Мост через Северную Двину (Архангельск)”. В нем девять выписок, некоторые очень объемные:

1. С тем характерным оттенком выдающихся скул, которое имеется у носивших долго кандалы.

2. Прошел тюрьмы и ссылки, был и в кольях, и в мяльях.

3. Глубоко в подполье загнана жизнь. Цепи на руках и на ногах. За крепкими решетками бесчисленных тюрем томятся бойцы революционной армии труда.

Рыщут, как голодные волки за добычей: шпики, провокаторы, жандармы, полиция, попы, офицеры, генералы…

Жизнь притихла, затаилась. Только изредка слышен стон истязаемых в застенках, крики доведенных до умопомрачения политических каторжан, лязг и звон ручных и ножных кандалов, скрежет зубовный гордых революционеров: они не хотят ни плакать, ни кричать, а боли и муки пыток нестерпимы.

Шапку не снял, вот тот, что закован в ручные и ножные кандалы, перед тем, что в золотых погонах, – будет бит. На поверку не встал – будет бит. В церковь не пошел – будет бит. Обратился и не назвал “Ваше высокоблагородие” – будет бит. Пришел с этапа, и креста нет на шее: в Бога не верует, царя не признаёт – будет бит. Пришел с этапа со 102-й статьей (за принадлежность к партии), на шее крест – будет бит – обманывать захотел, сам в Бога не верует и царя не признаёт, а крест надел. Подошел надзиратель к волчку, что в двери одиночки, и поглядел, а одиночник не заметил столь важного события: будет бит, нужно встать во фронт и руки по швам – так учат спиной видеть, есть ли кто у волчка или нет. Пол натер суконкой, блестит – заходит начальство и носовым платком проводит: пыль есть; будет бит. И не будет бит, когда палач заленится. Это единственный отдых. Или развлекаться станут: а ты ведь, Михайлов, ни за что не сшибешь его (заключенного) одним ударом с ног.

– Ну сказал, да я не таких сшибал.

– Ну ты х… не городи. Мы знаем, как ты сшибал.

– А ну давай на половинку?

– Идет?

Выводят из одиночки в коридор заключенного. Поставили его среди коридора. Со всех антресолей всех трех этажей одиночного трехэтажного корпуса смотрят глаза надзирателей: сшибет или нет? Заключенный не знает, зачем его вывели и что хотят делать с ним. Подходят те, кто поспорил, и один заговаривает, а другой сзади, развернувшись, ударяет что есть силы… Невольный крик падающего с ног заключенного сопровождается хохотом всех зрителей и похвалами по адресу выигравшего пари. А тот, что проиграл, шипит:

– Молчи, е… твою мать.

И, пиная его, велит вставать и идти в одиночку.

4. Цепь вопросов, цепляясь и разветвляясь во все стороны, осаждает, как враждебная армия, нащупав слабое место противника, устремляется, наседая всё с большей и большей силой.

Но нет, шутишь. И самопроверка началась. И слышу голос.

– Что ты знаешь о том, существует Бог или нет?

– Допустим, что я ничего не знаю. Пусть я буду чистым листом бумаги. “И заповедовал Господь Бог человеку, говоря: «От всякого дерева в саду будешь есть, а от древа познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»” (Бытие, 2:16–17). Пойми. Главное понять, а всё остальное приложится. Когда, например, я пришел сюда с этапом без креста и меня стали наставлять в законе Божьем. Это в бане было. Раздели донага. Одежду, в которой пришел, взяли. Обыскали. Принимаются обыскивать меня самого. Старший Коробка. Ходит около меня… А я уже знаю…

Когда принимали других, пришедших со мной, около меня поставили надзирателя, и он начал меня обкладывать: “Безбожник, мать твою в переворот и т. д. Бога не признаёшь, крест не носишь, е… твоя мать? Ты знаешь, куда пришел? В Орел. А знаешь ли, что это? X… полосатый? У нас здесь все православные. Начальник отец родной, а ты мать твою сердце и т. д.”. Всё в этом роде.

Это продолжалось не меньше двадцати минут.

Так вот приступили к обыску.

– Ты Иван Иваныч? – Вожак вожаков на языке уголовных гнусавит старший, Коробка.

Делаю вид, что не понимаю, и говорю: “Нет, я Гавриил Ильич”.

– Да ты не дурак, – гнусавит в ответ.

Молчу.

– На обыск! – командует Коробка.

Иду в предбанник.

– Руки подними – командует надзиратель.

Поднимаю – заглядывает под мышку.

– Пальцы растопырь.

Растопырил.

– Залупу залупи.

Залупил.

– Яйца подними.

Поднял.

– Повернись.

Повернулся.

– Нагнись.

Нагнулся, а он лезет в задний проход пальцем. Не ожидал. Инстинктивный рефлекс – отскакиваю. Этого только и ждали. Коробка ударяет чем-то по голове, тяжелым. В голове звон.

– Нагнись, мать и т. д.

Нагибаюсь. Лезут в задний проход. Ну, теперь я уже не отскакиваю.

– Выпрямись.

Выпрямляюсь.

– Повернись.

Повернулся.

– Рот разинь.

Раскрываю рот.

А он лезет тем же пальцем в рот, и опять я невольно отдергиваю голову назад. И кто-то сзади ударяет по голове, а чем, не знаю. Поддаюсь вперед и невольно толкаю надзирателя. Тот кричит:

– Разинь рот, мать твою и т. д.

И ударяет кулаком в переносицу – вышиб слезы. Раскрываю рот. Лезет в рот, шарит, стою спокойно. Обыск окончен.

Подходит Коробка и гнусавит:

– А кандалы-то у тебя хорошие.

Это действительно верно. Уголовные за такие кандалы платят. Они длинные, кольца большие, тонкие. Легкие. Широкие хомуты и высокие подкандальники. Мне они ничего не стоят. В Бакинском централе меня заковали. Уголовные ко мне относились с удивительным уважением за беспрестанную борьбу с администрацией и за мои побеги из Сибири – “карынец”, и когда меня привели заковывать, то кандалы и подкандальники были уже отобраны и отложены.

– Кандалы-то у тебя хороши, – говорит Коробка.

Молчу.

– Садись, указывая пальцем на пол.

Сажусь на пол.

– Повернись мордой ко мне.

Говоря это, сам заходит за спину. Повертываюсь, а сам не понимаю, почему он повертывает меня: потом понял.

Берет за кандалы и рвет, волочит меня.

Как каленым железом обдает всё седалище. Занозы впиваются. Старый деревянный пол со множеством торчащих оголенных слоений. Когда я сидел лицом к двери, то, поволоки он меня, не повертывая, я скользил бы по пути этих слоений, и они не впивались бы в меня сотнями заноз, а когда он повернул меня и поволок навстречу им, то они впивались.

Долго и потом не мог садиться. Вытащить занозы не было никакой возможности, и только тогда, когда нагноения во всех местах заноз разложили ткани кожи, то я, проводя рукой, выдавливал вместе с гноем занозы.

Стиснув зубы, молчу. Хомуты кандалов берут мои ноги на излом: глухая, какая-то тупая, но страшная ломота проходит по всему телу.

Бросил. И пристально смотрит в глаза, допрашивает: как, мол, милок, чувствуешь?

Думаю, неужели не конец?

– Вставай.

Встаю.

– Иди в баню, мойся.

Иду. Но только перешагнул порог бани и одна нога вступила на асфальтовый сырой пол, а другая еще на древесном полу предбанника, – как сзади страшной силы удар по голове чем-то вроде деревянной колотушки. Теряю равновесие, подаюсь вперед, поскользнувшись, падаю. Двое надзирателей и один арестант, не давая подняться, накрывают мокрой из глубокого холста простыней и начинают чем-то упругим, не палками и думаю, что не резиной, бить по чему попало и как попало.

Закрываю глаза руками, чтобы не вышибли.

Вначале было страшно больно, а потом как-то притупилось, я чувствовал только прикосновение бичей. И, должно быть, поэтому я перестал содрогаться от ударов и корчиться от боли и присмирел. И потому же, должно быть, и мои наставники в законе Божьем решили, что на этот раз хватит. Открыли простыню и, толкнув в бок, кричат: “Вставай!” Но я не сообразил, что это мне, а как-то чувствовалось, что это кто-то и где-то в отдалении говорит. И только тогда, когда последовал еще удар в позвоночник с криком: “Вставай, мать твою и т. д.”, я понял, что это мне вставать велят.

5. Случилось это так: всеми видами воздействий, а из них же первое – это мордобитие, я был доведен до полусумасшествия и начал страдать галлюцинациями зрения, слуха, обоняния в каком-то прихотливом переплете с манией преследования.

6. Многое я из моих галлюцинаций не помню.

Мои мысли в это время шли в виде монологов, с тем или иным “духом”, с той или иной галлюцинацией. Говорил ли я вслух? Не знаю. Я был один. Проверить это нет никакой возможности. Делал ли я что-нибудь без контроля сознания? Терял ли я чувство действительности? Пожалуй что да. И опять не знаю. Опять нельзя проверить.

7. Грех или нет бить и убивать безбожников, социалистов?

Нет. Какой грех? Это же антихристы. Почему они креста не носят? Потому что хотят антихристову печать вместо креста всем поставить.

8. И под сенью этого воздвигалось лобное место для Степана и Емели, на полюбивших измученный страдающий народ больше жизни, этого для рясофорных и коронованных палачей мало, они еще лютуют и неистовствуют и просят Бога своего к их земным мукам прибавить еще от себя мук небесных, мук ада.

9. После этого Пасхального угощения за мое богохульство я решил идти напролом и подал прошение об отрешении меня от церкви.

В деле указано, что следующий раздел “ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ” раньше начинался открыткой “Мост через Каму (Пермь)”. В нем восемь выписок.

1. А с Достоевским? Кто я? Сын смерда, пролетарий, изгой, сижу в одиночке Орловского каторжного централа. За что? За мою правду, за то, что я, вкусив от древа познания добра и зла, понес эти плоды к таким же пролетариям, смердам, как я сам.

Сижу здесь совсем не за то, что я убил отца, ограбил и за свое преступление послал кого-то невинного в каторгу. Нет. А напротив. Вот я атеист-смерд, а там православные христьяне, Достоевские, Алеши и Мити Карамазовы. Это они поют “Христос Воскрес”, избив меня нещадно за то, что я не хочу им подпевать. И не потому ли во мне так ярко кипит негодование против Достоевского, оплевавшего атеиста-смерда? Не потому ли я так остро воспринимаю всю мерзопакость Достоевского.

2. Не то ли же происходит со Смердяковым? Кто, где и когда понял истинный характер “Братьев Карамазовых”? Не помню, не читал. Много читал, но ничего похожего.

3. Может быть, поэтому, а может быть, и еще почему я понимаю образ Евы и образ Смердякова-Карамазова, как никто еще не понимал.

Читал ли Достоевский, нет ли, надо думать, что читал о том, как вел себя Вольтер в отношении к своим смердам? И толчок мозгам Достоевского к созданию “Братьев Карамазовых”, надо думать, дал образ Вольтера, пугливо запирающего двери, прежде чем произносить громовые атеистические речи.

Достоевский – это модификация Вольтера. Достоевский – художник, мыслитель. Он со свойственной ему смелостью настежь открывает дверь перед древом познания. Перед Смердяковым, перед смердом, чтобы потом показать результаты этого смелого опыта.

