Иен Бэнкс

Последнее слово техники. Черта прикрытия

Последнее слово техники

Глава 1

Упреки и извинения

2.288-93

Кому: Пархаренгьиза Листах Джа'андезих Петрайн дам Котоскло (местопребывание согласно имени)

От кого: Расд-Кодуреса Дизиэт Эмблесс Сма да'Маренхайд (сотр. ОО)

Господин Петрайн,

я надеюсь, что Вы соблаговолите принять мои извинения за то, что заставила Вас ждать столь долгое время. Настоящим письмом я — наконец-то! — направляю Вам те данные, которые Вы запрашивали у меня так давно. Дела мои, о которых Вы столь любезно изволили поинтересоваться, идут превосходно, я получила все, на что могла только рассчитывать.

Как Вас, без сомнения, уже уведомили (и как Вы наверняка заметили по моему вышеуказанному местонахождению — вернее сказать, по отсутствию всяких сведений на этот счет), я больше не ординарец Контакта, а моя нынешняя должность в Особых Обстоятельствах такова, что мне доводится мириться с необходимостью менять адрес и место жительства на весьма значительные промежутки времени; довольно часто меня уведомляют об этом всего за несколько часов до начала очередной операции с моим участием.

За исключением этих спорадических отлучек, моя жизнь протекает в ленивой роскоши стадии 3–4 (отсутствие контактов): я наслаждаюсь всеми преимуществами пребывания на любопытной, чтобы не сказать экзотической, чужой планете, обитатели которой успешно выработали относительно цивилизованную манеру поведения, избежав вместе с тем искуса насадить чрезмерное единообразие взглядов, часто выступающего ценой такого прогресса.

Жизнь эта представляется мне приятной, и когда меня отзывают по делам, я скорей чувствую себя в отпуске, нежели страдаю от бесцеремонного вмешательства.

Собственно, единственная песчинка в моем глазу сейчас — дрон наступательного класса, который, впрочем, способен сам себя занять и заботится о моей физической безопасности и душевном покое — хотя эта забота часто раздражает куда больше, чем доставляет чувство защищенности (у меня есть теория на этот счет, согласно которой ОО выискивают дронов, чья патологическая драчливость доставила им самим в прошлом немало неприятностей, и затем предлагает этим машинам несложный выбор: надежно охранять агента-человека из Особых Обстоятельств либо пройти процедуру дезинтеграции. Но это всего лишь моя гипотеза).

В любом случае, уединенность моего нынешнего жилья и тот факт, что я не была на этой планете уже дней сто (хотя при этом, конечно, и пребывала в дружелюбной компании дрона), а также непростительная задержка, с которой я вынудила себя свериться с моими записками и попыталась извлечь из памяти те фрагменты бесед и признаки общественной атмосферы, с которыми столкнулась, чтобы затем с досадой отбрасывать все пути свести их воедино, кроме лучшего… одним словом, все это частично объясняет столь длительный срок, и, совсем уж честно говоря, монотонность и спокойствие моей нынешней жизни не позволяют мне настроиться на эту работу с должным тщанием.

Мне приятно слышать, что Вы всего лишь один из ученых, избравших Землю полем своей деятельности; я всегда считала, что это место заслуживает возможно более пристального исследования, и даже мы сами, быть может, найдем чему там поучиться. Ну что же, теперь перед Вами все эти данные, и хотя Вы вольны счесть их не заслуживающими особого внимания, я все же смею надеяться на снисхождение, если по моей невнимательности какие-то сведения будут напрасно повторяться; примите во внимание, что, хотя я задала максимально строгий поиск по всей доступной мне памяти, как биологической, так и компьютерной, пытаясь выявить в мельчайших деталях подробности событий, имевших место сто пятнадцать лет назад[1], — я все же вмешивалась в их последовательность и производила редакторскую правку, желая единственно, чтобы все события и впечатления предстали Вам в возможно более полной и согласованной форме. Я полагала, что так помогу Вам, в согласии с Вашим запросом, лучше уяснить себе, как все это в действительности выглядело. Я отдаю себе отчет, что такое сочетание фактов и ощущений не вполне отвечает технике Ваших исследований, но если Вы все же найдете его пригодным для работы и зададитесь более подробными вопросами относительно истории Земли в ту эпоху, на которые у меня могут найтись ответы, — не замедлите прибегнуть к моей помощи. Я буду только счастлива пролить свет на события, которые так глубоко и, подозреваю, необратимо изменили всех, кто принимал в них участие.

Нижеследующее представляет собой полную сводку того, что я смогла извлечь из своей собственной памяти и машинных баз. Все беседы мне, как правило, пришлось реконструировать; я не имела в то время привычки записывать их от и до, поскольку (откровенно надоедливой) частью бортового этикета был запрет на «чрезмерно пристальное наблюдение» (цитата) жизни пассажиров. Некоторые диалоги мне все же удалось записать — происходили они большей частью на поверхности планеты, и я отметила эти записи специальными скобками, вот такими: < и >. Они подверглись незначительной стилистической правке — в основном, для удаления междометий и прочих малоинформативных слов, — однако Вы в любой момент можете получить доступ к оригиналам записей в моей базе данных без дополнительной авторизации, если только сочтете это необходимым. Для простоты я сократила Полные Имена участников до одного-двух фрагментов и приложила все усилия, чтобы воспроизвести их приблизительные английские эквиваленты. Все даты указаны по местному времяисчислению Земли, которое называется христианским календарем.

В заключение, я хотела бы попросить у Вас поделиться со мной теми сведениями, какие у Вас есть относительно Капризного и всех его эскапад за прошедшие два десятилетия; я высказываю эту просьбу затем, чтобы просто заполнить пробелы, возникшие за время моего долгого уединения… ну и еще — испытывая своеобразную ностальгию по этой плохо приспособленной к жизни машине.

Учтите также, что за прошлое столетие мой английский несколько заржавел от недостаточной разговорной практики; так что, когда бы мне ни приходилось возвращаться в мыслях на Землю ко всем этим событиям, случившимся так давно, дрон будет моим переводчиком, и все ошибки в окончательном варианте текста могут быть отнесены на его счет.

Дизиэт Сма

Глава 2

Я и сама здесь незнакомка…[2]

2.1 Как хорошо мне было в вашем обществе[3]

Весной 1977 года общеэкспедиционный корабль Контакта Капризный вышел на стационарную орбиту вокруг Земли и оставался на ней в течение без малого шести месяцев. Корабль, принадлежавший к средней серии эскарп-класса, прибыл туда еще в прошедшем ноябре, зарегистрировав в ходе случайного поиска передний фронт расширяющейся оболочки электромагнитного излучения планеты. Насколько случайна была природа поисковой модели, я сказать не могу; корабль, вероятно, располагал предварительными сведениями, однако не счел нужным поделиться ими. Да и что это было? Едва уловимый отзвук слуха, зафиксированного в полузабытых и долгое время заброшенных архивах, — претерпевший бессчетное число переводов и трансляций; и спустя столько времени, после всех искажений и сдвигов — неверный и неясный. Всего лишь глухое упоминание о том, что где-то здесь обитают разумные гуманоиды, или же их эволюционные предшественники, или же, по крайней мере, имеется потенциальная возможность их существования. Вы легко можете спросить об этом у самого корабля, но добиться ответа будет куда сложнее (сами знаете, какого нрава эти ОКК).

Как бы там ни было, мы столкнулись почти с классическим вариантом стадии 3 — достаточно усложненным, чтобы удостоиться сноски в учебнике, а если повезет, то и отдельной главки. Пожалуй, что все, не исключая и самого корабля, были просто в восторге. Мы понимали, что шансы наткнуться на что-то заслуживающее такого внимания, как Земля, изначально были очень невелики, даже если искать в самых вероятных местах (а место, куда мы попали, по официальной версии к таким не относилось), так что все, что нам оставалось делать — это просто переключить на ближний обзор экраны и наслаждаться зрелищем планеты, выраставшей перед нами в реальном пространстве, на расстоянии менее микросекунды полета; она то сияла бело-голубым, то походила на усеянный светлячками черный бархат, лик ее был широк, невинен и вечно переменчив. Я помню, как любовалась на него часами, наблюдая за медленными перемещениями атмосферных фронтов относительно избранной нами стационарной позиции, как зачарованно, когда корабль приходил в движение, смотрела на пролетающие под нами участки суши, облака и океанские течения. Планета выглядела одновременно спокойной и теплой, неумолимо-безжалостной и уязвимой. Противоречивые эти впечатления беспокоили меня по причинам, которые я и сама не смогла бы уверенно выразить словами, и сочетались со смутным чувством тревоги, уже посещавшим меня, когда я видела нечто столь близкое к известной степени совершенства, слишком уж сходное, как для своего же блага, с каноническими образцами.

Корабль, разумеется, тоже размышлял об этом.

Даже когда Капризный ускорялся или тормозил, проносясь через пакеты старых радиоволн на пути к их источнику, он обдумывал все это и докладывал о результатах на всесистемник Неудачливый бизнес-партнер, неспешно плетущийся за нами на расстоянии тысячей лет ближе к центру Галактики, — его-то мы и покинули после положенного отдыха и рекондиционирования лишь за год до того. Записи о контактах, в которые, быть может, вступал Неудачливый, помогая разрешить возникающие проблемы, должны где-то храниться, однако я не считаю их достаточно важными, чтобы специально разыскивать. Пока Капризный грациозно описывал оборот за оборотом вокруг Земли, а Разумы размышляли над дилеммой контакта, большинство из нас на борту Капризного просто на стенку лезли от нетерпения. Первые несколько месяцев корабль провел, функционируя в режиме гигантской губки, впитывающей каждый бит информации на планете, — подбирая каждый клочок мусора, охотясь за пленками, перфокартами, файлами, дисками, фильмами, блокнотами, страницами, письмами, записывая, кинографируя и фотографируя, измеряя, выстраивая графики и карты, сортируя, сличая и анализируя. Малая толика этой лавины (выглядевшая очень внушительной, но, как корабль заверил нас, все равно ничтожная) была втиснута в мозг тем из нас, кто оказался достаточно близок им физически, чтобы неузнанным (ну, после незначительной коррекции облика — я, например, получила несколько новых пальцев на ногах, лишилась одного из суставов каждого пальца на руках и обрела близкие к среднестатистическим уши, нос и щеки, а кроме того, корабль обучил меня походке, слегка отличавшейся от привычной мне) ходить среди людей Земли. К началу 1977 года я в совершенстве овладела немецким и английским языками, а также узнала больше об истории и современности планеты, чем подавляющее большинство ее обитателей.

Я была сравнительно близко знакома с Дервлеем Линтером, — на корабле с экипажем всего в три сотни человек все друг с другом накоротке. Он прибыл на борт Неудачливого бизнес-партнера почти одновременно со мной, но встретились мы только на Капризном. Мы оба прослужили в Контакте примерно половину стандартного срока, так что новичками нас никак нельзя было назвать. Это делает его дальнейшее поведение вдвойне загадочным для меня.

Январь и февраль я провела в Лондоне, в основном гуляя по музеям (там я осматривала экспонаты, которые уже успела изучить на борту корабля по превосходным четырехмерным голограммам, но, увы, не могла познакомиться поближе с предметами искусства, для которых места в постоянной экспозиции не нашлось и которые хранились в подвальных помещениях или где-нибудь еще — правда, их превосходные голограммы у корабля тоже были), заглядывая в кинотеатры (там я смотрела фильмы, копии которых корабль уже заблаговременно смонтировал по пленкам наивысшего качества) и — с наибольшим, пожалуй, удовольствием — посещая концерты, пьесы, спортивные состязания и вообще любые массовые собрания и зрелища, о которых корабль только меня извещал. Я убила кучу времени, просто прогуливаясь и глядя по сторонам, а иногда — затевая разговоры. Все это я делала с сознанием исполняемого долга, но не всегда занятия эти были столь легки и необременительны для меня, как можно подумать; ужасные земные нормы взаимоотношений между полами делали на удивление трудной задачей для женщины попросту подойти и заговорить с незнакомым мужчиной. Я подозреваю, что, не будь я на добрых десять сантиметров выше обычного мужчины, у меня возникло бы куда больше проблем, чем в действительности.

Другая моя трудность заключалась в самом корабле. Он постоянно требовал от меня посетить как можно больше мест, сделать все, на что я была способна, увидеть всех людей, каких только могла; взглянуть на то, послушать это, встретиться с тем, поговорить с той, просмотреть это, прослушать вот то… Не то чтобы у нас были совсем разные цели — корабль редко пытался заставить меня сделать что-то, что было мне не по душе. Однако эта штука совершенно точно хотела, чтобы у меня совсем не осталось свободного времени. Я была его эмиссаром в городе, его человекоподобным усиком и корнем, через который он впитывал все подряд со всей своей мощью, пытаясь заполнить бездонную яму, звавшуюся у него памятью.

Я проводила выходные в отдаленных и безлюдных местах, подальше от суеты — на атлантическом побережье Ирландии, в долинах и на островках Шотландии, в графстве Керри[4], в Голуэе[5] и Мейо[6], в Уэстер-Россе[7] и Сазерленде[8], на Малле[9] и Льюисе[10]; я болталась там без дела и нужды, пока корабль уговорами, угрозами и обещаниями домогался от меня возвращения к изматывающей работе.

Однако в начале марта все мои лондонские дела были завершены. Тогда он послал меня в Германию, наказав объехать ее всю по суше и воде, непременно посетив несколько особо интересных мест в точно назначенное время, и подробно расписал, о чем мне думать, на что смотреть и как поступать.

Я, разумеется, забросила разговорный английский, но мне по-прежнему не составляло труда читать на этом языке, и мне это даже нравилось. Так я проводила свободное время — ту малость, какую он мне оставил.

Прошел год. Снег начал таять, в воздухе разлилось тепло, и наконец в конце апреля, сменив дюжины гостиничных комнат и проехав много тысяч километров по автомобильным и железным дорогам, я получила приказ вернуться на корабль, чтобы вверить ему все свои мысли и чувства. Корабль прилагал все усилия, чтобы понять образ мыслей обитателей планеты, составить правдоподобное представление о том, что можно понять только в непосредственном общении с людьми. Он подвергал свои данные сортировке, переупорядочивал их и сортировал заново, по новым моделям, доискиваясь сокрытых паттернов и тем, вводил дополнительные калибровочные поправки и переопределял их, основываясь на ощущениях своих агентов в человеческой среде, а затем подвергал кропотливому сопоставлению с теми гипотезами, которые выстроил сам, в одиночных плаваниях по океану фактов и образов, пойманных его сетью, накинутой на этот мир.

Разумеется, конец эксперимента был еще очень далек, но я и все, кого он послал на планету, уже провели там много месяцев, так что настало время поделиться с ним первыми впечатлениями.

2.2 Корабль с видом[11]

— Так что, ты думаешь, мы должны вступить в контакт?

Я дремала, чувствуя себя сытой и довольной после обильного ужина, растянувшись на кушетке в комнате отдыха — свет приглушен, ноги на подлокотнике, руки сложены на груди, глаза закрыты. Осторожное дуновение теплого воздуха, пропитанного ароматом альпийских трав, уносило запах блюд, которыми мы с друзьями недавно полакомились. Они затеяли какую-то игру в другой части корабля, и звуки их голосов временами почти перекрывали музыку Баха, к прослушиванию которой я приохотила корабль и которую он теперь исполнял для меня.

— Именно. И как можно скорее.

— Они будут ошеломлены и встревожены.

— Плохо. Это же для их собственного блага. — Я открыла глаза и удостоила нарочито надуманной беглой улыбки корабельного дрона, который устроился на подлокотнике в позе человека, порядком принявшего на грудь. Потом снова смежила веки.

— Во всяком случае, вероятность такого исхода очень велика, хотя дело не в этом.

— В чем же тогда дело, а? — Я уже знала ответ, и слишком хорошо, но надеялась, что корабль руководствуется более убедительными аргументами, чем тот, что, как я подозревала, он намерен был привести. Быть может, однажды…

— Как, — вопросил корабль устами дрона, — можем мы вообще быть уверены в правильности этого поступка? Откуда мы можем знать, что послужит к их собственному благу, а что не послужит, если даже сейчас, по прошествии столь долгого срока[12], мы продолжаем наблюдать за интересующими нас местами — и планетами, как в данном случае, — сопоставляя эффекты контакта и невмешательства?

— Нам пора бы уже чему-то научиться. К чему приносить это место в бессмысленную жертву эксперименту с загодя известными результатами?

— А зачем отдавать его на растерзание твоему собственному слабовольному сознанию?

Я открыла один глаз и оглядела одинокого дрона на подлокотнике.

— Мгновения не прошло с тех пор, как мы вроде бы пришли к согласию в том, что для их же блага нам стоит рассекретить свое присутствие. Не увиливай и не затемняй выводов. Мы можем это сделать. Мы должны это сделать. Вот что я об этом думаю.

— Да, — ответил корабль, — но у нас явно возникнут какие-то технические трудности, учитывая крайнюю нестабильность обстановки. Они сейчас в точке перехода. Это весьма разнородная, хотя и тесно спаянная — утомительно тесно, я бы сказал, — цивилизация. Я даже не уверен, что в отношениях с различными системами будет применим общий подход. На той стадии развития коммуникаций, которой они достигли, скорость обмена сочетается с селективностью, однако что-то неизменно примешивается к сигналам, а что-то теряется при передаче, и это означает, что стремления к истине часто должно распространяться со скоростью накопления естественных ошибок в памяти, изменяющих мировоззренческие установки новых поколений. Даже если источник помехи удается вовремя распознать, то все, что они пытаются сделать — это, как правило, кодифицируют их, манипулируют ими, а потом убирают с глаз долой. Их попытки отфильтровать что-то становятся частью шума. Как мне кажется, они неспособны даже помыслить об ином отношении к сути вещей, чем постоянное упрощение того, что может быть понято только во всей полноте его сложности.

— Э-э… в общем, да, — сказала я, пытаясь сообразить, о чем же это корабль только что рассуждал.

— Гм, — сказал корабль.

Если корабль говорит «Гм» — он предоставляет тебе фору. Этому существу почти не требуется времени, чтобы сформулировать какую-то мысль, и когда оно выкидывает такой трюк, это значит, что оно ждет от тебя какой-то ответной реакции. Я раскусила его намерения и смолчала.

Но теперь, оглядываясь на все, о чем мы говорили, и на то, о чем, как заявлял каждый из нас, размышляли, пытаясь представить себе, что все это в действительности означало, я верю, что именно в тот миг он решил использовать меня так, как использовал. Это «гм» отмечало принятие решения, определившего мое участие в деле Линтера, а именно о нем корабль на самом деле-то и беспокоился; именно об этом корабль в действительности расспрашивал меня весь тот вечер, за ужином и после него, в казавшейся случайной беседе и ни к чему не обязывающих замечаниях. Но я тогда ничего не поняла. Я просто лежала там в теплой полудреме, сытая и довольная, время от времени бросая реплики в пространство, пока автономный дрон восседал на подлокотнике и говорил со мной.

— Да, — со вздохом подытожил корабль, — невзирая на все наши данные и мудреные техники их анализа, на все статистически корректные обобщения, положение вещей остается исключительным в своем роде и неясным.

— Ах-ах-ах, — пробормотала я, — судьба ОКК нелегка. Бедный мой корабль, бедняжка Папагено[13].

— Можешь насмехаться, курочка моя, — отвечал корабль с напускным презрением, — но окончательное решение приму я.

— Старый ты мошенник, — улыбнулась я дрону, — на мое сочувствие можешь не рассчитывать. Ты знаешь, о чем я думаю. Я тебе уже сказала.

— Тебе не кажется, что мы тут можем все испортить? Ты в самом деле полагаешь, что они готовы нас встретить? Неужели ты не понимаешь, что мы способны с ними сотворить даже из самых лучших побуждений?

— Готовы ли они? А разве это имеет какое-то значение? О чем ты вообще говоришь? Конечно же, не готовы. Разумеется, мы тут можем все испортить. Можно подумать, к Третьей мировой они готовы лучше… Ты правда уверен, что мы заварим тут кашу погуще, чем они уже успели сами? Когда они не истребляют друг друга, то строят планы, как всего эффективней проделать это в будущем, а когда и этим не заняты, то изводят под корень множество других видов от Амазонии до Борнео… Они заполняют моря отбросами, загаживают воздух и почвы. Едва ли мы сможем их чему-то научить в деле уничтожения их собственной планеты.

— Ты по-прежнему рассуждаешь, словно одна из них. Как человек Земли.

— Нет. Это ты рассуждаешь, будто один из них, — сказала я кораблю, ткнув пальцем в автономного дрона. — Они взывают к твоему высокоразвитому чувству беспорядка. Не думаешь же ты, что я не слышала всех этих лекций о том, как мы «инфицируем всю Галактику своей стерильностью»… так, кажется, ты выразился?

— Возможно, я и должен был тщательнее подбирать слова, — неохотно признал корабль, — но не думаешь ли ты…

— Я устала думать, — сообщила я, слезая с кушетки. Я поднялась на ноги, зевнула и потянулась. — Куда запропастилась моя банда?

— Твои друзья смотрят отличное кино, которое я раздобыл для них на планете.

— Класс, — сказала я. — Тогда я тоже посмотрю. Куда мне идти?

— Сюда, — автономный дрон воспарил в воздух с подлокотника. — Следуй за мной. — Я вышла из алькова, где мы ужинали. Дрон поворачивался вокруг своей оси, пробираясь между штор, над столами, стульями и тарелками. Он взглянул на меня. — Ты не хочешь со мной разговаривать? Я всего лишь пытался объяснить тебе…

— Объяснить мне что, о корабль? Подожди немного, я покопаюсь в земной грязи, найду тебе исповедника, и ты сможешь поделиться с ним своими тревогами. Да! Капризный, тебе определенно нужен духовник. Время для этой идеи воистину настало. — Я приветственно махнула нескольким людям, которых я едва знала, и отодвинула со своего пути несколько кресел. — Мог бы хоть здесь прибраться, если уж тебе приспичило.

— Твое желание для меня — закон, — автономный дрон тяжело вздохнул и остановился присмотреть за креслами, аккуратно переставлявшими себя в нужную конфигурацию. Я вошла в затемненное гулкое помещение, где зрители сидели или лежали перед большим двумерным экраном. Фильм только что начался. Это была научно-фантастическая лента под названием Темная звезда. За миг до того, как переступить черту ее звукового поля, я услышала еще один вздох автономного дрона позади меня.

— Верно говорят люди: нет месяца горше апреля…

2.3 Невольный сообщник

Корабль снова заговорил со мной примерно неделю спустя, когда я уже собиралась вернуться на планету, в Берлин. Все шло как обычно; Капризный занимался составлением детальных карт всего подряд в поле зрения и за его пределами, ускользал от американских и советских спутников, строил и засылал на планету сотни и тысячи жучков, предназначенных для наблюдения за работой типографий, магазинных киосков и библиотек, дотошного сканирования музеев и фабрик, студий и лавок; заглядывал в окна, сады и леса, автобусы, поезда и автомобили, проникал на самолеты и морские суда. Его эффекторы[14] проникли повсюду, в каждый компьютер, переносной или стационарный, опутали каждую линию микроволновой связи, подслушивали каждую радиопередачу на Земле.

Все суда Контакта — рейдеры от природы. Они обожают чувствовать себя занятыми, постоянно суют свои длинные носы в чужие дела, и Капризный ничем не отличался от них в этом отношении, невзирая на всю свою эксцентричность. Я сомневаюсь, был — стал — ли он хоть чуточку счастливее, «пропылесосив» таким образом всю планету. К тому моменту, когда мы собрались покинуть корабль, он уже собрал в своей памяти — и, естественно, поделился этим с собратьями — каждый бит данных, когда-либо записанный за всю историю планеты, если только тот не был сразу стерт. Каждая единица, каждый ноль, каждый пиксель, каждый звук, каждая тончайшая линия, каждый мельчайший узор. Он знал теперь точное расположение всех запасов природных ископаемых, как разведанных, так и неразведанных, всех затонувших кораблей, всех тайных могил, всех секретов, которые их владельцы в Кремле, Пентагоне или Ватикане хотели бы похоронить навеки…

На Земле, разумеется, и не подозревали о присутствии на орбите миллионнотонного инопланетного корабля, обладающего колоссальной мощью и гипертрофированной любознательностью. Все обитатели планеты занимались своими обычными делами: убивали, пытали, умирали, наносили увечья, подвергались пыткам, лгали и так далее. Собственно, вышеперечисленные занятия были для них в полном смысле слова обычны, и это меня чрезвычайно беспокоило. Но я все еще надеялась, что нам будет позволено вмешаться и разгрести большую часть этой кучи дерьма. Примерно в эти дни два «Боинга-747» столкнулись на острове, принадлежавшем к испанской колониальной сфере[15].

Я перечитывала Короля Лира, сидя под пальмой. Корабль отыскал это дерево в Доминиканской Республике, где его должны были выкорчевать, расчищая место под строительство новой гостиницы. Решив, что было бы уместным позаимствовать несколько образцов эндемичной флоры, Капризный как-то ночью изъял пальму и перенес на борт, прихватив с собой несколько десятков кубометров песчаной почвы, содержавших ее корневую систему, после чего высадил в центре нашей жилой секции. Это потребовало немалых усилий по перестановке, и те, кто в это время спал, испытали смешанные чувства, пробудившись, распахнув двери кают и увидев двадцатиметровое дерево, растущее из огромного колодца в центре отсека. Сотрудники Контакта, впрочем, помнили и не такие проделки своих кораблей, так что все приняли это как должное. Тем не менее по любой мыслимой шкале эксцентричности ОКК, допускавшей калибровку, такая шалость, чтобы не сказать — вздорная выходка, относилась к разряду крайне редких.

Я сидела как раз напротив двери каюты Ли'ндана. Он вышел, все еще беседуя с Тель Гемадой. Это не мешало Ли развлекаться, подбрасывая бразильские орехи в воздух и пытаясь поймать их ртом на ходу. Тель была в восторге. Ли подбросил один орех особенно высоко и попробовал поднырнуть, подстраиваясь под его неожиданную траекторию, но неудачно, и, споткнувшись, врезался в стул, на который я закинула ноги (и да, я всегда изображаю бездельницу на борту корабля; понятия не имею, почему). Ли перекатился с боку на бок, выискивая исчезнувший из виду бразильский орех. У него был озадаченный вид. Тель с усмешкой покачала головой, потом распрощалась с ним. Она принадлежала к числу неудачников, пытавшихся составить хоть какое-то представление о принципах земной экономики, и даже такое временное облегчение ей было в радость. Помнится, весь тот год экономистов на корабле легко было узнать по их безумному виду и глазам навыкате. А Ли… что ж, Ли просто был парень себе на уме, вечно ввязывавшийся в какие-то состязания с кораблем.

— Спасибо, Ли, — сказала я, отдергивая ногу от перевернутого стула. Ли лежал на полу, тяжело дыша и глядя на меня ополоумевшим взглядом. Через некоторое время он с явственным усилием разлепил губы, и я увидела орех, крепко зажатый между его зубов. Он сглотнул, поднялся на ноги, приспустил брюки на половину длины и неторопливо обошел вокруг ствола дерева.

— Как для моего роста, оно просто превосходно, — объяснил он, видя, что я удивленно воззрилась на него.

— Для твоего роста не будет так уж превосходно, если корабль поймает тебя за этим занятием и пошлет сторожевой нож по твоим следам.

— Я могу отсюда контролировать действия господина 'Ндана, но не собираюсь сопровождать их ничем более, кроме этого краткого комментария, — сказал маленький дрон, вылетевший из пальмовой кроны. Это был один из дронов, построенных кораблем для наблюдения за стайкой птиц, оказавшихся на пальме в момент ее переноса на борт; птиц следовало кормить и убирать за ними (корабль весьма гордился тем, что каждая порция их помета почти немедленно растворялась в воздухе). — Однако я нахожу его поведение несколько тревожащим. По всей вероятности, он хотел бы сообщить нам, что он чувствует, размышляя о Земле, или, по крайней мере, поговорить об этом со мной, а может статься, — и это еще хуже, — что он и сам в точности не знает, чего ему надо.

— Все куда проще, — ответствовал Ли, обнажая член. — Мне надо отлить.

Он бесстыдно присел на корточки и затем игриво взъерошил мои волосы, прежде чем взвиться в воздух и шумно опуститься на моей стороне колодца.

— Писсуар в твоей каюте вышел из строя, не так ли? — пробормотал дрон. — Не пойми это как осуждение…

— Я слыхал, ты опять собираешься в дебри уже завтра, — сказал Ли, скрестив руки на груди и серьезно глядя на меня. — Я свободен нынче вечером, да впрочем, и прямо сейчас. Я мог бы оказать тебе небольшие знаки внимания, если тебе так угодно; последняя ночь в компании хороших парней перед возвращением в стан варваров.

— Небольшие? — уточнила я.

Ли улыбнулся и энергично зажестикулировал обеими руками.

— Ну, скажем так, приличия возбраняют…

— Нет.

— Ты совершаешь ужасную ошибку, — сказал он, подпрыгивая на одном месте и похлопывая себя по животу. С отсутствующим видом он посмотрел в направлении ближайшей столовой. — Я и правда в отличной форме. А этим вечером совсем не занят.

— Вероятнее всего, что в последнем ты не солгал.

Он просиял, пожал мне руку и чмокнул в щеку, после чего убрался прочь. Ли был из тех, кто не прошел даже базовый тест на соответствие земной гуманоидной норме — чтобы замаскировать свои телеса и шевелюру, ему понадобилось бы нечто большее, чем простая физическая коррекция. Если быть точным, он больше всего смахивал на помесь Квазимодо с лесной обезьяной. Но я думаю, что вы бы вряд ли удивились, повстречав его в рядах менеджеров по продажам IBM[16]. Проблема коренилась в том, что он не мог и часа прожить, не ввязавшись в какую-нибудь ссору или драку. Такие места, как Земля, вырабатывают собственный кодекс приличия и накладывают на поведение соответствующие ограничения. Ли не был способен с ними примириться.

Несмотря на то, что надежд попасть на Землю у Ли не было, он с удовольствием проводил неформальные занятия по предполетному инструктажу людей, отправлявшхся с заданиями на поверхность планеты. Хотя его бы выслушали все равно, выступления Ли отличались особой лаконичностью. Он входил, говорил что-то вроде: «Основное правило заключается в следующем: большей частью то, что вам предстоит открыть, окажется полным дерьмом» (Эта формулировка Закона Старджона лишь несущественно уступает общепринятой. — Примеч. дрона.) и уходил восвояси.

— Госпожа Сма… — Маленький дрон облетел вокруг моей головы и устроился в дупле, предварительно убедившись, что Ли ушел. — Надеюсь, что вы не откажете мне в незначительной услуге, когда завтра отправитесь обратно.

— Какого рода? — спросила я, на время отвлекаясь от Реганы и Гонерильи.

— Я буду вам очень признателен, если вы поговорите кое с кем в Париже перед тем, как вернуться в Берлин.

— Я… не думаю, что это будет трудно, — сказала я. В Париже мне бывать еще не доводилось.

— Отлично.

— А в чем проблема?

— Да нет никакой проблемы. Но… я просто хочу, чтобы вы проведали Дервлея Линтера. Просто поговорите с ним немножко, вот и все.

— Угу.

Я была немало удивлена, с чего бы вдруг кораблю это понадобилось, и с ходу выстроила гипотезу (впоследствии оказавшуюся ошибочной). Капризный, подобно всем остальным кораблям, с какими я встречалась в Контакте, обожает заговоры и интриги. Эти устройства подчас убивают кучу времени на розыгрыши и многоуровневые разводки и маленькие тайные планы, ловят любую возможность подтолкнуть людей вести себя так, сказать это, сделать то, — просто для прикола.

Капризный прослыл мастером таких проделок. Отягчающим обстоятельством служила его полнейшая уверенность в том, что именно он знает, как будет лучше для всех остальных. Он даже пытался разместить членов экипажа таким образом, чтобы за время полета они могли создать как можно больше семей или вступить в тесные отношения иного рода. Мне показалось, что и теперь он замышляет нечто в этом роде, обеспокоенный моей недостаточной сексуальной активностью в последнее время, а особенно тем, что последние несколько моих сексуальных партнеров были женского пола (Капризный всегда выступал ярым сторонником гетеросексуальных отношений).

— Ладно, но сперва объясни мне хоть немного. Как у него дела?

Дрон попытался выбраться из дупла. Я привстала, сгребла его в охапку и усадила на обложку Короля Лира, лежавшего у меня на коленях. Затем перекрыла его полосу сенсорного восприятия так, чтобы сделать единственно доступным ему (как я надеялась) лишь мой сверкающий сталью взор, и спросила:

— К чему ты клонишь, черт побери?

— Ни к чему! — возопила машина. — Я просто решил, что тебе будет полезно побеседовать с Дервлеем и обменяться с ним мнениями о Земле и ее обитателях. Синтезировать их, если угодно. Вы еще не встречались с тех пор, как прибыли туда, и я бы хотел проанализировать идеи, которые у вас возникнут в ходе дружеской беседы… в частности, меня интересует, что он думает по поводу должного сценария контакта, если мы все-таки решим его осуществить. И что мы должны, по его мнению, делать, если все-таки откажемся от контакта. И все. Не надо с меня скальп снимать, дорогуша Сма.

— Гм, — я кивнула. — Ну хорошо.

Я отпустила дрона. Он немедленно поднялся в воздух.

— Сладчайшая моя, — сказал корабль, и аура дрона воссияла розовым, что означало его исключительно дружеские намерения, — не надо с меня скальп снимать.

Я показала на книгу у себя на коленях.

— Ну что же, займись своим Лиром, а я полетел.

В кроне промелькнула птичка, за ней следовал почти вплотную другой дрон, а от него не отставал другой, — тот, с кем я только что говорила. Я почесала в затылке. Они что, соревнуются, кто первый перехватит помет?

Я смотрела им вслед, пока птица и два робота не улетели по коридору, как призраки давно отгремевшей воздушной битвы; потом вернулась к…

Сцена 4. Французский лагерь. Входят барабанщик, цветоносец, Корделия, врач и солдаты.

Глава 3

Бессилен я перед лицом твоей красы

3.1 Синхронизируйте ваши догмы

Не то чтобы Капризный был не в себе. Нет. Со своей работой он справлялся исключительно квалифицированно. Насколько мне было известно, ни один из его розыгрышей никому не причинил вреда… по крайней мере, физического. Однако вам следует вести себя поосторожнее с кораблем, коллекционирующим снежинки.

