Оливер Боуден

Assassin’s Creed Origins. Клятва пустыни

Oliver Bowden

Assassin’s Creed. Origins: Desert Oath

© 2018 Ubisoft Entertainment.

Часть 1

1

Пустыня выглядела необитаемой, если не считать охотничьей хижины с плоской крышей, что торчала на горизонте, словно гнилой зуб. «Подходящее место», – подумал Эмсаф и направил свою лошадь к одинокому строению. Он оставил животное снаружи, в тени хижины, а сам вошел внутрь. В помещении было прохладно благодаря толстым глиняным стенам, отражавшим жар палящего солнца.

Эмсаф откинул капюшон и огляделся. Отнюдь не то место, где хочется задержаться. Внутри хижины было пусто и пахло сыростью. Но для задуманного мужчиной помещение подходило идеально.

А задумал он отнять чужую жизнь.

Эмсаф опустил на пол свой лук, рядом положил стрелу, вынутую из колчана, и лишь затем поднял свой взор к окошку, выходящему на пустынную равнину. Мужчина прищурился, выбирая лучший угол обзора, после чего опустился на колени, поднял с пола лук и прицелился, ища наиболее выгодную позицию для выстрела.

Удовлетворенный приготовлениями, Эмсаф вновь положил оружие на пол и съел последнюю дыню из купленных на базаре в Ипу. Осталось дождаться появления добычи.

Эмсаф ждал, думая о семье, оставленной в Хебену. Причиной разлуки стало сообщение из Джерти. Содержание послания настолько встревожило Эмсафа, что он тут же засобирался в путь.

– Появилось одно срочное дело, – сказал мужчина своим жене и сыну, – которое не терпит отлагательств. Я постараюсь вернуться домой как можно скорее, даю слово.

Своей жене Мерти Эмсаф посоветовал заняться посадкой овощей, не дожидаясь возвращения мужа, поскольку он может отсутствовать несколько недель, а то и месяцев. Своему семилетнему сыну Эбе Эмсаф поручил пасти гусей и уток и взял с мальчика обещание помогать матери управляться со скотом и свиньями. В том, что Эбе выполнит обещанное, отец не сомневался. Сын был славным мальчишкой, привыкшим повиноваться родителям и усердно выполнять поручаемую работу.

Близкие провожали его со слезами на глазах. Эмсаф и сам едва сдерживался. С тяжелым сердцем садился он в седло.

– Позаботься о матери, сынок, – сказал Эмсаф Эбе и быстро вытер слезу, сделав вид, что в глаз попала пыль.

– Я позабочусь, папа, – пообещал мальчишка, у которого дрожала нижняя губа.

Эмсаф и Мерти обменялись прощальными улыбками. Оба знали, что день прощания рано или поздно настанет, однако не предполагали, что это случится так скоро и так внезапно.

– Помолитесь за меня богам. Попросите, чтобы уберегли вас до моего возвращения.

С этими словами Эмсаф развернул лошадь и поскакал на юго-запад. Всего один раз оглянулся он на жену и сына, смотрящих ему вслед. Разлука с любимыми разрывала мужчине сердце.

По расчетам Эмсафа, путь от северной окраины Хебену до места назначения должен был занять дней двенадцать. С собой мужчина взял лишь самое необходимое. Передвигался Эмсаф в основном по ночам, сверяясь по луне и звездам, а днем спал, давая отдых себе и лошади. От жгучего солнца они укрывались в тени раскидистых терпентинных деревьев или в заброшенных хижинах.

Однажды Эмсаф проснулся раньше обычного. Солнце неторопливо ползло к горизонту, и света было еще достаточно. Опытным взглядом Эмсаф принялся обшаривать линию горизонта и вдруг заметил в илистом мареве нечто вроде крошечного, едва видимого разрыва. Он отметил про себя увиденное, но не стал тратить время на размышления. Вместо этого на следующий день Эмсаф проснулся в то же неурочное время. И снова на том же месте, что и вчера, он заметил крошечную черную точку. Сомнений не оставалось: его преследовали. Более того, преследователь свое дело знал и старался держаться на одинаковом расстоянии от цели.

Проверить догадку означало дать понять преследователю, что он раскрыт, но Эмсаф был вынужден рискнуть. Он поехал медленнее. Пятнышко на горизонте не увеличивалось. Тогда Эмсаф стал передвигаться днем, стойко выдерживая обжигающее солнце. Преследователь сделал то же самое. На следующую ночь Эмсаф пустил лошадь бешеным галопом, держа животное на пределе сил. Преследователь не отстал и на этот раз.

Оставалось только одно: временно забыть о миссии и вплотную заняться преследователем. Когда тот напал на его след? Будучи опытным разведчиком, Эмсаф действовал осторожно.

«Обдумай все как следует», – мысленно приказал он себе. Своего незваного «компаньона» Эмсаф заметил на пятый день пути. Уже хорошо. Значит, Мерти и Эбе не пострадали. Главное, что преследователь находился далеко от дома Эмсафа. Кто он такой, не так уж и важно. Следовало как можно быстрее избавиться от хвоста.

Неподалеку от Ипу Эмсафу на пути попалось селение с базаром, где торговали маслами, тканями, а также чечевицей и бобами в высоких сосудах. Многие проходили и проезжали через это селение. Эмсаф нашел человека, направлявшегося в Фивы, и попросил за определенную плату передать послание. Эмсаф заверил своего курьера, что тот не останется без дополнительного вознаграждения от адресата. На базаре Эмсаф купил провизии, но задерживаться не стал. Крестьяне и воловьи повозки навевали мысли о Мерти и Эбе, вызывая острую тоску по дому. Достигнув переправы, Эмсаф пересек Нил и оказался в Западной пустыне. Пусть-ка теперь его преследователь обдумывает следующий ход.

Еще через две ночи Эмсафу попалась охотничья хижина на пустынной равнине – идеальное место, чтобы устроить засаду.

И действительно, через какое-то время мужчина увидел своего преследователя. Одинокий всадник пересек завесу марева. Эмсаф поблагодарил богов за то, что солнце светит со спины, приладил стрелу и прицелился. Всадник был все в том же плаще, вид которого, как и масть лошади, успели стать для Эмсафа знакомыми.

Пора.

Не спуская глаз с противника, Эмсаф втянул в себя побольше воздуха. Мгновение, пока он держал всадника на прицеле, показалось ему вечностью. Долго напрягать мышцы было нельзя: рука могла дрогнуть – и стрела полетела бы мимо.

Эмсаф разжал пальцы, отпуская тетиву.

Стрела попала в цель. Всадник рухнул с лошади, подняв облако песка и пыли. Эмсаф вложил вторую стрелу, приготовившись, если понадобится, выстрелить снова. Он ждал, не подаст ли противник признаков жизни.

Но тот был мертв.

2

Двумя неделями ранее

Убийца проснулся на рассвете, опередив солнце, пока оно не проникло сквозь ширму и не ударило в глаза белым огнем. Вскоре в доме станет жарко и душно. Пока же здесь было прохладно и, как всегда, тихо. Мужчина оделся и завернулся в сдернутое с постели покрывало.

В соседней комнате он приготовил себе завтрак из остатков хлеба и фруктов. Ел медленно, погруженный в свои мысли. Требовалось очистить ум для предстоящей работы. Он давно не занимался подобными делами, но разум и тело не утратили былых навыков, а оружие – остроты.

Позавтракав, убийца завершил приготовления, сверившись с картами. Бронзовое зеркало отражало его лицо, исчерченное шрамами. Уберегая кожу под глазами от встречи со жгучим солнцем, убийца наложил слой кайала[1].

Интересно, улыбнутся ли ему Исида, Гор и Анубис?

Время покажет.

Три дня спустя убийца достиг селения Хебену. Хижины среди песков, изгороди для скота, веревки с сушащимся бельем, которое на солнце казалось ослепительно-белым. Уверенный в том, что местный ландшафт надежно скроет его присутствие, убийца остановился в пальмовой рощице. Привязав лошадь в тени, он достал из мешка бурдюк с водой, затем взглянул на небо, проверив время по солнцу. Подставив спину светилу, убийца двинулся вперед, нашел подходящую ложбинку и затаился. Набросив покрывало, он стал ждать.

Ага! Из нужного ему дома кто-то вышел. Мужчина? Нет, женщина. С большим ведром в руках она направлялась к колодцу. Прищурившись, убийца принялся наблюдать за женщиной. Ничего лишнего, все движения четкие и точные. Пока он смотрел, женщина наполнила ведро, но затем, вместо того чтобы вернуться к дому, поднесла руки ко рту, сложив их чашей, и крикнула:

– Эбе!

Человека, которого ему приказали убить, звали Эмсафом. Тот сейчас мог находиться где угодно: в другой части селения, на поле или в другом городе. На пороге дома возник мальчишка. Тот самый Эбе, без сомнения. Убийца следил, как мать и сын принялись за работу. Они наполнили второе ведро и понесли воду к дому. Там, взяв ведерки поменьше, разлили воду по корытам для домашнего скота. Козы поспешили на водопой.

Убийца оставался в своем укрытии до тех пор, пока не удостоверился, что Эмсафа дома нет. Женщина с сыном скрылись внутри фермы. Убийца поднялся, размял затекшие ноги и быстро пересек отделявшее его от фермы расстояние. Тяжело дыша от бега по жаре, он прислонился к стене, сложенной из кирпича-сырца. Судя по звукам, доносившимся из заднего окошка, мать с сыном обедали. До ушей убийцы донеслось произнесенное мальчишкой слово «отец». Мать ответила, что тот «скоро вернется».

Убийца закрыл глаза и принялся рассуждать. Помеха. Пусть и незначительная, но все же помеха. Неужто Эмсафа предупредили?

Нет. Только не о его появлении. В таком случае Эмсаф непременно остался бы дома – защищать семью. Но ведь что-то погнало его в путь. Может, поспешил предупредить остальных? Или отправился выполнять задание? Убийца решил не ломать голову. Он выяснит все, когда выполнит задание.

Время. Только оно теперь имело значение. Время было его врагом.

Чтобы не шуметь, он сбросил сандалии и, крадучись, направился к двери, обжигая ноги о горячий песок. У входа убийца снова замер и по звукам изнутри попытался определить, где находятся женщина и мальчишка и каково расстояние между ними. Одновременно убийца снял с пояса нож и обмотал вокруг запястья кожаный ремешок, привязанный к рукоятке.

Он ждал. Вслушивался в шаги и считал их число.

Пора!

Откинув дверную занавеску, убийца быстро проник внутрь дома, схватил женщину сзади и приставил к горлу нож. Та почти не успела оказать сопротивление.

Эбе находился в другом конце комнаты. Он обернулся на странные звуки и заметил незнакомца с изуродованным лицом, чья рука, сжимающая нож, замерла возле горла матери. Глаза мальчика округлились от удивления и страха. В руке он держал тарелку, на которой тоже лежал нож.

– Я не причиню вам вреда, – солгал убийца.

Дыхание женщины участилось.

– Мальчик, поставь тарелку на пол.

– Эбе, не делай этого, – напряженным, но решительным голосом предостерегла сына женщина.

– Я пришел не игры играть, – предупредил убийца и плотнее прижал лезвие к горлу женщины. Показалась кровь. – Поставь тарелку на пол, – повторил он.

– Вспомни папины слова, – выдохнула женщина. – Эбе, беги. Выпрыгни из окна. Ему за тобой не угнаться. У него наверняка есть лошадь. Отвяжи ее и скачи прочь.

Женщина подняла руки, пытаясь схватить убийцу за руку, но тот лишь покачал головой:

– Один шаг, и я перережу ей горло. А теперь делай, что велят.

Последующие события разворачивались стремительно. Эбе качнул запястьем, тарелка упала на глиняный пол и разбилась. В другой руке мальчишки, между большим и указательным пальцем, застыл нож. Молниеносное движение – и нож полетел в сторону убийцы. Мать мальчишки дернулась и впилась зубами в руку пленителя.

Эбе был умелым метателем ножей, но убийце хватило времени увернуться. Нож пролетел мимо, едва оцарапав ему плечо. Тем временем мать Эбе дважды ударила убийцу под ребра. Удары были крепкими и точными. Она тоже умела защищаться. Что ж, придется отправить на тот свет обоих. Убийца выбирал недолго. Первой он убил женщину при попытке ударить его в третий раз. Затем, отведя руку, метнул нож в мальчишку, который бросился к матери на подмогу.

Рука убийцы не знала промаха. Эбе схватился за шею, пытаясь вытащить нож из раны. Кровь, лившаяся тонкой струйкой, хлынула потоком. Эбе сначала осел на пол, затем завалился на бок. Мать и сын умерли буквально в полуметре друг от друга.

Склонив голову, убийца смотрел на лужу крови, образовавшуюся между жертвами, которую уже впитывала в себя ненасытная земля. Убийца раздраженно скривил губы. Щадить их он не собирался, но и убивать сразу, не расспросив об Эмсафе, – тоже. Откуда ж он знал, что они окажут сопротивление? Их молчаливая гибель давала Эмсафу преимущество. Возможно, даже шанс спастись.

Бион вздохнул и слегка нахмурился. Надо же, какие упрямцы.

Чутье подсказывало, что Эмсаф отправился в сторону Ипу. Бион двинулся следом.

Его противник, без сомнения, был человеком опытным: если путь совпадал с движением купеческих караванов, он ехал вслед за ними; в пустыню сворачивал, только будучи уверенным, что там ему никто не встретится. И хотя Эмсаф достаточно рано заподозрил за собой погоню, однако подтверждение этих опасений заняло слишком много времени. А потому убийца смог разгадать план Эмсафа задолго до того, как последний приступил к его осуществлению.

Увидев вдали охотничью хижину, убийца понял: именно здесь Эмсаф приготовит ему ловушку. В схожих обстоятельствах Бион поступил бы так же. А это означало лишь одно: жизнь Эмсафа висела на волоске.

На некотором расстоянии от реки, вблизи полей, Биону повстречался путник на осле, груженном глиняными сосудами. Крестьян на окрестных полях Бион не опасался. Те далеко и вряд ли что-то заметят.

Догнав осла, убийца остановился и слез с лошади.

– Привет! – весело прокричал владелец осла, прикрывая глаза от солнца. – Не желаешь ли ку…

Блеснул спрятанный под плащом нож, и последняя в жизни несчастного торговца фраза осталась незаконченной.

Убийца отвел осла, взбудораженного запахом крови и все еще везущего на спине своего хозяина, в укрытие. Здесь Бион пересадил мертвого торговца на лошадь, закрепив труп хитроумными веревочными узлами. Когда понадобится, они развяжутся сами собой. Бион накинул на мертвеца свой плащ и отошел на пару шагов, чтобы оценить дело своих рук.

Затем убийца направил лошадь с ее мертвым всадником к хижине, а сам дал крюк и обошел убежище Эмсафа сзади. Издали Бион наблюдал, как труп с застрявшей в его шее стрелой упал с лошади.

Ловушка захлопнулась.

Вскоре Эмсаф осторожно выбрался из хижины. Бион уже ждал его. Все тем же кинжалом он перерезал Эмсафу позвоночник у затылка, оставив жертве способность видеть и говорить. Сделав это, Бион присел возле Эмсафа на корточки и спросил:

– Где прячутся последние из вас?

Эмсаф смотрел на своего убийцу понимающими печальными глазами. Бион вновь испытал раздражение. Вся эта семья была сделана из одного теста, и он лишь напрасно терял время. Бион ударил Эмсафа кинжалом в глаз, после чего вытер лезвие об одежду жертвы. Грифы с равнины уже начали пир на трупе торговца глиняными сосудами. Бион лениво следил за ними. Прежде чем пуститься в обратный путь, он позволил себе передохнуть. Скоро хищные птицы найдут и тело Эмсафа. Смерть и новое рождение. Вечный круговорот.

Среди вещей Эмсафа Бион разыскал медальон и бросил к себе в мешок.

Задание было выполнено. Впереди ждала новая миссия.

Бион потянулся всем телом, глубоко вдохнув жаркий воздух. Он вернется домой, приведет в порядок оружие, немного отдохнет и доложит о своих успехах. А там получит новые приказы. Ему назовут имена новых жертв, которых надо найти и убить. И игра возобновится.

3

В тот день – который навсегда изменил жизни каждого из нас – мы сидели на нашем излюбленном месте, прислонившись спиной к теплым камням наружной стены сиванской крепости. Я почти сразу заметил на горизонте одинокого всадника, но, по правде говоря, не придал ему особого значения. Подумаешь, маленькое пятнышко вдали. Еще одна примета дня наряду с журчащей водой, что опоясывала лежащий внизу оазис, или фигурками людей среди зеленых плантаций.

И потом, я сидел с Айей и слушал ее рассказы об Александрии. Она часто говорила об этом городе, куда собиралась однажды вернуться. Слушая ее, я видел, как всадник достиг берегов оазиса, собираясь добраться до деревушки, расположенной чуть ниже, под стенами крепости.

– Байек, ты должен увидеть этот город, – говорила Айя, и я пытался мысленно представить себе Александрию. – Туда стекаются люди со всего мира. На улицах можно услышать все языки и наречия, какие только существуют под солнцем. Там прекрасно уживаются египтяне и греки. Даже у евреев в Александрии есть свои храмы. А ученые всех стран и народов стремятся за знаниями в обширный музей и еще более обширную Александрийскую библиотеку. Ты согласен хотя бы раз там побывать?

– Возможно, – пожал плечами я. – Но мое предназначение здесь.

Мы замолчали.

– Понимаю, – с грустью произнесла Айя.

– А ты знаешь о других деяниях Александра? – сказал я, стараясь поднять ей настроение. – Он ведь не только построил великий город. Он побывал и здесь, в Сиве. Он посетил наш храм Амона и беседовал с оракулом.

У нас в Сиве было два храма. Один стоял заброшенным, второй – храм Амона – представлял собой селение внутри селения.

– Что занесло Александра в эти места? – спросила Айя.

– Есть разные теории на этот счет. Мне нравится вот эта. Александр со спутниками оказались в пустыне. У них кончилась вода, и, когда они почти умирали от жажды, невесть откуда появились две змеи и проводили до окраин Сивы.

– А может, Александр просто совершил паломничество, – хмыкнула Айя.

– Я придерживаюсь своей версии.

– Неисправимый романтик. Хорошо, и что было с Александром в Сиве?

– Он посетил оракула. Конечно, никто не знает, какие именно слова он там услышал. Но встреча убедила Александра, что он – избранный и в Мемфисе его ждет корона фараона. А еще он узнал о своих грядущих завоеваниях множества стран.

– И ты считаешь, что все это произошло благодаря оракулу?

– Мне нравится так думать, – ответил я. – Ведь Сиванский оракул не делает ошибочных предсказаний, а наш храм Амона известен по всей стране.

– И что?

– А то, что его необходимо защищать.

Айя склонила голову, уронив на грудь черные косы, и улыбнулась:

– Мы возвращаемся к твоему предназначению. Скажи, Байек, ты уверен, что должен пойти по стопам отца? Ты знаешь это наверняка? Чувствуешь сердцем?

Хороший вопрос!

– Конечно, – ответил я.

Мы снова замолчали.

– Я хотела бы больше походить на тебя, – сказала она. – Быть более… удовлетворенной своей жизнью.

– А ты хочешь, чтобы было наоборот? – спросил я, испытывая Айю. – Чтобы характером я больше походил на тебя?

Вопрос повис в воздухе. Мы оба замолчали. Такими нас и застал подбежавший Хепзефа.

– Байек! Байек! – еще издали крикнул наш друг. – Прибыл гонец из Завти.

– И что в этом такого? – спросила Айя.

Наше время истекло.

– Он приехал к Сабу, – выпалил Хепзефа.

– А зачем? – услышал я собственный голос.

– Сабу готовится к отъезду, – ответил Хепзефа, все еще не отдышавшись после бега. – Твой отец покидает Сиву.

Мы тут же втроем спустились со стены крепости и побежали в деревню. Жители выходили из домов, заслоняя глаза от солнца и вытягивая шеи, чтобы видеть весь переулок.

Они смотрели в направлении моего дома.

Когда мы добежали до переулка, ведущего к нашему дому, одна женщина, увидев меня, что-то шепнула своей соседке. Та посмотрела в мою сторону, но быстро отвела глаза. Нас обогнала стайка местной ребятни. Им не терпелось узнать причину общей тревоги. Я собирался последовать за мальчишками и вдруг увидел всадника, ехавшего мне навстречу. Это был гонец из Завти – именно его я заметил там, на стене, въезжающим в деревню. На плече у мужчины висела кожаная сумка, в которую в данный момент он запихивал мешочек с деньгами. Я метнулся к нему, схватив поводья его лошади. От неожиданности гонец чуть не выпал из седла. Придя в себя, он выругался и поскреб подбородок.

– Оставь-ка мою лошадь в покое, – потребовал он, сердито буравя меня своими светло-серыми глазами.

– Ты привез послание моему отцу, защитнику Сивы. Что сказано в том послании?

– Если это твой отец, он тебе обязательно расскажет.

Я досадливо покачал головой и попробовал зайти с другого бока:

– Тогда ответь: кто отправил послание?

– И об этом спрашивай у отца, – сказал гонец, вырывая поводья из моих рук.

С этими словами он ускакал, а жители деревни все так же спешили к моему дому. Кто-то окликнул Рабию. Ничего удивительного: отец всегда советовался с ней. Дома я часто заставал эту женщину. Они с отцом разговаривали вполголоса, опасаясь посторонних ушей. На местных собраниях оба всегда говорили будто за одного.

– Не отставай, – бросил мне Хепзефа, устремляясь вверх по переулку.

Айя присоединилась к нему, но я мешкал, будто чувствуя: моя жизнь вот-вот изменится раз и навсегда.

Будто прочитав мои мысли, Айя подбежала ко мне.

– Байек, – тихо сказала она, касаясь моего плеча и глядя мне в глаза. – В чем дело?

– Я… – начал я и тут же замолчал. – Сам не знаю.

Она понимающе кивнула:

– Стоя здесь, ты никогда не узнаешь. Идем.

Губы Айи быстро коснулись моих.

– Будь сильным, – шепнула она.

Взяв за руку, она повела меня домой. Туда, где отец готовился к отъезду.

4

Наутро я проснулся от тоски, которая, казалось, пропитала даже воздух в моей комнате. Сон и явь еще оставались неразделимыми, и несколько минут я выкарабкивался из остатков сна. Я лежал, пытаясь понять, чтó не так и почему мой мир вдруг изменился, став настолько чужим. Пока…

Пока не вспомнил.

Тогда все встало на свои места.

Я вспомнил мать, стоявшую со скрещенными на груди руками и поджатыми губами. Материнские глаза пылали. Возле дома топталась на привязи отцовская лошадь. Отец успел ее навьючить. Я смотрел на седельные сумки, и перемена в нашей жизни становилась все ближе. Понимание этого было сродни удару ниже пояса.

Я посмотрел на Айю. В ее ответном взгляде мелькнула тревога. Потом из дома вышел отец. Увидев собравшихся односельчан, он ненадолго замер, покачал головой, а затем продолжил собираться в дорогу.

– Ахмоз, – произнес он, обратившись к моей матери, однако не встретил у нее понимания.

Подошла Рабия и что-то шепнула отцу. Судя по лицу женщины, ответ отца ей не понравился. Рабия и моя мать явно думали одинаково. Она мотала головой, пытаясь этим жестом урезонить отца. Бесполезно. Отец не обращал на Рабию никакого внимания. Он даже не позвал ее в дом, чтобы поговорить наедине. Ему надо было выезжать, и немедленно.

Сборы окончились. Отец поцеловал мать, потом обнял меня так крепко, что секунду я не мог дышать. Разжав руки, отец похлопал меня по плечу. Вот и все прощание.

Отец вскочил в седло. Толпа затихла.

– Ты приносил клятву, Сабу, – сказала Рабия.

Она вдруг успокоилась, словно приняла этот поворот событий.

– Рабия, я приносил много клятв, – ответил отец.

– Кто теперь защитит Сиву? – послышался голос из толпы.

– Когда меня здесь не будет, вам понадобится гораздо меньше защиты, – сказал отец.

Развернув лошадь, он проехал мимо расступившихся односельчан и направился к границам оазиса, прочь из Сивы.

Я помнил цокот копыт его лошади. Жители Сивы стояли по обеим сторонам дороги, глядя на покидавшего их отца и пытаясь разгадать смысл его прощальных слов. Я же пытался разобраться в своих чувствах, которые переполняли меня, пока я наблюдал за тем, как отец и лошадь превращаются в точку. Но так ничего и не понял. Сегодня, подняв голову с постели, я рассеянно оглядывал комнату и не узнавал ее. Ясности в чувствах тоже не прибавилось.

Мать уже встала. Взяв кувшин с водой, она прошла на задворки дома, где вдоль стен росли молодые фиговые деревца. Их верхние ветви смыкались, защищая дворик от лучей утреннего солнца. Мать сидела на крыльце, поджав колени, обтянутые полотном платья. Кувшин болтался в ее руке, рискуя выпасть. Я подошел и молча сел рядом. Мать вяло улыбнулась. Удалось ли ей ночью хоть немного поспать?

– Он вернется, – сказала мать. – Об этом можешь не волноваться.

– А что будет с нами?

– Жизнь продолжается, – ответила мать, сопроводив слова коротким сухим смешком. – Подожди, мы привыкнем жить без него, и даже удивимся, когда он вернется.

– Почему отец уехал?

– Не знаю, – вздохнула мать. – Он не захотел мне сказать. Но в его глазах я видела тревогу.

– Было ли это как-то связано с Менной?

Услышав это имя, мать сразу посуровела. Она погрузилась в свои думы. Я ей не мешал, также предавшись размышлениям. Наконец мать тряхнула головой.

– А что, если было? – наконец спросила она.

– По крайней мере, тогда в отъезде отца появился бы смысл, – сказал я.

– Может быть. – Мать поднесла кувшин к губам, потом опустила на ступеньку. – Думаю, в таком случае тебе стоит повидаться с Рабией.

5

Однажды отец обратил в бегство расхитителя могил Менну. Только богам известно, сколько раз я слышал эту историю. Ее пересказывал мне практически каждый житель нашей деревни. Постоянно.

Кто такой Менна? Хороший вопрос. Одни говорили, что такого человека не существует, а имя Менна объединяет нескольких людей или целую шайку разбойников, которые намеренно распускают слухи о своем кровожадном главаре.

Иные утверждали, что Менна – не выдумка, а живой человек из плоти и крови. Он богат и жирен и руководит набегами, не покидая своего роскошного, похожего на дворец дома в Александрии.

Я со сверстниками постоянно слышал о Менне. Мы выросли на этих рассказах. В них Менна правил своими разбойниками железной рукой, запугивая их и одновременно суля неслыханные богатства. Говорили, что зубы у него – это зубы его жертв, скрепленные между собой, выкрашенные в черный цвет и заостренные, чтобы наводить страх на каждого, кто их увидит. Еще говорили, что он жесток, безжалостен и не поклоняется никому и ничему, кроме денег. Менна убивал тех, кого не мог подкупить, и тех, кто пытался ему сопротивляться. Последних он убивал вместе с семьями, развешивая на деревьях их внутренности и выставляя в людных местах трупы с содранной кожей. Это служило предостережением всякому, кто отваживался встать у него на пути.

Были и те, кто считал Менну демоном, посланным богами для наказания грешников и мучений праведников.

Вот таким злодеем был Менна.

Сколько во всем этом правды, не знаю, но только Менна и его шайка на несколько шагов опережали правительственных солдат, которые постоянно за ними гонялись. Порой солдатам удавалось поймать кого-то из людей Менны. Пойманного пытали и потом заживо сжигали, закрывая разбойнику путь в загробную жизнь. Словом, с преступниками обходились так же, как они – с оскверненными могилами.

Но никакие пытки и казни не могли обуздать шайку Менны. Один неподкупный правительственный чиновник, пытавшийся это сделать, потерпел неудачу, а затем умер при загадочных обстоятельствах. Невзирая на любые противодействия, шайка продолжала исправно грабить могилы. Самые страшные пытки не могли заставить подручных Менны рассказать, как выглядит их главарь и где его искать, – до такой степени его боялись.

Вольготнее всего шайке Менны жилось несколько лет назад. Я тогда был десятилетним мальчишкой. Поначалу сведения о Менне казались мне просто страшной сказкой. Шайка существовала лишь в разговорах между отцом и матерью. Ночью, перед тем как уснуть, я вспоминал услышанное и оживлял в своем воображении.

Я узнал, что шайка кочует по северным провинциям. Разбойников, конечно же, влекли пирамиды, но их воровские сети были раскиданы шире. Кстати, из-за таких вот расхитителей могил, как Менна, архитекторы стали снабжать внутреннее пространство пирамид дополнительными ловушками и тупиками. Места захоронений, словно маяки, манили к себе воров, торопящихся завладеть добром, которое умершие собирали для загробной жизни. Опасаясь грабежей, богатых теперь хоронили в тайных склепах с крепкими стенами и гробницах, высеченных в скалах. Но даже такие места не были полностью защищены от воровских набегов. Между тем излюбленными местами Менны были могилы людей среднего достатка, которые начинали свой путь в новую жизнь в некрополях – местах погребений, что располагались вблизи городов и селений. Разграбление некрополей приносило Менне наибольший доход.

Обычно Менна действовал испытанным способом. Под видом торговцев шайка разбивала лагерь неподалеку от места будущего грабежа. Часть людей Менны создавала видимость торговли, наведываясь в город или селение. Заодно узнавали, кого из местных властей можно подкупить. Другая часть обследовала места захоронений, изучала расположение туннелей и изыскивала способы не попасться в расставленные ловушки.

Способ менялся сообразно особенностям того или иного захоронения, но завершающая часть оставалась прежней: взломать гробницы и унести все, что под руку попадется. Это позволяло ворам быстро исчезать и потом уже спокойно у себя в логове рассмотреть добытое, выбрав наиболее ценные вещи и отбросив безделушки.

Разумеется, «подвиги» Менны привлекали внимание моего отца. Будучи мекети – защитником Сивы, – отец вменил себе в обязанность следить за Менной и знать, когда шайка окажется вблизи нашего оазиса.

И в одну из ночей грабители нагрянули в Сиву.

6

Рабии дома не оказалось. Я уселся напротив ее двери и стал ждать, ненавидя каждый миг промедления. Наконец я увидел ее, неспешно бредущую вверх по тропке. Рабия возвращалась с базара, неся корзину, нагруженную фруктами.

– То-то мне подумалось, что увижу тебя сегодня, – сказала она, проходя мимо.

В ее голосе не было ни теплоты, ни дружелюбия. Рабия не пригласила меня в дом. Я дождался, пока она поставит корзину и снимет плащ, и вошел сам. Рабия, скрестив руки на груди, разглядывала меня, словно видела впервые. Ее пристальный взгляд заставил меня поежиться.

Рабия была чуть старше моей матери, но обладала таким же характером. Обе тут же выкладывали то, что думают. («Я говорю прямо, и в этом нет ничего плохого», – любила повторять мать, когда отец отчитывал ее за излишнюю прямоту.) Обе умели смотреть так, словно видели тебя насквозь.

– Я вижу в тебе решимость, – объявила Рабия, закончив буравить меня глазами. – Это хорошо. Таким мы и хотели видеть сына защитника Сивы. Ты унаследовал отцовскую кровь. Может, ты надеешься, что теперь, когда отец уехал, его должность перейдет к тебе?

– Возможно, – осторожно ответил я, не понимая, куда она клонит.

– И как по-твоему, годишься ли ты на должность защитника? – задала новый вопрос Рабия.

Ее лицо было непроницаемым, а глаза – чуть прикрытыми.

– Я многому научился у отца. Узнал, как сражаться и при этом выжить самому.

– Выжить самому, – повторила Рабия. – Не у нубийки ли ты этому учился?

Несколько лет назад возле нашего селения стояли лагерем нубийцы. Я подружился с девочкой по имени Хенса. Она была младше меня, однако от нее я научился многим охотничьим премудростям, включая и умение делать ловушки. Позже я узнал: Хенса учила меня по просьбе моей матери, считавшей нубийцев очень искусными в подобных делах.

– Да, – ответил я. – Но потом нубийцы покинули оазис, и моим обучением занялся отец. От него я узнал о разных способах ведения поединка и приемах обороны.

– Конечно, – согласилась Рабия. – И сильно ли ты преуспел в учебе?

Женщина пристально посмотрела на меня. Я почувствовал, что она способна залезть ко мне в голову и прочитать мои мысли. А думал я сейчас о том, что учеба моя почему-то продвигалась медленно. Казалось, отец делал все, только бы не учить меня дальше. Мать с Рабией давили на него, требуя ускориться, однако на каждом шагу я слышал отцовскую отговорку: «Байек еще не готов».

Да, я сознавал, что моя учеба займет годы. «Целую жизнь, Байек». Эту фразу я тоже часто слышал от отца. Я не возражал, хотя мне не нравилось такое положение дел. Моя учеба началась, когда мне исполнилось шесть лет. Сейчас мне было уже пятнадцать, а я почти не продвинулся вперед.

Наверное, так думала и Рабия.

– Что ты сам думаешь об этом? – спросила она. – Считаешь ли ты, что к этому дню должен был бы знать и уметь намного больше, чем знаешь и умеешь?

– Да, – опустив голову, признался я.

– Так, – улыбнулась Рабия. – А как по-твоему, почему отец все эти годы учил тебя спустя рукава? Почему до конца твоей учебы еще очень далеко?

– Я бы сам хотел знать причину. Может, это из-за моей дружбы с Айей?

– Дружбы… – усмехнулась Рабия. – Какое хорошее слово ты выбрал. Дружба. Я видела вас вдвоем. Вцепились друг в друга, словно ракушки, прилипшие к днищу лодки. Не растащишь. Так какой смысл делать из тебя защитника, если ты охвачен юношеской любовью?

У меня вспыхнули щеки. Рабия улыбнулась, и это лишь усилило неловкость моего положения.

– Если отец заставил тебя думать, что все дело в твоей дружбе с Айей, значит он пытался скрыть от тебя истинную причину. Можешь мне верить. Здесь наверняка есть что-то еще. Что-то очень серьезное. Скажи, чтó ты помнишь о ночи, когда головорезы Менны вторглись в Сиву?

– Значит, отцовское нежелание учить меня действительно связано с Менной?

– Сначала ответь на мой вопрос. Что ты помнишь о той ночи?

Я взглянул на Рабию. Мне тогда не было и шести, но я до сих пор помнил каждое мгновение.

Ночь, когда разбойники устроили набег, выдалась тихой и безветренной. Я лежал в постели и жадно ловил каждое слово из разговора родителей. Отцу сообщили о незнакомцах, появившихся в селении. Они назвались торговцами, но почти ничего не продавали. Отец посчитал этих людей лазутчиками расхитителей могил. Знал он и о том, что в пустыне, неподалеку от нашего оазиса, появился лагерь. Менна действовал своим обычным способом.

Для меня подобные сведения были бесценными. На волне слухов о грядущей атаке Менны я, знавший чуть больше остальных, заметно вырос в глазах сверстников. Мои друзья Хепзефа и Сеннефер (Айя появилась в моей жизни позже) ежедневно приставали ко мне с вопросами. Это правда, что Менна задумал вторгнуться в Сиву с целой армией расхитителей могил? Это правда, что кончики его заостренных зубов смазаны ядом? Я наслаждался вниманием друзей. Положение сына защитника явно имело свои преимущества.

Я уснул, однако сон мой не был крепким. Мне снилось, что я стою перед нагромождением скал и заглядываю внутрь пещеры. Там темно, и вдруг в этой кромешной темноте мелькают чьи-то белые зубы. Крыса. Потом еще одна. И еще. Пока я смотрел, пещера заполнилась множеством копошащихся, извивающихся осклизлых тел. Они ползали друг у друга по головам, норовя добраться до самой вершины. Ком из них распирало во все стороны. В темноте вспыхивали огоньки их глаз. Шум, производимый этими тварями, постоянно нарастал. Скребущие, царапающие звуки становились все громче, пока…

Пока я не проснулся.

Однако странные скребущие и царапающие звуки продолжали раздаваться, наполняя пространство комнаты.

Я сел на постели. Поначалу я решил, что это настоящая крыса, копошащаяся под моим окном… Но нет, ни одна крыса таких громких звуков производить не может. Значит, кто-то побольше. Я было подумал про собак, но они издают совсем другие звуки…

Снаружи дома явно кто-то был. Я перевел взгляд на ширму, закрывавшую окно. Она слегка дрожала. Сначала я подумал, что от ветра, но потом увидел костяшки пальцев. Чья-то рука осторожно пыталась отодвинуть ширму.

Вскоре я увидел лицо и грудь взрослого мужчины. Отодвинув ширму, он полез через окно ко мне в комнату. Его глаза злобно сверкали, а в зубах был зажат кривой кинжал.

Я вскочил с кровати, когда незнакомец уже целиком проник в мою комнату. И хотя инстинкт подсказывал бежать, ноги меня не слушались. Я не мог поделать ровным счетом ничего – ни пошевелиться, ни закричать или даже завопить во все горло. И причиной тому был страх.

У незваного гостя один глаз косил, а сам он был одет в темную грязную тунику и полосатый плащ почти до пят, который слегка развевался на ветерке, проникающем в комнату через распахнутое окно. Улыбаясь, разбойник разжал зубы. Они были не такими, какими я ожидал их увидеть, – черными, деревянными и остро заточенными. У незнакомца были обычные человеческие зубы, только нечищеные и кое-где сломанные. Они ничем не напоминали смертоносное оружие, о котором ходили слухи на улицах Сивы. Из разжатой челюсти кинжал упал прямо в руку разбойника.

Заметив меня, незнакомец приложил палец к губам, требуя молчать. Я же будто врос в пол и молча наблюдал за тем, как разбойник шагнул ко мне. Лунный свет играл на кривом лезвии. Движения незваного гостя завораживали, словно я был пустынным зверьком, а разбойник – неторопливо покачивающейся коброй.

Я открыл рот. Точнее, почувствовал, как рот открылся. Я сделал первый важный шаг. Разум подсказывал: если я сумел сделать этот шаг, то наверняка сумею и закричать.

Только бы преодолеть сковавший меня по рукам и ногам страх.

Разбойник еще немного приблизился ко мне. Снаружи слышались осторожные шаги и тихое перешептывание. Значит, он явился не один. А в соседней комнате спали мои родители, не догадываясь, какая опасность нависла над ними.

Наконец-то крик, зародившийся в недрах моего горла, достиг рта и был готов сорваться с губ. Но его опередил ворвавшийся в комнату отец.

– Ага! – на весь дом закричал он. – Значит, твой хозяин решил заткнуть мне рот.

Разбойник попятился. Улыбка сползла с его лица.

– Нападайте! – крикнул он своим сообщникам и бросился вперед.

У отца за спиной я увидел второго разбойника.

– Папа! – завопил я.

Отец мгновенно повернулся и ударил разбойника мечом, пролив первую кровь. Стремительный отцовский удар оказался роковым для противника. Припав на колено, отец повернулся обратно. Меч описал сверкающую дугу. Отец отразил удар первого разбойника. За это время я так никуда и не сдвинулся. Теплые капли чужой крови забрызгали мне лицо.

Движения отца были слишком быстрыми для кривоглазого разбойника. Попытка застать моих родителей врасплох провалилась, и он торопливо отступал. По сравнению с отцовским мечом его кривой кинжал был жалкой игрушкой. Отец кинулся ко мне, схватил за плечо и поволок к двери. Там я споткнулся о тело второго разбойника и упал.

– Сабу! – крикнула мать.

Отец повернулся, рывком поднял меня на ноги и потащил в соседнюю комнату.

Там я увидел мать. Она стояла среди табуреток и подушек, держа в руке хлебный нож, с которого капала кровь. Взгляд у нее был свирепый и негодующий. Возле ног валялось тело убитого разбойника.

В комнате находился еще один разбойник, а в дверь проталкивался другой. Оскалив зубы, он готовился напасть. Мать позвала меня. Я побежал к ней. Отец устремился навстречу обоим разбойникам.

– Ахмоз, уведи Байека в безопасное место! – крикнул он, размахивая мечом.

Через мгновение один из нападавших с криком рухнул на пол. Из располосованного живота вывалились окровавленные кишки. Второй громко выругался. Он тоже был вооружен мечом, и вскоре два лезвия схлестнулись. Мать потащила меня в спальню. Я успел увидеть, как отец пригнулся, а затем бросился навстречу еще двум разбойникам, вломившимся в наш дом. Меч он держал обеими руками, нанося косые удары и взметая в воздух струйки крови. Его лицо было спокойным, сосредоточенным и даже каким-то безмятежным. Нас окружали убийцы, однако я еще никогда не чувствовал себя настолько защищенным и огражденным от всех опасностей, как в ту ночь.

Правда, это ощущение тут же исчезло, едва мы с матерью оказались в спальне, куда из окна влезал очередной разбойник.

– Легкая добыча, – ухмыляясь, произнес он, перехватывая свой кинжал поудобнее.

Это были последние его слова. Мать подскочила к нему и вонзила в грудь хлебный нож, не дав опомниться.

– Он был прав, – сказала она, когда тело разбойника грохнулось на пол. – А ты оставайся здесь, – велела мне мать, указав на подстилку для сна.

Подняв нож, она прислонилась к стене и осторожно выглянула в окно. К счастью, других разбойников снаружи не оказалось. Тогда мать быстро пошла к двери. Окровавленный нож никак не вязался с ее красивым платьем.

Возле двери послышался шорох, мелькнула тень. Мать снова вскинула нож, приготовившись защищаться, но тут же облегченно вздохнула. Это был отец. Его плечи тяжело вздымались. Лицо и туника были забрызганы кровью. Он явно устал. Но главное, он был жив. В тусклом свете, льющемся из передней, я разглядел застывшие тела разбойников. Сейчас они напоминали бесформенные мешки. Всех их сразил отцовский меч.

– Как ты? – спросила мать.

Подойдя к отцу, она ощупала его тело сквозь тунику, пытаясь понять, не ранен ли он.

– Я в порядке, – ответил отец. – А как вы с Байеком?

Он выразительно посмотрел туда, где за ее спиной валялись трупы убитых матерью разбойников.

– Мы не пострадали.

Отец кивнул и тут же сказал:

– Сюда они больше не сунутся, но мне надо спешить в другое место. Эти твари обязательно полезут в храм, рассчитывая найти золото, драгоценные камни, богатые приношения. Все, к чему обычно тянутся их грязные руки. Богов они не боятся и почтения к оракулу не питают. Я должен помешать грабежам.

– Как ты думаешь, их там много? – спросила мать.

– Не знаю. Но это, скорее всего, будут простые ремесленники. Своих бойцов он отправил сюда, для того чтобы разделаться со мной. Они наверняка уверены в моей смерти.

Отец ушел, велев нам быть начеку. В наступившей вдруг тишине дома – заваленного телами убитых разбойников – мать села на пол, привалилась к стене и опустила голову. Она терла руки, словно мыла их в невидимой воде. Ее трясло. (Потом я узнал, что так часто бывает после сражения.) Но нападение могло повториться, и потому она держалась, готовая, если понадобится, вновь принять бой.

Я вспоминал, как на моих глазах мать бросилась к разбойнику и ударила его ножом. Решительно, без малейших колебаний. В ту ночь я впервые увидел, как мои родители проливают вражескую кровь. Мне думалось, что это и есть дело защитника и отец хорошо справляется со своей работой. И другое чувство – чувство собственной безопасности – тоже осталось со мной. Однако мне показалось, что ночное сражение изменило мою мать. Она и раньше знала, до каких пределов может дойти, защищая себя и свою семью. Сражение с разбойниками лишь укрепило ее в этом знании. Потом я часто заставал мать за странным занятием: она разглядывала свои руки. Лицо ее было задумчивым и на удивление спокойным. Быть может, она вспоминала ту ночь?

А тогда я подошел и опустился рядом с ней. Мы сидели на полу, молча успокаивая друг друга. Это продолжалось всего несколько минут. Затем мать встала, чтобы известить односельчан о случившемся.

Я окончил рассказ и только тогда ощутил всю тяжесть от навалившихся воспоминаний.

– Твой отец спас тогда много жизней и наш храм. – Рабия очистила финик, выдавила косточку, после чего отправила плод в рот. – Меня тогда там не было, и о случившемся я узнала от Сабу. Шайка ворвалась в храм. К тому времени, когда там появился твой отец, многие работники пали жертвами разбойников. Не вмешайся он, они бы разграбили ценности и, быть может, даже убили бы оракула.

– Менна был там?

– А отец ничего тебе не рассказывал?

– Нет. Никогда.

– Менна, конечно же, явился туда вместе со своими негодяями, но сумел улизнуть.

Взгляд Рабии сделался задумчивым.

– Та ночь кардинально изменила жизнь твоего отца, – после долгой паузы сказала она. – Он увидел жуткие события глазами тех, кого любил, и усомнился не только в собственном пути, но и в том, который уготован тебе как его сыну. Сабу испугался за тебя. Отсюда и его нежелание готовить тебя к роли защитника. Он стал говорить о желании уберечь тебя от жестокостей. Отец твердил, что ты не готов. Это стало его главным доводом. Мы с Ахмоз говорили, что он цепляется за любую причину, только бы не заниматься твоим обучением. Но Сабу упорно повторял, что ты не готов.

– Я всегда был готов. Я хотел идти по отцовским стопам. Это было главным моим желанием.

Рабия не улыбнулась, а снова наградила меня пристальным, всезнающим взглядом. Умела же она так смотреть!

– Говоришь, всегда был готов? А чем подкреплялось твое желание? Какие действия ты намеревался предпринять, чтобы совместить две стороны своей жизни: «дружбу» с Айей и «работу» защитника Сивы? Как насчет желания твоей подруги вернуться в Александрию? Перечисли шаги, которые убедили бы твоего отца, что ты – достойный продолжатель его миссии? Что при любых обстоятельствах ты останешься в Сиве?

– Я надеялся…

– Ты надеялся! – громко расхохоталась Рабия. – Одних надежд недостаточно. Что еще?

Я переминался с ноги на ногу. Рабия вовлекла меня в сражение, где требовалось иное оружие, нежели меч или собственные кулаки.

– Я всегда был преданным сыном.

Рабия закатила глаза и фыркнула. И этот ответ ее не удовлетворил.

– Не густо. Что еще?

Я покачал головой:

– Но ведь и я могу спросить: а что сделал отец, дабы убедиться в моей пригодности защищать Сиву?

– Твоего отца, Байек, обуревают сомнения, – суровым, отрешенным голосом ответила Рабия. – Сомнения насчет тебя, себя самого, насчет жизни, вроде бы тебе предначертанной, где ты будешь вынужден не расставаться с оружием. Отца нужно убедить. Я еще раз тебя спрашиваю: ты уверен, что действительно хочешь идти по его стопам?

Я удивленно посмотрел на целительницу.

– Чему ты удивляешься? – сердито спросила Рабия.

– Ты повторила вопрос, который недавно задавала мне Айя.

В глазах Рабии что-то мелькнуло. Кажется, одобрение. Интересно бы знать, чтó она думает о наших с Айей мечтах и противоречивых устремлениях.

– И какой ответ ты дал своей подруге?

– Сказал, что уверен.

– Но тогда твой отец находился в Сиве. А если бы она вновь задала свой вопрос сейчас?

«А если Айя уедет в Александрию?» – намекали глаза Рабии.

– Ответ бы не изменился.

Мой голос звучал уверенно. Я стоял, выпрямив спину, и спокойно смотрел на Рабию. Сказанное больше не было детскими мечтаниями. Иной жизни я себе не представлял.

– Твоему отцу нужно было это увидеть. Возможно, тогда он бы отнесся к тебе по-другому.

Рабия досадливо покачала головой и произнесла фразу, которую я уже слышал от матери:

– Вас нужно просто столкнуть лбами.

– В таком случае отец просто не увидел того, что у меня здесь! – воскликнул я, ударив себя кулаком в грудь.

– А может, увидел слишком много, – простодушно ответила Рабия.

Я ожидал совсем другого ответа, и слова целительницы выбили меня из колеи. Происходи между нами поединок, она бы одержала несомненную победу. Но я привык к спорам с Айей. Мы нередко дискутировали об истории и философии, когда она пыталась обучить меня этим наукам.

– Поясни свои слова, – потребовал я.

– Сомнения, сомнения, – повторила Рабия, уклоняясь от прямого ответа. – Быть может, то, что увидел в тебе отец, оказалось для него слишком важным. И оно помешало разглядеть твое львиное сердце.

– А ты его видишь? – резко спросил я.

– Вижу, – кивнула Рабия. – Я вижу в тебе задатки защитника.

– Тогда почему их не увидел отец?

– Возможно, он видел лишь своего сына и это мешало ему увидеть остальное.

– Почему тогда он уехал? – спросил я, сменив тему и надеясь, что теперь моя уловка сработает. – Был ли его отъезд как-то связан с Менной?

Рабия задумалась. Ее рот двигался, словно она пыталась выковырять кусочки финика, застрявшие между зубов.

– Честно говоря, сама не знаю.

– Но ведь он говорил с тобой. Что-то шептал тебе на ухо. Разве это не было пересказом того злополучного сообщения?

Рабия досадливо покачала головой. Ее досада была вполне искренней.

– Представь себе, нет. Он лишь сказал, что для меня слишком опасно знать содержание послания.

Я схватился за голову:

– Тогда зачем я теряю время? Нужно спешно пускаться вслед за гонцом!

– За гонцом?

– Конечно. Только он может рассказать о послании.

Рабия подняла руку и вдруг широко улыбнулась, но тревога в ее глазах не исчезла.

– Подожди. Эту реку не так-то легко перейти вброд. Сам подумай: ты уедешь, а мне – объясняться с твоей матерью?

Они с матерью часто были союзницами, но уж если расходились во мнениях… Об их бурных словесных поединках рассказывали шепотом, опасаясь навлечь на себя гнев соперниц.

– И потом, ты знаешь не все. В ту ночь…

– Нет, Рабия, довольно рассказов. Я должен собираться в путь. Ты сумеешь объяснить матери, почему я уезжаю?

Рабия посмотрела на меня, удивленно вскинув бровь. На лице появилась странная улыбка, почти ухмылка.

– Будем надеяться.

7

– Никуда он не поедет!

Мать стояла, уперев руки в бока. Она смотрела то на меня, то на Рабию, и лицо матери с каждой минутой становилось все краснее. Они с Рабией были давними подругами, но сейчас это обстоятельство не значило почти ничего.

– Сабу обучал твоего сына. У нубийцев он научился искусству выживания, – утверждала Рабия.

Она держала руки за спиной, пытаясь не поддаться раздражению.

– Обучать-то обучал, но начатого не закончил. Не об этом ли говорил Сабу?

– Ахмоз, для Байека это хороший повод повзрослеть.

– Никак ты что-то задумала? – накинулась на нее мать.

– Нет, – отперлась Рабия, хотя я видел, как она смущенно моргнула. – Я лишь хочу, чтобы все совершилось во благо твоей семьи и во благо Сивы.

– Только в обратном порядке, – нахмурилась мать.

В словах матери не прозвучало упрека. Я уловил в них признание. Кажется, она понимала мое решение и соглашалась с ним.

– Что ты ему сказала? Ты ведь передала Байеку то, что вчера услышала от Сабу. Теперь эти слова хочу услышать я.

– Я передала Байеку вчерашние слова его отца. Причина, заставившая Сабу спешно отправиться в путь, настолько опасна, что нам о ней лучше не знать. Вот что сказал мне твой муж.

– Это не все. Он наверняка сказал тебе еще что-то.

Рабия распрямила плечи. Ее руки за спиной сжались в кулаки.

– Ахмоз, мне незачем тебе врать, – напряженно произнесла целительница.

Чувствовалось, мать поняла, что перегибает палку. Я решил вмешаться, давая им обеим возможность отступить:

– Мама и ты, Рабия. Хватит спорить. Не столь важно, почему отец вчера спешно уехал. Главное, что я принял решение.

Женщины повернулись ко мне. Взгляд Рабии оставался спокойным. Мать грустно качала головой. Обе знали, чем это кончится.

– Я еду, – сказал я.

– Погоди, – тут же осадила меня мать. – Не торопись. Сомневаюсь, что отец одобрил бы твое решение.

– Быть может, Сабу в таких делах – не лучший судья, – сказала Рабия, лукаво улыбнувшись.

Мать хотела сказать что-то еще, но вместо этого лишь молча кивнула. Я не очень понял слова Рабии, зато для матери они явно что-то значили.

– Рабия, ступай-ка ты домой. Я сама поговорю с Байеком.

Целительница не стала возражать. Она знала: моя мать тоже приняла решение. Женщины переглянулись, глазами передавая свои противоречивые чувства, затем Рабия многозначительно посмотрела на меня и ушла.

– Ты не готов, – не слишком уверенно произнесла мать.

Мне было странно слышать от нее слова, которые обычно произносил отец. Они с Рабией всегда поддерживали мое желание обучаться так, как надлежит будущему мекети, даже если у отца это и вызывало гнев.

– Если двигаться черепашьими шагами, я никогда не буду готов, – ответил я, захлестнутый знакомым чувством досады. – Я хочу отправиться вслед за гонцом.

– Когда я помогала тебе в учебе, то думала совсем о другом, – вздохнула мать, качая головой.

– Все думали о другом, – сердито бросил я.

Я сердился не на мать и не на Рабию, а на отца, по чьей прихоти оставался недоучкой. На судьбу, принесшую перемены в жизнь каждого из нас.

– Я всего лишь прошу тебя немного подумать, – сказала мать, напряженно улыбнувшись. – Одна ночь погоды не сделает. Если к утру твое решение не изменится, я не буду препятствовать.

Ночью я ворочался на подстилке, слушая ночные звуки и безуспешно пытаясь заснуть. Мать заглянула в мою комнату.

– Твои вздохи слышны до самого храма, – тихо сказала она. – Ты ведь не передумал.

Она не спрашивала, а утверждала.

Я кивнул.

– Тогда отправляйся в путь, – сказала мать и тоже вздохнула. – Выезжай не мешкая, пока Сива спит и пока не передумала я.

Она подала мне дорожный мешок. Я догадывался о его содержимом: бурдюк с водой, еда на первое время, пока не начну добывать пропитание охотой.

– Даже если бы ты и передумала, меня бы это не удержало.

– Знаю, знаю. Упрямством ты весь в отца.

Мать закатила глаза. Я удержался от возникшего желания напомнить ей, что отец не единственный, кому я обязан упрямством.

– Сказать Айе про твой отъезд? – спросила мать.

– Думаешь, она поймет?

– Знаю, что поймет.

На губах матери мелькнула легкая улыбка. Хотя ее мысли были поглощены моим отъездом, я почувствовал ее доброе отношение к Айе.

– А разве тебе трудно самому проститься с Айей?

– Это невозможно.

– Что ж, это твое решение, – сказала мать.

Она вышла, оставив меня собираться. Сборы не заняли у меня много времени. Я приладил к ремню поясную сумку. К вещам, положенным матерью, я добавил мешочек с монетами, что я копил с самого детства, получая в подарок и в качестве платы за разные поручения. До сих пор я не потратил ни одной и надеялся, что всей суммы мне с лихвой хватит на дорожные расходы.

Наше прощание было недолгим. Мать крепко обняла меня, затем вывела за порог и отвернулась. Ее глаза были полны слез. Я остался один на пустой и тихой улице. Над оазисом висела полная луна. Она безучастно смотрела, как я взгромоздил на спину мешок и прошел в примыкавшую к дому конюшню. Там меня ждала оседланная лошадь.

Мой путь за пределы оазиса пролегал мимо дома, где Айя жила со своей теткой Херит. Как часто вечерами я вставал под их окнами и шепотом вызывал свою подругу. Айя появлялась на мой зов, а я взволнованно следил за ее движениями. Потом мы разговаривали, взявшись за руки, и целовались под звездами. На мгновение подумалось: неужели я смогу покинуть Айю, которую полюбил с первого взгляда? Малолетний сиванский мальчишка, гордый тем, что он – сын местного защитника. И она – девочка из Александрии, умевшая поставить меня на место.

Она поймет. У каждого из нас было свое предназначение, и мы ждали момента, когда наши судьбы изменятся: я пойду по отцовским стопам, а она вернется к родителям в Александрию и будет учиться. Айя поймет: я покинул оазис, ибо пришло мое время. Конечно, она станет недоумевать: почему я уехал, не простившись? Потому что прощание было бы для меня невыносимым. Я решил, что так будет лучше.

– Прости, – прошептал я, и это слово показалось мне камнем, упавшим в холодную ночь.

8

Путь в Завти пролегал через Красную пустыню. Когда темнело, я останавливался на ночлег. Чтобы не замерзнуть, старался набрать камней и загородиться ими от ветра. Я впервые узнал, что нет более одинокого места, чем ночные пустынные равнины. Единственными моими спутниками были грифы, крики которых доносились из темноты. Я скучал по Айе и мысленно повторял: «Я докажу тебе, отцу с матерью, Рабии, что способен принимать решения». Эта упрямая мысль заставляла меня двигаться дальше, как я понимаю теперь, оглядываясь назад.

Воду я добывал так: рыл в песке яму, накрывал куском ткани и оставлял на ночь. Утром взошедшее солнце нагревало ткань, и на внутренней стороне образовывалась влага. Я высасывал воду из стеблей всех растений, какие попадались на пути. Предохраняя тело от обезвоживания, я старался двигаться размеренно и дышать через нос. Всему этому я научился у Хенсы, а затем и у отца. Когда мы с Айей стали постарше, то часто бродили по окрестной пустыне, строили шалаши, охотились и добывали пищу. Я старался научить ее тому, чему в свое время учили меня. «На охоте держись так, чтобы ветер дул тебе в лицо или вбок. Лучшее время для охоты – когда только начало светать и звери еще сонные…»

Благодаря своим учителям я умел читать по следам. Увидев помет, я знал, какой зверь его оставил. Я умел быстро снять шкуру с убитой добычи, пока тело еще не успело остыть, и выпотрошить внутренности, чтобы их запах не испортил мясо. Я знал, где и как делать надрез, не повреждая желудка и пищевода.

Если удавалось набрать хвороста, я разводил огонь и жарил мясо кроликов, грызунов, диких овец, коз и свиней. («С дикими свиньями, Байек, поступай иначе: выпотроши их, а потом опали шкуру на огне, чтобы обгорела щетина».) Я помнил, что печенку можно есть и полусырой, а почки способны хорошо утолить голод, но требуют варки. Сердце нужно жарить, потроха – варить. У копытных нужно удалять студенистые прослойки на ногах. Из языка и костей получается наваристая похлебка, а мозгами хорошо смазывать потрескавшиеся и воспаленные места на собственной коже. Нередко потроха одной добычи служили приманкой, чтобы поймать в силок другую. Кровь животных была одновременно питьем и едой. Я высасывал даже их глаза, поскольку и там содержалась влага.

Моим первым оружием была рогатка, но особую гордость у меня вызывал лук. Его я сделал, когда самая тяжелая и утомительная часть пути осталась позади. Почва в этих местах была плодороднее – сказывалась близость реки. Увидев росший тис, я срезал гибкую ветку для рукояти лука. Естественно, мне вспомнились отцовские уроки.

– Плечо лука надо держать вот так. Это позволит тебе определить нужную длину.

Отец показывал, как правильно очищать рукоять будущего лука от коры, состругивать ее концы и делать щели для тетивы. Затем нужно было сгладить поверхность рукояти и только потом натереть ее нутряным жиром. Тетиву я делал из сыромятной кожи. Закрепив ее на концах рукояти лука, я стягивал узлы стеблями крапивы. Это не давало тетиве ослабнуть.

Для стрел я выбирал ровные ветки белого клена. Их оперением служили птичьи перья. Я собирал их везде, где видел, и складывал в сумку.

Трудясь в одиночестве над луком, я вспоминал их всех: Хенсу, отца, мать, Рабию, Хепзефу… Айю. Знать бы, когда я снова их увижу… если увижу вообще.

9

Постепенно я добрался до зеленого великолепия нильских берегов. Еще недавно меня со всех сторон окружала пустыня. Теперь же куда ни глянь – крестьянские дома, рощи, поля, обилие птиц и животных. Мое одинокое странствие кончилось. Вокруг шли и ехали другие путники, торговцы, крестьяне и ремесленники. В одном месте мне даже встретилась процессия жрецов.

Проехав еще немного, я увидел великий Нил, от чьих разливов и перемен русла зависели судьбы живущих на его берегах людей. Когда в срединные месяцы года на горных вершинах таяли снега и потоки воды бешено неслись вниз по склонам, Нила они достигали уже мутными от обилия почвы. Начинался акхет – разлив. Люди благодарили бога Хапи за плодородие окрестных земель, позволяющее прокормиться и сделать запасы. Нил был источником их жизни. Нильскую воду пили и поливали ею растения. По реке плавали на больших и маленьких лодках. Ил, приносимый разливами, служил удобрением для полей.

Все это я уже знал от Айи. В сиванских храмах было полно фресок с изображением Нила. Я знал, что увижу величественную реку, но никакие рассказы и картины не могли приготовить меня к встрече с Нилом. Его водная громада изгибалась, поворачивалась, медленно и неспешно катя свои воды. Казалось, томная неторопливость Нила была единственным ответом на влажную духоту.

Я едва мог отвести взгляд от священной реки. Теперь мой путь пролегал среди зеленых полей, щедро питаемых водой и илом. Посреди глади Нила встречались островки, поросшие тростником, и острова с пальмами. И куда ни глянь – великое множество лодок. Под белыми парусами плыли большие роскошные барки. Ветер ударял в их паруса, как в барабаны. Встречались утлые лодчонки, где места едва хватало для одного человека. Эти были не деревянными, а сплетенными из тростника. Рыбацкие лодки управлялись длинными шестами. Над зеркальной поверхностью мелькали и тут же погружались в воду сети рыбаков. В воздухе с криками носились речные птицы. Здесь я впервые в жизни увидел ибисов – крупных птиц, шествующих по воде на длинных ногах. Шеи у них тоже были длинными, а клювы – загнутыми вниз. Ибисы держались на мелководье. Казалось, они просто терпят и эти лодки, и детей, шумно плещущихся на берегу, и волов на полях.