Он снисходителен к Иванам Карамазовым. Он не строг. Почему бы и не подумать – есть Бог или нет? Подумай. Тебе это даже идет. Ты выглядишь оригинально, красиво. Полет мысли приобретает вихреобразный, захватывающий дух характер. Твои терзания, сомнения, твои искания ответов на многосложные вопросы приобретают трагический пафос, и ты доходишь (страшно подумать) до галлюцинаций зрения. Твои мучения, твое неистовство, твоя страстная жажда ответа, твой бурный порыв, – всё это очень красиво и сидит на тебе, как хорошо сшитый фрак. Всё это тебе к лицу, ты – Карамазов, ты дворянин. Но… будь осторожен. Проникнись мудростью Вольтера и держи дверь взаперти, когда начинаешь вести разговор на атеистические темы. Не пускай к древу познания добра и зла смерда. Ты слушать меня не хочешь? И вот Карамазов, дворянин, угощает плодами познания добра и зла Смердякова.

Маленькое отступление. Смерд – это обязанный крестьянин до Московской Руси. Изменение смысла этого слова и превращение его в ругательное: смердящий, смердеть и т. д. – произошло под действием господствующей идеологии господствующего класса. Слово “сволочь” очень ругательное, а оно означало не больше и меньше, как род работы: сволочь, сволакивать, работать на сволоке.

Достоевский взял слово “смерд”, Смердяков, зная хорошо, что это значит, – это чернь, работающая скотина. Но, считая этого смерда неспособным к размышлению над вопросами большой сложности, он примешивает к крови смерда чуть-чуть дворянской крови и спаривает смердящую с Карамазовым, чтобы получить удобный продукт для своих манипуляций. И в то же время, скрывая правду своего символа, отражая себя от…упреков… в презрении к народу…Смердяков мол…, не синоним трудового народа, нет, а синоним смердеть, пахнуть, вонять.

И вот поглядите вы, все вольнодумы, благородного сословия, на этого Смердякова, – и поймите, что получается тогда, когда смерды вкусят плодов от древа познания добра и зла…

“Если Бога нет, то всё позволено”. Значит, и пограбить можно, значит, и отца убить можно, значит, можно упрятать невинного человека за свои преступления на каторгу. И Смердяков всю эту программу выполняет: разумейте языцы, и покоряйтесь.

И горе тем, кто не поймет этого.

И не лучше ли вам, господа, оставить эту опасную игру в красивые позы, игру в безбожие, и быть Алешей или Митей Карамазовым? Быть православным. Поддерживать всемерно устои. Не лучше ли вам, как появится мысль дерзкая, прогнать ее молитвой “не введи меня во искушение и избави меня от лукавого” или – “да воскреснет Бог и расточатся враги его”. Но на худой конец – если вы увлекаетесь, то прежде всего накрепко запирайте двери к древу познания добра и зла перед смердами. Ставьте у дверей херувима и огненный меч обращающийся.

А Смердяковы? Смердяковы, вкусившие плодов познания добра и зла, превращаются в полное собрание всех мыслимых пороков. От них всё самое поганое, мерзкое, низменное, смердящее.

Он даже не подозревает возможности у смерда- атеиста наличия мыслей, чувств другого порядка, кроме тех, что он смерду навязал. Он бессознательней, тем сильнее у него это выходит, изображает смерда-атеиста только как пакостника.

4. Смердяков и Карамазов.

Попы, монахи в рясах и без изображали Еву как чувственную женщину, распущенную, соблазняющую “невинного” мужчину “согрешить”. Нелепее такого толкования быть ничего не может. Прямой смысл тот, что Ева, несмотря на угрозу смерти, дерзает знать, дерзает отыскать правду, истину. И, познав добро и зло, проникнувшись правдой, она идет и поднимает бунт, мутит, агитирует, зовет к неповиновению, к восстанию. Сеет семена истины, правды, которые ей достались нелегко, ради которых она рисковала жизнью. Зовет знать добро и зло и зовет овладеть древом жизни. Это вождь. Это вдохновитель. Это порыв к истине. Это бунт против богов лжи и гнета.

5. Надо реабилитировать Смердякова от гнусности Достоевского, показав величие Смердяковых, выступающих на историческую сцену битвы свободы с гнетом, попутно рассказав всю правду о поработителях-богах. Разумеется, Достоевский был бы целиком на стороне первого из помещиков – Михаила.

Он бы предпочел пролить реки крови смердов, лишь бы продлить царство помазанников божьих на земле.

Выходит все-таки невесело: Я – против всех.

6. А Достоевский?

Этот откровенный защитник православия, самодержавия и народности. Он еще меньше стал бы думать, чем Толстой.

Какую силу презрения нужно было иметь в груди Достоевскому к трудовому народу, чтобы нарисовать два типа: Ивана Карамазова и Смердякова?

Теперь время смерда. Сам смерд берется решать свою судьбу.

Надо думать, что скоро появится художник сильнее Достоевского и нарисует нам тип великого смерда, великого Смердякова, вкусившего от древа познания добра и зла, и трусливого, гадкого помещика буржуа, чувствующего, что ни сила небесная, ни сила земная не могут спасти его от сурового приговора истории. История дала заказ. Найдется достойная рука выполнить эту историческую миссию.

7. Ильич. Достоевский и то запутался бы, а ты вон как простенько раскидываешь весь мусор над правдой.

Следующий раздел “КОНЕЦ РОМАНОВЫХ”. Раньше он шел за открыткой “Мост через Тобол (Курган)”. В нем четыре выписки.

1. Мясников: А я, знаешь, как думаю, тов. Жужгов?

Жужгов: Как?

Мясников: Это сегодняшнее дело – начало конца всех Романовых, что есть в РСФСР. Ведь если можно расстрелять Михаила, то тем более можно всех других. И ты увидишь, как полетят головы всех Романовых.

“И это дело”, – ласково вставил Иванченко.

Я в глубине экипажа, затянутого сверху, на хороших мягких рессорах и пружинах сиденья, мягко колышусь из стороны в сторону. Сильная лошадь спорой рысью добежала до подъема на Горки, и Жужгов, пустив ее шагом, оборачивается ко мне и спрашивает: “Ты сказал, что сегодняшнее дело есть начало конца всех Романовых, что есть в РСФСР? Как это надо понимать? Ведь мы официально не расстреливаем Михаила, а он бежит”.

2. Это просто. Возьмем, например, Алапаиху. Там много князей. Услышат они, что Михаил бежал, и они решили, что его пристрелили и объявили, что он бежал, а другие поверили, но и те и другие согласны с тем, что князей беречь дальше не стоит, и истребят. Николая же с семьей можно расстрелять по суду, официально. Так, наверно, и будет. А мы с вами убираем психологическое препятствие к этому истреблению.

3. И это объяснение, если его понять, как нужно и должно, будет объяснять дальнейшие события: уничтожение всех Романовых. Я убрал не только формальное препятствие в виде предписаний, но и психологическое препятствие у всех товарищей. После того как бы ни поняли исчезновение Михаила, но всем Романовым крышка. Я уже говорил это Жужгову.

“А ведь это правда, Ильич, а я-то думал, что тут и Достоевскому не разрешить этой психологической задачи”.

4. Теперь прошло семнадцать лет. Ни раньше, ни потом я ни с одним алапаевским товарищем не встречался и не говорил на эту тему, ни после “побега” Михаила и ни после “побега” князей с Алапаевского завода, – я не спрашивал никого из них, почему они это сделали. Но с первой минуты был уверен в том, что правильно понимаю события. Так оно и было. В этом сказалась историческая неизбежность гибели Романовых.

Разобравшись с выписками из Мясникова, вернемся к телегинскому делу. Расследование продолжалось, и, во всяком случае, с моей точки зрения, маразм его нарастал.

На допросе от 16 апреля 1954 года Жестовский снова стал объяснять Зуеву, что каждый день Тротт, стоило якутке уйти из дома, начинал жаловаться, что это не обнаженная натура, а недоразумение. Что ни делай, в ней не праздник жизни, который ему заказан, а недоумение, обида бабы, которую раздели, а для чего – никто, главное, она сама, не знает. Как дурак эту обиду он и рисует.

Сидит она или лежит, в какую бы позу он ее ни поставил, как ни выгнул и ни свернул, – якутка убеждена, что нехороша собой и никому не нужна. Оттого всё время готова расплакаться. Если спросишь, что не так, скажет, что ошибся, она в порядке, или начнет объяснять, что в мастерской сквозняк, она замерзла и опять, чтобы я не обращал внимания, просто вспомнила мать – как та в Житомире умирала у нее на руках.

“Но всё это вранье. Она плачет, потому что я велел ей раздеться, теперь она, голая, лежит передо мной, красивым мужиком, а я ничего с ней не делаю. Как водил кистью по холсту, так и вожу. От этого она плачет, а совсем не от холода”.

И снова:

“Бордель – ладно, я говорю о безобидном ресторане, – продолжил Тротт. – Там всё цивильно. Райские кущи, а среди дерев, по лужайкам прогуливаются Адам и Ева, оба, как понимаешь, голые. Я, Коля, хороший художник, врать не умею, рисую что вижу. И вот я пишу жизнь до грехопадения, то есть жизнь, еще не ведающую стыда. С Ирины как раз пишу Еву.

Она видит мои райские сады, и они ей нравятся, она даже ручками всплескивает, столько ярких птичек, столько цветов, самых разных фруктов. Мы ведь о них и думать забыли. А среди этого великолепия она – прародительница Ева, и вот я ее рисую такой – и на шаг не могу от этого отойти, – которая, сколько ни пыжься, сколько ни рви своих яблок, никого не сумеет соблазнить. Она у меня получается Евой, которая ни себе не нужна, ни Адаму, ни этому Саду. Заказчикам такое вряд ли понравится. Получается, Коля, что я ее ломаю, наказываю неизвестно за что”.

“Тротт был прав, – говорил Зуеву Жестовский. – Моя будущая жена эту историю пережила очень непросто. В нее крепко запало, что она со всей своей красотой и со всеми своими прелестями тогда, в Эдеме, никого бы не ввела в соблазн, а значит, человеческая история пошла бы по-другому, не как в Библии.

Карта легла так, – говорил Жестовский, – что благодаря Тротту она должна была стать матерью первородного греха, но не стала. И не потому, что не захотела, – не хватило куража. У Тротта в мастерской, – говорил Жестовский, – я видел, как она прямо на глазах теряла уверенность. Во всем, в самых простых движениях появилась нерешительность, будто она то и дело забывает, куда идет, что собирается делать, а потом пытается вспомнить, понять, какую мышцу и какой мускул теперь и теперь надо напрячь.

Замедленной стала и речь. Раньше она любила резать правду-матку, была настоящей язвой, а тут – будто прикрутили фитиль. От гонора, что был в ней от природы, мало что осталось. Лишь через три года, не раньше, связь с Телегиным, другие романы помогли ей шаг за шагом оправиться. Но она не забывала, поминала мне, как раздевалась, как, стоя перед нами, вынимала, освобождала от всего свои бедра, живот, грудки, а мы, продолжая разговаривать, так на нее и не взглянули”.

Не знаю – почему, может, якутка надоела и Зуеву, но на этих словах он прервал Жестовского и говорит: “Если можно, подследственный, возвратимся к жизни Тротта в Заславле, – и добавил: – коли он вам про нее рассказывал”.

“Конечно, рассказывал, – отозвался Жестовский. – Он много и очень нежно говорил о Заславле, часто к этому возвращался”.

“Вот-вот, – поощрил его Зуев, – следствию всё это необходимо знать”.

“Как я понимаю, – говорил Жестовский (это уже допрос от 21 апреля), – самого Тротта жизнь в Заславле скорее радовала, он считал, что имеет здесь всё, что нужно человеку. Вдобавок есть время, чтобы это обдумать. Когда выдавалась пара свободных дней, Тротт брал ружье и надолго уходил в лес. Бесконечная тайга начиналась сразу за городской заставой и тянулась до Ледовитого океана и Урала.

Он рассказывал, что шел и, если дело было летом, наткнувшись на тихую лесную речку, находил глубокий омут – и в чем мать родила купался, плескался в нем, будто дитя. Затем, обсохнув у костра, зажарив тут же, по соседству, выловленных щучек, шел дальше. Омская неудача постепенно забывалась, она не выбила его из седла, разве что изменила направление мыслей.