Вам, возможно, покажется полезным узнать побольше о его биографии. Капризный был построен на верфях хабитата Инан в системе Дахас-Кри. Эти верфи выпустили значительную долю всех ОКК, бороздящих сейчас космическое пространство — их миллион или больше, я проверяла. Среди них лишь несколько (На самом деле больше десяти тысяч. Сма никогда не отличалась талантом к быстрым подсчетам в уме. — Примеч. дрона), сколь я могла судить, достойны были титула безумца. Собственно, мне кажется, что лучше было бы приложить его к Разумам, управлявшим кораблями-эксцентриками. Вам нужны имена? Что ж, может быть, какое-то оживит в вашей памяти их маленькие эскапады: Сварливый. Чуток Свихнутый На Сексе. Я Думал, Что Он Был С Вами. Космическое Чудовище. Серии Неуклюжих Объяснений. Огромная Сексуальная Тварь. Никогда Не Разговаривайте С Незнакомцами. В Рождество Всему Этому Придет Конец (Перевод очень грубый, но единственно возможный в данной ситуации. — Примеч. дрона.). Прикол, Это Сработало В Последний Раз… БУМММ!.. Совершеннейший Корабль № 2… И так далее. Ну что, хотите еще?

И все же Капризный меня слегка удивил, когда следующим утром я явилась в главный ангар. Подобно разворачивающемуся ковру света и тени, над Центрально-Европейской равниной загорался рассвет, снежные вершины альпийских пиков постепенно окрасились нежно-розовым, пока я шла по главному коридору в Эллинг, проверяя свои бумаги и паспорта в промежутках между зевками (я делала это больше для того, чтобы доставить кораблю удовольствие; я прекрасно знала, что он просто не может ошибиться в документах) и время от времени оглядываясь на дрона, перевозившего весь мой багаж.

Я ступила внутрь ангара и оказалась перед большим блестящим красным «Вольво»-универсалом. Вокруг него суетились дроны, громоздились какие-то модули и посадочные платформы. Я была не расположена спорить, так что просто скомандовала своему дрону положить груз в багажник и, с сомнением покачав головой, уселась на водительское место. Кроме меня, ни одной живой души в ангаре не было. Я махнула дрону, и машина медленно поднялась в воздух, а затем устремилась в задний отсек корабля, проплыв над корпусами других устройств, размещавшихся в Эллинге. Они безмятежно сверкали в свете ангарных прожекторов, а над ними силовое поле деловито проталкивало большую машину о четырех беспомощно замерших колесах в космос за дверью.

Мы проследовали через дверной проем Эллинга. Дверь начала медленно сдвигаться обратно и наконец закрылась, отсекая нас от заливавшего Эллинг света. Мгновение полного мрака, и корабль включил фары.

— Сма? — окликнул корабль из стереомагнитолы.

— Чего тебе?

— Пристегни ремни.

Я со вздохом подчинилась. И, кажется, снова неодобрительно покачала головой. Но я не уверена.

Мы плыли посреди сплошной черноты, все еще связанные с кораблем пуповиной силового поля. Когда это перемещение завершилось, передние фары «Вольво» на миг выхватили из тьмы плитообразное тело Капризного и единственную точку тусклого белого света в окружавшем его мраке. Захватывающее это зрелище приносило мне странное успокоение.

Корабль погасил и эти фары, когда мы вышли из внешнего поля. Внезапно я оказалась в реальном пространстве, окруженная великим заливом украшенного блестками мрака. Планета поворачивалась подо мной, как исполинская капля, перемигивались крошечные, размером с булавочные головки, огоньки городов Центральной и Южной Америки. Я могла закрыть ногтем Сан-Хосе, Панаму, Боготу или Кито.

Я оглянулась. Но даже зная, что корабль здесь, не смогла угадать, какие звезды настоящие, а какие — подделка, выведенная им на свою внешнюю оболочку для маскировки.

Я не первый раз проходила через это, и каждый раз ощущала одно и то же — трепет, сожаление, даже страх покинуть безопасную гавань… Но вскоре я взяла себя в руки и начала получать удовольствие от поездки через атмосферу Земли на своей дурацкой тачке с двигателем внутреннего сгорания. Корабль снова влез в стереосистему и поставил мне серенаду в исполнении оркестра Стива Миллера. Мы были где-то над Атлантикой, может быть, близ берегов Португалии. Как раз на строчке «Восходит солнце, заливая светом все вокруг…» — догадайтесь, что случилось?

Это выглядело как полумрак, прошитый миллиардами лучей рассеянного света, окрашенный в миллиарды размытых оттенков предутреннего сияния. Я не могу описать точнее. Мы просто падали сквозь это.

Автомобиль приземлился посреди поля старых угольных шахт в довольно неприятном местечке на севере Франции, возле Бетюна. Уже совсем рассвело. С негромким хлопком вспучилась земля. Под машиной проявилась пара маленьких платформ, отливавшая белым в свете туманного утра. Еще один хлопок, и они исчезли — корабль дезинтегрировал их.

Я направилась в Париж. Когда я жила в Кенсингтоне, у меня была машина поменьше — «Фольксваген Гольф», и по сравнению с ним «Вольво»-универсал смахивал на танк. Через брошь у меня на груди, выполнявшую функции терминала, корабль давал указания, как быстрее всего доехать до Парижа и затем разыскать на улицах дом Линтера. Но даже располагая его поддержкой, я нашла город, целиком, казалось, погруженный в безостановочную бессмысленную гонку по кругу, скорее неприятным. Я успешно добралась на место и припарковалась во дворике дома рядом с бульваром Сен-Жермен, где Линтер снимал квартиру. И, к своему огромному разочарованию, не застала его там.

— Черт подери, где его носит? — сказала я в пространство, стоя на балконе перед квартирой — руки на бедрах, взгляд прикован к запертой двери. День обещал быть солнечным и жарким.

— Не знаю, — ответила брошь.

Я посмотрела на нее, постаравшись придать лицу доброжелательное выражение.

— Что?

— У Дервлея привычка оставлять свой терминал в квартире, когда он куда-то уходит.

— А… — подумав, я остановилась, потом сделала пару глубоких вдохов, уселась на ступеньки и решительно выключила терминал.

Что-то неладное творится. Линтер все еще в Париже, хотя изначально его посылали совсем не сюда. Его пребывание здесь должно было стать ничуть не более длительным, чем моя лондонская миссия. Никто на корабле не видел его с тех пор, как мы впервые прибыли на планету; похоже, что он вообще ни разу не возвращался на корабль. В отличие от всех остальных. Но почему он решил остаться? О чем он вообще думает, разгуливая без терминала? Это форменное безумие. А вдруг с ним что-то случится? (Такая возможность казалась мне вполне вероятной, учитывая парижский стиль вождения, с которым я уже успела познакомиться.) Или он ввяжется в драку? Черт подери, почему корабль относится к этому с таким спокойствием? Выйти из дому без терминала вполне допустимо в каком-нибудь укромном хабитате, а где-нибудь в Гибралтаре или на борту нашего корабля это даже приветствуется, но здесь? Это было все равно что прогуляться по парку развлечений без пушки… и то, что местные жители так поступают постоянно, не делало его решение менее сумасбродным.

Я окончательно уверилась, что эта маленькая вылазка в Париж значила куда больше, чем корабль изначально мне наплел. Я попыталась было вытянуть из этой твари побольше информации, но он меня игнорировал, так что я просто встала, бросила машину во дворе и отправилась гулять. Я шла по бульвару Сен-Жермен, пока не дошла до Сен-Мишель, затем повернула к Сене. Погода была солнечная и теплая, магазины и лавки полнились людьми, выглядевшими столь же космополитично, что и в Лондоне, ну разве что чуть более стильно, если брать в среднем. Я думаю, что сперва была немного разочарована; это место мало чем отличалось от уже известных мне. Те же товары, те же торговые марки: Мерседес-Бенц, Вестингхауз, Американ-Экспресс, Де Бирс и так далее… Но постепенно дух города стал проникать в меня. Пожалуй, даже сейчас, по прошествии стольких лет, здесь можно было уловить некий отзвук Парижа, описанного Миллером (я перелистала его Тропики[17] дважды: вчера вечером и еще раз — этим утром). Здесь все было словно по-другому перемешано, хотя и составлено из тех же ингредиентов; традиции, коммерция, национальная гордость… Больше всего мне понравился язык. Приложив известные усилия, я могла добиться, чтобы меня поняли, хотя и очень приблизительно (акцент мой, предупредил корабль, был ужасен), могла прочесть дорожные знаки и объявления… Но когда на нем говорили в обычном темпе, я едва могла разобрать одно слово из десяти. Речь парижан походила на музыку, на непрерывный поток звуков.

С другой стороны, они проявляли видимое нежелание общаться на каком-либо ином языке, и мне казалось, что в Париже найдется даже меньше людей, способных изъясниться по-английски, чем в Лондоне — согласных поговорить по-французски. Я склонна была отнести это на счет имперских комплексов.

Я стояла в тени собора Парижской Богоматери, задумавшись так глубоко, что и сама походила на одно из украшений этой глыбы темно-коричневого камня, которую они называли façade (заходить внутрь мне не хотелось; я уже достаточно насмотрелась на соборы, да что там, даже мой интерес к замкам стал понемногу угасать). Корабль хотел, чтобы я поговорила с Линтером. Зачем? Я не могла ни понять этого сама, ни принять чужие объяснения. Никто не встречал этого парня, никто не говорил с ним, никто не получал от него никаких сообщений за все время миссии на Землю. Что с ним стряслось? И что мне со всем этим теперь делать?

Пребывая в полном недоумении, я шла по берегу Сены, держась в тени всех этих мрачных, тяжеловесных зданий. Я помню аромат свежеобжаренного кофе (все это время кофе продолжал неуклонно дорожать; вот вам и саморегулирующийся рынок!), помню, как начинала блестеть свежевымытая брусчатка, когда, деловито открыв уличные краны, за работу принимались низкорослые уборщики. Они пользовались старыми тряпками, намотанными на швабры, чтобы перегнать воду от одного края тротуара к другому. Хотя бесплодные раздумья и растравляли мне душу, пребывание здесь все же казалось мне чудом. В этом городе было нечто совершенно особенное, подбивавшее тебя радоваться уже одному тому, что ты жив… Вдруг я очутилась на острове Сите, не знаю как, хотя помню, что изначально я направлялась к Центру Помпиду, чтобы от него дважды повернуть и пройти через Мост Искусств. На оконечности острова я обнаружила маленький треугольный парк. Он походил на выкрашенный зеленой краской носовой кубрик морского судна, чья корма гордо разрезала мутные воды древней Сены, омывавшие огромный город. Я прошла через парк, держа руки в карманах и изображая праздношатающуюся туристку, но затем увидела нечто исключительно странное и почти тревожащее — ступени, ведущие вниз между глыб грубо обтесанного белого камня. Я на мгновение остановилась, потом решила спуститься по ним к реке. Я оказалась в огороженном дворике, откуда, в принципе, можно было выйти к воде, но этот единственный выход был перекрыт каким-то перекошенным сооружением из вороненой стали. Мне стало не по себе. В строгой геометрии постройки было что-то внушающее ужас, принуждавшее чувствовать себя маленьким, слабым и беззащитным. Нависавшие надо мной белокаменные глыбы наводили на мысль о том, как хрупки под ними будут человеческие кости. Я была здесь совсем одна. Почти инстинктивно я попятилась назад, в сумрак перехода, ведущего обратно в залитый солнцем парк.

Это был Мемориал Депортации[18].

Я помню, как тысячи тусклых огоньков, расставленные рядами, озаряли туннель, помню торжественные слова, вырезанные на камне в отдаленном углу дворика… Это поразило меня до глубины души. Больше ста лет минуло с тех пор, но холод того места до сих пор живет во мне; он пробирается по моему хребту, когда я диктую эти слова; я стираю и снова пишу их на планшете, и кожа моя покрывается мурашками.

Впечатление это не ослабевает со временем; подробности той прогулки столь же свежи в моей памяти сейчас, что и спустя лишь несколько часов, и я знаю, что они будут со мной в час моей смерти.

3.2 Всего лишь очередная жертва двойных стандартов

Я вышла оттуда в каком-то отупении. Но и злилась тоже. Я злилась на них за то, что они сумели так зацепить меня, поразить в самое сердце. Конечно же, я была зла и на их глупость, их маниакальное варварство, их склонность к бездумным поступкам, животную покорность, ужасающую жестокость. На все чувства, о которых и должен был напоминать мемориал.

Но всего более я была поражена тем, как этим людям удалось создать столь выразительный символ собственных кошмарных деяний. Как смогли они вложить столько человечного в напоминание о бесчеловечном? Я и подумать не могла, что им такое под силу. Все книги, прочитанные мной, все фильмы, просмотренные на борту корабля, не могли подготовить меня к такому. А я не любила попадать впросак.

Я покинула остров и прошлась по правому берегу реки до Лувра, побродила по его галереям и выставочным залам, глядя на произведения искусства и не видя их. Я просто пыталась прийти в себя. Наконец я проделала небольшое упражнение по размягчению мгновения (Это выражение практически не поддается адекватному переводу. — Примеч. дрона.), и, готовясь предстать перед Моной Лизой, уже практически взяла себя в руки. Джоконда несколько разочаровала меня — такая маленькая, темная, вся в окружении людей, камер и охранников. Девушка безмятежно улыбалась из-под защитного стекла.

Я не нашла где присесть, и постепенно у меня разболелись ноги. Тогда я отправилась в Тюильри, прошла по широким пыльным аллеям между маленьких деревьев и наконец отыскала восьмиугольный пруд со скамейками вокруг него, — дети и их воспитатели запускали в плавание модели яхт. Я какое-то время наблюдала за ними.

Любовь.

Может быть, дело в ней? Неужели Линтер был кем-то очарован, и кораблю пришло в голову, что он может не захотеть вернуться? Хотя с этих слов начинается не одна тысяча романтических историй, еще не факт, что этого не могло произойти взаправду. Я сидела у восьмиугольного пруда, размышляя обо всем этом, и ветер, разметавший мою прическу, не забывал трепать и лоскутные паруса яхт. Игрушки носились по неспокойной глади пруда, сталкивались с его стенками, попадали в перемазанные ручонки круглолицых детишек, которые немедля спускали их обратно.

Я пошла обратно, прогулялась вокруг Дома Инвалидов, где увидела более или менее ожидаемо выглядевшие военные трофеи — старые танки «Пантера» и еще более древние артиллерийские орудия, выстроившиеся в ряд, будто прислоненные к стене штабеля тел. Я перекусила в довольно милом маленьком кафе у станции метро «Сен-Сюльпис» — там Вам предложили бы сесть на высокий табурет у барной стойки, выбрать себе кусок кровоточащего мяса и самим зажарить его на гриле прямо над открытым огнем, поддерживаемым горением углей. Мясо жарилось бы на гриле прямо у вас под носом, пока Вы потягивали бы свой аперитив, и когда Вам показалось бы, что оно уже готово, Вы должны были сообщить об этом официантам. Они сняли его с огня и подали мне. Я сконфуженно пробормотала: «Non non; un peu plus… s'il vous plait»[19].

Мужчина, сидевший рядом со мной, ел мясо, приготовленное иначе — кровь еще сочилась из куска. Проведя пару лет в Контакте, вы научитесь здоровому равнодушию к таким вещам, но я вдруг удивилась, как я вообще могу сидеть здесь и есть это после визита в Мемориал. Я знавала многих людей, которых одна мысль о подобном времяпрепровождении повергла бы в ужас. Да и на самой Земле жили миллионы вегетарианцев, которые разделяли эту точку зрения (а стали бы они есть наше синтетическое мясо? Вряд ли, решила я).

Черная грилевая решетка поверх углей напоминала мне прутья мемориала, но я ограничилась тем, что отвела взгляд и доела свою порцию, по крайней мере большую часть. Я заказала еще пару бокалов густо-красного вина и дала им возыметь действие, и к тому моменту, когда обед был окончен, я пришла в более или менее спокойное расположение духа, а к окружающим и вовсе была настроена весьма доброжелательно. Я даже ухитрилась расплатиться без лишних напоминаний (не думаю, чтобы и Вам приходилось часто платить за покупки…), после чего вышла на залитую солнцем улицу. Я направилась к дому Линтера, заглядывая в магазинчики, рассматривая дома и пытаясь не упасть при этом на тротуар. Я купила газету и бегло просмотрела ее, надеясь найти для себя что-то ценное в новостях наших ничего не подозревавших хозяев. Основное внимание уделялось нефти. Джимми Картер обратился к американцам, призывая их потреблять меньше бензина, а норвежцы тем временем пытались потушить пожар в Северном море. Корабль в недавней сводке новостей упомянул оба эти события. Конечно же, он знал, что меры, предпринятые Картером, не могут дать эффекта без радикальных перемен в самой структуре экономики, а одна из деталей буровой установки закреплена в положении, обратном надлежащему. Я взяла заодно и какой-то журнал и к Линтеру поднялась, комкая в руках свой экземпляр «Штерна», в полной готовности немедленно спуститься несолоно хлебавши. У меня уже возникли некоторые планы, например такие: поехать в Берлин через поля сражений Первой мировой войны, мимо старых солдатских могил, прослеживая, как темы войны и смерти реализованы авторами мемориальных построек на всем пути в расколотую надвое столицу бывшего Третьего Рейха.

Но во дворе я обнаружила автомобиль Линтера, припаркованный сразу за моим «Вольво». Он ездил на «Роллс-Ройсе» модели «Серебряное облако» — корабль полагал, что мы вправе потакать своим маленьким прихотям. В любом случае, устроить шоу легче, нежели сохранять все в строгом секрете, ведь для западного капитализма в особенности характерна снисходительность к причудам богачей — так что любая сколь угодно странная выходка не могла бы выдать наше инопланетное происхождение.

Я поднялась по лестнице и позвонила, затем немного подождала, прислушиваясь к смутному шуму в апартаментах. Небольшое объявление в дальнем углу двора привлекло мое внимание, и я позволила себе кислую усмешку.

Линтер появился на пороге. На его лице улыбки не было. Он приоткрыл дверь и немного замешкался.

— Госпожа Сма, корабль сообщил мне, что вы скоро будете.

— Привет, — сказала я, входя внутрь.

Квартира оказалась куда просторнее, чем могло показаться снаружи. Там стоял запах дорогой кожи и нового дерева. Она была светлая, чистая, богато обставленная, полная книг и пластинок, пленок и журналов, картин и предметов искусства. Аппартаменты ничем не напоминали мое собственное жилище в Кенсингтоне. Они выглядели… обжитыми.

Линтер показал мне на черное кожаное кресло на персидском ковре, покрывавшем пол тикового дерева, затем прошел к бару, не оборачиваясь ко мне.

— Выпьете?

— Виски, — сказала я по-английски. — Как пишется это слово на бутылке, меня не волнует.[20]

Я не стала садиться в кресло, а прошлась по комнате, оглядываясь вокруг.

— У меня «Джонни Уокер».

— Отлично.

Я смотрела, как он поднял квадратную бутылку одной рукой и стал разливать виски. Дервлей Линтер был выше меня и заметно лучше развит физически. Опытный глаз уловил бы нечто необычное — не соответствующее телосложению обычных людей Земли — в посадке его плеч. Он угрожающе навис над бутылями и бокалами так, будто кто-то намеревался помешать ему перелить напиток из одного сосуда в другой.

— С чем-нибудь смешать?

— Нет, спасибо.

Он протянул мне бокал, сам отдернул маленькую штору, извлек из-за нее бутылку и налил себе «Будвайзера» — настоящего, чехословацкого. Когда же эта маленькая церемония была завершена, он наконец уселся.

Кресло было изготовлено как бы не у Бахауса. Во всяком случае, оно выглядело как настоящее.

Его лицо было мрачным и серьезным. Каждая черточка, казалась, сопротивлялась пристальному наблюдению: большой подвижный рот, широкий нос, светлые, но глубоко посаженные глаза, густые, точно у беглого каторжника, брови, неожиданно морщинистый лоб. Я пыталась припомнить, как он выглядел раньше. Но не могла, так что было затруднительно сказать, какой облик — нынешний или теперешний — ближе к его «нормальному» состоянию. Он перекатывал бокал с пивом в своих крупных ладонях.

— Кораблю показалось, что нам не мешало бы поговорить друг с другом, — сказал он, отпил примерно половину пива и поставил бокал на маленькую подставку, сделанную из полированного камня. Я поправила брошь. — Но тебе так не кажется, не так ли?

Он широко развел руки, потом обхватил ими грудь. На нем были брюки и жилет из одного темного, дорогого по виду костюма.

— Я думаю, что это может быть… бесполезно.

— Ну… я не знаю… разве все должно непременно приносить пользу? Я подумала… корабль предположил, что нам надо поговорить, и это…

— И что?

— И это все. Правда. — Я закашлялась. — Я не… он не сказал мне, что происходит.

Линтер внимательно посмотрел на меня, потом опустил взгляд на свои ноги. Он носил черные ботинки. Я потягивала виски и одновременно осматривала комнату, пытаясь обнаружить следы женского присутствия или вообще какие-то признаки, что тут живут двое. Мне это не удалось. Комната была уставлена вещами — графические наброски и картины маслом на стенах, последние — в основном работы Брейгеля и Лоури[21], абажуры от Тиффани, аудиосистема «Банг и Олафсен»[22], несколько антикварных часов, дюжина (или около того) статуэток из дрезденского фарфора (здесь я могла ошибиться), китайский шкафчик, покрытый черным лаком, большая четырехугольная ширма, расшитая павлинами с бесчисленными глазками на перьях…

— О чем эти вещи говорят тебе? — спросил Линтер.

Я передернула плечами.

— Что? — переспросила я. — Ну, они говорят, что нам надо поговорить.

Он улыбнулся странной невыразительной улыбкой, и мне показалось, что весь разговор был чем-то вроде бессмысленного одолжения с его стороны. Потом он выглянул в окно. Ему явно не хотелось ни о чем больше говорить. Я уловила краем глаза какой-то цветной просверк и, обернувшись, увидела большой телевизор, одну из тех моделей, которые снабжают специальными откидными дверками, чтобы в минуты бездействия они выглядели, словно обычный шкаф. Дверцы были неплотно прикрыты, а телевизор за ними — включен.

— Хочешь?.. — спросил Линтер.

— Нет, я не… — Но он поднялся, расцепил захват, в который сам себя заключил своими элегантными руками, подошел к шкафчику и театральным жестом распахнул дверцы, после чего вернулся на место.

Мне совсем не хотелось сидеть и смотреть телевизор, но с выключенным звуком он не был так уж назойлив.

— Мои отчеты на столе, — сказал Линтер, ткнув пальцем в указанное место.

— Я хотела бы, чтобы ты — кто угодно — объяснил мне, что тут творится.

Он посмотрел на меня так, словно это была скорее самоочевидная ложь, чем искренняя просьба, потом покосился на экран телевизора. Я предположила, что тот настроен на один из корабельных каналов, поскольку картинка все время скачками менялась, показывая фрагменты шоу и других программ из самых разных стран, передаваемых в разных форматах, и постоянно приходилось ждать, пока проявится очередной канал. Под неслышимую песню танцевала, выделывая роботоподобные движения, группа в ярко-розовых костюмах. Их сменило изображение платформы «Экофиск», извергавшей грязно-коричневый фонтан ила и нефти. Потом экран мигнул опять, и на нем возникла сцена в переполненной каюте из Ночи в опере[23].

— Так ты ничего не знаешь?

Линтер закурил «Собрание». Этот поступок был сродни «Гм» корабля, с тем исключением, что Линтеру вкус сигарет явно нравился — в этом наши предпочтения разнились. Мне он закурить не предлагал.

— Нет, нет, нет! Смотри, как все было: корабль явно хотел, чтобы я тут побывала для большего, чем простой разговор… но разве ты сам не играешь в какие-то игры? Это вконец рехнувшееся существо отправило меня на Землю в «Вольво», я в нем просидела всю дорогу. Думаю, что этот случай нисколько его не озадачил, так что он наверняка пришлет пару истребителей «Мираж», если понадобится вмешаться. Мне еще в Берлин надо ехать, а это ведь далеко, ты знаешь? Так что… просто скажи мне, в чем дело, или вели мне убираться, или… ладно?

Он курил сигарету и изучал меня, щурясь сквозь дым. Потом закинул ногу за ногу и, сдув некую воображаемую пылинку с отворота брюк, с явным интересом воззрился на ботинки.

— Я сказал кораблю, чтобы, когда он решит улетать, мне разрешили остаться на Земле, что бы ни случится. — Его передернуло. — Вступим мы в контакт… или нет.

Он посмотрел на меня, как бы приглашая присоединиться.

— А какая-то особая причина?.. — ошеломленно выдавила я. Я все еще думала, что виной этому женщина.

— Да. Мне нравится это место. — Он то ли фыркнул, то ли засмеялся. — Здесь я, для разнообразия, чувствую себя живым. Я хочу остаться. Я это сделаю. Я намерен поселиться здесь.

— Ты хочешь умереть здесь?

Он улыбнулся, посмотрел куда-то вдаль, потом перевел взгляд на меня.

— Да.

Это было сказано с такой непоколебимой уверенностью, что я тут же заткнулась.

Мне было нехорошо. Я встала и прошлась по комнате, осмотрела книжные полки. Он, казалось, читал так же много, как и я. Я задумалась, задался ли он целью просто заполнить пространство или же в самом деле прочел что-нибудь из этого с обычной для себя скоростью. Тут были Достоевский, Борхес, Грин, Свифт, Лукреций, Кафка, Остин, Грасс, Беллоу, Джойс, Конфуций, Скотт, Мейлер, Камю, Хемингуэй, Данте.

— Скорей всего ты умрешь здесь, — мягко сказала я. — Я думаю, что корабль ограничится наблюдением, но не будет вступать в контакт. Разумеется…

— Это было бы лучше всего. Превосходно.

— Это еще не… не решено официально, но я… я подозреваю, что именно так все и обернется. — Я отвернулась от книг. — И что, это правда? Ты и в самом деле хочешь умереть здесь? Ты не шутишь? Но как…

Он сидел, чуть подавшись вперед из кресла, ероша черные волосы одной рукой. Его длинные, все в кольцах, пальцы беспорядочно блуждали в кудрявой шевелюре. В мочке его левого уха виднелось что-то вроде серебряной шпильки.

— Превосходно, — повторил он. — Это меня вполне устроит. Если мы вмешаемся, в этом месте все будет уничтожено.

— А если мы не вмешаемся, они уничтожат его сами.

— Сма, не банальничай. — Он крепко сжал сигарету и разломил ее посередине, оставив большую часть невыкуренной.

— А вдруг они тут все взорвут к чертям?

— Гммм…

— Ну и?

— Ну и что? — отозвался он.

На Сен-Жермен завыла сирена, эффект Допплера менял высоту ее тона по мере удаления.

— Возможно, это и есть цель их движения. Ты что, хочешь увидеть, как они принесут себя в жертву своим…

— Чушь, — его лицо искривилось.

— То, что ты творишь, и есть настоящая чушь, — сказала я ему. — Даже корабль беспокоится. Единственная причина, по которой они еще не приняли окончательного решения[24], состоит в том, что они знают, как тут хреново будет вскоре после этого.

— Сма. Меня это не волнует. Я просто хочу остаться. Мне ничего больше не нужно ни от корабля, ни от Культуры. Ничего связанного со всем этим.

— Ты, верно, спятил. Ты такой же безумец, как и все они тут. Они тебя убьют. Тебя раздавит поезд, ты погибнешь в авиакатастрофе, ты сгоришь при пожаре или… или…

— Я оцениваю свои шансы трезво.

— Но… а что, если тобой займутся эти, как их там, спецслужбы? Что, если однажды ты получишь серьезную травму и попадешь в больницу? Да ты оттуда никогда больше не вернешься. Им достаточно будет одного взгляда на твои внутренние органы, одного анализа твоей крови, чтобы распознать в тебе пришельца. Тебя сцапают военные. Они тебя заживо вскроют!

— Сомневаюсь, что им это удастся. А если удастся, ну так что ж.

Я снова села. Я вела себя точно так, как должна была, по расчетам корабля. Мне подумалось, что Линтер и обезумел-то в точности так, как некогда Капризный, а теперь это существо использует меня, чтобы поговорить с ним и вразумить. Какие бы действия корабль уже ни предпринял, сама природа решения, принятого Линтером, была такова, что Капризный был последним существом, которое могло бы на него повлиять. С технологической и этической точек зрения корабль представлял собой предельное воплощение всего, на что была способна Культура, но именно такое мудреное совершенство делало эту штуку абсолютно бессильной здесь.

Я поймала себя на том, что начинаю подыскивать оправдания Линтеру, каким бы глупым он ни казался мне. В этом мог быть (или не мог быть) замешан местный житель, но мое первоначальное, все крепнущее, впечатление было таково, что проблема еще сложней — и ее куда труднее будет уладить. Возможно, он все-таки влюбился, но, увы, не в конкретного человека. Он влюбился в Землю. Во всю эту гребаную планету. Непростительный просчет кадровой службы Контакта: им полагалось загодя отсеивать людей, способных выкинуть эдакий фортель. Если именно так и случилось, то у корабля было куда больше трудностей, чем сперва можно было подумать. Они тут говорят, что влюбиться в кого-то — это все равно как если бы тебе в голову запала мелодия, под которую ты не можешь перестать свистеть. И даже больше того, я слыхала, что в таких случаях, как у Линтера, туземцы столь же далеки от любви к конкретному человеку, как Линтер — от посвистывания под навязчивую мелодию в своей голове.

Я вдруг разозлилась. На Линтера и на корабль.

— Я думаю, это обернется большими неприятностями не только для тебя, но и для нас… для Культуры, а также и для этих людей. Это крайне эгоистичный и рискованный поступок. Если тебя поймают, если они узнают… это зародит в них паранойю, и они будут настроены враждебно при всяком новом контакте, безразлично — по их собственной инициативе или по чьей-то еще. Ты можешь заставить их… ты сделаешь их безумцами. Ты заразишь их этим.

— Но ты сказала, что они уже безумны.

— То, что ты сделаешь, оставит тебе лишь очень мало шансов прожить полный срок твоей жизни. Пусть даже эти шансы реализуются, и ты проживешь века. Как ты им это объяснишь?

— К тому времени они уже наверняка разработают препараты, предотвращающие старение. Впрочем, я всегда могу переселиться в другое место.

— У них не будет таких препаратов еще как минимум полвека; или даже в течение столетий, если их прогресс замедлится. Даже без всякого Холокоста. Уфф… да посмотри ты вокруг. Ты сделаешься беглецом, дезертиром. Станешь вечным чужаком. Ты всегда будешь на своей собственной стороне. Ты точно так же будешь отрезан от них, как и от нас. Да блин же, ты всегда будешь только собой! — Я заговорила громче и оперлась одной рукой на книжную полку. — Читай книги, сколько влезет, ходи на концерты, в театры, в оперу, смотри кино, забивай себе голову всем этим дерьмом. Ты не станешь одним из них. Ты всегда будешь смотреть на них глазами человека Культуры и думать мозгом человека Культуры; ты не можешь… не можешь просто взять и отбросить все это в сторону, притвориться, что этого никогда не было с тобой. — Я топнула ногой. — Во имя всех богов, Линтер, ты просто неблагодарная скотина!

— Послушай, Сма, — сказал он, поднявшись из кресла. Он сгреб в охапку бокал пива и прошелся по комнате, то и дело выглядывая из окон. — Никто из нас ничего Культуре не должен. Ты это знаешь. Долги, обязанности, ответственность, все такое… об этом должны заботиться такие люди, как они, а не такие, как я. — Он повернулся ко мне. — Не такие, как мы. Ты делаешь то, что хочешь. Корабль делает то, что хочет. Я делаю, что хочу. Все в порядке. Просто дай всем делать то, что они сами хотят, ладно? — Он оглянулся в маленький дворик и допил пиво.

— Ты хочешь быть одним из них, но не хочешь подчиняться тем же обязательствам, что они.

— Я не сказал, что хочу стать одним из них. Чтобы… чтобы сделать то, на что я решился, я должен был пожелать каких-то обязанностей, но эти обязанности не имеют ничего общего с тем, о чем размышляет звездолет Культуры. Во всяком случае, они обычно не склонны об этом думать.

— А что, если Контакт решит устроить нам сюрприз и заявится сюда?

— Я в этом сомневаюсь.

— Я тоже. Именно поэтому я думаю, что это может случиться.

— А я так не думаю. Хотя это не помешало бы нам, а вовсе не другой стороне. — Линтер обернулся и взглянул на меня. Но в то мгновение я совсем не готова была пререкаться.

— Однако, — продолжил он после паузы, — Культура обойдется без меня. — Он внимательно изучал донышко своего бокала. — Должна обойтись.

Я помолчала минуту, пока телевизор сам собой переключался с канала на канал.

— Ты вообще о чем? — спросила я решительно. — Ты можешь без всего этого?..

— Легко, — засмеялся Линтер. — Послушай, ты что, думаешь, что я не мог бы…

— Нет. Это ты послушай меня. Как долго, по твоему мнению, это место пробудет в своем теперешнем состоянии? Десятилетие? Два? Разве ты не можешь прикинуть, как разительно здесь все переменится… ну, скажем, в следующем веке? Мы так привыкли, что вокруг все неизменно, что общество и технологии — ну, по крайней мере, технологии, доступные по первому же требованию — за всю нашу жизнь меняются лишь незначительно… Я не знаю, кто из нас сумел бы тут долго выдержать. Я даже думаю, что на тебе это скажется в куда большей мере, чем на местных. Они привыкли меняться. Они привыкли, что перемены происходят быстро. Хорошо, пусть даже тебе нравится их нынешний образ жизни, но что случится в будущем? А что, если 2077-й будет отличаться от теперешнего года, как тот — от 1877-го? Это вполне может быть закатом Золотого Века, преддверием мировой войны… или нет? Как ты думаешь, велика ли вероятность, что status quo — нынешнее превосходство Запада над странами третьего мира — сохранится? Я тебе обещаю: подожди до конца века — и ты ощутишь страшное одиночество, ужас и изумление, почему они покинули тебя. Ты будешь терзаться самой жестокой ностальгией по нынешней эпохе, ведь ты будешь помнить их куда лучше, чем любой из них, а вспомнить что-то предшествующее ей — не сможешь.