И еще одно живое чудо, которое я увидел впервые, – бегемот. Могучий зверь, вызывающий изрядный страх и не меньшее уважение. Мне вспомнились изображения богини Таурт[2]. Бегемот лежал, высунув морду из воды, и тоже следил за лениво тянущимся днем.

Так я добрался до предместий Завти – цели своего путешествия. Странствуя один по пустынным просторам, я ощущал себя маленьким, беззащитным и временами испытывал страх. Городская суета и толчея наполнили меня силой, дав ощущение безопасности, но не такой, как в Сиве, где все знали, кто я. Здесь я не был известен никому, и это придавало мне храбрости.

Я отыскал конюшню, где оставил лошадь, заплатив конюху (и начав тратить свои накопления), а сам отправился впитывать краски города. Я брел мимо лотков, проталкивался сквозь толпу горожан, идущих навстречу, и постоянно останавливался, чтобы взглянуть на разные товары.

Улицы здесь были не такими широкими, как в Сиве. Куда ни посмотришь – везде лавки торговцев со ставнями на окнах и разноцветными навесами. Улицы постоянно раздваивались, давая ответвления то вправо, то влево. Нередко эти ответвления изгибались и шли в обратном направлении… Помнится, Айя рассказывала, что такой лабиринт улиц затруднял продвижение захватчиков.

Боги!

Я остановился, вертя головой. В этом лабиринте было легко заблудиться. Я же беспечно оставил лошадь и отправился бродить по городу. И как теперь найти обратный путь к конюшне?

Пока я искал то, что могло бы послужить мне ориентиром, сзади послышался подозрительный шорох. Кажется, я даже заметил юркую мальчишескую фигурку. Мальчишка был младше меня и изо всех сил старался, чтобы я не увидел его лица.

Получив некоторое представление, где нахожусь, я двинулся дальше и вскоре остановился возле лотка торговца ножами. Все они лучше подходили для сражения, чем нож, взятый мной из дома.

Присмотрев себе новое оружие, я решил его купить и полез за деньгами. Но прежде чем расплатиться и засунуть нож за пояс, я сделал вид, что хочу еще раз хорошенько его рассмотреть. Вертя нож в руках, я ненароком обернулся через плечо и вновь увидел фигурку, снующую между прохожими. Может, это малолетний уличный воришка, решивший поживиться моими денежками?

Я купил нож и прошел к соседнему лотку, где продавались украшения. Выбрав отполированный до зеркального блеска шейный обруч, я взял его в руки. Притворившись, будто рассматриваю товар, я старался увидеть происходящее за спиной. Разумеется, на поверхности обруча отражалось мое лицо, поросшее колючей щетиной и пыльное от странствий по пустыне. Но за моей спиной…

Вот он!

Я сумел разглядеть мальчишку получше – он был младше меня и ниже ростом. Туника на нем напоминала мою, только без ремней, крест-накрест перепоясывающих грудь.

Зачем же он шел за мной по пятам? Что ему от меня нужно?

Пора это выяснить.

10

Я шел дальше. Мальчишка не отставал. Очередная улица вывела меня на площадь. Вдоль стен домов стояли каменные скамейки. Естественными навесами над ними служили раскидистые ветви миндальных деревьев, дарившие спасение от солнца. На площади торговали едой и алебастровыми сосудами. Я купил медовую лепешку, посыпанную семечками, уселся за мозаичный стол и застыл в ожидании.

«Давай, крысенок, покажись», – думал я.

Мое ожидание не затянулось. Мальчишка появился на площади. Хотя здесь было не так людно, как на других улицах, воришка старался прятаться за спины взрослых. Я наблюдал за ним, стараясь себя не выдать. Мальчишка смотрел не на меня, а на лепешку. Похоже, он давно не ел.

Я прекратил слежку и жестом поманил его к столу. Лицо мальчишки, почти такое же грязное и обветренное, как мое, выражало нерешительность. Он повернулся, собравшись уйти.

– Эй! – окликнул я его. – Ты голоден? Лепешка большая, и я охотно с тобой поделюсь.

Мои слова заставили его остановиться. Мальчишка повернулся и с прежней настороженностью пошел ко мне. Выражение его глаз было совсем не детским, словно он уже успел устать от жизни.

– Считаешь себя большим и сильным? – спросил мальчишка, протягивая руку к лепешке.

– Ну, если ты вздумал грубить…

Я быстро убрал лепешку.

– Ладно, будет тебе, – пробубнил мальчишка. – Не привык я, когда кто-то чуть постарше меня говорит со мной так, словно он мой командир.

– И сколько же лет тебе? А звать как? – спросил я, хмурясь от его дерзкого ответа.

– Звать меня Тутой. Десять мне. Самому-то сколько? И как тебя зовут? И когда я получу свой кусок лепешки? Или ты рассчитываешь, что я начну тебя упрашивать? «Ох, господин, пожалуйста, господин, пожертвуй мне кусочек твоей медовой лепешки. А может, господин, ты желаешь, чтобы за это я сплясал перед тобой или спел песенку?»

И действительно, пока мы припирались, моя рука вместе с лепешкой застыла в воздухе. Придя в себя, я опустил руку с лакомством и протянул ее мальчишке.

– Ешь. – Я кивнул Туте, приглашая подсесть ко мне. – Зовут меня Байеком. Лет мне пятнадцать. А теперь я хочу знать, почему ты, как тень, шел за мной по пятам?

Тута фыркнул:

– Потому что есть хотел. Я живу на улицах и всегда ищу, чем бы поживиться.

– Я бы тебе поверил, да вот только, когда ты увязался за мной, никакой еды у меня не было. И почему мне кажется, что тебя не столько лепешка притягивает, сколько вот это?

С этими словами я выложил на мозаичный стол мешочек с монетами.

Губы Туты были густо облеплены семечками. Щеки раздулись от приличного куска лепешки, который он успел запихнуть себе в рот.

– Хорошо, я скажу тебе, – произнес он, плюясь крошками. – Есть у меня дружок в конюшне. От него я узнаю про тех, кто только-только в городе появился и у кого лишняя драхма найдется…

– Чтобы украсть?

Тута отчаянно замотал головой:

– Попадаются щедрые люди, готовые помочь простому мальчишке.

Он умолк. Я тоже молчал.

– Может, и ты из таких? – с надеждой в голосе спросил Тута. – Готовых помочь мне не сдохнуть с голоду? Маленькое вспомоществование. Или подарок, если я покажу тебе здешние интересные места.

– Пожалуй, я бы дал тебе драхму…

– Ты серьезно?

– Вполне. Но сначала я хочу побольше узнать про того, кому помогаю. Расскажи про себя, Тута, – попросил я, кивком позволяя мальчишке отломить еще кусок лепешки.

Он ел и говорил одновременно:

– В Завти меня привезли из Фив, когда я был совсем маленьким. Меня и сестру. Она только-только родилась. Поначалу все было хорошо. А потом там, где мы жили, вспыхнул пожар. Страшный пожар, господин. Мать и сестра сгорели в нем.

– Печально слышать.

– Спасибо за добрые слова, господин. С тех пор прошло уже года два. В моем положении – большой срок.

– А что с твоим отцом?

– С ним… история почти такая же тяжелая. Лишившись матери и сестры, я потерял и отца. Он запил с горя. Я сбежал от него и старался не попадаться на глаза. Думаю, он спился и умер.

– Печально слышать, – повторил я. – И где же ты живешь?

– Иногда на этой площади. – Тута улыбнулся. – А вообще в Завти вряд ли сыщется улица, на которой бы я не жил. По ночам тут бывает холодновато, но уж я изворачиваюсь, как могу. Я не единственный бездомный в городе.

– А это у тебя откуда? – спросил я, указывая на его шею, где красовался кровоподтек.

– Я же сказал: изворачиваюсь, как могу. – Тута перестал улыбаться. – Но не всегда получается.

– Ясно, – подытожил я. – Сдается мне, что мы сможем помочь друг другу, но только если… учти, это большое «если»… ты действительно мне поможешь. В Завти я – человек новый, а ты хорошо знаешь город. А приехал я сюда в поисках гонца. Он недавно приезжал к нам в Сиву. У него были яркие голубые глаза, а на груди висела коричневая кожаная сумка. Пояс у него был вроде моего. – Я коснулся плеч. – А сумка висела в этом месте…

– Под такое описание подпадают многие, – с сомнением сказал Тута.

Я задумался.

– Когда я видел этого гонца в последний раз, он засовывал в сумку мешочек. Очень похоже, что набитый монетами. Вот я и подумал: если ему вздумается потратить заработанные деньги, он почти наверняка привлечет к себе внимание.

– Беру свои слова назад, господин, – сказал Тута. – Вполне может быть, что я сумею тебе помочь. Я знаю, у кого спросить. Есть у меня знакомый торговец. Торгует всем подряд. Если хочешь, я сейчас же пойду к нему и спрошу.

– Ты считаешь, что сможешь разыскать этого гонца?

Тута мне подмигнул. Чувствовалось, съеденная лепешка придала ему сил.

– По правде говоря, в Завти я могу разыскать кого угодно. Ты знал, кого нанимать для такой работы. Жди здесь.

Я остался ждать, пребывая в блаженном неведении об ужасной ошибке, которую только что совершил.

11

Путь до места назначения занял у Сабу более трех недель. Можно было бы добраться и раньше, но он проявлял крайнюю осторожность. Требовалось убедиться, что за ним нет хвоста. В послании прозвучало название безопасного места – Матерь. Это убеждало Сабу в подлинности сообщения. И тем не менее… предосторожность не помешала бы.

Матерью назывался небольшой оазис в Восточной пустыне. Приехав туда, Сабу прождал день, пока вдали не показались знакомые очертания повозки. Она медленно катилась в его сторону. На дощатой скамейке сидел слуга старейшины – парень лет пятнадцати. Сверкающая белизна глаз говорила о слепоте.

Юношу звали Сабестетом. Многие считали, что он наделен сверхъестественными способностями. Однако его тайным оружием был исключительно острый слух. Да и слепота не была для него тяжким бременем, как думалось многим. Сабестет их в этом не разубеждал. Он следовал совету старейшины: «Найди свое преимущество и пользуйся им. Пусть твои друзья строят домыслы наравне с врагами, ибо никогда не знаешь, в какой момент их преданность тебе сменится предательством».

Старейшина Хемон обычно сидел рядом с Сабестетом. Но сегодня слуга приехал один.

Они поздоровались. Сабу подошел к повозке, но помогать Сабестету спрыгнуть на землю не стал. Не хотел обижать парня. Вскоре оба уселись под деревом, допивая содержимое кожаной фляжки Сабу.

– Хемон благодарит тебя за столь быстрый ответ на наше послание. Мы были уверены, что ты откликнешься, – сказал Сабестет, смывая пыль с губ.

– Как он? – спросил Сабу, прихлопнув назойливую муху.

– Наш учитель пребывает в добром здравии, и разум его по-прежнему крепок, хотя теперь он передвигается, опираясь на палку. Учитель бы поехал вместе со мной, но в последнее время он много странствовал. Мы сочли, что будет лучше, если на сей раз учитель останется в нашем доме в Джерти. Хемон благодарит тебя за приезд и надеется, что его отсутствие не оскорбит твоих чувств.

– А эти странствия, о которых ты упомянул…

– Да. Эти странствия явились причиной твоего вызова сюда. Учитель благодарит тебя за приезд, – повторил Сабестет.

Сабу вздохнул, подумав об оставшихся в Сиве Ахмоз и Байеке.

– Сабестет, я понимаю, что учитель благодарит меня за приезд. Но почему он меня вызвал? И его странствия? С чем все это связано?

– Наш учитель послал весть Эмсафу. Попросил приехать и обсудить одно серьезное дело. Эмсаф на место встречи не прибыл. Вместо этого он отправил послание из Ипу и попросил, чтобы мы встретились в другом месте. Как по-твоему, почему Эмсаф так поступил?

Сабу встал, заложил руки за спину, расправил плечи и попытался поставить себя на место Эмсафа. Он вспоминал дни и ночи, проведенные в пустыне.

– Получается, Эмсаф достиг Ипу, – сказал Сабу, глядя на сидящего Сабестета. – Он проделал этот отрезок пути, выехав из своего дома в Хебену. А потом… Должно быть, он почувствовал за собой погоню.

Сабестет кивнул. У парня была привычка закрывать глаза, и потому, когда он кивнул, могло показаться, что он над чем-то размышляет.

– Наш учитель пришел к такому же заключению. Он просит тебя расследовать случившееся, чтобы судьба нашего друга и товарища Эмсафа была установлена со всей ясностью. Хемон будет рад принять тебя в Джерти и узнать о результатах твоего расследования.

«Задание не из приятных», – с горечью подумал Сабу.

– Наш учитель считает, что за этим стоят старые враги?

Сабестет снова кивнул:

– Именно так считает наш учитель. И именно этого и боится.

12

Тута вернулся, когда уже смеркалось. Торговцы на площади сворачивали лотки и расходились по домам. Мальчишка вынырнул из какой-то улочки, прошел к столу, сел и посмотрел на меня из-под гривы темных нечесаных волос.

– Господин, кажется, я нашел нужного тебе человека, – сказал он, протягивая мне ладонь.

Я посмотрел на его грязную ладошку, улыбнулся такой наглости и тем не менее почувствовал симпатию к бездомному мальчишке.

– Никаких монет, пока я не буду уверен в исходе нашей сделки. Где мне искать гонца?

– Ты все соки выжмешь за свою монету, – надул губы Тута, но без возражений убрал руку. – Тебе нужно удостовериться, что я нашел твоего гонца. Лучше меня этого не поймет никто. Идем.

Тута повел меня по узким, извилистым улочкам. Я старался отыскивать места, знакомые мне по утренней прогулке, в надежде, что смогу узнать место, где оставил свою лошадь. Но меня ждала встреча с гонцом, и я приказал себе думать о ней. Внутри появилось и стало усиливаться волнение, а с ним возросла и уверенность в себе. «Мне это по силам», – думал я.

Мы дошли почти до конца улочки, когда Тута потянул меня вбок.

– Осторожно, – прошипел он. – Тот, кого ты ищешь, совсем рядом.

В переулке под навесами сидели люди, коротая время за угощением, выпивкой и дружеской беседой. Редкие прохожие не мешали разглядеть человека, на которого указывал Тута. Даже сумерки не могли скрыть голубизну его глаз. Казалось бы, да, это и есть мой гонец, и тем не менее…

– Что-то я не уверен в том, что это тот, кто мне нужен, – сказал я Туте, разглядывая «гонца». – И где же сумка?

– При нем, господин. Можешь не сомневаться, – ответил мальчишка. – Наверное, под столом, возле ног. Потом вот еще что. Мне мой торговец сказывал… а у него знакомства повсюду… этот твой человек, у которого вдруг деньги завелись, в город вернулся совсем недавно. Почти месяц был в отъезде.

Я обдумал слова Туты.

– Скорее всего, ты получишь заработанную монету, но… вначале мне нужно услышать его голос.

– Хочешь, подойдем ближе? Решайся, господин, не то ты вконец перепугаешься, а я потеряю обещанную награду.

Тута шагнул было вперед, но я схватил мальчишку за плечо:

– Он может меня узнать.

Тута придирчиво осмотрел меня с ног до головы:

– Когда он видел тебя в последний раз, ты был одет как сейчас?

– Нет. Возможно, ты прав.

– Тогда идем. Нечего тут стоять. Даже если он тебя и заметит, решит, что ты – мой старший брат. Идем, я не собираюсь всю ночь торчать в этом месте.

Мы крадучись прошли мимо того места, где сидел голубоглазый незнакомец. Мое сердце гулко колотилось. Но мужчина вряд ли заметил мое присутствие. Он внимательно слушал застольную беседу. Теперь я уже не сомневался: это он. И все же хотел удостовериться окончательно, услышав его речь.

Тута и здесь пришел мне на выручку. Не успел я ему подмигнуть, как мальчишка оказался возле взрослых.

– Не найдется ли у тебя драхмы, добрый господин? – заискивающе спросил он у гонца.

– Пошел прочь, уличный крысеныш, – ответил мужчина, и в то же мгновение я понял, что это тот самый гонец, которого я разыскивал.

– Ну что? – спросил Тута, когда мы отошли.

– Это он.

– В таком случае, господин, наши дела окончились? Я возьму монету и отправлюсь своей дорогой, если не возражаешь.

Серебряная монета перекочевала к Туте. Он крепко зажал ее в кулаке.

– И что ты намерен делать теперь? – спросил меня Тута. – Ты уже обдумал?

Своевременный вопрос. И по дороге, и в самом Завти я думал о чем угодно, только не о том, чтó скажу гонцу, если вдруг снова его увижу.

– Чую, тебе необходим посредник, – заявил Тута, словно прочитав мои мысли. – Я бы мог устроить вам встречу.

Здравое предложение. Если гонец меня узнает и скроется в лабиринте здешних улочек, я могу навсегда потерять его след. А вот такого мальчишку, как Тута, он не испугается и убегать не станет.

– Продолжай, – велел я Туте.

– Я ему скажу, что у меня есть друг, нуждающийся в его услугах. Дожидайся нас в театре. Я его туда приведу, а остальное уже зависит от тебя. Как тебе мое предложение?

Мне оно понравилось. Я обдумал его и согласился. Тута мигом исчез, а я побрел к местному театру, обеднев еще на одну монету. Что, если мой новый друг не вернется? Эту мысль я старательно гнал от себя.

Театр встретил меня почти сверхъестественной тишиной. Я кашлянул, и эхо многократно отразило звук от пустых ярусов. Зрители не так давно разошлись. Сегодня здесь давали «Мирмидонян»[3]. Я представил заполненные ярусы и зрителей, что сидели на каменных скамьях, подстелив гиматии[4]. Они переговаривались, угощались орехами, финиками и лепешками, а потом замолкали, смотря и слушая представление. Айе это бы понравилось. Она часто рассказывала мне про пьесу «Эвмениды»[5], сопровождавшуюся огненными фокусами. Айя знала о том, как на сцене разыгрывают сражения, как создают видимость дождя. Помнится, она даже говорила про особую лебедку, которая поднимала в воздух актеров, игравших богов.

Не верилось, что еще час назад амфитеатр гудел от разговоров и смеха зрителей и в его пространстве звенели голоса актеров. Факелы и жаровни были погашены. Сумерки быстро сменялись темнотой. Над головой проносились птицы. Где-то рядом шуршали крысы. Я вдруг почувствовал острый приступ страха. Что, если я не справлюсь?

«Не трусь, Байек, – мысленно сказал я себе. – Ты должен это сделать». Я спустился ниже сцены и сел на каменную скамью. Ожидание было томительным. Я чувствовал свою уязвимость. Пальцы сами собой нащупали рукоятку недавно купленного ножа. У меня не было времени наточить его, водя слева направо куском кварцевого песчаника, как учил отец. На лезвии имелись зазубрины, но, если понадобится, нож сослужит мне хорошую службу.

«Какую службу?» – подумал я и тут же прогнал эту мысль. У меня не было поводов подозревать, что со мной случится беда.

Или были?

Со стороны входа (я сидел почти рядом с ним) послышался шум. Птицы, устроившиеся на балках, сорвались со своих насиженных мест. Из сумрака вышел гонец. Он с любопытством огляделся по сторонам, затем увидел меня. Я встал и поздоровался. Глаза гонца сощурились.

– Это не с тобой ли я должен был встретиться? – спросил он.

К счастью, гонец меня не узнал. Многодневные странствия по пустыне изменили мой облик.

– Мы с тобой уже виделись, – сказал я.

– Ты уверен?

– Да.

Я хотел продолжить расспросы, но в этот момент с верхних ярусов донесся непонятный звук. Я вскинул голову. Мне показалось, что я увидел движущиеся тени. Впрочем, откуда им там быть? Это просто луна восходит, и ее отблески создают видимость движения.

– И где же мы виделись? – спросил гонец.

– В Сиве.

Наконец-то он меня узнал, и его лицо изменилось.

– Да, я тебя помню. Ты приставал ко мне на улице. Точно, это ты. А теперь выкладывай, что за дурацкую игру ты затеял, заманив меня сюда? Мне предложили подзаработать денег. Только я очень сомневаюсь, что у такого, как ты, они водятся.

– А ты не сомневайся, – осмелев, сказал я. – Денег у меня хватает, да и работа куда легче, чем та, за которую тебе обычно платят. Я хочу знать о послании, переданном тобой защитнику Сивы. Кто отправил это сообщение и что в нем говорилось?

– Разве отец тебе не сказал? – удивился гонец.

– Не все так просто.

– Он ведь сразу отправился в путь, не так ли?

– Тебя это не удивляет?

– Ничуть, – покачал головой гонец. – Услышав слова, которые мне поручили ему передать, он сказал, что без промедления отправится в путь.

– Что это были за слова?

– Не гони лошадей, сын защитника. Покажи свои деньги, и тогда продолжим разговор… быть может.

Я полез внутрь туники за монетами, и в это мгновение по каменному полу заскрипели чьи-то сандалии. Я порывисто обернулся ко входу. Оттуда к сцене вышел человек с обветренным и довольно наглым лицом. Одет он был в поношенную тунику, а у пояса висел короткий ржавый меч. Во всем его облике и движениях было что-то знакомое, но что именно – понять я не мог. «Наверное, это друг гонца», – решил я и тут же понял, что жестоко ошибаюсь. Гонец хмуро взглянул на незнакомца и снова повернулся ко мне.

– Это что такое? – рявкнул он, вцепляясь в свою сумку. – Что здесь происходит. Это ловушка? – сердито сверкая на меня глазами, спросил он.

– Нет, нет, – забормотал я.

Меня пугало не появление незнакомца, а упущенная возможность узнать слова, заставившие моего отца уехать. Я вдруг почувствовал себя очень одиноким.

– А я бы так не сказал, – ухмыльнулся незнакомец. – По-моему, это превосходная ловушка.

13

Человек с коротким мечом задрал голову, пошарив глазами по верхним ярусам. Слова, произнесенные им, были словно пощечина для меня.

– Тута! – крикнул он. – Хватит прятаться. Покажись, малец.

Мое сердце ушло в пятки. Из темноты вышел Тута и стал медленно спускаться, пробираясь между сиденьями. Робкий, с понурыми плечами и свежим синяком под глазом, боясь встретиться со мной взглядом, он сошел вниз и встал рядом с отцом. Я почувствовал себя опустошенным. Это было заслуженное наказание за мою глупость и высокомерие. «Так мне и надо».

– Ты отлично потрудился, сынок, – похвалил Туту отец. – Свел обоих в одном месте, как и обещал. А теперь, наивные души, мы заберем ваши денежки. Вы ведь не возражаете?

Он угрожающе поднял меч.

– Тута, зачем? – вырвалось у меня. – Зачем ты это сделал? Я бы тебе заплатил. Ты же знаешь. Я-то думал, что мы…

– Друзья? – ехидно усмехнулся его отец, изрыгая зловоние перегара. – Нет, старина. Вы с ним не друзья. Он делает то, чтó я ему велю и когда велю. И дружит, с кем я скажу. Вы оба не того поля ягоды.

Его меч качнулся, указав на нас с гонцом.

– Выкладывайте деньги.

– Так ты с ними знаком! – зло бросил мне гонец. – Ты все это подстроил.

– Ничего я не подстраивал. Клянусь тебе, я здесь ни при чем. Мне хотелось узнать то, о чем я тебя спрашивал.

Я повернулся к Туте:

– Неужели твоя мать хотела бы видеть тебя таким? Жалкой тварью, не гнушающейся грабить тех, кто не сделал тебе ничего плохого?

– Хотела бы видеть? – переспросил отец Туты и снова ухмыльнулся. – Что мой малец тебе наплел?

– Значит, ты и в этом мне соврал? – накинулся я на малолетнего воришку. – Решил меня одурачить с ног до головы?

Тута громко сглотнул и отвернулся. Нижняя губа у него тряслась.

– Ну-ка, говори, чего еще он тебе наболтал, – потребовал отец Туты. – Я прямо умираю от желания узнать про сыновнее вранье.

– Он сказал, что твои жена и дочка сгорели во время пожара. А ты с горя запил.

Отец Туты запрокинул голову и расхохотался:

– А ты и уши развесил? Да ты, парень, еще глупее, чем я думал.

Меня окутало новой волной пивного перегара.

– Вижу, что про твое пьянство Тута не соврал. А его синяки подсказывают, какую еще правду он утаил.

– Ишь герой выискался! – глумливо воскликнул отец Туты. – Мой малец тебя сразу раскусил. Мелюзга, пытающаяся плавать наравне с крупной рыбой. Он сказал, что поймать тебя – раз плюнуть.

Я взглянул на Туту, стыдливо опустившего глаза. Его отец шагнул ко мне, уперев острие меча в мой подбородок. Слезящиеся глаза пьяницы застыли на моем лице. Он приоткрыл рот, показывая сломанные зубы. Их вид и вонь перегара пробудили в памяти лицо другого злодея, влезшего ко мне в окно, когда люди Менны напали на наш дом.

Нет, теперь я не задохнусь от страха. Я уже не ребенок, и меня не так-то легко испугать.

Другой рукой отец Туты вытащил у меня из-за пояса нож и швырнул на каменный пол. Нож упал с глухим стуком. Краешком глаза я заметил, как блеснули глаза гонца. Только бы он не вздумал потянуться за ножом. «Не рискуй! – хотелось крикнуть мне. – Не сейчас, когда я зашел уже так далеко». Меч пьяницы был острым, без зазубрин на лезвии. По моему горлу потекла теплая струйка. Кровь! Отец Туты теребил мою сумку.

Одной рукой ему не справиться.

– Тута, забери у него деньги, – раздраженно потребовал пьяница.

Не осмеливаясь взглянуть на меня, Тута отцепил сумку, вытащил мешочек с монетами и подал отцу. Из сумки выпало и запорхало по воздуху перо.

Гонец шагнул к валявшемуся на полу ножу.

«Не делай этого», – мысленно взмолился я.

– Тута, – обратился я к мальчишке, и сейчас же по горлу потекла новая струйка крови. – Хотя бы скажи гонцу, что я к этому непричастен.

– Господин, он совсем к этому непричастен, – твердо произнес Тута, глядя гонцу в глаза. – Это мы с отцом задумали, как обворовать вас двоих. А он, – Тута указал на меня, – своего отца разыскивает, и ему нужно услышать твои ответы. Он – хороший человек. За это я могу поручиться, если мое слово хоть что-то значит. Скажи ему то, что он хочет знать. Пусть успокоится.

– Пасть закрой, – огрызнулся на Туту отец. – Надоело твою трепотню слушать.

Он с размаху ударил сына. Тута отлетел в сторону и растянулся на камнях.

Гонец усмотрел в этом свой шанс. Пока отец срывал злость на сыне, гонец шагнул в сторону, подхватил мой нож и ринулся на пьяного мерзавца.

Удар достиг цели. Отец Туты взвыл от боли, а мой нож, оказавшись в чужой руке, впервые обагрился кровью.

Но удар гонца оказался торопливым и непродуманным. Он не сумел по-настоящему использовать свое преимущество и все смазал. Я никак и ничем не мог ему помочь. Гонец ранил отца Туты в бедро, пропоров тунику. Хлынула кровь. И тем не менее отец Туты, пьяный, а теперь еще и раненый, был более опытным бойцом и лучше владел оружием. Превозмогая боль, он взмахнул мечом и двинулся на гонца.

Нанести второй удар гонец уже не сумел. Сопя от напряжения, отец Туты нанес первый удар – прямо в живот своему противнику. Движение и звук меча напомнили мне прачек, колотящих белье на берегу Нила. За первым ударом последовал второй. Гонец скрючился, кашляя и морщась от боли. Жить ему оставалось считаные минуты, однако отец Туты ударил его в третий раз, уже просто со злости.

Затем раненый пьяница повернулся ко мне. Нога у него была мокрой от собственной крови, а лезвие меча потемнело от крови гонца.

– Ты, глупый маленький подлец, – проверещал он.

Я не понимал, обращены ли эти слова ко мне или к Туте. Я инстинктивно попятился назад, споткнулся о лежащего Туту и растянулся рядом с ним на камнях.

Я смотрел на короткий меч, а отец Туты неумолимо приближался ко мне, волоча раненую ногу.

«Вот и все, – подумалось мне. – Вот оно, приближение неминуемой смерти». Мои мысли понеслись к Айе. Я вспомнил о матери и Сиве. Я уже не увижу ни дорогих мне людей, ни родного оазиса.

– Отец, не делай этого! – закричал Тута и заслонил меня собой, бросившись под меч, готовый вот-вот опуститься.

Хвала богам! Его отец успел отвести руку с мечом и пробормотал ругательство – предвестник сурового наказания, ожидавшего сына. Затем он оттащил Туту прочь, и мальчишка снова оказался на камнях. Его отец не отказался от намерения меня убить, однако Тута подарил мне драгоценные мгновения. Я успел вскочить на ноги, намереваясь защищаться.

– Эй, что тут происходит? – прокричал кто-то со стороны входа.

Отец Туты обернулся на крик, а я потянулся за своим ножом. Сюда шел один из театральных служителей, привлеченный шумом. Это вынудило отца Туты оставить мысль о расправе со мной. Досадливо бормоча проклятия, он поспешил к лежавшему гонцу, торопливо залез в его сумку и вытащил деньги, после чего схватил Туту и поволок к выходу. В этот момент оттуда показался служитель.

– Что за… – начал было он, но вид окровавленного меча заставил служителя вжаться в стену возле скамеек и беспрепятственно пропустить грабителя вместе с малолетним сообщником.

Я подобрался к гонцу. Присев на корточки, я дотронулся до его виска. На мокрой от крови тунике гонца зияли три дыры. Три колотые раны. Мне вспомнились эти удары – все три были нанесены гонцу по моей вине. Каким же дураком я оказался!

Гонец кашлял кровью. Глаза его стекленели. Я пощупал сердце. Оно еще билось, но совсем слабо. Трепыхалось, как раненая птица.

Он умрет здесь, в пустом театре. Я ненавидел то, что делаю, ставя свои потребности выше его последних мгновений. Я наклонился к гонцу:

– Прошу, скажи мне слова, что ты передал моему отцу.

Гонец умер у меня на глазах, но все же успел прошептать то злополучное послание.

Смысл его был мне непонятен.

14

Я сидел на каменном полу, переполненный гневом, досадой и ненавистью.

– Сейчас солдат приведу, а ты оставайся здесь, – крикнул мне театральный служитель.

Держи карман шире! Не обращая внимания на его крики, я бросился к проходу между ярусами и добрался до потолочных балок. Там, заметив выступ, я выбрался на крышу. Отсюда был виден весь Завти. Устроившись, как птица на насесте, я начал вглядываться в темные городские улицы.

Они были не такими людными, как днем. Во многих частях города царила тьма; факельщики еще только начали свою ежевечернюю работу. Я напряг зрение и, кажется, разглядел Туту и его отца. Они находились в двух улицах от театра. Тута вихлял, как собачонка, а его отец сильно хромал.

Я встал, прикидывая расстояние от выступа до крыши соседнего здания: то ли жилого, то ли чьей-то лавки. Оно показалось мне приличным. И никаких тебе навесов, ничего мягкого на случай, если промахнусь или застряну.

Я успокоил дыхание, присел, чувствуя напряжение в мышцах ног, и прыгнул.

Ноги меня не подвели. Пробежав по крыше, я перемахнул на соседнюю. Судя по подстилкам, некоторые из местных жителей предпочитали спать именно здесь, но, к счастью, пока еще никто из них не устроился на ночлег. Я перепрыгивал с крыши на крышу, не спуская глаз с Туты и его отца.

Сердце гулко колотилось. Я и понятия не имел, как поведу себя, когда их настигну. Случившееся казалось мне несправедливым. Я нарушил естественный ход событий, все испортил и теперь обязан был это исправить.

Погоня продолжалась. Кажется, мы приближались к окраине Завти. Дома здесь стояли уже не так плотно, как в центре. Наконец я очутился на крыше, откуда мне было уже не перепрыгнуть на соседнюю: не позволяло расстояние между домами. Я счел это подсказкой, что пора спускаться. Так и сделал, а затем притаился за повозкой.

Я огляделся по сторонам и выругался. Тута с отцом словно испарились, однако…

Выбравшись из-за укрытия, я внимательно осмотрел землю и заметил на ней капли крови. Кровавая тропка тянулась почти до самого конца улицы, потом обрывалась.

Вероятно, ближайшее жилище было их домом. Оно ничем не отличалось от других строений на этой тихой улочке. Пятна крови вели прямо к двери. Я подошел почти вплотную к ближайшему окну и весь обратился в слух.

Тута и отец ожесточенно спорили. Отец ругал сына, потом, видимо, пустил в ход кулаки. Звук удара заглушил крик Туты. Мальчишке явно было больно. Я гневно стиснул зубы.

Что теперь делать? Отцу Туты требовалось лечь и заняться раненым бедром. А в остальном его грабеж удался. Он обворовал двоих и беспрепятственно добрался до дома. (Во всяком случае, он так думал.)

Эх, если бы я сумел забрать у него деньги.

Я ползком пробрался к задней части жилища Туты. Хорошо, что их дом стоял последним на улице, а значит, вероятность того, что кто-то из соседей поднимет тревогу, была невелика. Судя по звукам, долетавшим изнутри, Тута укладывал отца в постель, а тот ворчал, требуя пива для утоления боли и меда, чтобы смазать рану.

«Отлично, – подумал я. – Напейся до отключки».

Я перебрался в самую темную часть двора, полную бесхозных кирпичей из необожженной глины. Там я сел и стал ждать, пока не настанет время войти в дом.

Долго ли я ждал? Я не пытался определять время по звездам, хотя когда-то меня этому учили. В доме стало тихо. Тогда я снова вернулся к двери и достал из-за пояса нож. Слабое утешение, но уж лучше такое оружие, чем ничего. Дрожащими руками я отодвинул дверную занавеску и прошел внутрь.

15

Передняя комната дома была почти пустой. Никаких табуреток, подушек и ковров, привычных для меня в сиванских домах. Видно, отца Туты не заботили жизненные удобства. Единственной мебелью был стол, где валялась опрокинутая глиняная фляжка. Рядом с ней я увидел ржавый короткий меч. Помаргивающая свеча, стоявшая там же, выхватывала из темноты два мешочка с деньгами.

В этой же комнате был и Тута. Он сидел на полу у дальней стены, в сумраке. При моем появлении мальчишка вскочил на ноги и удивленно вскрикнул, не сразу узнав меня.

Я вздрогнул, решив, что Тута заорет во все горло и разбудит отца. После случившегося я уже не знал, можно ли хоть в чем-то верить этому мальцу. Однако больше он не кричал. Мы оба замерли, глядя друг на друга и стараясь понять, не разбудил ли этот сдавленный крик его отца. Лицо Туты украсилось новыми ссадинами. Темные борозды говорили об обильных слезах. Самоуверенный мальчишка, каким он мне встретился днем, исчез. Его место занял избитый и испуганный малыш.

В задней комнате было тихо. Я подошел к столу, взял мешочки с деньгами и засунул к себе в сумку. Быть может, у гонца есть родные. Тогда я передам деньги им. Пойду на ту улицу, где он сидел с друзьями, расспрошу их.

Но вначале нужно покинуть этот дом.

Тута лишь молча смотрел, как я забираю деньги. Нижняя губа мальчишки тряслась, а на лице было написано все, о чем он думал. О новом избиении, которое устроит ему проснувшийся отец. О том, где еще на его теле появятся ссадины и синяки.

– Собирайся. Ты пойдешь со мной, – прошептал я.

Тута покачал головой и вновь вжался в дальнюю стену.

– Ты хочешь остаться здесь и снова испробовать отцовских кулаков? – удивился я. – Да он тебя попросту убьет, когда узнает, что я забрал деньги.

– Так не забирай их, господин, – взмолился Тута.

Я покачал головой:

– Ты уж прости, Тута. Пойдешь ты со мной или нет, но половина денег – моя, а вторая половина принадлежит убитому гонцу и его семье. Идем со мной. Днем ты мне говорил, что живешь на улице. Любая уличная жизнь лучше жизни с таким отцом.

– Он меня найдет.

– Тогда уедем из этого города вместе.

Я не представлял, куда теперь отправлюсь, но что еще могло держать меня в Завти?

Тута молча обдумывал мои слова.

– Господин, откуда мне знать, что это не ловушка? – наконец спросил он, глядя куда-то вбок. – Вдруг ты решил отплатить мне за обман?

– В театре ты спас мою жизнь. И за это я действительно хочу тебе отплатить.

Наконец приняв решение, Тута сделал шаг в мою сторону.

И в этот момент из задней комнаты появился его отец.

Волосы на его голове торчали в разные стороны. Нога покрылась коркой засохшей крови. Взревев от досады, убийца рванулся вперед, упираясь в пол здоровой ногой. Он смотрел на Туту и, казалось, не видел ножа в моей руке.

– Ты что же, гаденыш, деньги мои прикарманить решил? – заорал протрезвевший родитель.

Он схватил Туту за загривок, будто шкодливого щенка, и потащил к себе:

– Как ты смел, паскуда? Воровать у отца!

– Отец, это не так. Честное слово, – заканючил Тута, но отец ударил его здоровой ногой.

Потом спохватился, словно вспомнив обо мне и, что важнее, о деньгах. Глаза отца Туты скользнули по столу, заметили исчезновение денег и метнулись ко мне. Я не успел что-либо предпринять, как он направился в мою сторону.

Попытки отбиться ножом оказались безуспешными: он был куда тяжелее меня. Отец Туты толкнул меня в грудь. Я потерял способность дышать и почувствовал, что падаю. Голова ударилась о твердый каменный пол. В ушах отчаянно зазвенело. Злость сделала отца Туты сильнее. Он прижал меня к полу, одновременно сдавив шею и упираясь коленями в мою грудь. Потом пьяница плюнул мне в лицо. На его тунике выступила кровь. Где-то на задворках моего мозга мелькнула мысль: а вдруг он просто свалится от потери крови, не успев расправиться со мной?

Я попытался сделать вдох и не смог. Пальцы раненого пьяницы не отпускали мое горло. Повернув голову, я увидел неподвижно лежащего Туту. Глаза мальчишки были закрыты. То ли он замер, боясь шевельнуться, то ли потерял сознание. Я безуспешно старался высвободить горло из хватки крупной, мозолистой руки. Другой рукой отец Туты шарил по столу, силясь дотянуться до меча.

И вдруг за спиной моего противника мелькнула тень. Нет, это был не Тута, а кто-то другой. Рука незнакомца отшвырнула меч. Оружие с лязгом упало на пол. Отец Туты едва успел сообразить, что меч теперь недосягаем. В следующее мгновение ему на голову обрушился кирпич. Глаза убийцы закатились, пальцы разжались, и он повалился на бок.

В тусклом мерцании огарка свечи я разглядел своего спасителя. Точнее, спасительницу.

Это была Айя.

16

– Боги! – воскликнула Айя.

Она опустилась на колени, обхватив обеими руками мое лицо. Мы смотрели друг на друга. По ней было видно, что и она проделала долгий путь по пустыне, добираясь из Сивы в Завти. Волосы, заплетенные в косу, были грязными и тусклыми, а лицо покрыто песчаной пылью.

Мы поцеловались, но сейчас было не время для ласк. Объяснения тоже могли подождать. Отец Туты стонал на полу, стараясь приподняться и встать на четвереньки. Айя рывком поставила меня на ноги и потащила к двери.

– Подожди, – остановил ее я. – Тута, идем с нами. Это твой последний шанс.

Дополнительных уговоров не понадобилось. Мальчишка выскочил из отцовского дома. Мы бросились прочь, громко стуча сандалиями по камням.

– Как ты здесь очутилась? – спросил я на бегу.

– Так же как и ты. Приехала верхом. Сейчас наши лошади стоят в одной конюшне. Тамошний конюх запомнил тебя. С ним он тоже знаком, – добавила Айя, указав на Туту. – А за небольшое вознаграждение конюх мне рассказал, где вас найти.

– Мерзавец! – выпалил Тута, но тут же сник, когда мы с Айей сердито посмотрели на него.

– Никак не ожидала застать там и тебя, – начала было Айя.

Но Тута перебил ее:

– Сейчас нужно поскорее добраться до конюшни, взять лошадей и покинуть город. Господин, отец знает, где ты оставлял лошадь. Если не уедешь, он обязательно с тобой разделается.

Пока мы забирали лошадей, конюх и Тута молча выясняли отношения. Туте явно хотелось высказать все, что он думает, но он благоразумно сдержался.

В конюшне мы не задержались. Убедившись, что отец Туты не устроил за нами погоню, мы тронулись в путь, торопясь покинуть Завти.

Мы безостановочно ехали не менее двух часов. Тута сидел позади Айи, крепко держась за нее. Уже светало. Наконец мы решили сделать привал, развести костер и пожарить рыбу, которую Айя не то купила, не то выпросила у рыбака на берегу Нила.

Пока Тута возился с костром, мы с Айей отошли, чтобы поговорить. Мы напоминали солдат, возвращавшихся с поля боя и настолько утомленных, что они помогали друг другу идти. Найдя удобное местечко, мы уселись на песок. Айя, как всегда, положила голову мне на плечо. У нас за спиной всходило солнце. Мы смотрели на Туту, ломавшего хворост для костра. Единственным звуком был скрип его кресала. Необычная тишина царила в пустыне, словно, кроме нас троих, в мире не было никого.

– Почему ты уехал? – спросила Айя.

– Мне нужно разыскать отца. Нужно доказать ему, что…

– Я не об этом. Почему ты уехал тайком?

Я умолк. Чувство вины перед Айей, утихшее за время странствий, разгорелось с новой силой.

– Я сомневался, что смогу уехать по-другому, – наконец выдавил я.

– Больше так не делай. Никогда. Не уезжай под покровом ночи, не попрощавшись.

– Прости меня, – только и мог промямлить я.

– А теперь рассказывай, – потребовала Айя.

И я описал ей все события, начиная с прихода в дом Рабии и кончая появлением Айи в доме отца Туты. Я не утаил ни одной мелочи.

– Значит, ты все-таки услышал послание, – сказала она, когда я закончил рассказ. – «Приезжай немедленно в оазис Матери. Мы опасаемся, что орден вновь набирает силу».

– Да. Ты все точно запомнила.

– Оазис Матери… Вероятно, это какое-то тайное место встречи. Тебе оно что-то говорит?

– Нет.

– А есть догадки насчет ордена?

Я покачал головой.

– Но ведь ты подслушивал разговоры взрослых, пока рос. Неужели там никогда не звучали эти слова?

– Никогда.

Я вдруг потерял дар речи. Что я собирался предъявить своему отцу? Жалкие крохи, достигнутые ценой неимоверных усилий? Мало того что я дважды сам был на волосок от смерти, моя неопытность и неумение разбираться в людях погубили невиновного человека.

– А теперь я вообще не знаю, что делать, – сказал я. – Не знаю, с чего начинать, куда двигаться.

Руки Айи обняли меня, отгоняя уныние.

– Ты бы знал, если бы задержался еще ненадолго и дослушал Рабию. Она упомянула Хенсу и начала рассказывать о случившемся в храме после нападения разбойников Менны.

– Ну и что?

– Про жреца, убитого во время нападения, ты помнишь?

– Смутно.

– Жрец был убит не во время нападения… То есть он действительно был убит, но не тогда. Нубийцы расправились с ним на следующий день по просьбе твоего отца, потому что этот жрец вошел в сговор с Менной и передавал ему сведения.

Я вспомнил, как пошел к лагерю нубийцев и обнаружил, что они снялись с места.

– Хенсу я больше не видел, – сказал я Айе. – Значит, уход племени из Сивы тоже был связан с нападением на храм?

– Нубийцы отправились выполнять задание, данное им твоим отцом: выследить Менну и его прихвостней и перебить всех разбойников. По словам Рабии, Хенса, когда подросла, возглавила миссию. Шайке расхитителей гробниц здорово доставалось от нубийки, однако поручение Сабу до сих пор остается невыполненным. Менна и его ближайшее окружение по-прежнему живы.

– Рабия считает, что послание было связано с этим?

Мы сидели спина к спине, и я почувствовал, как Айя пожала плечами.

– Так она мне сказала.

– А ты ей не больно-то поверила?

– Я ей совсем не поверила. Возможно, Рабии было выгодно, чтобы мы оказались в Завти.

– Зачем? Чтобы подобрать вороватого мальца и сидеть в пустыне без каких-либо планов на будущее?

– Здесь ты не совсем прав. Я-то как раз знаю, чтó делать дальше. Ты так торопился сбежать от меня, что пропустил мимо ушей важные сведения. Рабия посоветовала нам отправиться в Фивы, разыскать Хенсу и заручиться ее помощью.

– Не обижайся, но в предложении Рабии я не вижу ничего толкового. Ее советы мне еще ничем не помогли.

– Ты так думаешь? – спросила Айя.

Я замялся:

– Уже нет. Возможно, в ее предложении что-то есть. Ведь это Рабия надоумила тебя отправиться вслед за мной.

– В таком случае мы поедим, выспимся, а завтра двинемся в Фивы, – объявила Айя.

– Что ж, неплохой план, – согласился я. – Вот только мы ничего не знаем о Фивах. Схожим образом я попытался действовать в Завти. Результаты тебе известны.

– Здесь, господин, вам обоим пригодится моя помощь, – послышался голос Туты.

Мы не слышали, как мальчишка подошел и встал перед нами. У него за спиной трещал разгоревшийся костер. Языки оранжевого пламени были почти одного цвета с восходящим солнцем.

– Ты бывал в Фивах? – спросила Айя.

Чувствовалось, после моего рассказа она изменила свое мнение о Туте.

– У меня там живут мать и сестра, – ответил Тута.

Произнося эти слова, у него хватило мужества виновато посмотреть на меня.

– Значит, у тебя действительно есть мать и сестра? – усмехнулся я.

– Мой рассказ не был сплошным враньем, – сказал Тута. – Мы действительно жили в Фивах. Там я родился и провел первые шесть лет жизни. Мне там нравилось. Но мой отец ухитрился нажить себе могущественных и опасных врагов, и мы были вынуждены перебраться в Завти. Должен сказать, отец бил не только нас с сестрой. Матери тоже постоянно от него доставалось, и еще сильнее, чем нам. Думаю, господин, ты мне охотно поверишь, если я скажу, что он всегда много пил.

– Меня это ничуть не удивляет, – признался я.

– И про сгоревший дом я тоже не соврал. Однажды отец напился и опрокинул светильник. Для матери это стало последней каплей. Она взяла мою сестру и вернулась в Фивы.

– А ты?

Тута печально улыбнулся:

– Называй это сыновней преданностью, господин.

– Но теперь ты можешь отправиться в Фивы вместе с нами, – сказала Айя. – Втроем ехать веселее. А в Фивах нам пригодится твоя помощь.

– Госпожа, я обязательно помогу вам с Байеком.

Мы закусили жареной рыбой и улеглись спать прямо на песке: мы с Айей – обнявшись и свернувшись калачиком, Тута примостился неподалеку. Солнце поднималось все выше, и его жар разбудил нас. Плохо выспавшиеся, едва отдохнувшие, мы начали путешествие в Фивы. Я ехал, раздумывая над последними словами гонца.

В чем же смысл послания, которое он передал моему отцу? И что за таинственный орден упомянут в нем?

17

– Видимо, орден считает нас пережитками прошлого, не представляющими существенной угрозы, – гневно проговорил Сабу. – Хемон, что случилось?

Старик поджал губы. Он был рассержен не меньше Сабу. Раньше он бы просто накричал на защитника Сивы, да и тот не посмел бы с ним так говорить. Внешне Хемон и сейчас сохранял былую величественность, однако тело его усохло и не так хорошо слушалось своего хозяина, как прежде. Старость приглушила все чувства, и громогласные разносы, устраиваемые собратьям, уже не доставляли учителю прежнего удовлетворения.

– Вот это нам и необходимо выяснить, – ответил он Сабу.

– Учитель благодарит тебя за усилия, потраченные на выполнение нашей просьбы, – сказал Сабестет, поставив перед Сабу чашку, до краев наполненную горячим напитком из плодов рожкового дерева.

Сабу захлестнуло волной раздражения, и он был вынужден держать себя в руках.

Он выполнил просьбу Хемона, переданную Сабестетом, и предпринял путешествие в Хебену. Оказалось, домом Эмсафа теперь владели другие люди. Они встретили Сабу настороженно, и неспроста. Мало того что он явился туда грязным после долгой дороги, уставшим, с воспаленными глазами. По пути Сабу узнал, что жена и сын Эмсафа были найдены убитыми, отчего в доме и появились другие хозяева.

Он плохо знал Эмсафа, но они были собратьями. Пусть в настоящем их пути лежали далеко, обоих связывало прошлое и надежды на будущее. Сабу верил: наступит такой день, когда они снова окажутся вместе, сражающимися за возвращение Египта на старый, истинный путь развития.

Удивительно, с какой легкостью ржавчина реальности уничтожила эту железную уверенность.

– Как их убили? – спросил Сабу у новых хозяев.

– Говорят, кинжалом.

Тел новые хозяева, разумеется, не видели.

– Пойми, мы непричастны к гибели женщины и мальчика.

– Я понимаю, – ответил Сабу.

Новый владелец дома и его жена держались настороженно и не скрывали беспокойства. Обычные люди, похожие на жителей Сивы, его подзащитных. Сабу отнюдь не хотелось их пугать. Он ненавидел себя за эту невольную миссию. Сабу улыбался, пытаясь держаться дружелюбно, однако его улыбки не успокаивали новых владельцев. Единственное, что ему оставалось, – это разузнать необходимое и поскорее уехать.

– А может, был и третий убитый? Мужчина? – на всякий случай спросил Сабу.

Муж и жена дружно покачали головами. Им говорили только про женщину и ребенка.

– А что насчет личных вещей бывших хозяев дома?

Как велела традиция, бóльшую часть вещей похоронили вместе с телами. Кое-что оставили. Толку от оставленных вещей было мало, но выбрасывать их не стали. Мало ли, объявится друг или родственник? Супруги с радостью отдали Сабу мешок, где лежали пожитки семьи Эмсафа. Пусть сам смотрит, что к чему.

Сабу так и сделал.

Медальона в мешке не обнаружилось. Осторожно, с помощью наводящих вопросов Сабу узнал, что и среди вещей, положенных в могилу матери и сына, медальона тоже не было.

Сабу покинул дом Эмсафа и направился к Хемону. Тот жил в окрестностях Джерти. Сабу ехал почти без остановок, пока вдали не показались очертания города. В центре высилась гранитная колонна фараона Усеркафа. Неподалеку стоял храм Монту – бога войны, изображавшегося с головой сокола. Если верить легендам, когда Монту гневался, он представал в облике белого быка с черной мордой.

Весьма впечатляющий облик.

Вскоре Сабу переступил порог дома Хемона.

– Ты считаешь, что орден затеял охоту на нас? – спросил Сабу.

Старейшина кивнул:

– Это единственное объяснение.

– Тогда мы будем сражаться.

– Мы… сражаться? – удивился Хемон, поворачиваясь к Сабестету.

Сабестет устремил свои молочно-белые незрячие глаза на Сабу:

– У нашего учителя есть вопросы. Он желает знать имена воинов, которые составят армию для упомянутого тобой сражения.

Сабу закатил глаза. Он ждал этого вопроса.

– Я начал обучать Байека, но мой сын еще не готов.

– Твой долг – подготовить его, – сказал Хемон.

– Я непременно это сделаю. Но не забывай: Эмсаф тоже обучал своего сына, однако мальчишку все равно убили. Наши ряды уменьшились, отчего мы стали уязвимы.

– Совершенно верно, – ворчливо подхватил Хемон. – А потому нам нужно увеличивать число бойцов, и единственный способ это сделать…

– Да-да, я знаю. Я завершу обучение Байека.

– Когда оно завершится?

– Когда я скажу.

– А вдруг окажется слишком поздно? – спросил Хемон. – К тому времени, когда ты сочтешь обучение Байека законченным, орден сотрет нас с лица земли.

– Оставь Байека мне. Нам сейчас куда важнее узнать, кто это вдруг взялся нас убивать, и расправиться со всеми ими раньше, чем они завершат свое гнусное дело. Мы нанесем по ним упреждающий удар. Согласен?

Хемон кивнул, потом спросил:

– И как ты предполагаешь это сделать?

– Есть у меня кое-какие соображения на этот счет. Мне не дает покоя вопрос: почему именно сейчас? Почему орден вдруг настолько заинтересовался нашими делами, что хочет нас истребить?

– Уместный вопрос, – снова кивнул Хемон. – Похоже, к этому орден подтолкнули какие-то события, произошедшие в Александрии.

Часть 2

18

Несколькими месяцами ранее

Ранним утром в Александрийскую библиотеку пришел бывший солдат по имени Райя. Час был настолько ранним, что сторож у входа еще спал – сидя, привалившись к каменной стене. Голова склонилась на грудь, и в разгорающемся утреннем свете поблескивала полоска слюны, что свисала у спящего изо рта. Райя едва удержался от желания дать сторожу хорошего пинка и разбудить. Никем не замеченный, бывший военный оказался в громадном вестибюле библиотеки.

Внутри царил иной настрой. Здесь никто не спал. Окажись на месте Райи кто-то другой, он бы почувствовал, сколь ничтожен его рост по сравнению с высокими резными колоннами. Двумя рядами они уходили вдаль и таяли в утреннем свете. За колоннами начинался сад, по которому бродили учителя, окруженные учениками. Другие искатели знаний заполняли каменные скамейки амфитеатров, ловя мудрые слова математиков и астрономов.

Окажись на месте Райи кто-то другой, он бы присвистнул, испытывая благоговейное удивление при виде бессчетных тысяч свитков, заполняющих многие сотни стеллажей справа, слева и спереди: эти бесчисленные соты, где вместо меда хранились знания, запечатленные на пергаменте. Кто-то другой восхитился бы красотой статуй и барельефов, ощутил бы дух прилежания и усердия, пронизывающий здание (даже если ноздри улавливали лишь запах плесени и сырости). Осознал бы, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, находится колоссальное хранилище человеческих знаний, охватывающих прошлое, настоящее и, возможно, уходящих в будущее.

Наверное, так и случилось бы, окажись на месте Райи другой человек.

Вокруг сновали молодые ученые обоего пола, поскрипывая сандалиями по камню. Райя же остановился и огляделся. Нельзя сказать, чтобы он был равнодушен к увиденному. Но Райя был воином, славящимся стальными нервами, железной волей и стойкостью перед лицом превосходящих вражеских сил. Поэтому все это поклонение знаниям Райа воспринимал не иначе как позерством.

К слову о позерах…

Райя уже собирался обратиться к одному из библиотекарей (они, словно пчелы, постоянно двигались между полками, ломящимися от свитков) и спросить направление. И тут Феотим «подал голос». Его сухой отрывистый кашель проплыл в сыром, заплесневелом воздухе библиотеки и достиг ушей Райи. Звук этого кашля всегда раздражал бывшего военного, как других раздражали скрежет зубов или хруст костей.

Райя повернулся и пошел на звук кашля. Ему показалось, что за ним кто-то следит, глядя в просветы между свитками. Шпион? Любопытный ученый? Обогнув стеллаж, Райя облегченно вздохнул: вторая догадка оказалась верной. На всякий случай бывший солдат злобно взглянул на любопытного. Парень тут же ссутулил плечи, опустил голову и отвернулся.

Вновь раздался ненавистный Райе кашель. Бывший военный прошел еще немного и наконец увидел Феотима. Старик расположился в углу, облюбовав себе стол, который уже был завален свитками, однако, несмотря на это, Феотим, кряхтя и кашляя, тащил новую кипу.

Всего-навсего свитки, однако Феотим, казалось, сгибался под их тяжестью. Он шел медленно, чуть подволакивая одну ногу по каменным плитам пола. Подняв глаза на Райю, старик не сразу его узнал. Глаза Феотима потемнели от страха и удивления, словно Райя застиг его за преступным деянием. Потом удивление уступило место смущению. Наконец Феотим понял, ктó перед ним.

Оказавшись рядом с Феотимом и глядя на этого низенького, слабого старика, который, пусть и номинально, был его наставником, Райя проклинал свою роль помощника. И почему эту работу поручили именно ему? Райю с самого начала одолевали сомнения. Дряхлому Феотиму требовалась скорее нянька, нежели помощник. Проработав с ним более года, Райя лишь укрепился во мнении, что высокое положение Феотима в Ордене древних – результат ошибочных суждений и ложной преданности.

Орден был создан несколько веков назад и ставил своей целью помочь Египту приспособиться к новым формам правления, учрежденным Александром Македонским в Мемфисе. Каждое последующее поколение руководителей ордена принимало и в ряде случаев приспосабливало основополагающее учение. Вкратце его можно было выразить одним словом: просвещение. Уход от правления, зиждущегося на страхе перед богами, фараонами и жрецами, к более современным видам самоуправления. Обновленный орден должен был изменить старый порядок.

Когда-то Феотим многое делал для ордена и находился в числе тех, кто, не жалея сил, служил целям организации. Он в те годы был живым факелом. Именно в этой библиотеке хранились записи великих речей, произнесенных Феотимом. Дебаты, в которых он участвовал, превратились в легенду. Он был по-настоящему великим служителем, вселявшим ужас в своих врагов.

Райя жалел, что не застал Феотима в расцвете сил, когда тот входил в когорту самых прославленных мыслителей и политиков ордена. Свое отношение к нынешнему Феотиму ему не нравилось. Старик был зримым напоминанием о жизни, ожидавшей Райю, если он проживет достаточно долго. Ему не нравилось презрение, которое он испытывал всякий раз, глядя на Феотима. Даже обычные слова приветствия, произносимые стариком, вызывали у Райи раздражение. Как сейчас, когда слезящиеся глаза Феотима наконец-то узнали его. Старик уселся за стол со словами:

– Приветствую тебя, друг мой.

У Феотима были длинные седые волосы и всклокоченная борода, грязная и нечесаная. Улыбнувшись, он обнажил кривые поломанные зубы. Феотим считал свою улыбку теплой и надеялся, что такую же получит в ответ.

Напрасные надежды. Райе удалось скрыть презрительную усмешку, вызванную наплевательским отношением ученого к себе.

– Феотим, зачем ты вынудил меня тащиться в библиотеку в столь непотребный час? – спросил Райя.

– Мне поручили одну работенку, – ответил старик, склоняясь над свитками.

Его пальцы плясали над пергаментом. Райю не удивило, что Феотиму «поручили работу». Член ордена, занимавший более высокое положение, чем они оба, имел привычку давать старику утомительные задания, не имевшие особой важности. Их целью было поддерживать исследовательские навыки Феотима. А тем временем тактические способности Райи оставались невостребованными.

– И что же это за работа? – спросил Райя, подавив вздох.

– Можно сказать, что мне поручили произвести оценку. – Феотим склонился над свитками и прищурил глаза, водя пальцем по строчкам. – Ага! – воскликнул он.

– Что такое?

– Посмотри-ка на это, – поманил своего помощника старик.

Райя перегнулся через стол. Часть свитков была на греческом. Этот язык Райя знал и потому понял, что речь в них идет преимущественно о Фивах. Другие свитки были испещрены непонятными значками, о чем Райя и сообщил Феотиму. Старик издал хмыкающий звук, означавший что-то вроде шутливого упрека.

– Это секх шат[6], – сказал Феотим, указывая на свиток. – Старый демотический шрифт. Я и не ожидал, что такому щенку, как ты, он известен.

– Твое намерение простирается дальше шутки? Может, поделишься им? – спросил Райя.

Феотим усмехнулся.

«По крайней мере, я служу забавой для твоих преклонных лет, – подумал Райя. – Хоть в этом от меня польза».

– Видишь вон то слово? Тебе известно его значение? – спросил Феотим.

– Откуда же мне знать? Сделай милость, расскажи, пока невежество не отняло у меня желание жить.

Феотим поднял голову. Сощуренные глаза сверкали отблесками древних тайн. В них вдруг появилась будоражащая ясность. Старик медленно улыбнулся. Райя сделал над собой усилие, чтобы не попятиться назад.

– Это слово значит «меджай».

19

После памятного утра в библиотеке прошло несколько недель. Райя проснулся в одном из публичных домов Александрии, и в его затуманенной голове начали роиться замыслы. Расплатившись за утехи, он поспешил домой, чтобы хорошенько обдумать эти замыслы и превратить их в цепь последовательных действий. Замышляемое Райей было весьма изощренным и, что гораздо важнее, сулило ему быстрое и значительное продвижение в рядах ордена.

Перво-наперво нужно было найти переводчика.

Впрочем, у него было еще одно, более спешное дело, которое сулило бывшему солдату немалое удовлетворение.

Когда его замыслы обрели фундамент, Райя собрался в дорогу, простился с женой и двумя дочерьми и покинул Александрию. Наняв барку, Райя отправился по отливающим лазурью водам Нила, держа путь вниз по течению, к Файюму.

Приблизившись к цели своего путешествия, Райя сошел на берег, купил лошадь и уже верхом поехал туда, где жил умелый и безжалостный убийца по имени Бион.

Интересно, продолжает ли его старый соратник мазать кайалом вокруг глаз? И по-прежнему ли глаза Биона неподвижны, как смерть?

Дом Биона находился на окраине Черной пустыни, недалеко от Файюма. Это была крошечная деревушка из нескольких хаотично стоящих домов. Селение располагалось в неглубокой впадине, отчего создавалось ощущение, будто хижины медленно погружаются в песок. Здешние ветры имели обыкновение подхватывать крупные горсти песка и швырять в стены. Словом, эта местность не отличалась дружелюбием, и пастухи – соседи Биона – предпочитали пореже заглядывать домой, что очень устраивало последнего.

На обратном пути от колодца Бион заметил возле своего дома привязанную лошадь и очень удивился. Через круп было перекинуто знамя махайрофоров[7] – солдат царской гвардии.

Бион остановился. «Значит, Райя пожаловал, – подумал он. – Явился спросить долг». Больше ни одна душа не знала, где нынче искать Биона.

Осторожность никогда не бывает лишней, а потому Бион вынул кинжал, намотав кожаный ремешок на запястье, и только потом вошел внутрь.

И действительно, там его ждал Райя. Когда убийца распахнул дверь, сплетенную из тростника, пригнулся и вошел, бывший командир встал. Некоторое время они молча смотрели друг на друга: улыбающийся Райя, стоящий в непринужденной позе, и убийца с кинжалом в руке.