Он много читал Библию и видел, что всё это – цепь романов, упакованных, сжатых до какой-то неслыханной, ни с чем не сравнимой плотности, в то же время и на шаг не отступающих от натуральности жизни. И вот Тротт прикидывал, можно ли, сумеет ли он их расписать, развернуть хоть одну из этих историй, ничего не потеряв в том напряжении, что в ней есть.

После долгих размышлений выбрал Авраама и его уход (Исход) из Ура Халдейского, о растянувшемся на всю жизнь скитании по пустыне, о Боге, что наконец ему открылся, и об Обетовании – обещании сына от Сарры, который продолжит его и начнет народ. Тротт понимал, что написать это – неподъемная задача и для человека большей одаренности, чем у него, вдобавок работа, в сущности, сделана, библейская книга Исхода, многие главы книг, идущих следом, – всё та же роспись блужданий по пустыне – и пока остановился на жертвоприношении Авраама. На Сарре, Исааке и на запутавшемся в терновнике овне, которого Бог избрал Себе в жертву вместо Авраамова первенца. Почему-то ему казалось, что та нежность, которую он испытывает к сыну прачки, нежность, которой он и сам не понимал и ни к кому раньше не испытывал, должна ему помочь.

В Заславле, – продолжал давать показания Жестовский, – Тротт почти сразу устроился преподавать в училище при местной ткацкой фабрике. Вел там два предмета: рисование и атлетику. Особенно был увлечен этой самой атлетикой. Его любимой дисциплиной было метание копья.

Мешая одно с другим, – продолжал Жестовский, – Тротт с восхищением рассказывал о своих учениках и тут же – о правильном полете копья, объяснял, что дело не в одной силе, резкости руки, которая его бросает, и не в правильной траектории – он иногда говорил «глиссаде» полета, – для копья не менее важно найти плотный слой воздуха, еще лучше – восходящие струи; опираясь на них, оно может скользить, планировать уже само собой, будто лодочка по воде.

Он удивлялся худым, почти прозрачным ляжкам, впалым попкам своих учеников, которые, когда это было надо для бега, умели с такой резвостью выбрасывать вперед ноги; восторгался природой, которая, конечно, с его, Тротта, помощью, умела нарастить на тонкие, на вид совсем ломкие косточки мясо, и в конце концов выстроить гладкие, лоснящиеся, играющие мускулами тела атлетов. Тела настоящих метателей копья.

Судя по тому, что Тротт рассказывал, в Заславле он был любим своими учениками, но и сам, как я уже говорил, – продолжал Жестовский, – имел среди них особенного любимца Сашку – сына той омской прачки. Как и раньше, – продолжал Жестовский, – Варенька готовила ему, обстирывала, а по воскресеньям и убирала его маленькую квартирку. Сашку он держал как бы за сына, много ему читал, помогал с уроками, да и на тренировках выделял при всякой возможности.

Каждую неделю по средам, – говорил Жестовский, – Тротт, растягивая обычный урок на многие часы, показывал им, как и под каким углом держать руку, занесенную для броска, как правильно ее оттягивать, сгибая не локоть, а работая всем плечевым суставом, всей этой группой мышц.

Они повторяли его движения, а затем, ладошками прикрыв глаза от солнца, не отрываясь следили за копьем, как оно не летит, а почти парит, то и дело зависая в воздухе. И все-таки однажды у копья кончалась и сила, и кураж, оно уставало, решало, что всё, хватит, пора осесть, прибиться к земле. И вот, видя, что копье на излете, ребятня бросалась наперегонки: кто первый, ухватясь за древко, выдернет его из дерна и снова отнесет учителю.

Троттовский любимец Сашка был младше остальных, но быстроног и очень зорок, в этом соревновании он побеждал чаще других. Любил похваляться, что заранее с точностью чуть не до вершка знает, куда воткнется копье, и ликовал, когда все видели, что, будто прирученное, оно входит в землю аккурат у его ног.

И вот 11 мая, – продолжал Жестовский, – как раз среда. Урок в самом разгаре, все возбуждены, все веселы, просто от радости жизни смеются и дурачатся. Тротт заканчивает объяснения и начинает разбегаться для последнего показательного броска. Дальше кидать копье будут уже только ученики.

Бросок Тротту удается. Копье будто останавливается в воздухе. Тротт говорил, что, в сущности, он ведь этого и добивался, чтобы копье вот так зависало между небом и землей, чтобы оно, нащупав плотный слой воздуха, ложилось на него и пари́ло, не расходуя попусту силу, которую получило от руки метателя. Наконец копье нехотя начинает снижаться. Это как старт – внимание – марш. На глаз рассчитав скорость и дальность, ребятня бросается наперерез. Будто верные песики, они наперегонки и во весь опор кидаются за копьем.

“Я, – рассказывал Тротт Жестовскому, – метал против солнца и, сколько ни напрягал зрение, как оно летит, не видел, только чувствовал, что бросок получился. Была жара, и собиралась гроза, в воздухе то и дело какие-то шквалы, вихревые потоки. Иногда сталкиваясь друг с другом, они сразу сходили на нет, в другой раз порыв ветра буквально сбивал с ног.

Тем не менее, мой Сашка всё правильно рассчитал и уже стоит, так сказать, на конечной станции. А дальше случилось то, – говорил Тротт, – что до сих пор у меня в голове не укладывается, потому что все, кто тогда был на поле, ясно видели, что копье на излете, стелется, буквально цепляется за землю, а тут в последний момент его будто кто подхватывает, и, пролетев лишнюю пару метров, оно вонзается не в землю, а прямо в Сашкин живот”.

“Ну и что дальше?” – спросил Зуев.

“Дальше, – сказал Жестовский, – Тротт говорил, что обезумел, не знает, не может сказать, что с ним было. Знает одно: вместо того чтобы броситься к Сашке, он кинулся в лес, который начинался сразу за полем, на котором они занимались атлетикой. Говорил, что, не разбирая дороги, продирался сквозь чащу и ревел будто зверь. Будто его, а не Сашку пронзили копьем. Говорил, что об оправдании тут и речи нет, но он не сомневался, что мальчик убит, помочь ему ничем нельзя.

Говорил, что сначала бежал, а потом просто шел, цепляясь за кусты, икал и выл от тоски и страха. Когда сил не осталось, лег на землю и, наверное, заснул. Встал на рассвете и снова пошел. Похоже, хотел уйти от Заславля как можно дальше, но накануне, когда пер напролом, подвернул ногу, лодыжка распухла, и теперь каждый шаг давался с трудом. Так что о том, чтобы бежать, и речи не было. Так ковыляя, он случайно набрел на заимку, которую, как потом узнал, век назад срубил один монах-отшельник.

«В его срубе, – говорил барон, – я нашел и печку, и дрова, в придачу запас картошки и разных круп. В общем, всё необходимое. В заимке и поселился. Прожил, наверное, месяца три, но точно сказать не могу, – говорил Тротт, – скоро потерял счет времени. Во всяком случае, злосчастный урок атлетики был в середине мая, а теперь лес уже начал желтеть, значит, был конец августа или даже начало сентября.

Хотя кру́пы я как мог экономил, ел в основном рыбу, которую ловил в близлежащем озере (в заимке под стропилами висело несколько небольших сетей), собирал грибы, ягоды, всё равно они подходили к концу, и было понятно, что зимой мне придется худо. И тут, как в плохом кино, в эту мою отходную пустыньку нежданно-негаданно стучится гостья. Старая подружка по Петербургу.

Кто ей объяснил, где я скрываюсь и как меня найти, – говорил барон Жестовскому, – до сих пор не знаю. Спрашивать не стал, побоялся спугнуть свое счастье. Хотя сама этот лесной скит она, конечно, никогда бы не нашла, – продолжал он. – Знакомая привезла с собой много еды и прожила в заимке почти три недели. Очень огорчалась, что надо уезжать, но из Стокгольма в конце сентября должен был вернуться муж, и она понимала, что, если к его возвращению не будет в Петербурге, ее ждут неприятности.

Она уехала, – рассказывал Тротт, – но следом стали приезжать другие столичные барышни, в большинстве новые и юные. Шла Мировая война, их мужья гибли один за другим, часто беременность была единственным шансом не потерять наследство. Наверное, – рассказывал дальше барон, – я неплохо справлялся, потому что поток паломниц лишь нарастал. И так до осени семнадцатого года»”.

“«День мой, – уже на следующем допросе продолжал пересказывать Тротта Жестовский, – что летом, что зимой был устроен следующим образом: пока светло, я рисовал, взялся за кисть впервые после Японии. В заимку еще моя первая петербургская барышня привезла кисти, краски и несколько рулонов обоев, очень плотных, с грубой, под дерюгу, фактурой. Мне понравилось на них писать, показалось, что они не хуже холста.

И вот вечер и ночь я проводил с барышней, а днем она же обращалась в натурщицу. Писал я совершенно запойно, чаще в японской манере, но не меньше было и лубка. Кстати, барышни сразу во всем разобрались и пополняли запасы обоев исправно, без напоминаний».

В итоге за два с половиной года, что барон прожил в заимке, у него набралось почти под сотню рулонов”, – закончил Жестовский.

Зуев: “Что-то концы с концами не сходятся”.

Жестовский: “Когда в мастерской Тротт мне это рассказал, я тоже думал, что или врет, или недоговаривает. Ведь все его пассии ехали через Заславль. Другой дороги нет. А барон ни одну так и не спросил о мальчике: может, он жив? Я его пару раз к этому подводил. Но Тротт отвечал, что был уверен, что убил. Говорил: то, что произошло, сломало его через колено, он и руки на себя не наложил лишь потому, что после Омска самоубийство казалось ему шутовством. А дальше переходил на Священное писание. Объяснял мне, что Авраам заколол овна, а он – сына и, как ни посмотри, это стало ему приговором.

«Сначала в Омске, – жаловался Жестовскому барон, – Господь посмеялся надо мной, выставил дураком, самоубийцей, который даже петлю затянуть не умеет. В Заславле снова посмеялся, только жестче. Я, было, опять, как уже говорил, – объяснял он мне, – стал думать о Библии, об Исааке и об овне, который, на его счастье, запутался рогами в терновнике, о том, какую жертву ждет от человека Всевышний, в итоге же извел тонну бумаги на обыкновенную порнуху. У Авраама пустыня и Бог, а у меня лишь голые бабы.

И еще круче Господь надо мной поглумился. Там же, в Заславле, я зачал столько детей, что пусть и не на народ – на хорошую деревню точно достанет, но ни одного своего сына и ни одну дочь никогда не видел, даже имен их не знаю. На улице, если встретимся, что я, что они пройдем мимо. Так что я, Иоганн фон Тротт, последний в роду, на мне всё пресечется»”.

“Всё равно ничего не сходится, – повторил Зуев. – Не понимаю, как эти барышни находили вашего барона – маленькая заимка посреди леса, просто так ее не отыщешь. И другое: почему, коли он убил мальчика, заславцы, которые, по вашим же словам, не раз натыкались на Тротта, не сдали его полиции?”

Жестовский: “Я и сам об этом думал, и барона спрашивал, но он уклонялся, говорил, что вот как бывает: полюбил мальчика как родного, а когда угодил в него копьем – потерял голову, бросился в лес, а куда, зачем, и сейчас не может сказать. А почему своих баб не спрашивал, жив Сашка или нет, да потому что так и так всё было кончено, мальчик или им убит, или им же, Троттом, предан. Их с Сашкой союз неблагословен, а остальное никому не важно.

В общем-то он не избегал разговоров о Заславле, – говорил Жестовский. – В другой раз объяснял мне, что да, заславцев в лесу встречал. Как видел – пугался, что сдадут, но никто не донес; может, потому, что к нему на мануфактуре хорошо относились. В любом случае полиция его не искала.