Он стоял и смотрел на меня. По телевизору показали (черно-белый) балет, потом какое-то интервью с участием двоих белых мужчин, отчего-то показавшихся мне американцами (и странную, типично американскую картину), потом викторину, потом шоу кукол (изображение вновь стало монохромным). На куклах были стринги. Линтер опустил бокал на каменную подставку и, подойдя к аудиосистеме, стал возиться с проигрывателем. Я задумалась, какие еще достижения жителей этой планеты все-таки прошли мимо меня незамеченными.

Какое-то время картинка на экране оставалась неизменной. Передача показалась мне знакомой. Даже больше того, я была вполне уверена, что уже видела ее. Это была пьеса, написанная уже в этом веке… американским писателем, но я… (Линтер сел на свое место, и зазвучала музыка — Четыре времени года).

Да. Послы Генри Джеймса[25]. Телепостановка, которую я видела на канале ВВС в Лондоне… или, может быть, в записи на борту корабля. Я не могла сказать точно. Я помнила только сюжет — в общих чертах — и сеттинг; но оба они казались столь подходящими к нашей с Линтером маленькой беседе, что я вдруг усомнилась — не следит ли за нами эта тварь наверху? Вполне могла бы, если хорошенько подумать. Ему было бы это нетрудно — корабль мог изготовить шпионские устройства столь миниатюрные, что серьезным препятствием для устойчивости камеры стало бы броуновское движение. Была ли пьеса своего рода подсказкой сверху?

Пока я думала об этом, пьеса сменилась рекламой дезодорантов.

— Я уже говорил тебе, — тихо сказал Линтер, прерывая мои размышления, — что я реалистично оцениваю свои шансы. Ты что, считаешь, что я не думал об этом раньше — много раз? Это не внезапное решение, Сма. Я ощутил его в себе в самый первый день по прибытии, но я подождал несколько месяцев, никому ничего не говоря, чтобы обрести уверенность. Это место я искал всю свою жизнь. Я получил здесь все, о чем всегда мечтал. Я всегда знал, что узнаю это место, когда найду его. И я нашел. — Он покачал головой. Мне показалось, что ему стало грустно. — Я остаюсь, Сма.

Я заткнулась.

Мне казалось, что вопреки всему тому, что он только что сказал, он на самом деле не задумывался, как может перемениться лик планеты за время его жизни — а дни его, вероятно, все же будут долги. Но я не хотела слишком быстро и жестко давить на него.

Я приказала себе расслабиться и пожала плечами.

— Как бы там ни было, мы не можем предсказать, что собирается делать корабль и каковы будут их решения.

Он кивнул, взял салфетку с подставки и скомкал ее в ладони. По комнате, точно пронизанная солнечными бликами вода, струилась музыка. Точки превращаются в линии, те сплетаются в прихотливом танце.

— Я знаю, — сказал он, все еще глядя сквозь толстое стекло, — что это покажется безумным… но я… но мне просто нужно быть в этом месте.

Он вроде бы впервые посмотрел на меня без сердитого вызова или деланного хладнокровия.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала я, — но я не могу принять это в точности так, как ты… может, я просто более недоверчива по природе, чем ты… И хотя тебе, кажется, куда больше интересны все вокруг, чем ты сам… ты воображаешь, будто они не способны достичь принципиально иного уровня понимания проблемы, нежели ты. — Я вздохнула, подавив смешок. — Я имею в виду, что ты надеешься… изменить свое собственное сознание.

Линтер помолчал какое-то время, продолжая всматриваться в глубины цветного стекла.

— Может, мне это удастся, — он пожал плечами. — Может быть.

Он задумчиво посмотрел на меня и вдруг закашлялся.

— Корабль говорил тебе, что я побывал в Индии?

— В Индии? Нет. Не сказал.

— Я там провел несколько недель. Я не докладывал Капризному о своих перемещениях, но он, конечно, все знает.

— Зачем? Почему тебе захотелось туда съездить?

— Мне хотелось увидеть это место, — сказал Линтер, рывком подавшись вперед и продолжая комкать салфетку. Потом он положил ее на подставку и стиснул ладони. — Это было… так красиво. Так красиво. Если у меня и оставались какие-то сомнения, то они растаяли там.

Он глянул на меня, и его лицо вдруг стало открытым, просветлело и выразило крайнюю сосредоточенность. Он широко развел руки и вытянул пальцы.

— Это так контрастировало со всем, что…

Он огляделся по сторонам, как бы в бессилии передать глубину своих чувств.

— Этот свет… огни… свет и тень всего этого… Грязь и мерзость. Калеки с распухшими от голода животами. Вся эта немыслимая бедность, из которой рождается такая красота… Простая девчонка из калькуттских трущоб показалась мне немыслимо хрупким цветком, как если бы… я… сперва тебе не верится, что среди нищеты и гор отбросов… и ничто ее не запачкало, не запятнало ее красоты… это было как чудо, как откровение.

И ведь ты понимаешь, что она будет такой от силы пару лет, что проживет она всего несколько десятилетий, что она безобразно растолстеет и родит шестерых детей, а потом станет морщинистой старухой… Чувство, и воплощение, и все это ошеломляет… — Его голос снизился до шепота, и он взглянул на меня беспомощно, почти уязвленно. В эту минуту мне следовало бы отпустить самый красноречивый и беспощадно-резкий комментарий из всех. Но именно в ту минуту я не смогла этого сделать.

И я осталась сидеть в молчании, а Линтер продолжал:

— Я не знаю, как это объяснить. Здесь средоточие жизни. Я жив. Если б я умер вчера, то вся моя жизнь стоила бы этих нескольких месяцев, что я провел тут. Я понимаю, что, оставаясь здесь, иду на риск, но в том-то все и дело. Я знаю, что могу столкнуться с одиночеством и ужасом. Я даже склонен полагать, что так и случится. Я жду этого. Но — опять-таки — оно того стоит. Одиночество стоит всего остального! Мы ждем, что все тут будет так, как мы себе придумали. Но эти люди не укладываются в наши схемы. Они творят добро и на каждом шагу смешивают его со злом. И это дарит им смысл жизни. Им интересно жить. Перед ними открываются неизведанные возможности… Эти люди понимают истинный смысл трагедии, Сма. Они не играют ее. Они проживают ее. А мы — аудитория. Мы сидим и смотрим.

Он сидел, глядя куда-то в сторону, а я не могла отвести от него глаз. Огромный город шумел далеко под нами, солнечный свет уходил из комнаты, когда облака пробегали над нами, и снова возвращался в комнату, а я думала: Ах ты ублюдок, ах ты бедняга, они все-таки достали тебя.

Вот мы, с нашим сказочным ОКК, нашей превосходящей разумение машиной, способной извести под корень всю их цивилизацию или слетать до Проксимы Центавра и обратно, обернувшись меньше чем за сутки; напичканной технологиями, рядом с которыми их бомбы, испепеляющие города, не более чем шутихи для фейерверка, а их суперкомпьютеры — все равно что калькуляторы; с кораблем, близким к сублимации[26] в своей всепроникающей мощи и неутолимой жажде познания… Вот мы на этом корабле, среди всех этих модулей, платформ, спутников, катеров, дронов и «жучков», просеивающих планету сквозь самое тонкое из сит, вынюхиваем их самые большие секреты, их самые тайные мысли, подглядываем за их величайшими достижениями, подчиняем себе их цивилизацию так безоговорочно, как не смог еще ни один захватчик за всю их историю, и глазом при этом не моргнув на все их ничтожные вооружения; исследуем их историю, искусство и культуру стократ тщательней, чем всю их зашедшую в тупик науку, а религии и политику — так, как доктор мог бы изучать симптомы болезни… и несмотря на все это, на всю нашу мощь, все наше превосходство в науке, технологии, мышлении и поведении, — передо мной сидит этот несчастный сосунок, плененный и разоруженный теми, кто понятия не имеет о его существовании; покоренный ими, околдованный ими, совершенно беспомощный. Эту бесчестную победу варвары будут славить в веках.

Нельзя сказать, что я пребывала в существенно лучшем положении. Мне, может, и хотелось совершенно иного, чем Дервлею Линтеру, но сомнения мои были чересчур сильны, чтобы я могла настаивать на своем. Мне не хотелось уходить. Я не желала оставлять их наедине с собой, обезопасить от нашего влияния, чтобы они успешно пожрали самих себя. Я стремилась к максимально заметному вмешательству. Я хотела перетряхнуть это место так основательно, что Лев Давидович[27] мной гордился бы.

О, как я мечтала, чтобы все эти генералы хунт наложили в штаны, осознав вдруг, что будущее — говоря земными словами — будет красным. Ярко-красным.

Конечно, корабль и меня считал сумасшедшей. Возможно, он предположил, что мы с Линтером друг друга каким-то образом обезвредим. И оба выздоровеем.

Ибо Линтер не хотел делать ничего, а я хотела совершить тут все, что только возможно. Корабль — учитывая советы, которые давали ему прочие Разумы, — склонялся, вероятно, к позиции Линтера в большей степени, чем к моей, но это тем более означало, что мы не можем оставить его здесь. Он всегда будет источником неопределенности, маленькой бомбой с часовым механизмом, тикающим в самом сердце контрольного эксперимента по невмешательству, который, скорее всего, будет начат на Земле. Потенциальное орудие радикального вмешательства, готовое, в согласии с принципом Гейзенберга, сработать в любой момент.

Я больше ничего не могла сделать для Линтера. Разве что дать ему поразмыслить над тем, что я сказала. Дать ему понять, что не только корабль считает его дураком и эгоистом. Как знать, вдруг это окажет на него какое-то воздействие.

Я попросила его покатать меня на «Роллс-Ройсе» по Парижу, потом мы роскошно поужинали на Монмартре и в конце концов оказались на Левом берегу, пройдя через лабиринт бесчисленных улочек и перепробовав немыслимое число вин и других напитков. У меня был номер в «Жорже», но я осталась с Линтером на ночь — просто потому, что это казалось мне самым естественным в той ситуации. Особенно учитывая, сколько я выпила. Той ночью мне все равно требовалось кого-то обнять. Крепко-крепко.

Наутро, когда мне надо было ехать в Берлин, мы оба выказали примерно одинаковое замешательство, но все же расстались друзьями.

3.3 Арестован и в плотной проработке

Есть что-то исключительно своеобразное в самой идее города, ключевой для понимания такой планеты, как Земля, и, среди прочих, той части существовавшей тогда групповой цивилизации (Еще один сложный случай. Госпожа Сма по-прежнему использует термины, которым нет точного соответствия в английском. — Примеч. дрона.), которая зовется Западом. Мне кажется, что эта идея достигла апофеоза и обрела наилучшее материальное воплощение в Берлине во времена Стены.

Я, пожалуй, испытываю некое подобие шока, когда мне доводится переживать что-то так глубоко; впрочем, я не могу ручаться за это, даже в относительно зрелую пору среднего возраста, но тем не менее должна сразу оговорить, что все, содержащееся в моей памяти относительно поездки в Берлин, не может быть упорядочено в какой бы то ни было хронологической или фактологической последовательности. Единственным мне оправданием может быть то обстоятельство, что сам Берлин был столь аномален — и столь ужасно показателен и символичен, — что выглядел поистине нереальным; увеличенный до гротескных масштабов и перенесенный в реальный мир (в мир Realpolitik[28], говоря точнее) Диснейленд, интегрированный в него так прочно, что послужил центром кристаллизации для всего, что эти люди умудрились изготовить, сокрушить, восстановить, чему поклонялись и что осуждали в своей истории; место это делало вызывающе прозрачными причины всего вышеназванного, придавая ему вместе с тем в каждом случае многогранное, оригинальное обоснование. Это была сумма всех слагаемых, ответ, утверждение, которое ни один город людей в здравом уме не пожелало бы иметь на своей территории. Я говорила, что мы больше всего интересовались земным искусством; ну так что же, Берлин был шедевром в своем роде, своеобразным эквивалентом самого корабля.

Я помню, как бродила по городу днем и ночью, глядя на дома, стены которых до сих пор носили следы пуль, выпущенных в войну тридцатидвухлетней давности. Ярко освещенные, переполненные людьми, но удручающе заурядные офисные здания имели такой вид, будто их обдували пескоструйным аппаратом, только песчинки в нем были размером с теннисный мяч. Полицейские участки, жилые кварталы, церкви, парковые ограды, да и зачастую сами тротуары несли все те же стигматы древней жестокости, знаки насилия, выполненные металлом на камне. Я могла прочесть отметины на этих стенах, реконструировать по ним события того или иного дня, или его полудня, или же конкретного часа, а иногда и нескольких минут. Вот здесь излился пулеметный огонь, оставив светлые выемки, будто проеденные кислотой. Более тяжелые орудия оставляли следы, походившие на царапины мотыгой по льду; а здесь рвались кумулятивные и кинетические заряды, оставляя в камне цепочки дыр с зазубренными краями, наскоро заложенные впоследствии кирпичной кладкой. Вот тут взорвалась граната, и осколки ее разлетелись повсюду вокруг, оставив маленькие кратеры в тротуаре и сделав щербатой стену (или нет? Иногда камень оставался нетронутым в одном направлении, как если бы стреляли шрапнелью, для которой существует своего рода «область тени», но более вероятным казалось мне, что это солдат в миг смерти оставил такой вот отпечаток своего тела на городском камне).

В одном месте все эти отметины (на арке железнодорожного моста) были странно и дико перекошены, как бы намотаны на одну сторону арки, устремляясь к ее подножию и затем выходя наружу уже на другой стороне. Я стояла и смотрела, дивясь этому, потом поняла, что около трех десятилетий назад солдат-красноармеец, вероятно, упал здесь, приняв на себя очередь из дома на другой стороне улицы… Я повернулась и даже смогла определить, из какого окна его застрелили…

Я ездила в обслуживавшейся специалистами из Западного Берлина подземке за Стену, с одного конца Западного Берлина на другой, со станции «Халлешес Тор» до «Тегеля». На станции «Фридрихштрассе» можно было выйти из вагона и перейти в Восточный Берлин, однако остальные станции в восточной части города были закрыты; охрана с полуавтоматическими ружьями дежурила на пустынных платформах, следя за перемещением поездов, жуткий синеватый свет потолочных ламп заливал эти пространства, выглядевшие декорациями для какого-то фильма, и под напором струи воздуха, которую гнал перед собой состав, разлетались во все стороны старые газеты, загибались уголки древних плакатов, расклеенных по стенам станций. Я совершила такую поездку дважды, во второй раз — чтобы убедиться, что мне все это не привиделось. Другие пассажиры, впрочем, выглядели как обычно — как предельно вымотавшиеся зомби, если быть точной; так всегда выглядят пассажиры подземки.

Было что-то невыразимо жуткое в этой призрачной пустоте, которая подчас окутывала город. Хотя Западный Берлин был окружен со всех сторон, он тем не менее казался большим, полным парков, деревьев, озер — их тут было больше, чем во многих других городах, — все это даже в сочетании с тем фактом, что люди продолжали покидать город, выезжать из него десятками тысяч ежегодно (невзирая на все налоговые льготы и гранты, которые должны были этому воспрепятствовать), не означало, что в нем не осталось того духа высокоразвитого капитализма, который был вездесущим в Лондоне и все-таки ощущался в Париже. Здесь просто отсутствовало столь же очевидное стремление застраивать и перестраивать. Город был полон обстрелянных зданий, широких пустот, в местах бомбежек руины подчас тянулись до горизонта, дома стояли пустые, темные, без крыш и оконных стекол, будто громадные корабли, оставленные командой в море сорной травы. Рядом с элегантной Курфюрстендамм эти ничейные земли, владения хаоса выглядели произведениями какого-то бессмысленного искусства, подобными аккуратно сколотому шпилю Мемориальной церкви Кайзера Вильгельма, высившейся в конце Курфюрстендамм, будто дорогостоящий архитектурный каприз, замыкавший перспективу аллеи молодых деревьев. Даже две системы городского железнодорожного транспорта были устроены так, что их работа только оттеняла чувство нереальности происходящего, навеваемое городом, ощущение постепенного соскальзывания из одной вселенной в другую. Вместо того, чтобы функционировать каждая на своей стороне, Восточная, или S-bahn[29], проходила через весь город над землей, а Западная, или U-bahn[30], — под землей. В обслуживаемом западной администрацией метрополитене были станции-призраки, располагавшиеся территориально в Восточном Берлине, а принадлежавшая восточной администрации городская электричка проезжала через заброшенные, поросшие сорняками платформы в западной части города. Впрочем, для обеих не существовало Стены — ведь пути S-bahn были проложены поверх нее. Но и S-bahn иногда уходила под землю, а U-bahn — выныривала на поверхность. Чтобы еще усилить впечатление, скажу, что ощущения многослойной реальности дополнительно подпитывались одновременным присутствием двухэтажных автобусов[31] и поездов. В таком месте, как Берлин, идея закрыть полотнищами весь Рейхстаг[32], точно обмотав его в саван, казалась ничуть не более удивительной, чем сам город.

Однажды мне взбрело в голову выйти на «Фридрихштрассе» и пройти через КПП «Чекпойнт Чарли»[33] на Восток. Конечно, в этом месте время тоже как будто остановилось, — многие здания и даже дорожные указатели были покрыты толстым слоем пыли, точно к ним никто не прикасался за эти тридцать лет. В восточной части города работали магазины, принимавшие к оплате только иностранную валюту. Собственно, они не всегда были похожи на обычные магазины; создавалось впечатление, что какой-то бизнесмен-сумасброд из загнивающего полусоциалистического будущего попытался устроить в капиталистическом магазине конца двадцатого века ярмарку — но, лишенный всякого воображения, потерпел неудачу.

Но это меня не убеждало. Еще не убеждало. Я была потрясена. Неужели вот этот фарс, глупая и смешная попытка имитировать Запад — с которой они, впрочем, тоже не справились, — и есть все, что местные жители смогли построить на пути к социализму? Да уж, должно быть, есть в их природе что-то настолько неправильное, столь фундаментально ошибочное, что даже кораблю не под силу его обнаружить; некое генетическое отклонение, означающее, что им не суждено жить и работать вместе, не чиня друг другу препон и бессмысленного вреда; не суждено прекратить эти жуткие, уродливые, кровавые распри и дрязги. Что ж, пожалуй, при всем нашем могуществе мы бессильны им помочь.

Это ощущение постепенно сгладилось. Не стоило и доказывать самой себе, что это была всего лишь минутная, хотя и нежелательная на столь ранней стадии аберрация. Их история не так уж далека от главной последовательности, они шли путем, который до них преодолели тысячи других цивилизаций, и нет сомнений, что все эти бесчисленные нелепости и несчастные случаи — не более чем общие пороки детства. И, уж конечно, наблюдая их, любой даже самый достойный, внутренне сдержанный, рассудительный и человечный наблюдатель порой готов будет возопить от горя.

Была своеобразная ирония судьбы в том, что в этой, с позволения сказать, коммунистической столице все только и думали, что о деньгах; по крайней мере дюжина людей в восточной части города подходила ко мне с предложением обменять валюту.

— Вы имеете в виду качественный или количественный обмен? — спрашивала я, натыкаясь на недоуменные взгляды.

— Деньги умножают бедность, — сообщала я им. Черт, да это изречение должно быть выгравировано над дверями ангара в каждом ОКК.

Я оставалась там в течение месяца и успела посетить все туристические достопримечательности, объездила город на поезде, автобусе и автомобиле, обошла его пешком вдоль и поперек, плавала на лодке и ныряла на Хафеле[34], скакала на лошади через Грюнвальдский лес и Шпандау.

С разрешения корабля, я покинула город по гамбургской дороге. Шоссе петляло между деревенек, многие из которых навеки застряли в пятидесятых. А иногда и в 1850-х. Трубочисты в высоких черных шляпах ездили на велосипедах и носили на плечах большие черные щетки, походившие на огромные закопченные ромашки, выросшие где-то в великанском саду. В своем большом красном «Вольво» я чувствовала себя богатой задавакой.

Следующей ночью у берега Эльбы я оставила машину на обочине. Модуль появился из тьмы, черный на черном, и отвез меня на корабль, находившийся в это время над Тихим океаном. Он изучал передвижения стаи кашалотов внизу прямо под ним и отслеживал эффекторами изменения в их огромном, объемом в несколько баррелей, мозгу, пока они пели свои песни.

Глава 4

Ересиарх

4.1 Особое мнение

Мне следовало бы умолчать о поездке в Париж и Берлин в разговорах с Ли'нданом, но я не смогла. Я парила в зоне невесомости в компании нескольких других людей, обсыхая после купания в корабельном бассейне. Собственно, я говорила со своими друзьями — Рогрес Шасапт и Тагмом Локри, но тут появился Ли и стал жадно прислушиваться.

— А-а, — сказал он, подлетев сверху, чтобы наставительно помахать пальцем у меня перед носом. — Вот.

— Что?

— Этот памятник. Я его так и вижу. Я думаю только о нем.

— Ты имеешь в виду Мемориал Депортации в Париже?

— Я говорю о пизде.

Я покачала головой.

— Ли, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Да он просто хочет тебя трахнуть, — сказала Рогрес. — Он прямо зачах в твое отсутствие.

— Нет, — сказал Ли, запустив большой водяной пузырь в Рогрес. — Я вот о чем говорил: большинство памятников напоминают иглы, кенотафы, колонны. А тот, что видела Сма, похож на пизду. Он и построен-то в месте, где расходятся два рукава реки. Будто на лобке. Из этого, а также по общему мироощущению, выказываемому Сма, можно сделать вывод, что, занимаясь всей этой фигней на службе у Контакта, Сма просто подавляет свою сексуальность.

— Я никогда об этом не задумывалась, — сказала я.

— Если говорить начистоту, Дизиэт, то тебе только и нужно, чтобы тебя оттрахала целая долбаная цивилизация, вся эта гребаная планета. Думаю, что это делает тебя хорошим оперативником Контакта, однако если это все, что тебе надо от жизни, то…

— Ли, — прервал его Тагм, — здесь только для того, чтобы загореть получше.

— …но я считаю, — как ни в чем не бывало продолжал Ли, — что подавлять какие бы то ни было свои желания неразумно. Если все, чего тебе хочется, это хороший перетрах, — Ли сказал это по-английски, — то, значит, хороший перетрах — это все, что ты должна получить, а конфронтация с сеятелями смерти, размножившимися на временном жизнеобеспечении в тихой заводи на этом каменном шарике, бессмысленна.

— Я по-прежнему считаю, что это тебе в первую очередь нужен хороший перетрах, — сказала Рогрес.

— Вот именно! — воскликнул Ли, широко раскинув руки, с которых тут же покатились водяные капли, неуверенно подрагивавшие в антигравитационном поле. — Я ведь этого и не отрицал.

— Прямо Мистер Естественность, — кивнул Тагм.

— А что плохого в том, чтобы вести себя естественно? — возразил Ли.

— Но я помню, как в один прекрасный день ты заявил, что все проблемы человечества проистекают от того, что оно себя все еще ведет слишком естественно, чураясь ограничений цивилизации, — сказал Тагм и повернулся ко мне. — Запомни это: Ли может менять свои геральдические цвета даже быстрей, чем ОКК.

— Есть естественное поведение и… естественное поведение, — сказал Ли. — Я цивилизованный человек от природы, а они по природе своей варвары. Следовательно, я вправе вести себя естественно, а они — нет. Но мы уходим от основной темы. Что бы мне хотелось сказать, так это что у Сма явно какие-то психологические проблемы, а я — единственный человек на борту этой машины, кто имеет некоторое представление о принципах фрейдистского психоанализа. Так что если кто и способен ей помочь, то это только я.

— С твоей стороны очень мило предложить свои услуги, — сказала я Ли.

— Как сказать, — отмахнулся Ли.

Он уже стряхнул с себя большую часть капель, и они поплыли в нашу сторону, а он — в противоположную, к дальней оконечности зала нулевой гравитации.

— О, Фрейд… — насмешливо фыркнула Рогрес, как будто это слово было чем-то вроде джамбла[35].

— Язычница! — возгласил Ли, выпучив глаза. — Я догадался: твои культурные герои — Маркс и Ленин.

— О нет, я единственная истинная ученица самого Адама Смита, — проворчала Рогрес. Она закувыркалась в воздухе, выполняя неспешные упражнения, делавшие ее похожей на геральдического орла.

— Дерьмо, — с отвращением сплюнул Ли (в буквальном смысле слова, — я видела капли его слюны).

— Ли, у тебя самые ветвистые рога на этом корабле (Госпожа Сма путается в лексемах британского и американского вариантов английского языка. Следовало бы выразиться примерно так: «Ты самый похотливый самец на этом корабле». — Примеч. дрона.). — сказал Тагм. — И если кому и нужен психоаналитик, так это тебе. Твоя зацикленность на сексе — не просто…

— Кто зациклен на сексе? Я? — сказал Ли, возмущенно стукнув себя в грудь и откинув голову. — Ха! — Он расхохотался. — Послушай, — он с некоторым трудом принял позу, которая на Земле могла бы сойти за позу лотоса, если бы здесь был пол, чтобы на него усесться, и положил одну руку на бедро, другую обличающим жестом вытянув перед собой. — Это вы зациклились на сексе. Вы знаете, сколько в английском языке слов для полового члена? Или вагины? Сотни! Сотни! А сколько у нас? Одно! Одно для каждого органа, причем (Слово, употребленное здесь Сма, имеет значение, как раз промежуточное между «обычным» и «особенным». Выбирайте сами. — Примеч. дрона.), употребляемое также и в анатомической лексике. И ни одно из них не имеет ругательного значения. Все, что я делаю, так это пытаюсь обогатить наш словарный запас. С готовностью, исследовательским интересом и дотошностью. Что в этом дурного?

— Ничего особенного, — ответила я, — но существует грань, за которой интерес переходит в болезненное пристрастие, и я думаю, большинство людей сочли бы такое пристрастие предосудительным, поскольку оно уменьшает вариативность и гибкость поведения.

Ли, мало-помалу дрейфовавший в направлении от нас, яростно закивал.

— Я только скажу, что одержимость вариативностью и гибкостью — одна из вещей, которые делают так называемую Культуру столь скучной.

— Ли тут основал Общество Скуки, пока тебя не было, — с усмешкой объяснил мне Тагм. — Пока что он единственный его член.

— Все в порядке, — сказал Ли, — и, между прочим, я уже изменил название тайного общества на Лигу Тоски. Да, скука — это прискорбно обойденный вниманием аспект жизни в такой псевдо-цивилизации, как эта. Хотя сперва я считал, что людям, изнывающим от скуки, может показаться любопытным собраться вместе — просто так, от нечего делать, — но теперь осознал, что истинно значимый и глубокий опыт состоит в том, чтобы валять дурака от скуки в полном одиночестве.

— Ты думаешь, в этом вопросе нам нечему поучиться у землян? — спросил Тагм. Помолчав, он развернулся к ближайшей стене и сказал, обращаясь к ней: — Корабль, включи вентиляцию, пожалуйста.

— Земля — планета, порабощенная скукой, — веско сказал Ли. Из одного конца зала потянул свежий ветерок, дувший в направлении противоположной стены. Мы дрейфовали под этот бриз.

— Земля? Скукой? — переспросила я. Моя кожа постепенно высохла.

— Ну а чего ты ожидала от планеты, где негде ногу поставить, не опасаясь пнуть кого-нибудь, кто в этот момент отбирает у другого жизнь, или же рисует, или же сочиняет музыку, или продвигает вперед науку, или подвергается пыткам, или совершает самоубийство, или гибнет в автокатастрофе, или скрывается от полиции, или страдает от какой-то непонятной болезни, или же…

Мы приближались к мягкой, пористой стене, поглощавшей ветер («Как меня тошнит от этих стен…» — со смешком пробормотала Рогрес). Трое из нас оттолкнулись от нее и, вежливо расступившись, пропустили Ли, все еще движущегося в противоположном направлении, головой к стене. Рогрес наблюдала за ним с любопытством пьяницы-естествоиспытателя, изучающего перемещения мухи по ободку опустевшего бокала с выпивкой.

— … или же просто идет ко всем чертям.

— Как бы ни было, — сказала я, когда мы поравнялись, — разве может все это вызывать скуку? Очевидно ведь, что там происходит столько…

— Все это крайне утомительно и скучно. Чрезмерно скучная вещь не может быть интересна, кроме как в определенном академическом смысле. По определению, никакое место не является скучным, если ты в состоянии как следует порыться там в поисках того, что, может статься, тебя заинтересует. Но если какое-то место не вызывает никакого интереса, абсолютно никакого интереса, то где-нибудь существует и его полная противоположность, квинтэссенция всего интересного и нескучного. — Ли оттолкнулся от стены. Мы замедлились, остановились и полетели обратно, то есть — теперь — вниз. Рогрес помахала Ли, пролетая мимо него.

— Ну, — сказала я, — выходит, на Земле — позволь мне называть ее истинным именем — на Земле, где все это происходит, столько всего интересного, что это даже вызывает у тебя скуку. — Я прищурилась. — Так следует тебя понимать?

— Типа того.

— Ты совсем сбрендил.

— А ты невыносимо скучна.

4.2 Разговор со счастливой идиоткой

Я говорила с кораблем о Линтере на следующий же день после того, как увиделась с ним в Париже, и еще несколько раз — позже; не думаю, что в моих словах сквозила хоть какая-то надежда на то, что этот человек способен переменить свое решение. Когда мы беседовали о нем, голос корабля казался мне скорее Подавленным.

Разумеется, корабль мог бы при желании сделать все эти аргументы чисто теоретическими, просто взяв и похитив Линтера. Чем больше я раздумывала над такой возможностью, тем крепче становилась моя уверенность в том, что корабль послал шпионить за ним микродронов или «жучков»; впервые такая догадка мелькнула у меня, когда он сказал, что, хотя выходил наружу без терминала, Капризному тем не менее должно быть известно его местонахождение. Я подозревала, что эта штука подглядывает за всеми нами, хотя, будучи прямо спрошен, корабль отрицал это (вообще говоря, если уж ОКК пожелает уклониться от разговора, то вам покажется, что нет в Галактике существа более изворотливого и скрытного; так что о прямом ответе, конечно, не могло идти и речи (Думаю, что такая привычка ужасно раздражает, но она сама с этим не соглашается. — Примеч. дрона.), так что делайте собственные выводы).

Ничто не могло быть для корабля проще, чем накачать Линтера наркотиками или послать дрона оглушить его, а потом запихнуть в спасательный модуль. С технической точки зрения.

Я даже предположила как-то, что его можно было бы просто заместить — ну, вы знаете все эти исчезновения в лучах света, как в сериале Звездный путь, о котором корабль без хохота и говорить не мог (Госпожа Сма путает передачу материи (!) с межпространственным замещением ею индуцированной на расстоянии сингулярности. Я в шоке. — Примеч. дрона.). Но я не думала, что он и впрямь на такое пойдет.

Мне предстояло встретиться с кораблем еще раз — и нельзя сказать, что я была этим довольна; я знала, что его трудно уязвить как по части интеллектуальных способностей, так и относительно физически проявляемой мощи, но для корабля возможное похищение Линтера стало бы лишним признанием того, что в остроумии он человека превзойти не может. Не было сомнений, что он сделает все возможное, чтобы заручиться всеми возможными оправданиями такого поступка, если уже не озаботился такой задачей; и, конечно, справится с ней — ведь в отсутствие других Разумов ни о каком созыве кворума, который мог бы дать ему шанс уйти от ответственности, речи не шло. Но он, пожалуй, потеряет лицо. А ОКК могут быть настроены исключительно злопыхательски. Так что Капризный серьезно рисковал стать мишенью для насмешек всего флота Контакта на несколько месяцев, это в лучшем случае.

— Ты пришел к какому-то решению насчет всего этого?

— Я обдумываю все варианты, — кисло ответил корабль. — Но не думаю, что я на это пойду. Даже в качестве отчаянной меры.

Мы всей гурьбой недавно посмотрели Кинг-Конга и теперь сидели в бассейне, перекусывая снеками из казу[36] и запивая их французскими винами (виноград, конечно, был выращен на корабле, но, согласно данным статистического анализа, вино было ближе к классическим образцам, чем какое бы то ни было из доступных нам на Земле, как он нас убедил… всех, кроме меня). Я размышляла о Линтере и в конце концов отважилась спросить у автономного дрона, какие планы разработаны на тот случай, если ситуация обернется наихудшим образом (Вообще-то Сма обращалась в тот момент к управляемому кораблем подносу с напитками, но она сама решила, что было бы глупо рассказывать, как она разговаривала с подносом. — Примеч. дрона.).

— Отчаянной меры?..

— Не знаю, как сказать… Можно было бы, допустим, следить за ним до тех пор, пока местные не обнаружат, что он не один из них — скажем, в больнице. Потом устроить там… маленький ядерный взрыв.

— Что?

— Они бы об этом такого насочиняли… назвали бы это Взорванной Тайной.

— Ты серьезно?

— Вполне. Что изменится в этом зоопарке — там, на планете — от еще одного акта бессмысленной жестокости? Это было бы вполне логично. Попал в Рим? Так сожги его[37].

— Ты ведь это на самом деле не всерьез, правда?

— Сма, да за кого ты меня принимаешь? Конечно же, не всерьез!!! Ты что, совсем того? Да к чертям собачьим моральные препоны: это было бы так некрасиво! Ты за кого меня держишь, в самом деле?!

И дрон оскорбленно удалился.

Я поболтала ногами в бассейне. Играл джаз тридцатых годов, в нереставрированной версии; были слышны все хрипы и щелчки оригинальной записи. Корабль сейчас как раз увлекался этой музыкой, а также грегорианскими хоралами, хотя совсем недавно (как раз в то время, когда я была в Берлине) пытался всех приобщить к Штокхаузену[38]. Я не испытывала особого сожаления, что пропустила период постоянных шатаний корабля от одного стиля к другому.

Кроме того, я узнала, что в мое отсутствие корабль послал во Всемирную службу ВВС открытку с просьбой пустить в эфир Странный случай в космосе[39] Дэвида Боуи «для доброго корабля Капризный и всех, кто на нем путешествует». (Это сделала машина, способная заглушить весь спектр электромагнитного излучения Земли трансляцией откуда-нибудь из окрестностей Бетельгейзе.) Ответа мы не получили. Кораблю эта проделка показалась забавной.

— О, а вот и Диззи. Она должна знать.

Я обернулась, увидев Рогрес и Джибард Альсахиль. Они уселись рядом со мной. Джибард была, как я вспомнила, подругой Линтера в год между отлетом с борта Неудачливого бизнес-партнера и прибытием на Землю.