– Ну здравствуй, Бион, мой старый друг, – первым нарушил молчание гость.

– Здравствуй, командир, – ответил Бион, даже и не подумав улыбнуться.

Ему не требовалось любезничать с Райей. По правде говоря, он и не собирался этого делать, предпочитая держать бывшего командира в подвешенном состоянии. Бион прошел в сумрак комнаты. Он подавил усмешку, увидев, как Райя на секунду напрягся, будто ожидая удара, но при этом тщательно старался ничем не выдать своих подозрений, чтобы не обидеть хозяина.

– Зачем пожаловал?

Райя снова улыбнулся изысканной, заученной улыбкой и кивком указал на кинжал Биона – еще один реликт прошлого.

– Значит ли это, что ты больше не нуждаешься в защите? А если так, почему бы тебе не убрать кинжал в ножны? Ты ведь знаешь: я – всего лишь человек, а острый кинжал в руке Биона – опытного убийцы – способен пробудить страх даже у отчаянных смельчаков.

– Ты льстишь мне, командир, – скорее по привычке, чем из уважения ответил Бион, однако просьбу Райи выполнил.

– Смотрю, ты по-прежнему мажешься кайалом.

– Он по-прежнему хорошо отводит жар солнца.

Райя разглядывал шрамы на лице бывшего соратника, и Бион это почувствовал. Он не шевельнулся, зная, что сумрак комнаты делает шрамы еще заметнее.

– Откуда это у тебя? – спросил бывший командир.

– Разошлись во мнениях, – ответил Бион.

Фраза была произнесена тоном, отсекавшим дальнейшие вопросы.

– Неплохо так разошлись, я смотрю…

Райя крест-накрест чиркнул пальцем себе по щеке, словно пытаясь представить маневр противника, наградившего Биона шрамом.

Бион снова пожал плечами. И дались Райе эти чертовы шрамы! Выполнял одну работу, кое-что не рассчитал. Пришлось скрыться, а затем вернуться и докончить. Больше он таких ошибок не допустит.

– Понятно, – произнес Райя и втянул в себя воздух, показывая, что разговор о шрамах окончен. – А чем еще занимался ты с тех пор, как мы расстались? Почитай, лет десять уже прошло.

Бион указал на свое жилище. Низкий потолок. Тесные стены, которые, казалось, вот-вот сомкнутся. Нехитрая утварь. Все это говорило об одинокой жизни, больше похожей на выживание.

– А ты как? – спросил гостя Бион.

Райя расплылся в улыбке, словно только и ждал вопроса. Бион сразу заметил, что туника у бывшего командира – из лучшего полотна. Пояс хоть и не новый, но сделан из дорогой кожи. Все, не считая кинжала, говорило о жизни, проводимой в достатке и с удобствами. Кинжал, такой же как у Биона, был зримым напоминанием о днях службы в царской гвардии, что тоже добавляло значимости положению Райи.

– Жизнь в Александрии оказалась ко мне благосклонна, – признался Райя. – Настолько благосклонна, что я вошел в первые ряды тех, кто созидает новый Египет. Знаком ли тебе Орден древних? Может, весть о наших делах достигла и здешних мест?

Бион покачал головой.

– Наше общество набирает силу и укрепляет свое влияние, – продолжал Райя. – Мы ставим целью построение новой, более совершенной и справедливой жизни в Египте. Такой, которая уведет страну со старых, вязких путей.

Бион ждал продолжения рассказа, даже не пытаясь скрыть охватившую его скуку. Как человек, некогда входивший в те же круги, а особенно с тех пор, когда он кое-что узнал о том мире, Бион всеми силами старался избегать любых разговоров о политике и теориях устройства лучшей жизни. Он знал: его работа не восседать с теми, кто определял политику, а защищать их и, если понадобится, убивать по их приказу. В таких делах, особенно по части убийств, Бион не знал себе равных. Он привык гордиться своим ремеслом. Это было единственное занятие, в котором он был лучшим из лучших. Этот его навык наверняка и заставил Райю проделать столь долгий путь для встречи с Бионом. Вряд ли бывший командир… соскучился по нему и захотел просто поговорить.

– Могу тебе сказать, Бион, что орден обладает значительным влиянием в Александрии и оно только возрастает. Пока ты вел уединенную жизнь в этой дыре, я трудился не покладая рук. Пойми, я делал это вовсе не из честолюбия…

Бион знал: его лицо сохраняло маску бесстрастия. Райя слишком давно играет в политику. Видимо, заигрался и забыл, кем и чем является Бион.

– …а потому, что я хочу работать на благо нового Египта. Процветающего, привыкшего к самоуправлению. Мне приятно тебе сообщить, что высшее руководство ордена ценит мою честность и преданность. Думаю, эти слова не покажутся тебе высокомерным хвастовством, но обо мне уже говорят в определенных кругах. Быть может, даже видят во мне того, кто в один прекрасный день займет свое место на вершине ордена.

Райя разгладил тунику, явно довольный собой. Он ждал ответа от хозяина дома и делал это с плохо скрываемой самоуверенностью.

Биону страшно хотелось заняться заточкой своего кинжала, но он подавил в себе этот несколько юношеский порыв. Вместо этого опытный убийца чуть изменил положение ног и все так же безотрывно смотрел на гостя, дыша ровно и почти бесшумно. В голове шевельнулась ленивая мысль: когда ж это Райя успел стать таким говоруном? Прежде он был человеком действия.

Молчание Биона несколько озадачило Райю, но он оправился и как ни в чем не бывало продолжил свою речь:

– Естественно, не мне пока все это решать. Я не заблуждаюсь на сей счет. Это дела будущего, и сейчас мне незачем тратить время на мысли о них. У меня есть более насущные заботы: расширять влияние ордена и совершенствовать его работу. Я с болезненной остротой вижу, как Рим все пристальнее заглядывается на Египет. Если мы хотим выжить и остаться у власти, орден должен вести себя мудро, предпринимая необходимые действия. Возможно, это будут действия упреждающего характера. Бион, тебе понятны мои слова? Я достаточно ясно выражаюсь?

Бион кивнул. Он прекрасно понимал Райю и чуть ли не с первых слов гостя убедился: каким тот был, таким и остался. Невзирая на множество хороших качеств, Райя по-прежнему не замечал собственных недостатков. Интриги, в которые он погрузился, сделали его самодовольным и излишне самоуверенным.

– Рад, что ты понимаешь, – сказал Райя. – В этом я не сомневался. Твое понимание очень важно. Думаю, когда ты увидел мое знамя, то догадался: я приехал сюда не чтобы повидаться со старым товарищем. У меня к тебе есть просьба.

«Просьба», – подумал Бион. Что ж, можно выразиться и так.

– В Александрии орден определил меня помощником к одному из своих высших чинов. Это ученый по имени Феотим. Не так давно Феотим обнаружил в библиотеке свитки, касающиеся меджаев. По его словам, там говорилось об их возрождении. – Райя сделал паузу. – Меджаи. Ты же наверняка знаешь, кто это такие, не так ли, Бион?

Бион кивнул. Он действительно знал, кто такие меджаи. В свое время он изучал их – из чистого любопытства. Биону было интересно, как именно становятся меджаями. Сейчас, услышав об этих людях от Райи, Бион вновь задумался о них… Меджаи были защитниками старого царства, стражами всего древнего. Когда-то эти люди охраняли храмы и гробницы, поддерживали мир и оберегали жизнь фараонов и важных сановников. В давние времена меджаи были бесстрашными воинами, умевшими сражаться в любых условиях. Славились они не только ратными подвигами, но и своей мудростью. Правда, с тех пор прошла не одна сотня лет. И времена тогда были другими, и иные вопросы волновали египтян. А потом началась новая эпоха, появились новые защитники и стражи. Естественно, те, кто причислял себя к новому миру и выполнял распоряжения новой власти, не собирались терпеть ревнителей старины. Меджаи стали олицетворением прежнего образа жизни, который все больше вызывал презрение, а то и открытую ненависть. За несколько веков положение меджаев изменилось. Из былых защитников они превратились в апокрифические сущности. В Египте к ним относились по-разному. В одних местах считали просто чудаками, не имевшими силы и влияния, зато в других жестоко преследовали и буквально изводили под корень.

Возможно, меджаи так и остались бы простым пережитком прошлого и постепенно забылись, если бы не одно «но»: хотя число меджаев и их видимое присутствие значительно уменьшились, их репутация и влияние непонятным образом возросли в кругах образованных людей. И пусть сами меджаи уже ничего не защищали, их имя превратилось в благородный идеал. Они сделались символом защиты традиций старины, которая представлялась нынешним египтянам более простым и справедливым образом жизни, когда мздоимство не цвело так пышно, как сейчас.

Служба в рядах махайрофоров предполагала, что Бион и Райя помогали Египту отходить от фараонского правления, а следовательно, и от меджайских идеалов. Бион ни разу не видел живого меджая, но рассказы о них пробуждали в нем любопытство. Думая об этом сейчас, Бион ничуть не удивился, что Райя вступил в орден. Бывший командир всегда тянулся к новизне и беспощадно обличал старину. А следовательно, считал меджаев своими естественными врагами.

Что касается Биона, его мысли о меджаях не простирались дальше праздного интереса. Его занятием было охранять и иногда убивать, а не думать. За это ему и платили.

– Возрождение меджаев? – повторил Бион, до сих пор не понимая, какое отношение это имеет к нему. – Так думает твой начальник Феотим?

– Он не совсем мой начальник, – возразил Райя, быстро обуздав вспыхнувшее раздражение. – Но он действительно так считает.

– А ты-то сам что думаешь?

Может, теперь его бывший соратник наконец-то заговорит по существу?

– Я не умею читать свитки на древних языках, да еще написанные какими-то закорючками, – с гордостью заявил Райя. – Я солдат, а не ученый. Потому в наших рядах и есть историки вроде Феотима. Они рассказывают нам о написанном в свитках.

– И что же свитки поведали твоему Феотиму?

Бион умел быть терпеливым, но не всегда. Он чувствовал, как его терпение начинает иссякать.

Райя потоптался на месте и болезненно поморщился. Он заметил раздражение Биона.

– Увы, Феотим стар и слаб здоровьем. В переводе свитков он успел продвинуться совсем немного, а потом слег от перенапряжения.

– Понятно.

Возможно, Феотим оказался помехой для Райи и тот «помог» ему слечь. Эту мысль Бион оставил при себе. Он ведь не знал, что произошло на самом деле, и вряд ли когда-нибудь об этом узнает.

– Надеюсь, Феотим скоро поправится и возобновит работу, – торопливо проговорил Райя. (Еще не хватало, чтобы Бион начал его подгонять.) – Но я сидел у постели Феотима, и вот что он мне рассказал. Меджаи вовсе не побеждены. Правильнее сказать, они упорно отказываются признать свое поражение и строят замыслы подняться вновь, вернуть былую силу и начать бороться за власть над Египтом. Думаю, ты представляешь: если такое случится, они войдут в прямое столкновение с орденом… И, как ты догадываешься, Бион, мы хотим это предотвратить.

Райя поднял руку, пресекая возражения, которых так и не последовало.

– Не удивлюсь, если ты спросишь, когда меджаи собираются сделать решительный шаг. Этого мы не знаем. Нам известно лишь о существовании у них долгосрочного замысла, рассчитанного на несколько поколений меджайских воинов. Мы хотим задушить их планы в зародыше.

– Мы?

– Орден.

– Вы с Феотимом?

Раздражение, мелькнувшее на лице Райи, тут же погасло.

– Какая разница кто? Орден только выиграет, если меджаи будут уничтожены раньше, чем их замысел наберет силу. И я очень хочу это увидеть.

«Чтобы самому возвыситься в ордене», – подумал Бион, однако вслух сказал другое:

– Значит, в ордене о твоих задумках никому не известно?

– Такова моя стратегия. Ты – солдат и прекрасно понимаешь: чем меньше людей знает о наших намерениях, тем меньше вероятность, что меджаи сумеют принять ответные меры. Мы должны нанести по ним быстрый и сокрушительный удар. И действовать необходимо скрытно.

– Это единственная причина?

– А какие еще причины могут быть? – удивленно сдвинул брови Райя. – Эти люди опасны. И мы должны воздать им по заслугам.

«Потому ты и явился сюда», – подумал Бион.

– Потому я и явился сюда, – повторил его мысль Райя. – Надеюсь, я не ошибся местом?

– Ты хочешь, чтобы я убивал меджаев для тебя.

– Ценю твою солдатскую прямоту, – усмехнулся Райя. – Но ты прав, Бион. Именно этого я и хочу. Каждый меджай, которого тебе удастся обнаружить, должен пасть от твоих рук. Нужно также истреблять весь их род: стариков, женщин, детей…

Сказав это, Райя умолк, словно ожидая, что Бион содрогнется. Но Бион не содрогнулся, поскольку он уже убивал мужчин, женщин и даже детей. Пол и возраст жертв не имели для него значения.

Подобные особенности не волновали Биона. Убийство есть убийство.

– Бион, мне нужно, чтобы ты их убивал, не забывая собирать их медальоны, которые ты привезешь мне в Александрию как доказательство выполненной работы.

– А взамен?

Райя приосанился:

– Как я тебе уже говорил, я рассчитываю занять одну из ведущих позиций в ордене. Естественно, я буду чрезвычайно признателен любому, кто поможет в моем возвышении. Такие люди тоже смогли бы занять достойное место в ордене.

– Командир, ты говоришь обо мне?

Райя закатил глаза:

– Я имею в виду любого, кто окажет мне помощь, Бион, как я и сказал.

– А что, если у меня нет желания возвращаться в город, к тамошней суете, и вообще вспоминать свою прежнюю жизнь?

Райя сложил руки на груди и пристальным взглядом окинул старого товарища. Он очень сомневался, что Биону хочется остаться в этой лачуге.

– Неужели это – предел твоих желаний? – спросил Райя, указав на скудную обстановку комнаты, и, не дождавшись ответа, добавил: – Неужели я должен тебе напоминать…

20

Слова Райи перенесли Биона в Навкратис. Он хорошо помнил случившееся в тот день. Подобно Александрии, Навкратис был современным городом, построенным на греческий манер. Однако и в таких городах существовали застарелые египетские противоречия, одним из которых был вечный конфликт между землевладельцами и секхетами – крестьянами, работавшими на их полях. Остроту этого конфликта Бион и Райя прочувствовали на собственных шкурах.

Им обоим было поручено охранять сына одного из второстепенных сановников в правительстве фараона – маленького царька по имени Кенна.

Для матери мальчишки Бион с Райей были подарком судьбы. Их самих подобная служба не тяготила. Охранять ребенка – дело нехитрое. Но оба хорошо знали свое ремесло и потому не теряли бдительности.

В тот день они пошли с Кенной на площадь, окруженную со всех сторон потрескавшимися каменными колоннами. Поскольку до Навкратиса Бион и Райя служили в Александрии, они не придали особого значения оживлению, царившему на площади. Народу там собралось вдвое больше, чем обычно, и обстановка была накаленнее, чем в другие дни. Но глаза солдат пока видели лишь заполненную народом площадь с каменным помостом в центре. На ступенях стояли какие-то люди и произносили пламенные речи. Толпа живо на них откликалась.

Вокруг одного из выступающих собралось изрядное число слушателей.

– Почему мы должны мириться со всем этим? – вопрошал оратор, наклоняясь вперед и протягивая руку, будто умоляя прислушаться к его словам.

Грязная одежда, казалось, лишь подчеркивала их важность.

– Почему мы должны терпеть то, что с нами обращаются как со скотами?

Бион, Райя и их подопечный остановились. Говоривший продолжал клеймить некоего землевладельца по имени Вакаре, называя его обращение с батраками безбожным. Чуть позже Бион решил разузнать про этого Вакаре. Оказалось, что землевладелец и впрямь обращался с крестьянами, как со скотами, выжимая из них все соки. Поэтому гнев и ненависть, охватившие тогда толпу, были вполне оправданными.

А пока…

– Мы должны восстать! – гремел оратор.

Бион видел, как съежился Кенна, ошеломленный силой и страстностью речи оратора. «Может, стоит уйти?» – подумалось ему. Толпа была уже достаточно взбудоражена подстрекательскими словами. Не заметишь, как она станет неуправляемой.

Следом явилась другая мысль: «Мальчишке это на пользу. Пусть узнает правду жизни».

– Мы должны забрать себе землю, которую обрабатываем, поливая нашими потом и кровью. Почему мы должны позволять, чтобы наш тяжкий труд набивал кошельки бездельников? Что вообще мы получаем в награду за нашу работу?

Оратор полез внутрь туники. Скорее всего, там у него был припрятан мешочек с землей. Вытащив горсть, он разжал пальцы, дав комочкам упасть вниз. Толпа одобрительно загудела.

И тут все и началось.

Возможно, кто-то донес Вакаре об ораторе. Но еще вероятнее, о сходе на площади землевладельцу было известно заранее, и он сумел подготовиться. Не суть важно. Оратор довел толпу до неистовства. Людское возбуждение кипело, угрожая выплеснуться наружу. И тогда откуда-то слева появились трое и начали проталкиваться к оратору.

Достигнув помоста, один из этих троих выхватил меч и угрожающе им замахал, оттесняя толпу, а двое других набросились на оратора, повалили и принялись жестоко избивать. Их кулаки так и мелькали в воздухе. Собравшиеся с негодующими возгласами устремились было вперед, но посланец Вакаре выхватил второй меч, и пыл слушателей поутих. Двое других посланцев продолжали избиение, пока оратор не начал кашлять собственной кровью.

Первой и единственной мыслью Биона было: «Делать свою работу. Оберегать мальчишку». То же самое подумал и Райя.

– Стой рядом с нами, – приказал последний мальчишке тоном, не терпящим прекословий.

Кенна не привык выслушивать приказы от тех, кто был ниже его по происхождению и положению в обществе. Однако при всех своих царских замашках мальчишка не был глуп. Более того, он прошел выучку у отца, а тот вдолбил Кенне: всегда и всюду подчиняться приказам телохранителей. Поэтому сейчас сын сановника послушно спрятался за спину Биона и ждал, пока его защитники оценивали положение.

Над толпой снова понеслись крики, и она всколыхнулась в боязливом ожидании. С противоположного конца площади вышли семеро или восьмеро человек, вооруженных чем попало: длинными ножами, мечами, вилами и еще чем-то. Оружие, которым они потрясали над головой, выглядело темным смертоносным частоколом.

Райя расстегнул накидку и потянулся к мечу у пояса. Бион, опасаясь, что это лишь подольет масла в огонь, попытался остановить товарища, но было слишком поздно. Новоприбывшие заметили жест Биона. Их широко раскрытые глаза смотрели на солдата с неприкрытыми ненавистью и злостью. Кажется, эти люди успели выпить, а может, их опьяняла жажда крови и внутри все бурлило от творимой несправедливости. Увидев царских гвардейцев, вооруженная орава двинулась на них. Возможно, они не знали, что эти двое умеют защищать и защищаться, прекрасно владеют оружием и в сражении действуют точно и безжалостно. Что еще важнее, эти двое, если понадобится, готовы отдать свои жизни за царских приближенных. Скорее всего, вооруженной ораве было на это наплевать. Двое взрослых и мальчишка олицетворяли для них знать, а потому хоть каким-то боком, но были виновны в их бедственном положении. На Бионе и Райе не было форменных туник; только одежда, соответствующая их служебному положению (и косвенной причастности ко двору фараона), озлобленные крестьяне видели в них преуспевающих богатеев. А значит – врагов. Биону не оставалось иного, как тоже выхватить меч.

– Царская гвардия! – прокричал он. – Мы – воины царской гвардии!

«Какие же они глупцы, – мелькнуло у него в голове. – Неужели им невдомек, что сами нарываются на быструю смерть?»

– У нас нет желания сражаться с вами! – крикнул Райя.

Бион стоял не шевелясь. Он надеялся, что все скоро кончится. Солдата волновали лишь опасности, сопряженные с защитой Кенны. Останутся ли в живых эти горлопаны или полягут все до последнего, Биону было все равно. И потому, увидев перед собой первого смельчака, Бион пронзил его насквозь. Обливаясь кровью, нападавший рухнул на каменные плиты. Удара о них он не почувствовал, поскольку был уже мертв. Товарищи убитого разъярились еще сильнее, тогда как недавние слушатели рассеялись. Бион и Райя стояли спиной к помосту, загораживая Кенну и ведя сражение с желающими пасть от гвардейских мечей.

Левой рукой Райя подал Биону знак: пора отступать. Площадь опустела, но не до конца. Наиболее любопытные встали в круг и глазели на сражение. Через них Райя и надеялся прорваться. Заметив брешь, Райя пальцем указал на нее. Бион схватил мальчишку, и все трое начали проталкиваться сквозь толпу. Эфесы мечей помогали им пробивать дорогу.

Райя выбрался первым. Он махнул рукой, поторапливая Биона и мальчишку. Однако любопытство толпы быстро сменилось прежней озлобленностью и запоздалым желанием отомстить. Биону и Кенне стали подставлять подножки, стремясь опрокинуть на землю.

Одна из этих попыток увенчалась успехом. Бион споткнулся и упал, успев прикрыть собой мальчишку. При падении случилось немыслимое: меч выскользнул у него из пальцев. Меч, который Бион привык ощущать продолжением руки.

Но и без оружия Бион продолжал защищать Кенну – теперь своим телом. Сквозь толпу к ним прорвался первый мститель – крестьянин с косой, которую он держал обеими руками. Лезвие находилось над самой головой Биона. В полуоткрытом рту нападающего виднелись гнилые зубы. Жилы на шее напряглись. В глазах – ненависть вперемешку с потребностью убивать. Бион инстинктивно выбросил вверх руку, сознавая всю бесполезность такой защиты. Крестьянин занес косу. Ее лезвие рассекло воздух.

Месть не удалась. Догадавшись, что соратник попал в беду, Райя повернулся и метнул в крестьянина свой меч. Лезвие вонзилось нападавшему в грудь. Он упал, выронив косу. Райя бросился к Биону, успев по пути подхватить его меч и свалить еще одного озлобленного крестьянина. Затем Райя вернул Биону его оружие и вытащил из груди мертвеца свое. Бион вскочил, увлекая за собой мальчишку, и все трое поспешили убраться с площади. Они бежали со всех ног. Кто-то еще пытался преследовать их, но через несколько улиц погоня отстала.

Бион помнил благодарность в глазах мальчишки, когда Кенна и его защитники наконец достигли резиденции сановника. Солдат также поблагодарил Райю за спасение собственной жизни, но сделал это с раздражением. Почему? Потому что хорошо знал Райю: опытный воин, но ленивый. И слишком честолюбивый. Вечно что-то замышляет, стремится получить больше, вырваться за пределы занимаемого положения. Бион знал: когда-нибудь Райя напомнит о долге, и тогда по законам воинской чести его придется вернуть.

Когда Райя уехал, чувства Биона напоминали скомканное одеяло, которое требовалось хорошенько разгладить. Он знал, что Райя не сказал ему всей правды, но поручил работу. Бион не горел желанием браться за нее, и в особенности – связываться с Райей на таких условиях. Но взятые обязательства он привык выполнять до конца, даже утомительные и раздражающие. Нынешняя жизнь, при всей ее скудности, вполне устраивала Биона. Ему не хотелось покидать свое маленькое тесное жилище на месяцы, а то и на годы. Неизвестно, сколько времени уйдет на новую работу. У него не было желания снова убивать.

И все же…

Почему тогда в нем шевельнулось предвкушение? Почему он с легкостью вспомнил запах крови и то, как послушно раскрывается плоть, вспоротая острым лезвием?

Бион закончил сборы. Скоро он покинет свою деревушку и отправится вначале в Хебену, а затем в Ипу – догонять Эмсафа.

«Неужели я соскучился по убийству?» – думал он.

21

Айя ходила взад-вперед перед нагромождением камней, служивших нам домом в течение двух последних дней. Шаги ее были широкими, и в каждом ощущалась досада.

– Поверить не могу, что мы позволили ему нас одурачить, – говорила она. – Этот уличный крысенок самым наглым образом нас облапошил. Глаз у него наметан. Он еще в Завти увидел, насколько ты неопытен, и решил поживиться. Потом на время притих, дожидаясь удобного момента. Говорю тебе…

Я сидел, скрестив ноги, и следил за ее передвижениями.

– Ты не понимаешь, – возражал я, щуря глаза от солнца. – Мы с Тутой вместе прошли через серьезные испытания.

– Братья по оружию? – усмехнулась Айя, но без ехидства. Она села рядом, прислонившись к моему плечу. – Думаешь, среди воров есть понятие о чести?

Тревожило ли меня случившееся?

Я сам толком не знал.

Наше путешествие в Фивы было не из легких. Мы ехали по каменистой местности. Копыта лошадей скользили на гладких камнях. Когда темнело, устраивали привал и готовили то, что удавалось добыть охотой. Когда-то отец и Хенса учили меня премудростям жизни в пустыне. Затем, во время вылазок из Сивы, я учил тому же Айю. Теперь мы вдвоем передавали наши знания и навыки Туте. Мы удивлялись самим себе и гордились нашей выносливостью. Места здесь были суровыми и крайне неохотно отдавали плоды своей земли. Жизнь превратилась в выживание, и потому обучение Туты являлось для нас не развлечением, а жестокой необходимостью. Дни напролет нас немилосердно обжигало солнце. Мы забрались слишком далеко от дома и были оторваны от всего, что прежде давало чувство защищенности. Но испытываемый страх делал нас решительнее.

Ночами мне часто не спалось. Я задавал себе один и тот же вопрос: правильно ли мы поступили, отправившись на поиски Хенсы? Но мне было приятно сознавать, что мы действуем. И даже если однажды мне придется вернуться в Сиву с пустыми руками, я хотя бы вернусь туда более пригодным для миссии защитника.

Я хотя бы попытался. Я не отвернулся от задания лишь потому, что оно казалось неосуществимым. И эта попытка принесла мне опыт.

В один из дней мы увидели на горизонте колонны, напоминавшие сломанные зубы. Сомнений не оставалось: мы приближались к Фивам, а колонны принадлежат Большому гипостильному храму. Потом мы увидели и сам храм. Казалось, он вырос прямо из пустынных песков и по мере нашего приближения становился все громаднее. За зданиями, построенными из песчаника, ярко сверкала голубая лента реки. А на другом ее берегу находился Фиванский некрополь. Начинаясь возле самого Нила, он тянулся чуть ли не до горизонта.

Усталость сгибала наши спины. Мы сидели, склоняясь к шеям лошадей. Но стоило нам увидеть город (пусть и в отдалении), мы тут же выпрямились. Скоро мы доберемся до Фив. В Сиве этот город представлялся мне таким же далеким и легендарным, как Александрия, однако трудно было отыскать два более непохожих города. Фивы – в прошлом блистательная и величественная столица Египта – пережили череду мятежей, после которых так и не оправились. Слева от храма начинался лабиринт городских улиц, застроенных обветшалыми домами и домишками. Они чем-то напоминали истрепанное лоскутное одеяло. Вслед за этим сравнением мне в голову пришло другое. Казалось, эти строения бросили в пустыню, словно игральные кости, и они остались гнить и разрушаться, постепенно становясь неотличимыми от самой пустыни.

Только подъехав ближе, мы стали замечать пятна цвета: навесы, белье на веревках. Издали же все было одинаково угрюмо-серым: разрушающимся и не сулящим ничего хорошего. Громадные колонны выглядели настолько высокими, что верхушками задевали облака. Но и в них чувствовалась какая-то усталость. Казалось, скоро они не выдержат и рухнут на песок. Восхищение их высотой и размерами не затмевало следов неумолимости времени. Символ могущества, отступающий перед дряхлостью и запустением. Таким же воспринимался и сам город.

Добравшись почти до окраины, мы разыскали каменную громаду, которая неплохо защищала от ветра. Рядом росло дерево, спасавшее от солнечных лучей. Здесь мы решили сделать привал.

– Ждите моего возвращения, – сказал нам Тута.

Он хотел войти в родной город один, чтобы разыскать мать и сестру Кию. Он увел с собой наших лошадей, сказав, что обменяет их на еду. Айя с подозрением отнеслась к этой затее, однако я поддержал Туту. Еда нам сейчас была нужнее, чем лошади, которых тоже требовалось кормить. С тем мальчишка и ушел.

В первый день, разглядывая очертания Фив, мы говорили о родном оазисе. О нем мы говорили на протяжении всего путешествия. Вспоминали наши вылазки в пустыню, оживляя их в памяти. На второй день разговоры переместились на Туту и его возможное местонахождение. Подозрительность Айи возрастала с каждым часом. Что в действительности мы знали об этом мальчишке? Да, когда-то он жил в Фивах, но в дальнейшем приобрел изрядный опыт уличной жизни. Кто еще поможет нам разыскать Хенсу?

Это если говорить о его достоинствах.

Но ведь Туту увезли из Фив шестилетним мальчишкой. Если он не врал, мать довольно скоро вернулась обратно, увезя с собой дочку. Прошло несколько лет. Они могли перебраться в другую часть города, вообще уехать и даже умереть.

А Хенса? Почему я решил, что найду ее в Фивах? Она тоже могла сейчас находиться где угодно. Было бы глупо, едва войдя в город, начинать ее поиски.

И самое скверное, что Тута забрал наших лошадей. Его воровские привычки тоже сохранились.

Пусть я спас его жизнь, а он – мою. Тута все равно оставался вором.

На третий день нашего ожидания Айя уже не скрывала своего беспокойства. Я смотрел на ее хождения взад-вперед и испытывал странную двойственность. Одна часть меня думала, что у Айи нет оснований для тревог, а другая… разделяла ее сомнения.

На четвертый день вернулся Тута.

22

Много времени прошло с тех пор, как кинжал Биона вкусил крови. Убийца ехал вдоль берега Нила, держа путь в Александрию. Ему требовалось переговорить с Райей, но лучше бы обойтись без этой встречи. Бион согласился бы отправиться куда угодно, только не в змеиное гнездо, каким ему виделась Александрия. Он ненавидел политику.

Надо сказать, что и Биону в Александрии не были рады. Лицо бывшего командира недвусмысленно выражало недовольство, ведь он велел своему должнику держать связь через посланца, а не заявляться к своему заказчику прямо домой.

– Ты зачем здесь? – резко спросил Райя.

За спиной бывшего командира Бион увидел просторное помещение, дальнюю стену которого густо покрывал плющ. Стол посередине был уставлен всевозможными яствами. В жаровнях пылал огонь. Возле стола застыла женщина (вероятно, жена Райи) с серебряным подносом, на котором лежали хлеб и фрукты. На стульях, беспечно болтая ногами, сидели две малолетние девочки. Все трое смотрели в его сторону. Должно быть, он прервал семейный ужин. Биона с ног до головы покрывала дорожная грязь. Вокруг глаз чернел кайал. Неудивительно, что жена и дети исчезли из столовой сами, без подсказок Райи. А может, Бион просто слишком долго на них пялился.

Взяв себя в руки, Райя пригласил Биона к столу, предложил хлеба. Биону тоже было что предложить хозяину дома. Порывшись в сумке, он бросил на стол медальон Эмсафа. Глаза Райи вспыхнули. Он схватил медальон и принялся разглядывать, вертя в руках. Уж не следы ли крови он рассчитывал увидеть на металлической поверхности?

– Всего один? – спросил Райя.

Он швырнул медальон на стол, наградив Биона сердитым взглядом, как бы говоря: один-единственный трофей – не основание нарушать установленный порядок общения.

– Пока один.

– И тем не менее ты здесь, – сказал Райя. – Разве ты забыл, что тебе надлежало вытрясти из семьи Эмсафа необходимые нам сведения? Потому я и послал тебя, Бион. Тебе выполнить такую работу – раз плюнуть. Во всяком случае, я так думал.

– Его предупредили о моем появлении.

– Наверное, ты потерял хватку.

Ответный взгляд Биона был полон спокойствия и терпения.

– Эти люди опасны. Пойми, командир: они отличаются от тех, с кем мы воевали в прошлом. Они – не слуги, желающие выторговать себе более выгодные условия найма. Не батраки, которые машут вилами и требуют, чтобы землевладельцы видели в них людей, а не двуногих скотов.

Пусть Райе кажется, что убить какого-то Эмсафа – раз плюнуть. Биону пришлось выслеживать свою жертву и придумывать уловки, как подобраться к ней поближе. Все прошло удачно лишь благодаря навыкам Биона, а не беспечности жертвы. У бывшего солдата язык не повернулся бы упрекнуть Эмсафа в беспечности.

– Они – люди, имеющие убеждения, – пожал плечами Райя. – С такими ты еще не сталкивался.

– Да. У них есть убеждения. К тому же они прекрасно подготовлены, настоящие мастера своего дела. Здесь, – Бион постучал себе по виску, – они ничем не уступают нам. А вот здесь у них, вероятно, есть то, чего нет у нас, – добавил он, коснувшись сердца.

Райя усмехнулся этим словам:

– Дружище, ты сам себе делаешь только хуже. – Он потянулся, чтобы дружески хлопнуть Биона по плечу, и даже не заметил, как напрягся его бывший соратник. – Уж если кто и может справиться с заданием, так это ты.

– Не разумнее было бы поручить это задание двоим? Или даже троим?

– Ни в коем случае, – решительно замотал головой Райя.

Улыбка сползла с его лица.

Понятно, почему он против. Райя знал: Бион не проболтается. А что касается еще кого-то… тут может быть всякое. Бион это запомнил. Вдруг когда-нибудь пригодится?

– Но если твои страхи не беспочвенны и эти люди действительно опасны для ордена…

Биона снедало любопытство. Неужели Райя всерьез боялся меджаев?

– Возможно, для ордена они и опасны, но для – таких, как мы с тобой… – Райя взмахнул руками, помещая себя и Биона в свой теоретический мир. – Для нас с тобой они – всего лишь телесное воплощение путей прошлого. Ты совершенно прав, мой старый друг. Нельзя совершать ошибку, недооценивая врага. Однако нельзя впадать и в другую крайность, признавая за ним слишком большое влияние. С этим заданием мы вполне справимся вдвоем. Ты и я. У меня нет ни капли сомнения. И потом, может, ты забыл, зато я помню: ты предпочитаешь действовать один. А теперь хочу услышать твои соображения. Как нам извести этих гнид под корень?

Вопрос удивил Биона. Неужели Райя не понимает очевидных вещей?

– В твоем окружении есть шпион. Найди эту «дыру», и ты найдешь последнего меджая.

– Ты уверен, что этот шпион существует? – спросил Райя.

Глаза бывшего командира сделались жесткими. Не кто иной, как он сам разглагольствовал перед Бионом о необходимости соблюдать строжайшую тайну. А если существовала утечка информации, вина за это целиком лежала на Райе. Оба знали: Бион не проболтается.

– Ты говорил, что Феотим так и не смог продолжить перевод. Кто переводит вместо него?

– Другой историк из библиотеки.

Глупец. Бион опустил руку, и ее пальцы легли на эфес кинжала.

– Думаю, мне стоит переговорить с этим историком лично.

23

Бион проник в чужой дом, поднялся на крышу, где и увидел Рашиди и его жену. Они спали на мягких подстилках под звездным небом.

Некоторое время он стоял, глядя на спящую пару и обдумывая дальнейшие действия. Это были не воины, а обычные горожане, которых несложно напугать и заставить делать то, что ему нужно. Бион сдвинул накидку на одно плечо, достал кинжал и приставил к горлу Рашиди. Другой рукой он прикрыл историку рот, после чего разбудил.

Вскоре они спустились в дом. Там Бион велел Рашиди сесть на груду подушек, а сам пристроился неподалеку. Скудное освещение комнаты делало облик убийцы еще страшнее, а зловещие тени на лице действовали на жертву не хуже тысячи угроз.

Рашиди оцепенел от ужаса. На ум не приходило ни одной мысли о причинах внезапного появления столь грозного незнакомца у него дома. Во рту пересохло. Он смотрел только на кинжал в руке Биона.

– Чего ты хочешь? – спросил Рашиди, когда к нему вернулся дар речи.

– Я хочу знать о меджаях.

– Никаких меджаев больше нет, – выпалил Рашиди. – Уже нет. Их не существует. Исчезли сотни лет назад. Место меджаев давно заняли филакиты[8].

– Однако ты знаешь о меджаях довольно много, – спокойным тоном произнес Бион. – Эти защитники, разведчики, солдаты Старого царства являются предметом твоих научных изысканий, не так ли?

– Именно так.

– Тебе в последнее время попадались примечательные свитки?

Глаза Рашиди вспыхнули. Он громко сглотнул. И во вновь наступившей тишине слышно было только потрескивание свечи.

– Я постоянно читаю разные свитки. Таков род моих занятий.

– Думаю, ты понимаешь, о чем я, – сказал Бион, подаваясь вперед. – Спрашиваю еще раз: попадались ли тебе в последнее время свитки, где ты увидел что-то новое? Или что-то интересное? Минувшим вечером я говорил с одним переводчиком. Он сообщил, что испытывал трудности в работе и обратился к тебе за советом. Это правда?

– Нет, – ответил Рашиди.

Он намеренно солгал незнакомцу с кинжалом о содержании тех свитков, с переводом которых историка попросили помочь. Рашиди попробовал сменить тему и перевести разговор в другое русло.

– Считается, что меджаи исчезли из Египта еще несколько веков назад, – сказал он. – Но, выходит, это не так?

Бион взмахнул рукой, останавливая поток слов:

– Я говорю не о них, а о меджаях сегодняшнего дня. О тех, кому ты недавно отправил послание.

Рашиди вжался в подушки, как будто они загораживали вход в тайник, где можно было укрыться от неминуемой смерти. В нем шевельнулось предчувствие скорого конца и понимание, что отвечать на вопросы незнакомца все равно придется.

Получив от Рашиди все необходимые сведения, Бион прижал историка к стене, вскинул руку и вонзил кинжал в его левый глаз. Лезвие достигло мозга. Бион подождал, пока мертвое тело осядет и сползет на пол. После этого он вытер кинжал о волосы своей жертвы.

Выгребная яма, куда Бион собирался запихнуть тела, оказалась слишком мала. Он прошел в заднюю часть дома. Там был выход во дворик, обнесенный стенками и служивший для приготовления еды. Увидев высокие сосуды с оливковым маслом, Бион понял, как ему поступить.

Он снова поднялся на крышу. Жена Рашиди все так же спала под звездами. Обещание пощадить ее, конечно же, было пустым, но историка оно сделало разговорчивее. Радуясь, что его жена уцелеет, Рашиди выдал своему убийце то, о чем мог бы умолчать. Бион знал, с какой глупой готовностью люди верили, будто им удастся спасти своих близких.

Наемник склонился над женщиной. Почувствовав его руку у себя на губах, она тут же проснулась, успев широко раскрыть глаза. Бион убил женщину тем же способом, что и ее мужа. Она умерла почти мгновенно, успев пару раз моргнуть правым глазом.

Бион оттащил ее тело к краю крыши и сбросил во двор. Туда же он приволок и тело Рашиди. Трупы он обильно полил оливковым маслом, после чего поджег их и все вокруг. Когда огонь занялся, Бион покинул дом и вернулся к месту своего ночлега.

Сборы в дорогу, как всегда, были недолгими. Бион намеревался покинуть Александрию с первыми лучами солнца.

Он поднялся на крышу и с нее легко разглядел поднимавшийся над домом историка столб дыма. Оттуда доносились крики и звон пожарного колокола. Удовлетворенный увиденным, Бион решил ненадолго прилечь. Сон перед дорогой не будет лишним. Убийца знал, куда отправится теперь.

24

– Я нашел то, что искал.

Услышав эти слова Туты, я подумал, что он разыскал Хенсу.

Увы, нет. Мальчишка говорил о пристанище, которым был дом, где жили его мать и сестра.

Мы направились в город. Наш путь пролегал мимо базаров. Я впитывал краски и звуки Фив. Над головой ярко светило солнце, которое не замечало разницы между процветающим Завти и Фивами. Казалось, древняя столица так никогда и не избавится от шрамов, оставшихся после мятежей прошлого. По сравнению с жителями Завти, фивяне выглядели угрюмее и почти не улыбались. Или все это – плод моего воображения? Одно я мог сказать с уверенностью: мы – грязные и истрепанные после дороги – своим обликом мало отличались от них.

Тута привел нас в трущобную часть города, где дома стояли вплотную друг к другу. Нас повсюду сопровождало зловоние. Возможно, это «благоухал» Нил, но, скорее всего, причиной были сточные канавы на улицах.

– Мамуля, вот люди, о которых я тебе рассказывал, – сказал Тута, приведя нас в свой дом.

Внешне он ничем не отличался от ветхих соседних строений, однако внутри дом сиял чистотой и был полон любви. Это ощущалось сразу же, стоило переступить порог. Казалось, здесь светило свое солнце.

Мать Туты была крупной, внушающей уважение женщиной с открытой улыбкой. В ее глазах светились те же озорные огоньки, какие я замечал во взгляде ее сына. Рядом стояла девочка лет пяти – уже достаточно большая, чтобы не прятаться за материнский подол. Но не стоило забывать, чего насмотрелась эта кроха, когда отец жил вместе с ними. Девочка смотрела на нас с настороженным любопытством, но без страха. Тута подошел к ним и встал с другой стороны. Глядя на этих троих, было трудно поверить, что они имеют какое-то отношение к пьянице и негодяю, оставшемуся в Завти. Обычная семья. Но, присмотревшись повнимательнее, я заметил в них признаки мрачного прошлого, оставленного позади в надежде на лучшую жизнь.

– Меня зовут Байек. Я – сын Сабу из Сивы, – представился я, отвечая на кивок Туты.

– А меня зовут Айя. Родилась в Александрии, но сейчас тоже живу в Сиве.

Мать Туты с серьезным видом выслушала наши слова, затем представилась сама. Ее звали Ими, а дочку – Кия.

– Хочу поблагодарить вас за сына. Вы спасли его от этого жуткого человека, – сказала она.

Я улыбнулся Айе и поспешил объяснить, что сделал это не один. Когда Ими услышала, как Айя ударила Панеба (так звали отца Туты) кирпичом по голове, она долго и внимательно смотрела на мою спутницу. Смысл этого взгляда мне было не понять.

– Упуаут – бог-покровитель Завти – свел нас с твоим сыном. Надеюсь, боги Фив будут столь же добры к нам и помогут исполнить нашу миссию, – сказал я, выбрав подходящий момент.

– Я слышала, ты разыскиваешь подругу детства, которая когда-то жила в Сиве, – отозвалась Ими. – А теперь эта девушка живет здесь вместе с ее соплеменниками. Я правильно поняла?

– Да, – почти хором ответили мы с Айей, хотя вопрос был обращен ко мне.

– Тогда вы погостите у нас до тех пор, пока не найдете их. Если кто и может их разыскать, так это мой сын. Он замечательно умеет находить общий язык с людьми, на которых косо смотрят.

Женщина с шутливой укоризной посмотрела на сына. Тута скривился, не зная, покраснеть ему или улыбнуться.

– Но я бы посоветовала сходить в Кармакский храм, – продолжала Ими. – Там есть жрица, которая, я уверена, обязательно вам поможет. Но вот удастся ли вам поговорить с ней – большой вопрос.

Я не понял ее слов. Заметив это, Ими перестала улыбаться и глубоко вздохнула.

– Думаю, по пути сюда вы заметили, в каком подавленном состоянии находятся Фивы. Греки жестоко обходились с нами в прошлом, да и нынче их отношение не изменилось. А это поднимает в горожанах не лучшие чувства: ненависть, пренебрежение, зависть. Помните об этом, когда будете гулять по городу.

На следующий день Тута отправился знакомиться с городским дном Фив. К вечеру он вернулся, полный непонятного нам возбуждения.

– Я слышал, эта жрица – женщина очень умная и загадочная, – тараторил Тута, показывая, в каком направлении нам идти. – Не всем она помогает, но вам обязательно поможет.

Улыбнувшись на прощание, Тута умчался, а мы с Айей отправились в храм.

Мы шли не спеша. Хотелось почувствовать этот странный обветшавший город и тех, кто в нем жил. Как и несколько дней назад, когда мы впервые увидели Фивы, нас опять поразила их бесцветность. А ведь когда-то город искрился, переливался красками. Колонны, столбы, стены хранили следы некогда ярких росписей. Время, солнце и общее запустение стерли их в пыль. Краска, покрывавшая резные статуи и основания колонн, потускнела и облупилась. Грустное напоминание об эпохе процветания и богатства.

Неизменной оставалась только здешняя природа. Кое-где зеленела листва деревьев. Иногда между домами мелькала сверкающая гладь Нила. Жители Фив выглядели под стать домам: одежда большинства из них была поношенной и тоже выцветшей.

– Ты ничего не замечаешь? – спросила Айя.

– Вроде нет. А что?

– Ими права. – Айя понизила голос. – В городе ощущается какая-то напряженность.

– Ты говоришь про состояние улиц?

Кое-где стены домов покрывали латинские и греческие надписи: грубые, оскорбительные. Те, кто их писал, выплескивали свое недовольство и отчаяние. Эти надписи лишь усугубляли неприглядный вид улиц.

– Я не только о видимом, но… – Айя потерла пальцы, словно проверяла качество трав. – Я про ощущение. Кажется, весь город находится на грани срыва.

Вскоре нам встретились греки, за которыми плелись наемные слуги-египтяне, потом еще один грек из числа знати. Его сопровождал целый отряд египетских телохранителей. Горожане с неприязнью косились на чужестранных хозяев, а греки этого либо не замечали, либо не придавали значения.

Наконец мы добрались до Аллеи сфинксов. Солнце прожаривало этих громадных черных кошек, поставленных по обеим сторонам последнего отрезка пути к Карнакскому храму. Нас так и обдавало волнами жара, идущими от их каменных тел. На подходе мы остановились и какое-то время зачарованно смотрели на здания, дворы и площади, которые вместе и составляли Карнакский храм. Подобно городу, они тоже знавали лучшие дни, однако и сейчас оставались праздником для глаз. Здешние колонны были вдвое выше всех, что попадались нам по пути сюда, и втрое шире. И резьба, украшавшая их, была изящнее и затейливее.

Мы поднялись по ступеням, прошли внутрь. Увидев храмовых слуг, спросили, как найти жрицу. Они поглядели на нас с легким любопытством и указали куда-то вглубь храма, где находилось внутреннее святилище.

Пройдя мимо высоких колонн и потускневших мраморных украшений, мы встретили еще одного человека, одетого несколько богаче, чем слуги.

– Мы хотели бы повидать жрицу, – учтиво произнесла Айя.

Я стоял рядом. Мне не требовалось изображать благоговейную преданность богам. Храм заметно повлиял на мое состояние.

Человек оглядел нас с ног до головы. Вся его поза выражала нескрываемое презрение. Накануне мы тщательно вымылись, и тем не менее он счел нас недостойными встречаться со жрицей, а потому покачал головой и уже собирался попросить нас покинуть храм, когда из глубины зала прозвучало:

– Стойте.

На мгновение мы замерли, а затем увидели, как из сумрака вышла та, кто велела нам остаться.

25

Шелка, золото и общее великолепие жрицы едва не лишили меня дара речи. «Вот оно, настоящее богатство красок и роскошь одежд», – подумалось мне. Но чем ближе женщина подходила к нам, тем отчетливее я видел, что одеяния эти далеко не новые и успели износиться, а позолота на жезле и высоком головном уборе отшелушивается. Эта женщина во многом повторяла судьбу разрушающегося храма и самих Фив. Я задумался о том, какое влияние оказывает она на город. Но даже обветшалые одежды и потрескавшаяся позолота не могли притушить ощущение величия, исходящего от жрицы. В ее манере держаться не было никакой подавленности, а в неторопливом, уверенном повороте головы и брошенном на нас взгляде – ни намека на поражение, нанесенное Египту. Ее приказ никуда не двигаться явно касался не только нас, но и ретивого служителя.

– Я Нитокрис, божественная супруга Амона, верховная жрица Фив и хранительница Карнакского храма. Что привело вас сюда? – спросила она.

– Я Байек из Сивы, – склонив голову, представился я. – А это моя спутница Айя из Александрии.

Мы переглянулись, и Айя кивнула. Я отошел, позволяя своей спутнице продолжить диалог. Айя бывала в александрийских храмах и, как мне думалось, лучше меня могла объяснить верховной жрице цель нашего прихода.

– Мы вместе приехали из Сивы, – успела произнести Айя и умолкла под понимающим взглядом Нитокрис, словно та уже все знала. – Мы разыскиваем защитника нашей деревни по имени Сабу. Байек – его сын. Возможно, Сабу нет в Фивах, но мы надеемся найти здесь нубийку Хенсу. Она вполне может сейчас находиться в городе вместе с соплеменниками. Не исключено, что Хенса подскажет нам, где искать Сабу.

– Очень может быть, – ответила Нитокрис.

Отпустив слугу, она повела нас к скамье у стены.

– Так, значит, ты – сын защитника, – произнесла верховная жрица.

В ее устах это прозвучало утверждением, а не вопросом. Я молча кивнул.

– И в один прекрасный день ты тоже надеешься стать защитником?

Я даже не успел ответить. Губы Нитокрис скривились в снисходительной усмешке.

– Да, – сказал я. – Отец учит меня всему, что знает сам, чтобы в дальнейшем я занял его место.

– То есть однажды ты станешь защитником Сивы. Это все, что он тебе сказал?

Вопрос был задан спокойно, без суждений и домыслов, однако я тут же насторожился:

– Разве есть еще что-то, о чем мне надлежит знать?

На губах Нитокрис вновь появилась улыбка, хотя ее взгляд остался серьезным и внимательным.

– Да, тебе еще многое предстоит узнать.

Такой ответ я мог бы получить от любого взрослого человека: дескать, мне надо узнать жизнь, людей и еще много чего. Однако жрица намекала на что-то вполне определенное. Нитокрис держалась без высокомерия, не пыталась загадочными словами вызвать у меня восхищение.

– Твоя подруга Хенса. Возможно, от нее ты узнаешь ответы, которые жаждешь получить. Если такое случится, приди сюда вновь. Нам будет о чем поговорить.

Неужели это все и нам пора уходить? Мне очень хотелось еще какое-то время пробыть в обществе верховной жрицы. Каждое слово этой удивительной женщины несло мудрость. Будто уловив мои чувства, Нитокрис посмотрела на меня.

– Я – божественная супруга Амона, – сказала жрица, отвечая на не заданный мной вопрос. Веселость, промелькнувшая в ее глазах, вновь сменилась предельной серьезностью. – Я надеюсь, что однажды Фивы снова поднимутся и обретут былую силу.

– Ты хранишь верность путям прошлого – путям фараонов? – спросила Айя.

Мою спутницу снедало любопытство. Попав сюда, Айе хотелось побольше узнать обо всем.

– Я храню верность путям богов. Путям, приносившим благо людям, – просто ответила Нитокрис. – Я верна Амону, который правит, прислушиваясь к бедным, а не угнетая их. Амон не настаивает на поклонении ему, предпочитая самому служить людям.

– Но Египет сейчас идет по новому пути, – сказала Айя.

Чувствовалось, ее заинтересовал разговор со жрицей, хотя логика философов для Айи была предпочтительнее политических устремлений жречества.

– Из Александрии доходят вести, что Птолемей Авлет продает Египет римлянам, чтобы самому остаться у власти.

Нитокрис засмеялась негромким, уверенным смехом.

– Разве Египет не завоевывали прежде? Персы, нубийцы, греки. Однако наша страна меняет природу завоевателей. Наш народ выдержит и это. Мы изменим римлян, как изменили Александра. И сохранение Египтом силы зависит от нас.

– От нас? – переспросил я.

– Да, сын защитника.

Взгляд Нитокрис вновь посуровел, а ее рука на мгновение коснулась моего плеча.

– Быть может, вскоре ты поймешь, что под твоей защитой находятся не только сиванские храмы.

Жрица встала со скамьи. Наша встреча окончилась. Уходя, я уже думал о времени, когда вернусь сюда вновь и получу ответы на вопросы, еще не появившиеся в моей голове. Айя задумчиво шла рядом. Каждый из нас был погружен в свои мысли.

Меж тем Тута продолжал поиски Хенсы. Проходили недели. За это время мы с Айей успели лучше узнать Фивы. Иногда мы присоединялись к Туте, бродя по улицам и переулкам и расспрашивая о Хенсе. Но чаще мы уходили куда-нибудь на окраину и там упражнялись на деревянных мечах. Мы выстрогали их сами, чтобы хоть так поддерживать навыки ведения боя.

По вечерам мы собирались возле очага в доме Туты. Если вечер был теплым, выходили наружу. Мы пили молоко, пиво или вино. Кия привязалась к Айе. Ими только радовалась, глядя, как дочь сидит рядом с гостьей, подтянув коленки и положив голову на тунику Айи.

Тута вновь обрел семью, и, хотя мы были чужими в его доме, к нам относились как к знатным гостям. Айя не меньше моего наслаждалась этим временем.

Я был счастлив. Конечно же, мне хотелось найти Хенсу и отца, хотелось снова поговорить с верховной жрицей. И вместе с тем мне нравилась простота этой новой жизни и ее повседневные радости. Мы уже привыкли каждый вечер слышать от вернувшегося Туты, что и сегодня он не нашел Хенсу.

– Но ты не беспокойся, господин. Я обязательно ее найду, – говорил он. – Если сейчас она в Фивах или когда-то приезжала сюда, я найду ее следы.

Интересно, много ли рассказал Тута матери и сестре об обстоятельствах нашей с ним встречи? Этот вопрос постоянно всплывал у меня в мозгу. И однажды я получил ответ. Как-то вечером мы сидели во дворе, попивая вино из глиняных чашек и слушая звуки, доносящиеся с окрестных улиц. В разговоре, который мы вели, возникла пауза. Это тоже было привычно. Я ждал, пока кто-то заговорит, и вдруг увидел, что Ими странно поглядывает на Айю. Такой же взгляд был у матери Туты, когда мы впервые появились в ее доме.

Кия сидела рядом с Айей в своей обычной позе: опустив голову на грудь старшей подруги и посасывая большой палец. Однако и она почувствовала этот странный взгляд матери и мгновенно выпрямилась, недоумевая, что же случилось.

– Так, значит, ты ударила моего мужа кирпичом по голове? – спросила Ими.

От этого пристального взгляда Айе стало не по себе.

– Да, ударила. Это было… Это было не просто так. Иначе он бы…

– Мама, я же тебе рассказывал, – вмешался Тута и тут же замолчал, увидев материнский палец, поднесенный к губам.

– Я помню твой рассказ, малыш Тута. Я просто хотела услышать это от самой Айи, только и всего. Ее слова.

Айя оторопело взглянула на меня, не зная, как себя вести.

– Ты ведь могла его убить, – продолжала мать Туты.

Айя громко сглотнула. Она не понимала, куда клонит Ими и что хочет услышать. Насколько я знал, моя подруга не жалела о содеянном. И в то же время ей не хотелось огорчать хозяйку.

– Я всего лишь пыталась спасти Байека, – наконец произнесла Айя. – А Байек пытался спасти Туту.

И вдруг Ими громко расхохоталась. Она раскачивалась из стороны в сторону, ударяя себя по коленям.

– Ты неправильно меня поняла. Панеба следовало бы убить!

– Думаю, наутро у него очень сильно болела голова, – улыбнулась Айя, почувствовав облегчение и даже некоторую гордость.

– Ну, к больной голове ему не привыкать. Быть может, ты так встряхнула ему мозги, что его поведение изменилось в лучшую сторону. Правда, я в этом сомневаюсь.

– Мама, его поведение никогда не изменится, – сказал Тута, печально качая головой.

– Да где уж ему. Таких драчунов, как он, ничто не изменит.

– Он не просто драчун, мама, – возразил Тута. – С тех пор как ты уехала, он стал еще хуже.

– Главное, его здесь нет, – заключила Ими, ласково глядя на сына. – И теперь он ничего не может нам сделать.

Мы продолжали упражняться, а Тута – искать, пока однажды он не вбежал в дом, крикнув с порога:

– Я нашел то, что искал!

На этот раз он точно говорил о Хенсе.

26

Итак, Хенсу мы нашли. Еще немного, и я снова увижу подругу детства. Какие чувства вызывала у меня предстоящая встреча? Я и сам толком не знал. Когда-то Хенса и ее соплеменники жили в шатрах с деревянными опорами, на которые натягивалась яркая разноцветная ткань. Такие жилища порой стояли на одном месте годами, однако в любой момент их могли разобрать и перевезти куда-то еще. В этом и заключалась особенность кочевого образа жизни. Я помнил, как огорчился, придя на знакомое место и не увидев шатров. Мне было жаль терять подругу, но нельзя сказать, что случившееся так уж сильно меня удивило. Нубийцы были странствующим народом, не привязанным к какой-то одной местности.

Разумеется, я скучал по Хенсе. От нее я узнал буквально все о выживании в пустыне. Наши отношения были… не скажу, чтобы странными, но встречающимися нечасто. Какая еще девчонка из кочевого племени взялась бы обучать мальчишку, привыкшего к оседлой жизни в оазисе, навыкам, без которых в пустыне и шагу не ступишь? И мы с Хенсой по-настоящему сдружились. Вспоминая прошлое, я был вынужден признать: маленькая кочевница во многом вылепила из меня воина и сделала это гораздо раньше, чем отец, когда он наконец-то взялся за мое обучение.

– Я уже и сам начал думать, что эти нубийцы – не более чем выдумки, – увлеченно болтал Тута, ведя нас в сторону реки. – Кого ни спросишь – да, слышали про каких-то нубийцев в Фивах, однако сами не видели. Я только потом сообразил: их нужно искать не в самом городе, а рядом с ним. Это меня и надоумило проверить одно местечко. Нубийцы там жили. Я почти уверен. Живут ли сейчас? Другой вопрос. Этого никто не знает.

– Ты хорошо потрудился, Тута, – с восхищением сказала Айя.

– Приятно, когда тебя хвалят, – расплылся в улыбке мальчишка.

Он знал, что Айя скупа на похвалы. Но эту похвалу, как и улыбку Айи, он честно заработал.

Идя с Тутой, мы все время ждали, что вот-вот увидим шатры нубийцев. Но он вывел нас за пределы Фив и свернул к реке. Миновав камыши, которыми порос берег, мы оказались на причале лодочника. Судя по тому, как они с Тутой поздоровались, мальчишка хорошо его знал.

Отталкиваясь шестом, лодочник перевез нас на другой берег, к некрополю. Отсюда души умерших начинали свое странствие в Дуат – загробный мир.

Тута перестал болтать и даже скривился. Некрополь был для него малознакомым местом. Мы двинулись вперед и через какое-то время остановились перед гробницей, уходящей под землю.

Закусив нижнюю губу, Тута молча указал нам на гробницу и отошел. Может, он думал, что мы с Айей сразу же прыгнем вниз? Вместо этого мы недоверчиво посмотрели на него.

– Они что, внизу? – спросил я.

Тута кивнул.

– Но такого… просто не может быть.

– Они там, – утверждал Тута.

– Откуда ты знаешь? – спросила Айя.

Я оглянулся вокруг. Эта гробница несколько отличалась от остальных гробниц некрополя и была больше похожа на естественную пещеру с квадратным входом. В нескольких шагах от него находилась расщелина, на которую кивком указал нам Тута. Мы подошли к ней поближе и увидели тонкую струйку дыма, тянущуюся оттуда.

– Я прислушивался, – прошептал Тута. – Они точно там. Несколько человек.

Я по-прежнему отказывался верить. Такое просто не укладывалось в моей голове.

– Как они могли устроить себе жилище в гробнице? – вырвалось у меня. – Это… это неправильно.

– Да, это ужасный грех, – печально вздохнув, согласился Тута.

– Не смешите меня, – заявила Айя. – Тута, ты знаешь, чья эта гробница?

– Понятия не имею, – ответил Тута. Но поскольку моя спутница продолжала пристально на него смотреть, продолжил: – Может быть, это…

– …ничейная гробница, не так ли? Они бы не посмели устроить себе жилье, если бы там был кто-то захоронен.

Я пригляделся к стенам, думая найти хоть какие-то знаки, указывающие на принадлежность гробницы. Их не было, но легче мне от этого не стало.

– И все равно, – бормотал я, – устраивать себе дом здесь…

Легкая улыбка Айи заставила меня умолкнуть.

– Ты хочешь сказать, жить в гробнице – это святотатство. А по-моему, вполне разумное решение. Некрополь – единственное место, где никому не придет в голову тебя искать. Разве что Туте.

Слова Айи подвели черту в наших спорах. Во всех своих чувствах на этот счет мне придется разбираться в одиночку.

Тута, радуясь любому поводу заслужить похвалу Айи, улыбался во весь рот. Его щеки возбужденно пылали. Мы вернулись ко входу в гробницу.

– И что нам теперь делать? – спросил я.

А вдруг находящиеся внизу – совсем не нубийцы? Но даже если это они, какова вероятность, что и мой отец тоже там?

– Я не знаю, – честно ответил Тута.

– Они могут не пустить нас к себе, – сказал я.

– Даже если и пустят, откуда ты знаешь, что они не убьют нас, едва мы там появимся? – спросила Айя.

Наше беспокойство передалось и Туте. Он явно не думал, что дело может принять такой оборот.

– Постойте. Не от вас ли я узнал, что не так давно нубийцы были добрыми друзьями Байека?

Пришлось ему объяснить, что «не так давно» было десять лет назад. Люди со временем меняются, меняются и условия их жизни. Нубийцам вовсе не хотелось, чтобы кто-то знал об их тайном жилище да еще являлся туда без предупреждения. Вся наша затея показалась мне очень скверной.

Но, если подумать, чего еще мы ожидали? Туте не терпелось привести нам этот довод. И был ли у нас выбор?

Пока мы стояли возле входа и пытались решить, как поступить дальше, судьба приняла решение за нас. В проеме появилась девушка с копьем и, щурясь от солнца, произнесла, глядя на нас:

– Ну, здравствуй, Байек.

Я мгновенно узнал этот лукавый блеск в глазах и покраснел, робко подняв руку в знак приветствия. Сколько раз Хенса учила меня говорить шепотом и рассказывала, как распространяется звук в замкнутых пространствах?