А потом, – говорил Жестовский, – я уехал в Крым, искал там Лидию, а когда вернулся, якутка рассказала, что, пока меня не было, приезжала какая- то Варенька, назвалась Троттовой женой, но его не нашла: барон тогда был в Петрограде. Поехать туда денег у нее уже не было. Три дня прожила Варенька у нас в Протопоповском, нарассказала много разного, чего ни я, ни жена не знали.

Эта женщина – якутка говорила, что она по-прежнему была очень хороша собой, только до последней степени измождена, – сказала, что была барону не домоправительницей, обыкновенной женой, правда, невенчаной, и Сашка – прямой Троттов сын: она его зачала еще в Омске, родила уже в Заславле.

Но хоть они и не венчались в церкви, барон очень ее любил, и сына от нее тоже любил, относился к нему как к родному; беда в том, что Тротт слишком много о себе понимал: вроде, человек как человек – рисует, дает уроки физкультуры, детишки его обожают, а потом вдруг скажет такое, что только Сын Божий и может о Себе сказать. А если это вычесть, всем хорош – ласков, внимателен и любовник замечательный.

«Барон, – рассказывала она якутке, – был убежден, не раз говорил, что не просто так коптит небо, у Высшей силы на него большие надежды, а после этой истории понял, что неблагословен». – То есть через нее барон, конечно, знал, что, слава богу, Сашка остался жив, даже не был серьезно ранен. В последний момент успел повернуться боком, и копье ударилось в бедро не наконечником, а древком, затем ушло в землю. Оттого полиция Тротта и не искала.

Заимку веком раньше срубил какой-то лесной старец, заславские бабы ее хорошо знали, когда собирали грибы, останавливались здесь на привал. Еду, как и остальное, вплоть до рулонов обоев, поначалу таскала Тротту она, Варя.

«А когда, – сказала Варенька, – я стала водить к нему барышень, то, чем он покрывал свои рулоны обоев, сделалось совершенно непристойным. Некоторых из его петербургских приятельниц, – рассказывала мать Сашки, – я знала и раньше. Все они очень хвалили барона, даже о ядовитости его семени отзывались с умилением.

Поначалу они и приезжали, – продолжала Варенька, – а потом, как не знаю, но слышала, что в столице образовалась целая очередь из желающих приехать к нам в Заславль. Старых троттовских знакомых, – говорила мать Сашки, – в ней не было. Новым пассиям барона как раз во что бы то ни стало надо было забеременнеть.

Первой была – от нее, – говорила Варенька, – я и узнала про очередь, – молоденькая и очень хорошенькая брюнетка. Ее муж умирал в психиатрической больнице, родственники же так составили завещание, что, умри он бездетным, ей не досталось бы и на хлеб. Я отвела ее к Тротту, дальше всё заработало как часы.

Каждая барышня в этой очереди получала по три недели жизни с Троттом: она в срок приезжала в Заславль и тихо в срок возвращалась назад в Петербург. Среди них были красивые и не очень, молодые и уже начавшие увядать, барон никому не отказывал, – говорила мать Сашки, – и, насколько я знаю, никогда не киксовал – все возвращались в Петербург с начинкой.

В Заславле его пассии проводили несколько часов, – продолжала Варенька: – в двух продуктовых лавках закупали необходимые на месяц припасы, и еще в одной, где торговали москательными товарами, краски и обязательные три рулона обоев. Следом, наняв кого-нибудь носильщиком, я отводила их к Тротту.

Как и прежние его приятельницы, все они, возвращаясь, отзывались о бароне с немалым уважением, – продолжала Варенька, – хотя некоторым вещам удивлялись. Так, Тротт никогда не интересовался петербургскими новостями, вообще тем, как идет жизнь в мире. Не спрашивал и о Заславле. Последнее понятно. Про Заславль они и сами мало что знали.

Распорядок дня в заимке был прост. Постелью служил настил из разрубленных пополам колод старой ели. На него в два слоя клались полотняные матрасы, барон приносил сена, и приехавшая дама, постирав наматрасники, собственноручно их набивала. Это правило соблюдалось строго. Как и другое – ложились на закате и вставали с рассветом.

Керосиновая лампа в доме была, но ею никогда не пользовались. В светлое время, если не считать перерывов на еду, наложницы позировали, а Тротт рисовал. Работал истово. В неделю у него уходил примерно рулон обоев, который он разворачивал как свиток, сверху донизу покрывая изображениями своих любовниц.

По сути, – рассказывала мать Сашки, – мысль была та же, что и с Библейскими историями. Он мне сам говорил: всё важное, что Бог дает человеку, жестко свернуто, и нам, каждому из нас, чтобы понять Высшую силу, предстоит так или иначе развернуть свой свиток.

Еще в гимназии, – говорила Варенька, – барон считался замечательным рисовальщиком, учителя и товарищи не сомневались, что именно живопись его дело, литература же просто блажь. Теперь, обжегшись на слове, он в заимке посреди леса будто согласился с ними, снова вернулся к кисти и краскам.

Правила такого отшельничества если кто и нарушал, – продолжала рассказывать мать Сашки, – то только сам Тротт. Время от времени он или на целый день уходил в лес, или затворялся в своей отходной пустыньке – землянке в ста шагах вверх по холму. Что он там делал: молился или просто хотел остаться один, – говорила Варенька, – никто из его пассий сказать не мог. Но они, одна за другой, повторяли, что в нем – не только в работе – чувствовалась монашеская истовость, они убеждены, что происходившее в скиту было назначенным ему, Тротту, служением».

Возможно, подобное призвание, – пояснил следователю Жестовский, – тоже входило в правила игры, окрашивало в свой тон не только постель. – И продолжал: – Тем более что здоровый, желанный младенец, что каждая из них рожала ровно через девять месяцев после отъезда из Заславля, лишь подтверждал, что с Троттом не всё просто.

«Пока барышни шли косяком, – рассказывала Варенька якутке, – я всех безропотно отводила к Тротту, денег ни у кого не брала. Еду и остальное, если не хватало, носила опять же я. Но, чтобы не беспокоить, всё оставляла в землянке.

Барышни, – рассказывала мать Сашки, – как правило, были небедные и, хотя я ни у кого ничего не просила, они потом из Петербурга или телеграфом, или вложив в почтовый конверт, отправляли мне немалые суммы. Как бы в подарок.

Эти деньги, – продолжала она, – шли на всё нужное барону, на Сашку, ну и на меня тоже. То, что я ничего себе не оставляла, – продолжала Варенька, – ясное дело, было глупостью, потому что, как началась революция, барышни кончились – и тут же выяснилось, что мне не на что купить самое необходимое. По три дня в доме хлеба не было. Тротт к тому времени из Заславля уже уехал, не писал и никак не давал о себе знать».

В общем, – закончил Жестовский, – после приезда в Москву Сашкиной матери картинка более или менее сложилась”.

Наверное, недели две или три подряд в каждую нашу встречу Кожняк слышал от меня, что Зуев и Жестовский по-прежнему говорят только о Тротте, остальное, в частности Телегин, напрочь забыто. Мне казалось, что не замечать этого было бы неправильно. Но Кожняк, хотя вроде и был согласен, какое-то время выжидал. А потом однажды прямо с порога вдруг говорит, что, видно, я прав, Зуевым стоит заняться вплотную.

Дальше он уже сам созвонился с кем надо и сказал, что к понедельнику будет готово всё, что у них есть на Зуева. Похоже, там для нас немало интересного. В итоге 10 ноября 2013 года, отложив телегинское дело, я почти на месяц переключился на Зуева.

В лубянском архиве среди прочего мне выдали три не слишком толстых тома следственного дела, открытого на этот раз против самого Зуева 8 августа 1959 года. Впрочем, как и телегинское, до суда оно не добралось, так и осталось в статусе служебного расследования. В качестве свидетеля, чего я ни разу не слышал от Электры, и тут был привлечен наш Жестовский.

Его показания – почти половина третьего тома. Впрочем, ничего плохого он про своего бывшего следователя не сказал. По всем данным, Зуев был редкая гнида, но его история закончилась ровнехонько как телегинская. Зуев не сел, просто был лишен наград, званий и отправлен на пенсию.

Тем не менее познакомиться с зуевским делом стоило. В частности, из расследования я узнал, что, прежде чем пойти работать в ЧК, Зуев был активным комбедовцем. Именно он в двадцать пятом году в Заславле подбил комсомольцев из своей ячейки поджечь городской собор. Очень красивый, в классическом стиле. Его в самом конце XVIII века на деньги Шереметевых возвел известный итальянский мастер Стефанио Джентиле. Потом, уже красноармейцем, Зуев служил на российско-румынской границе, участвовал во многих стычках с бандитами и контрабандистами. В НКВД служил в разных отделах, но с сорокового года как раз под началом Телегина.

Теперь, когда я это знал, какие-то вопросы отпали сами собой. Было ясно, что к Телегину, своему прежнему начальнику, Зуев относился с полным безразличием: по-видимому, тот ничем не успел ему насолить, но и хорошего тоже ничего не сделал. В общем, ни жарко ни холодно. Конечно, стоило запахнуть жареным, Зуев делал стойку – так было с рисунками, блоками марок и шарадами из колымских писем, но, увидев, что ошибся, искать тут нечего, принимал неудачу философски. Даже не пытался выбить из Жестовского нужные показания.

Все-таки дело Зуева, как и телегинское, было странным. И не только потому, что показания на своего бывшего следователя давали его подследственные, в числе их и Жестовский. Когда я читал его страница за страницей, меня не оставляло ощущение, что военный прокурор, который допрашивал Зуева, не расследует конкретные эпизоды, а всё хочет понять, что за человек перед ним сидит. И Зуев не уклоняется, идет навстречу, будто и ему тоже интересно, откуда что взялось в его жизни.

Первые вопросы, естественно, касались детства. В зуевском личном деле было указано, что год его рождения неизвестен, отец тоже неизвестен, то есть он незаконнорожденный. Но на следствии Зуев показал, что картина неполная.

Родился он в восьмом году, его отцом был советский художник, академик живописи и когда-то прибалтийский барон Иоганн фон Тротт. Брак регистрировать не стали, мать была отцу не пара, обычная прачка, но женщина редкой красоты. Барон ее очень любил, любил и своего сына от нее, то есть его, Александра Зуева. Жили они в Заславле, в квартире при фабричном училище. Жили хорошо, хотя мать, если приходил кто-то чужой, вела себя, будто она не жена, а прислуга.

Она и Тротт познакомились в Омске, но там у барона случилась глупая история, и они были вынуждены уехать, какое-то время скитались, но в конце концов осели в Заславле, где фон Тротт устроился в училище при полотняной фабрике, преподавать сразу и рисунок, и физкультуру. Мать к тому времени была уже на сносях. Повторил, что мать и отец души в нем не чаяли. Отец, тот просто держал сына за агнца Божьего, с которого и начнется исправление мира.

“Всё дело в том, – сказал Зуев прокурору, – что фон Тротт думал о себе невесть что, с этого и начались наши несчастья. Каждый день, – продолжал он давать показания, – отец, как он говорил, на сон грядущий читал мне Священное Писание. Знаю, что, как я, он в свое время тоже всякий раз замирал от ужаса, когда Авраам решал принести в жертву Господу Исаака, своего единственного сына от любимой жены Сарры. Возлагал его, связанного, на камни жертвенника и, разведя огонь, доставал из-за пазухи нож.

Вообще он много рассказывал мне про Авраама, – продолжал Зуев. – Как тот год за годом бродил по пустыне со своими стадами крупного и мелкого скота от одного колодца к другому, с пастбища на пастбище; кем были его родители в Уре Халдейском, как они резали из мягкого песчаника сирийской пустыни статуи разных языческих богов и божков и как Авраам однажды понял, что это никакие не боги, а обыкновенные истуканы. А Бог – Творец всего сущего – Един. Чтобы служить Ему, он и ушел из дома своего отца в пустыню. Рассказывал, как долго у него не было сына от Сарры – они оба уже успели состариться – а потом, убедившись в верности Авраама, Господь сотворил чудо – Сарра понесла.