— Привет, — сказала я, — что именно я должна знать?

— Что произошло с Дервлеем Линтером? — спросила Рогрес, окунув руку в бассейн. — Джиб только что вернулась из Токио и хотела повидаться с ним, но корабль пришел в раздражение и сказал, что не хочет говорить, куда тот запропастился.

Я посмотрела на Джибард. Она сидела, скрестив ноги, похожая на маленького гнома. На устах ее была сдержанная улыбка, но внутри чувствовалась каменная неподвижность.

— Почему ты думаешь, что я об этом что-то знаю? — спросила я Рогрес.

— Я слышала, что ты виделась с ним в Париже.

— Хм… ну да, да, я его встретила там. — Я в замешательстве воззрилась на световые узоры, которыми корабль украсил дальнюю стену; они постепенно становились ярче, в то время как основные источники света тускнели, что знаменовало наступление вечера на борту корабля (который постепенно сближал продолжительность наших суток с земной).

— Тогда почему он не вернулся на корабль? — спросила Рогрес. — Он поехал в Париж еще в самом начале операции. Почему он по-прежнему там? Он что, решил попросить политического убежища?

— Я провела там всего один день. Даже меньше. И я бы не хотела касаться его психического состояния… скажем так, он был счастлив.

— Тогда не говори ничего, — довольно невнятно пробормотала Джибард.

Я какое-то время смотрела на Джибард. Она продолжала улыбаться. Тогда я повернулась к Рогрес.

— Почему бы вам самим не навестить его?

— Мы пытались связаться с ним, — сказала Рогрес, кивнув в сторону своей спутницы. — Он не выходит на контакт. Даже с Джибард. Она пыталась это сделать как на планете, так и отсюда.

Джибард смежила веки. Я посмотрела на Рогрес в упор.

— Значит, он не хочет с ней разговаривать.

— Ты знаешь, — сказала Джибард, не открывая глаз, — я думаю, это потому, что мы не можем принять его образ действий. Я имею в виду… у женщин есть свое, женское, все эти… а у мужчин — все эти мачистские замашки… они считают себя вправе делать все, что им заблагорассудится, а мы — нет. Я хочу сказать, есть что-то, доступное им, но не нам. А там есть все, что им нужно, но нет кой-чего, что было бы нужно нам. Ну и вот. У нас нет этого… этих… и мы не можем вести себя на планете так же, как они. Думаю, загвоздка в этом. Давление. Удары судьбы. Разочарование. Я думаю, я даже слышала эти слова от кого-то. Но все это так безнадежно… я не знаю, кто здесь был бы в чем-то уверен. Я не знаю, что мне с этим делать, понимаешь?

Мы с Рогрес переглянулись. Некоторые лекарства делают тебя болтливой идиоткой.

— Я думаю, что тебе известно больше, чем ты можешь нам сказать, — заключила Рогрес. — Но я не собираюсь клещами вытягивать из тебя недостающие сведения.

Она улыбнулась.

— А знаешь что? Если ты мне не скажешь… я пойду к Ли и скажу ему, будто ты мне призналась, что влюблена в него и просто поддразниваешь его. Как тебе такое? Я пожалуюсь своей мамочке, а она сильнее, чем твоя. — Рогрес рассмеялась.

Она потянула Джибард за руку и заставила ее встать.

Они отошли подальше, Рогрес приходилось вести Джибард, и я услышала, как та сказала ей:

— Ты знаешь, я думаю, это потому, что мы не можем принять его образ действий. Я имею в виду… у женщин…

Мимо пролетел дрон, несущий пустые бокалы, и прогудел по-английски:

— Бормотушка Джибард[40]…

Я засмеялась и поболтала ногой в теплой воде.

4.3 Абляция[41]

Я провела несколько недель в Окленде, потом съездила в Эдинбург и вернулась на корабль. Еще пара человек спрашивала меня насчет Линтера, но как только в разговоре возникала выжидательная пауза, подразумевавшая, что мне стоит поделиться эксклюзивной информацией, я умолкала и отказывалась продолжать беседу. Тем временем Ли организовал кампанию протеста, требуя от корабля разрешить ему посетить планету без модификации внешнего облика. Он намеревался спуститься с горы пешком, предварительно высадившись на ее вершине. Он утверждал, что такое развлечение будет вполне безопасным, по крайней мере в Гималаях, ведь даже если его заметят, то примут за йети[42]. Корабль сообщил, что обдумает его предложение (что означало «нет, ни в коем случае»).

В середине июня корабль вдруг попросил меня слетать на денек в Осло. Линтер попросил его организовать встречу со мной.

Модуль высадил меня в лесу возле Сандвики[43] на рассвете. Я села на автобус, направляющийся в центр города, и вышла неподалеку от парка Фрогнер[44], чтобы прогуляться. Я быстро отыскала назначенный Линтером мостик и уселась на парапете.

Я и не узнала его, когда он подошел. Обычно я распознаю людей по походке, однако движения Линтера изменились. Он выглядел бледным и похудевшим, а не вальяжным и импозантным, как при нашей последней встрече. На нем был тот же парижский костюм, однако теперь он висел на нем, как на доске, и выглядел изрядно потрепанным. Он остановился в метре от меня.

— Здравствуй.

Я протянула руку. Он потряс ее и кивнул.

— Мне приятно снова видеть тебя. Как ты? — Его голос звучал тише и не был таким… уверенным. Я покачала головой и усмехнулась.

— Как всегда. Превосходно.

— Ну да. Конечно.

Он избегал встречаться со мной взглядом.

Одно его присутствие приводило меня в некоторое замешательство, так что я соскользнула вниз по парапету и встала прямо перед ним. Он показался мне ниже ростом, чем сообщала память. Он все время потирал руки, как если бы они мерзли, и неотрывно глядел в холодное синее утреннее небо Севера, раскинувшееся над аллеей причудливых скульптур Вигеланда.

— Хочешь прогуляться? — предложил он.

— Да, пожалуй.

Мы прошли через мостик и остановились возле обелиска и фонтана.

— Спасибо, что согласилась прилететь, — Линтер впервые глянул на меня, но быстро отвернулся.

— Да все в порядке. И город мне нравится, — я сняла кожаный жакетик и перекинула его через плечо. Я была одета в джинсы и сапожки, но для этого дня больше подошли бы блузка и плиссированная юбка.

— Ну как ты тут?

— Я не изменил своего решения, если тебе хочется знать, — сказал он, словно бы защищаясь.

— Я так и думала.

Он слегка расслабился и прочистил горло. Мы направились через пустой более широкий мост. Все еще было слишком рано, чтобы парк заполонили туристы, так что мы были совсем одни. Тяжелые прямоугольные каменные постаменты, на которых были установлены фонари, остались позади. Их сменили странные искривленные статуи.

— Я хотел тебе это отдать, — Линтер остановился, полез в карман куртки и извлек оттуда что-то вроде позолоченной паркеровской ручки. Он отвинтил колпачок. Вместо пера у ручки была серая трубочка, покрытая тщательно вырезанными цветными символами, не принадлежавшими, сколь я могла судить, ни одной земной письменности. На верхушке трубочки тускло светился красноватый огонек, но Линтера он, казалось, совсем не интересовал. Он закрыл терминал колпачком и передал его мне.

— Возьмешь? — подмигнул он.

— Да. Если ты уверен, что это необходимо.

— Я его уже несколько недель не использую.

— А как ты связался с кораблем?

— Он постоянно посылает сюда дронов, чтобы поговорить со мной. Я предложил им забрать терминал, но они не захотели. Корабль его не примет. Но мне кажется, что кто-то должен за ним присматривать.

— Ты хочешь поручить это мне?

— Ты же мой друг. Пожалуйста, сделай это для меня. Возьми его.

— Послушай, но почему бы не оставить его на всякий пожарный…

— Нет. Нет. Оставь это. Забери его.

Линтер опять посмотрел мне в глаза, и вновь лишь на долю секунды.

— Это всего лишь формальность.

Когда я услышала, каким тоном это было сказано, мне вдруг захотелось рассмеяться. Вместо этого я молча взяла терминал и сунула его в карман своей пилотской куртки. Линтер вздохнул с облегчением. Мы пошли дальше.

День выдался чудесный: на небе ни облачка, воздух кристально прозрачный, напоенный запахами земли и моря. Я не была уверена, что в этом свете действительно есть что-то специфически северное, возможно, он просто казался особенным, потому что я знала, что всего лишь тысяча километров (или около того) такого же чистого, постепенно становящегося свежим, а затем морозным, воздуха отделяет меня от арктических морей, великих айсбергов и миллионов квадратных километров заснеженного пакового льда. Точно другая планета.

Мы поднимались по лестнице. Линтер внимательно изучал каждую ступеньку. Я же смотрела вокруг, вдыхая полной грудью запахи этого места, прислушиваясь к его звукам, впитывая каждую черточку пейзажа, вспоминая свои поездки на выходных далеко за пределы Лондона.

Потом я посмотрела на того, кто шел рядом.

— Знаешь, вид у тебя неважнецкий, если честно.

Он уклонился от взгляда. Казалось, его вниманием полностью завладела какая-то каменная статуя чуть ли не в самом конце аллеи.

— Ну что же, ты имеешь право так говорить. Я изменился. — Он изобразил неуверенную улыбку. — Я больше не тот, кем был.

Что-то в его тоне заставило меня вздрогнуть.

Он опять посмотрел себе под ноги.

— Ты останешься здесь? — спросила я. — В Осло?

— Да, может быть… еще на некоторое время. Мне нравится этот город. Он лишен столичного апломба, чистенький, компактный, но… — он остановился, потом медленно кивнул каким-то своим мыслям. — Но все же я скоро уеду.

Мы продолжали подниматься по лестнице. Некоторые скульптуры Вигеланда производили на меня отталкивающее впечатление. Во мне нарастало какое-то глубинное отвращение к ним; какая-то вселенская антипатия, в том числе и к этому северному городу.

Сейчас и здесь, в этом самом мире, они обсуждают возможность запрета на полеты бомбардировщиков «Б-1», и то, что называлось раньше Нейтронной Бомбой, стыдливо переименовывается в Боеголовку с Усиленными Радиационными Показателями, а затем — и вовсе в Урезанную Версию Взрывного Устройства. Меня тошнило от всего этого. И от него тоже. Они его заразили.

Хотя что это я? Приступ ксенофобии? Глупо. Порок внутри, а не снаружи.

— Ты не против, если я тебе кое-что скажу?

— Ты о чем? — спросила я.

Я бы могла ему поведать кое-что забавное, подумала я.

— Тебе это может показаться… безвкусным. Я не знаю.

— Все равно скажи. Я девушка не слишком брезгливая.

— Я сделал так, что… Я попросил… корабль… изменить меня.

Он глянул на меня. Я изучала его.

Он слегка сутулился, похудел, его кожа стала бледной и тонкой, но это не требовало бы вмешательства корабля.

Он покачал головой, заметив мой взгляд.

— Нет. Не снаружи. Изнутри.

— О-о. И как же?

— Я попросил его… сделать мои внутренности похожими на внутренности местных жителей. Удалить железы, отвечающие за выработку лекарств и наркотиков. И… — он замялся, — петлю замкнутого цикла в мошонке.

Я продолжала неспешно идти по аллее.

Я поверила ему. Сразу и безоговорочно. Я бы не поверила, скажи мне это корабль, а Линтеру поверила тут же.

Я не знала, что сказать.

— Так что… мне теперь приходится ходить в туалет гораздо чаще, и… над глазами он тоже поработал. — Он помедлил. Теперь была моя очередь пялиться себе под ноги, изучая ступеньки лестницы, по которым я поднималась в красивых итальянских сапожках. Мне не очень хотелось слышать то, что должно было последовать за этим.

— Он мне в каком-то смысле перепрошивку сделал… так что теперь я вижу то же, что они. Не так резко, не воспринимаю так много цветов спектра, как раньше, и все выглядит каким-то плоским. И ночное зрение у меня теперь тоже довольно бедное. И то же самое с обонянием и слухом. Но… ведь все это в конечном счете просто усиливало возможности твоих родных органов чувств, ведь так? И я все равно доволен тем, как поступил.

— Да, — кивнула я, не глядя на него.

— Моя иммунная система лишилась былого совершенства, я теперь мерзну, и… и всякое такое. Я не стал корректировать только форму члена. Решил, что и так сойдет. Ты знаешь, что форма гениталий разнится от одной расы к другой, от одного народа к другому? У бушменов в пустыне Калахари постоянная эрекция, а женщины этого народа обладают тем, что изящно называется Tablier Egyptien[45] — это такой маленький листок плоти, прикрывающий область половых органов. — Он махнул в указанном направлении. — Так что меня нельзя назвать таким уж чудаком. Думаю, не так уж это и страшно. Не знаю, почему, но мне показалось, что тебе будет противно это слышать…

— Гм.

Я думала, что могло убедить корабль сотворить с ним такое. Он согласился нанести ему эти… я могла назвать это только увечьями… и в то же время отказался принять обратно терминал. Почему он так поступил? Он говорил мне, что хотел бы изменить его разум, но вместо этого изменил тело, повинуясь его бредовому желанию стать таким же, как аборигены.

— И я теперь больше не могу менять пол по своему желанию. Органы по-прежнему вырастают заново, если их удалить, — кораблю не удалось отключить эту способность. Во всяком случае, они растут не так быстро, так что это может сойти за интенсивную терапию. И он не стал менять мою… э-э… частоту колебаний, как ты бы могла это назвать. Я по-прежнему не старюсь, и проживу гораздо, гораздо дольше, чем любой из них… но я думаю, что мы вернемся к этой проблеме позже, когда до него наконец дойдет, что я искренен в своих стремлениях.

Единственное предположение, которое приходило мне в голову, состояло в следующем: корабль согласился преобразовать физиологию Линтера к параметрам, стандартным для этой планеты, чтобы тот на собственном примере убедился, как несладко им тут приходится. Очевидно, кораблю показалось, что, сунув нос глубоко в прелести Истинно Человеческого Существования, тот быстро побежит назад в корабельные райские кущи, наконец смирившись со своим Культурным уделом.

— Ты так и считаешь, а?

— Считаю? Что я считаю? — Я сама себе казалась персонажем дурацкой мыльной оперы.

— Я это вижу, не отпирайся. Ты считаешь меня сумасшедшим придурком, правда? — сказал Линтер.

— Ну хорошо, — я остановилась на середине пролета и повернулась к нему. — Я в самом деле считаю, что ты повредился рассудком, раз решил… так далеко зайти. Это… глупо, это тебе принесет немало вреда. Такое впечатление, что ты просто нас дразнишь, испытываешь корабль. Ты что, пытаешься свести его с ума, или что?

— Нет, Сма, конечно, нет. — Он выглядел раздраженным. — Меня не заботит корабль, но я волновался… как ты это воспримешь. — Он накрыл мою ладонь своими. Его руки были холодными. — Ты мой друг. Ты многое для меня значишь. Я никого не хотел задеть, ни тебя… ни кого-то еще. Но я делаю то, что кажется мне правильным. Это очень важно для меня, важнее всего, что я делал прежде. Я никого не хочу расстраивать, но… слушай, мне жаль, что вышло так.

Он отпустил мою руку.

— Мне тоже жаль. Но это похоже на увечья. На уродство. На инфекцию.

— Это мы сами — инфекция, Сма.

Он отвернулся и сел на ступеньку, глядя на город и море.

— Мы сами себя изувечили, мы сами над собой провели эксперименты по мутации. Это они — норма, а мы просто очень умные подростки. Дети, дорвавшиеся до самого лучшего конструкторского набора в мире. Они реальны. Они живут так, как должны жить. А мы — нет. Потому что мы живем, как нам взбредет в голову.

— Линтер, — сказала я, садясь рядом с ним. — Вот твой гребаный духовный дом, вот край затмившихся мозгов. Это место, которое обогатило нас концепцией Гарантированного Взаимного Уничтожения[46]. Они тут кидают людей в кипящий котел, чтобы исцелить их болезни. Они тут пользуются электрошоковой терапией. Тут есть даже нация, которая не считает казнь на электрическом стуле чем-то из ряда вон выходящим.

— Продолжай, — подбодрил Линтер, щурясь на дальнюю морскую синеву. — Ты забыла о лагерях смерти.

— Это место никогда не было раем. Оно никогда им не станет, хотя определенный прогресс, разумеется, возможен. Ты отворачиваешься от всех достижений, от всех преимуществ, которых мы добились с тех пор, как преодолели их уровень развития, и ты оскорбляешь их так же, как Культуру.

— Тогда я прошу прощения, — он покачался на корточках, обхватив себя за плечи.

— Единственный путь к выживанию для них — это путь, по которому прошли мы. А ты все это объявляешь дерьмом. Это ментальное дезертирство. Они тебя не станут благодарить за то, что ты сделал ради них. Они скажут, что ты съехал с катушек.

Он покачал головой, все еще держа руки на предплечьях и глядя вдаль.

— Может быть, они пойдут своим путем. Может статься, им не понадобятся Разумы. Может быть, им не нужно будет такое технологическое изобилие. Они могут всего этого добиться сами, и даже без войн и революций… просто… поверив в это. Более естественным способом, чем те, что доступны нашему разумению. Естественность. Вот это они все еще понимают очень хорошо.

— Естественность?

Я расхохоталась.

— Ты сам — наилучшее доказательство того, что ничего изначально естественного не существует. Они тебя просветят в алчности, ненависти, ревности, паранойе, бездумном религиозном поклонении, страхе перед Богом, а прежде всего — ненависти ко всему, кто отличается от них самих. Белым. Черным. Мужчинам. Женщинам. Гомосексуалистам. Вот такое поведение и впрямь кажется естественным для них. Собака пожирает другую собаку и ищет, кого бы еще сожрать, и никаких тебе костылей для неудачников… Вот дерьмо! Да они так уверены, будто естественное поведение им более всего подобает, что они тебе станут заливать, как естественны страдания и зло, как они необходимы, чтобы удовольствия и добросердечие стали за них наградой. Они тебе докажут, что любая из их тухлых долбаных систем управления единственно верна и судьбоносно естественна, что это единственный верный путь в будущее; но единственное, что для них и вправду естественно, так это — защищать свой грязный чулан до последней капли крови, а в моменты передышки трахать все, что движется. Они ничуть не более естественны, чем мы сами. Так ты договоришься до того, что амеба — еще естественней, чем они.

— Но, Сма, они ведь живут согласно велениям их инстинктов, или по крайней мере пытаются. Мы так кичимся тем, что наша жизнь строится осознанно. Но мы потеряли чувство стыда. А оно нам тоже нужно. Даже больше, чем им.

— Что?!!! — заорала я.

Я круто развернулась, схватила его за плечи и бешено затрясла.

— Что мы должны сделать? Устыдиться своего сознания? Ты спятил? Что с тобой творится?! Да как у тебя язык повернулся такое ляпнуть??!!

— Но послушай же! Я не имел в виду, что они лучше нас. Я даже не говорил, что мы должны брать с них пример. Но у них есть идея… света и тени, которой мы лишены. Они горделивы, но и стыдиться тоже умеют, они подчас чувствуют себя властелинами мира, но потом осознают, сколь беспомощны на самом деле. Они знают свои добрые и злые стороны. И те, и эти! Они научились жить, балансируя между ними. Мы так не умеем. И… разве ты не понимаешь, что хотя бы для одного человека — для меня — с опытом жизни в Культуре, во всех ее проявлениях, все-таки может оказаться предпочтительнее жить в этом обществе, а не в Культуре?

— И ты считаешь, что эта адская дыра… предпочтительней?

— Да. Конечно, раз уж я сделал то, что сделал. Они… исполнены жизни. В конечном счете они окажутся правы, Сма. На самом деле, все то, что здесь творится, то, что мы — или иногда они сами — зовем злом, не имеет значения. Это просто происходит. Это случается здесь. Уже одно это служит оправданием. Уже хотя бы ради одного этого стоит жить здесь и быть частью всего этого.

Я стиснула его плечи.

— Нет, я не понимаю, о чем ты говоришь. Линтер, черт подери, ты еще больший чужак, чем они. По крайней мере, у них есть выход. Лазейка. Бог. Ты знаком с этим недавним гребаным мифическим изобретением? А еще у них есть фанатики. Зелоты[47]. Мне тебя жаль.

— Спасибо.

Он моргнул и снова уставился в небеса.

— Я не надеялся, что ты сразу же проникнешься моим новым мировоззрением, но… — он издал звук, способный сойти за смех, — я не думаю, чтобы ты не была на это способна, не так ли?

— Не надо мне этих твоих снисходительных взглядов.

Я покачала головой. Ну не могла я на него сердиться, пока он в таком состоянии! Гнев стал стихать во мне, и я заметила что-то вроде слабой вкрадчивой усмешки на лице Линтера.

— Я не могу ничего для тебя сделать, Дервлей, — сказала я. — Ты совершил ошибку. Самую страшную ошибку в твоей жизни. Ты сам лучше знаешь, что тебе делать с ней. Остается надеяться, что тебе не взбредет в голову усовершенствовать свою канализационную систему и поселить в своих кишках новый выводок каких-нибудь болезнетворных бактерий, чтобы стать еще ближе к хомо сапиенс.

— Ты мой друг, Дизиэт, я рад, что ты так этим прониклась… но я думаю, что мое решение верно.

Мне оставалось только снова покачать головой, что я и не замедлила сделать. Линтер сжимал мою руку в своей, пока мы спускались на мостик и затем покидали парк. Мне было очень жаль его.

Казалось, он достиг определенного совершенства в своем одиночестве.

Мы погуляли по городу и зашли к нему в квартиру пообедать. Он жил в современном квартале у гавани, недалеко от внушительно выглядящей городской ратуши. Квартира была бедная, с наскоро выбеленными стенами и скудной мебелью. Она вообще не была похожа на чье-то постоянное жилище, хотя на стенах и висели несколько репродукций позднего Лоури и набросков работы Гольбейна.

Стало пасмурно. Я пообедала и ушла. Я думаю, он ожидал, что я останусь. Но я хотела только вернуться на корабль.

4.4 Ибо Господь повелел мне сделать это

— Зачем я сделал — что?

— То, что ты сделал с Линтером. Изменил его. Изуродовал его.

— Потому что он попросил меня об этом, — ответил корабль.

Я стояла в центре ангара на верхней палубе. Только вернувшись на корабль, я осмелилась вступить с ним в спор. Через посредство автономного дрона, разумеется.

— И, разумеется, это не имеет ничего общего с надеждой, что пребывание в человеческой шкуре покажется ему столь омерзительным, что он убежит обратно. Ничего общего с намерением шокировать его всей болью и тягостями человеческого существования — аборигены, по крайней мере, могут привыкнуть к ним, вырасти с ними. Ничего общего с идеей подвергнуть его физическому и ментальному истязанию, — зато теперь ты можешь сесть и сказать: «А я же тебе говорил…», когда он взмолится, чтобы ты забрал его.

— Если быть точным, то нет. Ты, по всей видимости, решила, что я изменил Линтера по своим собственным соображениям. Это не так. Я сделал это, потому что Линтер попросил меня. Я его отговаривал, но когда мне стало ясно, что он имеет в виду именно то, что сказал, и знает о возможных последствиях своего решения, когда я не смог найти в его действиях признаков безумия, — я удовлетворил его просьбу.

— Мне показалось, что ему не слишком приятно чувствовать себя столь близким к немодифицированному человеку, но я думаю, что это естественно в его положении — что это очевидным образом следует из его слов при первом разговоре. Он и не надеялся, что это будет приятно. Он расценивает это как форму перерождения. Нового рождения. Я не думала, что он будет так плохо подготовлен к новым ощущениям, так шокирован ими, что ему захочется вернуться к своей исходной генетической норме, и еще меньше мне верилось, что он согласится вернуться на корабль, отказавшись от своей идеи остаться на Земле.

— Ты меня немного разочаровала, Сма. Я думал, что тебе понятны мои слова. Можно быть справедливым, скрупулезным, беспристрастным и не искать похвалы. Но я смел бы надеяться, что, выполнив какую-то работу всего лишь более честно, чем тебе кажется приемлемым, могу быть избавлен от допросов в такой оскорбительной и недоверчивой манере. Я мог бы отвергнуть просьбу Линтера. Я мог бы заявить ему, что мне не по нраву эта идея, что я не хочу иметь с ней ничего общего, или же просто выработать совершенную защиту от эстетической безвкусицы. Но не стал. По трем причинам.

Во-первых, я солгал тебе: Линтер и теперь вовсе не кажется мне мерзким или уродливым человеком. Единственное, что мне важно, — его разум, а его интеллект и личность не затронуты. Физиологические детали, в общем-то, несущественны. Разумеется, его тело менее эффективно выполняет свои функции, чем прежде. Оно не так совершенно, менее устойчиво к повреждениям, не так легко приспосабливается к новым условиям, как твое… Но он ведь живет на Западе в ХХ веке, в достаточно комфортных, чтобы не сказать привилегированных, экономических условиях, и ему не очень нужны молниеносные рефлексы или ночное зрение, как у совы. Так что целостность его личности в меньшей степени была нарушена этими предпринятыми мною физиологическими модификациями, чем — потенциально — самим решением остаться на Земле, которое он принял.

Во-вторых, если что-то убедит Линтера в том, что мы хорошо к нему относимся, это будет похвально и резонно, как бы это ни сказалось на нем. Вражда с ним просто по той причине, что он повел себя не так, как мне бы хотелось, или как хотелось бы любому из нас, — лишь укрепит его убежденность в том, что Земля — его истинный дом, а тамошнее человечество — его соплеменники.

В-третьих, и, собственно, уже одного этого было бы достаточно: а для чего мы все это делаем, Сма? Мы, Культура? Во что мы веруем, даже избегая определять это в таких терминах, даже чувствуя смущение при любом разговоре на эту тему? В свободу. Больше, чем во что бы то ни было еще. Это специфическая, очень релятивистская разновидность свободы, избавленная от формальных законов и моральных кодексов, но — уже в силу того, что ее так тяжело выразить словами и дать ей точное объяснение, — свобода более высокого сорта, чем любая ее видимость, какую можно найти на планете под нами в эту эпоху. Тот же всеприсущий технологический опыт, то же позитивное сальдо продуктивных сил, что позволяют нам, для начала, просто быть здесь, позволяют нам делать выбор относительно судеб Земли, некогда в нашей истории позволили нам перейти к жизни по своим собственным предпочтениям и с единственным ограничением, состоящим в распространении точно такого же уважительного подхода на других людей. Эта идея столь проста, что не только священная книга каждой из земных религий содержит сходное утверждение, но, более того, каждая религиозная, философская или иная мировоззренческая система рано или поздно приходит к мысли, что это утверждение содержится и во всех других тоже. Вот таково это, преследующее столь часто выражаемый словами идеал, встроенное на глубинном уровне в нашу цивилизацию достижение, которого мы, к сожалению, приучены в какой-то мере стыдиться. Я полагаю это извращением. Мы просто привыкли к нашей свободе. Мы свободно черпаем из нее столько всего, о чем люди Земли могут только говорить, а говорим мы о ней так же часто, как встречаются подлинные примеры реализации этой скромной идеи там внизу.

Дервлей Линтер — плоть от плоти нашего общества. Он такой же его законченный продукт, как, между прочим, и я сам. И таким образом, он так же волен ожидать исполнения всех своих желаний, как и любой другой член нашего общества, по крайней мере до тех пор, пока его безумие не удастся доказать. Собственно, сама просьба о хирургическом вмешательстве — и то, что он принял его от меня — может служить подтверждением того факта, что в нем до сих пор больше от Культуры, чем от земной цивилизации.

Коротко говоря, если даже я и думал, что получу некоторые тактические преимущества, отказав ему в его просьбе, оправдать отказ было бы для меня так же сложно, как и с корнем выдернуть этого парня с планеты в тот же самый момент, как я понял его замыслы. Конечно, я могу уверить себя в том, что поступаю правильно, заставляя Линтера вернуться, и исходить при этом из того, что мое поведение выше всяких упреков просто потому, что из всех участвующих в этом деле я обладаю наивысшим интеллектом. Но я должен быть уверен, что такое решение будет так же точно соответствовать основным принципам нашей цивилизации, как соответствует им сама возможность мне принять его.

Я посмотрела на индикатор настроения дрона. Все это время я простояла истуканом, никак не выдавая своего отношения к происходящему.

Теперь я позволила себе вздохнуть.

— Ну что же, — сказала я, — я даже не знаю… пожалуй, это звучит почти благородно. — Я сложила ладони вместе. — Но, корабль, проблема в том, что я никогда не знаю, когда ты вполне откровенен, а когда — просто хочешь поболтать.

Машина оставалась неподвижна несколько мгновений, потом повернулась и выплыла прочь, не сказав ни слова.

4.5 Проблема правдоподобия

Когда я увидела Ли в следующий раз, он был облачен в костюм, напоминавший униформу капитана Кэрка из Звездного пути.

— Эй, да какого тебе… — начала я.

— Не смей подтрунивать надо мною, инопланетянка, — сердито прогудел Ли.

Я читала Фауста на немецком и одним глазом наблюдала, как двое моих друзей играют в снукер[48]. Гравитация в комнате для снукера была несколько меньше стандартной, чтобы шары двигались как полагается. Я спросила у корабля (когда он еще говорил со мной), почему он не уменьшил гравитацию на всем борту до земной величины, как сделал это с продолжительностью суток.

— Это бы требовало слишком длительной перекалибровки, — ответил корабль. — Я не мог на это отвлечься.

(Ну так что, как там насчет всемогущего Бога?)

— Ты, вполне возможно, об этом и не слышала, пока была занята ВКД, — сказал Ли, сев возле меня, — но я намерен стать капитаном этой посудины.

— Ты серьезно? Это классно звучит, — я предпочла не спрашивать, что такое ВКД[49]. — И как именно ты предполагаешь добиться столь высокого, чтобы не сказать неслыханно высокого, поста?

— Я еще не уверен, — доверительно сообщил Ли, — но мне кажется, что я обладаю всеми качествами, подобающими капитану.

— Исходя из едва уловимых намеков, сделанных тобою, я полагаю, что…

— Храбрость. Острый, как лезвие бритвы, ум. Способность руководить мужчинами и женщинами, подчиняя их своему авторитету. Изобретательность. Молниеносная быстрота реакции. А также — преданность и способность быть безжалостно объективным, если этого потребуют безопасность корабля и команды. За тем исключением, разумеется, что, если на кону будет стоять безопасность всей Известной Вселенной, я все же вынужден буду, с видимой неохотой, пойти на мужественное и благородное самопожертвование. Буде таковое произойдет, я сперва постараюсь спасти офицеров и рядовых членов экипажа, находящихся в моем подчинении. А сам пойду на дно вместе с кораблем.

— Да уж, это…

— Погоди. Есть и еще одно качество, о котором у меня не было повода упомянуть.

— Какое же?..

— Самое главное. Амбициозность.

— О, проклятье. Конечно же!

— Без сомнения, от твоего внимания не ускользнуло, что доселе никто даже не помышлял о том, чтобы стать капитаном Капризного.

— По вполне уважительным причинам.

Джхавинс, одна из моих подруг, выполнила удар под отличной резкой[50] по черному шару, и я зааплодировала.

— Превосходно!

Ли опустил руку мне на плечо.

— Пожалуйста, послушай внимательно.

— Да-да. Я слушаю. Очень внимательно слушаю.

— Отсюда следует, что само намерение стать капитаном, возникшее у меня, уже служит наилучшим признаком идеального капитана. Понимаешь?

— Гм.

Джхавинс готовилась выполнить малоперспективный удар по дальнему красному шару.

Ли разочарованно прошумел:

— Ты надо мной смеешься. А я-то надеялся, что ты хотя бы возьмешься со мной спорить. Ты такая же, как и они все.

— Ага, секундочку, — сказала я. Джхавинс таки зацепила красный шар, но только чуть-чуть подвинула его к лузе. Я посмотрела на Ли. — Хочешь поспорить? Ну ладно. Для тебя — для любого из нас — принять командование кораблем ничуть не более естественное решение, чем для блохи — командование человеком. Или нет, это как если бы бактерии в их слюне вздумали взять все на себя.

— А почему, спрашивается, он должен сам себе отдавать команды? Вообще-то это мы его построили, а не наоборот.

— Ну и что? В любом случае, это не мы его сделали, а другие машины… И даже они только положили начало этому процессу. По большей части он сотворил себя сам. А раз уж ты хочешь углубиться так далеко в прошлое… я даже не знаю, сколько тысяч поколений твоих предков до тебя за всю свою жизнь не видели ни одного компьютера или звездолета, построенного их непосредственными предшественниками. И даже если бы мифические «мы» его и построили, то он был бы все равно в зиллионы[51] раз умнее любого из нас. Ты вот разве допускаешь, что муравей вправе указывать, как тебе поступать?

— Бактерии, блохи, муравьи… М-да, невысокая у тебя самооценка.

— Ладно. Ну тогда сделай что-нибудь. Ступай вниз и попробуй спуститься с горы или сделать что-то в этом роде, глупышка.

— Но в самом начале были мы. Он не мог бы возникнуть, если бы мы не…

— А мы с чего начинались? Что такое начало? Комок слизи на поверхности другого каменного шарика? Сверхновая? Большой Взрыв? Если ты дал чему-то начало, какое ты вообще имеешь к нему отношение?

— Ты не воспринимаешь мои слова всерьез, не так ли?

— Я не думаю, что ты серьезен. Я думаю, что ты снова дошел до ручки.

— Подожди, — возгласил Ли, наставительно тыча в меня пальцем. — Настанет день, и я буду капитаном. И ты горько пожалеешь о своих неосмотрительных словах. Ты сможешь претендовать разве что на должность офицера по науке. Но более вероятно, что я засуну тебя нянькой в госпиталь.

— Ладно-ладно, а не пошел бы ты и не нассал на свои дилитиевые кристаллы?[52]

Глава 5

Ты бы мог, если б и вправду меня любил

5.1 Добровольная жертва

После этого я провела на корабле еще несколько недель. Он снова начал заговаривать со мной уже через пару дней. На какое-то время мне удалось забыть о Линтере: на борту Капризного у всех были свои обсуждавшиеся вслух интересы, от старых (или новых) фильмов и книжек до происшествий в Камбодже[53] или похождений Ланьяреса Соделя на поле битвы в Эритрее. (Ланьярес, чтобы покуражиться, в компании нескольких друзей часто разыгрывал военные игры с использованием настоящих боеприпасов. До меня доходили смутные слухи об этом, но даже они внушали отвращение. Пусть у них с собой полный реаникомплект, а искусственные железы в любой момент выделят любой наркотик или лекарство, — все равно такое развлечение казалось мне омерзительным.) А когда я обнаружила, что эти ребята не позаботились ни о каком прикрытии с воздуха, я окончательно уверилась в том, что они просто не в себе. Да содержимое их мозгов в два счета размажут по окрестным камням! Они могут умереть реальной смертью!