27

Хенса выбралась на поверхность. Мне подумалось, что она ничуть не изменилась с нашей последней встречи: вплетенные в волосы цветные косички, перья, племенные шрамы. Та же осанка, те же темные дымчатые глаза, тот же взгляд, не допускающий возражений.

Но она стала старше. И не только по возрасту. Девчонкой она носила ожерелье из костей. Прочие трофеи вплетала в волосы. А сейчас?

– Здравствуй, Хенса, – сказал я и, указав на ожерелье из львиных зубов и бивень носорога, вплетенный в волосы, добавил: – Ты вытянулась, приобрела силу и опыт.

Она лишь кивнула. Вот тогда-то я почувствовал иную перемену в ней: некоторую отрешенность и озабоченность, которых у нее не было в детстве. Казалось, за эти годы она взвалила себе на плечи заботы целого мира.

И улыбка теперь играла только на ее губах, не достигая глаз. Но это не помешало Хенсе тепло и искренне меня приветствовать, восклицая: «Мой друг и брат». Дождался я от нее и похвал. Хенса сказала, что я вырос и возмужал. Она даже потрогала мои мускулы, проверяя их крепость. Затем настал черед моего снаряжения, которое она тоже одобрила (это было видно по ее лицу). Когда мы виделись в последний раз, я был мальчишкой. Теперь я вырос и превратился в воина.

Я познакомил Хенсу с Тутой и Айей. Девушки внимательно разглядывали друг друга. В характерах обеих было достаточно схожих черт, а вот представления о жизни очень сильно разнились.

– Ты что-нибудь знаешь о нем? – спросил я первым же делом.

– О ком? – явно не поняла вопроса Хенса.

– О моем отце.

Мой ответ еще больше ее изумил.

– А с какой стати я… Погоди, так ты пришел сюда в поисках своего отца?

Я попытался совладать с волной досады.

– Ты не шутишь? – спросил я, понимая, что более дурацкого вопроса задать невозможно. – Значит, ты не получала никаких вестей от моего отца и его здесь нет?

Хенса смущенно покачала головой:

– Пойми, Байек, если бы твой отец приезжал в Фивы, я бы это знала. Но приехать он мог лишь по моей просьбе, а я его об этом не просила. И не отправляла никаких посланий от своего имени. Расскажи-ка мне, в чем дело.

Она подошла ко входу в гробницу.

– Идемте вниз. Угощу вас пивом.

– Так ты действительно здесь живешь? – спросил я.

Хенса кивнула, чуть скривив губу. Ее удивило мое щепетильное отношение к подобным вещам, но я не смог сдержаться:

– Это же гробница. Священное место.

Хенса покачала головой и начала спускаться, держась рукой за стену.

– Разграбленная гробница перестает быть священной, – пояснила она. – Да и вообще почитание гробниц осталось в прошлом. Идем.

Даже не знаю, чтó я ожидал увидеть, когда мы, оставив солнце за спиной, двинулись вниз. Наверное, представлял себе темный, сырой и тесный каменный мешок. Гробница же оказалось пещерой, чей потолок был низким, но позволял стоять во весь рост. Нубийцы затянули его пестрой тканью своих шатров. Я узнал расцветку, которую давно видел в Сиве, и меня захлестнуло тоской по дому. В пещере было тепло, но не жарко. В дальнем конце ее горел огонь, создавая ощущение почти домашнего уюта, хотя слово «домашний» никак не вязалось с местом, где мы находились. Огонь в очаге не был единственным источником света. На стенах висели светильники. Я почти забыл о том, что мы находимся в гробнице.

Число нубийцев заметно уменьшилось. Это первое, что бросилось мне в глаза. Возле стены, закутавшись в платок, сидел старик. Его лицо было испещрено шрамами. Подняв голову, он взглянул на нас, но без особого интереса. Возможно, потому, что его донимал кашель. Парень, по виду ненамного старше Хенсы, сидел рядом со своей беременной ровесницей. Еще одна женщина постарше хлопотала возле очага.

Неужели это все?

– Как видишь, – сказала Хенса, заметив перемену в моем лице.

Оказалось, что кашляющий старик – ее дед, старейшина племени. Женщина возле очага – ее мать. Парня звали Сети. Беременная ровесница была его женой. Отсутствовал лишь их разведчик по имени Нека. Полдюжины человек – это все, что осталось от племени Хенсы.

Как я ни пытался, мне не удалось скрыть охватившее меня потрясение. В детстве я не был знаком ни с кем из соплеменников Хенсы. Приходя к ней, я просто слонялся вокруг лагеря и ждал появления своей подружки. Но тогда нубийцев было больше. Может, дюжина или полторы. Их лагерь был полон ярких красок. В нем чувствовалась жизнь. Кое-что от той жизни сохранилось – скажем, ткань под потолком. Мне показалось, что над соплеменниками Хенсы довлеет тягостное сознание своей малочисленности.

– А где остальные? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

Каждое слово передавало смятение, охватившее меня.

– Мертвы или покинули нас, – буднично ответила Хенса.

– Как это?

Хенса устало взглянула на меня:

– Ответ прост: война, которой не видно конца. Но вначале давайте сядем, угостимся пивом и кое-что проясним. Я хочу знать, как ты оказался в Фивах и почему спрашиваешь о Сабу.

Мы уселись возле очага. Хенса разлила пиво. Первым рассказчиком стал я, поспешив заверить Хенсу, что с тех пор, как ее племя покинуло Сиву, в оазисе почти ничего не изменилось.

– Отец начал тебя обучать? – спросила она.

– Начал, однако дело подвигалось медленно. Он постоянно твердил мне, что я не готов. По мнению Рабии, эти сомнения появились у него после нападения разбойников Менны. Отца тревожило, что он толкает меня на путь, по которому шел сам.

Постепенно я добрался до его спешного отъезда, заставившего жителей Сивы теряться в догадках. Рассказал о попытках узнать причину такого поведения отца у Рабии и о ее туманных словах, о своем решении отправиться вслед за Сабу и, наконец, о желании в будущем самому стать защитником Сивы.

– Значит, ты по-прежнему хочешь защищать родной оазис и его жителей? – напрямую спросила Хенса.

– Да, – ответил я.

Мой голос был полон уверенности. Теперь я точно знал, что действительно этого хочу. Все сомнения и колебания исчезли.

– Я изменился, – заявил я Хенсе. – Возможно, раньше это было чем-то вроде игры, но сейчас я знаю, что хочу быть защитником Сивы и идти по стопам отца.

– И ты думаешь, что знаешь свою судьбу? – спросила Хенса.

Возможно, это был даже не вопрос, а утверждение, но я вдруг поймал на себе ее пристальный взгляд. Пусть смотрит. Моя уверенность не ослабла.

– Я знаю свой путь, – сказал я Хенсе, глядя ей прямо в глаза. – Вначале учиться у отца всему, чему он может меня научить, а в дальнейшем быть защитником Сивы. Это все, чего я хочу.

«И чтобы Айя была рядом», – мысленно добавил я.

– Что тебе известно о меджаях? – спросила Хенса.

Ее вопрос не вызвал у меня ничего, кроме оторопелого взгляда. За меня ответила Айя, за что я был ей благодарен.

– Значит, они? – воскликнула девушка.

Хенса кивнула, оценив своевременное вмешательство моей спутницы, но продолжала смотреть на меня.

– Дело вот в чем, Байек: если ты ничего не знаешь о меджаях, ты ничего не знаешь и о своем пути. Твои представления… я уж не стану заходить далеко и называть их ложными, но они – далеко не вся правда.

Я вовремя подавил раздражение, грозящее превратиться в гнев.

– Тогда почему бы тебе не рассказать мне всю правду?

И Хенса рассказала.

Тогда я многое понял.

28

– Твой отец – меджай.

Я громко сглотнул. Я даже не знал, что означает это слово, и тем не менее сказал:

– Он никак не может быть меджаем.

В каждом моем слове звучало замешательство.

– И тем не менее, Байек, твой отец – меджай.

– Но их же не существует, – торопливо проговорила Айя. – Меджаи вымерли давным-давно.

Айя хоть что-то знала о меджаях. Это вселяло в меня уверенность и успокаивало. Пока я восстанавливал внутреннее равновесие, Хенса снова заговорила:

– Они вымерли, но не все.

– Постойте! – воскликнул я. Прежде чем продолжать разговор, я должен был узнать главное. – Кто такой меджай? Солдат особой выучки? Защитник?

– Правильно, защитник, – кивнула Хенса. – Меджаи – сила… вернее, они были силой, заставлявшей людей с уважением относиться к гробницам. Будучи защитником, твой отец поклялся оберегать храмы Сивы, а вместе с ними и все селение от любых враждебных сил. Это и есть цель меджаев. Но ты должен понимать, что их цели простираются гораздо дальше. Твой отец – защитник всего Египта, а не только Сивы.

– Как это понимать? – недоверчиво спросила Айя.

– Наши враги упорно зовут образ жизни меджаев «старым путем», как будто «старое» непременно значит «плохое».

Сполохи очага плясали в такт словам Хенсы, которые я силился понять всей душой. Я взглянул на Айю, молча прося задавать вопросы. Она была такой же частью происходящего, как и я.

– Но, быть может, «старый путь» действительно отжил свое, – сказала Айя, выпрямляясь во весь рост.

Ее слова нельзя было назвать вызывающими, однако прозвучали они достаточно дерзко.

Хенса невозмутимо покачала головой:

– Изъяны есть у каждого мировоззрения, будь оно старым или новым.

Хенса обладала многими достоинствами, одним из которых было знание и понимание людей. В каждом ее слове ощущалась уверенность.

– Старые представления, конечно же, нуждались в обновлении. И мировоззрение тоже требовало пересмотра. Но… – Она подняла палец. – Оно продержалось не одну сотню лет. Именно столько времени господствовало представление, что мы приходим на землю, дабы совместно трудиться и верить в богов, а не только накапливать богатства и стремиться занять более высокое положение в обществе. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. – Хенса повернулась к Айе. – Ты считаешь себя образованной и просвещенной. Возможно, ты вообще отказалась от богов.

– Я не отказывалась от богов, – торопливо возразила Айя, хотя мы оба знали, что она лукавит.

В отличие от слов Хенсы, слова Айи казались пустыми. Даже Тута удивленно покосился на нее.

Но Хенса улыбнулась:

– Хорошо, когда у человека много вопросов. Знаю, ты считаешь это признаком образованности и просвещенности. Я вполне могу тебя понять.

Что я слышу? Когда-то Хенса нещадно отчитывала меня за докучливые вопросы, мешавшие учебе. Увидев мои изогнутые брови, она в ответ закатила глаза и ловко подтолкнула камешек. Он ударился о мою ногу и отскочил в огонь.

– Тише ты! – услышал я такие знакомые слова и сам озорно улыбнулся, вновь почувствовав себя в знакомой обстановке. – У моих соплеменников тоже есть вопросы. Они есть у всех. Перемены дают рост. Только так и можно выжить. Но это не значит, что нужно отринуть все без разбору.

Хенса отрешенно посмотрела на пламя.

– Ритуалы и традиции несут в себе благо. Моим соплеменникам они помогали выжить. Мы и сейчас уповаем на них. Однако мы никогда не допустим, чтобы традиция становилась ярмом, которое мешает двигаться и тянет вниз.

Хенса согнула пальцы, изображая погонщика, который силится удержать воловью упряжку.

– Безвылазно жить в городе – это ведь тоже разновидность застоя. Город поощряет себялюбие, продажность, мздоимство. Не спорю, города красивы.

Хенса лукаво улыбнулась Айе, а в ее глазах блеснуло восхищение.

– Но в городах процветает и много дурного. Они способны превратиться в мирок, где богатые и имеющие власть ублажают себя, ставя памятники собственному тщеславию. Иногда они ухитряются весь город превратить в памятник себе.

– Это не боги оставили нас, – сдавленно произнесла Айя и вздохнула. – Это мы оставили богов.

Прежде я никогда не слышал от нее таких слов. Но чувствовалось, мысли об этом появились у нее не сегодня. Хенса с симпатией посмотрела на Айю и снова обратилась ко мне:

– Во все это, Байек, верит твой отец, являясь меджаем. В это верит и наше племя. В Египте достаточно тех, кто верен идеалам меджаев. Наш разведчик Нека рассказывал об одном узнике, которого держат на острове Элефантина. Этот человек во всеуслышание заявил о своей приверженности меджаям. Да, Байек, по всей стране есть островки сопротивления. Однако все те, кого влекут пути меджаев, нуждаются в водительстве. Они могут и не знать, что вести их может не каждый, кто разделяет меджайские принципы, а истинные меджаи. «Истинные» – значит «наследственные». Понимаешь, Байек? И в будущем таким вождем можешь стать ты.

Мне вспомнились слова верховной жрицы: «Быть может, вскоре ты поймешь, что под твоей защитой находятся не только сиванские храмы». Я вдруг наполнился ощущением настоящей цели.

– Но я не готов.

– Настоящие вожди никогда не бывают готовы. – Хенса наклонила голову, изучающе глядя на меня. – Согласна, тебе придется еще многому учиться, прежде чем ты сможешь вести за собой других.

Она прислонилась к стене. Пламя продолжало свои пляски. Его отсветы играли и на лице Хенсы. Весь ее облик убеждал меня, что я поступаю правильно. Я обозначил свой путь и следовал по нему. Лицо Хенсы выражало сейчас нечто более глубокое, чем чувства, с которыми мы ежедневно сражаемся, чем наши обычные человеческие горести и страдания. Нет, это была глубина и древность, недосягаемая для повседневной суеты. И еще – большой пласт знаний. Я испытывал нечто подобное, хотя мои чувства были гораздо поверхностнее. Неуверенность и сейчас кусала меня за пятки, но я хотел больше узнать о меджаях. Я хотел помогать людям – людям всего Египта. Я испытывал радость; я был полон рвения и решимости. Меня захлестнула уверенность: наконец-то я нашел свой путь. Нужно лишь продолжать учиться, раздвигая свои нынешние пределы.

– Ты тоже входишь в число меджаев? – спросил я Хенсу.

– Разумеется, нет, – покачала головой девушка и даже изумленно фыркнула. – Я и мои соплеменники ни к кому не примыкаем. Но уже очень давно мы обнаружили, что наши принципы тесно соприкасаются с принципами меджаев, а наше мировоззрение такое же, как у них.

– Мой отец – кто он для вас?

– Союзник.

– Я кое-что поняла! – вдруг воскликнула Айя. – Так оно и есть. Сабу видел во мне сторонницу новых путей. Тех самых, что уничтожили меджаев. Потому он и затягивал обучение Байека…

– Нет, – перебила ее Хенса, – хотя я сама это поняла далеко не сразу.

Она как-то странно посмотрела на меня, затем пожала плечами.

– Быть меджаем – это нечто большее, чем ты или я. Это связано со всеобщим благом. Это способность видеть дальше сегодняшнего дня, дальше завтрашнего, дальше будущей недели и будущего месяца. Меджай не гадает, какой будет жизнь через десять или пятьдесят лет. Меджай – это образ жизни, способ бытия. Это умение сказать, что ты отвергаешь ценности, навязанные тебе обществом, которое ты больше не поддерживаешь. Это возможность острее почувствовать свое единство с миром и людьми. Это готовность, если понадобится, отдать все и всем пожертвовать.

Хенса умолкла и снова передернула плечами.

– Потому-то, как мне думается, Сабу и затягивал твое обучение.

Айя внимательно слушала слова Хенсы, и в ней пробуждалось новое понимание. Хенса была непревзойденной охотницей. Мне очень повезло с такой учительницей. Но меня еще тогда удивляло ее искусство понимать людей. Даже не удивляло, а приводило в какой-то трепет. Однако в те годы я не понимал того, о чем Хенса пыталась мне рассказать. Не просил ее разъяснений. Ее и так раздражала моя тупоголовость.

– Тогда почему он уехал? – вдруг услышал я вопрос, сорвавшийся с моих губ. – Почему мой отец покинул Сиву?

– На этот вопрос у меня нет ответа. Я могу понять, почему Рабия послала тебя ко мне, но о причинах спешного отъезда твоего отца из Сивы я не знаю. Почему он оставил целый оазис без защиты – тоже. Разыщи отца и спроси у него сам. И еще: когда ты его найдешь, быть может, продолжится и твое обучение.

– Ты думаешь, мне суждено стать меджаем?

Спрашивая Хенсу, я немного волновался, но я дорожил ее мнением. Как-никак она была моей первой наставницей.

Нубийка засмеялась. Наверное, я заработал этот смех.

– Я знаю, что отец готовил из тебя меджая, несмотря на тревоги, обуревавшие его. Но думаю, ты успел понять: обучиться – не значит усвоить премудрости сражения, маскировки и наблюдения. Всему этому я когда-то учила тебя в Сиве. Стать меджаем означает принять новый образ жизни, изменить свое мышление. Это нельзя просто выбрать, как выбирают еду, решая закусить хлебом или рыбой. Меджай – это то, что в тебе есть.

Хенса ударила себя в грудь. В замкнутом пространстве пещеры звук получился гулкий, как от барабана.

– Только ты сам можешь это определить. Нравится тебе, Байек, или нет, но ты – сын Сабу. Свое рождение ты не выбирал, как и все, что с ним связано. А быть меджаем? Сабу может считать что угодно, но выбор – целиком за тобой. Понимаешь?

29

Какие чувства испытывал я, узнав о возможности вступить на путь меджая?

Честно говоря, тогда это казалось мне лишь немногим сложнее положения защитника Сивы. Но по странной иронии путь меджая как раз и стал причиной, мешавшей завершить мое обучение. Даже если отец и готовил из меня защитника Сивы, его сомнения и тревоги лежали в иной плоскости. Сколько же еще времени мне понадобится, чтобы постичь ценности меджаев и, если понадобится, их защищать?

С другой стороны, если бы я отверг ценности меджаев, как то сделал Египет, что бы это означало? Пусть Хенса и говорила, что сущность меджая передалась мне по наследству, я сомневался в некоем магическом пробуждении меджайских идеалов.

Человек не рождается с убеждениями, запечатленными у него в крови. Убеждения – часть нашей души и мировоззрения. В этом я не сомневался и знал, что Айя обязательно согласится со мною. Ведь именно она знакомила меня с воззрениями современных философов и поэтов. И тем не менее мне предстояло еще многое узнать.

– Что ты теперь собираешься делать? – спросила Хенса.

Я пожал плечами:

– То же, что и раньше. Пока ищу отца, упражняться в воинском искусстве самостоятельно. И учиться дальше.

Я кожей почувствовал одобрительную улыбку Айи. Потом, взглянув в ее сторону, убедился, что был прав.

– А тот меджай в Элефантине, он бы мог нам помочь? – спросила Айя.

– Сомневаюсь, что он – настоящий меджай, – ответила Хенса. – Наверняка самозванец. Нарядился в одежду меджаев, объявил о приверженности их пути, а у самого – ни понимания, ни знания истории. Таких сейчас предостаточно. И потом, как вы рассчитываете добраться до него?

– С твоей помощью, – сказал я.

Хенса кивала, раздумывая. Мои слова ее не удивили.

– Мы думали, что внезапный отъезд Сабу каким-то образом связан с твоими соплеменниками, – призналась Айя.

– Могу лишь посочувствовать, что ваши предположения не оправдались, – усмехнулась Хенса.

– Но ведь и твои соплеменники оказались в Фивах из-за моего отца? – не унимался я. – Это правда, что они решили расправиться с Менной?

Хенса кивнула.

– Тогда где сейчас Менна? Убит? Или где-то поблизости? Что с ним?

– Пока еще жив и обитает не так уж далеко отсюда, – ответила Хенса. – В своем логове он провел почти шесть лет, но, судя по всему, намеревается оттуда выбраться. Наш разведчик Нека следит за ним.

– Менну нельзя упускать! – с излишней резкостью выпалил я и тут же поморщился.

Я не имел права указывать Хенсе, как поступать, а тем более приказывать ей.

В знак согласия с моими мыслями нубийка надула губы:

– За такие слова тебе бы следовало влепить хорошую затрещину. Пока ты наслаждался солнечным светом и теплом и раздумывал, почему же отец не хочет всерьез обучать тебя премудростям сражения на мечах, мы скрывались в этой дыре. Я теряла соплеменников, гибнущих от рук приспешников Менны. Байек, мы который год находимся в состоянии затяжной, изнурительной войны. У меня нет намерения позволить Менне ускользнуть, но если ты думаешь, что, едва появившись, ты вправе указывать мне…

– Прости. Брякнул, не подумав.

Я искренне сожалел о тех словах. Воспоминания о кривоглазом разбойнике, влезшем ко мне в комнату, мрачной тенью легли на всю мою последующую жизнь. Но если с той ночи я больше не слыхал ни о Менне, ни о его головорезах… для соплеменников Хенсы этот кошмар не прекращался. И последствия были куда трагичнее.

– Значит, он существует? – наконец спросил я.

– Менна?

– То есть он – не кучка людей и не легенда? Не способ заставить детей поскорее лечь спать?

– Ни в коем случае, – ответила Хенса.

Она снова надолго умолкла, о чем-то раздумывая, вороша угли в очаге.

– Ты сумел добраться сюда и разыскать нас, – вдруг обратилась она к Туте. – А лошадь с повозкой достать сумеешь?

Тута с готовностью закивал.

Через два дня у нас появились и лошадь, и повозка.

30

Перед отъездом мы с Айей снова посетили Нитокрис. На этот раз, придя в Карнакский храм, мы сумели не попасться на глаза стражам и младшим жрецам по пути до внутреннего святилища. Верховная жрица уже ждала нас, словно знала, что мы придем. Мы прошли к той же скамье, где сидели в прошлый раз.

– Ты вернулся, – безмятежно улыбаясь, сказала Нитокрис.

Мельком взглянув на Айю, она снова устремила взгляд на меня.

– Когда в прошлый раз ты сказала…

Я умолк, догадавшись, что она и так все понимает, и тоже улыбнулся. Но безмятежности в моей улыбке не было.

– Тогда я не знал, а сейчас знаю. Мы знаем о меджаях и о том, что мой жизненный путь – нечто большее, чем быть просто защитником Сивы, – сказал я ей.

– И ты готов принять этот путь? – спросила жрица.

– Жаль, я не узнал о нем раньше.

Полумрак храма действовал успокаивающе. Из проходов дул легкий ветерок, охлаждая нам кожу. Надо ли говорить, что я был сильно раздосадован и даже разозлен многолетним сокрытием правды от меня? В храме я постепенно успокоился и понял: мне надо сосредоточиться.

– Вступление на путь меджая сопряжено с большой ответственностью, – продолжала Нитокрис. – Меджай не просто защитник и хранитель. Тебе наверняка скажут, что меджаи оберегают древние представления о мире и людях. Но обязанности меджая простираются дальше. Тебе предстоит не только охранять древние принципы и традиции. На тебя лягут заботы о поддержании равновесия и справедливости. Став меджаем, ты будешь поклоняться Амону. Ты станешь воплощением Маат – древних представлений о правде и гармонии.

Я почувствовал, как грудь распирает от скопившегося воздуха, и заставил себя выдохнуть, после чего успокоил дыхание. Наконец-то я услышал простые и ясные слова. Я получил основу, на которую смогу опереться.

– Когда-то каждый египтянин руководствовался в своей жизни принципами Маат и следовал им. Но в лихорадочной погоне за богатством и славой люди отринули Маат, как и многое другое. Знай же, Байек, сын Сабу: эти принципы – фундамент нашего блага. Становясь меджаем, ты не только обязуешься хранить их и претворять в жизнь, но и сам являешься этими принципами. Понимаешь?

Я кивнул. Слова жрицы были мне понятны. Сведения, содержащиеся в них, я мог усвоить и сделать выводы. Я обрел идеалы, к достижению которых буду стремиться. На них я построю свою жизнь. Быть честным и справедливым. Защищать невиновных. Бороться с корыстолюбцами. Сосредотачиваться на повседневных делах, не забывая о будущем.

– Думаю, ты понял, – сказала Нитокрис.

Она говорила с полной уверенностью, и в этот момент напомнила мне Хенсу, потрясающе умевшую проникать в истинную суть каждого человека. Жрица чуть наклонила голову, затем встала. Наша встреча окончилась.

– А тебе известен символ Маат? – вдруг спросила она.

Я покачал головой.

– Страусиное перо.

Когда Нитокрис удалилась, я полез в сумку, где хранилось все, что я собирал во время путешествий.

На моей ладони лежали перья. Белые перья.

Возглавляемые Хенсой, мы отправились в многодневный путь. С нами поехал Сети. Разведчик Нека так и не вернулся до нашего отъезда. Все пятеро, мы представляли собой странное зрелище: втиснутые среди мешков с припасами на повозке, которая катилась на запад от Фив.

На подступах к цели нашего путешествия пришлось двинуться кружным путем. По словам Хенсы и Сети, подъезд с западной стороны был очень опасен, и потому, когда на горизонте замаячила невысокая гора, которая и была целью нашей поездки, мы изменили направление. Сделав солидный крюк, наш отряд подъехал к логову разбойников с востока.

Оставив повозку у подножия горы, мы пешком поднялись по склону и через какое-то время достигли ровной площадки. Это место давало широкий обзор. На востоке сверкало и искрилось под солнцем море. Противоположный склон горы опускался в обширную впадину.

Мы уселись на корточки, образовав тесный кружок. Все смотрели на Хенсу, ожидая дальнейших распоряжений. Она еще на подъеме сюда потребовала соблюдать полную тишину. Сейчас Хенса приложила палец к плотно сжатым губам и выразительно посмотрела на каждого. На Туту она смотрела дольше и пристальнее всех. Путешествие будоражило мальчишку, а Хенсе не нравилась его чрезмерная возбужденность.

Девушка велела нам лечь на живот и ползти к самому краю площадки. Здесь моим глазам предстало странное зрелище. Могло показаться, будто кто-то проделал в толще горы большую, почти круглую дыру, на дне которой находилась каменная чаша. Горы служили естественной защитой этой не то долине, не то впадине. С востока туда вела единственная дорога, которая оканчивалась возле нескольких строений. Возведены они были кое-как, но тех, кто их строил, явно вполне устраивали. Чувствовалось: здесь живут, причем постоянно.

Хенса повернулась ко мне. Я лежал между ней и Айей.

– Их логово, – сказала одними губами нубийка.

Хенса старалась говорить так, чтобы ни малейший шепот не вырвался наружу и не выдал нас.

– Здесь Менна скрывается… – Она задумалась. – Считай, уже лет пять. Долгий срок. Но в беспечности его упрекнуть нельзя. Гляди…

Прямо под нами тянулся уступ. Там взад-вперед расхаживал караульный, за спиной которого висел лук. Пока мы смотрели, он остановился, повернулся лицом к домишкам внизу, а потом поднес сложенные ладони ко рту и издал странный крик, напоминавший ястребиный, ответом которому послужил похожий звук.

– На противоположном склоне ходит другой караульный, – пояснила Хенса. – Ночью они перекрикиваются, не давая друг другу уснуть, а днем – просто для поверки.

Затем она указала на неуклюжие строения.

– В том, что поменьше, у них устроено хранилище.

Хенса говорила почти неслышно, так что Айе и Туте приходилось ловить каждое движение ее губ. Сети ушел искать пути подхода.

– В соседнем доме размещаются люди Менны. Их всего шестеро, включая и двух караульных: того, что на восточном склоне, и второго, под нами. Третья лачуга – личные покои Менны. Он живет там со своим давним соратником и ближайшим помощником. Насколько мы знаем, того зовут Макста. Большинство головорезов Менны мне незнакомы, однако Макста был с ним в ночь набега на Сиву. Возможно, ты даже его видел: такой… кривоглазый.

Словно рука великана сжала мне горло, не давая дышать. Я оказался в плену у воспоминаний, которые не утратили силы. Так вот кто тогда влез в окно моей комнаты!

Мы отползли от края площадки и вновь уселись в кружок. Здесь можно было разговаривать в голос, хотя и негромко.

– Скажи, а Менна действительно так страшен, каким его изображают слухи? – спросил я. – Ты видела его вблизи?

Под ногами Хенсы поблескивали камешки. Услышав мой вопрос, девушка сухо рассмеялась:

– Только не говори, что ты верил всей этой чепухе вроде заостренных зубов!

Я покачал головой, но покрасневшие щеки выдали меня с головой. Улыбка Айи, которую я скорее почувствовал, поскольку сидел к девушке спиной, только подлила масла в огонь. Мало того, Айя еще и ткнула в меня пальцем. Мне не оставалось иного, как тоже улыбнуться.

– Ты уж прости, что я разрушаю твои иллюзии, но у Менны обыкновенные человеческие зубы, – продолжала Хенса. – Он еще и сейчас достаточно силен, однако его влияние уменьшилось. Десять лет назад у него было втрое больше людей. По всей стране хватало готовых ему помогать. А сейчас? Мы убьем его. Скоро.

Она задержала дыхание, потом начала выдыхать медленно и размеренно. Миссия, которую на себя возложила Хенса, была явно слишком тяжелой для ее юных плеч. Но эта миссия продолжалась. Решительно. Неотступно.

– Может, в памяти жителей Сивы Менна и остается грозным разбойником, в реальном мире у него уже нет былой силы. За это нужно благодарить моих соплеменников, но успехи достались им очень дорогой ценой. Спросишь, почему Менна до сих пор жив? Потому что и он, и мы понесли потери, однако его потери меньше наших. Как видишь, все довольно просто. Мы постоянно следили за ним, выжидали удобный момент, чтобы нанести удар. И вдруг Нека разузнал, что Менна и его люди собираются покинуть это логово…

Хенса напряглась, вслушиваясь. Снизу донесся шум подъехавшей колесницы, сменившийся шумом борьбы. Затем раздался крик. Казалось, он предназначался для наших ушей и потому быстро достиг горного склона. Хенса снова подползла к краю площадки и заглянула вниз. Мы последовали ее примеру.

Внизу двое тащили третьего. Нубийца. Его привезли в логово Менны и теперь волокли из колесницы в хранилище. Голова пленника свешивалась на грудь. Даже издали было видно, что он сильно избит.

– Нека, – прошипела Хенса. – Боги, они схватили Неку!

Пальцы девушки сжались в кулак. Ее трясло от гнева и отчаяния. Но уже через мгновение к ней вернулось самообладание.

– Они его пытали, – сказала Хенса.

Сквозь гневные интонации проступало ее отчаяние и сознание собственного бессилия.

Вернулся Сети. Он обошел гору, проверяя местонахождение караульных Менны. Сети мгновенно понял: что-то случилось.

– В чем дело, Хенса? – спросил он, настороженно глядя на нее. – Что случилось?

Хенса не тратила слов. Не пыталась добавить меда к их горечи.

– Неку схватили. Привезли сюда, заперли в хранилище. Его пытали и, по-видимому, собираются возобновить пытки.

Сети мгновенно изменился в лице. Казалось, он вот-вот перемахнет через край и помчится вниз.

– Идем туда, – сказал он. – Надо спасать Неку.

– Не сейчас, – твердо возразила Хенса.

Она была младше Сети. Младше нас с Айей. Один лишь Тута уступал ей по возрасту. Раньше я как-то не придавал этому значения. Но слова Хенсы имели силу, и их было достаточно, чтобы Сети на какое-то время умолк. Тогда она заговорила:

– Пока нас не заметили, спускаемся вниз. Там и будем решать, как быть дальше. А ты, – обратилась она к Сети, – не вздумай пороть горячку. Иначе мы все погибнем.

Сети неохотно согласился. Мы стали спускаться.

31

Едва мы спустились с горы, между нубийцами возникла ожесточенная словесная перепалка. Мы с Айей и Тутой отошли в сторону и лишь смотрели на этот поединок, где никто не хотел отступать.

– Я немедленно отправляюсь туда! – гремел Сети. Все чувства, что он удерживал в себе, теперь прорвались наружу. – Нека – мой кровный брат. Помнишь, о чем ты говорила у очага? Помнишь свои слова о важности кровных уз и о том, что ими нельзя пренебрегать? Поэтому не мешай мне сейчас.

Хенса взяла соплеменника за руки, которые тряслись от гнева.

– Нельзя туда бежать очертя голову. Нужен план, иначе тебя мигом убьют. Над въездом в их логово стоит караульный. Второй – у тебя над головой. Я уж не говорю про тех, кто занимает средний дом. Я знаю, ты прекрасно стреляешь из лука. Могу поклясться богами: ты уложишь нескольких разбойников. Но тебя почти наверняка убьют, и твой ребенок останется без отца. Затем они погубят Неку. И чем это кончится? Менна вновь почувствует силу и поднимется.

– А что предлагаешь ты? – спросил Сети, отталкивая ее руки. – Бросить Неку здесь? Или, может, вернуться в Фивы за подкреплением? Позвать твоего больного деда, мою беременную жену. Не забывай, я здесь не один. Со мной ты и твои фиванские друзья.

Хенса уперла древко копья в землю и посмотрела на нас так, словно видела впервые. Я уже открыл рот, приготовившись сказать, что мы обязательно поможем. Я хотел, чтобы Хенса увидела во мне воина. Но меня опередила Айя:

– Мы вам поможем и готовы это доказать.

Хенса замотала головой:

– Меджаев осталась всего горстка. Неужели ты думаешь, что мне так хочется брать ответственность за гибель одного из них? А вдруг он окажется последним? Нет уж, спасибо.

– Ты возьмешь на себя другую ответственность. Ты поможешь Байеку стать меджаем, – упрямо заявила Айя.

Ее слова удивили меня, но приятно согрели сердце. Не думаю, чтобы Айя верила в ценности меджаев. Возможно, ей было достаточно того, что я хотел стать одним из них.

– Это самоубийство. Из нас пятерых только двое…

– Только двое… что? – допытывалась Айя.

Хенса набрала в легкие побольше воздуха и пристально посмотрела на мою подругу:

– Тогда ответь: тебе приходилось убивать? А ему?

Айя покачала головой и тоже втянула в себя воздух. Я сразу понял: она приготовилась спорить и отступать не собиралась.

– Разве в число необходимых качеств меджая входит и умение убивать людей? Что, без этого нельзя стать настоящим меджаем?

Ее слова были резкими, но не сердитыми. Айя задавала честный, искренний вопрос.

– Нет, – быстро ответила Хенса, хотя я видел, что она внимательно отнеслась к словам Айи. – Но порой возникает необходимость убивать, и тогда меджай должен сделать это без колебаний, не увязая в раздумьях и сомнениях. Меджай должен четко сознавать: сложившаяся ситуация может быть разрешена только таким способом, и никаким иным. Ты бы смог так поступить, Байек?

Хенса подошла ко мне вплотную, коснулась моей груди:

– Есть ли внутри тебя решимость?

Я подумал о кривоглазом Максте. О Менне. Об отце. Будучи меджаем, он наверняка оказывался в таких ситуациях. Следом мне вспомнился отец Туты, издевавшийся над своей семьей, и то, как они счастливы без этого тирана.

Я расправил плечи. Я знал ответ. А Хенса (на то она и Хенса) узнала его даже раньше меня. В ее взгляде я прочел немое одобрение. Пусть и немного, но ей стало легче. Не знаю, какие слова готовилась сказать мне Хенса, но тут снова заговорил Сети. Его голос дрожал от едва сдерживаемого волнения.

– Хенса, ты знаешь, чтó они с ним сделают? Ты представляешь, на что они способны?

– Да, – спокойно ответила она. – Но наш брат не проговорится. Нека скорее умрет, чем скажет разбойникам, где мы живем.

– Умрет? – вспыхнул Сети. – Я этого не допущу. И думать не смей о его смерти!

Хенса обеими руками впилась в древко копья и наклонила голову, упершись в него лбом. Перья в ее волосах повисли, слово пальмовые листья. Ветер раскачивал кожаные ремешки, свисавшие с браслетов на ее запястьях. Хенса напряженно думала. Затем, резко выпрямившись, она пошла к повозке и вытащила мой лук. Я даже рот разинул от удивления и уже хотел возражать, но Хенса бросила лук Сети.

– Осмотри и проверь натяжение тетивы, – отрывисто приказала она.

Нубиец стал рассматривать мой лук. Я невольно покраснел.

– Для начала неплохо, – сказал Сети, хотя я чувствовал, что мое оружие его не впечатляет. – Нужно подтянуть тетиву потуже, только и всего.

Он вернул лук Хенсе.

– Сестра, сейчас важнее другое… Ты доверяешь этим людям?

Она кивнула.

– Тогда прими их помощь.

Хенса намеревалась ему ответить, но через мгновение случилось то, что сделало ненужными дальнейшие слова и разом погасило все споры.

Мы услышали крик.

32

Мы ждали, пока стемнеет. В небе повисла полная луна. Хенса и Сети куда-то исчезли и вернулись с лицами, густо натертыми мелом. Заметив мой изумленный взгляд, Хенса пояснила:

– Чтобы уважить наших богов, а заодно нагнать страху на наших врагов, – добавила она, улыбаясь во весь рот.

Мы разделились. Сети полез вверх, чтобы снять караульного на уступе, а нам предстояло, обогнув подножие горы, подойти с востока и убить второго караульного.

После этого останется только дождаться, пока люди Менны не наедятся до отвала и (что важнее) не окажутся мертвецки пьяными. Тогда настанет время следующего шага.

Мы чуть ли не ползком огибали гору, пока не достигли места, где склоны слегка расступались, создавая щель для дороги, ведущей к логову. На подходе к цели Хенса жестом показала, чтобы дальше мы двигались гуськом, прячась за камнями и ничем не выдавая своего присутствия. Мы медленно и бесшумно подползали к дороге. Хенса обернулась и мигнула. Чувствовалось, она и сейчас продолжает выстраивать стратегию.

Мы приблизились настолько, насколько позволяли условия местности. От караульного нас отделяло метров пятнадцать или чуть больше. Он стоял к нам спиной, прислонившись к скале. На плече висел лук. По пути сюда мы слышали издаваемые им ястребиные крики, однако последний прозвучал уже достаточно давно. Может, караульный уснул?

Но нет.

Казалось, этот звук упал прямо с неба и отразился от черных пустынных просторов. Он бы так и растворился в тишине, если бы здешний караульный на него не ответил.

Я посмотрел на Хенсу. Ее глаза были полузакрыты. Она все еще сосредоточенно достраивала стратегию наших дальнейших действий. Похоже, Хенса ждала этого крика. Она громко сглотнула. Полная готовность. Хенса посмотрела на нас и кивнула, передавая молчаливый приказ оставаться на месте и сохранять готовность.

Бесшумно подняв копье, Хенса пустилась бежать. Ее ноги так же бесшумно касались каменистой земли. Она неслась, как призрак в ночи, отведя руку с копьем и приготовившись ударить на бегу.

Караульный не мог слышать ее приближения. Такое было бы немыслимым. Возможно, сигнал подало его внутреннее чутье. Он выпрямился, обернулся и тогда увидел освещенный луной силуэт мчащейся Хенсы. Караульный открыл рот. Быть может, он собирался поднять тревогу или рассчитывал остановить несущуюся на него смерть криком. Кто знает? Ни то ни другое ему бы уже не помогло.

Через мгновение тишину нарушило довольно громкое предсмертное бульканье крови в горле караульного. Мужчина упал, суча ногами. Подбежавшая Хенса опустилась перед ним на корточки. Ее спина заслоняла тело караульного, но я успел заметить блеснувший в руках девушки нож. Стало тихо.

Мы напрягли слух, гадая, успел ли Сети снять первого караульного. Каждый из нас боялся услышать уже знакомый ястребиный крик, но темнота молчала. Удовлетворенно кивнув, Хенса передала лук и стрелы караульного Айе. Последняя, принимая от нубийки оружие, понимающе кивнула.

Дорога была залита лунным светом. Рассчитывая на то, что разбойники уже спят и никто не увидит ни нас, ни наших теней, мы быстро и тихо подобрались к строениям. Днем мы видели их издали и сверху. Теперь до построек было рукой подать. Внутри спали наши враги. Будем надеяться, что крепко и с громким храпом, заглушавшим наше появление.

Слева от нас стояла конюшня с колесницами и лошадьми. Хенса тихо свистнула. Айя и Тута повернулись и пошли туда, двигаясь в тени отвесной горной стены.

Хенса взяла меня за руку.

– Хорошо, что ты с нами, Байек, – прошептала она.

– Ты действительно так думаешь? – спросил я, помня ее сомнения.

– Да.

Подняв головы, мы увидели на уступе Сети. Сам вид нубийца с луком в одной руке и стрелой в другой придал мне уверенности. Хенсе, думаю, тоже. Она подала знак, и мы двинулись к центру каменной чаши.

Открытое пространство делало нас видимыми и уязвимыми. Мы подошли к разбойничьему хранилищу. Тем временем Тута и Айя начали запрягать лошадь в одну из колесниц. Учитывая состояние Неки, нам потребуется еще одна повозка. Вдобавок мы рассчитывали лишить Менну и его разбойников всех средств передвижения, исключив тем самым их возвращение в Фивы.

Возле хранилища мы с Хенсой остановились, переглянулись и напряглись, почти ожидая, что нас окликнут. Но вокруг было тихо. Облегченно вздохнув, мы осмотрели дверь хранилища. Она запиралась толстой палкой, вогнанной в скобу грубо сделанной, но крепкой деревянной стены. Мы молча взялись за палку, начав осторожно ее раскачивать. Вскоре нам удалось вытащить ее из скобы и открыть дверь. Та распахнулась со скрипом. Мы поморщились. Для нас скрип ржавых петель был подобен раскатам грома.

Опередив нас, внутрь хлынул поток лунного света. Впервые за нынешний вечер луна сделалась нашей союзницей. Войдя внутрь, мы увидели Неку.

Он был очень похож на своего брата Сети, если не считать заплывшего глаза, под которым красовался большой синяк, и ран на лбу и щеках. На его груди виднелись следы ножевых ран, нанесенных с каким-то лихорадочным неистовством.

И все же, увидев нас, Нека широко открыл здоровый глаз, а его потрескавшиеся губы разошлись в улыбке. У нас вырвался вздох облегчения. Нека был связан по рукам и ногам, но это не помешало ему сесть.

– Где Сети? – шепотом спросил он.

– На уступе. Прикрывает нас, – ответила Хенса.

Опустившись на колени, она достала нож и одним ловким движением перерезала все веревки.

Нека растер задубевшие кисти руки, потрогал вспухший глаз и вздрогнул.

– Очень больно? – спросила Хенса.

Она осторожно коснулась ран на груди Неки, но юноша перехватил ее пальцы.

– Очень, – ответил Нека, и его здоровый глаз помрачнел. – Сегодня было лишь начало истязаний. Мне сказали, что по-настоящему они будут забавляться завтра… А это кто? – спросил он, указав на меня.

– Байек, сын Сабу, – быстро ответила Хенса, помогая Неке встать. – Он с друзьями помогает нам. Идем, нужно поскорее вывести тебя отсюда.

– Я, разумеется, здесь не задержусь, – прорычал Нека, все более мрачнея. – Но я уйду с головой Менны на острие твоего копья.

Хенса решительно замотала головой.

– Нет, – твердо возразила она. – Нас меньше, чем их. Ты покалечен. Сейчас наша задача – поскорее вывезти тебя из разбойничьего логова.

– Хотел бы я знать, чтó сказал бы на это мой брат.

Хенса поджала губы.

– Мы так долго дожидались возможности ударить по Менне… – гнул свое Нека.

– Дождемся новой, получше этой…

Хенса замолчала, и я почувствовал, что она уже задумалась над словами Неки. Война с Менной и так уменьшила число ее соплеменников. Сражение, предлагаемое Некой, грозило новыми смертями, и тем не менее Хенса всерьез оценивала наши шансы.

– Пойми, Хенса. Он почти у нас в руках. Мы можем с ним покончить раз и навсегда. Тем более что ты явилась сюда с подкреплением.

Нека кивнул в мою сторону, почуяв, что способен убедить сестру.

– Мы – в их логове. Караульные, как я понимаю, уже мертвы?

– Да.

– Остается семеро. Пятеро в их казарме. Менна с его главным прихвостнем – в соседнем доме. Сверху нас прикрывают. Сражаться мы умеем. Мы захватим их врасплох. Хенса, сейчас самое время разделаться с этими мразями.

Хенса запрокинула голову. Чувствовалось, она приняла решение.

– Ты ведь хочешь убить Менну за то, что он сделал с тобой? – спросила девушка, снова дотрагиваясь до ран на груди Неки.

Юношу передернуло.

– Да, сестра моя.

Хенса пристально посмотрела на него и слегка покачала головой:

– В этом я тебе отказываю. Убить Менну должна я. Таковы мои условия. А вот примешь ты их или нет – решать тебе.

На губах Неки вновь заиграла улыбка. Он кивнул и больше не спорил, доверяя суждениям Хенсы.

– Умеешь же ты торговаться, сестрица. Хорошо, я принимаю твои условия. Отдай мне свой лук – и начнем.

Хенса отдала ему лук. Нека сделал шаг, второй, с каждым движением чувствуя себя все увереннее.

Вскоре мы покинули хранилище.

33

Успех, с легкостью достигнутый нами, оказался недолгим. И все из-за разбойника, вышедшего помочиться. Возможно, замысел Хенсы и Неки блестяще удался бы, если бы мочевой пузырь, переполненный пивом, не потребовал срочного опорожнения.

Мы выбрались из хранилища и двинулись туда, где в тени конюшни притаились Тута и Айя.

Оба отчаянно махали нам. Из-за яркого лунного света я не сразу их разглядел. Подождав, пока глаза привыкнут, я увидел, что Тута и Айя пытаются нас о чем-то предупредить: их руки указывали в сторону разбойничьей казармы…

Я повернул голову туда. Казарма была самым большим строением в логове Менны. У стены справлял малую нужду один из его разбойников. Сети по-прежнему стоял на уступе, держа лук наготове. Однако разбойник находился в месте, недосягаемом для стрелы. Таких мест было несколько. Мало того что Сети не мог скосить его выстрелом, случись разбойнику посмотреть вправо, он бы увидел Айю и Туту, а если влево – меня, Хенсу и Неку.

Я мысленно выругался.

Хенса знаками приказала нам всем вернуться в хранилище. Единственным звуком в тишине позднего вечера было журчание разбойничьей мочи.

«За то, что он писает прямо на стену своего жилища, ему крепко достанется от Менны», – мелькнула у меня дурацкая мысль. Наверняка у них были какие-то правила, чтобы не загадить все вокруг. Но разбойнику сейчас было явно не до инструкций и ограничений. Наверное, его так приперло, что едва успел вылезти наружу.

От струи поднимался пар. Мы затаили дыхание. Струя на какое-то время прекратила свое течение, но затем полилась снова и через какое-то время иссякла уже окончательно. Разбойник опустил подол туники и попятился назад, пьяно (или сонно) покачиваясь.

Мы приросли к месту, боясь шевельнуться и привлечь внимание разбойника. Но даже полная неподвижность не скрывала нас от его глаз. Хенса оставила все попытки загнать нас в хранилище и превратилась в живой камень. Тута с Айей тоже замерли. Оглянуться на Сети я не решался.

Мы молили богов, чтобы пьяный разбойник дотащился до двери и исчез.

Но он не исчезал.

Разбойник остановился, наклонил голову, прислушиваясь, затем поднес ладони ко рту, явно намереваясь издать ястребиный крик или пьяное подобие крика.

Вышло подобие. Мы затаили дыхание, поскольку разбойник снова наклонил голову и стал прислушиваться. Он ждал ответного крика, но не дождался, и это, похоже, его рассердило. Задрав голову и выпятив грудь, разбойник стал оглядываться вокруг, словно пьяный царек, осматривающий свои владения. Его взгляд скользнул по конюшне, но не задержался. Айю и Туту скрывали тени. Затем разбойник посмотрел в нашу сторону и, конечно же, увидел нас, притаившихся почти у самой двери хранилища. Я вдруг остро почувствовал собственную уязвимость: «Вот и настал твой конец, Байек». Луна – наша недавняя союзница – услужливо освещала нас, словно подсказывая: «Вот они где».

Сомнений не оставалось: разбойник нас заметил.

Хенса была того же мнения. Она махнула Сети. Оба медленно стали двигаться, держа оружие наготове.

А дальше произошло то, что никак не входило в наши замыслы. Разбойник наконец решил поднять тревогу и закричал уже не по-птичьи. Хенса скрылась в тени. Сети выпрямился, больше не прячась. Увидев его, разбойник кинулся к двери и снова закричал. Второй крик получился громче и пронзительнее первого. Я думал, что разбойник скроется внутри казарм, но он почему-то стал дубасить кулаками по двери.

Это стало его роковой ошибкой. Дверь находилась под прицелом Сети, и тот сразу же выстрелил. Пробив разбойнику щеку, стрела застряла в горле. Удары в дверь стихли. Кричать разбойник тоже уже не мог.

Однако тревогу поднять ему все-таки удалось. Вскоре дверь казармы распахнулась настежь.

– Эй! – сонным голосом произнес кто-то и тут же завопил от ужаса, увидев распластанное тело мертвого дружка.

Новоприбывший очумело махал руками, но тут копье Хенсы вылетело из тени, убив несчастного на месте. Сжимая нож, я продолжал внимательно следить за происходящим, готовый вступить в сражение. Сбоку что-то зашуршало. Я повернулся и увидел подошедших Айю и Туту, улыбавшихся во весь рот.

Воспользовавшись передышкой, Сети спрыгнул вниз. Братья обнялись и вдруг замерли в нерешительности. Что делать дальше? Этот вопрос будоражил не только Сети и Неку. В казарме находилось еще четверо или пятеро разбойников. А в соседнем доме…

Менна.

Казалось, мы все одновременно стряхнули с себя оцепенение. Сражение еще не кончилось. Хенса замахала Неке. «Туда! Стереги дверь!» – говорили ее жесты. Айя вложила стрелу в трофейный лук.

– Сети, проверь заднюю сторону, – напряженно шепнула ему Хенса. – Не дай им уйти через ту дверь.

Нубийцы наверняка знали, как действовать в подобной ситуации, тогда как для нас с Айей и Тутой она была совершенно незнакома. Впрочем, и нубийцы не могли предугадать всего. Наглядный тому пример – разбойник, вышедший помочиться. Люди Менны бывали в разных переделках и умели из них выпутываться. Мы же отчаянно пытались угнаться за опытными противниками.

Нас обхитрили. Со стороны конюшни послышался шум. Менна и его главный помощник забирались в колесницу.

– Нет! – отчаянно завопил я.

Мой крик потонул в грохоте колес и копыт. И здесь я впервые увидел того, кто считался правой рукой Менны.

Это был тот самый разбойник, что десять лет назад влез в окно моей комнаты, заставив меня окаменеть от страха. Я увидел его кривой глаз, жуткую усмешку на губах. Даже сейчас, когда положение явно складывалось не в его пользу, он получал какое-то извращенное удовольствие от происходящего.

По сравнению с ним Менна выглядел жалко. Невысокого роста, худощавый. Кожа Менны была одного цвета с ремнями, крест-накрест перепоясывающими его грудь.

Нека вскинул лук, прицелился, затем метнулся в сторону, выбирая более выгодную позицию, и на бегу выстрелил. Но его подвел заплывший глаз. Стрела задела бок колесницы, пробила корзину, где и застряла, не причинив вреда.

Я напрягся, надеясь… нет, молясь, чтобы Сети тоже выстрелил по беглецам. Но с другой стороны казармы раздался чей-то пронзительный крик. Похоже, нубиец вел сражение сразу с несколькими разбойниками. Стрелять, впрочем, было слишком поздно.

Боги! Как вы это допустили?

Хенса забрала у Неки свой лук и колчан со стрелами.

– Оставайся здесь! – крикнула она Айе. – Не дай им сбежать.

Сама Хенса устремилась к конюшне.

– Байек, со мной! – приказала она.

Мне не нужно было повторять дважды. Я побежал вслед за ней к другой колеснице. Оглянувшись, я увидел, что Айя держит казарму под прицелом. Выбежавший Сети торопливо приладил стрелу, собираясь выстрелить по удалявшейся колеснице Менны. Но он не выпускал из виду и того, что происходило за спиной, готовый повернуться и выстрелить в ту сторону. Нубийцам сейчас приходилось жарко, но на их стороне был колоссальный боевой опыт. Айя, впервые оказавшаяся в гуще сражения, понимала свою задачу и держалась уверенно. Что касается Туты, я не сомневался в его сообразительности и находчивости.

– Править умеешь? – спросила Хенса, запрыгивая в колесницу.

Я прыгнул следом, схватил поводья, качнул ими, отвечая на ее вопрос, и направил наш транспорт к распахнутым дверям. Мы сделали дугу, прочертив глубокие борозды в песке, и понеслись вперед. Езда на колесницах была одной из немногих воинских премудростей, которым отец учил меня по-настоящему. Пусть Менна сумел нас опередить. Но у нас было главное преимущество.

Хенса.

Наша лошадь храпела. Ветер раздувал ее гриву. Я вцепился в поводья, отчетливо сознавая, что последний раз садился на колесницу еще в Сиве. Мне казалось, что я покинул родной оазис не месяцы, а годы назад. Но и там я всегда ездил днем. Сейчас, невзирая на светившую луну, вокруг было слишком темно.

Я невольно усмехался, думая, с какой легкостью луна становилась то нашей союзницей, то противницей. Пожалуй, сейчас она снова помогала нам, освещая колесницу Менны и Максты, которой управлял последний, то и дело оглядываясь назад. Менна скрючился в корзине, обняв себя обеими руками за плечи.

Я дернул поводья, взмахнул хлыстом. Кажется, мы нагоняли разбойников. Впрочем, в этот момент мне было все равно. Я оскалил зубы. В волосах свистел холодный ночной ветер. А внутри я испытывал странное ликование. И пусть пока мы не догнали своих противников, мы непременно их настигнем – в этом я был абсолютно уверен.

Хенса сидела рядом со мной, скрючившись, как Менна, и стараясь держать равновесие. Колесницу трясло. Любая выбоина или холмик угрожали вышвырнуть нас в сторону, смять колесо и раскрошить деревянные спицы. Эти старинные колесницы годились для спокойных поездок на базар. Возможно, даже для путешествия в Фивы и обратно, но только не для гонок по ночной пустыне.

Макста нещадно хлестал лошадь, требуя бежать быстрее. Я делал то же самое. Хенса вскоре немного пришла в себя, поднялась и встала во весь рост, расставив ноги. Для большей устойчивости девушка прижалась бедром к моему бедру. Руки Хенсы напряглись. Левая сжимала лук, правая держала стрелу. Хенса приготовилась стрелять, прижимаясь одновременно ко мне и корзине и делая все, чтобы руки и лук дрожали как можно меньше.

Увы, этого оказалось недостаточно.

Первая стрела просвистела над головами удиравших разбойников. Мы с Хенсой посмотрели друг на друга. Никто из нас не кричал и не сыпал проклятиями. Мы достигли молчаливого согласия: что бы ни случилось, мы обязательно закончим начатое.

– Пускаю вторую! – крикнула Хенса, перекрывая грохот колесницы.

Она приладила вторую стрелу и, напрягшись всем телом, оттянула тетиву.

Мне показалось, что Хенса стонет от напряжения. Уставшая рука тряслась. Наконец девушка выпустила вторую стрелу. Та глубоко вонзилось в левое плечо Максты, опрокинув кривоглазого в корзину.

Разбойник упал, потянув за собой поводья. Остановленная лошадь взвилась на дыбы. Еще через мгновение колесница перевернулась. В воздухе мелькнули вертящиеся колеса. Менну и Максту придавило обломками корзины.

Мы подъехали, остановившись рядом. Хенса приготовила новую стрелу. Я выхватил из-за пояса нож. Мы спрыгнули на холодный песок и стали осторожно приближаться к опрокинутой колеснице. Одно ее колесо раздробило в щепки, второе уцелело и еще медленно крутилось. Вожжи мешали лошади подняться, и она жалобно ржала. Пока Хенса держала под прицелом опрокинутую колесницу, я быстро перерезал вожжи, освободив перепуганное животное. Затем подошел к задней части повозки, присел на корточки и… невольно вздрогнул, увидев лужу крови.

Вначале мне подумалось, что оба разбойника живы. Их глаза бесстрастно взирали на меня. Я присмотрелся к Менне, удивляясь странности его взгляда. Потом я заметил, что глаза разбойника не моргают. Еще более странным было неестественное положение его головы, словно приклеившейся к стенке корзины.

Пока я смотрел, челюсть Менны отвисла. Из окровавленного рта что-то торчало. И тогда я понял: он пригвожден к корзине. Когда колесница опрокидывалась, его насадило на острие стрелы Неки, и та проткнула ему шею. Может, стрела и убила Менну? Или причиной смерти стала сломанная шея? Главное, он был мертв.

А вот Макста был еще жив, и, в отличие от Менны, его глаза не утратили способность видеть.

– Кто ты? – спросил он.

Его голос и сейчас был полон злобы, но говорил разбойник тихо и с трудом. Изо рта в бороду текла струйка крови.

– Неважно, – ответил я, оставаясь сидеть на корточках. – Наконец-то ты побежден. Сыном меджая.

Ужас мелькнул в округлившихся глазах разбойника – он меня узнал. Макста закашлялся. На губах стал надуваться кровавый пузырь. Потом пузырь стремительно лопнул, и косоглазый разбойник умер.

34

Перед отъездом из Александрии Бион еще раз встретился с Райей. Их завершающая встреча состоялась в более удобном для Райи месте – в фиговой роще. Людей там не было, зато в воздухе роились тучи насекомых. Листва фиговых деревьев заслоняла от солнца, каменная скамья располагала к беседе. Здесь можно было говорить, не опасаясь чужих ушей и не внося смятение в домашнюю жизнь Райи.

Вдыхая сладковатый запах фиг и наблюдая танцы насекомых, вьющихся между деревьями, Бион сообщил Райе о встрече с ученым Рашиди, от которого он узнал о Хемоне и Сабестете – слепом парне, живущем вместе с Хемоном в окрестностях Джерти.

– Какой-то старец? – переспросил Райя, презрительно фыркнув.

Хорошо, что они сидели бок о бок и Райя не видел недовольства на лице Биона. «Странно, очень странно», – подумал Бион. Командир, знакомый ему по прежним временам, был честолюбив и склонен к вспышкам неоправданной самоуверенности, но отнюдь не глуп. Прежний Райя ни одного решения не принимал бездумно. Человек, сидящий рядом с Бионом сейчас, был совсем из иного теста. Наемник это понял, побывав у него дома. Вот и сейчас Райя слушал вполуха, время от времени прикрывая глаза и подставляя лицо предвечернему солнцу. Бывшего командира словно подменили.

– Значит, вскоре ты отправишься в Джерти и продолжишь нашу миссию? – спросил Райя.

«Интересно, какую роль в ней играешь ты, чтобы называть миссию нашей?» – подумал Бион.

– Уеду завтра на рассвете, – ответил он Райе и стал думать еще об одном деле, которое нужно успеть выполнить до отъезда.

– Что ж, приятно слышать. Буду с нетерпением ждать вести о том, что этот старец и его слепой помощник пали от твоей руки.

– Да, – коротко ответил Бион, продолжая размышлять.

Вскоре эти двое умрут с неизбежностью ежедневного восхода солнца, а Райя отправит его еще куда-то с новым заданием.

Бион поймал себя на мысли, что перспектива новых миссий доставляет ему удовольствие.

Таково его наследие. Нести смерть – это его дар миру. Погибшие в войнах, умершие, убитые рождаются снова. И если он немного приближает чей-то смертный час, что тут такого? Рано или поздно смерть придет к каждому. А в том мире его жертв ждал покой. Отдохнуть от прожитой жизни перед тем, как перейти в следующую. Можно ли считать ужасной такую участь?

– Ты не находишь, что это большая удача? – спросил Райя.

Бион вынырнул из своих мыслей, заставив себя вслушаться в слова бывшего командира.

– Представляешь, как здорово в самом начале нашей миссии найти главаря? Это все равно что обрубить корни раньше, чем свалить дерево.

Райя откинулся на спинку скамьи и вновь подставил лицо солнцу, смакуя только что произнесенную фразу.

У Биона зачесались старые шрамы. Ему вдруг захотелось оказаться где угодно, только не здесь.

– Да, – равнодушно ответил он Райе.

Воцарилась пауза. В возникшей тишине появилось ощущение какой-то нелепости их встречи, словно эта нелепость где-то пряталась, а теперь незаметно прокралась и села рядом.

– Должен сказать тебе, Бион, убийца людей, что твое сердце не охладело к подобным делам. Ты ведь знаешь, насколько для меня важна эта миссия. А знаешь ли ты величину моей благодарности, когда все завершится?

– У тебя уже есть один медальон.

Странно, как Райе не понять простых вещей: Биона мало занимают награды. Ему вполне достаточно самих убийств.

– Скоро ты получишь еще несколько.

– Не подведи меня, Бион, – сказал Райя, и его глаза сделались стальными.

Бион ничем не выдал своего удивления.

– Не подведу, командир.

Райя снова улыбнулся, сверкнув зубами. «Жизнь ко мне благосклонна, и я намерен, чтобы так было и впредь», – говорила его улыбка.

– Приятно слышать.

Они снова умолкли.

– Бион, а ты помнишь Навкратис? – вдруг спросил Райя.

«Ты мне напоминал о нем в Файюме», – подумал Бион и лишь кивнул, ничего не сказав вслух.

– А помнишь некоего землевладельца по имени Вакаре?

– Помню.

– Вскоре после волнений на площади его убили. В собственном доме. Ты знал об этом?

Бион молчал. Его не трогали события прошлого.

Райя встал, собираясь уйти. Бион остался сидеть.

– Я вот думаю: если бы я занялся расследованием того убийства, не открылось бы, что Вакаре убили ударом кинжала в глаз, когда лезвие проникает в мозг и вызывает мгновенную смерть?

«Думай себе что хочешь», – сказал про себя Бион, но губ не разомкнул. Райя ушел. Убийца смотрел ему вслед, пока тот не скрылся и пока до ушей не перестал долетать звук его шагов.