Всё это, – говорил Зуев, – Тротт рассказывал с такой убежденностью, что я привык думать, что на самом деле он и есть Авраам, а я его сын Исаак – такое случается каждый век и в каждой стране: всегда по пустыне ходит со своими овцами и козами Авраам и с ним сын Исаак, а иначе нам было бы не спастись.

Наверное, и вправду Тротт брал на себя много лишнего, – Зуев снова вырулил на Авраама, – оттого и не нашлось никакого запутавшегося в терновнике овна. Но я-то был тут при чем, в чем моя вина, – спрашивал Зуев прокурора, – что этому самому копью, чтобы остановить Тротта, надо было лететь лишние два метра, ранить меня, ни в чем не повинного ребенка? С тех пор, – говорил Зуев прокурору, – я и считал себя агнцем, которого все-таки принесли в жертву Богу.

То есть, когда я подбил ребят из своей комсомольской ячейки, – продолжал давать показания Зуев, – поджечь наш городской собор в Заславле, это были мои личные счеты с Господом, но вражду начал не я. Потому что, как копье в меня попало, Тротт не только не поспешил на помощь, наоборот, бросился наутек, в лес, который начинался прямо за полем. На этом и рухнуло: я лишился отца, который меня любил, очень мною гордился; моя мать – мужа и кормильца, в общем, – закончил Зуев, – всё пошло под откос”.

Будучи выпущен с Лубянки, я пару дней выждал, никак не мог решиться позвонить Кожняку, хотя не сомневался, что вся история сосватана мне именно им. Хотел спросить, чем я это заслужил. Наконец позвонил, но он трубку не поднял. Позвонил секретарше, которая у нас в издательстве всегда была на месте, но и ее номер молчал. Наверное, надо было поехать, поговорить напрямую, но я колебался. Уже одетый, как заведенный ходил туда-сюда по квартире. В итоге в совсем уж неприличное время позвонил домой нашему главному редактору, Ивану Алексеевичу. Он сказал, что ждал моего звонка, даже сам собирался позвонить завтра утром, просто не знал, выпустили меня наконец или еще не успели оформить нужные бумаги.

Это было как бы введением в тему, а дальше я услышал следующее. День спустя после моего отъезда на Дон Кожняк вернулся со своей дачи, в очередной раз поругавшись с рабочими, которые ее перестраивали. Видно, нервов было много, потому что дома у него начался сильнейший сердечный приступ. Хотя “скорая” приехала быстро и так же быстро доставила его в госпиталь, сделать там ничего не сумели, и поздним вечером он, не приходя в сознание, скончался. Через три дня, рассказывал дальше Иван Алексеевич – я тогда уже был в поле, связаться со мной не получилось, – состоялись похороны на Троице-Лыковом кладбище.

Проводить Кожняка пришло довольно много народу, и почти половина пришедших была генералами самых разных родов войск – некоторые многозвездными. Также много генералов было и на трапезе – стол накрыли в ресторане “Савой”. На кладбище всё было в высшей степени официально, а здесь – на поминки пускали по спискам – среди своих, люди, выпив, разговорились.

Многих из тех, кто был за столом, он, Иван Алексеевич, хорошо знал, потому что раньше у Кожняка было другое издательство и Иван Алексеевич заведовал в нем редакцией, которая выпускала жизнеописания самых известных наших разведчиков. Как правило, они просто надиктовывали свои биографии, а дальше, чтобы довести всё до ума, нужен был человек с легким пером, Иван Алексеевич как раз и исполнял эту роль. Так что за поминальным столом никто его не чурался, не считал белой вороной: что при нем, что с ним говорили вполне открыто. И вот что он услышал, рассказывал Иван Алексеевич.

Кожняк – хотя под этим именем его и похоронили, – не настоящая фамилия нашего издателя. На самом деле по батюшке он Павел Сергеевич Телегин, учился в разведшколе в Киеве и потом стал одним из наших самых успешных нелегалов в Латинской Америке. Работал в Аргентине, где был известен как великий князь Евгений Александрович Романов, единственный внук расстрелянного большевиками великого князя Михаила Романова, которому его брат Николай II и оставил престол.

В общем, с Кожняком всё разъяснилось, также разъяснилось и с нашим издательством. Иван Алексеевич сказал, что оно уже полгода не существует, через два месяца как Кожняк умер, деньги на банковском счету закончились, и мы одним махом оказались на улице. Впрочем, подсластил он пилюлю, зарплата за эти два месяца – то есть как бы выходное пособие – меня ждет, деньги у него дома, я хоть сегодня, хоть завтра могу заехать и забрать.

Новостей оказалось много, но после восьмимесячного следствия я их принял довольно спокойно – нет издательства и нет. Сказанное Иваном Алексеевичем скорее меня обрадовало. Мне и сейчас важно, что сел я не стараниями Кожняка. Все-таки на то, чтобы свыкнуться с новым положением дел, то есть с тем, что я снова на свободе и снова без работы, что трехтомника Жестовского, во всяком случае, на моем веку, никто издавать не станет, у меня ушла почти неделя. За это время я всё обдумал – можно даже сказать, со всем смирился.

Мне и так было понятно, что нельзя то, что делалось несколько лет, выбросить в мусорный бак. Забыть и жить дальше, будто ни о каком Кожняке я никогда не слышал. То есть работу, которая начата, я должен закончить, пусть ничего – ни трехтомника, ни даже скромного однотомника – и не будет издано.

Все-таки у меня были обязательства не только перед покойным издателем, но и перед Галиной Николаевной Телегиной, моей Электрой, которая к тому же, как теперь выяснилось, была не просто матерью Кожняка, а всамделишной дочерью одного великого князя и матерью другого. Перед Электрой, от которой так или иначе я не раз слышал, что царство Агамемнона она собирается оставить именно мне.

В общем, за неделю я понял, что, конечно, всего царства под собой не удержу, глупо даже на это надеяться, но, что можно, я должен сохранить. А что можно – записи наших долгих разговоров за чаем с черносмородиновым вареньем; их следует объединить с выписками из томов разных следственных дел Жестовского, которые я к тому времени успел прочитать, в первую очередь из телегинского дела.

“Телегина” мы с Кожняком собирались печатать почти без изъятий, считали, что он худо-бедно сможет заменить “Агамемнона”. Смог бы или нет – не мне судить. К моменту ареста работу с ним я практически закончил. Это важно, потому что ясно – что без Кожняка вход в фээсбэшный архив мне навсегда заказан. Впрочем, были и другие проблемы.

Наши с Электрой разговоры в моей лихоборской ординаторской и показания Жестовского Зуеву на следствии зимы пятьдесят третьего – весны пятьдесят четвертого годов часто дублировали друг друга. Конечно, я понимал, что Жестовский – первоисточник, а всё, что я слышал от Электры, – из вторых-третьих рук, понимал, что Жестовский предпочел бы собственное изложение своей литургики, а не ее, пусть и любовный, пересказ Кошелевым. Ведь кроме прочего, одно и другое разделял не один десяток лет. С этим я был обязан считаться.

И все-таки за основу рукописи я решил взять рассказы Электры, в них было больше тепла и больше жизни, для меня это и решило вопрос. Впрочем, никому не заказан другой путь – печатать именно тома телегинского дела. Договорившись с собой по одному вопросу, я понял, что к тому, что отобрал раньше, будет правильно добавить еще пару десятков страниц записей разговоров с Электрой.

Все они касаются ее отношений с отцом Игнатием и последних лет жизни Жестовского – старца Никифора – в своей отходной пустыньке, блиндаже времен последней войны посреди бескрайних волховских топей и болот. Прежде речь об Игнатии заходила уже не раз, но сейчас, вспоминая разговоры с Электрой, я видел, сколько важного осталось за кадром, понимал, что это неправильно. В итоге им я и занялся.

Обработка новых записей потребовала у меня немного времени – на всё про всё недели три, не больше; и хоть, повторюсь, теперь, как и до Кожняка, мне трудно представить себе человека, который решится издать Жестовского, я живу с тем, что работа в общем закончена. А это, знаете ли, утешает.

Так вот: отец Игнатий и Электра.

Запись от 27 сентября 1983 г.

Сегодня Электра сказала мне, что прихожанкой отца Игнатия она стала в шестьдесят третьем году, в октябре-месяце. Стала, в общем, случайно.

Телегинский лагерь закрыли в пятьдесят седьмом. Зэков поотправляли на Большую землю. Тем же, кто их охранял, предложили на выбор – или тоже ехать в Россию, куда-нибудь поближе к родне, там тянуть лямку дальше, или пенсия по выслуге лет – и живи как знаешь.

На окраине Магадана, возле аэропорта, был военный городок. Его построили в сорок первом году американцы. По многу раз в день они сажали здесь свои транспортные самолеты, под завязку груженные ленд-лизовской военной техникой и тушенкой. Теперь аэродром отдали вертушкам, но стоящую сбоку от крытой пупырчатым железом взлетной полосы контору и два десятка хороших теплых бараков оставили за Дальстроем. В них и давали комнаты решившим остаться. Многодетным даже по две.

“У Телегина в Магадане от того же Дальстроя была служебная квартира, но я, – говорила Галина Николаевна, – больше о Колыме слышать не хотела, и Телегин написал рапорт о досрочном выходе на пенсию. Написать-то написал, но отпускать его никто не спешил. В Дальстрое Телегину сказали, что снять его с воинского учета не могут. Он в списке тех, кто должен оставаться в Магадане до особого распоряжения министерства. Я была убита, но видела, что Телегин чего-то вроде этого ждал.

По Магадану уже год, не меньше, ходили слухи, что дальстроевское начальство будут судить. Вообще всю эмгэбэшную верхушку решено пустить под нож, кинув как кость собаке, объяснить народу, кто виноват во всей крови, а дальше прикрыть дело. Почему мне казалось, что о Телегине не вспомнят, сама не знаю, наверное, привыкла, что он никто – начальник маленького лагеря при таком же маленьком руднике.

А что прежде в Москве он был шишкой, комиссаром госбезопасности третьего ранга и во всем, что необходимо, чтобы это выслужить, участвовал, ни от чего не отказывался, я и думать забыла, считала, что он давно разжалован – уже десять лет простой капитан. По дальстроевским меркам – мелкая сошка. Но в Магадане были люди, которые его историю помнили, и отпускать его поначалу никто не собирался.

Конечно, я могла уехать одна, но он был в очень подавленном состоянии, и я понимала: если что случится, что уехала – себе не прощу. Так, пока я дома, он держался, а стоило уйти, начинал пить с самого утра. В том же пятьдесят седьмом году, пока я раздумывала, ехать или не ехать, против Телегина начали служебную проверку, мы уже понимали, что готовится арест – просто не хватает зацепки. Но проверка ничего не дала.

В сорок шестом году сам, почти восемь месяцев ожидая ареста, Телегин помягчал. Когда Берия, хоть и со скрипом, его отпустил, разжаловал и отправил начальником лагеря на Колыму, Телегин решил, что на его зоне никто лишний умирать не будет. Он во всех смыслах был служака, за рамки инструкции ни-ни, но чтобы из пайки и посылок обслуга не крала, следил, ворам тоже поприжал хвост. Завел неплохую больничку – в итоге смертность у него была куда меньше, чем средняя по Дальстрою. Зэки говорили, что на его зоне можно жить.

В общем, тут, на Колыме, за ним плохого не числилось. Однако те, кто его взял на карандаш, считали, что московская служба легко перевесит магаданскую неудачу. Но мужу, – продолжала Галина Николаевна, – снова повезло. Москва, когда поняла, что Дальстрой подсовывает ей какого-то задрипанного капитана, была недовольна. Сколько Магадан ни доказывал, что в прошлом за Телегиным много чего числилось, Лубянка решила, что это старая песня, и дело закрыли”.