Но я думала, что им просто понравилось испытывать страх. Мне говорили, что у некоторых это бывает.

Когда Ланьярес известил корабль, что ему хочется принять участие в каком-нибудь реальном вооруженном конфликте, тот, разумеется, попытался его разубедить, но не преуспел в этом. Так Ланьяреса отправили в Эфиопию. Корабль наблюдал за ним со спутника и внимательно отслеживал все перемещения с помощью спасательных дронов, готовых вернуть его на борт в случае тяжелого ранения. После некоторых сомнений, заручившись согласием самого Ланьяреса, корабль переключил картинку с камер отряда дронов на общедоступный канал, так что все могли наблюдать за деяниями Ланьяреса в реальном времени. Мне это показалось еще большим извращением.

Но это было еще не все. Через десять дней Ланьярес составил жалобу, сославшись на то, что в месте, куда его закинули, ничего интересного не происходит, и потребовал забрать его на корабль. Не то чтобы ему было действительно скучно, объяснял он, на самом деле он испытывает некоторое мазохистское удовольствие от того, что жизнь на борту после просмотра этих трансляций с его участием несомненно оживилась. Но все остальное жутко ему наскучило. Он пришел к выводу, что потешная битва в специально отведенном для этих целей отсеке корабля несомненно прикольнее, чем реальные приключения.

Корабль сказал ему, что тот ведет себя крайне глупо, и перенес в Рио-де-Жанейро, где Ланьярес в дальнейшем проявил себя как образцовый гражданин Культуры-мультуры. Впрочем, я считала, что было бы поучительнее послать его в Камбоджу, предварительно придав некоторое внешнее сходство с местным населением, чтобы Ланьярес мог в полной мере насладиться мясорубкой Нулевого Года[54]. Но почему-то мне казалось, что Ланьярес на такое не рассчитывал.

Тем временем я странствовала по Британии, Восточной Германии и Австрии, в промежутках между поездками возвращаясь на борт Капризного. Корабль предлагал мне также съездить в Преторию на несколько дней, но я действительно не смогла бы выкроить для этого время; если бы он послал меня туда в первые дни миссии, я бы, разумеется, согласилась, но я провела на Земле уже без малого девять месяцев, и даже мои сбалансированные и отточенные Культурой нервы были на пределе. Посещение же Земли Раздельного Проживания[55] могло причинить им серьезный ущерб.

Несколько раз я интересовалась у корабля делами Линтера, но получила только Общецелевой Неофициальный Комментарий № 63а или что-то в этом роде. После этого я перестала о нем спрашивать.

* * *

— Что такое красота?

— Ой, корабль, да ладно тебе.

— Нет. На сей раз я спрашиваю серьезно. У нас тут наметилось маленькое расхождение в этом вопросе.

Я как раз была во Франкфурте и сейчас стояла на мосту над рекой, общаясь с кораблем через терминал. Пара человек поглядывала в мою сторону, но у меня не было настроения обращать на них внимание.

— Ну хорошо. Красота — это такая штука, которая исчезает из виду, как только ты пытаешься поискать ей определение.

— Я не думаю, что ты в самом деле так считаешь. Будь серьезней, пожалуйста.

— Слушай, корабль, я уже догадалась, в чем тут расхождение взглядов. Я верю, что здесь есть нечто, с трудом поддающееся определению, но что все с известной степенью уверенности нарекают красотой. Оно не может быть обозначено тем или иным словом без того, чтобы его суть не исказилась. Ты же полагаешь, что прекрасно все то, что приносит пользу.

— Более или менее.

— И в чем польза Земли?

— Ее польза в том, что она является живым механизмом, который заставляет живущих в нем людей действовать и реагировать. Для системы, не наделенной интеллектом, она приближается к теоретическим пределам эффективности.

— Ты говоришь совсем как Линтер. Впрочем, ты ведь тоже живая машина.

— Нельзя сказать, что Линтер во всем ошибается, — заметил корабль, — но он похож на человека, который нашел на обочине раненую птицу и пытается выходить ее. Только вот он применяет при этом методики, разработанные для людей, а не для животных. Может быть, мы и впрямь ничего не можем сделать для землян… В этом смысле мы — та птица, которой пора улетать, но ты меня поняла.

— Но ты согласен с Линтером в том, что на Земле есть что-то прекрасное, что-то эстетически привлекательное и при этом не укладывающееся в систему категорий, принятую Культурой?

— Да. Но его тут немного. Все, что мы до сих пор делали где бы то ни было — это максимизировали общую сумму «добрых дел» в конкретный момент истории. Что бы ни думали по этому поводу местные, какой бы бессмыслицей или опасной фикцией они ни считали нашу концепцию реальной, функциональной утопии, изъятия зла без удаления добра, боли без вреда для удовольствия, страдания без ущерба для наслаждения… Но, с другой стороны, нельзя ведь сказать, что ты просто берешь и поворачиваешь вещи в ту сторону, в какую хочешь, не задаваясь при этом мотивировкой происходящего. Окказиональностью. Мы в своем собственном окружении почти полностью избавились от зла. Но добро при этом несколько пострадало. Беря в среднем, я бы сказал, что мы все еще намного выше их по уровню развития, но тем не менее нам есть чему поучиться у людей Земли в некоторых областях, и в конечном счете эта социальная среда весьма привлекательна для исследований. Это и естественно.

— Или тебе просто выпало жить в интересные времена.

— Точно.

— Не соглашусь. Я тут не вижу ни пользы, ни красоты. Все, что я пытаюсь до тебя донести, так это понимание, что через эту стадию им надо поскорее пройти и забыть, как страшный сон.

— Возможно и такое. Но тут возникают определенные трудности со временем. Ты просто находишься здесь и сейчас.

— Как и они все.

Я обернулась и посмотрела на прогуливающихся людей. Осеннее солнце стояло низко: пыльно-тусклый кроваво-красный газовый диск, чье сияние окрашивало эти откормленные западные лица в ядовитые цвета. Я смотрела им прямо в глаза, но они отводили взгляды; я чувствовала себя так, будто хватала их за воротнички и дергала, кричала на них, увещевала их, рассказывала им обо всей той несправедливости, что творится кругом — о заговорах военной верхушки, о коммерческих аферах, о лживых правительственных и корпоративных реляциях, о новом камбоджийском Холокосте… И еще о том, что так близко, так возможно, о том, к чему они могли бы подойти, просто приложив совместные усилия в планетарном масштабе… Но на самом деле я просто стояла и глядела на них, почти непроизвольно выделяя изменяющие восприятие наркотики из имплантированной железы, так что движения их вдруг резко притормозились, будто в замедленной съемке, словно они все стали киноактерами, словно все это было не более чем фильмом, плохой копией с поврежденной пленки, слишком темной и зернистой.

— Есть ли надежда для этих людей, о корабль? — услышала я собственный шепот. Но для всех остальных он показался бы визгливым воплем, так что я отошла подальше и стала смотреть на реку.

— Дети их детей умрут, прежде чем ты станешь хоть немного старше, Дизиэт, а их деды и бабки сейчас младше тебя… С такой точки зрения надежды нет. С их собственной, каждый вправе надеяться…

— А мы просто оставим этих бедных уродов в качестве контрольной группы.

— Да. Мы, вероятней всего, ограничимся простым наблюдением.

— Просто рассядемся на диване и ничего не станем делать.

— Наблюдение — это не бездействие. И мы говорим только о том, чтобы ничего у них не позаимствовать. Все будет так, как если бы мы никогда не прилетали.

— Кроме Линтера.

— Да, — корабль вздохнул. — Кроме Мистера Главной Проблемы.

— Корабль, но неужели мы не можем по крайней мере предотвратить их самоуничтожение? Если кому-то вздумается нажать кнопку, разве мы не могли бы уничтожить боеголовки в полете? Какой смысл будет вернуться сюда и обнаружить, что у них был шанс пойти своим путем, который они благополучно взорвали? Такой контроль мог бы послужить к их собственной пользе.

— Дизиэт, ты же знаешь, что это не так. Речь идет о сроке, предположительно, как минимум в десять тысячелетий, а не только о преддверии возможной Третьей Мировой. Дело не в том, чтобы просто остановить их. Дело в том, какой поступок будет правильным в очень долгосрочной перспективе.

— Отлично, — шепнула я ленивым темным водам Майна. — Так скольким поколениям предстоит вырасти в тени грибовидного облака и, вполне вероятно, умереть в страшных муках внутри зоны поражения? И чего нам тут не хватает, чтобы обрести желанную уверенность? Как мы вообще можем быть уверены, что будем уверены? Как долго надо ждать? Как долго мы можем заставлять их ждать? Как вообще мы можем изображать из себя Бога?

— Дизиэт, — печально сказал корабль, — ты не первая, кто задает такие вопросы. Их задают все время и повсюду, разными способами, как если бы мы были распорядителями их посмертной воли. И это этическое уравнение подлежит постоянной переоценке и уточнению, в каждую наносекунду каждого дня каждого года, и каждый раз, как мы натыкаемся на место вроде Земли — не столь важно, каким именно образом происходит открытие, — мы еще немного приближаемся к окончательному ответу. Но мы никогда не будем полностью уверены. Абсолютная уверенность — это тебе не опция, которую можно выбрать из программного меню. В большинстве случаев, по крайней мере.

Он помолчал. Чьи-то шаги приблизились и удалились по мосту.

— Сма, — сказал корабль наконец, и в его голосе послышалось что-то вроде отчаяния, — я самое разумное существо на сотню световых лет вокруг, как минимум в миллион раз более разумное, чем любое другое, если прибегнуть к количественным оценкам. Но даже я не могу предсказать, куда попадет шар для снукера, претерпевший более шести последовательных столкновений.

Я фыркнула, с трудом подавив смех.

— Ладно, — сказал корабль, — тебе пора идти своей дорогой.

— А?

— Ага. Тот, кто прошел сейчас мимо тебя, уже донес куда надо о женщине на мосту, которая смотрит на реку и разговаривает сама с собой. Полицейский уже в пути, он, вероятно, сейчас думает о том, как холодна вода в это время суток, и… я бы тебе посоветовал повернуть с моста налево и побыстрее дать деру, пока он не появился.

— Ты прав, — ответила я и снова покачала головой, глядя на тусклое солнце. — Смешной старый мир[56], правда? — Я говорила в большей степени сама с собой.

Корабль промолчал. Большой подвесной мост раскачивался под моими шагами, точно какой-то чудовищно огромный и неповоротливый любовник.

5.2 Нежелательный попутчик

Снова на корабле.

На несколько часов Капризный оторвался от своего излюбленного занятия — беспрепятственного собирания снежинок, чтобы по просьбе Ли отобрать несколько образцов иного рода.

Когда я впервые увидела Ли на борту, он подошел ко мне, таинственно прошептал: «Заставь его посмотреть Человека, который упал на Землю[57]» и крадучись удалился. Когда я повстречалась с ним в следующий раз, он отрицал сам факт первой встречи и высказал предположение, что я галлюцинирую. Отличный способ обрести друга и единомышленника: обвинить его в сумасшествии, нашептывая в другое ухо секретные послания… Итак, одной безлунной ноябрьской ночью где-то над бассейном Тарима[58]…

Ли устроил вечеринку. Он все еще лелеял мечту стать капитаном Капризного, но у меня сложилось впечатление, что он несколько путается в понятиях выборной демократии и ранговой иерархии, поскольку он считал, что обретет должность капитана только в том случае, если заставит нас всех за него проголосовать. Так что эту вечеринку можно было рассматривать как часть своеобразной предвыборной кампании. Мы сидели в нижнем ангаре, а наши машины шныряли там и сям. В сборе было около двух сотен человек, то есть все, кто в то время находился на борту, а кое-кто даже вернулся с планеты специально затем, чтобы присоединиться. Ли усадил нас всех за три гигантских круглых стола, каждый шириной два метра и длиной десять. Он считал, что такое расположение будет наилучшим. Дополняли обстановку стулья, кресла, шезлонги и все необходимое для отдыха. Корабль после длительных уговоров согласился утащить с Земли маленькую секвойю — из ее древесины и были сделаны все эти предметы. В качестве компенсации он вырастил у себя в верхнем ангаре дубовую рощу, где насчитывалось несколько сотен деревьев, использовав как питательную среду биоотходы из наших рециркуляторов. Он собирался пересадить ее на Землю перед отлетом.

Когда все расселись и занялись непринужденной болтовней (я сидела между Рогрес и Гемадой), свет неожиданно померк, и из тьмы торжественно появился Ли; прожектора высвечивали его фигуру. Мы все откинулись назад (или подались вперед), приветствуя его.

Было чему посмеяться. Ли отрастил себе эльфийские уши, придал коже зеленоватый оттенок и облачился в космический скафандр, изготовленный по образу и подобию таковых из Космической одиссеи-2001[59].На груди его сверкала серебристая молния, удерживаемая, как он доверительно мне потом поведал, заклепками. Поверх была небрежно накинута щегольская красная накидка, свободно ниспадавшая с плеч. Шлем от скафандра он прицепил к локтю левой руки. В правой руке он сжимал световой меч из Звездных войн. (Это был настоящий джедайский меч, изготовленный кораблем.)

Ли вперевалку прошел к среднему из столов и занял место в его главе. После этого он влез на пустое сиденье, а оттуда перебрался и на сам стол. При этом он оставил отпечатки подошв на тщательно отполированной столешнице меж сияющих столовых приборов (столовая посуда, к слову, была раздобыта с давно запертого склада во дворце на берегу какого-то индийского озера, она не использовалась уже около полувека, но корабль все равно был намерен вернуть ее на место на следующий же день, предварительно вымыв и начистив до блеска… собственно, так же он намеревался поступить и с сервизом, который без спросу позаимствовал из коллекции брунейского султана), накрахмаленных салфеток (с «Титаника»; их корабль также намеревался вернуть на дно Атлантического океана), сверкающих бокалов (из эдинбургского хрусталя — они были позаимствованы на пару часов с борта сухогруза, следующего рейсом в Иокогаму по Южно-Китайскому морю), под лучащейся ослепительным светом люстрой (из клада, погребенного на дне озера неподалеку от Киева еще с войны, когда убегавшие от советских войск нацисты спрятали там награбленное до лучших времен; ее тоже следовало вернуть на место после головокружительной орбитальной экскурсии). Остановился он в самом центре среднего стола, примерно в двух метрах от того места, где сидели я, Рогрес и Гемада.

— Дамы и господа! — возгласил Ли, стоя с широко распростертыми руками: световой меч в одной, шлем в другой. — Пища Земли! Вкусите ее!

Он попытался принять максимально театральную позу, для чего оперся мечом о стол, вытянулся во весь свой рост, как очень большая прямоходящая лягушка, и выставил вперед одно колено. То ли корабль изменил гравитационное поле в окрестностях стола, то ли у него под костюмом был спрятан антиграв, но так или иначе он воспарил в воздух и медленно, сохраняя избранную позу, поплыл к его дальнему концу, где грациозно снизился и уселся на то самое кресло, с которого начал свое восхождение. Послышались бурные аплодисменты, перемежаемые более редким шиканьем.

Многие дюжины дронов и управляемых кораблем лотков бесшумно выскользнули из лифтовых шахт и стали подносить пищу.

Мы приступили к еде. Еда была полностью туземной, хотя и готовилась из продуктов, выращенных не на поверхности планеты, но в корабельных гидропонных зонах; правда, я сомневаюсь, что даже очень искушенный гурман смог бы отыскать какое-то различие во вкусовых характеристиках. Винную карту Ли, насколько я могла судить, беззастенчиво позаимствовал из соответствующего раздела Книги рекордов Гиннесса. Копии вин, также изготовленные на корабле, были столь совершенны, что мы не смогли бы и их отличить от подлинных образцов (по крайней мере, корабль нас в этом заверил).

Мы смачно чавкали и причмокивали, покоряя горы яств, обменивались шутками-прибаутками, гадая, что еще Ли для нас приготовил в качестве сюрприза; все, чему мы стали свидетелями до этой минуты, оказалось, как для него, разочаровывающе банальным. Ли прохаживался вокруг столов, осведомляясь, пришлась ли нам по вкусу еда, наполняя наши опустевшие бокалы, предлагая нам попробовать все новые и новые блюда и неустанно добавляя в конце каждой реплики, что он рассчитывает на наши голоса в день выборов. Язвительные напоминания о Первой Директиве он обходил молчанием.

В конце концов — это было уже много позднее, может быть, через пару дюжин перемен блюд, когда мы все наелись до отвала и просто сидели, расслабленно потягивая бренди или виски, последовала предвыборная речь Ли перед электоратом… а также еще одно лакомое блюдо, призванное привлечь Культуру на его сторону.

Меня клонило в сон. Ли расхаживал вокруг, предлагая желающим большие гаванские сигары, и я взяла одну, позволив наркотику возыметь действие. Я сидела, старательно попыхивая толстой наркопалочкой, окутанная облаком дыма, и диву давалась, что такого особенного местное население находит в табаке. Но в целом я себя вполне хорошо чувствовала, пока Ли не постучал по столу рукоятью светового меча, требуя к себе внимания, и не вскарабкался на столешницу, чтобы проследовать к тому же месту, на котором уже стоял в самом начале (при этом он раздавил одну из принадлежавших султану тарелок, но я полагала, что корабль сможет ее восстановить). Свет померк, и остался только один луч, сфокусированный на Ли. Я приняла немного «обжимки», чтобы отогнать сон, и погасила окурок сигары.

— Дамы и господа, — сказал Ли на вполне сносном английском, прежде чем продолжить на марейне (Речь Ли воспроизводится по корабельным архивам с максимально возможной точностью. Некоторые грамматические вольности господина 'Ндана не поддаются точному переводу на английский. — Примеч. дрона.). — Я собрал вас всех тут этим вечером, чтобы поговорить с вами о Земле, вернее о том, что нам с ней делать. Я хотел бы надеяться, что, выслушав мою речь, вы выскажетесь в пользу одного из возможных вариантов дальнейших действий. Но прежде всего позвольте несколько слов о самом себе. — Ли прервался, чтобы пропустить рюмочку бренди. Кое-где в зале посмеивались и мяукали по-кошачьи. Он осушил рюмку и бросил ее через плечо. Дрон, конечно, подхватил ее, хотя я и не слышала его приближения. — Прежде всего — кто я? — Ли поскреб подбородок и взъерошил длинные волосы. Он проигнорировал раздавшиеся в зале ответы вроде «трахнутый на всю голову придурок» и продолжил: — Меня зовут Грайс-Тантапса Ли Эрейз 'Ндан дам Сион, мне всего лишь сто семнадцать лет, но я умен не по годам. В Контакте я числюсь шесть лет, но уже многое испытал и имел честь пообщаться с некоторыми авторитетными персонами. Я — продукт цивилизации, которая примерно восемь тысяч лет назад прошла этап, соответствующий нынешнему уровню развития людей на планете под нами.

— Возгласы «Но ты мало что можешь им предъявить, а?» — Я могу проследить свою родословную назад во времени примерно на такой же срок, и даже дальше, до появления первых неверных проблесков сознания, а если вам охота заглянуть еще дальше — сквозь многие десятки тысяч поколений. — «Как, на прошлой неделе?», «Твою мать!» — Конечно, мое тело подверглось коррекции, обеспечивающей ему обширные возможности получения разнообразных удовольствий и всемерно повышающей шансы на выживание в любой ситуации, — «Не стоит беспокоиться, дружище, этого он нам не покажет…» — и так же, как получил эти способности в наследство я, их должны будут перенять от меня мои дети. — «Ну пожалуйста, Ли, мы ведь только что поели!» — Мы переделывали самих себя и совершенствовали свои машины, мы вряд ли ошибемся, сказав, что мы сами себя сделали. Однако в моей голове, в моем черепе и мозгу, обитает существо по крайней мере столь же недоразвитое и тупое, как только что рожденный ребенок в самом глухом медвежьем углу Земли. — Он сделал паузу, улыбнулся и переждал кошачье мяуканье. — Мы те, кто мы есть, потому что мы способны учиться и обогащать свои знания, потому что у нас есть путь, по которому мы можем идти. Мы разделяем общие ценности пангалактического человеческого типа живых существ, а также ценности, характерные для межвидовой метацивилизации, называющей себя Культурой, и, наконец, мы есть результат прецизионного смешения генов наших родителей, какие бы битовые заплатки мы потом ни ставили. — «Сам себе поставь битовую заплатку, цыпленочек…» — Так что я вправе считать себя морально выше тех, кто копошится под толстым слоем атмосферы там внизу, потому что я иду по тому пути, для которого я был предназначен. Мы возвышены, они же раздавлены, причесаны под одну гребенку, научены цирковым трюкам, искривлены, как дерево бонсай. Их цивилизация переполнена уродствами и отклонениями, наша построена на тщательно уравновешенном гедонизме, не допускающем пресыщения. Культура позволяет мне все, на что я способен, что не вступает в противоречие с правами других, и чаша моя полна, будь то к добру или злу. Я могу, в той или иной степени, считать себя гражданином Культуры, равно как и все присутствующие здесь. Мы служим в Контакте, так что, по определению, объединены общей склонностью к дальним странствиям и встречам с необычными, нерядовыми людьми, и в этом отличаемся от остальных, но в целом каждый из нас, будучи случайно отобран, более или менее верно отражает все аспекты Культуры, а вот кем бы вы должны были стать, пожелай вы верно отразить все аспекты земной цивилизации, я вам предлагаю вообразить самим. Но вернемся ко мне. Я так же богат и столь же беден, как и любой человек Культуры (я использую эти слова, поскольку в дальнейшем буду сравнивать наше социальное положение с аналогичными земными характеристиками). Я богат уже тем, что нахожусь на борту этой посудины, которой не нужен ни капитан, ни даже экипаж в строгом смысле слова, и хотя мое богатство не является очевидным для постороннего глаза, любому среднестатистическому землянину оно покажется громадным. Мой дом — в прекрасном, восхитительном орбитальном хабитате, который любому жителю Земли покажется неописуемо чистым и просторным. У меня пожизненный неограниченный доступ к быстрой, безопасной, свободной, полностью самодостаточной транспортной системе, я живу в собственном крыле родового дома, а вернее сказать, хором, вокруг которых раскинулись необозримые сады. У меня есть личный летательный аппарат, катер, возможность выбора из большого перечня иных транспортных средств, от афореса (Я предпочел передать фонетически слово, которое в переводе звучало бы примерно как «лошадеобразный». — Примеч. дрона.) до того, что жителям этой планеты могло бы показаться звездолетом; наконец, я могу воспользоваться любым из длинного перечня свободных в данный момент кораблей, которые зовем звездолетами мы. Как я уже сказал, я сейчас служу в Контакте и оттого несколько ограничен в своих перемещениях, но, разумеется, я могу в любой момент выйти в отставку и через несколько месяцев быть дома, с перспективами прожить без каких бы то ни было забот еще две сотни лет или около того. И все это даром. Я ничем не обязан за это платить.

В то же время я беден. Мне ничего не принадлежит. Каждый атом в моем теле был некогда частью чего-нибудь еще, а вернее, многих вещей, да и сами элементарные частицы должны поучаствовать в великом множестве постоянно изменяющихся комбинаций, прежде чем счастливо складываются в атомы, образующие все физическое и ментальное многообразие объектов, доступных вашему наблюдению и восприятию. И… спасибо… да, спасибо… и однажды каждый атом моего тела станет частичкой чего-то другого, и это будет уже навсегда. Сперва — частью звезды, поскольку именно на звездах мы предпочитаем погребать наших мертвых, а потом — снова — всего окружающего, начиная от еды, которую я съел, и напитков, которые я выпил, одеяния, которое я сейчас ношу, и жилища, которое занимаю, а также статуэтки, которую я собственноручно вырезал… заканчивая модулем, на котором я отправился в этот зал, чтобы предстать вам за этим столом, и звездой, которая согревает меня. Это так, когда я здесь, а не потому что я здесь: эти вещи могут быть устроены так, чтобы обусловить мое существование, но все же в каком-то смысле это воля случая, и они с равной охотой сложатся в конфигурацию, которая обеспечит возможностью существовать кого-то другого тоже. В таком случае вряд ли я вправе претендовать даже на метафизическое обладание ими.

Но на Земле все обстоит совсем не так. На Земле значительное число людей испытывает искреннюю гордость за свою замечательную экономическую систему, которая превосходит всякое человеческое разумение и даже, может быть, каким-то образом связана с фундаментальными концепциями вроде термодинамики или Бога. Там все мыслимые блага: еда, предметы комфорта, энергия, жилье, пространство, источники энергии и прочие средства к существованию естественным образом перемещаются от тех, кто нуждается в этом больше остальных, к тем, кто в них нуждается меньше остальных. Впрочем, те, кто получает эти избыточные блага, подчас подвергаются смертельному риску, хотя должно пройти много лет и даже поколений, чтобы эти неприятные побочные эффекты проявились в полной мере.

Поскольку по некоторым фундаментальным причинам побороть эту хитро спрятанную отвратительную черту человеческой природы на Земле до сей поры оказалось невозможным, а истощение, наступающее от того, что первоначально казалось разумной генетической возможностью, предоставлявшей несомненные философские преимущества на определенном этапе, стало вполне очевидным, извращенная логика, лежащая в основе всех поступков этих существ и изобретенных ими процессов, позволила им сделать вывод, что единственный мыслимый способ реагировать на изменения, происходящие в системе, которая только и ждет любого твоего проступка, чтобы стократно умножить его дурные последствия, или смягчить, насколько это возможно, тягостные условия существования, — это вступить с ней в состязания на ее же собственных условиях! Стоит особо отметить, что, с точки зрения землянина, социалистическая система страдает ужасными неизлечимыми внутренними противоречиями, препятствующими ее адекватному использованию для оправдания его собственной глупости, а вот капитализм, согласно мнению все того же среднестатистического землянина, счастливо избегает столкновения с такими противоречиями, поскольку в его структуру они интегрированы с самого начала. Но этого мало. Случилось так, что Свободный Рынок возник исторически первым и всегда оставался по крайней мере на корпус впереди преследователей. И хотя Советская Россия приложила немало усилий, чтобы представить вниманию мировой общественности такого фанатичного придурка, как Лысенко, на Западе процентное соотношение их к общей популяции таково, что любой малограмотный фермер сочтет экономически обоснованным закопать зерно обратно в землю, расплавить масло, промыть тонны оставшихся нераспроданными овощей вином нового урожая, если ему не удастся все это выгодно продать на рынке.

Однако вообразим себе, что этот неотесанный деревенский чурбан все же решился продать свой урожай, или даже просто раздать его нуждающимся — у землян существует еще более интересный и расточительный обычай. Они в два счета докажут вам, что в этом урожае никто не нуждается! Они даже не задумаются о том, чтобы накормить им экономически бесполезных неприкасаемых из Уттар-Прадеш[60], голодающих туземцев Дарфура[61], крестьян с Рио-Бранко[62]. На Земле более чем достаточно припасов, чтобы каждый живущий на ней человек был сыт! Вот ошеломляюще очевидная правда, способная потрясти основы их мира, и я только диву даюсь, почему униженные и угнетенные не горят гневом ежедневно и еженощно! Но они не могут. Их сознание разъедено мифом о самодостаточном совершенствовании, ядом религиозного одобрения или чем-то еще, способным усыпить бдительность, по их выбору, а он у них широк! И так они длят свои дни, срываясь в гневе и забрасывая дерьмом кого-нибудь другого или же заискивая перед так называемой элитой, не замечая, как та срет им прямо на лица! Я полагаю, что это наилучшая из всех известных нам демонстрация беспримерной расточительности и самонадеянного высокомерия в распоряжении властью и ресурсами или же… труднопредставимой глупости.

А теперь представьте, что мы явили себя взорам этих самовлюбленных сволочей. Что произойдет? — Ли распростер руки и осмотрелся вокруг, сделав достаточно длинную паузу, чтобы несколько человек поймались на его уловку и начали ему отвечать наперебой, затем триумфально, срываясь на крик, продолжил: — Я вам скажу, что произойдет! Они нам не поверят! Ну да, мы, конечно, рисуем анимированные карты Галактики с точностью до миллиметра, занимающие физическую площадь не большую, чем у порционного кубика сахара к чаю, мы делаем орбитальные хабитаты и Кольца, можем перенестись из одного конца Галактики в другой менее чем за год, можем создать бомбу такую крохотную, что ее не будет видно невооруженным глазом, и тем не менее способную разнести в клочья всю их планету, но… — Ли насмешливо улыбнулся и раздосадованно махнул рукой. — Но это не то, что они от нас ожидают. Они ждут путешествий во времени, телепатии, телепортации. А мы им скажем так: ну да, мы разработали очень сложный и пока не вполне понятный даже нам самим способ использования антиматерии для локального сдвига границ энергетической сетки[63], позволяющий нам заглянуть примерно на миллисекунду в… или так: ну да, мы обычно достигаем способностей, не вполне сопоставимых с естественной телепатической эмпатией, путем длительных тренировок, но видите во-о-он ту машину?.. Ну так вот, если вы ее как следует попросите… или так: Ну, замещение не может считаться вполне точным эквивалентом телепортации, но… (Вот видите, я же вам говорил. — Примеч. дрона.) Да вся Генеральная Ассамблея ООН поднимет нас на смех. Особенно когда мы им расскажем, что до сих пор не вышли за пределы Галактики… ну, если не считать Облаков, но я бы не стал их упоминать[64]. Да и потом: что такое Культура в их системе категорий? Они ожидают контакта с космическими капиталистами или феодалами. А тут что? Анархо-либертарианская Утопия? Равенство? Свобода? Братство? Фу, что за чушь! Это не просто не модно, это безнадежно устаревшие концепции. Их криводушие увело их далеко в сторону от основной последовательности общественной эволюции, на одну из самых идиотских боковых тропинок, и мы им более чужды, чем они в состоянии представить.

Так что же, корабль думает, что мы можем просто сидеть и в течение нескольких тысячелетий спокойно наблюдать за этим человекоубийственным фиглярством? — Ли покачал головой и наставительно воздел палец. — Не думаю, и у меня есть идея получше. Я собираюсь осуществить ее немедленно, как только вы выберете меня капитаном. Но сначала…

Он хлопнул в ладоши.

— Десерт, пожалуйста!

Опять появились дроны и машины, чтобы подать маленькие исходившие паром горшочки с мясом. Ли осушил несколько ближайших рюмок и призвал всех последовать его примеру после десерта. Я не хотела есть, поскольку уже удовольствовалась всеми видами сыра, но после речи Ли мне как будто бы захотелось еще. Я была рада, что мой горшочек такой маленький. Запах мяса был приятен, но мне почему-то казалось, что это не земное блюдо.

— Мясо на десерт? — с сомнением принюхалась к своему горшочку Рогрес. — Странно. И впрямь, запах какой-то сладковатый.

— Вот черт, — сказала вдруг Тель Гемада, ткнув вилкой в свой кусок. — Я, кажется, знаю, что это такое.

— Дамы и господа, — возгласил Ли, стоя с серебряной вилкой и горшочком наготове. — Маленький сувенир с Земли… нет, не так — возможность поучаствовать в свистопляске и карнавале этой задрипанной нищей планетки, не замарав при этом рук и не отрывая задниц от кресел. — Он нацепил на вилку кусочек мяса, положил в рот, прожевал и проглотил. — Человечина, дамы и господа! Как некоторые из вас уже успели догадаться, на десерт у нас приготовленная особым образом мышечная ткань Homo Sapiens. Сладковата, как на мой вкус, но в целом очень даже ничего. Ешьте.

Я покачала головой. Рогрес возмущенно фыркнула. Тель отложила ложку в сторону.

Я все-таки попробовала немного, пока Ли продолжал:

— Я попросил корабль отобрать по нескольку клеток из органов разных людей Земли — без их ведома, разумеется. — Он лениво помахал мечом над столом. — Большинство из вас могут вкусить парного мясца Иди Амина[65] или генерала Пиночета под соусом чили кон карне; в центре стола лежат яйца генерала Стресснера[66] и бургер из Ричарда Никсона. Остальные могут насладиться соте из Фердинанда Маркоса[67] или кебабами из иранского шаха, фрикасе с луком в горшочке из Ким Ир Сена, отваренным мясом Виделы[68] или Яна Смита[69] под соусом из черных бобов… все приготовлено превосходным поваром, если не лучшим в этом деле из всех нас. Ешьте! Ешьте! Приятного аппетита!

Мы стали есть, но не все одинаково охотно. Пара человек нашла эту идею странноватой, чтобы не сказать отталкивающей, а еще несколько высказались в том смысле, что выступление Ли было скучным и не произвело должного эффекта, да и сам Ли хотел только эпатировать публику, а не найти сторонников. Еще кто-то просто сказал, что сыт. Но многие смеялись и ели, обмениваясь впечатлениями о вкусах и мягкости разных тканей.

— Видели бы они нас сейчас, — шепнула мне Рогрес. — Людоеды из космоса!

Когда с десертом было в основном покончено, Ли снова взгромоздился на стол и несколько раз хлопнул в ладоши над головой.

— Слушайте! Слушайте! Я поведаю вам, почему вы должны избрать меня капитаном!

Шум несколько поутих, но все еще были слышны смешки и разговоры вполголоса. Ли повысил голос.

— Земля — скучная и глупая планета. Она мне обрыдла. Если даже это и не так, она просто слишком неприятна, чтобы иметь право на существование! Черт побери, с этими людьми что-то определенно не так! Они не заслуживают снисхождения и не имеют права на раскаяние! Они не очень умны, зато чрезвычайно живучи, нетерпимы и фанатичны, несут вред как себе самим, так и представителям других видов, которые имели несчастье попасться им на пути, а в наше время это касается почти всех видов, и они медленно, но верно засирают всю планету… — Ли пожал плечами и на миг принял оборонительную стойку. — Планета не слишком впечатляющая, ничем не выдающаяся, хотя и пригодная для жизни. Но это, в конце концов, все-таки планета, как бы мы к ней ни относились. Она довольно красива, а основное правило, какому мы следуем, остается неизменным. Будь я злодейски жесток или устрашающе глуп, я все же полагаю, что единственное решение, способное обуздать этих невротиков и клинических безумцев, — уничтожение планеты!