В тот вечер Бион не сразу вернулся домой. Он бродил по городу, удивляясь новизне Александрии и ее греческому духу. Столица напоминала ему годы службы в Навкратисе. Только, в отличие от последнего, ее в большей степени распирало от чувства собственного величия. В Александрии нужно было сильно постараться, чтобы увидеть секхетов (крестьян) и шуау (бедняков). Биону не попалось на глаза ни одного чумазого лица. По улицам и переулкам ходили преуспевающие жители, уверенные в своей значимости, счастливые и не испытывающие страха. Их вполне устраивало такое положение вещей. В отличие от секхетов, они были богаты и могли рассчитывать на благосклонность судьбы. Когда-то Бион убивал по их указке. И хотя бывший солдат считал, что та жизнь осталась позади, он вернулся к прежнему ремеслу.

Но у Биона оставалось еще одно дело, поэтому, нагулявшись, он подошел к дверям одного богатого дома, стоящего в ряду других, точно таких же, и постучался. Ему открыл слуга, у которого убийца спросил, нельзя ли видеть хозяина или хозяйку.

Слуга вдруг стал беспокойно переминаться с ноги на ногу. К двери подошла богато одетая пожилая женщина.

– В чем дело? – спросила она, с подозрением глядя на Биона.

– Я бы хотел поговорить с твоим мужем Феотимом, – ответил наемник.

Женщина умела владеть собой: если облик Биона ее и испугал, виду она не подала. Просто чуть опустила глаза и сказала:

– Мой муж умер.

Ее голос звучал почти бесстрастно.

– Вот оно что, – пробормотал Бион и, сообразив, что она ждет соболезнований, добавил: – Я искренне разделяю твое горе.

Бион понурил плечи и собрался было уйти, но потом снова повернулся к вдове Феотима и спросил:

– Позволь узнать – как он умер?

– На него напала шайка воров.

– И что они украли?

– Ничего. – Вдова печально покачала головой. – Только какие-то свитки.

35

Перед смертью историк Рашиди рассказал Биону, что Хемон и Сабестет живут в окрестностях Джерти. Туда убийца и отправился.

Приехав в Джерти, он за небольшую плату узнал, где именно стоит нужный ему дом. Узнал Бион и то, что старика здесь считали кем-то вроде мистика, а Сабестета Хемон взял к себе еще мальчишкой. Слепой сирота попрошайничал на улицах Джерти и показывал фокусы с чашками и шариками. Хемон, как-то проходивший мимо, был заворожен ловкостью рук Сабестета. Восхищение старика значительно возросло, когда он сообразил, что мальчишка слеп.

Между ними почти мгновенно возникла дружба. Хемон забрал сироту с улиц и поселил у себя, в восточном предместье Джерти. Сейчас Сабестету было слегка за двадцать, и хотя слепота почти не мешала ему, у него не возникало желания отправиться в большой город на поиски приключений, что свойственно молодым людям его возраста.

«Какие странные узы связывают старца и юнца», – подумал Бион. Смысл их отношений был ему непонятен.

На базаре, помимо этих сведений, Бион купил ремень, небольшую клетку, корзинку и медную миску с двумя ручками, к которым он и прикрепил ремень. В клетку он на приманку поймал крысу, после чего засунул клетку в корзину. Дождавшись, когда стемнеет, Бион подъехал к нужному дому и стал ждать. Наконец интуиция подсказала ему: обитатели дома уснули. Можно было действовать.

Взяв клетку, корзину и миску, Бион подошел к двери, опустил принесенное на землю и, вытащив кинжал, стал прислушиваться. Издали доносились крики какой-то хищной птицы – единственные звуки, нарушавшие почти мертвую тишину дома.

Убийца проскользнул внутрь с легкостью струи дыма. Войдя, он остановился и стал вслушиваться. Глаза быстро освоились с почти кромешной тьмой. Притаившись, Бион принялся обдумывать свои последующие действия, как вдруг…

В его шею уперлось лезвие кинжала.

– Я слеп, незваный гость, – послышался сзади молодой голос. – Мой мир столь же темен, как твой, но у меня есть преимущество: я держу кинжал возле твоей шеи. Вдобавок я хорошо знаю каждый уголок этого дома, а ты нет.

Убийца замер. Он чувствовал: при необходимости парень полоснет кинжалом ему по шее. Если позволить, чтобы его разоружили, это будет равносильно смерти. Он провалит задание и… Бион подавил тревожные мысли. Такого просто не должно случиться.

Как-никак он – непревзойденный убийца людей. Во всяком случае, так говорит Райя.

Рядом появился еще кто-то. Наверное, Хемон. Чутье не обмануло Биона.

– Сабестет, забери у него кинжал, – послышался из темноты бесплотный старческий голос.

«Не пытайся что-либо предпринять», – предостерег Биона болезненный укол в шею. Второй рукой слепой юноша потянулся за оружием незваного гостя.

– С твоего позволения, я это забираю, – прошептал ему на ухо Сабестет.

Глаза Биона к этому моменту вполне приспособились к темноте. Он различил силуэт Хемона возле стола, поставленного так, чтобы создать дополнительную преграду. Значит, старик и слепой парень знали о приходе «гостей». Не такие уж они отшельники, как расписывали убийце на местном базаре. А он и уши развесил, проявив недопустимую беспечность. Бион заметил в руках старика какой-то предмет. Вероятнее всего, светильник, который он приготовился зажечь, когда Биона разоружат.

Этого нельзя допускать.

Бион не собирался оставаться безоружным.

Он позволил забрать свой кинжал, однако кожаный ремешок был по-прежнему обмотан вокруг его запястья. Бион чуть приподнял руку, словно помогая Сабестету.

А затем начал действовать.

Качнув рукой, Бион перебросил кожаную петлю на запястье Сабестета, затянул как можно туже и дернул, выбросив свою руку вперед. Кинжал слепца еще сильнее вдавился в шею, но Бион отпрянул, и на месте его шеи оказался воздух. Сабестет взвыл от боли в руке. Ремень, стянувший ему запястье, заставил парня отклониться в сторону и потащил вперед.

Хемон испуганно вскрикнул. Сабестет отчаянно размахивал правой рукой с зажатым кинжалом, но левая его рука подчинялась чужой воле. Хозяином положения стал Бион, и столом, которым эти двое намеревались преградить ему путь, он воспользовался по-своему. Убийца потащил туда извивающегося Сабестета, толкнув парня вперед и одновременно схватив его за правую руку.

Сабестет взвыл дважды: от досады и почти сразу же – от боли, ударившись спиной о боковину стола. Старик поспешил ему на выручку. Глаза Биона, привыкшие к темноте, различили тусклый блеск кривого меча. Наемник втолкнул Сабестета на стол, а правой рукой парня, где все еще был зажат кинжал, что есть сил ударил по жесткой поверхности. Хватило двух ударов. Кинжал с глухим стуком выпал из пальцев Сабестета. Вторую руку парня крепко удерживала ременная петля.

Сабестет был оглушен болью, которая лишила его возможности сопротивляться. Придавив руку Сабестета к груди, Бион воткнул ему кинжал в плечо, пригвоздив к столу.

Старик был уже рядом. Поняв, что момент для внезапной атаки упущен, Хемон изменил стойку, приготовившись сражаться с незваным гостем.

Его проворство впечатлило Биона. Для столь преклонных лет старик был очень даже быстр, но в скорости он все же уступал своему противнику. Когда Хемон сделал выпад, Бион легко пригнулся, и меч просвистел у него над головой. Сбить старика с ног было делом одной секунды. Бион резко выпрямился и нанес второй удар, опрокинув Хемона на пол. Голова старика больно ударилась о каменные плиты. Хемон потерял сознание.

Попытки сопротивления были подавлены. Бион потрогал шею, ранка на которой была пустяковой. На столе стонал пригвожденный Сабестет. Точнее, на столе располагалась лишь верхняя часть его туловища. Нижняя изгибалась через край. Ноги тихо скребли по каменному полу, но вскоре замерли. Парень тоже потерял сознание.

Бион мысленно похвалил себя.

Он склонился над стариком, пощупал пульс. Обе жертвы были нужны ему живые. Убедившись, что Хемон лежит тихо, Бион сходил за клеткой с крысой, потом зажег светильник и закрыл дверь.

36

– Ты знаешь, кто я? – спросил Бион.

В комнате было светло. Бион зажег еще пару светильников и развел огонь в жаровне, подвинув ее поближе к столу. Старика убийца привязал к одному из двух стульев, заломив руки за спинку. На лице Хемона запеклась кровь, вытекшая из пробитой головы. Кровью была перепачкана и его седая борода.

– Я знаю, чего от тебя ждать, – слабым голосом ответил Хемон.

Он попытался шевельнуть руками, но веревки держали крепко. Тогда старик перевел бесстрастные глаза на Биона:

– Ты – конец жизни. Ты явился забрать у нас все, чем мы являемся.

«Да. Я – смерть», – подумал Бион. Хорошо, что его жертвы это поняли.

– Ты угадал. Но я даже больше, чем конец жизни, – сказал он Хемону.

– Он тебе ничего не скажет, – заявил старик, кивая в сторону стола.

Теперь Сабестет лежал на столе целиком, словно жертвенное животное. Бион вытащил кинжал из его плеча, но крепко связал ноги, после чего разрезал на юноше тунику, оголив грудь и живот. Крысу, извлеченную из клетки, Бион посадил Сабестету на грудь, и накрыл опрокинутой медной миской, которую привязал к груди слепца.

Крыса шумно скреблась, пытаясь выбраться из плена.

Сабестет то и дело приподнимал голову. Он пытался выглядеть храбрецом, но не мог удержаться от вздохов, похожих на всхлипывания. Он чувствовал, кого Бион посадил ему на грудь и, вероятно, догадывался, с какой целью.

– Я знаю, что он мне ничего не скажет, – спокойно отозвался Бион. – Я и не жду его речей. Говорить будешь ты.

– И я тоже ничего тебе не скажу, – покачал головой старейшина.

– Скажешь, – все так же спокойно возразил Бион. – Сейчас и начнем. Я хочу знать, где находятся остальные твои сподвижники. Последние из них.

Хемон сокрушенно покачал головой. Он понимал, что этот человек не оставит их с мальчиком в живых.

– Сподвижников у нас нет. Мы с Сабестетом – последние. Когда ты… свершишь задуманное, можешь гордиться тем, что полностью уничтожил меджаев.

– Едва ли вы – последние, – снова возразил Бион, у которого пока хватало терпения на разговор. – Думаю, в Египте еще много тех, кто разделяет ваши идеалы и называет себя меджаями.

Бион подошел к жаровне, подул на угли, и те ярко вспыхнули.

– Люди, о которых ты говоришь, не настоящие меджаи. Самозванцы, идеалисты. Неудачники, не нашедшие себе места в нынешней жизни и потому забавляющиеся противостоянием ей. – Хемон поморщился и плюнул на пол. – Таких полным-полно, но все они не настоящие последователи нашего учения.

– То есть они не наследственные меджаи. Ты это хотел сказать? – спросил Бион.

Хемон кивнул:

– А родословная прервалась. Она прервалась здесь, много лет назад, когда в родах умерла моя жена и следом умер новорожденный сын. Убей меня, и слабое пламя угаснет навсегда. Наше братство прекратит существование, и твоя работа будет выполнена.

Бион вздохнул. Внутри он искренне восхищался мужеством этого старика. Даже сознавая, что игра проиграна, Хемон продолжал гнуть свою линию. Но Биону требовалось знать наверняка. И к тому же…

– Ты прав. Прежнее поколение меджаев на грани вымирания, – сказал он Хемону. – Но пославшие меня нашли в Александрии любопытные свитки. Там сказано, что твое братство намерено возродиться, что подрастает новое поколение меджаев, готовое разжечь угасающее пламя. Ты называешь себя последним настоящим меджаем. Но медальон, добытый мной не так давно, доказывает обратное. Сделай одолжение, не вынуждай меня на крайние меры и просто расскажи, где я могу найти остальных.

Хемон покачал головой, однако Бион умел развязывать языки.

– В таком случае… Думаю, ты не хуже меня знаешь, чтó будет дальше, – сказал убийца. – Я кладу горячие угли на миску. Она нагревается. Крыса старается выбраться наружу. Поначалу она грызет миску, но потом соображает, что миска ей не по зубам. Тогда крыса оставляет бесплодные попытки и начинает выбираться иным путем. Знаешь, каким? Или мне подсказать?

Сабестет застонал. Хемон замотал головой. Слова Биона и впрямь звучали чудовищно.

– Это больно, Хемон. – Бион говорил нарочито спокойным и даже слегка ленивым тоном. – Боль жуткая. И длится она столько, сколько крыса будет выбираться наружу. Иногда крысы надолго застревают… внутри. Я это уже видел, поскольку, как ты догадываешься, проделываю такое не впервые. Подобной смерти я не пожелал бы никому.

Бион замолчал, подумав, что ему, в сущности, все равно. За много лет, совершив достаточно убийств, он узнал о странной особенности жертв: видимость сочувствия нервировала людей даже сильнее, чем угрозы. Объяснения этому феномену он так и не нашел.

Интересно, какие сокровенные мысли бродили в голове Хемона накануне смерти?

– А теперь скажи, где находятся последние истинные меджаи?

Старик покачал головой. Самообладание начало ему изменять.

– Тебе незачем творить такое варварство. Кроме меня, не осталось никаких истинных меджаев.

Бион молча взял щипцы, вытащил раскаленный уголек и положил на днище медной миски. Крыса мгновенно откликнулась: забегала и заскреблась еще неистовее. Сабестет жалобно всхлипнул. Бион добавил второй уголек, затем третий.

– По-моему, ты врешь и делаешь себе только хуже, – сказал он старику.

Метания плененной крысы становились все неистовее. Миска раскалилась и начала светиться. Сабестет стонал, уже не пытаясь сдерживаться. Ему было больно, но настоящая боль ждала его впереди. Бион видел крыс, прогрызавших себе путь к свободе. Он слышал отчаянные крики жертв. А однажды он увидел крысиную морду, высунувшуюся между человеческими ребрами.

Лоб старика покрылся испариной.

– Тебе ведь нужен я… – слабо простонал он.

Бион лишь покачал головой и, наклонившись, подул на угли. Те вспыхнули ярко-красным светом.

Крыса уже пищала от боли. Совсем скоро она начнет спасать собственную шкуру и вгрызаться в плоть Сабестета. Похоже, парень решил умереть мужественно, запретив себе стонать. Кого-то другого это наверняка восхитило бы, но только не Биона. Ему нужны были сведения.

«Говори же, – мысленно подхлестывал свою жертву Бион. – Вы всегда начинаете болтать, рано или поздно. Ты – не исключение. Зачем упрямиться?»

– У тебя мало времени, – предупредил он старика. – Вскоре крыса вгрызется в твоего молодца, и тогда я уже не смогу вмешаться.

– Ну ладно, ладно, – забормотал Хемон. – Я тебе расскажу. Только убери угли.

Бион заглянул старику в глаза. Похоже, сейчас тот не врал. Потянувшись за щипцами, Бион снял два уголька. Третий остался.

– Умоляю… – прохрипел Хемон.

– Мы почти поняли друг друга. Говори. Я решу, насколько это правда, а там посмотрим, как быть с последним угольком.

– Есть еще один меджай, – признался старик, громко сглотнув. – Истинный меджай. Тот, от кого зависит возрождение наших рядов.

Бион покачал головой.

– Еще раз, – сказал он.

Снятые угольки не уменьшили метаний крысы.

– Что тебя смущает? – запинаясь, спросил Хемон.

С его лба градом катился пот. Крыса продолжала скрестись.

– Родословная… – надавил на старика Бион.

– Их двое, – отчаянно закивал головой Хемон. – Отец и сын.

Бион снова заглянул ему в глаза и понял: старик говорит правду.

– Так, так, – подбодрил он Хемона – А что еще?

Второй уголек, остававшийся зажатым в щипцах, Бион бросил обратно в жаровню. Потом снял с миски последний. Щипцы застыли в воздухе. Сабестет затаил дыхание. Выгнув спину, он ждал момента, когда крыса начнет вгрызаться в его тело. Готовил себя к нечеловеческой боли. Теперь же он позволил себе расслабить спину. Зловещее свечение миски погасло. Она стала остывать.

– Имена! – потребовал Бион.

– Отца зовут Сабу, а сына – Байек.

Старик сокрушенно опустил голову. «Стыд», – подумал Бион. Стыд за себя, за предательство тех двоих ради спасения своего подопечного, который все равно умрет, услышав, как учитель выдал местонахождение последних меджаев.

37

С ночи сражения в логове Менны прошло уже несколько недель, однако я сомневался, что кто-то из нас полностью оправился от случившегося. Раны и синяки зажили… или почти зажили, если говорить о Неке, пострадавшем сильнее всех. Но та ночь что-то изменила в наших головах. Вот только что? Тута и мы с Айей вернулись в дом его матери. Едва мы появились на пороге, Ими выбежала из кухни и крепко обняла сына:

– Боги милосердные! Тута, сынок, где же ты пропадал столько времени? Ты не представляешь, как я тревожилась. Места себе не находила.

Она целовала Туту, причитала над ним, но по лицу мальчишки чувствовалось, что он совсем не разделяет материнских тревог. Его глаза сверкали. Еще бы: жизнь подарила ему такое захватывающее приключение.

Вряд ли Ими поняла бы то, что понимали мы с Тутой. Мне вспомнился наш разговор на обратном пути.

– Знаешь, господин, хоть в логове разбойников было и опасно, но зато столько захватывающих впечатлений. Такое в моей жизни – впервые.

Он смущенно замолчал. Впрочем, дальнейшие слова и не требовались. Я сам испытывал схожее чувство, когда мы с Хенсой неслись в колеснице по ночной пустыне. Оно росло и крепло во мне несколько месяцев подряд; возможно, с тех пор, как я покинул Сиву.

Чувство цели.

Тута был прав: оно будоражило и захватывало. Это ведь здорово, когда в жизни есть цель.

Тела Менны и Максты мы оставили в пустыне, хищникам на съедение. Разбойников, оставшихся в живых, заперли в хранилище. Их лошадей мы выпустили на волю, после чего сами покинули логово. Мы понимали, что разбойники все равно вырвутся из хранилища, но наш отряд к тому времени будет уже далеко. А без главаря, без посулов щедрой добычи разбойники едва ли пустятся в погоню.

В отличие от ликующего Туты, Хенсой и Сети овладело странное безразличие. Я ожидал, что они обрадуются победе над Менной и долгожданному миру. Ведь эта война длилась чуть ли не самого их рождения. Но радости в обоих нубийцах я не замечал. Они выполнили давнее поручение моего отца, исполнили свой долг перед меджаями. Тогда откуда эта растерянность? Некая… бесцельность?

На обратном пути Хенса преимущественно молчала, глубоко погруженная в свои мысли. Мне она пообещала: когда Нека окончательно поправится, он побольше разузнает про меджая на Элефантине. Тот человек был нашей единственной зацепкой. И что потом? Что по силам горстке нубийцев? Может, после того как выздоровевший Нека побывает на Элефантине и проверит слухи о меджае, они покинут Фивы и вновь начнут кочевую жизнь? Скорее всего, так и будет. Я чувствовал, что довольно скоро вторично распрощаюсь с Хенсой.

А пока наша жизнь в Фивах вернулась в прежнее русло. Нека заявил, что вполне здоров, и отправился на юг. Время для нас остановилось. Мы ждали известий.

Когда Нека вернулся из своих странствий, Хенса пришла к дому Туты и вызвала нас на улицу. Я сразу заметил перемену в ней. Безразличие и меланхоличность, овладевшие Хенсой после сражения в логове Менны, почти отступили. В ее глазах снова появился блеск. В ее душу возвращался огонь жизни.

Хенса пристально посмотрела на меня. Я хорошо знал этот взгляд.

– Нека разузнал о меджае, которого держат на острове Элефантина, – начала нубийка.

Произнеся эти слова, Хенса наполнила легкие воздухом и продолжила:

– Похоже, я ошибалась. Узник Элефантины не самозванец, а настоящий меджай. Судя по тому, что удалось разузнать Неке, этот человек – потомок меджайского рода. Сейчас его держат в яме возле караульного помещения при храме Хнума, который находится в южной части острова.

Я чувствовал: самое важное Хенса приберегла под конец. Девушка пристально смотрела на меня. Огонь в ее глазах разгорался. Ей хотелось проверить, как я отнесусь к принесенной вести.

– Байек, если Нека прав, тот узник… твой отец.

38

Тута и не догадывался, что его преследуют. Он дошел почти до середины узкого переулка, ведущего к трущобам, как вдруг кто-то преградил ему путь.

Всего минуту назад он находился в приподнятом настроении, потому что впереди его ждало новое приключение с Айей, Байеком и нубийцами. Теперь они отправятся спасать отца Байека, томящегося в яме на острове Элефантина.

Как же того угораздило попасть в плен? Подробностей Тута не знал и, по правде говоря, не стремился узнать. Разумеется, он слышал о меджаях. Все это было довольно серьезно и звучало очень захватывающе, но Тута ровным счетом ничего не понимал и даже не пытался делать вид, что понимает. Если Байеку и Айе это важно, если известие их взволновало, значит и он там не лишний. С некоторых пор Тута ощущал себя частью какого-то общего дела, в которое он мог внести свой вклад. Мальчик чувствовал, что нужен еще кому-то, кроме собственной матери.

Однако эти чувства не шли ни в какое сравнение с опьяняющим возбуждением, которое он испытал в ночь сражения. Но правильно ли говорить о «возбуждении», когда у него на глазах погибали люди? Хотя какая разница, если своих жизней лишились те, кто не заслуживал иной участи. Только это и волновало Туту. Ведь он делал что-то хорошее, был частью чего-то большого, важного, и его роль в происходящем была довольно велика. Неужто когда-то он целыми днями слонялся по улицам Завти, попрошайничая и подворовывая, унижаясь ради куска хлеба и бронзовой монетки? Прежний Тута ушел навсегда. Он стал новым Тутой, которого ждало новое приключение.

И вдруг, едва увидев фигуру, выросшую перед ним, мальчишка понял: прошлое вернулось, сломав его радостное и беззаботное настоящее.

Отцовские глаза все так же слезились от выпивки, недовольства жизнью, ненависти к сыну и самому себе. Они буравили Туту, как два злобных прорицателя. Их взгляд не предвещал ничего, кроме новой боли и отчаяния.

– Вот я тебя и нашел, – пьяно ухмыльнулся Панеб.

В мозгу Туты лихорадочно понеслись мысли. Фивы – большой город. Как отец сумел его разыскать? Как теперь ему вести себя с отцом?

Тута прибегнул к своей испытанной тактике. Он улыбнулся:

– Я рад, что ты здесь. А ведь я скучал по тебе, папа. Честное слово.

– Скучал, говоришь? – хмуро переспросил Панеб и скривился. – Похвально. Тогда что ж ты меня бросил в Завти и сбежал?

– Согласись, папа, у меня просто не было иного выбора. Ты бы тогда меня прибил. Останься я там, сейчас не стоял бы перед тобой. Я спасал свою шкуру, потому и сбежал. Уж тебе ли это не понять? И потом, ты же догадался, что я отправлюсь в Фивы. Да и куда еще я мог отправиться? Мне только два города и знакомы: Завти и Фивы. Но оставаться в Завти я никак не мог. Я знал: когда ты успокоишься, ты обязательно приедешь сюда и разыщешь меня.

– А здесь, сдается мне, ты принялся за старое? – спросил отец, наклоняясь к нему.

Тута кивнул, заставив себя улыбнуться еще шире, словно они с отцом были добрыми друзьями.

Однако Панеб не поддался на уловку сына. Он схватил мальчишку чуть выше локтя и крепко сжал руку. Тута, успевший забыть тиски отцовских пальцев, поневоле освежил свои воспоминания. Отец толкнул его к стене.

– Где она? Где эта сука? – прохрипел Панеб в ухо Туты, дохнув перегаром, который мальчишка тоже успел забыть.

Хвала богам, страх не сковал его разум.

– Сам бы хотел знать, где она, – ответил Тута, изображая недовольство. – Я обыскался. Все, что мне рассказывали… Уехала она вместе со своей девчонкой. А куда – никто не знает.

– Ты, малец, только не вздумай мне врать. Чем вообще ты тут занимался? И где та парочка твоих друзей? Я бы не прочь с ними потолковать.

– Пусти руку! Больно.

Отец немного разжал пальцы:

– Давай говори.

– Если ты про тех двух, никакие они мне не друзья. После Завти я их и в глаза не видел. Чем занимался? Жил на улице, старался с голоду не подохнуть. То же, что и в Завти. Или ты думаешь, в Фивах народ сердобольнее?

– Что я думаю? А думаю, что морда у тебя слишком сытая. Да и на уличного замарашку ты не похож. Вот это я и думаю.

– Ну… я не совсем живу на улицах. У меня есть… жилье, – сказал Тута, которому пришла в голову спасительная мысль.

– Да неужели? И где же твои хоромы?

– За рекой, в некрополе. Нашел там старую гробницу.

Отец помолчал, а потом с размаху ударил Туту по лицу. Подобно железной хватке и запаху перегара, это было еще одним знакомым фрагментом прошлой жизни.

– Но она совсем пустая! – взвыл от боли мальчишка. – Может, ее разграбили. Или вообще никого там не хоронили. Я ничего не осквернил, честное слово. Там сухо и тепло по ночам, когда снаружи холод пробирает до костей. Говорю тебе, папа: это хорошее место для жилья. Хочешь, мы сейчас же туда и отправимся? Снова будем жить вместе, как раньше.

Наконец Панеб разжал пальцы и убрал руку. Но если Тута и думал улизнуть, его расчеты не оправдались. Отец загородил ему путь.

– Ты очень заботлив, сынок, – сказал Панеб.

Его голова пьяно свесилась набок. У Туты появилась надежда, что отец рухнет на землю и забудется хмельным сном, позволив ему сбежать. Но Панеб был еще не настолько пьян.

– Но у твоего старого отца есть где жить. И к тому же я не собираюсь надолго задерживаться в этой яме с дерьмом.

Тута скорчил гримасу, изображая, что огорчен отказом. В ответ Панеб сердито поморщился, показывая, что не верит и этой уловке сына.

– Не паясничай, – презрительно бросил он Туте. – Будь в тебе хоть капля сыновнего почтения, ты бы не бросил меня умирать в Завти.

– Тебя никто и не бросал, папа. Или забыл, как ты грозился меня убить? И убил бы, останься я тогда. Сам знаешь, в каком состоянии ты находился.

Отец кивнул:

– Ладно, будет языком чесать. Ты мне для дела нужен.

Панеб рассказал, где остановился и в какое время Тута должен туда подойти. Оказалось, отец с несколькими сообщниками задумал кражу, для осуществления которой им требовался «кто-то маленький и верткий вроде тебя».

– Гляди не опоздай, – угрожающе предупредил отец.

Панеб ушел, отправившись за новой порцией выпивки. Тута тер глаза и кусал губы, удерживаясь, чтобы не разреветься прямо на улице.

39

На следующий вечер, услышав знакомый окрик, Тута чуть не застонал от отчаяния. Он был на окраине трущоб и возвращался домой, как вдруг он услышал голос, до боли знакомый. Это был голос его отца.

Но Тута узнал не только голос, но и тон, с которым было произнесено его имя. Тоже очень знакомый и не предвещавший ничего хорошего. Отец был пьян и очень зол. Тута, надеявшийся его перехитрить, ошибся.

– Я же знаю, что ты где-то здесь, маленький вонючий врунишка, – орал отец.

Он явно находился неподалеку. Жители высовывались из окон, стараясь понять, из-за чего весь этот шум. Кто-то даже посоветовал Панебу закрыть рот и проваливать отсюда. (Как будто отец внемлет совету!) Тута вдруг почувствовал себя виноватым. Ведь это по его вине нарушен покой в трущобах. (Хотя чего-чего, а покоя трущобы не знали.) Вот сейчас люди в окнах увидят его и начнут показывать пальцем: «Посмотрите на этого негодного мальчишку!»

Но больше всего он тревожился за мать и Кию. Вчера, после неожиданной встречи в переулке, Тута примчался домой, бросив матери:

– Он здесь.

– О ком ты, малыш? Кто здесь? – без малейшей тревоги спросила Ими.

Рассказы сына не особо подействовали на нее. Она слишком давно не видела мужа. Конечно, она помнила и его пьянство, и всплески злости, и кулаки, которыми Панеб вбивал свои доводы. Но Ими было трудно поверить, что муж стал значительно хуже. Вернувшись в Фивы, Тута пытался ей это объяснить. Потом перестал, убедившись, что мать все равно не до конца его понимает.

– Мама, он опасен.

– Мне ли об этом не знать?

– Мама, пойми, за эти годы он стал гораздо хуже и опаснее. Он – само воплощение зла на земле… Опять скажешь, что я преувеличиваю? Но я чувствую: даже за эти месяцы он изменился. От него так и разит опасностью. Мне нельзя с ним встречаться. Я должен остаться здесь и защищать вас с Кией.

Ими замотала головой, уверяя, что еще не разучилась обуздывать жуткого Панеба. Если он вдруг появится, она быстро его усмирит.

Хотя Тута сомневался, что мать сумеет обуздать отца, ему отчаянно хотелось отправиться на Элефантину. «Все будет отлично», – убедил сам себя Тута. Теперь он сожалел о своей беспечности. Вот и расплата за его фантазии: Панеб явился в трущобы, пьяный и злой. Разъяренный тем, что Тута не пришел в указанное место. И так просто отец отсюда не уйдет.

«Спокойно, Тута, – мысленно приказал себе мальчишка. – Возьми себя в руки. Обдумай все как следует». После этого он пришел к неутешительному выводу: нужно выходить навстречу опасности. Другого способа нет. Сейчас важнее всего увести отца подальше от дома.

Хотя там сейчас гостят Айя и Байек. Все вместе они бы наверняка справились с Панебом.

Мысли Туты лихорадочно неслись. Он перебирал все доводы за и против. Байек и Айя не убийцы. Они лишь прогонят Панеба, но зато отец узнает, где живут мама и Кия. При его мстительном характере… Им придется покинуть дом, где они успели обосноваться.

Обдумав все, Тута принял единственно возможное решение и, превозмогая страх, пошел прямо на крики.

Вскоре он увидел отца. Панеб колотил по стене какого-то дома, требуя, чтобы сын вышел к нему. Тута отдал бы сейчас все на свете, только бы на улицу вышел рассерженный хозяин. Рассерженный, сильный и крепкий.

Увы, вопреки желаниям Туты, такой спаситель не появился. Возле дома стоял лишь его пьяный отец, привалившийся к стене. Панеб уже собирался возобновить крики, как вдруг увидел перед собой невесть откуда появившегося сына.

Тута громко сглотнул, но заставил себя улыбаться. Он поздоровался, стараясь держаться как ни в чем не бывало.

– Папа, чего ты так расшумелся?

Отец расправил плечи и вдруг с преувеличенным вниманием стал оглядываться по сторонам, замечая ветхие стены, облупившуюся краску и дырявые навесы. Панеб всем видом показывал, что обладает вкусом и привык к более роскошной жизни. Туте было противно смотреть на этот балаган.

«Улыбайся, – мысленно приказал себе Тута. – Во что бы то ни стало улыбайся». Трущобы были местом, где жили его мамуля и Кия. Сейчас главное – не злить отца и поскорее увести его отсюда.

– Где ты шлялся, малец? – накинулся на него Панеб.

Тута продолжал улыбаться, все еще надеясь выкрутиться.

– Я приходил в указанное место. Готов был взяться за работу. Лишние монеты не помешают. Но тебя там не было. Хвала богам, я нашел тебя здесь. Еще не поздно для… сам знаешь чего.

– И как выглядит мое жилье? – спросил отец, не поддавшись на уловку.

– Лучше, чем ты заслуживаешь, папа, – ответил Тута, продолжая играть свою роль. – Что мы забыли в этих трущобах? Идем в какое-нибудь место поприличнее. По-моему, тебе нужно выпить.

Отец пригвоздил его взглядом. Борода Панеба блестела, губы были мокрыми от слюны.

– Они же где-то здесь. Я чую. Твоя врунья-мать. Моя малышка Кия. Отвечай: где они? Я их все равно найду. Я – их хозяин. И твоя мать мне ответит за то, что посмела сбежать.

Туте показалось, что у него остановилось сердце. Дело принимало скверный оборот. На редкость скверный. По спине мальчишки побежали мурашки. Однако Тута продолжал улыбаться. Уговоры – его единственное оружие.

– Увы, папа. Я же тебе говорил: они давно покинули Фивы. Нам с тобой и вдвоем неплохо. Идем. Мне почему-то кажется, тебе есть что мне рассказать.

Лицо Панеба как-то странно искривилось, став непроницаемым. Он подошел к Туте и ударил кулаком в живот.

Тута вскрикнул, застонал, попятился, хватаясь за живот. Глянув вниз, он увидел кровь на руках и тунике. Нож в руке отца тоже был весь в крови. До Туты дошло: он видит собственную кровь. Отец очумело тряс головой, словно выбирая между гневом, страхом и раскаянием. Так и не сумев выбрать, он бросился бежать. Кто-то, высунувшись из окна, позвал городскую стражу.

Тута сполз на колени. Рот широко открылся. Голова очистилась от всех мыслей, кроме одной: «Я должен до них добраться. Прежде чем умру, я должен их предупредить».

40

– Где же он? – полушутя, полусерьезно спрашивала Айя. – Где наш маленький негодник?

– Сам голову ломаю, – ответил я.

Тута любил устанавливать собственные правила, за что мы все его и любили. Иначе он не был бы Тутой.

– Пойду-ка поищу его.

Я наклонился к Айе. Она поцеловала меня и вернулась на задний двор, где Кия с матерью наслаждались последними лучами заходящего солнца.

Я вышел и огляделся. Одним концом улица упиралась в площадь со старым, давно высохшим и заросшим травой фонтаном, другой уводил вглубь трущоб. Последний перегораживала большая повозка и нагромождение ящиков. Вскоре я услышал доносящийся оттуда шум и чей-то повторяющийся крик:

– Он умирает!

Я побежал в ту сторону. Сандалии гулко стучали по осклизлым камням. Крики подгоняли меня, заставляя бежать быстрее.

– Он умирает! Он умирает!

Обогнув повозку, я увидел толпу зевак. Какая-то женщина стояла, подняв перепачканные кровью руки. Мужчина рядом с ней смотрел на меня, словно я знал, как быть дальше.

Но я знал другое. Еще не успев добежать, еще проталкиваясь сквозь возбужденную толпу, я знал, чья это кровь. Туты.

Инстинкт подсказал мне: это он сейчас умирает на улице.

Я опустился на колени рядом с мальчишкой. Его веки подрагивали, но он открыл глаза, посмотрел на меня и даже попытался улыбнуться. Его губы разошлись, обнажая красные от крови зубы. Меня замутило. Потом меня захлестнула волна неизвестных мне чувств, и показалось, будто если я просто коснусь Туты, то силой любви смогу его исцелить.

Я дотронулся до бледного лица. Щеки мальчишки пылали. Чуда не произошло. Моя любовь не исцелила его. Тута умирал от раны в животе, которую зажимал руками. Его туника насквозь промокла от крови. Кровавый след тянулся и по улице. Тута потерял слишком много крови. Его лицо делалось все бледнее. Жизнь покидала его. Тута умирал у меня на глазах.

Однажды я его спас. Сейчас мне это было не под силу.

Пожалуйста, только не это!

– Тута, прошу тебя, не умирай.

Его веки еще вздрагивали, но я прижал их большими пальцами. Со стороны это выглядело довольно жестоко. Я услышал недовольные возгласы зевак, но они меня не трогали. Я знал, что нельзя позволить Туте уснуть, ибо сон – брат смерти. Если он закроет глаза, то уже не проснется. Во всем мире для меня сейчас не было важнее дела, чем сохранить жизнь Туты.

– Тута, кто это сделал?

Я спрашивал, просто чтобы не дать ему впасть в забытье. В тот момент я еще не думал о мести – только о спасении его жизни.

– Отец, – едва слышно прошептал Тута.

Это слово ударило меня наотмашь.

– Быть того не может, – пробормотал я.

Руки Туты вдруг с неожиданной силой потянулись ко мне, схватили за ремни, заставив наклониться.

– Не дай ему добраться до мамы и Кии, – взмолился умирающий. – Я прошу тебя, Байек. Сделай все, что понадобится, только убереги моих.

Тута рассказал, где искать его отца, с трудом выдавливая из себя каждое слово.

– Тута, не умирай, – повторил я.

Никогда еще я так не жаждал, чтобы мои слова возымели действие. Но одного страстного желания было недостаточно. Свет уходил из глаз Туты. Тогда пусть Тута возьмет с собой всю любовь, какую я испытывал к нему. Ведь ему теперь странствовать с богами. И пусть там ему не грозят опасности вроде тех, что погубили его здесь.

Руки Туты упали вниз. Веки дрогнули и закрылись. Голова склонилась набок.

Я достал из сумки белое перо. Туте они всегда очень нравились и забавляли, как маленького. Над своими действиями я сейчас не раздумывал. Перо я приложил к мокрой от крови тунике и шепотом произнес клятву, пообещав отлетающей душе Туты, что скоро его кровь на пере смешается с кровью его отца.

Когда я вскочил на ноги и пустился бежать, меня окликнул кто-то из зевак, но я даже не обернулся. Может, вначале вернуться домой и сообщить о случившемся? Пусть боги меня простят, но я решил прежде всего исполнить просьбу умирающего. Кровавый след, оставленный Тутой, от одного вида которого у меня сжималось сердце, помогал мне не сбиться с пути.

Несясь по улицам, я благодарил богов за нынешнее запустение Фив. На меня почти не обращали внимания. Ближайшие прохожие, видевшие следы крови на моем лице, в ужасе отворачивались. Раза два меня даже окликнули. Но никто не расспрашивал меня, в чем дело, и не пытался задержать.

И вдруг я наткнулся на отца Туты. Он еще не успел вернуться к себе. Пошатываясь, Панеб брел по улице. Был ли он и сейчас вооружен? Ножа в руках или за поясом я не увидел. Со спины этот негодяй ничем не отличался от любого другого неопрятного и немолодого пьяницы. Бока его туники были в пятнах. Наверное, оттирал кровь Туты с рук.

Отметины убийцы.

Я пробежал еще немного и остановился у него за спиной. Теперь, когда Панеб находился в поле моего зрения, я задумался о дальнейших действиях. Я ощущал тяжесть ножа на поясе. Вытащить и пустить в ход… все это сильно отличалось от сражения в логове Менны. Я ведь не убивал Максту. Он умер сам. Я не знал, хватило бы у меня духу его убить. Судьба все решила за меня.

Но сейчас я крадучись шел за человеком, да еще пьяным, чтобы стать его убийцей.

«Нет, это не просто пьяница, – мысленно говорил я себе, набираясь решимости. – Это гнусная и опасная тварь. Это убийца».

Я пообещал Туте отомстить. Так ли надлежало поступать меджаю? Я должен был отплатить. Семья моего брата нуждалась в защите. Это главное.

Я прибавил шагу. Панеб остановился на углу, затем свернул на боковую улочку. Его походка была тяжелой, шаркающей. Он опирался о стену из выщербленного песчаника. Возле самой стены стояли глиняные сосуды. Панеб заметил их, лишь когда опрокинул и они шумно покатились в сторону. Тогда он нагнулся и стал их собирать, чтобы вернуть на место. Кроме нас с Панебом, на улочке не было ни души. Даже воздух замер.

– Повернись лицом к своему убийце, – произнес я, и мои слова разлетелись, как камни.

Панеб застыл на месте, потом возобновил свое занятие, потянувшись за очередным сосудом.

Я услышал гнусавые звуки, похожие на… всхлипывания?

– Я пришел отомстить за твоего сына, – сказал я, подходя ближе.

– Ну так давай, – прогнусавил он. – Подходи и закончи то, ради чего пришел. Смелее.

– Повернись ко мне, – потребовал я.

Сжимая нож, я сделал еще шаг. Мне хотелось закончить все это как можно быстрее. Но при всей своей ненависти к убийце Туты я не мог ударить Панеба в спину. Мне вспомнились слова Хенсы и жрицы. Позволительно ли меджаю убивать ударом в спину? Не все ли равно, как расправляться с противником?

Мне хотелось, чтобы Панеб знал и видел своего убийцу. Пусть поймет, за что это ему и почему его жизнь обрывается подобным образом.

– Что, не решаешься? – сквозь всхлипывания спросил он. – Не можешь убить меня, не видя моих глаз? Я тебя понимаю, парень. И уважаю твои чувства.

– Повернись ко мне лицом, – произнес я, крепко стиснув зубы.

Мне казалось, что я держу не нож, а раскаленную кочергу. Пальцы впились в рукоятку. Кажется, я ощущал ее не только кожей, но и суставами. Этот мерзавец, способный убить ребенка, так ничего и не понял.

– Ладно, твоя взяла, – сказал он. – Сейчас повернусь.

Поворачивался он медленно: я успел разглядеть полузакрытые глаза, всклокоченную бороду. Лицо Панеба напомнило мне Туту, что лишь усилило мою ненависть к этому пьянице.

И вдруг он, словно змея, атаковал меня.

В последнюю секунду перед броском я заметил, как Панеб, кряхтя, схватил с земли ближайший сосуд и швырнул, целя мне в голову.

Я успел выставить плечо, о которое сосуд и разбился. Я вскрикнул от жгучей боли. В другой руке Панеба мелькнул нож, с которым он двинулся на меня.

Мне вспомнилось, как мы с Айей долгими часами упражнялись на деревянных мечах, снова и снова отрабатывая боевые навыки. Конечно, мы успевали и во что-то поиграть, и посмеяться (я уж не говорю про поцелуи), но от занятий не отлынивали никогда.

И что странно: мы постоянно говорили об отце Туты. Он был нашим невидимым противником. Мы помнили о нем, совершенствуя свои навыки. С тех самых пор, как я впервые столкнулся с ним в Завти, мысли об этом злодее не давали мне покоя.

Но сейчас он был вполне видимым противником и готовился броситься на меня – не с деревянным мечом, а со стальным ножом. В Завти, отбиваясь от него, я чувствовал страх. Сейчас я знал, что могу одолеть Панеба. Страх тоже был, однако иного рода: я боялся возможных последствий. Но чувствовал себя при этом подготовленным, опытным. Пусть мой опыт был зачаточным, далеким от навыков настоящего меджая, он мне очень пригодился. Я легко отразил нападение Панеба и со всей силой ударил его по руке, выбив нож. Тот отлетел, звякнув о камень.

Я получил преимущество, которым сразу же и воспользовался. Я метнулся к Панебу, одновременно ударив его ножом прямо в сердце. Убийца Туты вскрикнул от боли.

Его рот широко раскрылся. Округлившиеся глаза остановились на мне, а пальцы потянулись к моему лицу. Это были его последние движения перед тем, как оказаться во власти богов. Ноги Панеба подкосились. Он повалился на спину, увлекая меня за собой.

Я склонился над ним, по-прежнему сжимая рукоятку ножа, застрявшего у него в груди.

– Это тебе за Туту, – прошипел я и повернул лезвие.

Тело Панеба содрогнулось. Он в последний раз застонал и затих. Я убил его.

Потом я долго и напряженно думал о том, что убил человека. Вспоминал, как смотрел на угасающий взгляд Панеба, как потом достал перо, потемневшее от крови Туты, и окунул в кровь его отца, прошептав душе мальчишки, что клятва исполнена.

Много ночей я просыпался от кошмарных снов, а однажды, проснувшись, вытянул руки перед собой и держал их так, недоумевая, как они могли совершить столь жуткий поступок.

Конечно же, Айя старалась мне помочь. Мы с ней подолгу обсуждали случившееся. Я знал, что выполнил обещание и защитил семью Туты. Она поддерживала меня. И однажды, когда мне приснились гаснущие глаза умирающего, Айя спросила:

– Это был он? Ты думал о Панебе?

– Нет. Это был Тута. Я думал о своем друге и брате Туте.

41

Мы отложили нашу миссию по спасению моего отца. Поступить иначе мы не могли: нужно было поддержать Ими и Кию, хоть как-то помочь им справиться с горем. Но наша помощь не шла, да и не могла идти дальше совместной скорби и слов утешения. Думаю, мать Туты это знала.

В один из дней Ими сказала Айе:

– Вам с Байеком надо отправляться в путь. Вас ждет дело. Тута сказал бы вам то же самое.

Конечно же, Ими была права. Простившись с ней и Кией, мы переправились на другой берег Нила, пришли в знакомую гробницу и сказали, что готовы тронуться в путь. С нами отправились Хенса и Нека. Сети вынужден был остаться с беременной женой. Завершив сборы, мы пустились вверх по Нилу, рассчитывая за пять-шесть дней добраться до Асуана, а оттуда – на остров Элефантину.

Туту я не забывал. И никогда не забуду. По вечерам, сидя у костра, я доставал перо и вспоминал о нем. Хотя незримо Тута всегда находился рядом со мной (я верил, что так будет всегда), чем больше мы отдалялись от Фив, тем сильнее меня занимали мысли о грядущей миссии.

Нека успел узнать про элефантинского узника совсем немного. Власти острова вспомнили про давние законы, когда-то действовавшие в их краях и направленные против меджаев. По мнению тогдашних продажных властей, меджаи представляли ощутимую угрозу для общества, а потому они подвергались всяческому преследованию.

Нынешние власти, скорее всего, сочли моего отца самозванцем, таким же как остальные лжемеджаи, наводнившие Египет в последнее время. За попытки возродить прошлое и возможное подстрекательство других к вступлению на путь меджаев отцу грозило суровое наказание.

Представляю, как бы все задергались, узнав, что захватили одного из последних истинных защитников Египта!

Через несколько дней пути мы достигли селения Асуан. Там, пройдя под навесами и веревками с развешанным бельем, мы вышли на деревенскую площадь. Оттуда наш путь лежал к гавани. С берега хорошо просматривался остров Элефантина. Раздобыв лодку, мы добрались до него и устроили привал в ложбине, надежно укрытой от посторонних глаз. Но все равно, чтобы не выдать своего присутствия, огня решили не разводить.

Храм Хнума стоял на южном берегу острова. По словам Неки, именно там и держали моего отца, поместив в яму возле караульного помещения.

В первый день нашего пребывания Нека отправился на разведку. Вернулся он ближе к вечеру. Мы уселись тесным кружком и начали строить планы. По Нилу проплывали фелюги. Их паруса трепетали на легком ветру. К нам долетали голоса перекликающихся лодочников. Взяв прут, Нека изобразил на земле чертеж храма.

– Это караульное помещение, – пояснил разведчик, ткнув прутом в нарисованный квадрат. – А вот и яма, где держат заключенных. Сейчас твой отец – единственный узник.

– Ему там тяжело? – спросил я.

– Яма – не дворец, – пожал плечами Нека. – Но твой отец – меджай. Он выдержит.

– Но как? – спросила Айя, беря меня за руку. – Как Сабу могли захватить в плен?

Айя знала о меджаях куда больше, чем я. Эти знания она передала мне во время наших странствий. По мнению Айи, оставшихся меджаев жестоко преследовали по всей стране. Прежде она всегда старалась держаться от моего отца подальше, но его принадлежность к меджаям изменила отношение Айи. У нее появилась если не симпатия, то уважение к Сабу.

Так почему же мой отец допустил, чтобы его захватили в плен? Это не укладывалась в голове у Айи.

– Меджаи – великие воины Египта, – утверждала она. – Защитники народа, цвет воинства. И вдруг твоего отца захватывают какие-то неповоротливые сановники, привыкшие иметь дело с самозваными меджаями. Мало ли крикунов, не понимающих, какие обязательства подразумевает звание, которое они так бездумно присваивают себе? Но даже если Сабу и сумели пленить, как власти узнали его тайну? Байек, ты пятнадцать лет прожил бок о бок с отцом и ничего не знал. Или нам остается признать, что Сабу, находясь в чужих краях, случайно выдал себя? Это какая-то бессмыслица. Разве настоящий меджай не должен уметь действовать скрытно, оставаясь невидимым для враждебных глаз?

– Возможно, он допустил оплошность, – пожала плечами Хенса.

– Меджай? Допустил оплошность? – задумчиво спросила Айя.

– Или потерпел неудачу. Даже меджай не застрахован от этого.

– Но как это связано с его спешным отъездом из Сивы? – задала новый вопрос Айя.

– Возможно, никак, – сказал я, хотя сам в это не верил.

Айя покачала головой и снова принялась разглядывать рисунок Неки.

Оказалось, я напрасно не прислушался к словам Айи. И не только я. Все мы.

42

Ночью мне снова приснился кошмар. Не тот, где я вонзал нож в Панеба и вдруг, в последний момент, обнаруживал, что убиваю не его, а Туту. Нет. Этот кошмар был родом из моего детства. Я находился в пещере, полной крыс, и они отчаянно скреблись, пытаясь до меня добраться.

Мы ночевали в шалашах. Один занимали мы с Айей, второй – Хенса и Нека. По молчаливой договоренности нубийцы занялись возведением шалашей, а мы развели костер, затем поймали зайца, быстро выпотрошили и стали жарить. Я вспоминал, как когда-то Хенса учила меня делать шалаш. Потом я передал эти навыки Айе. Сейчас, наблюдая за работой нубийцев, я с огорчением признал, что наши навыки стали похожими на камень, поросший плющом. Форма вроде бы та же, но прежней четкости очертаний нет. Да, слишком давно мы с Айей не строили шалашей. Я смотрел, с какой быстротой Хенса и Нека мастерят из веток опорные шесты, как точно подгоняют все по размеру и прочно соединяют. Ощущение было такое, словно мы заново проходим давний урок.

Нубийцы вполголоса говорили о погоде, которая скоро испортится, а потому нужно сделать шалаши как можно прочнее. Слаженность работы не мешала Хенсе и Неке часто останавливаться и спорить о лучшем устройстве шалашей. Что-то делалось так, как настаивала Хенса, а в чем-то ей приходилось соглашаться с Некой. Однако возведение шалашей не затянулось. Мы поужинали жареной зайчатиной и сообща решили, что необходимо потратить еще один день на сбор сведений. После этого оставалось лишь разойтись по шалашам и улечься спать. Луна серебрила речную воду. Вокруг ложбины темнела листва. Воздух потрескивал от приближающейся бури.

И опять этот сон с крысами. Сегодня я действовал в нем по-иному: повернулся и побежал в противоположном направлении, торопясь выбраться из пещеры, кишащей грызунами. Неожиданно я почувствовал, что под ногами начинает дрожать земля. Я сделал несколько медленных, осторожных шагов и… обнаружил, что тряслась не земля, а я сам, – стоя на коленях, Айя тормошила меня за плечи и шептала:

– Байек! Байек, просыпайся!

Я резко сел на подстилке, невольно оттолкнув девушку. Снаружи вовсю бушевала буря. Неистовый ветер гнул опорный шест нашего шатра. Струи песка царапали стенки, словно когти чудовища, пытавшегося пробраться внутрь.

– Что случилось? – спросила Айя, как-то странно поглядывая на меня.

Я провел пятерней по волосам, убедившись, что они успели отрасти и сильно запачкаться. Затем поскреб себе грудь, окончательно просыпаясь.

– Ничего особенного, – ответил я. – Дурной сон.

– Про отца Туты?

– Нет. Про крыс. Слушай, а зачем ты меня разбудила?

– Потому что буря началась, – с детским простодушием ответила Айя.

Я взглянул на нее, силясь подобрать слова, однако полусонная голова соображала плохо.

– Это ненадолго, – пробормотал я и снова улегся на подстилку, натянув покрывало до самого подбородка. – Не бойся. Шатер устоит. Ложись и спи.

Мои слова вызвали у нее тихий смех. Даже в темноте я видел ее сверкающие глаза.

– У меня есть идея.

Фраза Айи подействовала на меня лучше любых расталкиваний. Сонливость быстро сменялась напряженным вниманием.

– Говори.

– Чувствуешь, в каком направлении дует ветер?

Через считаные минуты мы уже будили нубийцев. Подобно мне, оба сонно щурились и не понимали, в чем дело.

– Эта песчаная буря… нам на руку, – сказала Айя.

Хенса сонно заулыбалась:

– Ты что-то задумала. Выкладывай.

Хенса слушала торопливые слова Айи, и ее улыбка становилась все шире.

43

Бион стоял в опустевшем доме. Тела Хемона и Сабестета валялись рядом с входной дверью.

Медальон старейшины он нашел под кожаной повязкой на правом предплечье. Затем Бион задушил крысу и вынес вместе с купленным имуществом во двор, где стояла его лошадь.

Он развел костерок, на котором изжарил крысу. Подкрепившись, Бион сжег клетку. Медную миску и ремень он закопал.

Из дома Хемона и Сабестета убийца взял два глиняных сосуда с вином и чашку. Теперь он сидел, потягивая светлое вино и прокручивая в памяти последние слова старика.

Бион узнал имена. Миссия продолжалась.

Старейшина рассказал, что Сабу с сыном находятся на Элефантине. Туда Бион и отправился.

Попав в эту часть страны, он понял, что находится в краях, где меджаев издавна ненавидели и преследовали. История здесь не являлась союзницей ревнителей древних традиций. Тем более странно, что меджаи вдруг решили прятаться в здешних местах.

Бион добрался до селения Асуан, где узнал, что меджай по имени Сабу схвачен и содержится в храме Хнума на острове Элефантина. О Байеке не было сказано ни слова. Местные жители тупо смотрели на Биона, когда он спрашивал их про сына Сабу. Забавная странность.

– Не это ли было твоей прощальной уловкой, старик? – усмехнулся Бион.

44

– Что мы тут делаем? – спросил Нека.

Мы вчетвером сидели скрючившись в заброшенной хозяйственной постройке, возведенной неподалеку от главного входа во внушительный храм Хнума. Между ней и храмом пролегала полоса вытоптанной земли. Отсюда можно было добросить камень до храмовой стены, но только не сейчас. Храм скрывала песчаная завеса, а вздумай мы бросить камень, воющий ветер унес бы его неведомо куда.

Неудивительно, что, пока мы добирались из шалашей до постройки, нас исхлестали песчаные струи. Никто в здравом уме не пустился бы в такое путешествие, где на каждом шагу ветер норовит сбить тебя с ног, а песок – до крови ободрать кожу. Естественно, мы постарались закутаться в наши одежды как можно плотнее. Руками, обмотанными тряпками, мы прикрывали глаза. Подставляя буре спины, мы ковыляли под вой ветра, пока не достигли этого укрытия. Как ехидно заметил Нека, оно ждало нас.

Когда в воздухе носятся песчаные вихри, особо не поговоришь. Так что все свои возражения, коих накопилось предостаточно, Нека был вынужден приберечь на потом. Едва мы заползли в сарайчик, разведчик сразу же заговорил.

– Ты ему не удивляйся, – с улыбкой сказала мне Хенса. – Нека привык к осторожности. У разведчиков это в крови.

– Это безумие, – возмущался Нека. – В такую погоду вылезать наружу да еще пытаться что-то делать…

Голова и лицо Хенсы были плотно обмотаны синим шарфом. Оставалась лишь щелочка, в которой сверкали ее глаза. Я вспомнил, какой подавленной она была в долгие недели после нападения на логово Менны. Естественно, Хенса ни за что бы не призналась, но путешествие к Элефантине вернуло ей жизненные силы. Она с восторгом ухватилась за предложение Айи: воспользоваться бурей и, пока вокруг царит хаос, совершить дерзкий набег. Ветер дул в нужную сторону. Боги нам явно улыбались. Пока Нека сонно протирал глаза, Хенса потянулась за копьем. Вскоре, словно подтверждая свое возвращение к прежней жизни, она покрыла лицо мелом.

Нека этого не сделал, показывая тем самым, что не разделяет замысла Айи.

– Буря разбудила всю храмовую стражу, – бубнил он, вытряхивая песок из складок одежды.

– Ты так думаешь? – морща нос, спросила Хенса. – Если бы нас не растолкали, мы бы и сейчас храпели себе в шалаше. И потом, страже сейчас хватает забот внутри храма. Вот что я тебе скажу, Нека. Когда разбойники Менны взяли тебя в плен, я предлагала выждать, а Сети убедил меня в обратном. Если бы мы ждали, чем бы все кончилось? Помнишь, разбойники обещали устроить тебе на следующий день настоящую пытку? И устроили бы. Ты напрасно противишься внезапным решениям. Тебе бы спасибо за них сказать. Поэтому делай свой выбор, Нека. Или ты присоединяешься к нашей безумной затее и потом разделяешь с нами славу победителей, или возвращаешься в шалаш и наблюдаешь издали. Что ты решишь?

– Ты забыла про третью возможность, – закатив глаза, буркнул Нека.

– Какую?

В голосе Хенсы я уловил сердитые нотки, но она улыбалась, словно точно знала, что это за возможность.

– Умереть здесь вместе с тобой, – проворчал разведчик, не желая выбираться из дурного настроения.

– Неужели тебе этого искренне хочется? – с улыбкой спросила Хенса.

Нека продолжал хмуриться, однако и на его лице начала проявляться улыбка. Видя, что состояние нубийца меняется, Хенса соскребла со своего лица часть мела и намазала им лицо Неки.

– Всю жизнь мечтал, – вздохнул он и с некоторой театральностью потянулся за луком.

Сведений у нас было мало. Что мы знали? Только то, что моего отца держат в яме возле караульного помещения. Но и эти сведения были давними, о чем Нека не преминул нам напомнить. Их следовало бы перепроверить сразу же по прибытии, но мы этого не сделали.

Замысел был таков: вчетвером атаковать караульное помещение, взяв в союзницы песчаную бурю.

Казалось бы, что могло пойти не так?

Мы покинули хозяйственную пристройку. Буря хотя бы избавила нас от необходимости передвигаться ползком. Мы снова оказались между слоями несущегося песка, мешавшего смотреть. Но и караульные, находись они сейчас снаружи, тоже ничего не увидели бы. И даже если бы они различили какие-то силуэты, то вряд ли смогли бы наверняка сказать, кто это – люди или животные. Согласно мнению Айе, внезапность атаки была нашим главным преимуществом. В конце концов, какой дурак будет нападать на храм в такую погоду?

Ветер выл еще неистовее, безостановочно обрушивая на нас колючие волны песка.

Нека разведал, что на бастионе караульного помещения днем и ночью нес вахту стражник, вооруженный луком. Мы держали это в памяти, однако сомневались, что кто-то способен устоять под шквалом ветра и песка. Чувство самосохранения заставит даже самого бдительного караульного прятаться за стеной бастиона. И даже если он рискнет высунуть голову, то все равно ничего не увидит.

А вдруг ветер неожиданно стихнет? Причем не на пару минут, а на более продолжительное время. Песок осядет, воздух снова станет прозрачным, караульный вспомнит о несении вахты и начнет смотреть по сторонам. Что тогда?

Мысль об этом не давала нам покоя. Мы сейчас были как на ладони. Проклиная жестокий и беспощадный ветер, мы отчаянно нуждались в нем и в песчаной завесе.

Наконец мы добрались до стен караульного помещения и позволили себе короткую передышку. Мы смотрели друг на друга. Никакая ткань не могла полностью уберечь наши лица. Воспаленная кожа саднила. Песок истрепал нашу одежду. Нека был предельно сосредоточен. Возражений как не бывало. Такой же сосредоточенной выглядела и Хенса. А Айю я впервые видел столь решительной.

Караульное помещение было выстроено из крепкого дерева. Оно имело двустворчатые ворота, достаточно широкие, чтобы через них могли въехать повозки и колесницы. В левой створке была дверца. Шум бури ощущался здесь по-другому. Песок с грохотом бил по деревянным стенам. Хенса оглядела нас, проверяя нашу готовность. Она видела лишь три пары глаз, но во всех них читалось одобрение ее дальнейших действий.

Прежде всего требовалось узнать, есть ли кто внутри.

Хенса постучалась в дверь. Мы ждали. Может, за воем ветра и грохотом песка стражники не услышали ее стука?

Оказалось, что услышали.

– Кто здесь, отвечайте! – донеслось изнутри.

Голос звучал глухо. Мы едва разобрали слова.

– Ради всего святого, откройте, – тонким голоском взмолилась Хенса. – Иначе кровь маленькой девочки будет на ваших руках.

– Куда тебя понесло в такую бурю? Совсем спятила, что ли? – сердито спросил тот же голос.

Хенса закатила глаза, но продолжала разыгрывать маленькую несчастную путницу.

– Буря застала меня врасплох. Умоляю, господин, позволь мне переждать непогоду у вас. Я совсем худенькая, мне и щелочки хватит. Я мигом проскользну внутрь. Ты и глазом моргнуть не успеешь.

Словно помогая Хенсе, ветер взвыл еще сильнее. Песок остервенело забарабанил по стене. Дверца закачалась на петлях.

– Ладно, сейчас отворю, – донесся изнутри сердитый голос, словно Хенса могла управлять стихией.

Заскрипел отодвигаемый засов. Я поймал взгляд Айи. Догадывалась ли она, о чем я сейчас думал? Конечно догадывалась. Я думал о том, что совсем скоро увижу отца. И не просто увижу, а спасу его из плена.

Но я ведь мог и ошибаться. Возможно, мысли Айи были заняты совсем другим и она продолжала доискиваться причин, почему мой отец позволил тупым и неповоротливым элефантинским караульным схватить его и посадить в яму.

И тут дверца караульного помещения открылась.

45

Мы устремились внутрь: четверо людей и буря. Хенса, ворвавшаяся первой, толкнула дверь в лицо тому, кто ей открыл. Он попятился, отчаянно размахивая руками. Схватиться за оружие караульный попросту не успел. В немом ужасе он смотрел на нас, пока новый порыв ветра не захлопнул дверь.

А за спиной Хенсы Нека уже вкладывал в лук стрелу. Его движения были головокружительно быстрыми, сливаясь воедино: натянутая тетива, вскинутый лук, мгновенное прицеливание. Караульный, который действительно прятался за стенкой бастиона и теперь высунулся, повалился вниз, кровавым месивом распластавшись на камнях.

Буря, ворвавшаяся во двор, где мы теперь находились, помогала нам не хуже десятка воинов. Мы с Айей приналегли на створки ворот и распахнули их, впуская ветер. Теперь он был нашим действенным союзником. Мы даже не представляли, какое впечатление это произведет на стражников. Раздался крик, и из темноты на нас выскочил еще один караульный. Этот был вооружен.