Где-то за полгода до своей кончины Галина Николаевна стала рассказывать, что “когда отец понял, что мне не хватает нормальной церковной жизни, что без Телегина (муж умер в шестьдесят втором году) и без сына, который с тех пор, как выучился, не подает о себе никаких известий, мне тоскливо и обычная приходская жизнь, где я могла бы помогать в храме, стоять, например, за свечным ящиком, убираться, ухаживать за кем-нибудь из больных или сидеть с маленькими детьми, была бы на пользу, он возражать не стал. Сказал, что понимает, что мне это необходимо.

Я сначала думала о каких-то подпольных или полуподпольных приходах, мне казалось, что там отношения глубже, доверительнее, что общая опасность сплачивает людей. О нескольких таких приходах я знала, о батюшках, что там «правили», люди отзывались очень хорошо, но он отсоветовал. Сказал, что это особая жизнь, близость, конечно, есть, тут я права, но есть и бо́льшая жесткость, отгороженность от мира. Для меня, человека открытого, приноровиться будет нелегко.

Я уже давно не была такой открытой, как в детстве, научилась и врать, и таиться, в общем, некая повязанность друг с другом меня не пугала, наоборот, нравилась. И сейчас думаю, что отец просто не хотел, чтобы я попала под влияние одного из подобных батюшек. Может, ревновал или боялся, что окончательно отдалюсь. Так или иначе – отсоветовал. А потом предложил вариант, который меня устроил.

На Москве был довольно известный священник, когда-то из истинно православных. Но к моему времени он уже вернулся в Синод. Служил он в церкви Всех Святых, что на Знаменке. Тем не менее десять лет подполья наложили и на него, и на приход отпечаток. Община была спаянной, все друг другу очень преданны: получается, что я хотела. И вот отец порекомендовал мне этого батюшку, и я, – рассказывала Электра, – была так рада, что и спрашивать не стала, кто он и откуда отец его знает. Впрочем, он, по-моему, знал всех, и только через пару лет мне стало известно, что нашего батюшку он сам когда-то и крестил, и благословил на возвращение в Синод”.

Всё, связанное с отцом Игнатием, было для Электры очень важно и, чаевничая со мной, она возвращалась к этому снова и снова. Говорила: “Я тогда была еще сравнительно молодой женщиной, мне только-только исполнилось сорок лет. Но как жить после смерти Телегина, не знала. Ни как, ни для кого. Отношения с сыном были потеряны, еще когда я и муж жили в Магадане. Он писал, иногда звонил, но и только. К нам он не приезжал. В самом деле, что ему делать в Магадане? Учился он в Москве, затем в Киеве, потом и вовсе пропал.

Я, – Телегин на это намекал, – конечно, догадывалась, какой путь он выбрал, но что всё вот так сразу оборвется… Что сколько ни пытайся, никто не скажет, ни где он, ни что с ним, – не предполагала.

С тех пор как мы с Телегиным вернулись в Москву (я на несколько месяцев раньше), я с сыном виделась лишь несколько раз, последний – в 1961 году, когда мы чуть не два часа пробродили по Нескучному саду, а дальше Паша уже один поехал на вокзал. Мы в Москву возвращались, чтобы быть поближе к нему, – рассказывала Электра, – но, оказалось, зря. Впрочем, и в Магадане делать было нечего. Телегинский лагерь закрыли еще в пятьдесят седьмом, пенсию ему назначили самую маленькую, какая с его выслугой может быть. Он потом до конца своих дней подрабатывал: служил сторожем в Осоавиахиме и физкультуру преподавал в школе по соседству. Иначе, – рассказывала Электра, – было не прожить.

Когда мать в пятьдесят шестом году освободили, – продолжала Электра, – я хотела, чтобы она и отец вернулись в Протопоповский, но мать отказалась, и отец с ней согласился. У отца еще оставались какие-то деньги из заработанных с Петьком, мы им добавили, и мать на окраине Зарайска купила небольшой каменный дом – там они и поселились.

Жили мирно, впрочем, хотя от Москвы до Зарайска чуть больше сотни километров, я, и когда вернулась с Колымы, видела их редко. Мать была не рада, когда я приезжала – то ли до сих пор не могла простить Телегина, то ли я просто ее раздражала. Так, в общем, всё было вежливо, но в Москву я каждый раз возвращалась в тот же день. Отец в наши терки не вмешивался, был занят другим; впрочем, был ласков и, я думаю, не удерживал, боясь испортить отношения с матерью. Сажая меня в поезд, всегда сокрушался, что вот я только что приехала – и уже уезжаю.

Отец тогда много работал, спешил, было ясно, что если у них снова пойдет наперекосяк, ни одну из начатых работ доделать он не сумеет. Мать, как ни странно, была жизнью в Зарайске довольна. Она всегда мечтала быть женой неординарного человека, а тут выходило, что Жестовский, ее муж, и есть такой человек.

К этому времени он был уже очень чтим. Каждый день к нему – старцу Никифору – шли и шли люди. Всеми уважаемый монах и наставник, к помощи которого прибегали, когда уже ни на что не надеялись. И матери, хотя она оставалась человеком светским, это льстило; и вправду, с раннего утра у двери их дома толпились паломники.

Известность отца была так велика, что, несмотря на гонения на церковь, местная милиция как могла ограждала его от неприятностей. Старца Никифора всякий раз предупреждали, что вот завтра придут с проверкой, и желательно, чтобы никого постороннего в доме не было. Впрочем, начальник городской милиции – тоже его прихожанин – все чаще жаловался, что долго прикрывать старца не сможет, ему следовало бы перебраться в другой город.

Отец и сам боялся нового ареста, понимал, что сил на еще один лагерный срок у него нет, но мать никуда не хотела трогаться, считала, что нечего пороть горячку, их просто пугают. И оказалась права: бояться следовало другого, потому что вдруг обнаружилось – мать к тому времени давно жаловалась на боли в груди, но идти к врачам не хотела, кто-то ей сказал, что это поздний климакс, – что у нее рак в последней стадии. В общем, она сгорела в три месяца.

Похоронив ее, отец думал сразу же из Зарайска уехать, но не получилось. Он прожил там еще два с половиной года. Отец еще и при жизни матери говорил, что хочет уйти в скит, жить один в лесу, часто об этом думает, а тут одна из его прихожанок сказала, что знает про теплый, сухой блиндаж, в котором когда-то помещался штаб Третьей армии Волховского фронта.

Кругом, куда ни глянь, болота, а здесь высокий холм, к которому краем притулилось озеро. Добраться туда трудно, тропа узкая и петляет, но напрямик не дойдешь, везде топи. Ее зять собирал морошку и набрел на блиндаж случайно. Если старец позволит, она его туда проводит. Отец, – говорила Электра, – поехал, это и в самом деле оказался хороший, в два наката, блиндаж, вдобавок довольно сухой.

Отец тогда согласился взять у меня деньги, – говорила Электра, – и ему тут же, на другой стороне холма, местные работяги поставили теплый сруб с печкой, а блиндаж пошел на кабинет и для хозяйственных нужд. Телегина, как я говорила, уже не было на свете – он умер вскоре после моей матери. Отец остался единственным родным мне человеком – про сына я к тому времени пять лет ничего не слышала. Так что я стала ездить на болото.

Летом чаще, зимой туда добираться было уж очень холодно. Холодно и страшно – пару раз меня даже преследовали волки. Я приезжала, приводила дом в порядок, обстирывала отца и откармливала; с работой, как в Ухте: что-то прямо там делала, а что-то брала с собой в Москву. Проживу несколько дней, но как увижу, что он начинает тяготиться, – уезжаю. Так тянулось год за годом. Кроме этих поездок – приход – вот и вся моя жизнь почти пятнадцать лет.

В приходе я и нянька, и медсестра – могу ходить что за детьми, что за стариками. Беру копейки, безотказна, кроме того, не сплетница. Меня не замечали, говорили, что надо, я и делала. А что время от времени уезжаю в Новгородскую область ко всеми почитаемому старцу, то что тут плохого? Кроме того, я каждый раз заранее – за неделю, а чаще за две – предупреждала, когда уеду.

Что этот старец приходится мне отцом, – говорила Электра, – я никому никогда не говорила и сейчас, Глебушка, очень рада, что не говорила. Впрочем, Игнатий, как обстояло дело, конечно, знал. На болоте отец прожил свои последние девять лет. В самом начале августа семьдесят четвертого года я приехала – а он уже отдал Богу душу.

Сначала я думала, что похороню его на тихом деревенском кладбище, мимо которого мы всякий раз шли к блиндажу, он и сам когда-то говорил, что хотел бы здесь лежать. Но года за два до его смерти по здешним местам прошел смерч, повалил целый ряд столетних елей, всё разворотил. Он посмотрел на это разорение, посмотрел и сказал, что передумал, лежать здесь не хочет.

Вообще он по-всякому говорил, но я в конце концов решила, что положу в блиндаже, хотя зимой до его заимки и не доберешься – после Рождества снег уже очень глубокий. Хоронила, как и строила сруб – наняла местных работяг и местного же попа. Они отца и отпели, и в блиндаж, будто в склеп, положили, в общем, всё как полагается. Что отец из истинно-православных, я говорить не стала.

И вот я его там оставила, вернулась в Москву и вдруг второй раз в жизни поняла, что не знаю, что делать. Первый раз это со мной было, когда отец отбывал ссылку в Ухте. Я тогда к нему приехала, а потом соблазнила Телегина – решила, чтобы отец больше не был один, вернуть ему мать. А теперь поняла, что я – последняя, сын ведь точно не будет ничем заниматься, даже где он, никто не знает. То есть сделанное отцом осталось на мне, и с этим как-то надо разбираться. А рукописей, и тех, что я раньше успела переписать, и новых, было много. Мне было очень страшно, – продолжала она, – что из-за меня всё погибнет, и, значит, отец и думал и писал зря.

На болоте я дала себе слово, что, сколько смогу, не дам ничему пропасть. Я и раньше, – продолжала Электра, – из того, что собственноручно переписывала, брала нашему Игнатию на ответы. Конечно, темы были всё больше вероучительные. Сам отец Игнатию писать не хотел, отказывался категорически. Говорил: что хочешь, то и пиши, а меня в это дело не путай.

Так что я давала ответы, а к ним прибавляла, что приход спрашивал – то есть кому на ком жениться, а кому кого за версту обходить. Что у нас происходит, я лучше других знала, жизнь тоже знала неплохо, в общем, ошибалась редко. Все тем, что старец указывал, оставались довольны. Вот я и решила, что еще лет пять, а то и больше, никому, что отец скончался, говорить не стану. Как и раньше, буду ездить на болото и привозить оттуда письма. А в них тоже, как раньше, ответы на всё, о чем Игнатий спрашивает.

Он много о чем спрашивал, но чаще другого о литургике, что, как вы, Глебушка, понимаете, меня устраивало. Мыслей на сей счет у отца было много, а до конца он так ничего и не довел. И вот я эти его мысли оттуда и отсюда выклюю, перебелю, по обыкновению добавлю, что беспокоит приход, и – проторенной тропой в Москву. В основном я этими письмами занималась, но не только.

Снова подготовила для издательства «Наука» целый том отцовских работ по литературоведению. Внутренние рецензии были очень хорошие, но и со второго раза напечатать книгу не удалось. Но я уверена, – продолжала Электра, – что ее время придет. В общем, шаг за шагом я то, что осталось от отца, или письмами к Игнатию, или еще как-то стала выводить на свет божий. И за семь лет, пока здесь не оказалась, – закончила она, – сделала немало”.