Ли оглянулся, выказывая видимое желание, чтобы его прервали, но на этот раз все смолчали. Те из нас, кто не был под кайфом или под воздействием алкоголя, а может, того и другого вместе, просто вежливо улыбнулись и приготовились выслушать следующую безумную идею Ли. Он не замедлил оправдать наши ожидания.

— Я отдаю себе отчет в том, что такое решение покажется многим из вас чрезмерно радикальным… — крики: «Нет-нет!», «Думаю, ты слишком снисходителен!», «Да хватит уже нудить!», «Пр-р-равильно, взорвать к чертям всех уродов!» —… и, что существеннее, довольно странным, но я уже обсудил свою идею с кораблем, и он сказал мне, что наилучшим методом, с его точки зрения, будет тот, что отличается как элегантностью, так и исключительной эффективностью. Все, что нам надо сделать, это поместить маленькую черную дыру в сердцевину ядра планеты. Просто, не правда ли? Никакого мусора, летающего по орбите, никаких кусков кровоточащей плоти и даже, если нам повезет, никаких неприятных последствий для остальных планет Солнечной системы. Это будет несколько сложнее, чем переместить в ядро несколько тонн антиматерии, зато такой способ обладает несомненным преимуществом: он позволит землянам выиграть время, чтобы покаяться во всех своих прошлых шалостях, пока их мир будет таять у них под ногами. Все, что останется в конце, — объект размером с большую горошину, обращающийся по той же орбите, разве что окрестные метеориты будут слегка загрязнены рентгеновским излучением. Даже Луну можно сохранить на своем месте. Это будет весьма необычная планетная субсистема, своеобразный — за неимением лучшего термина в нашей шкале ценностей — памятник или мемориал… — Он улыбнулся мне. Я подмигнула в ответ. — …одним из самых скучных и бездарных сволочей, когда-либо осквернявших лик Галактики. Вы могли бы спросить, не можем ли мы просто искоренить их, как вирус, не так ли? Но нет. Хотя земляне, без сомнения, все еще весьма далеки от того, чтобы причинить своей родной планете неустранимый ущерб — по крайней мере, так это выглядит на расстоянии, — место это тем не менее безнадежно загрязнено их присутствием. Даже если мы сотрем их с поверхности этого каменного шарика, люди все равно будут смотреть вниз и вздыхать, с сожалением вспоминая прискорбно жалких, но склонных к саморазрушению чудовищ, некогда обитавших там. Однако практика показывает, что даже памяти трудно пробраться в сингулярность.

Ли коснулся поверхности стола световым мечом и провел им линию в направлении кресла; стол вспыхнул и задымился. Меч, окруженный султаном дыма, дырявил пылающее красное дерево. Ли убрал меч в ножны, затем повторил маневр, но в этот раз кто-то ухитрился опрокинуть в пламя маленький кубок с вином. («Разве у них были ножны?» — озадаченно спросила Рогрес. — «Мне казалось, они его просто выключали…») Дым и пламя драматически окутывали фигуру Ли, когда он еще раз повел мечом в сторону кресла и с неожиданной серьезностью и пытливостью оглянулся на нас.

— Дамы и господа, — скорбно покивал он. — Да, таково окончательное и единственное решение. Геноцид всех геноцидов. Мы должны уничтожить планету, чтобы спасти ее. Если вы проголосуете за меня как за вашего нового лидера, я, как ваш верный слуга, приложу все усилия к осуществлению этого плана, и вскоре после этого Земля, а с нею все, что нам так досаждает, перестанет существовать. Спасибо за внимание.

Ли поклонился, повернулся, спрыгнул со стола и сел.

Те из нас, кто еще слушал, проводили его аплодисментами, мало-помалу переросшими в общую овацию. Конечно, ему задали и несколько весьма неприятных вопросов об аккреционных дисках, приливном воздействии Луны и сохранении углового момента, но Ли держался молодцом, отвечая на них. Рогрес, Тель, Джибард и я встали во главе стола, подняли Ли на руки, пронесли его несколько раз вокруг стола, давая ему возможность насладиться звуками аплодисментов и одобрительными возгласами, затем отнесли в комнату отдыха и погрузили в бассейн. Мы, правда, отобрали у него световой меч, но мне казалось, что корабль все равно не оставил бы Ли плавать наедине с чем-нибудь столь опасным.

Вечеринка окончилась на уединенном пляже где-то в Западной Австралии уже рано утром. Мы рассекали воды Индийского океана с переполненными едой желудками и вскруженными вином головами или просто валялись, любуясь восходящим солнцем.

Именно так поступила и я. Просто легла на песок и вынужденно стала слушать Ли, который даже после бассейна продолжал с горячностью убеждать меня, какая эта великолепная мысль — взорвать всю планету (почти такая же, как оттрахать всю планету). К счастью, я слышала также, как люди плещутся в прибое, и это помогало мне игнорировать Ли. Я немного вздремнула, но меня вскоре разбудили, чтобы поиграть в прятки между валунов, а потом мы просто сели и устроили легкий пикник. Ли затеял новую игру: мы должны были подобрать одно (и только одно) слово, дающее людям наиболее полную и общую характеристику. Человечеству. Человеку. Всему виду в целом. Некоторые сочли забаву глупой по определению, но остальные с охотой присоединились. Большим успехом пользовались такие варианты, как «скороспелое», «обреченное», «убийственное», «бесчеловечное» и «устрашающее». Те из нас, кто побывал на планете, явно испытали некоторое влияние человеческой пропаганды через СМИ, поскольку не менее часто встречались и такие определения, как «любознательное», «амбициозное», «агрессивное» и «стремительное». Сам Ли предложил описать человечество словом «МОЁ!». В конце концов кому-то пришло в голову поинтересоваться мнением корабля на этот счет. Корабль выразил сожаление, что вынужден будет ограничиться только одним словом, потом долго притворялся, что напряженно раздумывает, и наконец сказал:

— Доверчивое.

— Доверчивое? — переспросила я.

— Да, — подтвердил автономный дрон. — Доверчивое и нетерпимое.

— Это уже два слова, — возразил Ли.

— Наплевать. Я же долбаный звездолет. Мне можно и помухлевать.

Ну что ж, он меня приятно удивил.

Я улеглась обратно. Вода поблескивала в лучах рассвета, небо казалось опоясанным солнечным сиянием. Вдалеке парочка черных треугольников охраняла периметр поля, которое корабль поставил вокруг себя, прежде чем погрузиться по самую рубку в глубоко-синие воды.

Глава 6

Незваный чужак

6.1 Ты мне потом еще спасибо скажешь

Декабрь. Мы почти все закончили, подтягиваем хвосты. На корабле царит атмосфера общей усталости. Люди притихли. Не думаю, что это от простого утомления. Это скорее походит на попытку дистанцироваться, на отчуждение от наконец достигнутой цели; мы тут пробыли уже так долго, что острота ощущений притупилась, первоначальное чувство новизны отступило. Медовый месяц окончен. Мы научились смотреть на Землю в целом, не только как на свой предмет работы или игровую доску, на которой можно всласть покуражиться; и, если рассматривать ее таким образом, она теряет немедленную привлекательность, зато становится более впечатляющей, встает в один ряд с литературными примерами, фиксируется фактами и ссылками, которые уже не всецело наше достояние, но растворились каплей в бурлящем океане вселенского опыта Культуры.

И даже Ли как-то сник. Он провел свои выборы, но лишь пара человек согласилась за него проголосовать, да и то — чисто по приколу. Расстроенный Ли провозгласил себя капитаном корабля в изгнании (представления не имею, что это должно было означать) и на этом успокоился. Зато у него появилась новая страсть — соревноваться с кораблем в ставках на результаты командных игр, футбольных матчей и скачек. Не исключаю, что корабль каким-то образом подправил вероятности, поскольку в конце концов Ли оказался обладателем огромного выигрыша. Ли отказался принять деньги, так что корабль был вынужден вознаградить его огромным алмазом размером с кулак.

— Это твой, — сказал ему корабль, — подарок. Ты можешь им владеть.

После этого Ли потерял интерес к дару и постоянно пытался его потерять где-нибудь в людных местах. Я спотыкалась о него по меньшей мере дважды и даже зашибла палец. В конце концов Ли упросил корабль оставить камень обращаться по орбите вокруг Нептуна, когда мы будем покидать систему. Мне показалось, что это будет неплохая шутка.

Я убила кучу времени, играя Цартаса, но больше затем, чтобы себя саму настроить. (В этом месте Сма использует примерно эквивалентную игру слов. — Примеч. дрона.)

Потом я устроила себе Большое Путешествие, как и многие другие члены команды. Я провела день-другой в каждом из мест, где мечтала побывать. Я наблюдала за восходом солнца с вершины пирамиды Хеопса и следила за львиным прайдом в Нгоронгоро[70]. Я смотрела, как откалываются гигантские айсберги от края шельфового ледника Росса, как летают над Андами кондоры, а мускусный овцебык бродит по тундре. Я шла по следам ягуаров в джунглях и полярных медведей в Арктике. Я каталась на льду Байкала и ныряла у Большого Барьерного рифа, прогуливалась вдоль Великой Китайской стены, гребла на лодке по Титикаке и Далу[71], поднималась на Фудзияму, ехала на муле по Большому Каньону, плавала с китами в Калифорнийском заливе, нанимала гондольера в холодном зимнем тумане под усталым старым небом Венеции. Я слышала, что нескольким нашим удалось, при содействии корабля, проникнуть даже в развалины Ангкор-Вата. Но не мне. Не смогла я посетить и Поталу, хотя очень этого хотела.

Теперь нам предстояло провести несколько месяцев отдыха и рекондиционирования в одном из хабитатов кластера Трохоаза — стандартная процедура после миссии глубокого погружения в таком месте, как Земля. Собственно, мне уже и не хотелось исследовать ничего нового. Я устала, измоталась, колоссальный груз нахватанной там и сям информации, соединяясь с переживаниями, составлявшими часть личного опыта, начинал беспощадно давить на мое сознание, стоило мне только ослабить бдительность. Я и так уже спала по пять-шесть часов в сутки и видела кошмарные сны.

Я покорилась решению корабля. Землю отнесли в Контрольную группу. Я проиграла. Даже компромиссный вариант, допускавший какое-никакое вмешательство хотя бы в преддверии Армагеддона, был отброшен. Я высказала официальный протест на собрании экипажа, но к нему никто не присоединился. Капризный пообещал представить мой доклад Неудачливому бизнес-партнеру и другим, но я думаю, что это были просто ритуальные заверения. Ничто из сказанного мной не могло повлиять на исход дела[72]. Так что я музицировала, странствовала и отсыпалась.

Я завершила Большое Путешествие и попрощалась с Землей, стоя на открытом всем ветрам скалистом берегу у Тира, в изломанном кольце скал, и глядя, как кроваво-красный плазменный остров, бывший солнечным диском, медленно тонет в винноцветном Средиземном море.

Было холодно.

Я плакала.

Можете себе представить мои чувства, когда корабль попросил меня взяться еще за одно деликатное поручение. В последний раз.

— Я не хочу.

— Все будет хорошо, можешь быть уверена. Я не просил бы тебя это сделать даже для твоего же блага. Но Линтеру я обещал… Он по тебе очень скучает и хочет увидеться с тобой в последний раз, прежде чем мы улетим.

— О-о… Но почему? Что же он от меня хочет?

— Он не говорит. Я вообще с ним уже очень давно не общался. В смысле, напрямую. Я послал дрона сообщить ему, что мы скоро улетим, а он ответил, что хотел бы тебя повидать. Я передал ему, что я ничего не могу гарантировать… Но он был непреклонен. Только с тобой. Ни с кем, кроме тебя. Даже со мной он не хочет говорить. Так-то вот. Но не волнуйся. Я ему как-нибудь объясню, что ты не…

Маленький модуль стал отдаляться, но я взмахом руки велела ему подождать.

— Нет. Стой. Я… я согласна. Я полечу. Куда? Где он сейчас?

— В Нью-Йорке.

— О нет. Только не это, — простонала я.

— Да ладно тебе. Это интересный город. Тебе понравится. Наверное.

6.2 Точная природа катастрофы

ОКК, общеэкспедиционный корабль Контакта — всего лишь машина. Сотрудники Контакта живут внутри такой машины, или нескольких машин, временами перемещаясь на всесистемники, и проводят там большую часть среднестатистического тридцатилетнего срока службы. Я прошла его примерно до половины и успела посетить три ОКК, а Капризный стал мне домом всего за год до прибытия на Землю. Правда, корабль, на котором я жила раньше, также относился к эскарп-классу. Так что я привыкла жить внутри исполинского механизма… и даже этот опыт нисколько не облегчил мне столкновение с Большим Яблоком. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой загнанной, пойманной в механическую ловушку, уязвимой и запутавшейся. А я ведь провела там всего час с небольшим.

Было что-то такое в движении машин, в шуме, толпе, в преувеличенно правильных геометрических очертаниях возносящихся к небесам зданий, улиц и авеню (я никогда даже не слышала об ОКК, который был бы распланирован так тщательно и скрупулезно, как Манхэттен). А может, во всем этом вместе взятом. Но что бы там ни скрывалось, я чувствовала, что оно мне не по нраву.

Стояла пронизывающе-холодная ветреная субботняя ночь. В исполинском городе на Восточном побережье, где всего пара дней отделяла меня от Рождества, я сидела за столиком маленького кафе на 42-й улице и дожидалась, пока в кинотеатре закончится сеанс. Было одиннадцать часов вечера.

Во что играет Линтер? Наверное, он уже успел посмотреть Близкие контакты[73] не менее семи раз.

Я поглядела на часы, пригубила кофе, оплатила счет и вышла. На мне были толстые перчатки, шапка и вязаное пальто, сапоги с голенищами до колен и плисовые брюки.

Прогуливаясь, я внимательно разглядывала все вокруг, хотя пронизывающий ветер в лицо доставлял изрядные неудобства.

Этот город был непредсказуем. Он напоминал мне джунгли.

Если Осло походил на затерянный между скал садик, Париж — на театральный партер или цветник со своими причудами и тенистыми уголками, где подчас внезапно налетают порывы свежего ветра, Лондон — на заброшенный, на скорую руку бездарно модернизированный музей с консервированным воздухом, Вена представлялась преувеличенно-серьезной, крахмально-воротничковой версией Парижа, а Берлин — местом послеобеденного пикника среди развалин барочной усадьбы, то Нью-Йорк походил на дождевой лес, кишащие миазмами и бактериями, скрывающие небо, хищно тянущиеся со всех сторон джунгли. Он был полон древоподобных колонн, царапающих небесный свод и опирающихся на химерическое смешение корней внизу, где кипела упадочная повседневная жизнь человеческого муравейника. Он весь был из стали и камня, да еще иногда из отражавшего солнце стекла. Он был похож на корабль. Воплощенная живая машина.

Я бродила по улицам. Мне было не по себе. Капризный был на расстоянии вытянутой руки, мне стоило нажать кнопку на терминале, и он бы примчался мне на помощь, но я чувствовала исподволь подползающий страх.

Мне никогда в жизни не было так страшно.

Я дошла до конца 42-й и осторожно пересекла Шестую Авеню, а оттуда неспешно направилась к зданию кинотеатра. Люди выходили из вестибюля, поодиночке, парами и группами, зябко ежась и поднимая воротнички, потирая руки в поисках хоть какого-то тепла, или просто стояли, отыскивая взглядами такси. От их дыхания в воздухе повисла напоминавшая формой морское судно полоса тумана, медленно ползущая во мраке от фойе к огням уличного траффика на проезжей части. Линтер вышел одним из последних. Он показался мне еще бледнее и измученнее, чем в Осло. Но в его лице было и что-то новое, неожиданно яркое, быстрое. Он энергично помахал мне и подошел поближе. На нем был желтовато-коричневый плащ. Он тщательно застегнул его, потом машинально чмокнул меня в щеку, роясь в карманах в поисках перчаток.

— Привет-привет. Ты такая холодная. Поела чего-нибудь? Я проголодался. Пойдем перекусим?

— Привет. Нет, мне не холодно. Я не голодна. Я пришла повидать тебя. Как ты?

Он широко улыбнулся.

— Лучше не бывает.

Но по его виду я бы так не сказала. Он выглядел лучше, чем мне помнилось, но фигура его изобличала постоянное недоедание. Волосы растрепались. Я подумала, что стремительная, резкая, изматывающая жизнь в большом городе его порядком истощила.

Он потряс мою руку.

— Пойдем погуляем. Я хочу с тобой поговорить.

— Хорошо.

Мы пошли по тротуару. Вокруг витали трудноразличимые запахи, сияли бесчисленные рекламные вывески, раздавался непрестанный галдеж — белый шум человеческого существования. Фокальная точка мирового бизнеса, понимаете ли. Как они все это переносят? Толстые, иногда гротескно обрюзгшие женщины. Сумасшедшие взгляды. Остывающие в переулках пятна рвоты и брызги крови. Все эти знаки. Рекламные слоганы. Световые вывески. Картинки. Все они перемигивались, сверкали, возбуждали, подавляли, манили, складывались в таинственную грамматику светоносного газа и нитей накала.

Это был этологический эпицентр, душа машины, нулевая точка.

Ground Zero[74] их всепланетной коммерческой энергии. Я ощущала ее почти физически, как неспокойную гладь стеклянной реки, на берегах которой высились недреманными стражами башни света и тьмы, вгрызаясь в темные небеса, посылавшие земле ленивые заряды снежной крупы.

Я скользнула взглядом по газетному заголовку. Мир на Ближнем Востоке? — спрашивал он. Лучше бы вы коронацию Бокассы[75] отпраздновали. Для рейтинга это будет лучше.

— У тебя терминал при себе? — спросил Линтер почему-то сердитым тоном.

— Конечно же.

— Ты не могла бы его отключить? — спросил он, нахмурившись, что придало ему сиюминутное сходство с обиженным ребенком. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы корабль за нами шпионил.

Я сперва хотела ему сказать, что отключенный терминал нисколько не помешает кораблю запустить «жучков» в каждый волосок на его голове, если у этой штуки вдруг возникнет такое желание. Но не стала.

Я перевела брошь в спящий режим.

— Ты смотрела Близкие контакты? — спросил Линтер, склоняясь ко мне. Мы шли к Бродвею.

Я кивнула.

— Корабль нам показывал съемочную площадку. Мы были самыми первыми зрителями фильма.

— А, ну да. Разумеется.

Люди так и перли нам навстречу, закутанные в тяжелые плащи и пальто, безучастные, отчужденные.

— Корабль сказал, что вы скоро улетаете. Ты этому рада?

— Да. Во всяком случае, я бы хотела огорчаться, но не могу. Я рада. А ты? Ты рад, что остаешься здесь?

— А?

Мимо нас с завыванием пронеслась полицейская машина. За ней последовала вторая. Я повторила вопрос.

Его дыхание на миг прервалось.

— Да, — сказал он затем, подкрепив слова энергичным кивком. — Разумеется.

— Я по-прежнему считаю, что это дурацкий поступок. Прости. Но ты пожалеешь.

— О нет. Я так не считаю.

Голос его приобрел уверенные интонации. Но он не смотрел на меня и старался держать голову высоко поднятой, пока мы шли дальше вниз по улице.

— Я никогда так не считал. Я уверен, что буду очень счастлив тут.

Счастлив тут.

В огромном, холодном, полном фальшиво-теплых неоновых огней городе, где бродят пьяницы и наркоманы, а бомжи ищут себе теплую картонную коробку на следующую ночь. Все здесь казалось обостренно-отвратительным. Можно было бы увидеть ту же картину в Париже и Лондоне, если задаться такой целью, но здесь все выглядело гораздо сквернее. Сделай шаг в сторону от нарядного магазина, рядом с которым всем напоказ припаркован уютно мурлычущий двигателем «Мерседес», «Роллер» или «Фольксваген Кадди», — и наткнешься на несчастное всеми затраханное существо, едва сохраняющее человеческий облик. Но тебе и в голову не придет удостоить его взглядом.

Конечно, вполне возможно, что я просто приняла это все слишком близко к сердцу.

Жизнь на Земле вправду тяжела и на все сто несовместима со стандартами Культуры. Год здесь принес каждому из нас больше испытаний, чем кто-либо ожидал перенести, и я была уже почти на пределе.

— Все будет хорошо, Сма. Я в этом вполне уверен.

Стоит тебе споткнуться и упасть на тротуар, и они даже не глянут на тебя…

— Да-да. Я думаю, так и будет.

— Посмотри на меня.

Он остановился и тронул меня за плечи. Теперь мы стояли лицом к лицу.

— Я тебе хочу кое-что рассказать. Я думаю, тебе это вряд ли понравится, но для меня очень важно поделиться этим с тобой.

Я смотрела ему прямо в глаза. В каждом из них было по моему маленькому отражению.

Его кожа была грязной и местами покрылась пигментными пятнами. Я его таким не помнила.

— Что?

— Я изучаю… я готовлюсь стать служителем Римской Католической Церкви. Я обрел веру, Дизиэт. Я уверовал в Иисуса. Я спасен. Ты можешь понять, как это важно? Ты сердишься на меня? Тебя это оскорбляет?

— Нет, — сказала я равнодушно. — Не сержусь. Это просто превосходно. Я за тебя очень рада, Дервлей. Очень рада. Я тебя поздравляю.

— Отлично!

Он обнял меня и прижал к себе. Я повела плечами и высвободилась из его объятий.

Мы пошли дальше. Теперь быстрей. Он казался вполне довольным.

— Диззи, ты себе даже не представляешь, как это здорово — просто быть здесь, быть живым и видеть столько народу вокруг себя. Столько всего тут творится! Я встаю утром с постели и не могу поверить в первую минуту, что я на самом деле тут и что все это происходит со мной. Но это так! Я хожу по улицам и просто смотрю на людей! Просто смотрю! А знаешь, вот на этом месте, где мы с тобой стоим, на прошлой неделе убили женщину. И никто ничего не слышал. Представляешь? Никто. А я себе хожу, гуляю, читаю газеты, езжу на автобусах, смотрю старое кино по вечерам. Вчера, например, я видел, как один парень залез на опору моста Квинсборо и начал оттуда что-то проповедовать. Я думаю, прохожие были немало озадачены. А когда он спустился вниз — ты знаешь, что он заявил? Что он просто художник! — Линтер скорчил разочарованную гримасу. — А я вчера знаешь что вычитал? Просто кошмар! Ты представляешь, у них тут случается так, что роды проходят с осложнениями. И тогда, чтобы спасти жизнь матери, доктор запускает руку внутрь утробы, нашаривает там череп младенца и просто раздавливает его, как яйцо. Всмятку. Зато мать будет спасена. Разве это не ужасно? Но теперь я примирился со всем этим. Ибо я обрел Иисуса.

— Разве они не умеют делать кесарево сечение?

— Не знаю… не знаю… Я и сам удивлялся. Ты знаешь, что я подумывал вернуться на корабль? — Он глянул на меня и значительно покивал. — Но только на время. Чтобы посмотреть, не захочет ли кто присоединиться ко мне. Я думал, что мой пример может оказаться заразительным. Особенно если бы мне дали возможность выступить перед ними. Объяснить свою позицию. Я полагал, что они увидят мою правоту.

— Но почему ты этого не сделал?

Мы остановились на перекрестке. Люди кишели кругом, пробиваясь сквозь облачка выхлопных газов, чей удушливый запах смешивался с ароматами готовой или пережаренной пищи. Я обоняла эту вонь. Местами было просто нечем дышать.

— Почему? — Линтер помедлил, ожидая, пока погаснет красный сигнал светофора. — Я решил, что это ничего не даст. И, что более существенно, я боялся, как бы корабль не попробовал силой удержать меня на борту. Ты не считаешь меня параноиком?

Я взглянула на него. Дым развеялся. Светофор мигнул зеленым.

Я ничего не сказала.

На противоположной стороне к нам подошел старый бомж. Линтер выдал ему четвертак.

— Но я думаю, что мне тут будет хорошо.

Мы прошли по Бродвею и направились в сторону Мэдисон-сквер. Мы шли мимо магазинов и офисных зданий, театров и гостиниц, баров и ресторанчиков, через жилые кварталы. Линтер тронул меня за кисть руки и слегка сжал ее.

— Ну же, Диззи. Ты так молчалива.

— Да нет же, нет. Разве?

— Я так подозреваю, что ты по-прежнему считаешь меня дураком.

— Не в большей степени, чем местных.

Он усмехнулся.

— Они хорошие люди. Правда. Ты не понимаешь: все, что тебе надо сделать, это научиться переводить поведение и привычки так же, как мы это делаем с языками. Тогда ты поймешь, как можно было полюбить их. Так, как это удалось мне. Иногда я думаю, что, может, лучше было бы нам остаться на их уровне технологического развития. Мы бы с ними ужились. А ты так не думаешь?

— Нет.

Я не могла себе этого вообразить. Здесь. В этом городе-мясорубке. Ужиться с ним. Ах да. Конечно же…

Выключи компьютер, Люк… сыграй пятитональную… закрой глаза и постарайся сконцентрироваться… вот истинный путь… никто не будет очищен, кроме нас… пода-айте на пропитание…

— Я к тебе все никак не пробьюсь, Диззи. Вы все такие замкнутые. Вы уже на полпути из системы, не так ли?

— Я устала, — ответила я. — Давай помолчим.

Я чувствовала себя вконец обессилевшей красноглазой крыской, зажатой в хирургических зажимах на столе посреди какой-то сверкающей инопланетной лаборатории. Все сияло и сверкало, простираясь в безбрежную ширь. Все было смертоносным и бесчеловечным.

— Они это очень хорошо сознают. Я знаю, тут творится столько чудовищного, ужасного, но это лишь кажимость. Мы просто слишком заостряем на этом внимание. А между тем, здесь можно найти и очень много хорошего. Мы его просто не замечаем. Мы не видим, как хорошо тут себя чувствуют очень многие люди. И ты знаешь что? Я встречался с некоторыми из них. У меня появились друзья. Я их нашел во время работы.

— Ты над чем-то работаешь? — спросила я с искренним интересом.

— Хех, я так и думал, что корабль от тебя это утаил. Да! У меня есть работа. Последние несколько месяцев я работаю переводчиком в большой адвокатской конторе.

— Угу.

— Так о чем это я? Ага… здесь многие ведут вполне приемлемый образ жизни. Им тут даже комфортно. У людей могут быть чистые квартиры, машины, им предоставляются выходные и отпуска… и у них есть дети! Представляешь, как это чудесно? На таких планетах, как эта, всегда много детей. Я люблю детей. А ты?

— Да. Я думаю, их все любят.

— М-да, ну как бы там ни было… кое в чем эти люди превосходят нас. Ты знаешь, это может звучать глупо, но на самом деле так и есть. Взять хотя бы транспорт. Летательный аппарат, которым я пользовался у себя дома в хабитате, был третьего или четвертого поколения, ему уже под тысячу лет! А эти люди меняют машины каждый год. У них есть мусорные баки, одежда, которую они выбрасывают после использования, у них есть мода, которая меняется каждый год, и стиль одежды вместе с ней; да что там каждый год — каждое время года!

— Дервлей…

— По сравнению с ними Культура развивается просто черепашьими темпами!

— Дервлей, о чем ты хотел со мной поговорить?

— А? Поговорить?

Линтер выглядел обескураженным. Мы повернули налево и очутились на Пятой Авеню.

— Да ни о чем таком, в сущности. Я просто подумал, что будет хорошо повидаться с тобой перед тем, как ты улетишь навсегда. Счастливого пути пожелать, что ли. Я надеюсь, что ты не будешь слишком за меня переживать. Ты ведь ничего такого не думаешь, разве нет? Корабль сказал, что ты не хотела меня видеть. Но это ведь неправда. Неправда?

— Неправда.

— Отлично. Отлично. Я и не думал, что…

Его голос оборвался. Мы в полном молчании пошли по непрестанно шумящему, кашляющему, сопящему, визжащему городу.

Мне захотелось бежать отсюда куда глаза глядят, скрыться прочь, улететь с континента, с планеты, перенестись на корабль и покинуть систему. Но в то же время что-то подталкивало меня, внушало, что было бы неплохо идти рядом с ним и дальше, просто гулять, временами останавливаясь передохнуть, просто слоняться вниз-вверх, назад-вперед, стать обыкновенным винтиком, частью механизма, разработанной, чтобы двигаться, функционировать, несмотря ни на что, продвигаться вперед и отодвигаться назад, нажимать и выдергивать, нагреваться и остывать, но, что бы ни происходило, всегда, всегда, всегда, всегда двигаться, спускаться в аптеку или подниматься на лифте к президенту компании, оставаться движущейся мишенью, ехать себе да ехать, прокатиться в то место, о котором ты даже не подумала бы в здравом рассудке, проходить мимо неудачников и опустившихся, калек и нищих, перешагивать через трупы и идти дальше. В каком-то смысле это было даже правильно. Остаться с ним? Почему нет? Просто взять и раствориться в городских пространствах, навсегда исчезнуть из виду, и никогда, никогда, никогда больше ни о чем таком не думать, просто повиноваться распоряжениям, командам, кодексам, делать то, что тебе приказывает это место, шагнуть в бездну и падать вечно, никогда не требуя большего, вертеться, плясать и дергаться из стороны в сторону, планируя на воздушных течениях, делать то, чего ждет от тебя этот город, и это как раз то, что доктор прописал…

Линтер замер.

Он смотрел в сторону магазинчика, где продавались религиозные товары, статуэтки, сосудики со святой водой, Библии и толкования к ним, кресты, четки, кроватки, ясли и все такое прочее. Витрина была забрана жалюзи.

Он стоял и смотрел, а я наблюдала за ним. Он мотнул головой в сторону окна.

— Вот что мы потеряли, ты понимаешь? То, что потеряли вы. То, что потерял каждый из вас. Чувство страха, ощущение чуда и… и… стыд за грехи. Эти люди знают, что в мире всегда будет что-то непостижимое для них, что-то враждебное, чуждое, но у них есть надежда. Вот она. Перед тобой. Вот всеобъемлющая возможность. Без грехопадения не было бы и надежды. У них есть надежда, а у Культуры что? Статистика? Мы — то есть Культура — слишком все упорядочили, слишком во всем уверены, слишком бесцеремонны. Мы утратили вкус к жизни. Мы ничего не оставляем на волю случая. Как только ты изымаешь из жизни все, что может пойти не так, жизнь перестает быть жизнью. Разве это не очевидно?

Его измученное лицо с темными насупленными бровями выглядело разочарованным.

— Нет, — сказала я.

Он взъерошил волосы одной рукой и отчаянно помотал головой.

— Ну ладно. Пошли поедим? Я очень голоден.

— Ладно. Пошли. Куда?

— Тут есть очень особенное местечко. Вон там.

Мы двинулись в том же направлении, что и прежде, дошли до угла 48-й улицы и пошли вверх по ней. Вокруг носились поднятые холодным ветром обрывки оберточной бумаги.

— Я только имел в виду, что ты должна иметь возможность ошибиться, в противном случае ты не живешь по-настоящему… или нет, она у тебя может быть, но это все равно не то, это все равно ничего не значит. Ты не можешь взойти на вершину, не свалившись пару раз в ущелье, не можешь зажечь свет, не сотворив теней… не то чтобы добро было невозможно без зла, но хотя бы вероятность зла должна оставаться. Вот чему учит нас Церковь. Вот какой выбор стоит перед Человеком. Он может выбирать добро или зло. Господь не принуждает его быть злым, но и не склоняет его к добру. Выбор остается за Человеком точно так же, как он оставался некогда за Адамом. Только уверовав в Господа, можно постичь истинный смысл Свободы Воли.

Он сильно сдавил мне плечо, почти грубо, и мы свернули в узкий проулок между домами. В дальнем его конце светился красно-белый рекламный знак, символ ресторанчика. Я чувствовала вкусный запах.

— Ты должна это понять. Культура слишком много нам дает. Но, если смотреть в корень вещей, она только отдаляет нас от постижения истинной сути. Она нас лоботомирует. Она отнимает у нас право выбора, потенциал быть подлинно добрыми или… злыми. Немного злыми. Но Бог везде. Он в каждом из нас. И в тебе тоже, о Дизиэт, не отпирайся… И даже в корабле, насколько я могу судить. Господь. Всеведущий и всевидящий, всеприсущий, знающий пути, на которые боятся ступать даже корабли и Разумы; всеведущий и тем не менее допускающий наше существование; бедное человечество, одержимое бесом гордыни — и, как его естественное продолжение, пангалактическое человечество… он даже позволяет нам быть… стать…

В проходе было темно, но я должна была заметить их. Я не слушала Линтера. Пусть себе несет всякую чушь, расслабленно думала я. Я была расконцентрирована. Но я должна была их заметить. И не заметила, пока не стало слишком поздно.

Они выскользнули из тьмы и ринулись на нас, перевернув при этом мусорную урну. Они грязно ругались и кричали. Линтер в замешательстве оглянулся, отпустил мое плечо. Я стремительно развернулась. Линтер поднял руку и что-то сказал — тихо, очень спокойно, я даже не расслышала, что именно. Неясная фигура бросилась на меня, припав к земле и ощерясь по-звериному. Откуда-то я знала, что у него есть нож.

Все вдруг сделалось кристально ясным, очевидным, измеримым количественными мерками. Я думаю, мои железы рефлекторно выделили какое-то вещество, прежде чем мозг успел осознать происходящее. Мне показалось, что над проулком вдруг вспыхнул ослепительный свет. Все двигались как-то медленно, необычайно лениво, вдоль строго рассчитанных траекторий, напоминавших лазерные лучи или направляющие в видоискателе, и в направлении движения каждой фигуры ложились четкие, хорошо различимые тени. Я отступила в сторону, и парень с ножом, влекомый инерцией, проскочил мимо. Я сделала подсечку правой ногой и выкрутила ему запястье, чтобы он выпустил нож. Он споткнулся и упал навзничь. Я схватила нож и отшвырнула его подальше в темноту, потом помчалась Линтеру на выручку.