Покончив с караульным, открывшим нам дверь, Хенса метнула копье в нового противника. Он упал, не успев добежать до нас. Нека поторапливал нас и напоминал об осторожности. Он знал примерное местонахождение ямы, однако в нынешнем хаосе мы были вынуждены продвигаться почти на ощупь. Сквозь клубящиеся песчаные вихри пронеслась стрела. Чувствовалось, стреляли наугад, не очень-то рассчитывая поразить цель. Стрела упала где-то позади. Предосторожность заставила нас дальше ползти на животе. К нашему удивлению, у самой земли было гораздо тише и спокойнее. Мы продолжали искать вход в яму.

Сзади слышались крики. Похоже, охрана стягивалась к караульному помещению, пытаясь сообразить, кто же их атаковал. Из песчаного тумана вылетела еще одна стрела. Противники готовились дать отпор. Мы дурачили их, как могли: шумели, кричали, стараясь показать, что нас не четверо, а несколько дюжин. Рев ветра нам в этом помогал.

Наконец мы добрались до края ямы. Опираясь о него, я заглянул вниз. Яма показалась мне бездонной пропастью.

– Отец! – крикнул я.

Внизу кто-то шевельнулся. Я заметил блеск глаз. Буря, позволившая нам прорваться сюда и завывавшая вокруг, вряд ли ощущалась на дне ямы.

К нам подполз Нека с мотком веревки.

– Спасибо караульным. Избавили нас от необходимости искать веревку, – улыбаясь, сказал он.

Рядом с ямой торчал столб, не оставлявший сомнений в его предназначении. Нека набросил на него веревочную петлю и швырнул другой конец веревки в яму.

– Я вас прикрою, – пообещал разведчик и исчез.

– Отец, хватайся за веревку, – крикнул я в черную дыру.

А вокруг раздавались крики караульных – солдаты силились найти нас, но пока сражались с ветром и песком.

Времени у нас было в обрез. Нека доставал из колчана стрелу за стрелой. Я слышал гнусавое пение тетивы его лука и даже в сумраке видел напряженное, сосредоточенное лицо нубийского разведчика. Стрельба против ветра требовала особых усилий. Сейчас Нека заменял собой целый отряд. А мы втроем, упираясь ногами в землю, обдирая веревкой кожу на ладонях, упрямо тащили пленника ямы наверх. Медленно, с трудом, кряхтя от натуги. Однако наши усилия с лихвой компенсировало пьянящее чувство победы. Еще немного, и наша миссия завершится. Мы едва верили, что вчетвером осуществили столь дерзкий план.

Позже, когда все кончилось, Айя рассказала мне, что сумела заглянуть внутрь и увидеть узника, выбиравшегося из ямы. Его руки сжимали веревку, а ноги упирались в стенки.

Я стоял дальше от края и ничего не видел. Но Айя видела.

Раньше, чем узник выбрался наружу, она уже знала: это не мой отец.

46

Буря умолкла, словно и она поддалась замешательству, охватившему нас. Мы недоуменно переглянулись, затем еще раз посмотрели на спасенного узника. Наше замешательство сопровождалось временной немотой: мы забыли спросить, как его зовут, почему он оказался в яме и меджай ли он на самом деле. Увидев перед собой не отца, а неизвестно кого, я просто оцепенел.

К нам подбежал Нека. Он один не утратил бдительности, понимая, что затишье заставит храмовых стражей действовать решительнее.

– Не мешкайте. Нужно поскорее выбраться отсюда… Здравствуй, Сабу. Я – Нека, соплеменник Хенсы.

– Это не Сабу, – возразила Хенса, у которой прорезался голос. – Это приманка.

Она схватила узника за грязную тунику:

– Надо было затолкать тебя обратно в яму. Кто ты такой?

Испуганный узник затряс головой. Его губы беззвучно шевелились. Он был стар и сед. Губы были мокрыми от слюны, а глаза – вытаращенными, как у безумца.

– Что? – переспросил Нека.

Неожиданный поворот событий выбил из колеи и его, заставив забыть о караульных.

– Как же так? Мне говорили, что это Сабу. Меджай из Сивы.

Я схватил Айю под локоть и отвел в сторону.

– Ты знала, – прошептал я, впиваясь в нее глазами. – Говори, ты знала?

Девушка покачала головой и выдернула свою руку из моей.

– Откуда я могла знать? Просто мелькнуло подозрение.

– Тогда ты должна была…

– Сказать вам? Я пыталась.

Она действительно пыталась. Я успокоил себя глубоким дыханием, не дав досаде разгореться. Айя ни в чем не виновата.

– Но кого же тогда мы спасли?

– Не знаю, – пожала плечами она и повернулась к перепуганному узнику, которого Хенса все еще удерживала за край туники. – Как тебя зовут?

– Сабу, Сабу, – торопливо пробормотал он, шевеля слюнявыми губами. Его глаза были полны страха и растерянности. – Меджай, меджай.

Мы подавили глубокий вздох, сознавая, что наши попытки расспросить этого безумца ничего не дадут.

– Нужно уходить, – напомнил Нека.

Он снова следил за обстановкой. Песчаная завеса в воздухе быстро редела. Вскоре мы окажемся как на ладони. Нека выпустил две стрелы в сторону караульного помещения. Крики свидетельствовали, что они обе попали в цель. Это еще на какое-то время удержит наших противников от атаки.

– Вы меня слышали? Нам надо убираться отсюда, и как можно скорее. Расспросы подождут.

Он был прав.

Послышался свист летящей стрелы. Она вынырнула из темноты и вонзилась в землю почти рядом с Некой. Следом прилетела вторая, потом третья. Мы вскочили на ноги. Буря не прекратилась совсем, но потеряла прежнюю силу. Воздух стал прозрачнее. Судя по доносящимся крикам, наши противники заканчивали перестановку сил.

– Кто здесь? – прозвучало из темноты, вначале настороженно, затем уже более властно: – Кто здесь?

Мы не удостоили новый голос ответом. Недавнее предвкушение победы исчезло. Мы ощущали себя кучкой глупых храбрецов: усталых, потрепанных, а главное – напрасно рисковавших жизнью. Добравшись до ворот (к счастью, еще открытых), мы устремились навстречу буре. Заметно ослабевшая, она все равно встретила нас горстями песка, норовя попасть в глаза. Буря словно наказывала нас за совершенную глупость и призывала быть внимательными к противникам.

Я поймал взгляд Айи. Она не меньше моего переживала случившееся. Мы двигались по знакомому отрезку голой земли. Песок, прежде хлеставший нам в спину, теперь летел прямо в глаза. Происходящее за спиной меня уже не волновало. И вдруг со стороны караульного помещения послышались воинственные крики, которые заставили меня обернуться. Я увидел цепочку стражников. В их руках мелькали мечи и луки. По нам готовились стрелять.

– Стойте! – заорали они хором.

Неужели они думали, что мы подчинимся? Досада будоражила нам кровь, обостряя инстинкт самосохранения. Окрик заставил нас быть осмотрительнее, но мы продолжали уходить от противников.

Нека на ходу вложил стрелу, обернулся и выстрелил. Один из лучников упал, выронив свое оружие. Караульный с мечом попытался обогнуть нас и напасть на Хенсу, но маневр не удался. Взмахнув копьем, она ударила снизу, пронзив меченосца.

Краешком глаза я увидел, как другой лучник прицелился в Айю. Я крикнул ей, но ветер отнес мой крик в сторону. Тогда я бросился к девушке, вопя по все горло:

– Айя! Пригнись!

И вдруг лучник уронил оружие, схватившись за шею, из которой торчала стрела. Откуда она прилетела? Явно не от Неки или Хенсы. Вопрос оставался без ответа. Я бежал, крича другим, чтобы поторапливались. Хвала богам, последние из наших преследователей отстали.

– Здесь есть кто-то еще, и этот кто-то только что спас твою жизнь, – сообщил я, подбежав к Айе.

Я не знал, одинаковые ли мысли крутятся сейчас в наших головах. Мы продолжали нестись вперед, вглядываясь в клубящийся сумрак. Наш таинственный спаситель исчез.

Впереди мелькали силуэты Хенсы, Неки и узника. Храм остался позади. Крики караульных звучали все тише. В разрывах туч показалась луна. А мы продолжали бег, пока не поравнялись с кромкой деревьев, окаймлявших остров. Под ногами захрустели кустарники. Сухая земля сменилась влажной. Река была совсем близко.

Хенса вскинула руку, веля остановиться и собраться в кружок. После стремительного бега она тяжело и прерывисто дышала. Ее глаза возбужденно сверкали. Она почуяла опасность.

– Нас преследуют, – едва успела произнести она и тут же схватилась за копье, поскольку из темноты прозвучал ответ:

– Делать это совсем несложно, учитывая, как много шума вы производите.

Человек, появившийся из-за деревьев, заставил всех нас вскочить на ноги. Хенса сжала копье. Нека и Айя потянулись за луками.

Один я, узнав голос, остался стоять. Знакомая фигура приближалась к нам из сумрака, и выражение на ее лице не сулило ничего хорошего.

– Вы все покойники, – пообещал мой отец.

47

Сабу, вышедший к нам на полянку, выглядел почти так же, как в день отъезда из Сивы. Возможно, чуть менее ухоженным без заботливых рук моей матери. Длинные волосы были увязаны в пучок, борода успела стать всклокоченной, а лицо – обветриться сильнее прежнего.

Да и выглядел он довольно злым. Если сравнивать его характер с огнем, отец не вспыхивал, как факел, а скорее тлел. Мать всегда говорила, что свои чувства Сабу держит при себе. По ее словам, отцовский характер напоминал реку с медленным течением. Однако под спокойной поверхностью таились стремительные и опасные глубинные потоки. Сейчас даже поверхность казалась взбаламученной. Отцовские щеки раскраснелись, глаза пылали, и в их взгляде ощущался упрек. Даже поняв, кто перед ним, он не смягчился.

– Здравствуй, Сабу, – с некоторым напряжением произнесла Хенса.

Ее кивок означал не только приветствие, но и ненавязчивое признание, что дальнейший разговор касается только нас с отцом. Она тут ни при чем. Так же поступил и Нека, отойдя, чтобы не мешать воссоединению семьи.

Когда рассерженный отец повернулся и пригвоздил меня взглядом, я невольно воззвал к богам. Как это отличалось от встречи, которую я представлял в своих фантазиях. В глубине моей души продолжил жить малыш, каким я был когда-то. Наивный ребенок. Отец не бросился меня обнимать. Не поблагодарил. Даже не поздоровался, а всего-навсего…

– Какого черта тебя сюда принесло? – резко спросил он.

– Мы пришли спасти тебя… – растерянно пробормотал я.

Отец вскинул руки. Левая сжимала лук.

– Неужели я похож на того, кого надо спасать?

– Не похож, – сухо ответила Айя и указала на лже-Сабу.

Недавний узник сжался в комок и испуганно поглядывал на нас, словно ожидая, что в него сейчас полетит град камней.

– А вот ему наша помощь пригодилась, – добавила она.

Отец присел на корточки перед узником. Голос его зазвучал мягче.

– Ты хорошо исполнил свой долг, Без. Прости, если тебе пришлось натерпеться страху. Прими мою благодарность и поблагодари от моего имени твоих близких. Надеюсь, скоро вы все насладитесь заслуженной наградой.

– Спасибо, Сабу, спасибо, – промямлил Без, лихорадочно кивая.

Его выпученные глаза заморгали. Нельзя сказать, что он полностью успокоился, но хотя бы взял себя в руки.

– Зачем? – спросил я отца. – Зачем тебе понадобилась его помощь?

Отец вздохнул, затем выпрямился и нехотя ответил:

– Если вкратце, мне нужно было поставить ловушку, а для ловушки требуется приманка.

– Ловушку на кого? – спросила Айя.

– На убийцу, который охотится за меджаями… Раз вы забрались сюда, вам известно, кто такие меджаи?

Я кивнул. Мы с отцом обменялись взглядами.

– Так ты поэтому спешно покинул Сиву? – допытывалась Айя. – Это никак не было связано с Менной?

– Менна…

Странно, что отец не сразу вспомнил это имя, а вспомнив, взглянул на Хенсу. Та кивнула, по-прежнему не решаясь подойти ближе.

– Менна мертв, – сказала она.

– Спасибо, Хенса. Одним давним врагом меньше.

Отец повернулся к Айе:

– Нет, я уехал не из-за Менны. Я получил послание, в котором говорилось, что меджаям грозит опасность.

– Им угрожает тот убийца? – спросил я.

Отец кивнул:

– Очень опытный убийца, Байек. Он сумел расправиться с Эмсафом, который был прекрасным бойцом, разведчиком и следопытом. Этот убийца последователен и безжалостен. Потому я и попытался заманить его на живца.

– Прости, отец. Мы и понятия не имели…

Я опустил голову, почувствовав себя нашкодившим мальчишкой, но отец коснулся моих рук:

– У нас будет достаточно времени, чтобы устроить тебе выволочку. А она обязательно последует, можешь не сомневаться… И тем не менее я рад видеть тебя и всех вас. С тех пор как я уехал из Сивы, твои навыки улучшились. Правда, остались кое-какие дурные привычки, но мы их…

– Тсс, – прошептала Хенса, подняв руку.

– В чем дело? – удивился отец.

– Поблизости кто-то есть. Твоя ловушка еще может сработать. Кто-то идет в нашу сторону.

Хенса прищурилась и стала вслушиваться.

– И это явно не караульные из храма.

– Должно быть, это он. Что ж, здесь мы с ним и покончим.

Отец вскинул лук. Его лицо снова посуровело. Только сейчас я заметил, что за спиной отца начало медленно подниматься солнце.

Хенсе и Неке отец велел встать справа и слева от себя. Кто бы к нам ни подкрадывался, незамеченным ему не подойти. Однако тыл оставался открытым. Мы с Айей встали, готовые закрыть и эту брешь. Отец кивнул.

– Займите позицию в нескольких шагах от меня, – велел он. – Мало ли, нашему гостю вздумается зайти сзади.

– У него это никак не получится… – попытался возразить Нека.

– Однажды получилось, – резко ответил нубийцу отец. – Эмсаф его недооценил. Я не сделаю такой ошибки.

Мы рассредоточились и двинулись вглубь острова, оставив Беза возле воды. Айя шла слева от меня. Я чувствовал ее предельную сосредоточенность. Мокрый подол туники прилип к ее ногам. Передо мной в утреннем прохладном воздухе плясал рой мушек.

Остров словно замер. Отец и нубийцы исчезли из виду. Храмовая стража отказалась от мысли найти нас. Я продолжал думать об этом охотнике за меджаями. Если опасения отца не напрасны и убийца опытен и ловок, неужели его можно легко заманить в ловушку? Меня грызли сомнения.

Мы двигались дальше, вслушиваясь в малейший треск и шорох. Внутри я чувствовал то же волнение, что и тогда, в логове Менны. Я снова участвовал в серьезном и достойном деле. Жаль, я не мог рассказать об этом отцу. Убедить его, что уже вырос и могу самостоятельно делать выбор. Потом исчезли и эти мысли. Я сосредоточился на отцовском задании. Шаг за шагом мы продвигались дальше. Я не слышал даже своего дыхания, но заметил: мелкий кустарник под ногами поредел. Кое-где сквозь густую листву пробивался серебристый свет, ложась пятнами на землю. Травы стало меньше.

Мгновение – и пространство впереди всколыхнулось от шума. Несколько месяцев назад я бы замер в немом ужасе. Сейчас я лишь повернулся лицом к звукам, готовый встретить опасность. Совсем рядом кто-то пронесся, шурша травой. Раздался крик. Чей – я так и не понял. Засвистели выпущенные стрелы. И снова крик – теперь уже крик боли.

Мы с Айей припали к земле, сжимая мечи. Впереди опять свистели и падали стрелы, застревая в кустарнике.

– Покажись, убийца! – крикнул мой отец. – Выйди мне навстречу!

Ответа не было.

Мы не двигались с места. Раннее утро вновь стало тихим и безмятежным. Мне хотелось окликнуть отца, но я удержался, сообразив, что тем самым выдам себя и Айю. Нас было пятеро, убийца – один. Но тогда почему мне вдруг почудилось, будто охотники не мы, а он?

Поблизости зашуршали ветки.

– Байек! – позвал отец.

– Я здесь.

– Цел?

– Ни царапины. А ты?

Ветки раздвинулись, и из сумрака вышел отец. За ним шли Хенса и Нека.

– Я думал, что свалил его, но ни тела, ни следов крови не обнаружил, – посетовал отец.

Хенса, сжимая одной рукой копье, другой уперлась в землю. Мне показалось, что она слушает не ушами, а кончиками пальцев. Отец подал нам знак подойти.

– Слаженно работаете, – вскользь заметил он.

Я был горд. Думаю, и Айя тоже.

– Он все еще здесь? – спросил отец у Хенсы.

– Не знаю, – хмуро ответила нубийка.

Я понимал: ей не удалось выследить убийцу, и девушка не хотела в этом признаваться.

– Я даже не знаю, был ли он здесь.

– Был. В этом я уверен, – сказал отец и тоже поморщился. – Могу поклясться: одна из моих стрел в него попала. Всего о нем мы не знаем, но теперь хотя бы выяснились недостатки нашего врага.

Я хотел спросить, какие именно, однако решил промолчать.

– А еще он знает, когда обстоятельства складываются не в его пользу, – добавила Хенса.

Едва она произнесла последнее слово, утренний туман прорезал крик:

– Эй, меджаи!

Мы так и застыли. Хенса напряглась, пытаясь определить направление.

– Меджаи, мы скоро встретимся и устроим день сведения счетов.

Следом раздался истошный крик Беза, повторявшего одно-единственное слово:

– Сабу! Сабу! Сабу!

Все вместе мы бросились к воде, держа оружие наготове. Отец, Хенса и Нека бежали впереди, мы с Айей – за ними, готовые к атаке, помня о возможных ловушках и опасности угодить в засаду… Без находился там, где мы его оставили. Но его снова трясло от страха. Глаза были готовы вылезти из орбит.

– Сабу, Сабу, Сабу, – обезумевшим голосом повторял сообщник моего отца, прижимая руки к щекам. – Демон, демон, демон…

Я впервые видел, чтобы человек был настолько охвачен ужасом. И тем не менее…

– Кровь! – воскликнула Хенса, указывая на тунику Беза.

– Без, ты ранен? – спросил отец, склоняясь над ним.

– Не я, Сабу, – замотал головой несчастный. – Демон.

Отец выпрямился.

– Тогда пусть этот демон истечет кровью, – вздохнул он.

Часть 3

48

Много лет спустя

В последующие годы Бион часто вспоминал песчаную бурю над Элефантиной. Удача тогда оказалась на стороне Сабу. Прошло несколько месяцев, прежде чем рана от стрелы меджая перестала донимать Биона. А ведь все могло кончиться еще той ночью, если бы не его излюбленная манера сходиться с противником лицом к лицу и посредственное владение луком.

«Это бы мне не помогло», – думал Бион. Песчаная буря давала множество неоспоримых преимуществ. А когда она стихла, оказалось, что противники объединились и сообща выступили против него. Лук в какой-то степени выручил бы Биона, но не более того. Да и не было у него лука все по той же причине личных предпочтений. Хорошо, а если допустить, что умение стрелять помогло бы ему? Будь Бион искусным лучником, он бы еще тогда оборвал жизнь Сабу, и даже рана не помешала бы. И миссия завершилась бы в ту же ночь. Возможно, ему не стоило цепляться за привычные способы уничтожения жертв и мыслить шире.

А может, ему помешало стечение обстоятельств: направление ветра, песчаная завеса и превосходные навыки меджая. Какие доводы ни придумывай в свое оправдание, Сабу – безупречный лучник. Этой мыслью завершались все рассуждения Биона. Плохое владение луком – вот главная причина его провала.

Райя – его бывший командир и меткий стрелок – не упускал случая поиздеваться над излюбленной манерой Биона. Райе это доставляло большое наслаждение.

– Все потому, что тебе слишком нравится само убийство, – с улыбкой знатока говорил Райя, словно видя Биона насквозь. – Ты любишь смотреть, как жизнь уходит из твоих жертв, как гаснут и стекленеют их глаза. Тебе обязательно нужно быть рядом. Знать: это сделал ты. Сросся ты с этой привычкой, вот что я тебе скажу.

Бион, всегда гордившийся своей непостижимостью, невольно задавался вопросом: так ли уж он непроницаем для взглядов извне? Пусть он – чудовище. Бион всегда это знал. Но ему казалось, что он хотя бы научился скрывать свою истинную суть. По меньшей мере маскировать ее. Однако Райя знал его лучше, чем кто-либо. Они столько лет прослужили вместе. И бывший командир никогда его не осуждал. Биону подумалось, что другие не были бы столь терпимы к нему.

Вся сила ремесла Биона (из-за чего Райя и сделал его своим наемным убийцей) в ту ночь на Элефантине вдруг оказалась его слабостью. Буря и ранение вынудили его отступить. Бион обосновался в Красной пустыне, где занял покинутую пастушью хижину. Ему предстояло осмыслить случившееся, по-иному взглянуть на то, к чему он привык, и сделать выводы. Затем, когда рана перестала отзываться болью, начать заново, не зная, вернется ли он когда-нибудь сюда. Усердными упражнениями Бион вернул тело в прежнее состояние. Одновременно он старательно тренировался в стрельбе из лука, не жалея времени и сил. Наконец и в этом способе умерщвления он достиг того же совершенства, как во всех остальных, входивших в его арсенал.

Окрепнув и разнообразив свое мастерство убийцы, Бион возобновил поиски. Они привели его в Фивы, а оттуда – на другой берег Нила, в некрополь. Он разыскал нужную гробницу, но она была пуста. Ничто не говорило о том, что когда-то в ней жили нубийцы.

Заметив неподалеку какого-то старика, Бион направился к нему: вдруг тот что-то знает? День был ясный и солнечный. Старик стоял лицом к городу, истерзанному войной, но сохранившему величие и красоту. Казалось, боги не позволяли никаким уродствам пачкать мир, созданный их руками.

Все уродства исходили от людей и таились в них. Бион это знал лучше, чем кто-либо. Он и сам в немалой степени тому способствовал.

От старика Бион узнал, что нубийцы действительно жили здесь, но потом снялись и ушли.

– А ты знаешь, куда они двинулись? – спросил Бион.

Старик покачал головой. Вроде бы часть отправилась на юг. Но не все.

– Они разделились?

– Похоже, что так. У них ребенок родился. Может, решили создать новое племя. Откуда мне знать?

Значит, нубийцы покинули город. Бион тоже уехал из Фив. Нубийцы могли оказаться серьезными противниками, но его они больше не занимали. На них его миссия не распространялась. Предметом поисков Биона по-прежнему были меджаи.

49

Убийца вернулся в свою хижину, а через какое-то время к нему приехал гонец на верблюде. Бион смотрел, как человек вместе с животным медленно выплывают из дневного марева. Сначала они были простым пятном, которое затем обрело довольно четкие очертания.

Гонца, ехавшего к Биону, звали Суми. Несколько лет назад убийца нанял его, тогда еще мальчишку, для передачи известий Райе в Александрию. Перед отбытием на Элефантину Бион отдал Суми медальон Хемона и велел сказать, что сам отправляется в погоню за последним меджаем.

Ответное послание содержало вопрос: «Почему миссия так затянулась?»

Сидя в тесной пастушьей хижине, Бион вспоминал о Райе. Представлял бывшего командира в его александрийском доме, во внутреннем дворе, чьи стены густо поросли плющом. Райя виделся Биону орущим на Суми и удивляющимся, почему не может управлять своевольным наемным убийцей. Забавно было представлять, как Райя топает ногой и гневается. Отважный воин, оказавшийся беспомощным, словно ученые, над которыми он так любил потешаться.

Бион отправил Суми (теперь уже юношу) в Александрию с напоминанием Райе, что за эти годы все стало гораздо сложнее. Меджаи знали о его существовании. Вина за утечку сведений целиком лежала на Райе. Ведь это его ученый муж проболтался Рашиди, а тот, в свою очередь, послал весть меджаям, поведав о замыслах ордена. Если бы не предательство под носом у Райи, Бион давным-давно завершил бы миссию и Райя добавил бы к имевшимся меджайским медальонам новые.

Суми привез ответ. Озираясь по сторонам, гонец передал слова:

– Райя предлагает тебе самому приехать в Александрию для… сейчас вспомню точные слова… для «обсуждения стратегии». Он хочет, чтобы ты отправился немедленно.

– Передай Райе, что у меня другие планы, – ответил гонцу Бион. – Скажи, что я прошу от него только одного – довериться мне. Вскоре он получит новые сведения.

Теперь Суми привез ответ на эту просьбу.

Бион настороженно следил за приближением гонца. Затем налил ему и себе по чашке воды и уселся, скрестив ноги. Суми тоже сел, взяв чашку в руки.

– А ведь правда, у него красивый дом? – спросил Суми и оглянулся по сторонам, сравнивая два образа жизни.

Этот разговор о пустяках гонец затеял, чтобы унять волнение. Его пальцы сдавили чашку.

Бион кивнул.

– Да, – равнодушно ответил он. – Командир всегда считал, что везде нужно окружать себя роскошью.

– А тебе он поручает задания, которые превосходят его способности?

– Можно сказать и так.

– Он тебя боится, – вдруг выпалил Суми.

В глазах гонца Бион тоже видел страх. Это хорошо. Каждому важно понимать, что он находится в присутствии Смерти. У парня хорошее чутье.

– Мы договаривались, что вопросов ты задавать не будешь, – напомнил гонцу Бион. – А теперь я хочу услышать ответное послание. Ты же передал Райе мои слова?

Суми кивнул с такой быстротой, что Биону даже почудился грохот мозгов в черепной коробке парня. У гонца округлились глаза, а руки и ноги беспокойно задвигались.

– Конечно, я передал твои слова. Ему они не понравились.

Суми потер щеку и нахмурился, вспоминая разговор с бывшим командиром Биона.

– Мне показалось, что я еще дешево отделался, если выбрался оттуда живым.

Гонец умолк. Бион знал, о чем сейчас думает парень. О том, сумеет ли он и отсюда унести ноги.

– Он спрашивал, где я теперь живу?

– Сказал, что предпочитает не спрашивать.

Бион почувствовал облегчение. Так-то лучше.

– Что Райя передал в ответ?

– Говорил, что прошло уже много лет и ему хочется видеть дело сделанным.

Суми говорил почти извиняющимся тоном. Наверное, слова самого Райи звучали гораздо грубее. В этом Бион не сомневался.

«Разумеется, ты хочешь видеть дело сделанным, – подумал Бион. – Еще бы ты этого не хотел».

– Больше ты ему ничего не сказал?

Гонец покачал головой. У Биона возник замысел, осуществление которого он возложил на Суми. В каждом городе и селении есть уличные мальчишки. Сироты или те, за кем родители давно не следят. Малолетние сорванцы и проныры. Из них Суми должен был набрать себе доносчиков. Те, в свою очередь, подбирали доносчиков для себя. Сеть разрасталась. Всем этим малолеткам было поручено за определенное вознаграждение высматривать и вынюхивать, не появятся ли где Сабу, Байек и его девица. Заметивший похожих людей сообщал своему доносчику, тот – своему. Цепочка сведений доходила до веселого, постоянно улыбающегося Суми, а он передавал информацию Биону.

Биону, научившемуся метко стрелять из лука. Биону, полностью оправившемуся после раны. (Кого-то менее сильного и волевого она бы сделала калекой.) Биону, который, вопреки явным и тайным желаниям Райи, намеревался завершить эту затянувшуюся миссию… Он отпустил Суми. Бион умел быть терпеливым и знал: его терпение принесет свои плоды. Рано или поздно.

Прошло еще какое-то время, и Суми вновь появился возле хижины Биона. Только на этот раз Бион не ждал гонца. Когда из марева, скрывавшего горизонт, выплыл силуэт верблюда, в душе убийцы людей затеплилась надежда, что спустя столько лет след меджая наконец-то обнаружен.

Так оно и было.

– Я привез новость, – сообщил Суми, когда они уселись. На этот раз Бион угощал гонца крепким пивом, а не простой водой. – Думаю, она тебя сильно обрадует.

Глаза гонца скользнули по сумке Биона, но не задержались там. Он сохранял уважительное отношение, хотя его, конечно же, манили деньги. Вопреки тревожным мыслям о смерти.

– Выкладывай, – сказал Бион.

– Я знаю, где находятся люди, которых ты ищешь. Все трое.

– Ты серьезно? Все трое?

– Угу, – кивая, ответил Суми. – Все трое. У них там лагерь. Похоже, это место им понравилось, и они находятся там уже месяца два.

– Как ты об этом узнал?

– Они отправили послание.

Бион покачал головой, испытывая почти что удивление:

– Они не настолько безрассудны, чтобы посвящать в свои дела постороннего.

– Нескольких посторонних, – уточнил Суми, глотая пиво. – Они передали послание одному мальчишке, а тот – другому мальчишке, моему доносчику.

– Итак, ты знаешь, откуда послание отправлено, но не знаешь куда?

– Пока не знаю. Но если хочешь, могу узнать.

Суми разинул рот и протянул руку ладонью вверх. Страх и сейчас не оставлял его, но ожидание награды делало парня решительным.

– Так сделай это, – сказал Бион, почувствовав во всем этом какой-то подвох.

Он наклонился вперед, поманив гонца сделать то же самое. Гость вздрогнул, однако подчинился.

– Ты уверен, что рассказал мне все? Больше ничего не хочешь добавить? Учти: для тебя же лучше ничего не утаивать.

Суми подался назад и лихорадочно замотал головой. Его лицо выражало искреннее изумление.

– Зачем мне что-то утаивать? Ты мне хорошо платишь. Я всегда добросовестно работал на тебя и готов продолжать.

Помолчав, Суми вдруг выпалил:

– Ты вызываешь больше страха, чем кто-либо. Я бы побоялся тебя обмануть.

Бион кивнул, зная, что гонец сейчас говорит правду. Они молча допили пиво. Вскоре Суми встал, собираясь покинуть хижину. Бион вручил ему мешочек, плотно набитый монетами. Парень посмотрел на мешочек, едва веря, что теперь это его деньги. Но ладонь ощущала приятную тяжесть. На мгновение Суми даже забыл про страх перед Бионом и спросил его:

– Ты ведь сюда больше не вернешься?

– Если твои сведения верны, мне незачем сюда возвращаться.

Суми кивнул, пробормотав слова благодарности.

Через какое-то время Бион собрался в путь и покинул пастушью хижину, столько лет дававшую ему крышу над головой. Наконец-то он был готов завершить свою миссию.

50

– Я хочу взять Айю в жены.

Отец опустил меч. Мгновение назад он был целиком сосредоточен на обучении меня переходу из оборонительной позиции, где левая нога стоит впереди правой, к контратаке. Мои слова заставили его задуматься.

– Понятно, – нахмурился он, и я внутренне собрался, приготовившись услышать отцовские возражения.

Но их не последовало.

– Раз хочешь, действуй, – сказал отец.

Несколько дней назад мы покинули верблюжий караван и устроили лагерь на краю пустыни. Сегодня утром я выбрался из шатра, в котором жили мы с Айей, и взглянул в сторону отцовского. Оттуда доносился негромкий храп. Я обвел глазами пустыню: громадные песчаные просторы, деревья на горизонте и далекий, едва видимый город. Воздух пах морской солью и утренней сыростью, от которой жгучее дневное солнце не оставит и следа. Все вокруг было, как всегда. Окружающий мир не менялся.

А я?

Я изменился; причем настолько, что никто не узнал бы во мне пятнадцатилетнего мальчишку, много лет назад покинувшего Сиву.

Я стал иным. Теперь мне был известен мой путь. Я готовился стать меджаем.

– Тебе все еще нужно тренироваться.

Эту фразу я слышал от отца всякий раз, когда решался напомнить о том, сколько лет подряд он меня обучает. Когда же он объявит, что обучение закончилось, и дарует мне звание меджая? Отец никогда не давал прямого ответа, заверяя меня: он почувствует, когда это время наступит, и сразу же скажет мне.

После той ночи на Элефантине мы простились с Хенсой и Некой. Нубийцы возвращались в Фивы, к соплеменникам. Отца, меня и Айю ждала кочевая жизнь. Мы должны были на шаг опережать опытного убийцу. Ранение не сделало его менее опасным, и мысли об этом «демоне» по-прежнему не давали Сабу покоя.

Отец заявил, что перво-наперво нам необходимо повидать старейшину меджаев Хемона и переговорить с ним и Сабестетом – его слугой и учеником. Они жили в окрестностях Джерти. Путь туда занял у нас несколько недель. Приехав, мы нашли их дом в полном запустении. Едва взглянув на жилище старейшины, отец сказал:

– Боги, только не это!

Покинув дом Хемона, мы вернулись в Джерти. Увы, наши опасения подтвердились: Хемон и Сабестет были убиты.

Гибель соратников больно ударила по отцу, изменив ход событий. На какое-то время отец замкнулся в себе; видимо, пытался разобраться и решить, как быть дальше. Мы с Айей оказались предоставленными самим себе и, насколько могли, поддерживали отца.

Уже не помню, сколько длилось его «затворничество». Но однажды утром, когда мы охотились, отец вдруг объявил:

– Завтра начнется твое меджайское обучение.

В устах отца это звучало косвенным признанием, что до сих пор он всерьез не занимался моим образованием. Однако началу наших занятий предшествовало «отучение». Так отец называл избавление от всех усвоенных мной дурных навыков. Мне сразу вспомнились Фивы, где мы с Айей долгими часами упражнялись на деревянных мечах. По мнению отца, очень многое в приобретенных нами привычках ведения боя просто никуда не годилось. И все же он скупо похвалил нас за то, что мы не бросали упражнений, пытаясь видоизменять и совершенствовать свои зачаточные знания.

А кочевая жизнь продолжалась. По словам Айи, мы год за годом проводили «в бегах». Не было города или селения, через которые хотя бы раз не пролегал наш путь. И везде и всюду я упражнялся: оттачивал навыки владения мечом, постигал тонкости стрельбы из лука, делая смерть и оборону своим ремеслом.

Отец посвящал меня в историю меджаев и их учение. Когда-то эти гордые воины, в чьи ряды я надеялся влиться, имели тот же статус, что и филакиты или царская гвардия. Они были мекети – защитниками людей, охраняли храмы, гробницы и священные статуи. Меджаи неутомимо оберегали тогдашний образ жизни египтян и сдерживали внешних врагов страны.

Отец продолжил и расширил мысли жрицы Нитокрис. Закат меджаев растянулся на долгие десятилетия. Они еще оставались защитниками храмов и гробниц (в Сиве такое положение сохранялось и по сей день), но теряли власть и влияние. Меджаи перестали быть гордыми стражами, оберегавшими людей и строения. Теперь, когда их число значительно сократилось, они защищали нечто более важное: прежний образ жизни и учение, на котором он строился. Между воззрениями отца и жрицы было одно существенное различие. Он считал Египет страной, которой захватчики навязывали свои убеждения. Вначале к нам, вместе с Александром Македонским, пришло мировоззрение греков. Сейчас все громче звучали голоса римлян. А наши соотечественники не противились чужестранному влиянию. Наоборот, египтяне охотно усваивали чужие воззрения и допускали перемены. Столь горячо любимая Айей Александрия была чисто греческим городом, построенным по образу и подобию селений завоевателей.

– Мы не просили такого образа жизни. Его нам просто навязали, – часто повторял отец. – Нас заставляют поклоняться занимаемому положению, власти, золоту, которые подменяют собой богов. Но не все так трагично, Байек. Меджаи способны подняться снова и восстановить принципы, которыми руководствовались египтяне в прошлом, когда жизнь была проще и справедливее. Мы с тобой – часть возрождающихся меджаев. В один прекрасный день ты понесешь факел нашего учения. Верь, сынок: однажды мы вновь воспрянем. Хемон предвидел наше возрождение, готовился к нему. Нам с тобой предстоит сыграть в нем главную роль.

И конечно же, все это время рядом со мной находилась Айя. Между нами ничего не изменилось, и в то же время казалось, что изменилось абсолютно все. Айя не особо симпатизировала моему отцу. Он платил ей тем же. Если они как-то и уживались, то главным образом ради меня. Отец не скрывал, что истинной меджайкой ей никогда не стать. Она не задавала ему никаких вопросов о братстве. Зато по вечерам, у нас в шатре, Айя расспрашивала меня. В основном слушала. Свои суждения высказывала редко, хотя я чувствовал, что ее одолевают сомнения. Айя понимала, насколько для меня значимо учение меджаев. Но в какой мере убеждения, провозглашаемые отцом, совпадали с ее собственными и совпадали ли вообще? Этого я не знал. Сердце Айи по-прежнему принадлежало Александрии. Она целиком поддерживала свободное, просвещенное мышление. Из этого следовал очевидный вывод: Айя поддерживала и нынешние политические воззрения, считая их передовыми.

Наверное, мне стоило бы проявить больше напористости и узнать ее мнение.

Но в одном Айя целиком соглашалась с Сабу: я должен обучать ее всему, чему научился сам. Так я закреплял знания и навыки, полученные от отца. Эту мысль подала ему Айя, и он согласился. Сам собой выстроился порядок занятий: по утрам я упражнялся с отцом, а во второй половине дня – с Айей, превращаясь из ученика в учителя.

То было счастливое время. Во всяком случае, для меня. Думаю, что и для нее тоже, поскольку дни, проводимые подобным образом, напоминали наше сиванское детство и те несколько месяцев в Фивах. Я ощущал наше… единение. Я учился, потом учил, а вечерами, окончив дневные труды, мы оказывались в объятиях друг друга. Руки Айи дарили мне усладу, а ее губы – восторг. Нас опьяняла любовь, мы с радостью открывали внутри себя воинов. Чудесные времена!

Но, как и все в этом мире, они закончились. Во многом (а может, и целиком) это была моя вина. Впервые за много лет я чувствовал, что жизнь со мной доставляет Айе радость и счастье. Пусть мы постоянно кочевали, но ей нравились приключения. И потом, она любила учиться.

Я тоже любил учиться и в процессе учебы не заметил, как произошло то, чему я никак не мог воспрепятствовать. Я потянулся к отцу. Меня глубоко радовало, что за личиной воина я замечаю человека. Наконец-то между нами начинали складываться отношения, какие и должны быть между отцом и взрослым сыном. С Айей у меня складывались отношения иного рода. И тогда я принял решение, надеясь, что оно многое уравновесит: мы с ней должны стать мужем и женой.

Согласие отца удивило меня.

Однако трудная часть была позади, потому что я не сомневался: на мое предложение Айя ответит мне «да».

51

– Нет, – ответила Айя.

Она стояла передо мной, опустив правую руку с мечом. Мне вспомнилось, как утром в такой же позе застыл отец.

– Почему? В чем дело? Я все обсудил с отцом, и он рад за нас.

Увидев помрачневшее лицо Айи, я поспешил уточнить:

– Я что хотел сказать: ты сама знаешь, каким трудным мог оказаться разговор с ним. Но отец горд и счастлив. Он хочет, чтобы мы были вместе.

Айя качала головой, однако я не сдавался.

– Когда мое обучение закончится, мы вернемся в Сиву. Я стану не только меджаем, но и мекети.

– Нет, – твердо возразила Айя. – Прости, Байек, но я не выйду за тебя.

– У нас будет свой дом, – продолжал я, растерянно моргая. – Семья. Я спрошу позволения и у твоей тетки.

Айя вздрогнула. Ее глаза потемнели от непонятного мне горя. Тогда я не понимал, почему она так воспринимает мои слова, но решил договорить до конца.

– Отец постепенно состарится, и тогда я стану единственным защитником Сивы. Я буду стражем нашего оазиса. Понимаешь, Айя? Я буду хранить традиции меджаев… Но самое важное – мы будем вместе. Разве ты этого не хочешь? Разве у тебя нет желания быть вместе со мной до конца дней?

Айя подняла голову, расправила плечи и вдруг с размаху всадила меч в песок, заставив лезвие задрожать. Ее глаза гневно вспыхнули.

– Байек, я даже не знаю, с чего начать. Я не хочу быть женой защитника Сивы. Женой меджая. Ты когда-нибудь задумывался над тем, верю ли я в пути меджаев?

– Скажешь, не веришь?

– Может, да. А может, нет. Мой вопрос не в этом. Я хотела спросить: ты сам перестал об этом думать?

– Нет, но…

– Естественно, не перестал. Ты и не мог перестать, поскольку отец плотно забил тебе голову всеми этими… – Айя размахивала руками, словно отгоняя назойливых мух, – представлениями. Ты не позволяешь себе усомниться в них. Байек, отец не дает тебе думать самостоятельно!

Внутри меня промелькнуло раздражение. Все эти годы Айя ничего не говорила мне об отце, не мешала выстраивать отношения с ним. Но часть меня постоянно удивлялась такому невмешательству. Тогда я не хотел признавать этого, да и сейчас не был готов с ней согласиться. Я подавлял все сомнения, стараясь еще больше сосредоточиться на сиюминутных задачах.

Я протянул к Айе руки, как будто пытаясь залатать трещину, возникшую между нами и становящуюся только шире.

– Айя, у меня есть ты. Ты мне поможешь усомниться в том, что требует сомнений. Поможешь узнать то, что необходимо узнать. Ты не позволишь мне бездумно со всем соглашаться. Отец это знает.

Она качала головой:

– Ты так и не прекратил думать и решать за меня?

Я почувствовал себя не на твердой земле, а в качающейся лодке. Вопрос был вполне справедливым, но гнев, охвативший меня, туманил мысли. Я и раньше пытался говорить с Айей об этом. Спрашивал ее. Она же лишь уверяла меня, что уважает мои попытки выстроить более тесные отношения с отцом.

– Ты только что говорил о готовности спросить позволения у моей тетки. А как насчет моих родителей в Александрии?

– Ты много лет не общалась с ними. Тебя увезли оттуда совсем маленькой, – сказал я в свое оправдание.

Однако внутри я сознавал: Айя права. У меня даже мелькала мысль отправиться в Александрию и убедить ее отца, что я достоин быть мужем его дочери. Этого требовала традиция. Потом я отбросил мысль о поездке. Мне пришлось бы убеждать отца Айи в очень многом. Я был сыном меджая и видел свое предназначение в том, чтобы стать защитником Сивы. Я жил в богатом доме. Наша семья принадлежала к числу наиболее уважаемых семей оазиса. Я мог многое предложить своей невесте. Эта сторона разговора меня не волновала. Однако сама мысль о путешествии в Александрию наполняла меня большим ужасом, чем мысль о сражении с любым противником. И сейчас, пока мы говорили, я начинал понимать причину своих страхов. Отец с ранних лет неустанно внушал мне важность всего, что касалось Сивы. Прежде всего ее безопасности. В моем мозгу крепко засело: защита родного оазиса и народа Египта – моя главная, первостепенная цель.

Айя это знала. Он прочла мои мысли и сама ответила на свой вопрос:

– Нет, ты надеялся, что говорить с моими родителями тебе не придется. Я угадала? Ведь они – жители Александрии. Разве они не олицетворяют все, что тревожит твоего отца? Представляешь, его наследник пускается в далекий путь? Из-за тайного наследия ты сразу превратишься в лакомый кусок для врагов всех мастей.

– Ты – такая же жительница Сивы, как и я, – сказал я, понимая всю слабость своего довода.

– Но я родилась в Александрии. Этот великий город когда-то был моим родным домом, и я надеюсь, что однажды станет им вновь. Неужели ты это забыл, Байек, сын Сабу? Забыл, как я мечтала однажды учиться в громадной Александрийской библиотеке? Или ты думал, что я отбросила прежние мечты? Сменила их на жизнь подле тебя, на сидение дома в одиночестве, подобно твоей матери?

Мне показалось, что песок под ногами становится зыбучим. Я не находил слов. Ситуация выходила из-под моего контроля. Словно испуганное животное, она неслась совсем не туда, куда бы мне хотелось.

Увы, Айя и здесь была права. Много раз я думал о матери, вынужденной жить одной. Много раз я собирался спросить отца, не забыл ли он о ней, и замолкал раньше, чем ее имя было готово сорваться с моих губ. Я опасался, что упоминание Ахмоз лишь расширит пропасть между мной и отцом.

– Ты хоть раз, размышляя об избранном тобой пути, думал о том, что и у меня может быть свой путь? – спросила Айя.

– Конечно, – ответил я, презирая отчаяние в собственном голосе.

Мне не нравилось это состояние. Я не мог смириться с таким положением дел. Я должен был убедить Айю.

– Конечно нет, – возразила она. – Ты просто нашел способ ублажить своего отца.

– «Ублажить моего отца»? Как? Он одобряет наш союз, если ты об этом.

Айя вытащила меч из песка и тут же вонзила снова. Но если тем самым она хотела сбросить часть гнева, ей это не удалось. Ярость пронизывала каждое ее слово.

– Твой отец всегда недолюбливал меня.

– Ты только что говорила…

– Байек, неужели ты не понимаешь очевидных вещей? О чем ты беспрестанно мне твердишь? О чем Сабу беспрестанно твердит тебе? О меджайской родословной. О необходимости ее продолжения. Потому он и согласился с твоим намерением жениться на мне. Его представления обо мне тут ни при чем. Почему он согласился, чтобы ты меня обучал? Ответ простой: я должна уметь защитить себя и твоих наследников. Больше его ничего не волнует. Он знает: я – наилучший шанс для продолжения вашего рода. Вы с ним – единственные настоящие меджаи. Не исключено, что последние меджаи, оставшиеся в Египте. Твой отец хочет вырастить еще одного. А я тут, под боком. Глупо было отказать тебе в позволении.

Мой гнев нарастал. Причина была не в словах Айи, а в ее правоте. Я надеялся, что это не должно ее обижать. Ведь мы же любили друг друга.

Но Айя воспринимала это по-своему. Ее такой расклад обижал, и еще как!

Я поднял руки. Попытался найти слова не для увещевания, а для отражения наших чувств. Однако вместо слов нашел вопрос:

– Почему же ты никогда не говорила мне о том, как это видится тебе?

Вопрос застиг ее врасплох. Айя хотела ответить быстро и сердито, но удержалась. Видимо, он что-то в ней задел.

– Я… я была глупой. – Айя опустила голову, глубоко вдохнула и через силу улыбнулась. – Хотела дать тебе возможность по-настоящему сблизиться с отцом, потому и отошла в сторону. Но в процессе я совсем перестала говорить с тобой об этом.

В первые месяцы наших странствий я спрашивал ее мнение о воззрениях отца, касающихся меджаев. Теперь понятно, почему она уклонялась от ответов.

– Ты не виноват, – продолжала Айя. – Ты пытался меня расспрашивать. Но я… я просто не хотела становиться между вами. Нужно было еще тогда тебе сказать.

Айя держалась с печальным достоинством.

– Вряд ли я так уже часто тебя расспрашивал, – пробормотал я, протягивая к ней руки.

Айя охотно скользнула в мои объятия. Мы умолкли, думая, как сблизились в чем-то одном, но отдалились в другом. У нас было множество тем для обстоятельного разговора.

– Давай вернемся к моему предложению потом, – сказал я. – А пока попытаемся залатать все дырки, которые появились между нами.

Я почувствовал ее улыбку и отчасти успокоился.

– Продолжим обучение. Нам некуда торопиться.

Айя покачала головой и осторожно высвободилась из моих объятий. Она отошла на несколько шагов. Ее лицо вновь стало напряженным.

– Не получится, Байек. Я должна тебе кое-что сказать.

– Что еще?

Слова Айи удивили, но не рассердили меня. Я испытывал некоторое смятение, что не мешало мне настроиться на откровенный разговор. Я был готов обсуждать все, о чем мы молчали эти годы.

– Продолжения учебы не будет. Я решила вернуться домой.

52

Я слышал последнюю фразу Айи, но мозг отказывался понимать услышанное. Понимание заставило бы меня принять сказанное, а я не хотел его принимать.

– Вернуться в лагерь? – спросил я.

– Нет, Байек, – слегка качнула головой Айя. – В Сиву.

– Скоро мы все туда вернемся…

Она вздохнула. В глазах мелькнуло прежнее раздражение.

– Когда закончится твое обучение. Ты это хотел сказать? Когда твой отец удостоверится, что ты полностью впитал учение меджаев. Когда ты начнешь произносить те же напыщенные фразы, что и он. Когда он перестанет бояться за тебя. Ты этого хочешь? Мы все вернемся в Сиву, но не раньше, чем так решит Сабу. Когда он скажет, что пора.

– Не забывай: за нами охотятся.

Я не понимал, почему Айе вдруг срочно понадобилось возвращаться в родную деревню. Но ведь причина была. И чем дольше я слушал Айю, тем отчетливее это понимал.

Она смотрела не на меня, а куда-то вдаль, все так же скрестив руки и выпятив подбородок.

– Об этом я не забываю. Да мне бы и не позволили забыть. Но сколько мы кочуем – никаких следов погони. Наш преследователь годами не напоминал о себе. Годами, Байек.

– Несколько лет – всего лишь миг.

– Только не для меня, – возразила Айя, постучав себя по груди. – Для меня это никогда не было «мигом». Это было потерянным временем, поскольку я не шла по своему истинному пути.

– И теперь ты решила наверстать упущенное?

Я был изрядно ошеломлен, однако мы сейчас не кричали друг на друга, а вели разговор. Чувствовалось, и Айя не напряжена. Что ж, уже хорошо, хотя тема нашего разговора была… тяжелой.

– Нет, Байек.

– Тогда… – Я замолчал, не зная, чтó говорить. – Тогда в чем причина? Почему ты хочешь вернуться домой?

Как долго в ее глазах стояли слезы, которые я заметил лишь сейчас? Впрочем, неважно. Слезы в глазах любимой повергли меня в отчаяние, поскольку плакала Айя редко, и сейчас я тупо смотрел на нее, ощущая полную свою беспомощность. Мне открывались мрачные грани мира, о которых прежде я и не задумывался.

– Моя тетя Херит заболела.

Вот оно что. Я узнал причину отъезда Айи, но до меня не сразу дошел смысл ее слов, а когда это случилось, сердце пронзило острой болью. Я лучше всех знал, насколько Айя привязана к тетке. Херит воспитывала ее с раннего детства, с тех самых пор, как девушку привезли в нашу деревню. Образованные родители, которых она боготворила, находились где-то далеко, а тетка была единственным взрослым человеком, взявшим на себя заботу о ребенке. Если мои отношения с отцом всегда оставались… скажем так, сложными, у Айи все обстояло наоборот. Херит души не чаяла в прекрасной живой куколке, привезенной из Александрии. Она гордилась племянницей. Достаточно было увидеть лицо Херит, когда она смотрела на Айю со смешанным чувством искренней любви и восхищения. Я это знал, поскольку и сам испытывал схожие чувства к моей подруге.

Чувства Херит были взаимными. Айя любила тетю и относилась к ней очень уважительно. Общаясь с жителями Сивы (сверстниками и взрослыми), Айя иногда позволяла себе высокомерие, но на тетю это не распространялось. Я не помнил, чтобы она сказала хоть слово против Херит. Ни малейшего раздражения, не говоря уже о презрении. А ведь та была простой женщиной, не блещущей образованностью и манерами. И весть о болезни Херит не могла не повергнуть Айю в отчаяние. Неудивительно, что ей хотелось вернуться домой.

Но могла ли Айя это сделать? Да и возможно ли ее возвращение, когда за нами ведется охота? Позволит ли отец ей уехать? И…

– Постой, а как ты узнала? Откуда тебе известно, что Херит больна? О, нет, ты ведь не…

– Мне пришлось, – ответила Айя, дерзко мотнув головой. – Я столько лет ничего не знала о тете. Надеялась послать обычную весточку: дескать, с нами все порядке – и те же слова услышать в ответ. Чего я никак не ждала, так это вестей о ее болезни. Случилась самая худшая из бед.

У меня голова пошла кругом. Перед мысленным взором сразу встала фигура отца. Что он скажет? Я примерно догадывался, что услышу в ответ на сообщение об отъезде Айи, хотя я до сих пор не мог смириться с происходящим и своими чувствами по этому поводу. Как отец себя поведет? Я представил его бешенство по поводу того, что, связавшись со своей тетей, Айя поставила нас всех под удар. Мне даже не хотелось об этом думать. Однако, невзирая на все возможные слова и действия отца, я был всерьез встревожен поступком Айи.

– Это же опасно! – взорвался я. – Как ты могла оказаться настолько…

Я замолчал, прежде чем дурные слова сорвались с моего языка. Постарался успокоиться и выровнять дыхание. Айя отступила от меня на шаг. Я сделал то же самое. Айя не пыталась скрывать чувств, боровшихся в ней: неповиновение, решимость, тревога за меня. Победило первое.

– Я возвращаюсь домой, – сказала она.

За спокойствием голоса угадывался сдерживаемый гнев. Я почувствовал, что меня предали. Растерялся. Но особенно пугали мысли о безжалостном убийце, который теперь найдет нас и, возможно, убьет отца, меня и Айю.

– Как ты могла? Ты же знаешь, насколько опасен тот, кто за нами охотится!

– Хочешь, чтобы отец услышал твои крики?

Если бы не Айя, я и не подумал бы, что ору во все горло.

– Отец все равно узнает, – досадливо огрызнулся я.

– Каким образом? Ты ему скажешь? – сердито спросила Айя.

Я догадывался, как встретит эту новость отец. Его поведение злило и пугало меня. Одновременно я злился на себя за трусость и на Айю за… А вдруг в ее словах есть доля правды и она верно угадала истинные намерения отца? Сабу потратил столько сил, делая из меня настоящего меджая, а я позволяю себе сомневаться в нем. Это тоже меня злило. В другом мире, в другом времени, когда наступит более светлое и справедливое будущее, мы с Айей, возможно, посмеемся, вспомнив этот разговор. Она извинится, скажет, что слишком давила на меня, ничего не объясняя. Я ей скажу: «Нет, что ты! Это я зашел слишком далеко. Страх застлал мне глаза. Я получил хороший урок». Потом мы заговорим о другом, а окружающий мир будет лучше нынешнего.

Но пока… пока казалось, что я вдруг утратил всякую власть над происходящим. Все надежды, которые я лелеял, пошли прахом.

– Мне все же придется сказать отцу.

– Почему?

– Хотя бы потому, что он обязательно спросит, почему это мы вдруг переносим лагерь в другое место.

Айя поморщилась:

– Может, и нет никакого охотника. Тебе эта мысль не приходила в голову?

Широким жестом она обвела холм, где мы стояли, наш лагерь, пустыню, тянущуюся во все стороны, и город на горизонте.

– Ты видишь охотников, подкрадывающихся к нам?

– Сейчас не вижу. Но это не значит, что их нет.

– Никто нам не угрожает, Байек. Это я и пытаюсь тебе объяснить. Но если хочешь сказать Сабу, сделай это. Меня здесь все равно уже не будет, и я не увижу, как твой отец в очередной раз хмурится и кривит губы. Да, несколько месяцев назад я отправила послание. Недавно получила ответ. Утром я уезжаю.

Она любила свою тетю. Очень любила. А как бы поступил я, окажись на месте Херит моя мать? Я набрал побольше воздуха в легкие, отпихнул подальше все возражения и кивнул. Какими бы ни были последствия, выбор был за Айей.

– Поступай, как знаешь.

Выражение лица Айи, столь грозное еще секунду назад, смягчилось.

– Байек, утром я уеду. Но это значит, что меня попросту не будет здесь некоторое время. Я же не исчезну навсегда.

Я улыбнулся в ответ, немного успокоившийся и безмерно усталый:

– Я скажу отцу утром, после твоего отъезда.

– Поступай как знаешь.

53

На следующее утро, едва проснувшись, я выбрался из шалаша и сразу же посмотрел туда, где паслись наши лошади. Одной не хватало. Айя уехала. Ветер играл пологом отцовского шалаша. Внутри было пусто. Я переместил взгляд туда, где мы упражнялись по утрам. Отец был уже там и разминался один, стоя ко мне спиной. Его рубашка надувалась на ветру.

– А где Айя? – спросил Сабу, когда я, одевшись, спустился к нему.

Отец редко обращался к нам по имени. Особенно во время занятий. Наверное, отцу это казалось выражением слабости. Обычный вопрос, который сегодня поднял во мне волну досады и злости.

– Отправилась на охоту? – продолжал отец.

– Нет. Она уехала.

– Уехала? – переспросил Сабу, дернув головой.

– Уехала домой. В Сиву.

– Почему мне не сказала?

Как бы вчера мне ни хотелось быть с отцом на одной стороне, сомнения переросли в мысли о самом себе. Рассвет наполнил сердце неприятием отцовских взглядов. Такое со мной было впервые. Я и представить не мог, что усомнюсь в правильности его пути. Но случившегося не воротишь.

– А сам как думаешь – почему? – запоздало ответил я. – Ты бы запретил ей уезжать.

– Непременно.

– Вот тебе и ответ.

Настрой на занятия сменился у отца вспышкой гнева. Он шагнул ко мне, взмахнул мечом. Я взмахнул своим. Лезвия схлестнулись, наполнив сонный утренний воздух подобием колокольного звона. Отец едва заметно качнул рукой, и его меч тут же переместился вниз. Маневр оказался чересчур быстрым для меня. Я едва успел отразить удар, что сказалось на моем равновесии. Отец мигом оценил мою позу, изменил свою и снова двинулся в атаку, держа меч плашмя. Короткий удар возле виска, и отцовский меч слегка оцарапал мне щеку. Струйка крови коснулась моих губ. Отец развернул левую ногу. Теперь его ноги были широко расставлены. Рука сжимала эфес меча. Острие упиралось в песок.

Я промокнул кровь рукавом, стараясь сохранять невозмутимость.

– Ты злишься, – сказал я, сознавая бесполезность этих слов.

Отец отвернулся. Я смотрел на его выпяченный подбородок. Впервые в жизни я мысленно упрекал отца за поведение, причины которого не были связаны со мной. Он оцарапал мне щеку, давая выход своей злости. Это противоречило его собственным наставлениям.

– Я не злюсь, – сказал он после долгого молчания. – Я разочарован. Вы раскрыли наше местонахождение, поставив нас под удар.

– Ты всерьез так думаешь? – спросил я, вторя словам Айи. Моя вчерашняя злость на нее исчезала, зато гнев на отца становился лишь крепче. – Неужели ты и впрямь считаешь, что кто-то до сих пор за нами охотится? Может, уже и ордена никакого нет? Если они считают нас опасными противниками, почему же тогда не отправили для нашей поимки целый отряд? А вдруг их настоящей целью был Хемон?

Отец сердито посмотрел на меня. Моя словесная атака продолжалась. Вместо своей привычной горячности я действовал спокойно и последовательно. Кажется, я кое-что перенял от Айи.

– А тебе не приходило в голову, что с гибелью Хемона нас перестали считать угрозой? Человек, атаковавший нас возле храма Хнума, вполне мог соврать своим хозяевам и сказать, что убил нас. Ему ведь главное – получить награду. Какие у тебя основания считать его добросовестным и неутомимым исполнителем? Отец, ты держишься за одну вероятность, а их может быть тысячи. За все годы убийца ни разу не попытался на нас напасть. Мы вообще его больше не видели. Сомневаюсь, что его охота продолжается до сих пор.

– Он очень хитер, – сказал отец, разговаривая не столько со мной, сколько сам с собой.

Глубоким дыханием Сабу гасил гнев и наконец-то слушал меня.

– И очень опытен.

Отцовское лицо помрачнело, словно на него упала тень. Тогда я не придал этому значения и лишь потом осознал истинный смысл увиденного.

– Однако наш противник больше ни разу не появлялся, – гнул я свою линию.

– Он терпелив.

Мы тоже. Иначе как еще назвать наше многолетнее добровольное изгнание?

– Отец, нам тоже пора возвращаться в Сиву.

Я был сосредоточен и решителен. Я знал: правда на моей стороне.

Отец замер, погрузившись в глубокие раздумья.

– Твое обучение еще не завершено.

Эта фраза утратила былое значение и произносилась по привычке. Во всяком случае, так мне казалось. Но у меня было убеждение, заимствованное у Хенсы и Айи. Оно помогало спокойнее относиться к подобным отцовским заявлениям. Всегда можно научиться чему-то новому. Поэтому мое обучение никогда не кончится.

– Его можно завершить в Сиве, – невозмутимо возразил я. – Когда я снова буду рядом с Айей.

– Негоже, чтобы те, кого ты берешься защищать, видели огрехи в твоем обучении.

– Тогда продолжим обучение втайне.

Я не понимал отцовского упрямства. Если долгие годы даже я не знал, что мой отец – меджай, жителям Сивы это тем более было неизвестно. Мы легко могли объяснить, что я продолжаю обучаться, чтобы занять должность мекети.

– Сива столько лет остается беззащитной, – высказал я еще одну тревогу, не дававшую мне покоя. – Все эти годы мать живет совсем одна. Представляю, как она беспокоится за нас.

– Без тебя знаю! – отрезал отец, но в его голосе не было огня. – Что бы ты мне ни говорил, в Сиву ты вернешься только полноценным меджаем.

Это возражение тоже не имело прежней силы. Привычные слова о моей неготовности, отцовское упрямство, и не более того. Я вдруг увидел отца намного яснее, чем прежде, и вдруг понял правоту слов Хенсы. Отец любил меня. Любил по-настоящему, хотя проявлял свои чувства на редкость жестоким образом. И по матери он невыносимо скучал, даже если за все годы ни разу вслух о ней не вспомнил.

И еще Сабу очень боялся всего, что может случиться со мной, когда я надену плащ меджая. В чем-то Айя была права: отец удерживал меня, одновременно удерживая и себя.

– Так в чем дело, отец? Объяви меня полноценным меджаем.

Отец посмотрел мне в глаза. Искренне, позволив увидеть больше, чем раньше. Он выглядел постаревшим и уставшим, но я заметил и другое: гордость за меня.

– Сын мой, ты близок к этому. Невероятно близок. Я вижу, как много Айя значит для тебя. Я был упрям. Я скучаю по твоей ма…

Он прервал себя на полуслове, печально встряхнув головой.

– Давай упражняться. Я хочу увидеть и оценить твою подготовленность. Быть может, тогда обсудим и возвращение домой.