Некоторые из идущих ниже писем, написанных рукой Электры, я нашел в 1989 году, то есть уже после смерти отца Игнатия, когда матушка Катерина по старой памяти позвала меня помочь разобрать его архив. Все они хранились отдельно, в довольно объемистой кованой шкатулке. Наткнулись мы на нее, уже заканчивая работу и в общем случайно. Открыли замок, он не был заперт, но чин чином висел на ушках. Писем в шкатулке было много десятков, я выбрал и скопировал несколько первых попавшихся.

Никифор – Игнатию

Землю считаю за храм, нас же, несчастных, прихожанами в нем. Пришли и ушли – только нас и видели. Человек мягок, – продолжал Никифор, – глину, когда его творили, еще не обжигали. Оттого и податлив греху. Бедствия, огонь, мор должны были нас закалить. Но и тут облом: твердости, силы не прибавилось. Наоборот, хрупки мы стали и ломки – чуть уронишь, бьемся, разлетаемся на мелкие кусочки. Были – и нет.

Никифор – Игнатию

Ты ведь не за одну душу несешь ответ – целое стадо впереди себя гонишь. Знаешь, у кого ноги сбиты, он лишней версты не пройдет, падет – что ему до колодца или сочной травы на луговине – ему до райских пажитей ближе. А у другого сил много, ноги переставляет ходко, бодро, с этим вторым иное дело. А все вместе они – стадо, и за каждую голову спрос с тебя. А прав ты или не прав, тем путем их ведешь, что Господь указал, или не тем, с этим не спеши. Отдашь Богу душу – узнаешь.

Никифор – Игнатию

О плотском думаешь, на прихожанку глаз положил. Млеешь, даже в храме, как кот на сметану, на нее облизываешься. Уйми ретивое. А нет – про скопцов вспомни: холостили себя, будто кабанчиков, и ничего – дальше жили.

Никофор – Игнатию

О Сталине, благочинный, попридержи язык. Если невмочь – пальчиками прищепи. Потому и я так думал, а потом раскаялся. Этих, которых он убил, на земле уже нет, их не спросишь. Скоро следом и родня их уйдет – а нам наследство. Тысячи тысяч убиенных, угодников, заступников наших святых, потому что тех, кого убил, он всех спас и всех оправдал, через ров Страшного суда самолично на руках перенес.

Никифор – Игнатию

Ты спрашиваешь об этих, об Иване и Марье, венчать или не венчать, как будут жить? Не побегут ли через неделю в ЗАГС за разводным письмом. Отвечаю. Жить будут хорошо, прочно. Всё в свои пазы войдет, что духовное, что срамное. Подгонять ничего не придется. Ни заусениц не вижу, ни пустот, значит, и места для греха – тоже.

Скоро через Галю начну слать письма. Им верь, это уже не первопуток, серьезная такая тропа, утоптанная. Ее не потеряешь. Может, они тебя и поддержат. А пока трудись, окормляй паству. Господь не оставит.

Чего я делаю? Хожу по лесам, болотам, молюсь о нашей жизни, ее же и разумею. На берегу реки сижу. Тут красиво. Обрыв, и ты над всем, будто и не на земле больше. Здесь тоже, что молится, что думается неплохо. О чем ты меня пытаешь, о том и думаю. Каждый день тебе страницу строчу, усердно работаю, не филоню. А то ты взаправду чад своих духовных нахер пошлешь, грех же на мне. В общем, что могу – разъясню.

Никифор – Игнатию

Ты это, отец благочинный, брось. Куда уйдешь? У тебя стадо. Овцы они и есть овцы, разбредутся кто куда. Потом одних волки задерут, других – грех.

А то, что ты слаб, много непотребного делал и делаешь, то ведаю. И что стучишь, тоже знаю. Слава Богу, родился не вчера и живу там же, где ты. По одному обряду и в одной купели крещены. И о том наслышан, что когда в свой час придешь на квартиру к служивому, у которого на поводке, и как на духу всё выложишь, облегчение как после исповеди.

Пока эта тяжесть в тебе, ноги будто веригами обвешаны. Идешь, чуть не падая. А выпростал – и ничего, будто ангел паришь. Отчего такая радость, о том много думал, но ответа не знаю. И про другое не скажу – от кого это счастье: от Господа или от того, кто нам враг во веки веков. Но склоняюсь, что всё же от Господа. Почему – дальше напишу.

Никифор – Игнатию

Нет, отец благочинный, и не спрашивай, другая вера или нет. Старообрядцы скажут – другая. Мы антихристово семя. Обличье, может, и схоже, кто-то со стороны вовсе сочтет за одно, когда же носом ткнут – смотри, у нас два пальца, а они щепотью и, возглашая “Аллилуйя”, опять же врут в счете, – плечами пожмет, мол, мелочь, ерунда какая-то. Но нет, не мелочь. Не просто не мелочь, главное – метки антихриста. Без них мы обманемся, как боялся Иоанн, примем сатану за Спасителя.

Но это не до скончания веков. Пройдет время, одни погибнут, из выживших кто-то кому-то уступит. Дальше, если не в теме, из-за чего сыр-бор – совсем забудется.

Никифор – Игнатию

Так живешь, как повелось испокон века – вроде не лучше, но и не хуже других. А потом прямо где ты – шарахнет что-то огромадное, что-то несуразно большое и страшное. Ту же революцию возьми. Как к ней подстроиться, приладиться, никто ума не приложит. После всё еще долго в колею не войдет. Не захочет, а будет выламываться. От этого и мы в великой шаткости. Хуже ее нет ничего.

Никифор – Игнатию

В верующем человеке какая-никакая прочность. Он уже не просто сырцовый кирпич, а такой, в который евреи, как велел фараон, намешивали камыш, но здесь и он слабину дает.

Если опять о том тревожишься, мучаешь себя, то оставь, нужды нет. Что мы, что чекисты делаем одно. Ересь, что змей, в любую щель заползет. Кого ни возьми, грех о каждом знает, где он слаб, чем его взять. Как совлечь, совратить. А сила, она в ком? Вспомни праматерь Еву, какая уж тут сила! Если кто и держит всё в узде, то лишь мы да они.

Запись от 27 октября 1984 г.

Один из наших последних разговоров с Электрой отчасти получился академическим. Она сама завела речь о том, как связаны между собой оба романа Жестовского. Сказала: “Прежде, Глебушка, я не сомневалась, что они между собой во вражде. Но теперь считаю иначе, и вот почему. Роман – штука греческого происхождения. В нем всё закольцовано, возвращается к истокам, он будто погружен в себя, потому что человек убежден, что на открытом пространстве нам не понять ни цели, ни смысла, везде только сумятица и неразбериха, а в замкнутом мире шанс есть.

Отец такой взгляд разделял, а потом отошел. Оттого и на себя стал смотреть по-другому. Это, что выход есть, что из Египта, хоть и с потерями, можно выйти, и выстроило второй роман. И вот я сейчас думаю, что «Агамемнон» стал первым подступом к житию, а в «моем» романе отец к нему как бы уже готов. Ведь последние двадцать лет его жизни – время старчества, время, когда он помогал людям, которые без его слов с жизнью бы не справились.

То есть второй роман – настоящий путь к старчеству: как к нему приходят, какими путями идут, но и, конечно, объяснение старчества. А что касается жития, то его пишешь не сам, а твои ученики и послушники и спустя много лет, как тебя положат в землю. Потому что в старчестве человек себя не видит и не понимает, оттого что с головы до пят он в воле Божьей. Зато он ясно видит и понимает других, способен им помочь.

А о себе чего печалиться, когда ты при Боге, к Одному Ему обращен? Старец, как цикля в руках столяра; ею, этой циклей, Господь обтачивает человека, учит его справляться со злом, не грешить чрезмерно – на большее надежд нет.

То есть прежде, – говорила Электра, – жизнь у отца была, как у всех, он таскал краеугольные камни, клал фундамент, принялся за стены – в общем, пытался быть, как мы. До отделки, понятно, не дошло, но он о ней думал. И вдруг бросил и ушел. Вот об этом – как, почему и куда ушел – «мой» роман. Ясно, – продолжала Электра, – что он не должен был и не мог быть закончен. Я это, Глебушка, раньше не понимала, а сейчас, после разговоров с вами, поняла, за что очень вам благодарна”.

И снова, долив себе и мне чаю: “И с другим я, Глеб, насчет второго романа, кажется, ошибалась. Да так, что сама себе удивляюсь. Я считала, что «Агамемнон» и второй роман в тех же контрах, что и я была с матерью, а теперь убеждена, что нет. Это скорее одна и та же история, но мы смотрим на нее из разного времени. Оттого многое иначе. В «Агамемноне», как я понимаю, мир, из которого Христос ушел, а в «моем» романе появляется надежда: раньше боялись даже надеяться. То есть, как бы тот же самый мир, те же горы, реки и поля, дома и города. В общем, всё на прежнем месте, но разве кто-нибудь скажет, что мир до благой вести и после – один и тот же? Так что, – закончила Электра, – дело не в одной оптике”.

На полях того же разговора я записал, что неделей раньше Электра снова сказала, что в последний год жизни отец не раз ей повторял, что хотел бы быть похороненным не среди болота, а в ста метрах от лесной речки, на тихом деревенском кладбище. “Там тоже холм, поросший вековыми елями, – объясняет Электра, – и мы с ним даже место присмотрели.

Староверы хоронят себя в гробах, которые кладут вверх днищем, потому что в последние времена всё перевернется, их домовина встанет как надо, и по слову Спасителя им будет легче выйти из могилы для вечной жизни.

И вот я как-то еду его навестить, прохожу как раз мимо этого кладбища, а там такое, что не приведи Господь! Двумя днями раньше по здешним местам прошел смерч, наверное, зацепил и погост – три, а то и четыре дюжины елей выворотило из земли, и теперь, будто светопреставление уже было, запутавшиеся в корнях гробы. Висят, словно на ветках грачиные гнезда. В общем, вознесение началось.

Отец тогда передумал, – объясняла Электра, – велел оставить себя, где есть, в том же в два наката блиндаже. Даже не закапывать”. – И она говорила, что даст адрес человека, который меня проводит до отцовского скита.

Когда отца не стало, она, как и полагается в доме, где покойник, прибралась, всё привела в порядок, разложила рукописи по папочкам – в общем, бери и работай. И вот после похорон, как уже говорил, в ее вещах, которые мы разбирали вместе с матушкой отца Игнатия и самим батюшкой, ничего не нашлось.

Тогда же, то есть перед моей злосчастной поездкой в Крым, я всё чаще слышал от Электры, что к концу жизни отец сильно изменился. Уехав из Зарайска, прервав отношения с паствой, он жил среди волховских болот фактически в глубоком затворе. И здесь на многое стал смотреть по-другому.

Вслед за Иовом повторял, что “наша уверенность – дом для паука: обопрешься на него – не устоит; что мы рождаемся для страданий как искры, чтобы лететь вверх, но чаще другого я слышала от него, – говорила Электра, – как трудно жить при Боге и во времена Бога. И еще он говорил, что наш путь к Нему должен быть медленным, нас, овец Божьих, не следует изнурять ничем, в числе прочего и верой.

Пусть каждый идет к Земле обетованной в своем темпе и в своем ритме. Когда тебя ломают через колено, зла в этом больше, чем пользы”. Повторял он, и что в метаниях по Синаю, даже в нашем отступничестве, желании вернуться обратно в Египет много смысла и много толка. По-другому ни мы бы не научились жить с Богом, ни Он с нами.

Уже после лубянковского следствия мне позвонила вдова отца Игнатия, матушка Катерина, и сказала, что на даче нашелся еще один чемодан с бумагами батюшки. Не смог бы я его разобрать? В этом чемодане среди приходской бухгалтерии и всякого рода обращений в инстанции я вдруг обнаружил письмо, которое, судя по штемпелю, Электра отправила отцу Игнатию за два дня до того, как ее увезли в больницу с инсультом.