Еще двое нападавших свалили его на землю и пинали ногами. Он один раз вскрикнул и не издал больше ни звука, пока я бежала к ним. То ли в проулке на самом деле было так тихо, как мне запомнилось, то ли я просто сконцентрировалась на драке до такой степени, что мозг отсекал всю постороннюю информацию… не знаю. Я схватила одного из них за пятки, напрягшись, подняла в воздух, рванула на себя и что было силы пнула сапогом в лицо. Потом отшвырнула прочь. Впереди был еще один. Линии, казалось, собирались в пучки на краю моего поля зрения, трепетали и пульсировали; почему-то это навело меня на мысль, сколько времени уйдет у самого первого, чтобы вернуть себе равновесие и даже, может быть, нож. Я поняла вдруг, что первоначальное решение было неправильным. Человек передо мной сделал выпад. Я ушла с пути кулака и развернулась в его сторону, врезала по голове и мельком оглянулась на предыдущего (тот уже поднялся с земли и, шатаясь, пошел вперед). Я тут же повернулась обратно, но было уже поздно. Второй поспешно карабкался на стену проулка, прикрывая рукой лицо. По бледной коже текла темная кровь.

Остальные удирали так, что пятки сверкали.

Линтер пытался подняться. Я прижала его к себе. Он тяжело оперся о меня, дыша надсадно, с хрипом и свистом. Пока мы добрели до маленького ресторанчика, освещенного белыми и красными огнями, он совсем обмяк и едва волочил ноги.

Человек с аккуратно заправленной в карман верхней одежды салфеткой вежливо отворил нам дверь.

На пороге Линтер упал. Только тогда я сообразила, что надо включить терминал, и поняла, что все это время Линтер слабо дергал за отворот моего пальто, куда была прицеплена брошь. С кухни доносились аппетитные запахи. Человек с салфеткой подозрительно глянул в один конец проулка, потом в другой. Я попыталась расцепить судорожно сжатые пальцы Линтера.

— Нет, — прошептал он, — нет.

— Дервлей, кончай с этим. Позволь мне вызвать корабль.

— Нет, — он помотал головой. На его бровях висели капельки пота. На губах запеклась кровь. По плащу расползалось большое темное пятно. — Оставь меня.

— Что?

— Простите?

— Нет. Не делай этого.

— Простите, может быть, я вызову полицию?

— Линтер? Линтер?

— Простите, я…

— ЛИНТЕР!!!!!!

Его хватка ослабла, а глаза бессильно закрылись.

Из ресторанчика выскочили еще несколько человек. Кто-то сказал: «Иисусе!»

Я стояла на коленях на холодном тротуаре, глядя Линтеру в лицо и думая: Сколько фильмов? (Пушки всегда умолкают, и сражение останавливается.) Как часто они это делают в их коммерческих грезах? (Присмотри за Карен… Таков закон, мистер… Ты знаешь, я всегда буду любить тебя… Убей мерзавца Джорджи… Ici reste un déporté inconnu[76]…) Что я здесь делаю? Идемте, пожалуйста, идемте…

Это они мне говорят.

Кто-то пытался поднять меня на ноги, оторвать от него.

— Идемте, пожалуйста, идемте…

Потом он опустился рядом с Линтером, вид у него был сердитый и удивленный. Кто-то кричал и плакал. Люди расступились.

Я побежала.

На бегу я активировала брошь-терминал и закричала в нее что-то нечленораздельное.

В дальнем конце проулка, почти рядом с выходом на главную улицу, я остановилась и прислонилась к стене, тупо созерцая выкрашенные темной краской кирпичи.

Потом что-то тихо хлопнуло, и передо мной внезапно появился дрон; корпус машины был черным, как портфель бизнесмена, а по обе его стороны на уровне глаз парили два управляемых ножа, мелко подрагивая в полной боевой готовности.

Я глубоко вздохнула.

— Тут кое-что произошло, — тихо сказала я.

6.3 Фотоореол

Я смотрела на Землю. На ее голографическую копию, парящую у стены моей каюты: сверкающую, как бриллиант, или синюю, местами — цвета песка или в белых завитках.

— Это похоже на самоубийство, — сказал Тагм, удобно растянувшись на моей кровати. — Я не думаю, что католицизм допускает…

— Но я согласилась с этим, — сказала я, мерно покачиваясь взад-вперед. — Я позволила ему это с собой сделать. Я могла бы вызвать корабль. Даже после того, как он потерял сознание, у нас еще было достаточно времени, мы могли бы его спасти.

— Но, Диззи, он же был изменен в соответствии с местными стандартами, а они ведь умирают, когда сердце останавливается, не так ли?

— Не сразу. Есть еще две или три минуты после остановки сердца. Времени было достаточно. У меня было достаточно времени.

— Тогда вспомни, что в это время делал корабль, — фыркнул Тагм. — Он же за вами все равно наблюдал. Он наверняка держал что-нибудь наготове. Да Линтер, если хочешь знать мое мнение, был под таким плотным колпаком, как вряд ли еще кто на планете. Корабль обо всем знал и мог что-нибудь сделать, если бы захотел. У корабля были все возможности для этого, он получал данные в режиме реального времени. Не ты за это несешь ответственность, Диззи.

Я чувствовала, что мне лучше принять как должное сомнительные соображения Тагма.

Я села на постели, положив голову на руки и глядя на голограмму планеты. Тагм встал и подошел ко мне, прижал к себе, положил руки мне на плечи, а голову прислонил к моему лбу.

— Диззи, прекрати об этом думать дни напролет. Займись чем-то полезным. Ты не можешь просто сидеть и смотреть на эту чертову голограмму целыми днями.

Я отстранила одну его руку и снова воззрилась на медленно оборачивающуюся вокруг своей оси планету. Я могла одним взглядом охватить ее от полюса до экватора.

— Ты знаешь, — сказала я, обернувшись к Тагму, — когда я приехала в Париж, чтобы в первый раз повстречаться с Линтером, я стояла на балконе и от нечего делать разглядывала двор того дома, где он жил. И я увидела на стене маленькую табличку, извещавшую, что в этом дворе запрещено фотографировать без специального разрешения. Представляешь? Они даже светом хотят распоряжаться!

6.4 Драматический уход со сцены, или Спасибо и спокойной ночи[77]

В 03:05:03 по западноевропейскому времени 2 января 1978 года общеэкспедиционный корабль Контакта Капризный сошел с орбиты вокруг Земли, оставив после себя восемь спутников наблюдения — в том числе шесть на орбитах, приближавшихся к геостационарным, — и рощицу молодых дубов на берегу Лосиного Ручья в Калифорнии.

Корабль настоял на том, чтобы забрать с собой также и тело Линтера, выкраденное им из морозильника в нью-йоркском морге. Но если мы улетели, то Линтер в некотором смысле все-таки остался. Я напомнила, что он выразил желание быть погребенным на планете, но корабль воспротивился, указав, что последние подробные инструкции, оставленные Линтером на предмет обращения с его бренными останками, датируются временем, когда он впервые поступил на службу в Контакт, а произошло это пятнадцать лет назад. Эти инструкции были вполне обычны для нашего общества и предусматривали погребение тела в центре ближайшей звезды, так что корабль опустил труп в Солнце. Быть может, спустя миллион лет свет, испускаемый частицами тела Линтера, все еще будет озарять планету, которую он так крепко полюбил.

Капризный навел вокруг себя поле невидимости на несколько минут, но, пролетая мимо Марса, временно выключил его (так что существует определенная вероятность, что момент его отлета был зафиксирован одним из земных телескопов). Возможно, ему требовалось забрать с остальных планет системы своих дронов и снять с орбит искусственные спутники. Вплоть до самого последнего момента он оставался в реальном пространстве (а его масса, в соответствии с релятивистскими эффектами, стремительно возрастала, и, следовательно, его в принципе могли заметить земные ученые, как раз в это время проводившие глубоко в недрах заброшенной горной выработки эксперимент по обнаружению гравитационных волн), а затем покинул его, переместив предварительно тело Линтера в сердцевину Солнца, отозвав последних дронов с Плутона и комет, а также запустив алмаз Ли на орбиту вокруг Нептуна (где он, вероятно, остается и по сей день).

Сперва я была твердо намерена покинуть борт Капризного после отдыха и рекондиционирования, но месяц, проведенный в покое на орбитальном хабитате Сванрайт, поколебал эту уверенность. На корабле у меня осталось слишком много друзей, да и сама машина была очень расстроена, обнаружив, что я намерена уйти. Он уговаривал меня остаться, но никогда, ни одним словом не обмолвился, наблюдал ли он за мной и Линтером той ночью в Нью-Йорке. Так что мне оставалось только гадать, действительно ли моя вина так велика или я просто напрасно себя извожу? Я не знаю ответа до сих пор. Не знала его тогда и не знаю сейчас.

Да, я испытывала вину, но какого-то странного толка. Что меня действительно беспокоило и с чем я не могла смириться? Не то, что Линтер пытался сделать, и даже не его смерть, больше походившая на самоубийство, но в гораздо большей мере — тот поразительно устойчивый миф, на котором эти люди построили свою реальность. Меня уязвляет мысль, что, когда мы временами брюзжим на отсутствие настоящих страданий и переживаний, жалуемся на свою неспособность создать Настоящие Шедевры Искусства, впадаем в уныние, которое ничем не можем заглушить, мы на самом деле прибегаем к своему обычному трюку — а именно, придумываем себе очередной повод для беспокойства, повод, чтобы уйти от благодарности за ту жизнь, которая у нас есть. Мы можем мнить себя паразитами, внимающими сладким сказочкам Разумов, искать «подлинных» чувств, «реальных» эмоций, но мы все равно не с тем воюем, а на деле сами становимся произведениями собственного искусства — искусства жить так беззаботно, как только возможно. И в этом мы достигли известного совершенства. Альтернативу я увидела на Земле. Альтернатива — это полная мера страданий, и все, чем они горят, что причиняет им боль и затаенный дикий Angst[78], дает на выходе горы шлака и отбросов в таких количествах, каких еще надо поискать. Мыльные оперы и телевикторины, бульварные газеты, любовные романы и прочая макулатура.

И что еще страшнее, существует взаимное притяжение между воображаемым и действительным, постоянное загрязнение реальности, искажение правды, мешающее им отличить вымысел от подлинной жизни, принуждающее их вести себя в реальных ситуациях по правилам, взятым из старых, как мир, наборов художественных клише. Так множатся мыльные оперы, а с ними и те, кто пытаются жить «как в кино», наивно воображая, что эти сюжеты имеют хоть какое-то отношение к реальности; отсюда и викторины, где идеальным признается мышление, максимально близкое к среднестатистическому, и того, кто ведет себя предельно конформистски, объявляют победителем.

У них неисчерпаемый запас таких историй. Они свободны от всех клятв и долговых расписок, слишком легковерны, ведутся на первый же прием, основанный на грубой силе или хитрости. Они приносят жертвы слишком многим богам.

Ну что ж, вот история, которую я Вам обещала рассказать.

Наверное, я не так уж сильно изменилась за эти годы; сомневаюсь, что этот текст существенно отличался бы от нынешней версии, напиши я его годом или десятилетием позже, и даже век спустя. (Ха-ха! — Примеч. дрона.) Довольно забавно, что какие-то образы преследуют тебя даже помимо воли, проходят с тобой через годы и годы. Так и ко мне возвращается один и тот же сон. Впрочем, в нем нет ничего, что могло бы меня задеть, поскольку со мной никогда ничего подобного не происходило. И все же он остается со мной.

Мне снится, что в ту ночь я отказалась перемещаться на корабль и не захотела даже уехать в какое-нибудь удаленное местечко, куда модуль прилетел бы без риска попасться кому-то на глаза. Мне снится, что я попросила черного дрона покатать меня над городом, вознести меня в небеса, окруженную полем невидимости, — прямо в туманное небо Манхэттена, и теперь я, оставив позади все огни, весь шум, поднимаюсь во мрак, неслышно, как падающее птичье перышко. Я сижу на спине дрона, все еще переживая шок, я даже забыла, что мне надо в модуль, который безмолвно парит на высоте нескольких километров над перекрещивающимися линиями городских огней, черный, как сама ночь. Я смотрю, но не вижу, я не думаю о своем полете, но только о других дронах, которые в этот самый миг выполняют задания корабля по всей планете. Чем они сейчас заняты и где находятся.

Я уже говорила, кажется, что Капризный собирал снежинки. На самом деле он пытался найти пару одинаковых кристаллов льда. У него была — и сейчас есть, наверное, — огромная их коллекция, не высверленные из ледовых глыб керны, не остатки разбитых ледяных фигур, но настоящие образцы кристаллов льда со всех концов Галактики, всех мыслимых размеров и форм. Он занимался этим во всех местах, которые посещал когда бы то ни было, если только там удавалось обнаружить воду в твердом состоянии.

В каждой миссии ему удавалось собрать лишь несколько снежинок, поскольку самозабвенный поиск их не был бы, скажем так, элегантен. Я думаю, он до сих пор этим занят. Как он поступит, если ему вдруг посчастливится найти два идентичных кристалла, он никогда не рассказывал. Вряд ли он действительно этого хочет.

Но я думала об этом, покидая грохочущий, сверкающий всеми огнями город. Я думала — и до сих пор думаю в этом видении, которое посещает меня пару раз в год, — о дроне, чей плоский корпус испещрен тусклыми звездочками, дроне, терпеливо парящем в нескольких шагах от края полыньи где-нибудь на антарктическом побережье, о том, как он бережно отделяет одну-единственную снежинку от себе подобных, колеблется несколько мгновений, а потом, перемещая себя или возносясь в небеса, спешит доставить свой хрупкий совершенный груз на звездолет, висящий на орбите. А скованные морозом, заснеженные равнины или поля прихотливо изломанного льда снова обретают покой.

Глава 7

Вероломство, или Несколько слов от дрона

Какое счастье, что это наконец закончилось. Я не стану занимать Вас рассказами о том, как тяжко мне дался перевод, в котором Сма не то что не хотела мне помогать, но подчас вообще откровенно мешала. Она часто использовала марейнские выражения, которым нет точного соответствия в английском, разве что в форме трехмерных диаграмм, и наотрез отказывалась упрощать или редактировать написанное, чтобы облегчить мне перевод.

Поверьте, я сделал все, что было в моих силах, и теперь снимаю с себя дальнейшую ответственность за любое трудное место, могущее послужить источником неясностей.

Я думаю, будет уместно указать здесь, что названия глав (в том числе и сопроводительного письма Сма, а также этого краткого приложения) и мелких главок добавлены мной. Сма написала все это как единый неразрывный документ (Вы вообще можете себе представить?!), но я решил, что лучше будет разбить его на части для удобства восприятия.

Кстати, названия глав и подразделов, все без исключения, взяты из реестра ОКК, построенных на верфи «Инфраканинофил»[79] орбитального хабитата Инан, которую Сма упоминает (не называя по имени) в гл. 3.

И далее, Вы могли заметить, что у Сма есть дурная привычка называть меня в этом письме просто дроном. Все это время я с должным юмором относился к ее покровительственной прихоти, но теперь считаю необходимым восстановить справедливость и сообщить Вам, что у меня есть Полное Имя: Фористи-Уирл Скаффен-Амтиско Хандраэн Дран Эаспъю.

Не подумайте, что я важничаю, но со стороны Сма было крайне оскорбительным предположить, что мои обязанности как сотрудника Особых Обстоятельств тем или иным образом связаны с искуплением моих прошлых проступков.

Моя совесть чиста.

Скаффен-Амтиско, военный дрон наступательного класса.

PS: Я встречался с Капризным и должен сказать, что это куда более приятная в общении и даже обаятельная машина, чем то существо, которым Сма тут пытается Вам его изобразить.

Черта прикрытия

Черта прикрытия

1) условная граница, проведенная на поле боя, после которой уже невозможна огневая поддержка солдат той или иной стороны своими тыловиками, 2) поверхностная деталь обманной личины.

Surface

1) физическая поверхность некоторого объекта, 2) текстура отрисовки виртуальных объектов, 3) сетка оцифровки разума, 4) поверхностный, небрежный подход к тем или иным задачам

Detail

1) деталь плана с множеством интриг, 2) фрагмент рисунка или татуировки, 3) военный наряд.

ОДИН

— С этой у нас будут проблемы.

Это было сказано всего в десятке метров от нее. Даже скорчившись во мраке, объятая ужасом загнанного животного, она ощутила внезапный прилив мрачного удовлетворения при мысли, что они говорят о ней. Да, ребятки, подумала она, золотые слова: со мной у вас будут проблемы, со мной у вас уже крупные проблемы. Они тоже беспокоятся. Охотники, рискующие упустить дичь. Ей передавался их страх. По крайней мере, одного из них. Говорившего звали Джаскен — он был личным телохранителем Вепперса и возглавлял его службу безопасности. Джаскен. Кто ж еще?

— Ты так думаешь? — поинтересовался второй голос. Это был сам Вепперс. У нее внутри что-то зашевелилось, когда она вслушалась в его глубокий голос с безукоризненно выверенными атоналями, напоминавший в эту минуту шипенье гадюки. — Ну что ж... с ними всегда возникают проблемы. — Свистящий выдох. — А сейчас ты что-нибудь видишь? — Он, наверное, имеет в виду усиливающие окулинзы Джаскена, которые тот всегда носил: баснословно дорогое электронное устройство, похожее на солнечные очки, только сверхпрочные. Они позволяли владельцу видеть ночью так же ясно, как и в самый солнечный полдень, могли переключить восприятие в тепловую и радиоволновую части спектра. Джаскен старался никогда их не снимать: она всегда считала это показухой или прикрытием для каких-то глубинных уязвимостей. Ну что же, как бы ни работала эта диковинная штучка, она почти помогла Джаскену доставить ее обратно в наманикюренные ручки Вепперса.

Она стояла, неестественно выпрямившись, над пустой сценой. В сумраке, за миг до того, как юркнуть за театральный задник, она представляла себе занавес изящным наброском, выполненным гигантскими мазками светлой и темной краски, но была слишком близко, чтобы распознать нарисованное. Она выгнула шею и слегка наклонила голову, потом отважилась глянуть вниз и налево, где на отходившем от северной стены полетной фурки консольном мостике стояли двое мужчин. Ее взору предстали две смутно различимые фигуры, одна держала какое-то оружие, скорее всего винтовку. Она не была уверена на сто процентов, потому что, в отличие от Джаскена, могла полагаться только на собственные глаза.

Она снова отклонилась назад, быстро, но очень плавно, хотя ее на миг пробил ужас быть замеченной, и постаралась продышаться. Шею она выгибала то вперед, то назад, то в одну сторону, то в другую, чтобы размять ноющие мышцы, сжимала и разжимала кулачки, массировала начинавшие неметь ноги. Она стояла на узком деревянном карнизе. Карниз был ненамного шире ее ступней, и это заставляло ее стоять носки врозь, но даже так она то и дело покачивалась, рискуя упасть. Тыльная часть сцены оперного театра была в двадцати метрах внизу. Если она упадет, то все еще может зацепиться за другие мостики или сценические декорации.

Наверху, если бы не этот мрак, она увидела бы верхушки колосников и огромное карусельное колесо, на котором размещались все необходимые для представления реквизиты. Колесо парило над сценой. Она начала очень медленно переставлять ноги по карнизу, удаляясь от двух мужчин на консоли. Левая нога ныла — напоминание об операции по удалению следящих имплантатов, которой она подверглась пару дней назад.

— Сульбазги? — сказал Вепперс, понизив голос. Они с Джаскеном о чем-то быстро, но тихо переговаривались. По всей видимости, через радиоканал или еще какую-то потайную линию, потому что никакого ответа доктора Сульбазги она не услышала. Наверное, у Джаскена в ухе радиосерьга, а может, и у Вепперса тоже. Она в этом плохо разбиралась, потому что редко носила телефон или любой другой коммуникатор.

Джаскен, Вепперс и доктор С.

Ей стало смешно. Столько преследователей, а она тут одна. И ведь ясно, что этими тремя дело не ограничится. У Вепперса целый батальон охранников, слуг, помощников и вообще любых наемников, каких можно купить за деньги и использовать в таком деле. В оперном театре есть и своя служба безопасности, и с ней наверняка связались в первую очередь, потому что владельцем театра тоже был Вепперс. И, уж конечно, старый друг Вепперса, начальник городской полиции, выделит ему для охоты столько людей, сколько тот затребует, если вдруг Вепперсу окажется недостаточно собственных (что маловероятно). Она продолжала движение по карнизу.

— Я у северной стены, — сообщил Вепперс спустя несколько мгновений. — Любуюсь буколическими пейзажами на заднике. Ни следа нашей маленькой беглянки. — Он вздохнул. Как театрально, подумалось ей, и такое определение она сочла по крайней мере подходящим.

— Ледедже?

Она вздрогнула, услышав свое имя, и прислонилась к расписанному заднику: ноги вдруг отказались ей служить. Левая рука сомкнулась на рукояти одного из двух украденных ею ножей. Двойную кобуру-футляр она повесила на пояс рабочих штанов, которые сейчас носила. Она все клонилась и клонилась вперед, и это движение уже понемногу переходило в падение.

Но она убрала руку на место и выпрямилась.

— Ледедже?

Его голос.

Ее имя. Эхом разносится в темных внутренних полостях огромной карусели. Она сделала еще шажок по карнизу. Карниз сгибается под ее тяжестью или это показалось? Она не могла избавиться от этого ощущения.

— Ледедже? — снова позвал Вепперс. — Выходи, это становится утомительным. У меня через пару часов чертовски важная встреча. Ты знаешь, сколько надо потратить времени, чтобы подготовиться и одеться как следует. Астиль беспокоится. Ты же не хочешь его раздражать, правда, крошка моя?

Ледедже едва удалось сдержать хихиканье. Мнение Астиля, самодовольного напомаженного дворецкого Вепперса, ее интересовало меньше всего на свете.

— Ты получишь несколько дней отпуска, как всегда, — продолжал Вепперс, — но не больше, и постарайся с этим смириться. — Его глубокий голос эхом отдавался от стен зала. — Выходи, будь хорошей девочкой, и тебе никто не причинит вреда. Ну, во всяком случае, если и причинит, то он окажется не очень значительным. Так, маленький штраф. Ты же проштрафилась, гм? Возможно, мне придется кое-что добавить к твоим телометкам. Маленькая поверхностная деталь, часть весьма утонченного рисунка, ты же меня знаешь. Иначе и быть не может... — Ей подумалось, что при этих словах он наверняка усмехается. — Но не более того, обещаю, милая моя девочка. Выходи, пока я на тебя не разозлился. Тебе некуда бежать. Воспользуйся моментом, пока я не убедил себя, что это просто милые шалости и привлекательное сумасбродство, а не тяжкая измена и несмываемое оскорбление.

— Пошел на хуй, — ответила Ледедже, но очень-очень тихо, и сделала еще пару осторожных, танцующе-скользящих шагов по узкому деревянному карнизу. Под ее ногой что-то скрипнуло, а может быть, треснуло. Она сглотнула слюну и продолжила начатое движение.

— Ледедже, выходи! — В голосе Вепперса прозвучала ярость. — Я пытаюсь быть благоразумным, но, черт подери, мне это нелегко! Я ведь благоразумен, не так ли, Джаскен?

Она услышала, как Джаскен пробормотал в ответ что-то неопределенное, и голос Вепперса загремел снова:

— Вот видишь, даже Джаскен считает, что я очень выдержан и благоразумен. А он, между прочим, тебе столько одолжений делал, что можно считать его твоим сообщником. О чем еще с тобой говорить? Ладно! Твоя очередь. Твой последний шанс. Покажись. Это меня уже постепенно выбешивает, и шутки кончились. Ты меня слышишь?

О, как хорошо я тебя слышу, подумала она. Как же ему нравится слышать собственный голос. Джойлера Вепперса никогда нельзя было упрекнуть в нежелании оповестить мир о своем мнении по тому или иному вопросу, а сейчас, благодаря его богатству, влиянию и исчерпывающему контролю над средствами массовой информации, у всего мира — да что там мира, всей системы, всего Установления — просто не оставалось иного выбора, чем прислушиваться к его словам.

— Я серьезно, Ледедже. Это не игрушки. Я положу этому конец прямо сейчас, хочешь ты того или нет, но ты можешь остановиться по собственной воле. И поверь, паскудница, тебе же лучше не вынуждать меня вмешиваться.

Новый скользящий шажок, и снова треск карниза. Ну что же, хоть какая-то польза от его речей: они заглушают любой шум от ее перемещений.

— Пять ударов, Ледедже, — возгласил он. — Потом я берусь за дело.

Ее нога медленно скользила по узкому деревянному выступу.

— Отлично, — подытожил Вепперс, и она услышала в его голосе гнев. Даже несмотря на обуревавшие девушку ненависть и искреннее презрение к нему, тон, которым сейчас говорил Вепперс, способен был заронить в ее душу семена страха. Раздался шум, похожий на хлопок от удара. Сперва она подумала, что Вепперс отвесил Джаскену оплеуху, но потом сообразила: это всего-навсего хлопок в ладоши.

— Раз! — крикнул он. Пауза и новый удар. — Два!

Ее правая рука, затянутая в тонкую перчатку, протянулась так далеко, как она могла достать. Она мечтала нашарить узкую полосу дерева, отмечавшую край сцены. Дальше была бы стена, а значит — лестницы, галереи, мостики, ступеньки или даже канаты. Все что угодно могло бы там облегчить ей побег.

Еще один хлопок, на сей раз громче предыдущих, эхом разнесшийся в колосниковом пространстве.

— Три!

Она попыталась припомнить, каковы размеры оперной сцены. Она бывала здесь с Вепперсом сотни раз — как элемент антуража, как военный трофей, ходячая памятная медаль, символ его коммерческих побед. Она должна была помнить. Но ей не приходило на ум ничего, кроме восторга: перед яростным светом, глубиной и головокружительной сложностью сценических декораций, физическими эффектами, создававшимися серией потайных дверей и канатов, дымовых машин и фейерверков, громоподобным оглушающим звучанием скрытого оркестра и роскошно одетых певцов, транслировавшимся через вживленные микрофоны. Все это было как смотреть кино на голоэкране ошеломляющих размеров, но с комичными ограничениями просмотра — только под этим углом, с такой глубиной резкости пространства, на таком расстоянии от места действия. И, разумеется, без всякой возможности мгновенно изменить точку просмотра и масштаб, как на обычном экране. Конечно, в опере были установлены камеры, наведенные на основных участников спектакля, а по краям сцены — трехмерные боковые экраны, показывавшие их во всех подробностях, но все же зрелище было неизбывно патетическим и до горечи реальным, может, и оттого, что она всегда помнила, сколько сил, времени и денег в него вложено. Будь она богата и знаменита, ей показалось бы весьма странным не получать удовольствия от такого кино или же, по крайней мере, не иметь никакого выбора при просмотре и при этом продолжать финансирование съемочного процесса. Ей было невдомек, в чем тут соль, а вот Вепперс от этого, казалось, получал искреннее удовольствие.

— Четыре!

Лишь много позже, когда выходы в свет стали регулярными, и она кое-как приспособилась к социальной жизни, привыкла выставлять себя напоказ, стало ей понятно, что сама опера — не более чем фоновая картинка, а истинное представление происходит в зрительном зале, на сверкающих свежим лаком лестницах, под закругленными сводами высоких светлых коридоров, под нависающими канделябрами в отделанных с поистине дворцовой роскошью парадных, вокруг ломящихся от яств столов в ослепительно роскошных салонах, в абсурдно просторных комнатах отдыха и туалетах, в передних рядах партера и частных ложах — везде, только не на самой сцене. Сверхбогачи и сильные мира сего полагали только себя истинными звездами, а настоящий смысл представления заключался в их прибытии и отъезде, сплетнях, которыми они сопровождались, попытках войти в доверие и завязать дружбу или партнерство, предложениях, предположениях, подсказках — во всем, что творилось в публичных помещениях этого массивного здания.

— Кончай с этой мелодрамой! — заревел Вепперс. В его голосе вновь послышался нарастающий гнев. — У тебя был шанс, Ледедже, но ты им...

— Господин! — негромко крикнула она в его направлении, но по-прежнему глядя прочь, туда, куда все это время кралась.

— Что это было?

— Это она?

— Лед? — крикнул Джаскен.

— Господин! — жалобно вскричала она в ответ, по-прежнему не так громко, чтобы это тянуло на вопль, но в то же время пытаясь создать впечатление, будто все ее силы вложены в этот крик. — Я тут! Я согласна. Простите меня, господин. Я приму любую кару, какую вам будет угодно на меня наложить.

— Да уж, непременно примешь, — промурлыкал Вепперс себе под нос и продолжил уже другим тоном: — Тут — это где? Где ты?

Она подняла голову, направляя звук в огромные темные пространства наверху, где, подобно сложенным в колоды картам, маячили ненужные сейчас декорации.

— На колосниках, господин. Почти на самом верху, я думаю.

— Разве? — подозрительно переспросил Джаскен.

— Ты ее видишь?

— Нет, господин.

— Покажись, маленькая Ледедже! — проорал Вепперс. — Покажи нам, где ты стоишь! У тебя с собой хоть фонарь-то есть?

— Э-э, гм, минуточку, господин, — ответила она по-прежнему вполголоса, обратив лицо кверху. Она ускорила передвижение по карнизу. В ее мозгу полыхала воображаемая картинка сцены, занавеса и декораций. Все, что здесь было, казалось огромным, непропорционально удлиненным. Она, наверное, и половины пути не одолела.

— У меня... — начала она и позволила голосу постепенно затихнуть. Так можно выгадать еще пару мгновений, пока у Вепперса совсем крыша не поехала от ярости.

— Главный управляющий сейчас с доктором Сульбазги, господин, — доложил Джаскен.

— Сейчас?

Вепперс, судя по голосу, окончательно вышел из себя.

— Главный управляющий встревожен, господин. Ему, вероятно, хотелось бы узнать, что творится в опере.

— Это моя блядская опера! — громко и четко произнес Вепперс. — Ладно, пускай. Скажи, что мы ищем забравшегося в здание бомжа. Пусть Сульбазги включит все лампы, и мы поступим так же. — Мгновение тишины, и он прибавил раздраженно: — Когда я говорю все, это значит все лампы!

Вот дерьмо, подумала Ледедже. У нее перехватило дыхание, и она заспешила дальше по карнизу, чувствуя, как он лениво покачивается под ее ногами.

— Ледедже, — крикнул Вепперс, — ты меня слышишь, детка?

Она не ответила.

— Ледедже, оставайся, где стоишь. Не двигайся, это опасно. Мы включаем освещение.

Засветились все лампы. Их было меньше, чем она ожидала, и они разгорались постепенно, а не вспыхнули в одно мгновение. Разумеется, большая часть источников света была нацелена на саму сцену, а не на карусельные колосники. Однако света было вполне достаточно, чтобы разглядеть все вокруг. Теперь она получила куда лучшее представление об этих предметах, увидела серые, голубые, белые и черные цветовые пятна на разрисованном заднике, к которому тесно прижималась, но ей так и не удалось сообразить, что же изображено на огромной картине. Сверху над ней угрожающе нависали дюжины массивных объектов реквизита, подчас трехмерных, сложных в исполнении, многометровой толщины, бывшие частью сценок из портовой, городской, сельской, горной или лесной жизни. Все это колыхалось и подрагивало над ее головой, временами согнутое под собственной тяжестью, заполняло пустые потроха карусели, как диковинные рисунки могли бы заполнять страницы какой-нибудь книжки для великанов. Она продвинулась примерно до середины задника и находилась соответственно почти точно на полпути через сцену, а пройти оставалось еще очень много. Пятнадцать метров, если не больше. Немыслимо. Она могла сейчас видеть все, что творится внизу, на залитой ослепительным светом сцене, почти в двадцати метрах под ее ногами. Она поспешно отвела взор. Поскрипывание карниза под ступнями стало ритмичным. Что делать? Как выбраться отсюда? Она подумала о ножах.

— Я по-прежнему... — начал Вепперс.

— Господин, взгляните! Там какое-то движение! Вон та декорация!

— Черт, черт, черт, — прошептала Ледедже и заспешила дальше.

— Ледедже, ты...

Она услышала торопливые шаги, потом кто-то крикнул:

— Господин, вон она, я ее вижу!

— Гребаные ублюдки, — успела произнести она, а потом поскрипывание карниза под ногами стало непрерывным, и она сообразила, что куда-то сползает — поначалу очень медленно. Она сунула руки в футляр и выхватила оттуда оба ножа. Раздался треск, подобный звуку пистолетного выстрела, деревянный карниз треснул и сломался. Она начала падать.

Она слышала, как внизу что-то нечленораздельное орет Джаскен.

Она развернулась, с размаху вогнала оба ножа в рисунок на заднике и сжала их рукояти в поднятых на уровень плеч кулачках, затянутых в изящные перчатки. Она прижалась к заднику так тесно, как только могла, и увидела, как тот начинает разрываться; лезвия, рассекая исполинскую картину, поползли вниз, на сцену, куда перед тем уже свалились неровно обломанные остатки деревянного карниза, окончательно просевшие под ее тяжестью. Ножи могли рассечь задник до самого низа!

Раньше она только в кино такое видела, но там все выглядело гораздо проще. Яростно зашипев, она повернула лезвия так, что они переместились из вертикального положения в горизонтальное. Падение приостановилось, она повисла, держась за рукояти, балансируя на полуразорванном, тянущемся заднике. Ноги болтались в пустоте. Вот же дерьмо, ничего не получается. Ее руки стремительно слабели и начинали подрагивать.

— Что она... — донесся снизу голос Вепперса. — О Господи! Она...

— Господин, прикажите им повернуть колесо, — быстро подсказал Джаскен. — Как только карусель займет нужную нам позицию, они спустят ее на сцену.

— Да, конечно! Сульбазги, давай поворачивай! Сульбазги!..

Она с трудом разбирала слова: кровь бухала в ушах, дыхание стало тяжелой работой. Она посмотрела по сторонам. Сломанный карниз, по которому она кралась, теперь висел ниже, у двойной кромки, зацепившись за огромную картину большими крепежными скобками. Справа, на расстоянии вытянутой руки от нее, фрагменты карниза все еще удерживались этими скобками на изначальных местах. Она начала поворачиваться в другом направлении, дыхание со свистом вырывалось из груди, и хотя руки оставались неподвижны, ноги и нижняя часть туловища качались, как маятник. Она слышала, как двое мужчин снизу что-то кричат, но не могла понять, что именно. Ее швыряло из стороны в сторону, и движения эти передавались рвущемуся заднику. Сейчас...

Она зацепилась правой ногой на остатки карниза, нашарила опору, высвободила один из ножей и воткнула его в другой точке, повыше, стараясь при этом держать лезвие горизонтально. Нож держал, чуть отклонившись, однако, к нижней кромке задника. Она подтягивалась, пока тело ее не оказалось на высоте, примерно промежуточной между положениями, отвечавшими лежанию ничком и стоянию вертикально. Тогда она высвободила второй нож и повторила тот же трюк.