Я упражнялся под утренним солнцем, продолжая размышлять. Что сейчас двигало моим усердием? Желание стать меджаем или желание поскорее увидеть Айю? А может, то и другое сразу? И так ли уж несовместимы эти желания, как думалось отцу? Я пока и сам не был уверен, но чувствовал, что однажды смогу их уравновесить.

Еще никогда я не упражнялся с таким усердием, как в это утро.

54

Айя гордилась своей наблюдательностью, однако сейчас ее голова была забита другим. Потому вначале она не проявила достаточного внимания к людям, встретившимся ей у водопоя.

Айя их заметила, однако не сумела сразу распознать исходящую от незнакомцев угрозу. Можно сказать, она лишь смотрела, но не видела их по-настоящему. Девушку не насторожили шрамы на их коже и угрюмое выражение лиц. И косые взгляды, бросаемые на ее лошадь, тоже прошли мимо нее, равно как и приглушенные голоса незнакомцев, их влажные губы и оценивающие глаза…

Потому что в данный момент ее волновали совсем иные вопросы. Начать с того, что ее мутило, по-видимому, из-за обезвоживания. А еще Айя постоянно вздыхала, снова и снова воскрешая в памяти ее разговор с Байеком. Ее мучили запоздалые раскаяния. Ведь за эти годы тренировок она могла столько ему рассказать, но вместо этого держала невысказанным внутри себя.

Странно, что Айя почти разучилась искренне разговаривать с Байеком, хотя они и стали ближе, чем прежде. Если бы юноша сейчас ехал рядом, он бы наверняка утешил свою возлюбленную: «Айя, зачем ты так много вздыхаешь? Мы во всем разберемся. Раньше это у нас получалось, получится и сейчас. Все будет хорошо». Он бы ее убедил, что меньше всего ей сейчас нужно думать о вздохах. Байек обратил бы ее внимание на что-то более привлекательное. На замыслы, которые они строили. На хитроумный маневр, изученный сегодня утром. А может, он просто показал бы ей птичку, порхающую в небе. Байек умел преподносить обыденные вещи как настоящие чудеса. Можно ли вздыхать, если в окружающем мире скрыто столько всего удивительного? И как вообще она может вздыхать, когда они вместе?

Только, увы, Байек сейчас не ехал рядом с ней, и его лошадь не приноравливалась к скорости ее лошади. Байек не стоял с поднятым мечом, настойчиво убеждая Айю продолжать утомительные занятия. Не сидел у костра, поедая то, что принесла им дневная охота, и не забывая улыбаться. Некому было сейчас отвлечь Айю от тягостных мыслей о тете, которую девушка отчаянно надеялась застать живой. А может, боги приготовили ей подарок и, приехав в Сиву, она увидит Херит совсем здоровой.

Все просто: отсутствие Байека – вот какой была настоящая причина для вздохов несчастной девушки.

Кто знает? Быть может, вздохи удерживали ее от какой-нибудь глупости вроде возвращения назад. Одновременно тоскуя по Байеку и тревожась о здоровье тети, Айя замечала в окружающем мире только признаки взаимодействия между двумя близкими по духу созданиями. Невинную мордашку ребенка, топающего по речному мелководью к матери. Бегемотиху с детенышем. Страстно целующуюся влюбленную пару. Старика с добрым морщинистым лицом, куда-то едущего на верблюде и смеющегося шуткам своего молодого спутника – погонщика воловьей упряжки.

И потому Айе оставалось лишь одно – ехать дальше, что она и делала. Дорога пролегала по берегу Нила. Порой крестьяне, работавшие на окрестных полях, и путники, что шли и ехали навстречу, оглядывались на нее и пытались угадать, куда же едет эта молодая женщина, густо покрытая дорожной пылью, с тугой косой и грустным лицом.

Так Айя добралась до водопоя, где остановилась, чтобы напоить лошадь, утолить собственную жажду и передохнуть.

Девушка привыкла разговаривать со своей лошадью. Это был прекрасный белогривый жеребец, спокойный и покладистый друг. А здесь, среди пустыни, – лучший друг. Еще во время их кочевой жизни Айя занялась его воспитанием. Как оказалось, не напрасно. Конь прибегал на ее зов и всегда держался поблизости. Животное отличалось не только красотой, но и смышленостью.

Айя повела коня к водопою. В том месте бил родник. Естественную чашу укрепили кирпичами из песчаника. Конь послушно следовал за хозяйкой. Чашу окружала сочная растительность. Ветви деревьев и кустов клонились к воде, будто стремились прикрыть собой драгоценную влагу.

Это место вновь пробудило в Айе мысли о Сиванском оазисе. Ей вспомнился прохладный ветерок, дувший от воды и несший желанную прохладу, когда вокруг пустыня изнывала от зноя. Мысли о доме и больной тетке потянули за собой мысли о Байеке, и Айя снова вздохнула.

Пока жеребец пил, девушка села на кирпичное ограждение, поглубже опустила руки в воду (там вода была наиболее прохладной), а потом, зачерпнув полные горсти, умыла лицо, шею и плечи.

Усталость и жажда притупили внимание Айи. Ей было не до подозрительных соседей слева. А вот они с жадностью поглядывали на коня и с неприязнью – на нее.

На горизонте возникло черное пятно. Возможно, какой-то одинокий всадник, также направлявшийся к водопою.

Айя наполнила бурдюк. Она и сейчас не замечала, что опасные соседи переместились поближе, а разговоры вполголоса сменились заговорщическим перешептыванием. Айя жадно глотала воду, попутно отгоняя назойливые мысли. Ее конь стоял неподалеку в тени от тиса.

Отвязав с пояса красный шарф, Айя намочила его в воде и приложила к лицу, наслаждаясь прохладой. Потом шарф мокрым комком упал на борт чаши, а солнце заслонила чья-то тень.

– Здравствуй, красавица, – послышалось сзади.

Айя догадалась, что голос принадлежит одному из соседей по водопою, и сразу насторожилась.

В тоне незнакомца не было добродушной насмешливости, принятой в разговорах друзей. Не было вежливой неторопливости купцов, заискивания странствующих торговцев, надеющихся продать товар, или восторгов незадачливых ухажеров, встречавшихся девушке на дорогах. Всего этого Айя вдоволь навидалась и наслушалась.

Нет, голос незнакомца звучал совсем по-другому. Услышав его, Айя мгновенно выпрямилась, запоздало почувствовав опасность.

Ее туника была плотно запахнута и подпоясана. Под туникой Айя прятала короткий меч, с которым упражнялась все эти годы. Может, ее соседи видели краешек эфеса, когда девушка наклонялась к воде? Ей захотелось убедиться, что меч никуда не исчез. Айя сунула руку под тунику, одновременно выбирая стратегию действий. Что, если внезапно выхватить меч, тем самым отпугнув этот сброд и показав им, что она – опасная противница? Нет. Они сочтут это вызовом. Оставалось единственное: дождаться, когда опасные незнакомцы сделают первый шаг, и тогда уже им ответить.

Айя оценила положение. У кучки негодяев был главарь. Он-то сейчас и пытался вступить с девушкой в разговор. Похоже, в свое время главарю сломали нос и кости неправильно срослись, отчего нос торчал несколько вбок.

– Эй, я к тебе обращаюсь, – сказал главарь, подходя ближе.

– Чем я могу вам помочь? – спросила Айя, повернувшись к нему.

Она смотрела не на главаря, а на троих его спутников. Те алчно пялились на ее коня.

Конокрады, да покарают их боги.

Главарь протянул руку, схватив Айю за подбородок и притянув к себе. Девушка не дернулась, а лишь пристально посмотрела разбойнику в глаза и отстранилась, тихо сказав:

– Больше не смей прикасаться ко мне.

– Что ж, твою просьбу легко исполнить, – прохрипел главарь. – Не поднимай лишнего шума, пока мы забираем твою лошадку. И тогда, быть может, мы этим и ограничимся.

Без своего жеребца Айе не добраться до Сивы и не увидеть тетку.

– Лошадь я вам не отдам.

Главарь взмахнул рукой, показывая бесполезность дальнейших возражений.

– Как насчет того, чтобы просто уступить нам то, за чем мы пришли? Не создавай себе проблем. Мы хорошо о нем позаботимся, будь уверена.

Айя коснулась подбородка, сделав вид, словно обдумывает «щедрое» предложение главаря. На самом деле девушка напряженно думала о другом. Она стояла спиной к чаше водопоя, которая была достаточно глубокой – в этом Айя успела убедиться. Попытка сбежать от конокрадов окончится неудачей. И потом…

О какой-либо уступке не могло быть и речи. Пусть их четверо. Айя не зря проходила обучение. Не какое-нибудь, а меджайское. Это обеспечивало ей свободу выбора.

Айя хотела дать бой.

– Говоришь, позаботитесь? Да вы поспешите продать несчастного коня. Чего еще ждать от таких конокрадов, как вы?

Главарь оскалил гнилые зубы.

– Как грубо, – угрожающе пробормотал он и потянулся к оружию.

«Не торопись выхватывать меч, – подумала Айя. – Не надо им сразу показывать, что ты вооружена». Пусть ее меч останется для них полной неожиданностью.

– Что ж, – мягко продолжила девушка, – давай-ка посмотрим, сумеешь ли ты отобрать у меня лошадь.

Главарь ухмыльнулся. Айю окутало зловонием его дыхания.

– Что ж, давай-ка посмотрим, – сказал он и шагнул вперед.

55

Разбойник попытался схватить Айю за руку. Она отступила, но тут же стремительно развернулась и бросилась на главаря. Девушка заломила ему руку, не без удовольствия услышав, как конокрад взвыл от боли. Она снова повернулась, увлекая за собой главаря, и швырнула его лицом в воду.

Прекрасный маневр. «Если бы только Байек это видел», – подумала она и пронзительно свистнула. Конь встрепенулся, прижал уши и, как всегда, послушно прибежал на ее зов. Остановившись, жеребец повернулся и тоже приготовился к сражению, угрожающе оскалив пасть и тем самым охладив пыл одного из конокрадов. Горе любому негодяю, который попытается до него дотронуться. Айя улыбнулась, довольная своим конем.

Конокрадам было не до улыбок.

– Схватите ее! – крикнул барахтающийся в воде главарь.

Трое его сообщников устремились к Айе. Девушка метнулась вбок, пытаясь предугадать следующий ход противников. Приближавшийся всадник вполне мог и не доехать до водопоя, а свернуть в сторону. Обозленные конокрады были совсем рядом. Пора показать им меч.

Айя повернулась и уже хотела выхватить оружие, но один из ее противников оказался быстрее, чем она рассчитывала. Конокрад подскочил к ней, рыча от ярости и скаля зубы – такие же гнилые, как у главаря. Он и лицом был на того похож. Наверное, брат, который торопился восстановить честь семьи, если у конокрадов существовало понятие чести.

Нападавший ринулся к Айе, согнув растопыренные пальцы на манер звериных когтей. Но девушка сохраняла безупречное равновесие, упираясь ногами в землю. Айя лишь пригнулась и нанесла несколько ударов по рыхлому, податливому животу конокрада, после чего повернулась вбок. Нападавший упал, испустив шумный, с присвистом вздох. А к Айе уже подбирался второй. Тогда она, не разгибаясь, уперлась рукой в землю, повернулась и поставила ему подножку.

Это были уже не упражнения, а боевая проверка всего, чему она научилась за время кочевой жизни с меджаями. Айя чувствовала себя все увереннее. Сильная. Уравновешенная. Впервые она поверила, что ее телесное развитие не уступает умственному.

Второй нападавший тоже рухнул, оторопело глядя на нее. И тем не менее маневр Айи не остановил его. Извиваясь всем телом, конокрад потянулся к девушке и схватил за ногу раньше, чем Айя успела подняться. Это не помешало ей ударить нападавшего ногой в лицо. Он завопил и разжал руки. Айя встала и едва успела оглядеться, как почувствовала пальцы третьего конокрада, сомкнувшиеся на ее шее.

Сзади, отфыркиваясь, вылезал из чаши мокрый главарь. Его лицо было перекошено злобой и ненавистью. Третий конокрад явно собирался сломать Айе шею. Большие пальцы давили ей на горло, перекрывая дыхание. Лицо Айи покрылось брызгами его слюны. Тогда девушка сползла вниз, увлекая за собой противника. Затем, качнувшись на ягодицах, она выбросила вверх колени, ударив его в грудь. Оба снова повалились на песок, но маневр удался. Руки нападавшего разжались. Айя дважды ударила по горлу. Удары были короткими и сильными – сладкая месть. Девушка проворно откатилась в сторону, оставив конокрада корчиться на песке.

Через мгновение Айя была снова на ногах. Она побежала к коню, рассчитывая, что суматоха, трусливость противников и боль поумерят их прыть и она успеет вскочить в седло.

Айя уже собиралась перекинуть ногу через лошадиный круп, когда из-за дерева появился мокрый, разъяренный главарь. В его руке блестел нож. Конь взвился на дыбы, окутав разбойника облаком песчаной пыли. Главарь бормотал проклятия и угрозы. С одежды продолжала капать вода. Его трясло от гнева и сбившегося дыхания. Но главарь не считал свою затею проигранной. Перебрасывая нож из руки в руку, он стал подзадоривать Айю:

– Ну же, красавица, давай.

Айя рискнула обернуться. Двое конокрадов молча глазели на происходящее. Девушка вновь повернулась лицом к главарю, сознавая, что до сих пор так и не вытащила меч. Однако теперь, сделав это, она будет вынуждена убить главаря. Не о том ли ей постоянно твердил Байек? В подобной ситуации достаточно убить заводилу – и остальные побегут кто куда.

И все равно Айе не хотелось убивать. Да, она этому училась, готовилась к этому. Противник в похожей ситуации вряд ли стал бы колебаться. Однако девушку терзали сомнения. Айя всегда считала, что обучается ради настоящих битв, чтобы защищать себя и тех, кого любит. Но понимание, что ты учишься убивать, – это одно. А убивать самой… нечто иное.

«Когда-нибудь тебе придется это сделать», – говорил ей Байек.

Айя надеялась, что такой день никогда не наступит, хотя и понимала хрупкость своих надежд. И вот действительность поставила ее перед необходимостью убить. Не по моральным соображениям, не из мести, не ради защиты чести. Ей нужно убить главаря конокрадов, чтобы самой остаться в живых.

Айя выхватила меч.

Он был длиннее и внушительнее конокрадского ножа. Вряд ли главарь особо обременял себя упражнениями.

– Я умею пользоваться этой штукой, – предупредила Айя, делая последнюю попытку спасти разбойнику жизнь.

– Не сомневаюсь, – ухмыльнулся он.

Сообщники главаря стояли наготове и ждали. Кто знает, о чем они думали? Возможно, хотели увидеть триумф своего товарища. А может, втайне рассчитывали, что он потерпит поражение от какой-то женщины. Не исключено, что им просто нравилось глазеть на происходящее.

Если понадобится, она убьет главаря. Недавние сомнения ушли. Айя успокоилась, снова вспомнив наставления Байека. Нужно весь страх противника и его дурные предчувствия обратить себе на пользу.

– Ну-ну, поглядим, как ты сражаешься, – сказал главарь, все так же перебрасывая нож из руки в руку.

Айя заняла боевую стойку…

Звук летящей стрелы девушка услышала раньше, чем увидела саму стрелу. Та пролетела мимо ее уха и ударила в главаря. На мгновение Айе показалось, что стрела пронзила ему грудь. Нет, стрела лишь прорвала ему одежду под мышкой и пригвоздила главаря к дереву. Он почти высвободился, но вторая стрела прошла под другой подмышкой, зацепилась за одежду и снова сделала разбойника пленником дерева. Третья стрела вонзилась главарю между ног.

Айя обернулась. Конокрады сделали то же самое. Глаза всех были устремлены на всадника, остановившегося возле водопоя. Шарф защищал его голову от солнца. Темные глаза окружал слой кайала. По всему чувствовалось: это был опытный путешественник и такой же опытный лучник. Он вложил четвертую стрелу и раздумывал, куда ее пустить: в пригвожденного главаря или троих сообщников.

На мгновение стало тихо.

– Явился ее спасать? – все с тем же ехидством спросил главарь, осторожно трогая пробитую тунику.

– Каждому дураку понятно, что спасаю-то я как раз тебя, – сухо рассмеялся незнакомец.

Айя не могла разобраться в своих чувствах. С одной стороны, она была благодарна незнакомцу и испытывала облегчение. День, когда ей придется убивать, снова отодвинулся. А с другой – не ощущала ли она пусть и легкую, но досаду? Как-никак она успела набраться решимости, чтобы сделать этот важный шаг.

– А теперь, – продолжал незнакомец, – вам четверым нужно принять решение: умереть или убраться отсюда. Выбор за вами.

56

Конокрады предпочли второе и убрались, поджав хвосты, как побитые псы. Теперь Айя смогла повнимательнее рассмотреть незнакомца. Он размотал платок. Айя едва удержалась, чтобы не вздрогнуть при виде многочисленных шрамов, уродующих его лицо. Убедившись, что конокрадов и след простыл, незнакомец спешился и повторил недавние действия самой Айи: напоил лошадь, умылся и стал пить. Изучающий взгляд девушки ему ничуть не мешал.

– Сейчас ты раздумываешь, стоит ли меня благодарить, – нарушил молчание незнакомец. – Ты думаешь, должна ли это делать. А еще – будет ли твоя благодарность признанием того, что ты у меня в долгу и что однажды я могу напомнить тебе об этом долге.

Что ж, сформулировано странно, но в целом верно.

– Возможно, – уклончиво ответила Айя. – А как тебя зовут, путник?

– Бион.

– Бион из…

Ей подумалось, что этот человек умеет скрывать свои чувства. Когда он отвечал, его лицо оставалось спокойным и даже безмятежным. Но настоящая ли это безмятежность или маска, скрывающая что-то еще?

– Когда-то я был Бионом из Файюма. Сейчас – Бион из пустыни.

– Ты служил в армии?

– Верно, я служил в царской гвардии. Был махайрофором.

– Значит, твои шрамы – оттуда? И умение метко стрелять – тоже?

– Разумеется.

Как и Айя, Бион сложил руки чашей, зачерпнул воды, утолил жажду, после чего побрызгал себе на лицо и руки.

Ее шарф так и лежал на краю ограждения. Увидев, как Бион умывает лицо, Айя протянула ему шарф. Кем бы ни был этот человек, это было то немногое, чем девушка могла отблагодарить его за своевременную помощь.

Бион, кивнув, взял шарф и, словно мочалкой, оттер себе лицо.

– В нашем отряде я считался одним из лучших стрелков.

– Однако твой лук выглядит совсем новым, – сказала Айя, когда Бион закончил вытирать лицо.

Он присел на корточки и улыбнулся. Но улыбка показалась девушке какой-то поверхностной, странной, даже пустой. Бион плотно скрутил ее шарф, отжимая воду.

– Тебе не откажешь в наблюдательности.

Капельки воды падали с шарфа на борт ограждения. Бион обмотал концы ткани вокруг костяшек. Движение было странным, и Айя напряглась, сама не понимая почему.

Затем Бион повернулся к ней лицом.

57

Да, мы перебрались на другое место. Наш новый лагерь мы расположили между отрезком Нила, отличающимся быстрым течением, и двумя холмами. Они защищали нас от превратностей погоды. Туда мы каждое утро поднимались для занятий. Я прогонял все мысли об Айе, поскольку они отвлекали меня от главной цели: закончить обучение и вернуться к ней.

Одним богам известно, как сильно я тосковал по своей возлюбленной. Разлука с Айей угнетала меня все острее. Не знаю, замечал ли отец мое состояние. После нашего разговора, случившегося в день ее отъезда, все свои мысли об Айе он держал при себе. Его занятия со мной стали гораздо жестче, чем прежде. Отец неутомимо проверял меня на прочность, не давая никаких поблажек.

Но однажды я не выдержал. Уклонившись от отцовской атаки, я отступил на несколько шагов, не делая попыток отразить удар. Хватит. Мне пора уезжать. Пора возвращаться в Сиву независимо от отцовского разрешения или запрета. Огорченный моим поведением, отец опустил меч.

– В чем дело, Байек? – сердито спросил он.

Должно быть, он заметил, что я смотрю в направлении Сивы. Потом отец шумно вздохнул и заговорил снова:

– Ты пока не готов. Твое обучение не закончено. Я пытаюсь учить тебя как можно быстрее, но…

– Не закончено? – взвился я, убирая меч в ножны. – Я столько лет обучаюсь, не пропустил ни одного дня. На скольких холмах я вот так же стоял под жгучим солнцем? Кто считал наши стоянки за эти годы? И ни разу моя верность избранному пути не дрогнула.

– Она дрогнула сейчас. И я это вижу.

Я отчетливо понимал: мое обучение всегда будет недостаточным. И причина крылась не во мне. Мой отец боялся. Не за себя. Он боялся за меня.

– Я хочу увидеть Айю, хочу увидеть мать.

Я старался говорить как можно проще, надеясь, что мои слова пробьются сквозь отцовские страхи и он поймет.

– Увидишь, когда станешь полноценным меджаем.

– Когда это случится? Через сколько недель? Месяцев? А может, лет?

Отец указал на рану, что в то утро его меч оставил на моей щеке. Рана не успела полностью затянуться.

– Когда станешь недосягаем для подобных атак.

Я нахмурился:

– Сколько раз ты мне говорил, что меджай, пока живет, продолжает учиться?

Айя поверила его словам и целиком поддержала их, но сейчас я об этом умолчал.

– Если противник способен ранить меня в щеку, это еще не значит, что он может нанести мне смертельный удар. Отец, я больше не хочу ждать. Я хочу вернуться в Сиву. Хочу увидеть Айю. Если повезет, быть может, я сумею ее нагнать.

Я выпрямился во весь рост, расправил плечи. Я смотрел на отца и чувствовал, как мои глаза пылают решимостью, и надеялся, что остальные чувства бурлят внутри, не вырываясь наружу. Я любил отца, но меня печалило его упрямство.

Услышав мои слова, Сабу закатил глаза.

– Ты безрассуден и порывист, – сказал он. – Тобой движет то, что находится здесь (он постучал по груди), а не здесь (он коснулся головы).

– Пусть так, но с этим я попытаюсь совладать. А не мое ли безрассудство и порывистость привели меня на Элефантину?

– Ваша четверка тогда едва не разрушила мои замыслы.

– Твои замыслы – продолжать путь меджаев. Продолжать меджайскую родословную. Разве не так?

Он лишь взглянул на меня, не подтверждая, но и не отрицая услышанное.

– И не моим ли безрассудством это достигнуто? – продолжал я. – Айя считает, что ты терпишь наши отношения, поскольку она – наш лучший шанс продолжить меджайский род и получить наследника, из которого мы воспитаем меджая. Я прав? Ты только поэтому позволял ей странствовать вместе с нами?

И снова: ни подтверждения, ни отрицания. Опять те же бесстрастные глаза, которые я видел столько лет. Мозг пронзила мысль: Айя покинула нас, поскольку искренне любила свою тетю. В той любви не было ни капли фальши. Я тоже любил отца, но любовь к нему не была столь чистой и простой, она напоминала свиток, многие места которого оставались непонятными. Я давно уже вырос. Я уважал отца, однако его одобрение перестало быть главенствующей целью жизни.

Когда Айя уехала, я утратил что-то важное. Нечто более значимое, чем отцовское уважение. Сейчас я отчетливо это понимал. Я потерял что-то простое и чистое. Любовь, принесенная Айей в мою жизнь, уехала вместе с ней, а я совсем не хотел навсегда терять этот дар.

Я с предельной ясностью понимал, что прощусь с отцом и поеду вслед за любимой. Пусть мое меджайское обучение не закончилось, ну и что? Я был наследником меджая. Этого не мог у меня отнять никто. Я много лет провел в тренировках и отработке полученных навыков. Впереди у меня – целая жизнь, чтобы учиться и совершенствоваться дальше. Возможно (я допускал и такую вероятность), мне уже не требовалась помощь отца в освоении искусства меджаев.

– Я уезжаю, – после всех раздумий объявил я отцу. – Можешь называть это безрассудством или порывистостью. Можешь сказать, что я еще не завершил свое обучение, и я, скорее всего, тебе поверю. Но этого, – я обвел рукой холмы, наш лагерь, реку и просторы на другом берегу, – мне уже недостаточно. Прости, отец. Буду рад, если ты поедешь со мной. Но я все равно уеду.

Отец шагнул ко мне. Я внутренне напрягся, не представляя, чтó за этим последует. Его глаза оставались непроницаемыми. Однако я вгляделся в них и вдруг увидел… печальное понимание. Зарождающееся уважение. Оно возникло после нашей последней ссоры в день отъезда Айи.

– Да, ты все еще не готов, – сказал он, – хотя уже не в такой степени, как прежде. Я способен распознать настоящую решимость. В Сиву мы отправимся вместе. Возможно, мы и в самом деле нагоним Айю, но если этого не случится, вскоре ты так и так ее увидишь. Помирись с ней. Я не стану вмешиваться.

Отец нагнулся к своей сумке, которую всегда брал на холмы. Обычно там лежала фляга с водой. Когда я упражнялся с особым усердием, он вознаграждал меня глотком воды.

– Вот, возьми, – с непривычной мягкостью в голосе произнес он.

Вместо фляги отец достал медальон, которого прежде я никогда у него не видел. Он показался мне очень знакомым. Даже вес, который ощутила ладонь, когда эта странная вещь коснулась моей руки.

– Он вручается лишь настоящим меджаям, – сказал отец. – Я хочу, чтобы теперь им владел ты.

Я изумленно взирал на медальон. Столько лет я цеплялся за отцовское одобрение, и вот теперь, когда надобность в его похвалах отпала…

– Ты отдаешь мне свой медальон?

– Ты честно его заработал. Надо было еще раньше дать тебе такую возможность. Жаль, что я долго не верил в тебя. В тебе я вижу то, что когда-то видел в себе. – Он протяжно вздохнул. – Я и сейчас слишком часто вижу перед собой своего маленького мальчика, а не взрослого мужчину.

Отцовское признание отозвалось во мне всплеском душевной боли. Я смотрел на ладонь с медальоном и чувствовал, что и в самом деле его заработал. Но я не мог себя заставить сомкнуть пальцы и убрать медальон.

– Что ты скажешь об Айе? – спросил я.

– Тебе не требуется моего одобрения.

– А если бы потребовалось?

– Байек, ты же знаешь: у вас с ней разные цели в жизни, – вздохнул отец. – Думаю, теперь ты это понял. Быть может, однажды тебе придется выбирать между Айей и путем меджая. Но я не хочу, чтобы ты встал перед таким выбором. Возможно, она решит примкнуть к нашей борьбе. Что бы ни случилось, во имя блага Египта я надеюсь, что вы сделаете мудрый выбор. Я не прошу делать этот выбор немедленно. Так что бери честно заработанный медальон. Отныне ты – меджай.

Я положил медальон к себе в сумку, где до сих пор хранил перья и прочие маленькие свидетельства странствий.

Повернувшись к отцу, я увидел, как он внезапно весь напрягся. Сабу вертел головой и принюхивался.

Отец широко распахнул глаза и уронил челюсть. Мне показалось, что вокруг нас трещит воздух.

– Он здесь.

58

Я услышал звук летящей стрелы и в то же мгновение отец припал к земле, увлекая меня за собой. Мы покатились вниз. Сабу столкнул меня с противоположного склона, как мешок с зерном. Потом я увидел кровь и понял, что стрела, разломившись в полете, впилась в руку отца.

Достигнув подножия, Сабу с кряхтением потянул за обломок, пытаясь вытащить головку стрелы, но поморщился от боли и бросил это занятие.

– Головка с зазубринами, – объяснил отец и посмотрел на меня.

Глаза его блестели. Такой блеск я видел всего дважды: в ночь нападения разбойников Менны на наш дом и в другую ночь, когда на Элефантине мы охотились за убийцей. Возбуждение перед битвой. Отец столько лет готовился к этому моменту. Все его страхи и тревоги померкли.

– Похоже, наш противник даром времени не терял и освоил стрельбу из лука. А вот его запах не изменился.

– Ты его учуял?

Отец коснулся моего плеча.

– Потому, Байек, я и говорил, что в твоей меджайской выучке остались пробелы, – улыбнулся он.

Опасность не лишила отца присутствия духа.

– Двигаться сможешь? – спросил я отца, понимая, что противник обязательно попытается воспользоваться своим преимуществом.

– Могу идти, бежать и махать мечом.

Отец кивнул в сторону двух наших шалашей, в которых остались наши луки.

Я пока не умел улавливать запах приближающегося противника, но мое мастерство стрельбы из лука было почти непревзойденным. Оказалось, что я, как и отец, – прирожденный стрелок. Возможно, даже более умелый, чем Сабу. Это давало нам большие преимущества перед противником.

– Давай поторапливаться, – подгонял меня отец. – Нужно добраться до лагеря раньше, чем этот наемник обогнет холм.

Мы побежали к шалашам, словно состязались в беге, а там нас ждала награда в виде луков и колчанов со стрелами. Лагерь выглядел вполне мирно. Четверо лошадей щипали зелень. Близость воды делала землю плодородной. Полянка, где паслись животные, круто обрывалась к реке.

Только бы добраться до луков.

Противник лишил нас этой возможности. К топоту наших ног примешался топот копыт. Оглянувшись назад, я мельком увидел всадника. Это и был убийца.

Наконец-то мы встретились. Столько лет этот человек охотился за нами и теперь считал, что близок к цели. Меня поразили его спокойствие и уверенность. В этом он не уступал лучшим нубийским стрелкам. Если столько лет подряд он оттачивал свои навыки, то наверняка в совершенстве постиг все тонкости стрельбы из лука. От этой мысли у меня побежали мурашки по спине. Значит, отец был прав, а Айя ошибалась: убийца годами нас разыскивал.

Голова наемника была замотана платком, кожа вокруг глаз – покрыта слоем кайала. Обветренное лицо, испещренное шрамами. Глубоко посаженные глаза: жесткие, подмечающие каждую мелочь. Увидев их, я подумал, что такие же глаза видел каждый день во время наших многолетних упражнений.

Еще одна мысль ударила меня не хуже стрелы. Я вспомнил выражение на отцовском лице и вдруг понял, чтó оно значит. Все эти годы Сабу сознавал, что они с убийцей – зеркальное отражение друг друга. Я понял, почему отец утверждал, что убийца не прекратит охоту за нами: он бы повел себя точно так же. Окажись Сабу на месте нашего противника, он бы отступил и, усвоив горький урок, принялся бы совершенствоваться в стрельбе из лука, чтобы при случае застать свою жертву врасплох. И конечно, он бы не оставлял попыток найти тех, за кем охотился. Отец довел бы дело до конца. Вот и убийца явился сюда ровно за тем же.

Только сейчас я заметил, что рука наемника обвязана знакомым красным шарфом.

Это был шарф Айи.

Убийца не оставил мне времени на ответные действия. Он выпустил стрелу.

– Отец! – крикнул я.

Возможно, мое предупреждение спасло отцу жизнь. Он отклонился влево, и стрела, метившая в грудь, снова ударила в плечо, повалив отца на землю.

Боги! Вторая стрела, застрявшая у него в теле. Добравшись до Сабу, я увидел сильно побледневшее лицо, мокрую от крови тунику. Меня прошибла новая пугающая мысль: возможно, отец встретил противника, равного себе. Эта мысль, подобно разлившейся реке, смыла мою высокомерную юношескую уверенность, а отступив, обнажила камни поражения.

Стоя на коленях, я видел, как всадник развернул лошадь, переместившись ближе к краю обрыва. Он вкладывал в лук новую стрелу. Тогда я выхватил нож, купленный в Завти целую вечность назад, выпрямился во весь рост и метнул свое оружие в противника. Это был мой лучший бросок, а в нынешних обстоятельствах – просто неповторимый. Убийцу он застиг врасплох. Нож вонзился сбоку в ткань его платка. Силы броска хватило, чтобы убийца качнулся назад и свалился с лошади вместе с луком и колчаном.

Отец поднялся на колени, затем встал. Я протянул ему руку, помогая подняться. Выхватив меч, я двинулся туда, где теперь уже противник стоял на коленях, слегка покачиваясь. Он находился почти рядом с нашими шалашами. Подняв голову и увидев нас, убийца вырвал мой нож, сбросил платок и вскоре уже стоял с мечом в руках.

Я видел его шрамы, оскаленные зубы, холодные глаза, где не было никаких чувств. Солнце сверкало на поверхности его меча. У наемника за спиной, внизу, шумела и бурлила река. Края столь знакомого мне шарфа свешивались с запястья этого страшного человека.

– Храбрые меджаи, – сказал он.

Обычно такие слова произносились с ухмылкой, но убийца не выказал ровным счетом никаких чувств. В его пустых глазах ничего не изменилось.

Металл встретился с металлом, наполнив звоном мои уши. Я надеялся, что свирепость моей атаки заставит его отступить. Быть может, даже застигнет врасплох. Но нет. Убийца с легкостью отразил мой выпад. Пожалуй, его движения восхитили бы меня, наблюдай я все это со стороны. Но он был моим противником.

– Где она? – закричал я, устремляясь в новую атаку.

Сообразив, что впустую размахиваю мечом, я напомнил себе о необходимости управлять своими чувствами. Потеря самообладания была чревата поражением.

– Что ты с ней сделал?

Боковым зрением я увидел подошедшего отца. Мои слова вызвали у него недоумение. Отец не знал о жуткой картине, выстроившейся у меня в мозгу: противник появился в этих краях не сегодня. Какое-то время он следил за нами. Он видел отъезд Айи и последовал за ней.

Но что было дальше? Боги, что он с ней сделал?

– Где она? – уже без крика повторил я.

Пусть думает, что тревоги меня ослабили и я утратил сосредоточенность. Мне это только на руку.

– Байек, соберись, – предупредил меня отец, вставая рядом.

Эти слова он произносил постоянно, когда во время занятий эмоции во мне начинали брать верх над разумом. Я не посчитал нужным ответить. Мои выпады не были напрасными. Туника убийцы стала красной от крови наравне с отцовской. Рана, которую я ему нанес, сильно кровоточила. Если я сумею измотать его в поединке, он непременно ослабнет и умелое владение мечом уже не даст ему большого преимущества. Вероятно, я даже смог бы его одолеть.

Вскоре к сражению примкнул мой отец. Он сделал выпад, мечи схлестнулись. Это было сражение равных по силе и умению. Каждый стремился нащупать в действиях противника слабое место. Каждый атаковал, отступал, защищался и вновь переходил в наступление.

Отец устал. Как и убийца, он потерял много крови. Еще чуть-чуть, и им будет не устоять на ногах. Вот тогда-то я вмешаюсь, чтобы завершить начатое.

Это знал не только я. Это, естественно, знал и убийца, опытный и хладнокровный воин. Он не собирался допускать, чтобы противники навязывали ему ход сражения. Он решил снова втянуть в действие меня, а отца – оттеснить резкими косыми ударами. Будь на его месте кто-то другой, такие удары потребовали бы значительного напряжения сил. Убийца, казалось, обходился легким движением рук. Нож, который я в него метнул, пришелся ему весьма кстати. Убийца держал мой нож (липкий от его крови) в левой руке, и, когда я делал выпад, пытаясь обойти его оборону, он выставлял руку, вынуждая меня отступать.

Я нещадно подавлял отчаяние, нараставшее у меня внутри. Нас было двое, он – один. Мне думалось, что сражение при всей своей жестокости продлится недолго. Но мы с отцом никак не могли перехитрить противника, обладавшего силой, решимостью и несомненным опытом. Мы были защитниками. Человек, с которым мы сражались, был искусен в ином ремесле – ремесле бездушного убийцы.

Я смотрел на бледное отцовское лицо и понимал, каких усилий стоит ему продолжать сражение. В его глазах появилось сомнение.

А потом убийца ранил и меня. Я рванулся вперед, поймавшись на обманный маневр, на который больше уже не попадусь. Убийца понимал, что опыта сражений у меня нет, и превратил мою неопытность в дополнительное оружие. Я размахивал мечом, оставив нижнюю часть туловища без прикрытия. Убедившись, что так оно и есть, противник ранил меня ножом в живот. Я попятился, шатаясь и зажимая рану. Тогда меч убийцы несколько раз полоснул по моему предплечью.

Мы все устали, и в сражении наступил перерыв. Наши плечи вздымались. Мы тяжело дышали. Из ран текла кровь.

– Кто тебе платит? Орден? – спросил отец у нашего врага. – Мы можем заплатить тебе больше.

Мне не понравились отцовские слова. Это было равносильно признанию, что такой противник нам не по зубам. И в то же время я знал, скольких погубила гордость. Порой было разумнее откупиться. Конечно, если ты уверен, что враг не обманет и не прикончит тебя, получив вознаграждение.

– Меджай, я не работаю за деньги, – бесстрастно ответил убийца.

– Значит, ты работаешь из принципа. Возможно, твои идеалы гораздо больше совпадают с меджайскими, чем ты думаешь.

– А может, у меня вообще нет идеалов, – сказал убийца.

Его глаза переместились на меня. Я подумал об Айе и уже собирался заговорить, но отец меня опередил.

– Твое задание – убить меня? – спросил отец.

– Мое задание – уничтожить весь ваш род и тем самым искоренить меджаев.

Он даже не скрывал этого, считая, что близок к цели и наша участь решена.

– У тебя ничего не получится, – возразил отец. – Мысль, вдохновленную учением, нельзя убить.

– А вот пославший меня с этим не согласен, – сказал убийца, направляясь к нам. – Зависимость от родословной является вашей слабостью.

Что ж, в этом наш противник был прав.

Сражение возобновилось. Снова в воздухе яростно замелькали лезвия мечей. Отцовская туника стала совсем мокрой от крови – Сабу был ранен тяжелее нас с убийцей. Рана на моем животе также кровоточила. Каждое движение лишь усугубляло мои страдания. Ручейки крови текли по ногам в сапоги. Я слышал, как хлюпают пальцы ног в вязкой жидкости.

А наш противник словно заговорил свою боль. Он умело скрывал ее натиски, отказываясь поддаваться им. Насколько серьезно он был ранен? Трудно сказать. Убийца атаковал с прежней неутомимостью и безжалостностью. Этот человек много лет охотился за нами и останавливаться не собирался. Он надвигался жестоко, неумолимо, неотвратимо. Новый удар, нанесенный им моему отцу, приблизил неизбежное.

Я увидел, как Сабу покачнулся. А я-то верил, что отцу неведома горечь поражения. Его глаза, еще недавно сверкавшие в предвкушении битвы, отражали совсем другое: осознание проигрыша. Отца тяготила не боль и не скорая смерть. Мысли о поражении, и не только собственном. Уже потом до меня дошло: когда отец поднял меч для новой атаки, у него не было мыслей о победе. Все, что он хотел сделать, – это попытаться спасти меня.

Глядя на ослабленного, сокрушенного отца, думая об Айе… что мог я чувствовать? Только ярость, вырвавшуюся на поверхность. Жгучую потребность отомстить. Отчаянное желание причинить этому «призраку смерти» и его миру такую же боль, какую он причинил моему.

Отец все понял. На самом дне поражения он не утратил способности оценивать ситуацию и действовать. Он видел, как я рванулся к убийце, затевая хаотичную и совершенно непродуманную атаку, которая наверняка окончилась бы моей гибелью. Застонав от напряжения, отец собрал последние силы, бросился мне наперерез и столкнул в воду. Я потерял равновесие. Молотя руками по воздуху, я шумно плюхнулся в воду, ушел на глубину, затем всплыл.

Я глотал воздух ртом. Течение было сильным, а река – неожиданно глубокой. Боясь, что течение меня унесет, я цеплялся за камыши, но их мокрые стебли выскальзывали у меня из рук. Я находил другие, и это позволяло мне оставаться на месте. А чернота уже надвигалась. Она окутывала мой мозг, угрожая поглотить меня целиком. Раны наполняли тело жгучей болью. Подняв голову и взглянув на берег, я увидел убийцу, нависшего над отцом. Его меч сверкнул. Отец рухнул на колени, потом завалился на бок. Убийца вскинул меч и вонзил в тело отца.

Через мгновение тьма окутала меня целиком. Пальцы разжались. Стебли камышей выскользнули из рук, и меня понесло неведомо куда. То, кем я был, осталось позади.

Последнее, что я видел, была красная от крови вода. Последнее, что я осознал, была мысль об отце, которого я только начал по-настоящему узнавать.

59

Айе совсем не хотелось появиться в Сиве днем. Ведь, едва заметив ее, жители деревни сразу бы принялись глазеть и судачить. Девушка намеренно избрала вечер и в оазис въезжала уже затемно, узнавая очертания места, которое покинула целую вечность назад.

Ее усталый жеребец неспешно перебирал ногами. «А здесь совсем ничего не изменилось», – подумала Айя и улыбнулась. Везде, где ей довелось побывать, она замечала перемены. Они с Байеком часто говорили и спорили об изменениях, затронувших Египет. А Сива словно противилась всему новому. Взошедшая луна серебристой лепешкой покачивалась над оазисом: над его крепостью, храмами и воспоминаниями…

Сива ее прошлого была связана у Айи с Байеком и Херит. Сива ее будущего… В глубине души девушка отчетливо сознавала: это не ее место. Она может остаться здесь еще на несколько лет. Конечно же, с Байеком. Но остаться в оазисе навсегда? Нет.

Деревенские улицы были тихими и сонными. Айю потянуло взглянуть туда, где стоял дом Байека. Как-то там его мать Ахмоз? Айя знала, что заглянет к ней, но не сейчас. И Рабию тоже навестит. Возможно, у них состоится интересный разговор.

Единственным звуком на темной улице был цокот копыт ее коня. Подъехав к тетиному дому, Айя затаила дыхание. Многодневное путешествие закончилось, но девушка не торопилась выбираться из седла. Айе требовалось собраться с мыслями. Ее захлестывали воспоминания, изрядная часть которых была пронизана грустью. К ним примешивалось беспокойство: вдруг она опоздала и уже не увидит тетю?

Навалилась усталость. Плечи сами собой понурились, голова начала клониться. Свесившиеся косы тянули вниз. Собрав оставшиеся силы, Айя сказала себе, что должна сделать то, ради чего ехала сюда, – войти в дом.

Сделав глубокий, решительный вдох, девушка спешилась, закинула на плечо мешок и подошла к двери дома.

Здесь ее ждали перемены. Айя почувствовала это с первых мгновений.

Чего-то не хватало. Цветов. Тетин дом снаружи всегда был окружен цветами. Айя привыкла видеть Херит возвращающейся с базара и несущей корзину, полную фруктов и цветов. Картина, всплывшая в мозгу, заставила Айю оглянуться. Но позади была лишь темная улица, а Херит с корзиной существовала лишь в воспоминаниях.

Айя заметила не только отсутствие цветов, но и некоторое запустение во дворе. Может, оно было всегда? Может, это только в ее голове существовал опрятно выкрашенный дом, который тетя не уставала каждый день увивать гирляндами ярких цветов? Айя поддела ногтем облупившуюся краску. Наверное, это все-таки игра воображения.

Еще одной переменой был запах, которого девушка не помнила. В ее детстве так не пахло. Это было…

Боги, что же это было? Айя отодвинула плетеную занавеску и вошла в свой старый дом, где на нее, словно затаившийся враг, накинулось зловоние. Оно заставило Айю прикрыть рот рукой и потянуться за шарфом. Потом девушка вспомнила, что на водопое отдала шарф Биону.

Жуткий запах перебил все ее мысли о той странной встрече. Стараясь дышать неглубоко, Айя тихо и очень осторожно двинулась дальше. Запах исходил от мерцающих курильниц. К потолку комнаты поднимались струйки маслянистого дыма. Вонь была тошнотворной. Как можно жить в таком чаду? Но здесь никто не жил. Дом тетки был пуст.

Айя затушила курильницы, пытаясь связать их появление с исчезновением тети. Если Херит умерла, зачем тогда они горят? От мысли о смерти у Айи свело живот. Раньше она бы выскочила на улицу, принялась бы стучаться в соседние дома и спрашивать, где Херит. Вид у нее был бы, как у испуганной дурочки, да и речь не лучше. Конечно же, по деревне сразу поползли бы слухи: «Видели Айю, племянницу Херит? Девчонка вернулась невесть откуда и орет на всю Сиву…»

Такого не будет. Она уже не та Айя, какой была прежде. Поэтому девушка не выскочила, а спокойно вышла на улицу, радуясь, что после удушающего масляного дыма дышит чистым прохладным воздухом. Свернув направо, Айя пошла к дому Нефру – соседки и лучшей подруги Херит.

– Эй, есть кто дома? – спросила Айя и тут же отпрянула.

Из-за двери шел тот же жуткий запах. Пожалуй, здесь пахло даже сильнее. Айя едва выдерживала это зловоние.

– Есть, – ответил голос Нефру, который Айя так хорошо помнила. – Не знаю, кто ты, но все равно входи.

– Это… Нефру? – на всякий случай уточнила Айя.

Зажимая нос и рот, девушка переступила порог. Навстречу из спальной половины вышла Нефру со светильником в руках.

– Айя? Неужто ты?

Нефру шагнула к неожиданной гостье и подняла светильник, освещая не только Айю, но и себя.

Первое знакомое лицо, встретившееся ей за много лет. Айя чуть не вскрикнула. Увидеть Нефру было равнозначно прохождению через врата воспоминаний детства. Перед ней действительно стояла соседка и лучшая подруга Херит: невысокая, полноватая женщина с румяными щеками. Айя вспомнила, что щеки Нефру всегда слегка выпирали, когда та улыбалась. А улыбалась Нефру очень часто. Еще Айя вспомнила, что Нефру и ее тетя, разговаривая, постоянно смеялись. Повод находился всегда.

– Неужели это и в самом деле ты? – спросила потрясенная Нефру.

Она возилась с Айей не меньше тети, и девушка платила ей искренней любовью. Их встреча была обусловлена печальными обстоятельствами. На обеих нахлынули чувства. Из глаз Айи сами собой полились слезы; особенно когда Нефру обняла ее.

– Вернулась, дитя мое. То-то Херит обрадуется…

– Так она жива? – воспрянула духом Айя. – Где она?

– У меня, где ж еще ей быть? – Нефру кивнула в сторону спальной половины. – Я взяла твою тетку к себе. Так легче о ней заботиться.

– Она поправляется?

– Держится, дитя мое, держится. Мы с лекарем делаем все, что можем.

– А чем болеет Херит? – спросила Айя.

– Кашель сильный ее одолевает, – ответила Нефру. – Лекари говорят, что в нее пробрались демоны. Они-то и заставляют твою тетку мучиться кашлем.

Айя скептически оглядела помещение:

– Так это лекарь требует жечь курильницы?

Нефру уважительно кивнула:

– По его словам, дым непременно выгонит демонов из тела Херит. Такие же курильницы мы зажгли и в вашем доме на случай, если демоны туда заберутся.

«Которые я потушила», – подумала Айя, а вслух спросила:

– Можно мне взглянуть на свою тетю?

– Конечно, девочка. Конечно можно. Но все в свое время. Сейчас Херит спит. Заснула, хвала богам. А то кашель ее так донимал, что спать не могла. Я уж не решусь ее будить. Иди взгляни на нее.

Айя заглянула на спальную половину и удостоверилась, что ее тетя действительно жива и сейчас спит. После этого Нефру повела девушку к столу. Айя хорошо помнила соседкин стол. Почему же он стал вдруг таким маленьким? И тут до Айи дошло: это она выросла и смотрит на стол глазами взрослого человека.

– Ты-то, надеюсь, здорова? – спросила Нефру, устраиваясь на стуле и приглашая Айю сесть на другой. – А твой парень тоже приехал? Ты что-нибудь знаешь о защитнике нашей деревни? Ой, у меня к тебе столько вопросов! Ты когда приехала? Днем вроде тебя не было. А еще кого-нибудь успела повидать? Когда узнают, что ты вернулась, вопросы так и посыплются. Так что не взыщи. – Нефру легонько пихнула Айю в бок и подмигнула. – И рассказывай все как есть, без прикрас.

Когда Айя в последний раз сидела с Нефру за столом, попивая молоко, она была подростком. Сейчас за тем же столом сидела и пила молоко молодая женщина. Все, через что она прошла, – все «приключения», как называл их Байек, изменили ее. Из деревни она уезжала самонадеянной девчонкой, а вернулась опытным воином. Но разговор с Нефру помог Айе вытащить из глубин времени и памяти ту озорную девчонку-сорванца, которую так хорошо помнила соседка. А потом молодая женщина рассказала Нефру свою историю. Точнее, то, что сочла нужным поведать, умолчав о некоторых печальных эпизодах. Естественно, ни слова не было сказано о меджаях и Ордене древних, хотя Айя вскользь сообщила, что Байек остался с отцом, который готовит его к ремеслу защитника Сивы.

– Почему ж он не может обучаться этому здесь?

Айя закусила губу. Нефру было незачем знать, что они годами кочевали с места на место, постоянно ожидая нападения опытного убийцы. Зачем рассказывать соседке о сомнениях, которые глодали душу Айи, об упорном нежелании Сабу возвращаться сюда? Нефру это ничего не даст, а собственные тревоги Айи не уменьшит.

– Видишь ли… не все так просто.

Это был лучший ответ, какой смогла придумать Айя.

Нефру пристально вглядывалась в лицо молодой женщины, едва освещенное тусклым светильником.

– Ты, случаем, не поссорилась с ним?

Айя опустила голову. Ей было трудно говорить об этом. Все время, пока ехала сюда, она старалась не думать о Байеке. Убеждала себя: он, конечно же, понял, что им нужно сесть и спокойно обо всем поговорить. Только еще не хватало разреветься. На вопрос Нефру молодая женщина лишь коротко кивнула, считая такой ответ достаточным. Но потом у Айи задрожала нижняя губа, она всхлипнула и снова оказалась в объятиях Нефру, прижимаясь к соседке, как маленькая девчонка, которую обидели.

– Нефру, я скучаю по нему. Очень скучаю.

«Я тревожусь за него, – вот что она хотела сказать на самом деле. – Я боюсь, что была неправа и убийца не оставил замыслов напасть на них с Сабу».

– Ты поплачь, девочка, – говорила ей Нефру. – Глядишь, легче будет…

Постепенно Айя совладала со своими чувствами. Она пошмыгала носом, затем мягко высвободилась из объятий Нефру и встала:

– Пока я здесь, поживу в тетином доме.

Долго ли она собиралась оставаться в Сиве – молодая женщина и сама не знала.

– Когда лекарь должен прийти снова? – спросила Айя.

– Через пару дней.

– Ясно. На это время мы погасим и удалим из дома все курильницы.

– Айя, ты уверена, что это необходимо?

– Да, Нефру. Запах просто ужасный. Как ты вообще его терпишь?

Айя покачала головой и наморщила нос. Нефру ее слова привели в замешательство.

– Послушай, девочка. Лекарь говорит, что дым курильниц изгонит из тела Херит все хвори.

– Пусть я не лекарь, но запах этот способен и здорового превратить в больного. Не понимаю, как такой чад может быть полезным? Говорю тебе: курильницы надо немедленно убрать из дома, – заявила Айя.

От запаха и усталости после дороги у нее закружилась голова. Айя качнулась. Нефру поспешила ее поддержать.

– То у тебя слезы катятся градом, то раздаешь приказы направо и налево, – хитровато улыбаясь, произнесла соседка. – Пока мне ясно одно: ты вернулась. И это, девочка, я вижу собственными глазами.

60

Утром, когда проснулась Херит, Айю ждала еще одна встреча, где тоже не обошлось без слез. Дав тете успокоиться (на это понадобился не один час), молодая женщина поведала ей ту же историю, что вчера рассказывала Нефру, после чего отправила тетину подругу на базар. (Нефру любила посплетничать, а потому Айя не сомневалась, что очень скоро весть о ее возвращении разлетится по улицам Сивы.) Проницательная Херит сразу почувствовала какой-то разлад в отношениях между племянницей и Байеком. И вновь Айю успокаивали, как маленькую обиженную девочку, а она ощущала себя таковой в объятиях тети. Херит уверяла, что молодым свойственно преувеличивать серьезность их ссор. Нужно просто немного времени и добрая воля с обеих сторон, и все образуется. Когда-то тетя вот так же врачевала детские обиды Айи. Знакомый голос, знакомые слова перенесли молодую женщину в детство, не замутненное убийцами и древними учениями.

Айя поймала себя на мысли, что предпочла бы снова стать маленькой. Сейчас прошлое нравилось ей гораздо больше настоящего.

Вскоре вернулась Нефру. Пройдя на спальную половину, где лежала Херит, хозяйка дома увидела, что Айя успела снять занавески, закрывавшие окна. Айя не представляла, как демоны сумели бы пробраться сквозь такую преграду, но ей хотелось впустить в комнату свежий воздух и прогнать остатки удушливого запаха жженого растительного масла с целебными травами.

– Смотрю, тебе уже лучше, – воскликнула Нефру, посмотрев на воспрявшую Херит. – А ты, Айя, подойди к окну. Хочу как следует рассмотреть тебя. Это ж только богам известно, как давно мы не виделись.

Херит, на которую возвращение племянницы подействовало сильнее всяких снадобий, действительно почувствовала себя лучше. Она приподнялась на подстилке и тоже стала вглядываться в лицо Айи.

– Какая она у тебя красавица, – ворковала Нефру.

– Да уж. Вся в мать.

– И в тетю, – с улыбкой добавила Айя.

Нефру подошла совсем близко. Айе стали видны синеватые прожилки на румяных щеках тетиной подруги.

– Девочка моя, что-то у тебя личико сегодня бледненькое. Нам с Херит ты горазда советы давать, а о себе тоже не мешает позаботиться.

Так оно и было. Еще по пути в Сиву Айя ощущала, что с ней творится что-то странное. Хотя молодая женщина и отмахнулась от причитаний Нефру, стоило признать, что даже сейчас ее подташнивало. «Скорее всего, из-за этого жуткого масла», – решила Айя.

Жуткий запах и, конечно же, нервы. Молодая женщина сознавала свои переживания насчет того, насколько умело Нефру своими сплетнями подготовила почву для ее более или менее спокойного появления на улицах Сивы. Однако благодаря этим слухам Ахмоз наверняка уже знает о возвращении Айи и ждет ее у себя. Оттягивать встречу с матерью Байека было невежливо. Конечно, Айя должна побывать у Ахмоз, и желательно этим же утром.

Когда Херит и Нефру вдоволь на нее насмотрелись, молодая женщина оставила их вдвоем и покинула гостеприимный дом соседки.

Улицы Сивы купались в солнечном свете, но это не успокоило внутреннего смятения Айи. Конечно же, она замечала, как люди останавливались и откровенно глазели на нее. Потом перед ней вдруг оказался Хепзефа – друг их с Байеком детства.

Айя помнила его мальчишкой. Так выглядели и они с Байеком, когда покидали деревню. Но если Херит и Нефру почти не изменились за эти годы, Хепзефа заметно вырос.

Сейчас он стоял, разведя руки в стороны и широко улыбаясь. Айе сразу вспомнился Байек. Эта мысль угрожала испортить встречу с другом детства, но, к счастью, обошлось. Они обнялись, и Айе снова пришлось приложить усилия, чтобы не расплакаться, но на этот раз – от радости.

Молодая женщина вкратце рассказала Хепзефе историю своих многолетних странствий, пообещав, что потом расскажет больше.

– Что нового в Сиве? – спросила Айя.

Хепзефа засмеялся и пожал плечами. Какие тут перемены. Жизнь продолжается, вот и все. Он добавил, что Сеннефер наверняка захочет ее видеть. Айя пообещала заглянуть к ним. Но вначале ей нужно…

Айя кивнула туда, где в конце переулка стоял нужный ей дом. Сейчас он был похож на притаившуюся львицу.

– Как Ахмоз жила все эти годы?

– Ахмоз? Да как всегда, – ответил Хепзефа. – То пристанет с чем-нибудь, накричит, а потом скроется в доме, словно ее и не было. Если вести, привезенные тобой, она сочтет добрыми, можешь не волноваться.

Айя сомневалась, что ее рассказ обрадует Ахмоз.

Пообещав Хепзефе навестить его, Айя пошла по переулку. Дом Байека стоял в самом конце.

Как странно: если другие уголки Сивы были настоящими кладовыми воспоминаний, то этот дом представлял собой исключение. Сабу не одобрял их с Байеком отношений, и потому Айя редко приходила сюда. Но даже когда такое случалось, остановившись в нескольких шагах, она вызывала Байека условным свистом и ждала появления своего друга. Пусть Сабу она не нравилась, однако Ахмоз ни разу не встретила девушку неприязненно: мать Байека почти всегда улыбалась и приветливо махала рукой. Они едва успевали перекинуться словом, потому что Байек не заставлял себя ждать.

Все это осталось в прошлом, а сейчас она сделает то, чего не делала тогда. Айя подошла к двери и постучала.

– Входи, – послышалось изнутри. – Я тебя заждалась.

Приказав себе успокоиться, Айя вошла. Ахмоз сидела на стуле посреди комнаты. Лицо матери Байека было холодным, губы – плотно сжатыми. Подобно Херит и Нефру, время не тронуло ее. Жилище, где прошло детство Байека, было опрятным и более просторным, нежели тетин дом.

– Значит, ты приехала одна, а они остались? – сказала Ахмоз, не предложив Айе сесть.

Хозяйка оглядела гостью с головы до ног. Взгляд Ахмоз не был враждебным, но и особого тепла в нем тоже не наблюдалось.

– Да, – ответила Айя.

Ахмоз умолкла, словно переваривая новость, уже переставшую быть новостью. Возможно, ей хотелось обо всем услышать из уст Айи.

– Как они? – наконец спросила Ахмоз.

– Хорошо. Ничуть не изменились.

– Неужели? – фыркнула Ахмоз. – Ты, вероятно, собираешься рассказать мне то, что, как тебе думается, я хочу услышать. Так вот: почему бы тебе для разнообразия не рассказать мне правду?

Айя растерялась, не зная, как себя вести и что говорить. Она помнила независимый и в чем-то властный характер Ахмоз, но с подобной прямотой сталкивалась впервые. Айя позабыла все приготовленные слова. Нет, повеление Ахмоз не рассердило ее. Женщина, столько лет проведшая в разлуке с мужем и сыном, вправе требовать искреннего рассказа о них. Эта мысль повергла Айю в еще большее замешательство. Ведь рассказывать придется об очень и очень многом.

И вдруг Ахмоз улыбнулась.

– Прости, – сказала она. – Я надеялась… ты понимаешь, на что я надеялась.

Встав, она подошла к Айе и тепло обняла.

– Айя, дорогая, ты стала сильнее и намного красивее, чем прежде. Даже не представляешь, как я рада видеть тебя после стольких лет.

Она предложила Айе сесть и попросила рассказать об их многолетних странствиях.

– Только прошу тебя, не говори, что Сабу и Байек ничуть не изменились.

– Я была неправа, Ахмоз. Конечно изменились. Твои мужчины стали отцом и сыном.

Это была правда и, в общем-то, радостная весть, несмотря ни на что.

– Представляю, как вырос Байек, – улыбнулась Ахмоз.

– Отец обучает его меджайскому ремеслу.

Айю не удивило, что Ахмоз и бровью не повела, услышав о меджаях. Но изумление, появившееся во взгляде матери Байека, заставило Айю торопливо забормотать:

– Дорогая Ахмоз, ты не волнуйся. Это не значит, что Байек…

Вот так Айе пришлось снова рассказать свою историю, но на этот раз ни о чем не умалчивая и ничего не приукрашивая.

61

Простившись с Ахмоз, Айя направилась к Рабии. Ее дом находился на другом конце селения. Идя туда, Айя снова ловила на себе любопытные взгляды сиванцев и перешептывания за спиной. Иногда с молодой женщиной здоровались, пытаясь остановить и вовлечь в разговор. Айя вежливо, но твердо отказывалась, ссылаясь на неотложное дело.

– Здравствуй, девочка, – сказала Рабия, встретив ее на пороге. – Я тебя заждалась.

По мнению Айи, сиванцы встретили ее слишком уж тепло, и это начинало утомлять. Ей не хотелось привлекать к себе столько внимания.

– С чего ты решила, что я к тебе приду? – спросила она Рабию.

– У тебя наверняка есть вопросы, – пожала плечами хозяйка дома.

Айя покачала головой.

– Уже нет. А на все те, что были, я получила ответы там, – сказала она, махнув в сторону пустыни.

– Так уж и на все?

– Допустим, есть пара вопросов, которые я хотела задать тебе, – призналась Айя. – Скажи, ты тогда всерьез верила, что Сабу покинул деревню из-за Менны?

– Я ничего не знала, – ответила Рабия. – Точнее, знала лишь, что это опасно. Больше Сабу мне ничего не сказал.

Айя пристально посмотрела на целительницу, решая, говорит ли сейчас Рабия правду или только часть правды, утаивая важное.

– Скажи, моя догадка оказалась верной? – допытывалась Рабия. – Сабу действительно вызвали, чтобы покончить с Менной?

– Нет. Но мы с Байеком последовали твоему совету и разыскали нубийцев. Они и покончили с Менной.

Услышав эти слова, Рабия запрокинула голову и уставилась в потолок. Глаза влажно блеснули. Казалось, она освободилась от тяжкого груза, много лет давившего ей на плечи, и теперь испытывала несказанное облегчение.

– Значит, конец нашим бедам.

– Тем, что были связаны с Менной… да, конец.

– А что с нубийцами? – резко спросила Рабия, поворачиваясь к Айе.

Затем, подобно Ахмоз, вспомнила, что Айя у нее в гостях.

– Что же ты стоишь, девочка? Садись. Водички хочешь? Или вина?

– Спасибо, я уже выпила достаточно жидкости. На сегодня хватит, – отказалась Айя.

– Так что с нубийцами?

Рабия внимательно выслушала все, что Айя рассказала ей про Хенсу, Сети, Неку и остальных членов племени. Услышав, каких жертв стоила нубийцам война с Менной, целительница вздохнула и нахмурилась, а когда Айя заговорила о Хенсе, воспрянула и заулыбалась.

– Таких, как она, мало, – сказала Рабия.

– Мы перед ней в громадном долгу, – призналась Айя.

– И ты ничего не знаешь об их дальнейшей судьбе?