Я говорил, что Электру зарыли, а я еще целый месяц ждал, надеялся, что вот сегодня выну из почтового ящика письмо, хотя бы открытку, где будет, как найти блиндаж ее отца. Понимал, что люди вряд ли предполагают, что прямо завтра их клюнет петух – и всё равно ждал. А теперь, когда держал в руках конверт с письмом, которое она отправила отцу Игнатию, думал, что, может быть, это как раз и есть то письмо. Просто Электра перепутала мой адрес и адрес отца Игнатия, а может, в последний момент решила переиграть, оставить царство не мне, а батюшке. Но там оказалось другое.

В конверт была вложена записка от Электры. Почерк был неровный (ясно, она себя чувствовала нехорошо), однако разборчивый. В записке она сообщала Игнатию, что письмо, которое вложила в конверт, было написано ее отцом еще десять лет назад, но по непонятным причинам затерялось. Лишь вчера, роясь в своих бумагах, она на него наткнулась, и теперь со всеми мыслимыми извинениями отправляет адресату. Ну и само письмо.

Никифор – Игнатию

Вот, ты пишешь, Игнатий, что по всему видно, дело идет к тому, что я вас оставлю. Напрямую скоро меня уже ни о чем не спросишь. Разве что в молитве. Но тут правильно понял или нет – бабушка надвое сказала. А так, чтобы ответил как раньше, на бумаге, не жди. Оттого напоследок ты главным интересуешься: что я думаю о жизни, которую прожил, и о том времени, в которое жил. А думаю я следующее.

В Писании не только каждая буква и каждое слово – в нем всё от Бога и всё правда. А мы делим – одно возьмем, а на другое поудивляемся, покачаем головой, затем в сторонку отставим. Будто Он не Господь Вседержитель, а маленький ребятенок, и сказал это, не подумав, проще говоря, по недомыслию, или по доброте Своей неизреченной. Пожалел человека, сказал ему хорошее, обнадежил, – а теперь как назад отыграть, не знает.

А отыграть необходимо, потому что народу, которому было дадено его Божественное обетование, такой груз и не поднять, и не вынести. Но идти на попятный Господь не решается, ведь ясно, что если и Он не будет хозяин Своему слову, чего тогда требовать от человека?

В Пятикнижье Моисеевом Он не раз в открытую говорит, что ошибся, и для нас эти Его признания – музыка. Потому что всякий убежден, что давно пора, другого выхода нет и никогда не было, как выстроить избранный народ до последнего человека и прополоть, решительно его проредить. Каждый из левитов, верных Его, обнажив меч, должен пройти от одного конца стана к другому, и в наказание за общий грех убить своего брата, своего друга, ближнего своего.

Но и это после горы Синай карой не назовешь. Ведь ровно в то время, когда Он давал Моисею скрижали, с Собственноручно начертанными письменами Завета, Иаков отлил золотого тельца и самозабвенно вокруг него отплясывал. Ликовал, что у народа наконец есть божество, которое поведет его в Землю, текущую молоком и медом. Подобная измена не может быть прощена; простить ее не милосердие – прямое попустительство.

Так что Господь прав, когда решает, что всем этим пляшущим и скачущим нет места в Книге жизни, и говорит Моисею: “Оставь Меня. Да воспламенится гнев Мой на них, и истреблю их, и произведу многочисленный народ из тебя”. Чтобы уже с ним заключить Новый Завет.

И ясно, что Он бы исполнил приговор, если бы кроткий, мягкотелый Моисей не стал Его умолять отменить злое, говорить: “Прости им грех их. А если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал”. Конечно же, эти испоганенные страницы надо было вырвать, выдрать с мясом, начать всю Божественную историю заново, с чистого листа.

А семя Иакова можно было бы и не испепелять – пускай идет на все четыре стороны. Хочет обратно в Египет, к вожделенным горшкам с мясом, или дальше, как неприкаянное, бродит туда-сюда здесь, по Синаю. Мается, вспоминая манну и падающих с неба перепелов, которых было столько, что “Израиль” наконец наелся от пуза, наелся так, что на несчастных Божьих птичек и смотреть уже не мог.

Однако Господь поддается на уговоры Моисея, прощает народ, и измена у горы Синай делается прологом многих других, в числе их и в пустыне Фаран, около Кадеса.

Вспомни: когда общество разбило там стан, Господь распорядился, чтобы Моисей послал соглядатаев, по одному от каждого колена, всего двенадцать человек, высмотреть Ханаанскую землю, которую Он обещал отдать сынам Израилевым. Как ты знаешь, Игнатий, они возвратились через сорок дней и стали говорить, что в земле, которую им обетовал Господь, подлинно течет молоко и мед, но идти туда нельзя, потому что хананеи очень сильны, избранному народу Божию с ними не совладать. Унижая Господа, посланные твердили: “Мы были в глазах наших перед ними, как саранча. Таковы же были мы и в глазах их”.

Народ, как услышал про силу хананеев, поднял вопль, что Господь готовит ему верную смерть, что все они погибнут от меча, снова захотел вернуться в Египет. И вот, Игнатий, безбожники всё это читали, читали и говорят нам: “Ведь Он ведет народ по пустыне, ведет в светлое будущее, а решительности в Нем ни на грош”.

Пораженцев, саботажников, вредителей – тонны, а Он вместо того, чтобы ликвидировать их как класс, погневается-погневается – и простит. Ясное дело, народ слаб, но и Он смотрится не лучше. Опять же Его хваленая прозорливость. Какой же Он Всевидящий и Всезнающий, где Он только разыскал это жалкое пастушечье племя, которое и вправду, как саранча? Когда вокруг было столько издревле славных народов, которые, что ни год, шли в новый поход на все четыре стороны света и, где пройдут, камня на камне не оставят. Только пометят свой путь горами отрубленных голов, чтобы все знали, что они здешние земли повоевали и ушли с победой.

И нам нечего было ответить, потому что и сами мы думали, что Он лажанулся, не на ту лошадку поставил. И даже непонятно как – впрямь заблудился в трех соснах. И я на Его выбор смотрел с осуждением, бывало, что и с брезгливостью. А сейчас нет, сейчас я уже не думаю, что Он был неправ.

Вспомни, Игнатий, многострадального Иова. Вся его книга о том, как трудно жить человеку при Боге, рядом с Богом и во времена Бога. Вера в Единого Бога может всё в тебе поломать, пройти по тебе, как вышепомянутые сильные народы, пройти так, что камня на камне не останется, да вдобавок еще эти камни и раскидает. Сколько ни ходи туда-обратно, сколько ни ищи, ничего не соберешь. А все оттого, что прежде и ты сам, и твои чада и домочадцы жили язычниками; сыновья зачинались каждением идолам и тем же каждением преумножались стада, и так поколение за поколением, чуть не с сотворения мира.

И вот, как я сейчас понимаю, Господь много думал, как сделать, чтобы вера в нас вошла, но из старого повредила немногое; то есть чтобы она не сломала нас через колено, потому что сломанный человек – раб, а вера – свободный выбор. То есть Господь знал, что сразу с верой человеку не справиться, не освоить ее, с ней не совладать – оттого, как и всё живое, начал ее с семечка.

И еще Господь, чтобы нам было с Ним легче, чтобы Он был нам понятнее, в Писании то и дело говорит о Себе человеческими словами. Он Бог крепкий, Он и велик, и силен, но тут же ревнует, гневается. Как и мы, Он переменчив в настроении, может спешить. Бывает, что и нас понукает, торопит не знаю как. Мы искушаем, огорчаем Его своей слабостью, своей податливостью злу, и все-таки, несмотря на грех, мы до сих пор живы. Потому что Он человеколюбив, милосерд, премудр, главное же, что Он, Игнатий, по-прежнему готов нас прощать.

И все равно даже семечка веры в Единого Бога поначалу для человека было чересчур много. Языческое нутро сопротивлялось, не хотело ее в себя впускать. Ведь ты не хуже меня знаешь, Игнатий, что идолы не в капищах, не на горах, не в источниках и не в стволах старых деревьев, которые, может быть, росли еще при праотцах, – а в нас самих.

Семечко застревало у тебя в горле – ни туда, ни сюда – и ты харкал, харкал, пытаясь от него избавиться, наверное, в конце концов всё же бы выхаркал, но оно своими колючками цеплялось за бронхи и продолжало в тебе сидеть. Потом, когда, утомившись, ты засыпал, никто и не знает – как, оно провалилось дальше, в брюшину, и снова, сколько ты ни вставлял два пальца в рот, сколько ни пытался его выблевать, у тебя ничего не выходило.

Короче, так или иначе, это зернышко в тебя запало, укоренилось, шаг за шагом пошло в рост. Но и тут вело себя тихо, оттого еще долго ты думал, что, наверное, переварил его, слава богу, оно из тебя вышло. И, конечно, вера в Единого Бога росла в тебе не как ливанский кедр, скорее подобно виноградной лозе или даже стланику по сопкам возле холодного океана, где мало земли и совсем мало тепла, оттого ветры и корежат его, скручивают, гнут.

А еще вернее она росла точно так же, как племя Иакова со своими отарами овец и стадами коз бродило сорок лет по Синайской пустыне и Заиорданью. От колодца к колодцу, от одного пастбища, где еще осталась трава, к другому. Еще долгое время вера была в нас непрочна, хирела от грехов и от неправедного, могла и вовсе заглохнуть, наоборот, крепла, когда мы делали что-то доброе. Но в любом случае, прорастала только туда, где было свободное, незанятое место. И, устраиваясь, старалась никого не тревожить.

И так, чтобы она наконец вошла в силу, понадобилось, Игнатий, не два поколения, а двадцать два, может, и больше, но когда вошла, когда Иаков уже не мог сказать, где он, а где его вера, он и она – одно, за Единого Бога против Рима встал весь народ. Половина пала в битве, остальные ушли в изгнание, единственный скарб, что у них с собой был, – вера.

То есть вера тоже ушла в изгнание, так и скитается до сих пор. Но дело даже не в Иакове, а в том, что где теперь все эти Ассирии и Вавилоны, Египты и Римы? Нет их. След простыл. А отростки той самой лозы укоренились повсюду, никто, принявший в себя Единого Бога, уже и не помнит, что когда-то веровал иначе.

В общем, Игнатий, повторю, вера – штука неспешная, стадо овец нельзя гнать вскачь, они не шестерик лошадей. При подобном аллюре сразу падеж начнется. А мы еще в предыдущий век научились хорошо спорить, прямо в спорах главные вещи до конца додумывать и до конца, до самой последней правды, договаривать. В сущности, хорошие вещи – о равенстве, о справедливости и всеобщем счастье, даже о воскресении из мертвых – причем уже здесь, на земле, и всё – своими руками.

И в этой нашей правоте оказался такой соблазн, что не удержались, впали в ересь. Как и другие еретики, решили, что в Писании одно – слова Бога, а другое люди от себя добавили, и то, другое, нам не указ. И вот, вспомнив про пустыню Фаран, испугались, что еще сорок лет придется блуждать туда-сюда по Синаю, засуетились, заспешили.

Принялись пятилетки в три года выполнять, стахановцами и гагановцами заделались. Такой ход набрали, что и не остановить. А Земля обетованная – будто мираж в пустыне: чем быстрее мы к ней бежали, тем быстрее она удалялась. Мы же сказали себе, что, как и при горе Синай, беда в отступниках и отщепенцах, в изменниках, предателях, пораженцах и саботажниках, которые что есть силы нас тормозят, хотят, чтобы мы и дальше мучились, гибли без воды в песках. Что было делать? Пришлось взять в руки меч и начать лить кровь. И столько мы ее налили, что побарахтались, побарахтались – и сами на дно пошли.

В этой прелести, что я, что другие прожили почти век.

Декабрь 2012 – ноябрь 2017 г.

Content

Владимир Шаров
Царство Агамемнона