– Нам пришлось расстаться. Знаю только, что они собирались покинуть свое жилище в Фивах. Одним богам известно, как устали нубийцы сидеть на одном месте. Ведь они же кочевники. Не сомневаюсь, придет день – и мы еще услышим о них.

– Получается, причиной спешного отъезда Сабу был совсем не Менна?

– Да.

– Тогда что? – осторожно спросила Рабия. – В чем крылась опасность?

– Над меджаями нависла угроза, – сказала Айя. – Тебе известно об Александрийском ордене?

– Слышала я о них, – призналась Рабия.

– Похоже, они устроили охоту на меджаев.

– Понятно, – вздохнула хозяйка дома.

– И тебе нечего рассказать мне об этом?

– Что, по-твоему, я должна тебе рассказать? – пожала плечами Рабия.

Айя встала, испытывая отчаяние:

– Рабия, ты же знала о них? Ты знала, чтó случится в ближайшем будущем?

Ожидая ответ, Айя думала, насколько разозлит ее признание Рабии, если та скажет: «Да, я решила с вашей помощью осуществить кое-какие замыслы».

Рабия внимательно смотрела на нее, потом вдруг засмеялась:

– Ты, Айя, кое в чем похожа на Ахмоз. Она вечно упрекает меня, считая, будто я знаю больше, чем говорю. Можно подумать, я прячу сведения у себя в рукаве!

Она даже махнула рукой. Айя чувствовала, что в этом готова принять сторону Ахмоз. Не только мать Байека – многие сиванцы считали, что Рабия знает больше других.

– Думаешь, я способна заглядывать в будущее? – усмехнулась Рабия. – Хотела бы я это уметь. Но увы, таких дарований у меня нет. Просто я стараюсь хранить пути меджаев и знаю: это в числе прочего касается охраны здешних храмов.

– Сиванские храмы охраняются.

– Но не меджаями. Селению требуется защитник. Нам нужны Сабу и Байек.

– Их здесь не было несколько лет, и вы как-то обходились.

Айя сознавала, что ведет себя излишне резко, однако Рабия привыкла к такому обращению. Целительница напомнила молодой женщине и про Ахмоз, столько лет живущую в одиночестве, и про многолетние странствия самой Айи, в которых она успела вырасти и измениться.

И тогда Айя начала рассказывать про свои приключения. Рабия кивала, потом вдруг сказала:

– Но один из них вернется.

– Откуда в тебе такая уверенность?

– Я не о Сабу. О Байеке. Он вернется. Потому что здесь ты.

– Значит, я – приманка? Ты это хотела сказать?

– Ну вот опять! – сокрушенно всплеснула руками Рабия. – Девочка, мне с тобой никак не совладать. Ты пришла сюда по собственному желанию. Мне приятно сознавать, что я кажусь тебе богиней, помыкающей всеми вами, однако ты же знаешь: у меня такой власти нет.

– Но выглядит все именно так, – пробормотала Айя.

Она вдруг почувствовала усталость. Годы, проведенные «в бегах», не прошли бесследно. Подозрительность, столь привычная и оправданная в пустыне, здесь – в маленькой, безопасной Сиве – оказалась совершенно неуместной.

Айю начали захлестывать противоречивые и не слишком понятные ощущения. Опять эта противная тошнота, к которой примешивались отвращение, раздражение, подавленность и беспокойство. Забыв про всякую вежливость, она буквально выскочила из дома Рабии и чуть не упала. Встревоженная целительница запоздало пыталась узнать у Айи, не надо ли помочь. Но молодая женщина отмахнулась, заявив, что просто устала.

Она шла домой, и с каждым шагом Айе становилось все хуже. Ей вспомнилось сражение с конокрадами у водопоя; тот момент, когда она поняла, что ради собственной защиты готова убивать. Это было незадолго до появления всадника, пригвоздившего главаря к дереву… Молодую женщину зашатало, и пришлось схватиться за низкую стену. Мысли Айи неслись бешеным потоком. Она попробовала разобраться, что к чему. Откуда у нее ощущение, что даже здесь, в Сиве, она совершенно не может управлять ходом событий? Не это ли ощущение сводит ей живот и вызывает головокружение, угрожающее падением? Когда оно впервые появилось? Еще в пустыне, когда они кочевали втроем. Айя ненавидела его тогда, да и сейчас эта тошнота не вызывала у нее ничего, кроме ненависти… Кто-то окликнул ее по имени. Айя обернулась и затуманенным зрением увидела чью-то фигуру. На мгновение мелькнула мысль: вдруг это убийца? Нет, это был Сеннефер – еще один друг их детства. У нее не было сил остановиться и заговорить с ним. Айя слабо улыбнулась и покачала головой, показывая, что спешит. Ей действительно хотелось поскорее очутиться дома.

Наконец она пришла домой и чуть не растянулась на пороге. Лечь, поскорее лечь. Внутри дома было темно. Руки и ноги Айи стали совсем невесомыми. Они дрожали после шквала чувств, захлестнувших ее на улице. Айя не сразу поняла, что она не одна. Здесь был еще кто-то.

– Байек?

Нет, это был не Байек. Айя узнала нежданного гостя: Бион, встретившийся ей у водопоя.

«Что ему здесь надо?» – вяло подумала Айя. У нее снова схватило живот, в воздухе появился странный запах, а зрение еще сильнее затуманилось. Окружающий мир медленно разъезжался в разные стороны. Бион медленно шел к ней, держа в руке что-то красное. «Мой шарф, – подумала Айя. – Я ведь потом жалела, что отдала ему шарф». У молодой женщины начали подкашиваться ноги. Пол стремительно приближался. Айя успела почувствовать сильные руки, подхватившие ее. Потом все ощущения исчезли.

62

Сражение кончилось. Байека унесла река. Побежденный Сабу лежал на земле. Уставший Бион склонился над ним. Боль от полученных ран давала себя знать. Плечи Биона тяжело вздымались, голова клонилась на грудь. Он вслушивался…

И ничего не слышал.

Тишина. Молчали даже птицы, кружащие над полем сражения. Умолк шум крови в ушах. А возле ног лежало тело Сабу. Значит, его миссия совсем близка к завершению.

Вскоре убийства прекратятся и он обретет покой.

Однако Сабу был еще жив. Он натужно дышал. Из груди торчал меч Биона. Убийца не хотел рисковать. Он пригвоздил меджая к земле, словно бабочку. На губах Сабу пузырилась кровавая пена. Глаза умирающего меджая блуждали. Сабу пытался сосредоточиться на Бионе. Прежде чем умереть, он хотел еще раз увидеть лицо своего убийцы.

Бион, морщась от боли в боку, чуть подвинулся, чтобы тоже получше разглядеть своего противника.

– Как твое имя? – слабым голосом спросил Сабу.

Бион кивнул, показывая, что уважает поверженного врага и готов ответить на его вопросы:

– Меня зовут Бион. Я послан Александрийским орденом. Мне было приказано убить тебя и твоих близких. Послал меня некто Райя, занимающий не последнее место в ордене. Он тебе известен?

Сабу покачал головой, и это причинило ему дополнительную боль. Он зажмурился, затем снова открыл глаза и посмотрел на Биона. Тот не увидел в глазах меджая ни гнева, ни ненависти. Только глубокую печаль, сравнимую с его собственной. «Должно быть, – думал Бион, – и тело Сабу исполосовано шрамами; наверное, и он устал убивать. Быть может, в глубине души Сабу даже радовался своему уходу из этой жизни».

– Где он? – спросил Сабу.

– Твой парень? Не знаю.

– Мертв?

– И этого тоже я не знаю, – развел руками убийца.

– Он – сильный парень, – с грустью улыбнулся Сабу.

– Ты хорошо его обучил, меджай, – сказал Бион и нагнулся, чтобы отвести прядку волос, мешавшую Сабу смотреть. – Я наблюдал за вами и видел, что ты передал ему медальон. Знаю: ты почувствовал, что его обучение завершено. Ты вручил ему символическое одеяние меджая.

– И тем самым обрек на смерть, – прошептал Сабу.

– Не ты, – покачал головой Бион. – Приговор уже был вынесен. Александрийский орден постановил уничтожить всех оставшихся меджаев и прервать их родословную. Когда я завершу начатое, останутся лишь ваши приверженцы и самозванцы, именующие себя меджаями. Ордену больше нечего опасаться. Никто уже не покусится на его власть.

– Смотрю, тебя это устраивает.

Бион пожал плечами. Израненное тело отозвалось болью. Убийца поморщился.

– Меня это не устраивает. Я лишь выполняю приказы тех, кто их отдает. Я убиваю, только и всего. Я убил твоих друзей. Я убил твоего учителя Хемона и его слугу Сабестета.

Бион указал на меч, проткнувший Сабу.

– Я нанес тебе смертельный удар. Вскоре я убью твоего сына, и тогда мое задание будет выполнено. Мне это не приносит удовольствия. Просто у меня такое ремесло.

– Вначале тебе придется его найти, – сказал Сабу и с трудом улыбнулся. – А это дело не из легких.

Бион видел, как Байека унесла река. Но он знал больше, чем предполагал Сабу. Бион знал: если Байек выживет, то обязательно вернется в Сиву.

Однако зачем говорить такие вещи Сабу? Пусть умирающий покинет этот мир, лелея лживые надежды. Пусть вручит себя богам, веря в непобедимость сына. Бион не стал говорить меджаю, что обязательно должен забрать последний медальон и отдать Райе. Только тогда его миссия завершится, а с ней завершится и цепь убийств. Зачем усугублять последние минуты жизни меджая? Поэтому вслух Бион сказал:

– Меджай, ты был сильным и достойным противником, великим воином. Уверен, это ты знаешь и без меня. Пусть и твои боги узнают, каким воином ты был. Ты верно служил своему учению, своей семье и…

Бион хотел сказать: «своим односельчанам», но удержался.

– Твое поведение, меджай, заслуживает всяческих похвал. Ты прав: возможно, я так и не сумею найти твоего сына и мое задание останется невыполненным. Пусть тебя утешает сознание, что ты существенно усложнил мне дело, которое я считал практически решенным. Прощай.

Бион сел на корточки и молча смотрел, как жизнь уходит из Сабу. Своими ранами он займется потом. Пусть это будет последней данью уважения меджаю.

Сабу прожил еще несколько минут. Потом его ресницы дрогнули в последний раз. С губ сорвался легкий вздох, и голова опрокинулась набок.

Убедившись, что меджай мертв, Бион извлек свой меч. Тело Сабу он оставил хищникам. Потом смазал и перевязал себе раны, немного передохнул и вновь уселся в седло. Его путь лежал в Сиву.

63

Долго ли меня носило по нильским водам? Понятия не имею. В каком состоянии я находился, когда пожилая супружеская пара выловила меня из воды? И этого тоже не знаю. Я лишь чувствовал, что лежу на спальной подстилке, а пол подо мной как-то странно себя ведет, словно он… Да, он двигался.

Я впадал в забытье, затем пробуждался от жгучей боли в руке и животе. Обе раны напоминали о сражении. Мне вспоминался убийца и его меч, сверкающий на солнце. Я думал о глазах, густо зачерненных кайалом и совсем мертвых. Шрамы на лице наемника напоминали белых червей и слегка светились. Вспомнив про красный шарф, я попытался сесть, и сейчас же все тело пронзила волна острой боли.

Меня не покидали мысли об Айе. Они гнездились где-то в затылке, пока я сражался с головокружением, мешавшим связно думать и оценивать окружающий мир. И только потом… стыдно признаваться, но далеко не сразу я вспомнил об отце. В мозгу вспыхнула картина последних мгновений… Вода, красная от моей крови. Я из последних сил цепляюсь за скользкие камыши, чувствуя, что вот-вот разожму пальцы. А на берегу… занесенный, чтобы через мгновение вонзиться в тело моего отца, меч.

Сабу тревожился за меня, облекая свои страхи в сомнения насчет моей пригодности быть меджаем. Я понимал: отцовскую заботу никогда не высказать вслух, но между нами возникла пропасть. Все эти годы я силился ее преодолеть. Разобщенность была одной из причин, почему мы с отцом так и не стали друзьями. Но наши отношения хотя бы приблизились к тем, какие должны существовать между отцом и сыном. Отец всерьез обучал меня ремеслу меджая. Перед самым сражением он перестал упрямиться и согласился вместе со мной вернуться в Сиву. Там я бы со временем сделался защитником деревни. И быть может, между нами возникла бы настоящая дружба. Кто знает? Может, мне только казалось.

Казалось или нет… этого я уже никогда не выясню.

А куда девался медальон, отданный мне отцом накануне сражения? Вопрос, на который я тем более не знал ответа, однако он меня не слишком волновал. Я был последним меджаем Египта, и в этом я вряд ли ошибался.

Дальнейшая судьба меджаев и их борьбы целиком зависела от меня. Как бы я ни горевал по отцу, эта мысль отрезвляла и давала опору.

Через какое-то время я понял, что я не один в этой… хотел сказать, комнате. Нет, правильнее сказать, я не был один в окружающем пространстве. Приподняв голову, я увидел пожилого мужчину, который поздоровался со мной.

Он вступил в полосу света, и я облегченно вздохнул: это не убийца моего отца. Человек этот был значительно старше. Он стоял, чуть ссутулившись. Ничего удивительного, если лодка является твоим домом. Его владелец был одет в белую тунику. Волосы стягивал полотняный обруч на лбу. Рядом стояла женщина. Скорее всего, жена. Вид у нее был несколько взволнованный. Потом она подтолкнула мужа локтем, тот шагнул к моей подстилке и представился. Его звали Нехи, а жену – Ана. Лодка действительно была их домом. Они промышляли рыбной ловлей и перевозкой товаров.

– Тебе получше? – спросила меня женщина.

Как и муж, говорила она мягко и дружелюбно. Я сразу вспомнил свою мать и ощутил острую тоску по дому. Эта душевная рана была куда болезненнее телесных.

– Где я?

От Нехи и Аны я узнал, что сейчас они держат путь на север (там же находился и мой дом). Меня они подобрали случайно и удивились, как при таких ранах я остался жив.

– Знаешь, парень, у тебя был такой вид, словно ты попал в воду прямо с поля сражения, – сказал Нехи.

– Поначалу мы думали, что ты уже мертв, – вздохнула Ана.

– Мы лечили тебя, как могли, – сказал Нехи и торопливо добавил: – Только не думай, будто ты нам что-то должен. Мы об этом и слышать не хотим.

– Тогда не знаю, как вас и благодарить.

Потом я спросил, давно ли нахожусь на их лодке. Супруги переглянулись, наморщили лбы и пожали плечами.

– Не очень давно, – сказал Нехи. – Всего четыре дня.

Я задумался. Кем бы ни был этот убийца, он опережал меня на четыре дня.

– Позвольте мне плыть вместе с вами. Мне тоже нужно на север, – сказал я.

– А что у тебя там? – полюбопытствовал Нехи.

– Родное селение. Любимая женщина. Моя жизнь, – ответил я, благоразумно умолчав о меджаях.

Зачем подвергать опасности хороших людей?

Надеюсь, мои слова не вызвали у них подозрений. Меня сейчас занимали другие мысли. Я знал, что должен как можно скорее добраться до Сивы.

64

Очнувшись, Айя увидела склонившегося над ней Биона.

– Я всего лишь хотел вернуть тебе шарф, – сказал он. – Ты вошла и сразу упала в обморок.

Айе понадобилось несколько секунд, чтобы сосредоточиться. Ее неприятно будоражило присутствие чужого человека, явившегося к ней в дом без приглашения. Это насторожило бы любую женщину. Дышалось легче. Странный запах исчез, хотя не забылся.

– Соседка сказала, что ты скоро вернешься, – продолжал Бион. – Она любезно предложила подождать тебя здесь.

Айя медленно поднялась, проверяя свое состояние. Ей очень не хотелось оказаться уязвимой.

– Моя тетя… – начала она.

– Да, – понимающе кивнул гость. – Я переговорил с Нефру. – Бион улыбнулся, но в глазах его ничего не изменилось. – Я рассказал ей про нашу встречу у водопоя. Она мне тоже много чего рассказала.

Айя улыбнулась, изображая спокойствие и тщательно скрывая внутреннее замешательство.

Почему ее тяготит общество этого человека? Здравый вопрос, на который она не могла найти вразумительного ответа. Казалось бы, ей нечего его бояться. Но Айя почему-то боялась, ощущая что-то, связанное с этим человеком. Что-то необъяснимое, вызывающее такую же необъяснимую тревогу. В голову полезли мысли… Водопой. Не потому ли конокрады оказались там, что кто-то сообщил им о ее появлении? Кто-то следовал за ней до водопоя, а потом и сюда, в Сиву.

– Я долго…

– Несколько мгновений, – ответил Бион, поняв ее с полуслова. – Я подхватил тебя, уложил на пол, а затем стал искать воду.

Рядом, на стуле, действительно стоял кувшин с водой.

– К счастью, ты быстро очнулась, и мне не понадобилась помощь твоей соседки.

Айя заметила, что в комнате ничего не изменилось. Она мельком взглянула на кувшин, затем снова втянула воздух. Запах исчез. «Веди себя так, чтобы не вызывать у него никаких подозрений», – мысленно приказала себе молодая женщина. Пусть думает, что застал ее врасплох. Она могла и ошибаться в своих подозрениях. А могла и оказаться права.

– Я рада, что ты не пошел к соседке. Зачем тревожить мою тетю или Нефру?… Постой, а когда ты говорил с Нефру?

– Когда ты ходила навестить… – он задумался, хотя Айя чувствовала: гость просто делает вид, что раздумывает, – чью-то мать. Уж не Байека ли?

– Что-то вроде того, – сказала Айя и встала.

Какие могут быть у Биона причины упоминать Байека? Вроде бы никаких… если к этому не примешиваются свои интересы. Усилием воли Айя сохраняла спокойствие, мысленно перебирая все возможности. От этого человека веяло бедой. Но был ли он убийцей?

– Мне нужно проведать тетю, – сказала молодая женщина.

Бион тоже встал и будто бы случайно загородил выход:

– А разумно ли идти к больной тете, если сама плохо себя чувствуешь? Я слышал от знахарей, что демоны болезней подкармливают друг друга.

– Не волнуйся, я прекрасно дойду, – беззаботным тоном произнесла Айя и обошла его, как обходят незнакомца, не представляющего опасности. – Хочу убедиться, что тетя поправляется.

Он смешался. Не знай Айя, что все это – игра, она бы приняла его поведение за чистую монету. Чужому человеку неудобно оставаться в доме, когда хозяйка уходит.

– Тогда, пожалуй, и я пойду, – сказал Бион.

«Да, – подумала Айя. – Я очень хочу, чтобы ты ушел». Правда, вслух она сказала прямо противоположное:

– Зачем? Оставайся.

Если он и впрямь опасен, если этот Бион – убийца или пособник убийцы, лучше держать его в поле зрения.

– Подождешь меня здесь. Считай это моей благодарностью. Не знаю, справилась бы я с теми конокрадами одна. Ты меня здорово выручил. Поэтому оставайся, сколько пожелаешь. А сейчас я пошла к тете. Может, когда вернусь, вместе поужинаем? Мне очень хочется побольше узнать о тебе.

Лицо Биона приняло странное выражение. Не доверяй Айя своему чутью, решила бы, что ей привиделось.

– Спасибо, – только и ответил он.

Дверь тетиного дома была низкой. Айя пригнула голову и выбралась на залитую солнцем улицу. Она глотала воздух. Камни, выбеленные солнцем, отражали его свет, заставляя ее щуриться. Глаза Айи сами собой повернулись в сторону храма. Ей сейчас очень не хватало Байека. Она бы обрадовалась даже Сабу. Айя свернула к дому Нефру и вдруг остановилась. А вдруг тете грозит опасность? Но ведь Бион уже говорил с Нефру. Если от нежданного гостя исходит опасность, теперь слишком поздно сторониться его.

– Нефру, ты дома?

– А у тебя гость, – многозначительно сказала Нефру, появившись на пороге.

Айя увлекла ее в дом, подальше от открытых окон и чужих ушей.

– Ты говорила с ним?

Нефру кивнула:

– Довольно приятный человек. А ты, оказывается, умолчала, что на тебя напали конокрады, – с легким упреком добавила соседка, вглядываясь в Айю и словно ища следы ран от столкновения.

– О чем он тебя расспрашивал?

– Ох, он такой любопытный, – выпучила глаза Нефру. – Все-то ему надо знать. И о тебе, и о Байеке, и о твоей тетке. Даже Сабу интересовался.

– Словом, всей жизнью в деревне? – перебила Айя.

– Получается, что так.

«И ты услужливо все ему рассказала», – подумала Айя, досадуя на болтливость Нефру. Потом сжала свою досаду в плотный комок и решительно отодвинула подальше.

Даже здесь, в доме Нефру, Айя чувствовала его присутствие, словно Бион подслушивал через стены. Нет, вот это лишь игра воображения.

Глупо сердиться на простодушную Нефру. Та даже не представляла, с кем говорит.

Айя заглянула к Херит и вышла. На улице она нос к носу столкнулась с Бионом и повела себя как обычная женщина: коротко рассмеялась, словно удивляясь, до чего тесен мир.

– Мы опять встретились, – улыбнулся Бион.

Чем больше Айя смотрела на него, тем сильнее ей казалось, что внутри Биона – сплошная пустота. Он запрокинул голову, глядя за спину Айи. Молодая женщина обернулась и увидела Нефру, юркнувшую в дом, но успевшую махнуть Биону.

– Ну что, твоей тете не стало хуже? – спросил странный гость и снова улыбнулся.

Его улыбка была неподвижной, заученной и никогда не достигала глаз.

– Хвала богам, нет.

Айя слегка качнулась. Сейчас это была уловка, хотя недавно ее качало по-настоящему.

– Пойду-ка я снова прилягу. – Она провела рукой по лбу. – Видно, еще не оправилась после обморока. Потом мы с тобой чего-нибудь поедим.

– Не откажусь, – откликнулся Бион. – А пока ты отдыхаешь, поброжу по селению. Смотрю, храмы подновили. Чтут их у вас.

Айя была рада поскорее уйти. Бион наклонился в ее сторону, и она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.

– Как я понимаю, ты не стала говорить Нефру и тете, что неважно себя чувствуешь?

Айя лишь покачала головой, удивляясь, почему Биону так важно, чтобы она молчала об этом. Молодая женщина вошла в дом, но что-то заставило ее снова выглянуть на улицу. Бион удалялся, только шел он совсем не в сторону храма. Чутье подсказывало Айе: гость держал путь к дому Байека.

65

Мне было грустно расставаться с Нехи и Аной. Рядом с ними я ощущал себя завернутым в теплый платок; и не в чей-то, а в платок моей матери. Я привык к ночной качке. Днем, когда я чувствовал себя получше, вылезал на палубу и наблюдал великую реку во всем ее многообразии. Смотреть на жизнь Нила можно было бесконечно. Я вспоминал, как он заворожил меня много лет назад, когда я – зеленый юнец – отправился искать отца. Все эти дни я тайком от владельцев барки упражнялся. Я умел сохранять равновесие на суше. Река оспаривала мое умение. Нехи и Ана, сами того не зная, предоставили мне отличную площадку для упражнений. Особенно трудно было устоять на ногах, когда ветер поднимал волны и палуба делалась мокрой.

Но настал день, когда я должен был проститься с гостеприимными хозяевами. Конечно, я буду по ним скучать, однако важность моего возвращения в Сиву перевешивала все. Я тепло распрощался с супругами, искренне поблагодарив за то, что ухаживали за мной и помогли так быстро выздороветь. Если им вдруг захочется приехать в Сиву, там всегда найдется для них место. Им достаточно будет спросить меня – защитника деревни.

– Мы так много слышали про твою Айю, что нам не терпится с ней познакомиться, – сказала Ана.

– Конечно, – ответил я, надеясь, что на моем лице не отразился страх за любимую, которая могла стать жертвой убийцы.

У первого встретившегося каравана я купил лошадь, отдав почти все имевшиеся деньги. Затем, не теряя времени, поехал в сторону Сивы. На душе было тягостно. Одолевали мрачные мысли. Я постоянно думал о шарфе Айи, который видел на руке убийцы. Это видение мешало мне спать по ночам. Неужели он убил Айю?

Проезжая через очередное селение, я разговорился с местным торговцем:

– Ты давно здесь живешь?

– Да почитай, уже лет семь. Застрял тут безвылазно.

– Тогда ты видишь почти всех, кто едет через ваше селение.

– Само собой.

– Может, ты видел девушку или молодую женщину? Выглядит так, словно провела в пути много дней. Волосы заплетает в косы. Туника подпоясана несколькими шарфами. Кожаные ремни на запястьях. Очень красивая.

– Да. Видел я похожую женщину. Покупала у меня хлеб.

– А может, она говорила, что держит путь в Сиву?

– Так она и сказала.

Меня захлестнула волной облегчения. Я уже собрался уйти, но чутье заставило меня продолжить разговор:

– Можно узнать у тебя еще об одном человеке?

Я рассказал, как выглядит убийца. Меня прошиб холодный пот, когда торговец ответил, что такой человек тоже проезжал через их селение, держа путь в Сиву. Едва простившись, я выбежал из лавки, вскочил на лошадь и помчался дальше. Мной владело одно желание: поскорее добраться домой.

66

Бион вернулся и теперь сидел на полу, устроившись со скрещенными ногами на подстилке. Туника прикрывала колени. В руках Бион держал кувшин с вином. Возле него стояла тарелка с хлебными крошками. Айя сидела напротив и наблюдала, как он ест. Ел он сосредоточенно, опустив голову. Ей подумалось, что так едят люди, долго служившие в армии или привыкшие к кочевой жизни. Если бы не обучение у Байека, от ее внимания ускользнули бы многие мелочи. Например, эта скупость движений. И особые мозоли, появляющиеся только у тех, кто привык держать в руках меч и стрелять из лука.

Она почти ничего не знала об этом чужаке с израненным лицом, вдруг оказавшемся ее гостем. А вот он, похоже, выведал о ней все, однако не торопился рассказывать о себе. Одно это наводило на определенные мысли. Айя уже не сомневалась, что Бион и есть убийца, который нашел ее и теперь дожидается Байека.

Молодая женщина взяла у гостя пустую тарелку, наполнила вином его чашку. Затем передвинула стул подальше. Пусть между ней и Бионом будет хотя бы небольшое расстояние. Айя села, пригубила вина и спросила:

– А какова история твоей жизни? Почему ты так нигде и не осел?

Обычный вопрос молодых женщин в селениях вроде Сивы, где каждый новый человек – свежая пища для сплетен. Айя с легкостью подражала Нефру, скрывая за любопытством пристальное наблюдение за Бионом.

– Сам толком не знаю почему. Возможно, из-за моей службы в царской гвардии. В молодости я служил в Александрии. Охранял богатых и могущественных.

Услышав о великом городе, Айя встрепенулась:

– В Александрии живут мои родители. – Радость при мысли о них заслонила ее тревоги. Пусть Бион видит только то, что Айя ему показывает. – Там я провела раннее детство, а потом тетя забрала меня к себе.

«Наверное, ты это уже знаешь», – подумала молодая женщина. Бион кивал, но не так, как кивают рассказчику, слушая историю впервые.

– Мне бы очень хотелось туда вернуться, – добавила она.

Бион не задавал вопросов. Похоже, эта сторона ее жизни гостя не занимала.

– А вот у меня нет ни малейшего желания туда возвращаться, – вдруг сказал он. – Такую жизнь я с превеликой радостью оставил в прошлом.

– Мы с тобой очень непохожи, Бион.

Айя удивлялась его самообладанию, хотя и понимала, что говорить подобные вещи опасно. Того и гляди перейдешь запретную черту.

– Да, мы очень разнимся, – кивнул гость. – Но в одном мы схожи, и это очень важное свойство.

– Неужели? – осторожно спросила Айя. – Что же это за свойство?

Ей не понравился его взгляд. Айе снова показалось, что она смотрит в пустоту и за этим взглядом ничего нет.

– Помнишь, у водопоя ты назвала меня метким стрелком и обратила внимание, что этот лук у меня недавно?

– Да.

– Я еще сказал тебе, что был лучшим стрелком в отряде. Так вот: я соврал.

– Понятно. – Айя украдкой посмотрела на дверь, соображая, спасаться ли бегством и не преградит ли Бион ей путь. – И зачем же тебе понадобилось лгать?

Бион закусил губу.

– В дни молодости я весьма посредственно стрелял из лука. И Райя – мой командир – часто высмеивал этот мой недостаток.

– Тебе было стыдно?

– Какой махайрофор станет гордиться своими недостатками?

Опасность Айя чуяла животом. Бион догадывался, что она знает, кто он на самом деле. Их слова стали ножами, и в любой момент могла пролиться кровь. Но Айя держалась спокойно. Если Бион хотел расправиться с ней, он бы уже это сделал.

Значит, ее прежняя догадка оказалась верной. Она – приманка.

– Пожалуй, ты права. Мне было стыдно, – сказал Бион. – Видишь ли, я сравнительно недавно стал всерьез упражняться в стрельбе из лука. Взыграло самолюбие. Мне предпочтительнее, чтобы никто не знал о моем былом недостатке.

– В этом нет ничего постыдного, – поддерживала разговор Айя, не понимая, к чему клонит Бион.

Да это и не важно. Пока он разговаривал, сидя и не двигаясь, он не пытался ее убить. Пока он говорил, его могли услышать извне и узнать, что в ее доме чужой.

– Никто бы не стал осуждать тебя за то, что в прошлом ты чего-то не умел. У меня бы и язык не повернулся. Куда важнее, что у водопоя ты появился вовремя и очень мне помог.

– Ты вряд ли особо нуждалась в моей помощи. Я убедился, что сражаться ты умеешь и опыт у тебя есть. Меня еще тогда заинтересовало, да и сейчас интересует: где ты приобрела эти навыки?

– Мой… – Айя запнулась. – Мой друг Байек всегда говорил, что в странствиях я должна уметь постоять за себя. Он меня и обучал.

– Его уроки не пропали даром. Ты действовала замечательно. А где он сейчас, этот Байек?

– Ты уже спрашивал у Нефру и знаешь ответ. Зачем спрашивать и меня?

Бион развел руками, словно ему было нечего возразить. Глядя на молодую женщину пустыми глазами, он слегка улыбнулся. Признание того, что каждый из них заподозрил другого в обмане. Айе показалось, будто она увидела проблеск уважения. Разве это что-то значило? Бион убивал, поскольку таково было его ремесло. Его чувства (если они у него существовали) не имели значения. Выпади ему шанс, он бы убил Байека, ее, а потом Нефру, Херит и Ахмоз, чтобы устранить свидетелей. Айя была готова говорить с ним до скончания веков, только бы удержать его от действий.

– Ты говорил о каком-то общем нашем свойстве, – напомнила ему Айя. – Вроде ты хотел о нем рассказать…

Бион кивнул:

– К этому я все и подвожу… У водопоя ты заметила, что у меня новый лук, а я похвалил тебя за наблюдательность. Это и есть наше общее свойство, Айя. Как и ты, я наблюдателен.

Айя продолжала смотреть на него, а сама прикидывала расстояние от себя до двери. Достаточно ли тяжел стул, на котором она сидит? Сумеет ли она быстро запустить им в Биона, чтобы выиграть время?

– Мне почему-то кажется, что все это неспроста. С чего бы? – спросила Айя.

– Тебе не кажется.

Айя сглотнула, взяла себя в руки. В комнате будто что-то треснуло. Айя спрятала всплеск надежды под слоем страха. Пусть ее страх побурлит еще немного. Бион хотел говорить. Если понадобится, она будет болтать с ним до тех пор, пока не перестанет всходить солнце.

– Тогда расскажи мне. Ведь ты все время направляешь наш разговор в какое-то русло. Внеси ясность. О каких своих наблюдениях ты так настойчиво хочешь мне поведать?

– Хорошо. Сейчас узнаешь.

Глаза Биона остановились на ней и, как показалось Айе, пронзили насквозь…

67

Никогда еще я не ехал так быстро. Я нещадно гнал лошадь вперед, обещая ей воду, овес и все прочие удовольствия, какие пожелает ее лошадиное сердце, если она вовремя домчит меня до Сивы.

Стемнело, но наша бешеная скачка продолжалась. Меня вдруг обуял смертельный ужас. Вдруг лошадь оступится и мы оба окажемся на земле?

Если такое случится, если мы действительно упадем, кого в этом винить? Неужели бедную лошадь, уставшую до пены изо рта? Ее сумасшедший галоп не прекращался даже в темноте, и она безропотно несла на себе нового хозяина, оказавшегося таким жестоким. Или виноват будет все-таки всадник, обезумевший от жгучей потребности поскорее добраться до места назначения? Его гнала миссия, которую изможденной лошади не понять.

Я знал ответ.

Наконец впереди под луной заблестела водная гладь оазиса. Я пришпорил лошадь, требуя от нее совершить последний головокружительный рывок и обещая ей все мыслимые блага, но…

Она упала. Возможно, сказалось утомление или лошадь просто оступилась. Ее передние ноги подкосились, туловище кувырнулось вперед, и мы шумно грохнулись на землю.

Несколько минут я просто лежал и стонал. Потом осторожно перевернулся и ощупал руки и ноги на предмет возможных переломов, а потом и туловище – нет ли крови. К счастью, обошлось. Лошадь поднялась и стояла рядом, виновато понурив голову. Она тоже не покалечилась. Конечно, все это время я немилосердно гнал ее. Спасибо, что довезла меня до окраины Сивы.

Я не решился снова забраться в седло. Остаток пути я вполне мог пробежать.

– Спасибо тебе, спасибо, – пробормотал я лошади, снимая с нее свой мешок, меч и лук. Перебросив их за спину, я побежал к оазису. Меня встречали холмы, величественная крепость и такой же величественный храм. Я выбрался на дорогу, ведущую к селению. Руки и ноги горели от напряжения. Груз оружия тянул вниз, но я был полон решимости.

У меня не хватало времени обдумать свое возвращение. Все мысли были только об Айе. Я направился к ее дому. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Руки и ноги ощущались свинцовыми гирями. Я бежал по знакомым улицам и переулкам. Сколько раз я беспечно носился по ним. Сейчас я чувствовал себя воплощением цели и решимости.

Вот и дом ее тетки. Последний раз я его видел, покидая Сиву. Я словно перенесся в прошлое, но мне было некогда предаваться воспоминаниям. Сейчас я должен действовать разумно и хладнокровно. Не это ли отец неутомимо вдалбливал в мое сознание? Осторожность. Мысли прежде действий. Действий, подчиненных стратегии.

Я нырнул в тень, протянувшуюся от домов на другой стороне улицы. Там я остановился, чтобы успокоить дыхание, и снял мешок. Снаружи дом Херит выглядел не столь опрятно, как прежде. Я коснулся меча, затем потрогал нож. Оружие добавляло мне силы и уверенности. Я быстро пересек улицу, остановился возле двери, прислушался. Не знаю, какие звуки я ожидал услышать. Внутри было тихо. Между тем дом не казался опустевшим. Окна были занавешены, плетеная дверь – плотно закрыта. Дом Херит не имел заднего входа, поэтому, нравится мне или нет, войти я могу только здесь. Набрав побольше воздуха, я толкнул дверь и вошел.

Темнота. Тишина.

Оглядевшись, я заметил на столе две глиняные чашки. Похоже, из них совсем недавно пили. Судя по запаху – вино. Может, вином угощались Айя с тетей. Вдруг Херит уже выздоровела? Вдруг убийца пока не добрался до Сивы? Или добрался, но выжидает? Может, торговец, которого я расспрашивал, просто ошибся?

Внимание мое переместилось к спальной комнате. Я знал расположение дома: там была только одна спальня, которую Айя делила с теткой. Я остановился, решая, как мне поступить. Заглядывать в чужую спальню – дело постыдное. Не хотелось, чтобы меня на этом поймали. Но с другой стороны глиняной стены сейчас могла лежать Айя. Айя, по которой я до боли в сердце тосковал столько дней.

Я снова набрал воздуха в легкие, приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

Пусто.

Я заглянул еще раз. Пусто. Предвкушение скорой встречи с Айей сменилось новой волной дурных предчувствий. Айя приехала в Сиву, но дома ее нет. Тогда где она?

У меня мелькнула догадка. Я выскочил на улицу, уже не слишком заботясь, что меня могут увидеть. По соседству жила Нефру – лучшая подруга Херит. Наверное, сейчас она уже спит и вряд ли обрадуется, если я ее разбужу, но обстоятельства требовали безотлагательных действий. Подойдя к дому Нефру, я услышал знакомые голоса: хозяйки дома, Херит и… Айи.

Я напрочь забыл все правила вежливости. Думаю, в то мгновение я забыл даже об убийце и намерении отомстить за отца. Услышав голос Айи, я, выкрикивая ее имя, ворвался в дом Нефру. Мое появление ломало все рамки приличий, однако сейчас я думал только о своей любимой. Я мчался в Сиву, подстегиваемый желанием увидеть Айю, и вот наконец увидел. Это зрелище было мне дороже пищи, воды и воздуха. Айя поднялась со стула, ее глаза распахнулись, рот открылся. Ее неописуемое удивление отражало мои собственные чувства, а у меня сейчас не было иных чувств, кроме радости.

– Слава богам, дитя, он здесь, – всплеснула руками Нефру.

Херит ей поддакивала. Но я едва слышал их голоса. Мы с Айей рванулись навстречу друг другу, как торопится сомкнуться вода за проходящим кораблем.

– Я ужасно по тебе скучала, – бормотала Айя, покрывая меня поцелуями.

Обхватив мое лицо, она целовала меня без устали, получая в ответ такой же поток поцелуев. Нефру и Херит судачили у нас за спиной, как две кумушки: «молодая любовь», «как приятно на них смотреть». Наверное, мы сейчас вели себя словно влюбленные подростки, впервые отважившиеся поцеловаться, а не как взрослая пара, собиравшаяся стать мужем и женой. Но я вдруг понял: даже недолгое расставание было для нас подобно маленькой смерти.

– Я думал, что уже никогда тебя не увижу, – прошептал я.

Мои слова вызвали у Айи ехидную улыбку, знакомую мне с детства.

– Рабия заверила меня, что мы еще встретимся.

– Жаль, некому было успокоить меня такими же словами, – ответил я. – Я боялся, что ты мертва.

Она замотала головой:

– Как видишь, нет. Жива и здорова. – Голос Айи немного дрожал от волнения. – А где твой отец?

Необходимость сообщить ей о гибели отца вновь подняла во мне волну пронзительной боли.

– Айя, он нас нашел. Человек, который все эти годы охотился за нами. Нашел и напал.

– Сабу мертв? – побледнев, спросила она. – Байек, я тебе очень сочувствую.

Я обнял ее, сжав ей плечи:

– Он здесь?

Айя застыла. Ее пальцы сами собой сжались в кулаки, а тело заняло боевую стойку (мне сразу вспомнились наши упражнения). Айя была готова к сражению.

– Да, – тихо ответила она.

– Байек, про кого ты там спрашиваешь? – полюбопытствовала Нефру. – Он что, опасен?

– Да, Нефру. И ты даже не представляешь насколько, – ответил я соседке, не сводя глаз с Айи. – Он не просто опасен. Он явился сюда с намерением убить меня и моих близких. Раз он здесь, я должен знать, где он.

Глаза Айи сказали все, что мне требовалось знать. Слова Нефру казались досужей болтовней.

– Ты хоть расскажи, как он выглядит.

Айя лишь покачала головой. Лучше не говорить лишнего и не пугать обеих женщин.

Он здесь, в пределах оазиса. Возможно, совсем близко. Я словно видел его стоящим передо мной.

– Шрамы, – вырвалось у меня.

Нефру и Херит мгновенно побледнели.

– До недавнего времени он находился в моем доме, – пояснила тетка Айи. – Его зовут Бион.

У меня мелькнула безумная мысль: спросить Айю, не причинил он ей какого-нибудь вреда. Внешне Айя выглядела как всегда. Никаких ран или иных следов издевательств. Бион ее и пальцем не тронул. Он ждал меня – свою настоящую добычу.

– Где он теперь? Дом Херит пуст.

– Не знаю, права ли я, – начала Айя. – Байек, он мог отправиться…

Слова Айи подхлестнули мои мысли. Родословная!

– К моей матери, – досказал я, выпуская Айю из объятий.

Теперь я понял, почему она встала в боевую стойку. Айя ошиблась в одном: это сражение произойдет не в доме ее тетки.

– Боги, моя мать!

Я выскочил на улицу. Следом выбежала Айя:

– Байек, погоди! Он не станет убивать Ахмоз, пока не дождется тебя!

– Нужно торопиться, – ответил я, не останавливаясь.

– Знаю. Но у него есть своя стратегия. Он ведь мог убить меня, пока тебя не было. Однако не убил. Сказал, что дождется тебя.

От этих слов я споткнулся и чуть не упал. Айя догнала меня:

– А тебе не справиться с ним одному.

Из окон выглядывали разбуженные жители. Кто-то стоял в дверях своих домов. Но у меня не было ни времени, ни желания что-либо объяснять им сейчас.

– Ты не знаешь этого человека, а я успел его узнать, – бросил я Айе.

– Не удивляйся. Я тоже успела его узнать.

– Он сумел…

– Научиться превосходно стрелять из лука? Знаю. У нас с ним было время поговорить.

Эти слова снова застали меня врасплох. Айя быстро рассказала мне, зачем поддерживала разговоры с Бионом.

– Я с тобой, – повторила она.

Конечно же, она была права. Остальное пока не имело значения. Мы с отцом – двое меджаев – не сумели справиться с этим Бионом. Во всей Сиве только один человек прошел, наряду со мной, серьезное и многолетнее обучение – Айя. Тратить драгоценное время на выстраивание стратегии мы не могли. Достаточно того, что мы вдвоем. Каким же я был глупцом, что вначале отказался от ее помощи.

Думаю, она это тоже поняла. Мы бежали рядом. Нас ждал очень опасный противник, и все же Айя улыбалась.

– Подожди здесь, – велела она и скрылась у себя в доме.

Отсутствовала она всего мгновение и вернулась с мечом и ремнями для запястий. Их она прикрепляла на бегу. Вскоре мы уже поднимались по знакомой улочке, ведущей к моему дому.

Столько лет я тосковал по матери, мечтая снова увидеть ее лицо. И вот теперь не кто иной, как я привел смерть к ее порогу. Если я опоздаю, прощу ли я себе когда-нибудь это промедление? Ответ я и так знал.

Мы остановились в нескольких шагах от моего дома. Сам его вид заставил меня помрачнеть. По правде говоря, я всегда считал наш дом неприступным, и причина моей уверенности была проста: там находился мой отец. Дом остался прежним, но обстоятельства существенно изменились. Мы с Айей переглянулись. Что ожидало нас в ближайшие минуты? Родной дом был для меня сейчас не столько жилищем, сколько полем сражения.

За годы наших странствий мы научились понимать друг друга без слов. Я подал условный знак: соблюдать полную тишину. Затем жестом показал, чтобы Айя обогнула дом и вошла через заднюю дверь. Я же остановился возле передней, слыша, как колотится сердце.

Наша дверь была самой основательной и крепкой во всей Сиве. Мне вспомнились мои тайные отлучки из дома. Тогда дверь предательски поскрипывала. Похоже, это свойство сохранилось у нее и сейчас. Дорога была каждая секунда. Если Бион заявился к нам домой, с какой стати ему таиться снаружи? Нет, я должен войти внутрь, и немедленно.

«Поспешишь – людей насмешишь», – не уставал повторять мне отец. Действовал ли я сейчас вразрез с его наставлениями? Возможно. Но на этот раз я был не один. Со мной была Айя.

68

Часть меня (весьма малая) надеялась, что я ворвусь в пустое помещение, как то было в доме Херит. Я очень хотел сразиться с убийцей и остановить его, но несравненно сильнее я желал, чтобы с головы матери не упал ни один волос.

Дом, где я родился и вырос, ничуть не изменился. Не знаю, чтó я ожидал увидеть, а увидел его – Биона. Всадника, меткого стрелка, опытного воина, человека, убившего моего отца. Теперь его миссия истребления меджаев распространилась и на меня.

Однако Бион в моем доме разительно отличался от того Биона, который пронзил мечом тело моего отца. Тогда он был весь забрызган кровью, сильно ранен, но держался победителем. Это делало его внушительной фигурой.

Сейчас все было совсем по-другому.

Он сидел на стуле, опустив голову. Его взгляд упирался в расставленные колени. Я не понимал смысл такой позы, пока в его руке не блеснуло лезвие. Кинжал. Даже кинжальчик, учитывая размеры лезвия. Меч Биона оставался на поясе. Свой я держал в руке, и все равно тревога за мать удержала меня от желания броситься на противника, воспользовавшись преимуществом. Я оглядел комнату. Матери в ней не было.

Он чуял мое присутствие. Иначе и быть не могло. Мы оказались с ним один на один, и каждый звук в пустом пространстве отзывался гулким эхом, похожим на раскаты грома. Поведение Биона несколько изменилось. Он не отреагировал на мое появление и все так же невозмутимо сидел, разглядывая колени и кинжал. Во мне поднималась мстительная ярость. Я намеревался завершить то, что не закончил мой отец на нильском берегу.

Потом убийца поднял голову. Наши глаза встретились.

– Здравствуй, меджай, – тихо сказал Бион.

В его приветствии прозвучало что-то бесповоротное. У меня не оставалось сомнений в том, как будут развиваться события.

Внутреннее чутье подсказывало: пора.

Я в два прыжка одолел расстояние до стула, намереваясь атаковать незащищенный левый фланг Биона. Мой маневр был рассчитан на внезапность. Однако Бион предвидел атаку. Он с непостижимым проворством вскочил на ноги и выхватил свой меч. Его недавняя расслабленная поза была обманом. Теперь я видел настоящего Биона.

Наши мечи схлестнулись. Я отступил, изменив стойку. Мой противник сделал то же самое. Я мысленно обратился к отцу.

«Отец, ты сейчас находишься в пределах богов. Вы оба с Тутой смотрите на меня оттуда. Что бы сейчас ни случилось, знай: это я делаю ради тебя, ради меджаев. Если мне суждено погибнуть, я хотя бы умру в своем доме, защищая тех, кого люблю».

Затем я подумал о матери, и, словно в ответ на мои мысли, за спиной Биона появилась Айя.

– Байек, твоя мать жива, – крикнула она.

В глазах Айи блестели слезы. Я облегченно вздохнул.

Взгляд наемного убийцы, посланного орденом, переместился на Айю. Возможно, мне показалось, а может, в его лице действительно что-то изменилось. Неужели оно смягчилось и на нем проявились какие-то чувства? Это приоткрыло мне что-то новое в характере убийцы. Он по-прежнему оставался беспощадным, однако его поведение приобрело иную окраску.

В руке Айи застыл меч. Бион несколько изменил стойку, готовясь отразить ее атаку. Движение было быстрым, однако я заметил какую-то шероховатость. Может, сказывалась рана, которую я нанес ему в сражении на берегу Нила? Неужели тот бой подпортил ему боевые навыки?

Поймав взгляд Айи, я слегка постучал себе по боку. Она мгновенно поняла.

Бион тоже заметил мой жест и изменил положение левой руки. Теперь его бок был защищен кинжалом. Тем временем Айя стала приближаться к Биону, двигаясь так, чтобы не попадать в его поле зрения. Я увидел ее короткий кивок. Мы двинулись на противника, атакуя его с двух сторон.

Наши мечи схлестнулись. Сражение началось.

Мы не растрачивали силы на разговоры с ним и не пытались задеть его словами. Интуитивно мы понимали: это бессмысленно. Не сговариваясь, мы избрали другую тактику. Мы решили докучать ему наскоками с двух сторон, утомляя до тех пор, пока он не ослабит бдительность и у него не появится уязвимое место. Вот тогда мы и ударим, словно двуглавая змея.

Но наш противник был быстр и очень опытен. Его меч задел мне плечо; правда, лишь острием. По руке заструилась кровь. К счастью, боли я не чувствовал, но лишь пока. Я нанес ему ответную рану в бок. Удар пришелся чуть выше другой раны, которую оставил мой нож во время сражения на берегу. Бион отступил и нарвался на меч Айи, получив рану в бедро. Кровь потекла у него по ноге, вместе с моей пачкая каменный пол. Я заметил, как всякий раз, меняя положение, Бион чуть сгибал ногу, проверяя ее надежность. Он умел приспосабливаться к трудностям, вызванным ранами. Умелый, очень умелый противник.

Но и мы тоже были умелыми. И нас было двое. Хотя удары его меча не потеряли прежнюю силу, сейчас я отражал их более умело, чем на берегу.

– А ты стал сражаться лучше, – заметил мне Бион после нескольких минут поединка.

– Мою руку направляет сердце. Я сражаюсь, чтобы отомстить за гибель отца.

Я сразу же пожалел, что произнес эти слова вслух. Дверь в другую комнату открылась. На пороге стояла моя мать. Она зажала рот, чтобы не вскрикнуть. Я совсем не так собирался сообщить ей скорбную весть.

– И за свое кредо. Правда, меджай? – спросил убийца.

Лицо Биона вновь стало холодным и безразличным. Все чувства (если они мне не привиделись) бесследно исчезли.

– Да. И за свое кредо тоже.

Наши мечи вновь зазвенели. Под эту музыку металла мы с ним кружились по комнате. Наши туники взмокли от крови, а пол стал липким.

– Если у тебя это получится, если ты отомстишь за отца, что потом? – спросил убийца.

Его слова вылетали изо рта вместе с судорожно выдыхаемым воздухом. Движения Биона еще сохраняли безупречность, однако я чувствовал: он начинает уставать.

– Ты будешь убивать дальше. Снова и снова, – продолжал наемник свою речь. – Однажды ты устанешь от убийств, как устал от них я. Однажды тебе будет противно смотреть на свое отражение. Так чувствуют все, кому приходится постоянно убивать.

– Между нами есть одно существенное различие. Ты убиваешь, поскольку это твое ремесло, – ответил я. – Я же ратую за лучшую жизнь для всех египтян.

Я ощущал правоту и весомость произносимых слов.

Бион вдруг улыбнулся: криво, иронично.

– Это ваша общая беда: и ордена, и меджаев. Вы почему-то убеждены, что вашими усилиями жизнь в Египте становится лучше. И все вы думаете, будто ваш путь – единственно возможный. А пока вы упорно отстаиваете свою правоту, вырастает гора трупов.

– Брось меч, наемный убийца, и давай закончим это здесь и сейчас. Обещаю тебе быструю смерть.

Сражение продолжалось. Мы оба старались нащупать брешь в обороне противника. Айя тоже атаковала. Она нанесла Биону два быстрых удара. Его глаза сердито сверкнули. Убийца сделал ответный выпад. Айя вовремя нагнулась.

– Знаешь, меджай, я бы сам не прочь прекратить этот поединок. Но не могу, – сказал Бион.

– Конечно. Ведь твоя цель – извести под корень весь меджайский род?

Он кивнул:

– Все, кто здесь находится, должны умереть.

– Кроме Айи, – возразил я.

– Она тоже.

– Почему? Айя не из нашего рода.

– А ты не знаешь?

Вопрос был обращен к Айе. Бион смотрел на нее. Она с тревогой посмотрел на меня. «Как понимать его слова?» – подумал я и ощутил, как внутри шевельнулся страх.

«Не теряй сосредоточенности, – мысленно предостерег я себя. – Он намеренно это говорит».

Звон мечей стих. Мы с Айей двигались вокруг Биона. Он тоже двигался, чтобы следить за нами. За его плечом я видел мать. Она по-прежнему стояла в дверях. Но я не позволил себе отвлечься даже на мгновение.

– Тебе понятно, о чем он говорит? – спросил я Айю, не сводя глаз с Биона и держа меч наготове.

– Не отвлекайся на его слова, – ответила она, раскусив стратегию противника.

– Не волнуйся, я слежу за ним.

– Это его уловки. У меня нет намерений тебя обманывать, Байек. Мне нечего от тебя скрывать, – сказала Айя.

– Она носит твоего ребенка, меджай, – объявил Бион и прыгнул на меня.

Не скрою, его слова подействовали на меня, как удар в живот. Айя вскрикнула от удивления. Я сумел отразить атаку Биона. Преимущество, которое он рассчитывал получить, было утеряно. Мы вернулись на прежние места. Сознавая свое превосходство, я даже улыбнулся. Может, Бион рассчитывал, что известие о беременности Айи меня ослабит? Надеялся, что я потеряю голову?

В любом случае его уловка не подействовала. Точнее, подействовала на меня совсем не так, как он рассчитывал. Я почувствовал себя сильнее и увереннее. Мне захотелось, чтобы слова Биона оказались правдой. Но даже если он и соврал, в дальнейшем так оно и будет. Я понял, что сражаюсь не только за отца и дело меджаев, и с удвоенной яростью бросился на Биона. И Айя тоже.

Я вспомнил ту битву на берегу реки и взгляд отцовских глаз, в которых читалась неотвратимость поражения. Сейчас тот же взгляд был у Биона. Он напряженнее оборонялся, движения потеряли прежнюю четкость. Его лицо побледнело, на лбу блестел пот. Он ошибся в своих расчетах, и то, что виделось ему слабостью, оказалось силой.

Но он оставался солдатом, воином и убийцей, привыкшим заканчивать начатое. Глаза глазами, однако его язык не привык произносить слово «поражение». И это делало Биона опасным.

Будто откликаясь на мои мысли, Бион совершил маневр. Подобно мне, Айя считала исход сражения предрешенным и, осмелев, чуть сократила расстояние между собой и убийцей. Он сделал обманное движение, нагнулся в сторону Айи, схватил ее и притянул к себе.

Одним движением он изменил ход битвы. Преимущество перешло к нему. Айя стала его заложницей. Ей в горло уперлось лезвие кинжала.

69

Я окаменел. Услышав «Нет!», я не сразу сообразил, что крик вырвался из моего горла. Айя напряглась. Ее голова чуть запрокинулась. Помимо кинжала спереди, сзади ей в затылок был направлен меч Биона. Свой Айя не выронила и сейчас медленно поворачивала правую руку. Я понял, какой удар она замышляет, и у меня похолодела спина. Айя намеревалась ударить мечом так, чтобы лезвие прошло сквозь нее и вонзилось в Биона. Если правильно выбрать наклон, возможно, она выживет. Или тоже погибнет. Глаза Биона смотрели на меня: холодные, безжалостные. В них угадывалась бездонная пропасть боли и страданий, причиненных другим и полученных в ответ. Глаза Айя были полны любви и решимости. Ей не хотелось умирать, но, если по-иному никак, она была готова пожертвовать собой.

Рука Биона напряглась, намереваясь полоснуть заложнице по шее. Меч Айи застыл в угрожающем положении. Я потянулся к ножу, сознавая всю бессмысленность своего поступка. А затем…

Глаза Биона вдруг расширились. Он открыл рот. Его правая рука разжалось, и меч с лязгом упал на пол. Вскоре упал и меч Айи. Я бросился к любимой, сжал в объятиях. Убийца шатался, силясь удержаться на ногах. Глотая воздух, Айя обернулась через плечо. Из груди Биона торчало лезвие кинжала. А за спиной стояла моя мать, еще не успевшая опустить руку.

– Передай моему мужу, что это я послала тебя, – сказала Ахмоз.

С мстительным удовлетворением она смотрела, как Бион тяжело опустился на колени, затем повалился на бок и испустил вздох – предвестник его скорой смерти.

Обстановка в комнате изменилась. Стало спокойнее. Ощущение опасности постепенно уходило из нашего жилища, но глаза матери все так же яростно пылали гневом. Мне вспомнилась далекая ночь, когда она убивала разбойников Менны, защищая свою семью. Нам не верилось, что сражение окончено, но глаза нас не обманывали. Поверженный противник лежал у наших ног. У него начинались судороги. Кажется, он пытался что-то сказать. Я увидел, как он взглядом подзывает меня. Взяв кинжал, я направился к нему.

– Байек, осторожнее, – предупредила Айя.

Я кивнул. Пока он жив, осторожность не помешает. Я остановился в паре шагов от убийцы и присел на корточки. Рядом опустилась Айя. Мы оба понимали: жить Биону осталось совсем недолго. Судя по глазам, он принял свое поражение и, кажется, даже радовался, что все кончилось. Я заметил странное любопытство, мелькнувшее во взгляде наемника, словно он раздумывал, куда теперь попадет. Но ему хотелось что-то сказать мне на прощание. Слабо шевельнув пальцами, Бион подозвал меня поближе. Не опуская кинжала, я приблизился.

– Поздравляю, меджай, – прохрипел Бион.

– Твой хозяин пошлет других убийц?

Изо рта Биона текла кровь. Ему было трудно говорить.

– Моего хозяина зовут Райя. Ты найдешь его в Александрии. Он хотел занять более высокое положение в ордене и ради этого затеял охоту на меджаев. Я был его единственным исполнителем. О моем существовании знает только он. В свое время начальник Райи обнаружил свитки, где говорилось о возрождении меджаев. Это насторожило орден. Своего начальника Райя повелел убить. Со сведениями, что я тебе сообщил, поступай как знаешь.

– Райя знает о моем местонахождении? – спросил я.

Взгляд Биона переместился на Айю, примостившуюся рядом со мной. Его рот снова открылся. Мне подумалось, что он хочет попросить прощения за все страдания, на которые нас обрек. Нет. Такое не было свойственно его природе. Его природа была иной. Многие годы он нес смерть, теперь умрет сам и окажется во власти демонов, которые помчат его душу в загробный мир.

Так оно и случилось. Бион, опытный убийца, годами охотившийся на нас, закрыл глаза, испустил последний вздох и затих. С его смертью великий покой снизошел на всех нас.

Я встал, сознавая, что исполнил свой первый долг, действуя не только как защитник Сивы, но и как меджай.

Эпилог

Вопреки всему, о чем я когда-то говорил и что обещал себе, через несколько месяцев я отправился в Александрию и оказался возле дома Райи. Я знал о нем лишь то, что успел рассказать умирающий Бион – безжалостный наемник, намеревавшийся убить меня, мать, мою возлюбленную и ребенка, которого она носила.

Мы с Айей поженились, и у нас родился сын – чудесный мальчишка, получивший имя Хему. Нефру безмерно гордилась собственной проницательностью, поскольку раньше всех нас угадала причину странных головокружений Айи и ее неприятие запаха курильниц с целебными травами. Меж тем Нефру помалкивала, что успела разболтать об этом половине Сивы и даже Биону, но почему-то не подумала сказать самой Айе.

Малыш Хему радовал нас каждый день. Его ручонки тянулись к нашим лицам. Он был щедрым источником простой, бескорыстной любви. Ему нравилось хватать меня за нос и тянуть к себе, чтобы получить новые поцелуи и объятия. В такие минуты я смотрел на сына и думал, что когда-то мой отец вот так же смотрел на меня. Ему хотелось защитить меня от всего мира. Сейчас я гораздо лучше понимал отцовские желания и тревоги.

После многих лет кочевой жизни я вновь осел в Сиве. Теперь я был защитником деревни. Я знал, что Айя не оставила мечтаний совершить путешествие в Александрию, однако сейчас я приехал сюда один. Путь занял у меня три недели. В следующий раз мы отправимся сюда всей семьей, и Айя не только увидится с родителями после стольких лет разлуки, но и покажет им нас с Хему. У меня самого постепенно крепло желание познакомиться с ее родными.

Не сразу, но я отыскал Райю. Во всяком случае, его дом, напротив которого я спрятался в кустах. Дом был большим и богатым. Я затаился и стал ждать. Я знал, что, когда Райя появится, я окажусь перед выбором: либо убить его здесь и сейчас, либо жить с оглядкой и опасаться новых убийц, которых он пошлет для расправы со мной, Айей, а теперь и с нашим сыном.

На самом деле никакого выбора у меня не было.

Я прождал несколько часов, пока не появился Райя. Меня не удивили его богатые одежды. Таким я его себе и представлял. Райя был не один. Позади шла женщина (разумеется, его жена), а за ней – двое дочерей.

Дочкам Райи на вид было столько же лет, сколько нам с Айей, когда мы впервые покинули Сиву. Семейство подошло к дверям дома и скрылось внутри. Я думал о них, продолжая ждать. Скоро наступит ночь. Темнота скроет мое вторжение в их дом. О случившемся узнают только утром. Я сделал свой выбор.

Я устраню опасность, грозящую моей семье и всему Египту.

Выражение признательности

Выражаю особую благодарность:

Эндрю Холмсу

Энн Лемей.

Называю тех, кого также хочу поблагодарить:

Ив Гийемо

Ален Корр

Лоран Деток

Жоффруа Сарден

Анук Бахман

Аймар Азайзия

Антуан Цешински

Максим Дюран

Энн Тул

Елена Рапонджиева

Жан Гесдон

Ален Мерсьека

Этьен Аллонье

Маттье Банья

Андриен Гбиниги

Сесиль Рюссель

Юридический отдел компании Ubisoft

Клеман Превосто

Жюстин Токсе

Джиллиан Тейлор

Элизабет Кокрам

Кэролайн Ламаш

Энтони Маркантонио

Виктория Лайнел

Франсуа Тале

Жюльен Фабр

Клеманс Делёз

Художник обложки

Лю Янь («Sunsetagain»)

Примечания

1

Кайал (коль, кхоль) – древнеегипетское косметическое средство, в состав которого входила сажа и измельченные минералы. Использовалось для придания выразительности глазам и для защиты век и кожи вокруг глаз от солнца. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В древнеегипетской мифологии богиня-покровительница беременных женщин и новорожденных детей. Изображалась с головой бегемота и женским туловищем.

3

Первая пьеса из трилогии древнегреческого драматурга Эсхила «Ахилл», повествующая об отношениях Ахилла и Патрокла в «Илиаде» Гомера. До нас дошли лишь фрагменты пьесы.

4

Квадратная накидка, обычно набрасываемая поверх хитона.

5

Трагедия Эсхила, поставленная в 458 году до н. э. Заключительная часть трилогии «Орестея».

6

В примерном переводе с древнеегипетского означает «письмо для документов».

7

Греческое слово, означавшее «носители махайры» – особого кривого меча, которым были вооружены эти воины.

8

Чиновники в Древнем Египте, исполнявшие полицейские функции.

Content

Оливер Боуден
Assassin’s Creed Origins. Клятва пустыни

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть 2

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Часть 3

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

Эпилог

Выражение признательности

Примечания