— Да что она теперь...

— Ледедже! — завопил Джаскен. — Остановись, ты разобьешься!

Она выпрямилась, цепляясь за рукояти ножей. Ее шатало, но она вытащила одно из лезвий и воткнула его еще выше. Плечевые мышцы точно в огне горели, однако она продолжала карабкаться наверх. Она и сама диву давалась, откуда в ней такая сила.

Конечно, преследователи рано или поздно доберутся до механизмов, управляющих движением декораций. Они могут просто повернуть всю конструкцию вместе с беглянкой и опустить ее, куда захотят. Но она будет сопротивляться до последнего. Вепперс об этом не подозревает. Он все еще воображает, будто она заигралась.

Но это не игра. Это дорога к смерти.

Раздался шум. С жалобным стоном сценический задник, а с ним и все, что было сейчас вокруг, над ней и под ней, пришел в движение. Он пополз наверх. Задник подтягивался к смутно различимым конструкциям огромного карусельного колеса. Наверх! Это шанс. Ей захотелось расхохотаться, но дыхание в груди сперло. Вот и дыры, оставленные в заднике лезвиями. Недолго думая, она воспользовалась ими как опорами для ног, чтобы ноющие плечевые мускулы немного передохнули.

— Не туда, черт подери, не туда! — закричал Вепперс. Джаскен тоже что-то выкрикнул. — Не в том направлении, мать твою! Останови! В другую сторону, в другую сторону! Сульбазги, ты что, играть вздумал? Сульбазги!

Огромная карусель продолжала медленно вращаться, увлекая за собой декорации и задник. Она кинула взгляд через плечо и увидела, как приближается следующий задник. Сложенные штабелями декорации давили друг на дружку, сдвигались, пока не доползали до горизонтального предела отведенного под их хранение пространства. Задник, приближавшийся к ней сзади, показался ей довольно скучным, картинка — размытой и неконтрастной, опять какая-то буколика, несколько тонких перекрестных балок, по которым было бы так же тяжело передвигаться, как и по этому злополучному карнизу. Наверху громоздились трехмерные декорации посложнее. Были там и резервные источники света, которые должны были включиться, когда преследователи запустили всю систему. Она прижалась к заднику, наблюдая за происходящим через ножевую прореху. Ближе всех располагалась весьма правдоподобная сценка в старинном стиле: затейливо изогнутые водосточные трубы, узкие слуховые оконца, крытые шифером довольно крутые крыши, хлипкие дымоходы, причем из некоторых тут же — взаправду — пошел дым. А еще тонкая сетка голубых огоньков, раскинутая по всей ширине конструкции в двадцати с лишним метрах над верхушками вытяжных труб и скатами крыш — наверное, так изображалось звездное небо. Вся эта махина постепенно приближалась к ней, двигаясь вниз по мере вращения карусели.

Люди внизу продолжали кричать: она не обращала внимания на эти вопли. Она расширила дырку в заднике и протиснулась туда и благополучно приземлилась на крышу. Задник разорвался и отлетел в сторону, когда она от него отталкивалась; падение, короткий вскрик испуга, а затем она провалилась по пояс сквозь поддельную черепицу. Оба ножа куда-то делись, и держалась она сейчас не за рукояти, а за довольно хлипкие перильца, тянувшиеся вдоль череды высоких окошек. Внизу что-то лязгнуло, наверное, это и были ножи.

Опять крики. Она не вслушивалась специально, однако различила, что примерно половина воплей была адресована ей, остальные — доктору Сульбазги. Вепперс и Джаскен не могли сейчас видеть ее, загороженную крышами. Она карабкалась вверх, цепляясь за фальшковку, оказавшуюся пластиком, мелкие детали отделки перилец выскальзывали из рук, конструкция дрожала, готовая треснуть. Когда она добралась до ложных слуховых окошек, фальшподоконников и поддельных печных труб, дело пошло веселей. Так она забралась на самый верх, стараясь ползти так, чтобы теряться в клубах дыма. Карусель вдруг остановилась.

Она потеряла опору, поскользнулась, полетела с крыши, вскрикнув от неожиданности, и попалась в звездную сеть, раскинутую по ясному ночному небу. Цепочки бледно-голубых лампочек растянулись, заходили ходуном, но выдержали ее вес. Тонкие, но прочные нити, из которых была сплетена сеть, только запутывались туже в ответ на ее усилия вырваться.

— Сейчас! — истошно заорал Вепперс.

Сухо щелкнул винтовочный выстрел. Мгновением позже ее настигла ослепляюще резкая боль в правом бедре. А еще через несколько секунд тянущийся к небесам из печных труб дым, который на самом деле не был дымом, фальшивые синие звездочки и весь этот сумасбродный поддельный городишко куда-то уплыли и перестали ее раздражать.

Ее несли на руках.

А сейчас положили на какую-то жесткую поверхность. Было больно. Руки и ноги разметались вокруг тела и казались ... отсоединенными от него. Если ей не изменяло помрачившееся сознание, ее сюда бережно перенесли, а не приволокли, что внушало определенный оптимизм. По крайней мере, сейчас лучше на что-то надеяться. Голова вроде в порядке. Все остальное вселяло сомнения.

Она понятия не имела, сколько прошло времени. Они могли отвезти ее обратно в городской дом, стоявший всего в нескольких секторах от оперного театра, или даже в Эсперсиум. Беглянок часто возвращали в это поместье, чтобы Вепперс мог вволю натешиться. Иногда проходили дни и даже недели, прежде чем можно было с уверенностью судить, испила ли ты полную чашу кары. Транквилизаторы, которыми пользовался Джаскен, обычно выводили из строя на несколько часов, так что у преследователей было время доставить ее в любое место на планете или за ее пределами.

Прислушиваясь к неясным словам, которыми обменивались стоявшие над ее телом, она постепенно поняла, что мыслит куда четче и ясней, чем следовало ожидать в такой ситуации. Она даже могла контролировать движения глаз. Она очень осторожно приоткрыла их и стала следить сквозь узкие щелочки между ресниц за тем, что творится вокруг. Городской дом? Поместье? Интересно будет понять, где же она сейчас.

Обстановка виделась ей будто в тумане. Над ней возвышался Вепперс во всем своем великолепии: превосходные зубы, элегантное, тонко очерченное лицо, белая шапка волос, золотистая кожа, широкие плечи и небрежно, театрально накинутый на них плащ. Наверняка он тут не один. Она скорее чувствовала присутствие всех прочих, нежели видела их. Они копошились у ее бедер.

Доктор Сульбазги — темнокожий, седовласый, весь какого-то квадратного телосложения — появился в ее поле зрения и что-то протянул Вепперсу.

— Ваши ножи, господин, — сообщил он.

Вепперс принял их и внимательно осмотрел.

— Сучка, — бросил он, возмущенно покачав головой. — Посмела взять эти... Они принадлежали...

— Вашему дедушке, господин, — прогромыхал Сульбазги. — Мы знаем.

— Вот сучка, — повторил Вепперс и ни с того ни с сего чуть не расхохотался. — Чтобы ты знал: прежде, чем достаться моему дедушке, они принадлежали ее прадедушке, так что, как видишь, еще неизвестно, кто... Но все равно спасибо.

Он засунул оружие за пояс.

Сульбазги склонился над ней и приступил к осмотру. Коснувшись ее лица, он смазал аккуратный, наложенный с точностью до миллиметра макияж.

Доктор вытер ладонь о ее жакетик и оставил на нем едва заметный след.

Вокруг нее все было каким-то тусклым, и вокруг доктора Сульбазги тоже. Эха голосов не было слышно, как будто они находились в каком-то немыслимо огромном помещении. Что-то не так.

Доктор слегка потянул ее за бедро, но боли не причинил.

Над ней возникло бледное лицо Джаскена. Окулинзы придавали ему сходство с насекомым. Он присел на корточки с правой стороны ее тела, удерживая в одной руке винтовку, а в другой — дротик с транквилизатором. Линзы закрывали от непрошеных взглядов почти половину его лица, но у нее появилось чувство, что мужчина озадаченно хмурится, разглядывая дротик. Высоко над ними колосниковые навесы уходили в сумрак под потолком зала, на немыслимую высоту, до самого поддельного городка, крыши игрушечных домиков казались отсюда причудливо искривленными и слишком узкими, из забавно перекошенных печных труб продолжал подниматься дымок. Слава Всевышнему, они еще в оперном театре! И она пришла в себя так быстро, непостижимо быстро, наркотик почти не подействовал на нее. Это настоящее чудо.

— Я только что заметил, как ее веки дрогнули, — проговорил вдруг Вепперс и присел над ней. Плащ за его спиной собрался колоколом. Она быстро прикрыла глаза, постаравшись запомнить расположение людей и предметов. Легкая дрожь пробежала по телу. Она слегка напрягла и вновь расслабила одну руку и пальцы. Да, она уже может двигаться по собственной воле.

— Не может быть, — возразил доктор. — Она будет в отключке несколько часов, не меньше. Не так ли, Джаскен?..

— Погодите, — торопливо сказал начальник службы безопасности. — Дротик скользнул по кости. Она могла не получить полной дозы.

— Какая дикарская, абсурдная красота, — тихо произнес Вепперс, его глубокий, неотразимо притягательный голос звучал совсем рядом. Она дала ему стереть с лица следы макияжа, который она так кропотливо наносила, стараясь скрыть отметины. — Разве не удивительно? Я только хочу... посмотреть на нее поближе. У меня редко была такая возможность.

А все потому, подумала она, что ты предпочитал трахать меня сзади, господин.

Она чувствовала на коже его дыхание. Щеки коснулось слабое тепло.

Сульбазги взял ее запястье своей ручищей, осторожно проверяя пульс.

— Господин, она могла не получить... — начал было Джаскен.

Она открыла глаза в тот миг, когда их с Вепперсом лица почти соприкоснулись, и его физиономия заполнила все поле зрения. Его глаза расширились от неожиданности, и холеные, точеные черты исказила гримаса беспокойства. Одним слитным движением она подалась вперед, мотнула головой, разинула рот и рванулась к его глотке.

В последнюю секунду она, наверное, все-таки опустила веки и оттого промахнулась мимо цели, но почувствовала, как зубы во что-то вонзились. Вепперс завопил. Ее голову мотало туда-сюда, а зубы оставались крепко стиснутыми вокруг чего-то, во что она вгрызалась все глубже. Он безуспешно пытался освободиться.

— Фбидите ее ф бедя! — промычал он задыхающимся голосом. Она сжимала челюсти из последних сил. Ей удалось выдавить из Вепперсовой глотки еще один приглушенный вопль, прежде чем что-то подалось и оторвалось. Ее челюсть повело вниз, да с такой силой, что все зубы заныли. На языке был вкус крови. Ее голову откинуло назад, на доски сцены, удар получился достаточно болезненным, и она вновь открыла глаза. Вепперс пятился, зажимая окровавленной рукой нос и рот. Кровь хлестала по его лицу, заливала подбородок и рубашку. Джаскен прижимал ее голову к полу, его ладони оставались сомкнуты вокруг ее нижней челюсти и шеи. Сульбазги вскочил, бросив девушку, и устремился на помощь хозяину. У нее во рту застряло что-то твердое и невкусное, такое большое, что впору было подавиться и задохнуться. Что бы это ни было, оно медленно переваливалось у нее во рту, уходило все глубже и глубже под крепко стиснутыми ладонями Джаскена, она пыталась продышаться и отплеваться, но тщетно. И таки проглотила, хотя Джаскен, казалось, как раз хотел ей в этом помешать. Она наконец жадно, со свистом и хрипом, вдохнула.

— Она... — всхлипнул Вепперс, и голос его сорвался.

Сульбазги подлетел к нему и осторожно отвел от переносицы тонкие изящные руки хозяина.

Вепперс уставился в пол, глаза его были бешено скошены. Потом он несколько раз судорожно вздохнул.

— Эта сука откусила мне мой блядский нос! — провыл он, оттолкнул доктора так, что старик зашатался, и сделал два шага к тому месту, где лежала девушка, все еще обездвиженная Джаскеном.

В руках Вепперса были ножи.

— Господин!.. — начал Джаскен, отнимая одну руку от ее горла и протестующе протягивая к своему повелителю. Вепперс дал ему пощечину, навалился на Ледедже, не дав ей даже привстать, и прижал ее руки к полу. Из обезображенного Вепперсова носа текли ручейки крови, заливая ей лицо, шею и блузку.

Тю, успела подумать девушка, даже не весь нос, только кончик. Но и так сойдет. Попробуй-ка наулыбаться вволю на следующем дипломатическом приеме, генеральный директор Вепперс.

Он воткнул ей первый нож в горло и сделал косой разрез. Второе лезвие вонзилось в грудь и отскочило от ребра. Ее руки были зажаты, она пыталась высвободиться, булькая разрезанным горлом. Вкус крови усилился, перекрыв все остальные ощущения. Она пыталась вдохнуть и откашляться, но ни в том, ни в другом так и не преуспела.

Вепперс стукнул ее по рукам, посмотрел вниз и внимательно нацелил нож. Следующий тычок пришелся на добрый палец ниже предыдущего.

На краткий миг его лицо оказалось совсем близко.

— Ты, тупая пизда! — прошипел он. Несколько капель его крови попали ей на язык. — Мне этим вечером на люди выходить!

Он навалился всем телом на рукоять ножа. Лезвие прошло между ребер и пронзило сердце.

Она заглянула во тьму. Сердце содрогнулось и опало, насаженное на нож, затем снова заколотилось, словно пытаясь за него ухватиться. Еще одно отчаянный спазм напоследок, и на долгий миг оно вообще перестало сокращаться. Но тишину внутри, казалось, пробивала мелкая дрожь. Вепперс выдернул нож, и даже она прекратилась. Тяжесть несоизмеримо большая, чем вес сопевшего над ней мужчины, навалилась на девушку. Она так устала, что даже дышать не могла. Последний вздох вылетел из разъятой трахеи, точно прощальный поцелуй любовника.

Все разом померкло, затихло и отдалилось, но сквозь эту пелену она по-прежнему слышала крики и видела, как Вепперс тяжело поднимается на ноги, выпрямляясь над ее телом во весь рост. Он не забыл и о победной пощечине, просто так, на память. Еще двое человек подскочили к ней с другой стороны, принялись ощупывать, трогать, приводить в чувство, искать пульс, останавливать кровотечение.

Слишком поздно... подумала она. Бесполезно... Все зря...

Тьма неторопливо, но неотвратимо надвигалась со всех сторон поля зрения. Она вгляделась в нее. Даже моргнуть не было сил.

Она ожидала какой-то выдающейся мысли, внезапного прозрения, но ничего подобного не последовало.

Высоко над ней слабо покачивались на исполинском карусельном колесе декорации и постройки, постепенно исчезая из виду. Прямо напротив подвешенного на карусели городка островерхих крыш оказалась изодранная в клочья картина на сценическом заднике. Горный пейзаж с заснеженными вершинами и утесами романтически изломанных очертаний под ярко-синим небом, по которому кое-где проплывали белые облачка. Впечатление несколько смазывалось, так как задник сильно пострадал: ткань испещряли дырки, усеивали разрезы и уродовали зияющие прорехи, а нижняя рама была сломана.

Значит, вот к чему она все это время прижималась так крепко.

Горы и небеса.

Перспектива — чудесная штука, перекатывалась мысль в ее меркнущем сознании: лениво, медленно, как бывает при тяжком похмелье.

Потом ей надоело думать, и она умерла.

ДВА

Рядовой Ватуэйль, прежде числившийся в Первом Кавалерийском Отряде Их Высочеств, а впоследствии разжалованный в Третью Экспедицию Саперов, отер струившийся по лицу пот чумазой заскорузлой ручищей. Он попытался переместить согнутые колени на несколько сантиметров дальше по каменному полу туннеля и был наказан за это судорогой, которая с новой яростью скрутила мышцы ног. Поняв, что ничего сделать не удастся, он вновь воткнул свою лопату с короткой ручкой в перегородившую туннель стену грязи и дерьма, из которой там и сям выдавались булыжники. Усилие, которое он приложил к лопате, вызвало новый приступ мышечной боли, но на этот раз волна судорог прокатилась по спине и согнутым плечам. Порядком затупившаяся лопата с трудом проткнула слой слежавшейся земли, булыжников и нечистот, а затем стукнулась о скалу, которую он скрывал под собой.

Еще одна судорога намертво закоротила его руки, кисти и плечи, заставила стиснуть зубы и покачаться туда-сюда, точно колокольный язычок. Он с трудом сдерживал крик боли, но когда открыл рот, то вместо того, чтобы завопить, просто вдохнул еще одну порцию влажного, теплого и затхлого воздуха, пропитанного запахами его собственных кожных выделений и вонью тел остальных саперов, работавших в поте лица по соседству.

Он снова воткнул лопату в грязевой комок и попытался определить, где именно погребен под землей и нечистотами кусок скалы; подергал лопатой, пробуя нашарить краешек скального препятствия и сковырнуть его с места. Но с обеих сторон лопата нашарила лишь что-то очень твердое, и удары снова эхом отдались в его руках и спине. Он выдохнул сквозь зубы, опер лопату о правое бедро и пошарил за спиной в поисках киркомотыги. Он продвинулся слишком далеко с тех пор, как в последний раз пользовался ею, и теперь ему нужно было, понукая мышцы спины, повернуться, чтобы отыскать ее.

Он проделал это со всевозможной осторожностью, стараясь не попадаться на пути человека, работавшего справа от него, — тот уже ковырялся в отвалах, разыскивая свою киркомотыгу и без устали сдавленно чертыхаясь. С другой стороны оказался новобранец, чье имя он уже позабыл. Салага продолжал вяло тыкать грязевую стену своей лопатой, хотя усилия его не давали никакого видимого результата. Новобранец выглядел силачом и, казалось, мог работать без передышки, но на лице его отражалась усталость. Как только они доберутся до цели, его наверняка снимут с работ. Правда, он и сюда-то попал, надо полагать, за недостаточное прилежание.

За спиной Ватуэйля туннель уходил во мглу, подсвеченную сполохами керосиновых ламп. Насколько он мог разглядеть, полуголые люди стояли на коленях или, отдыхая, бродили туда-сюда, согнувшись почти до поясницы, менялись местами в пространстве и без того ограниченном, да еще заваленном лопатами, кирками, совками и врубовыми барами. Сквозь кашель и сопение, прерываемые редкими горькими репликами, пробивался неровный гул пустой вагонетки, ползущей к ним по туннелю. Он видел, как в конце освоенного туннеля она с тяжелым постукиванием остановилась.

— Ну что, опять корчишь из себя неженку, Ватуэйль? — осведомился молодой капитан, подобравшись к нему на полусогнутых. Молодой капитан был единственным из всех находившихся сейчас в туннеле, кто не снял верхней одежды. Он презрительно усмехался и, судя по всему, хотел бы вложить в эти слова как можно больше сарказма. К сожалению, он был так юн, что Ватуэйль просто не мог воспринимать его всерьез и думал о нем как о ребенке. Под «корчить из себя неженку» молодой капитан подразумевал происшествие, имевшее место около часа назад, когда они только приступили к работе. Ватуэйлю почти сразу стало плохо, он упал, и его вырвало. Это повлекло за собой крайне неприятную необходимость посылать наверх в вагонетке внеочередный груз отходов.

Ему стало плохо еще после завтрака наверху, и продолжалось это весь спуск. Особенно в самом конце, когда тошнота подкатила к горлу с удвоенной силой. В таких местах ему всегда было плохо. Он был высок ростом и поэтому ударялся о своды и подпорки туннеля гораздо чаще остальных. У него быстро появились «кнопки», как называют их опытные саперы: участки затвердевшей кожи, выступающие над каждым позвонком, точно огромные бородавки. И даже когда он мог позволить себе разогнуться, боль не отступала сразу. Кроме того, ежечасного рациона воды ему явно было недостаточно, и жажда все усиливалась.

Дальше по туннелю раздались нестройные возгласы и какое-то странное погромыхивание. На миг ему показалось, что начинается обвал, и по телу пробежал холодок страха — но в темном закутке сознания родилась мысль: По крайней мере, это будет быстро. И все наконец закончится. Затем еще одна вагонетка возникла из тьмы и врезалась в задок первой, отчего из обеих вылетело облако пыли, а передняя пара колес первой вагонетки соскочила с рельсов и уткнулась прямо в барьер. Последовали еще более громкие и недовольные возгласы: рельсоукладчиков распекали за то, что шпалы, как оказалось, были уложены неровно, грузчиков сверху — за то, что не опорожнили вагонетку до конца, а всех остальных — за то, что не обратили внимания и вовремя не предупредили. Молодой капитан приказал всем, кто был подальше от передовой туннеля, водрузить вагонетку обратно на рельсы, и добавил:

— К тебе, Ватуэйль, это не относится. Продолжай работать.

— Да, сэр, — ответил он и поднял киркомотыгу. По крайней мере, рядом с ним теперь никого не было, и это, возможно, позволит как следует подладиться к преграде. Он повернулся и воткнул мотыгу в то место, где застопорилась лопата, на миг представив себе, что это затылок молодого капитана. Вытащил ее из кучи, повернул так, чтобы орудовать всей плоскостью лезвия, а не только острием, слегка переменил позу и снова врубился в работу.

Спустя какое-то время уже чувствуешь, что делается на другом конце совка или мотыги: появляется сверхъестественная способность прозревать сокрытые от обычного взора глубины дерьма, пусть и только на краткий миг.

По рукам и предплечьям прокатилась новая мучительно болезненная судорога, очередная в этом году, который он почти безвылазно провел здесь, внизу. Но он почуял, как слегка уплощенное лезвие наносит что-то вроде двойного удара по куче, проскальзывая меж двух обломков, а может, погружаясь в разлом куда более массивной скалы. Такое впечатление, что там какая-то полость, подумал он, но отбросил это предположение.

Теперь он был вознагражден — у него появился рычаг. Он приналег на истертую рукоять мотыги. Что-то подалось внутри кучи, а затем при слабом свете лампы, укрепленной на его каске, он увидел, как кусок слежавшейся грязи длиной с его предплечье и высотой ему по самую макушку бесшумно вываливается навстречу. Ошметки грязи и дерьма, а также мелкая галька взлетели до колен. Из дыры появился камень, украшенный резьбой, а за ним оказалась прямоугольная дыра. В дыре было чернильно-черное ничто. Он уловил идущее оттуда слабое дуновение холодного воздуха, пахнувшего старыми стылыми камнями.

Великий замок, осажденная твердыня, высился посреди широкой равнины на ковре стелящегося поземь тумана, и было в нем что-то нереальное. Ватуэйль припомнил свои сны. В этих снах он знал, что на самом деле замок нереален, или, точнее, реален, но где-то в ином измерении; непостижимым образом — благодаря магии или же технологии, неизвестной ему, — крепость была вознесена над равниной, так что они могли бы рыть туннель вечно и так и не докопаться до фундамента, не найти основания замка, продираясь через убийственно жаркий, согретый дыханием их собственных глоток сумрак, вечно агонизируя и надрываясь без цели и причины. Он никогда не рассказывал об этих видениях, потому что не знал, кому из соседей по туннелю может доверять, и подозревал, что, если содержание его ночных кошмаров станет известно кому-то из вышестоящих, в них увидят попытку морально разложить солдат, пустив вздорный слух, будто все их труды напрасны и бессмысленны. А такие действия непременно расценили бы как предательство.

Замок был воздвигнут на мощном скальном основании, каменном острове посреди затопленных равнин в бассейне великой реки, постоянно менявшей свое русло. Уже в силу одного этого он был достаточно защищен, почти неприступен. Но им сказали, что взять крепость все же можно. Почти год ушел на бесплодные попытки взять замковый гарнизон измором, а затем (это случилось года два назад) было решено, что лучше подвести большие осадные машины достаточно близко к скальной основе. Эти великанские механизмы из дерева и металла маневрировали вокруг крепости по специально проложенной дороге и могли метать каменные ядра или металлические бомбы, десятикратно превосходившие весом взрослого мужчину, на много сотен шагов по равнине. Но выяснилось, что подвести их на достаточно близкое расстояние к самому замку не так-то просто: там они подвергались угрозе обстрела со стороны военного механизма, построенного защитниками крепости. Это было гигантское требуше, водруженное на вершине массивной круглой башни, господствовавшей над цитаделью.

Механизм этот господствовал также и над всей равниной почти на две тысячи шагов вокруг, отчасти по причине высоты башни, отчасти ввиду его собственных огромных размеров. Все попытки осаждавших подвести свои машины к замку натыкались на яростный обстрел камнями из замкового требуше, которые выводили из строя осадные механизмы и давили солдат, как спелые арбузы. Инженеры неохотно доложили, что соорудить машину столь мощную, чтобы она оставалась боеспособной на расстоянии, недоступном катапульте вражеского требуше, и все еще могла оттуда причинить ущерб крепости, по-видимому, невозможно.

Вот поэтому они и рыли туннель под скалой, на которой высился замок. Следовало прорыть его до поверхности и построить там маленькую, но достаточно мощную осадную машину прямо под носом у вражеского гарнизона, работающую, предположительно, под тем же углом, на который было рассчитано замковое требуше. Ходили упорные слухи, что эта идиотская конструкция будет чем-то вроде бомбы, что она сможет, подбросив саму себя в воздух, подлететь аж до крепостной стены и, сдетонировав там, разрушить ее. Чушь, конечно, и никто в нее всерьез не верил, однако чуть более правдоподобная идея — соорудить достаточно мощную деревянную катапульту или требуше в котловане, вырытом на конце туннеля, также воспринималась как смехотворная и идиотская.

Очевидно, когда они докопаются до скального основания замка, их заставят пробиваться сквозь скалу. Или заложить под нее гигантскую бомбу. Или еще что-то потребуют. Ничуть не менее абсурдными и бессмысленными были и остальные тактические придумки высшего командования, которое, пребывая куда как далеко от всей этой фронтовой заварушки (и, если верить слухам, оставаясь к ней вполне равнодушным), вполне могло решить, будто замок стоит на равнине, а не на скальном возвышении, и что его стены можно подрыть обычным порядком. И никто, ни одна живая душа, находившаяся ближе к месту событий и понимавшая, как на самом деле обернется дело, не подумал, а может, не осмелился пояснить им, что это невозможная затея. Правда, кто сейчас знает наверняка, о чем думают в высшем командовании?

Глядя на высившуюся вдалеке крепость, Ватуэйль упер кулак в спину и попытался расправить плечи и встать прямо. С каждым днем ему было все тяжелее стоять выпрямившись. К несчастью, такая раболепная согнутая поза не находила одобрения у офицеров, особенно у молодого капитана, который его так невзлюбил.

Ватуэйль посмотрел на скопище серо-коричневых палаток, означавшее их лагерь. Облака над ними, казалось, начали расступаться, в сероватой пелене над двумя рядами холмов на границе широкой равнины даже проявился смутный силуэт солнечного диска.

— Да встань же ты прямо, Ватуэйль! — досадливо бросил молодой капитан, выныривая из майорской палатки. Молодой капитан был в лучшей своей униформе. Он мог бы приказать и Ватуэйлю одеться в самое лучшее, что у того было, если б у Ватуэйля имелась такая форма. — Но не думай тут отлынивать весь день. Войдешь, четко доложишь о сути дела и свалишь обратно. Тебя никто не освободит от заданной работы, так и знай. Даже не думай. Туннель должен быть закончен к сроку. Руки в ноги!

Молодой капитан несильно треснул Ватуэйля по уху, отчего фуражка перекосилась набок. Ватуэйль замешкался, оправляя головной убор, и молодой капитан счел нужным выдать ему еще одного пинка под зад, пока они протискивались через узкий вход в палатку.

Войдя, он собрался с мыслями, выпрямился и встал на том месте, где ему было велено стоять, перед советом офицеров.

— Рядовой Ватуэйль, номер... — начал он.

— Нам не нужен твой номер, рядовой, — заметил один из двух майоров. В палатке, кроме них, оказались еще три старших по возрасту капитана и полковник. Довольно внушительная компашка. — Просто доложи, что произошло.

Он вкратце пересказал, как все было. Как он отгреб с дороги дерьмо и скальные обломки, просунул голову в дыру и втянул носом этот странный, пещерный запах, исходивший из темноты, как услышал журчание воды и увидел искорку потока, блеснувшую в канале далеко внизу. Как затем полз обратно, чтобы отчитаться перед молодым капитаном и остальными.

Все это время он смотрел в одну точку где-то над головой полковника и только однажды позволил себе опустить взор. Офицеры покивали. У них был усталый вид. Субальтерн что-то записал на планшете.

— Можешь идти, — сказал Ватуэйлю старший по возрасту майор.

Он полуобернулся, намереваясь выйти из палатки, но затем остановил начатое движение.

— Позвольте обратиться, сэр. Я еще не обо всем доложил, сэр, — сказал он, глядя на полковника и на молчавшего доселе майора.

Майор воззрился на него.

— Что?

Он вытянулся по стойке «смирно» — как мог, и снова уставился куда-то поверх головы полковника.

— Мне показалось, что там может быть вход в систему водоснабжения замка, сэр.

— Ты тут не затем, чтобы думать, рядовой, — сказал майор, но тон его не был недоброжелательным.

— Нет, — сказал полковник. Он заговорил в первый раз за все это время. — Я того же мнения.

— Но это довольно далеко, сэр, — заметил молодой майор.

— Мы отравили все близлежащие источники, — сказал полковник, — но это не дало особого результата. А обнаруженный рядовым канал пролегает в направлении ближних холмов.

Ватуэйль осмелился кивнуть, показывая, что полковник не одинок в этой мысли.

— Там провели мы много весен, — сказал старший майор, обращаясь к полковнику. Очевидно, это у них была какая-то общая шутка.[80]

Полковник поглядел на Ватуэйля с хитрым прищуром.

— А вы ведь были кавалеристом, не так ли, рядовой?

— Да, сэр, был.

— И какого ранга?

— Капитан конной гвардии, сэр.

Тишина.

Полковник поторопился разорвать ее вопросом:

— И что?

— Я нарушил субординацию, сэр.

— И попали в рядовые саперы? Это что же вы должны были отчебучить?

— Так было решено, сэр.

Раздалось сдавленное покашливание, которое, впрочем, могло сойти и за смешок. По знаку полковника офицеры придвинулись поближе, почти касаясь друг друга лбами. Они посовещались какое-то время, затем старший по возрасту майор сказал:

— Мы намерены послать в водный туннель небольшой разведывательный отряд, рядовой. Возможно, вы изъявите готовность присоединиться к нему.

— Я выполню приказ, сэр.

— Нам потребуются люди, знакомые как с оружием, так и с копалкой, но пойдут только добровольцы.

Ватуэйль подтянулся, насколько хватило сил. Спина молила о пощаде.

— Я вызываюсь добровольцем, сэр.

— Отлично. Вам понадобится не только лопата, но и арбалет.

— Я смогу нести и то, и другое, сэр.

— Хорошо. Доложите старшему офицеру смены. Вольно.

Вода стояла довольно высоко и оказалась пронзительно холодной. Стоило немного пройти, как обувь безнадежно промокла. Он шел четвертым, с потушенной лампой. Только у передового лампа еще светилась, да и то все тусклее по мере того, как они углублялись в туннель. Водный туннель был овальной формы, высотой почти в человеческий рост и достаточно широк, чтобы мужчина мог раскинуть руки. Правда, при ходьбе приходилось немного пригибаться. Но после стольких месяцев, проведенных согнувшись в три погибели, это было совсем не сложно.

Воздух здесь оказался на удивление хорош, куда лучше, чем в том туннеле, который они прокладывали. Слабый ветерок легонько обдувал их лица, пока они стояли в воде, готовые в любой момент дать деру обратно в ответвление, ведущее в уже проложенную секцию. Двенадцать человек, составлявших разведывательную команду, двигались по частично заполненной водой трубе так тихо, как только могли, опасаясь наткнуться на стражников или попасть в ловушку. Командовали отрядом капитан — уже в летах, стреляный воробей — и молодой субальтерн, человек язвительный, но смышленый. Кроме него, были в отряде и еще двое саперов, физически люди куда крепче, но обладавшие меньшим боевым опытом. Как и он сам, саперы тащили мотыги, лопаты, топоры, арбалеты и короткие мечи. Самый сильный нес вдобавок и врубовый механизм, водрузив его на широкие закорки.

Этих двоих выбрал молодой капитан. Он остался крайне недоволен тем, что на вылазку в водный туннель отрядили Ватуэйля, а не его самого. Ватуэйль полагал, что по возвращении его ждет еще не та взбучка.

Если он вернется.

Они дошли до места, где туннель значительно сужался, и канал перегораживали железные прутья. К счастью, расстояние между ними было достаточно велико, чтобы туда мог протиснуться один человек. После этого они попали в секцию, где пол туннеля резко шел под уклон, и там пришлось спускаться по двое: каждый держался одной рукой за свою стену, а другой прихватывал напарника, когда тот начинал соскальзывать под воду. За этой секцией уровень туннеля опять повысился почти до первоначального, но тут же из мрака проступило новое сужение, за которым пол опять наклонно понижался.

Пока они шли, он понял, что не видел этого места в своих снах.

Тем не менее идти тут было куда легче, чем во множестве тех мест, какие он представлял себе в ночных кошмарах, или — как ему теперь казалось — какие кто-то придумывал для него. Они могли бы пройти остаток пути до замка, никуда не вгрызаясь кирками и ничего не откапывая. Хотя, конечно, представлялось весьма вероятным, что в конце пути их встретит стража, или же упадет перегородка. Кроме того, туннель мог вообще вести не в замок. Но ведь здесь была вода, а выстроен туннель был с таким прилежанием, что странно было такое предполагать: куда, в самом деле, еще может он вести на этой почти безлюдной равнине, как не в крепость? Куда опаснее могли быть стражники или западня. Правда, замок был так стар, что обитатели его, наверно, просто брали воду из глубокого, представлявшегося недоступным отравителям колодца и понятия не имели, как там внизу все устроено. Безопасней, впрочем, было предполагать, что наверху все же знают о системе водоснабжения. Оставалась и другая возможность: древние строители и архитекторы туннеля могли предусмотреть в нем свои средства защиты от вторжения врагов, о которых не было известно даже нынешнему гарнизону. Он начал бессознательно прикидывать, как бы поступил сам, если бы перед ним стояла такая задача.

Течение мысли его вдруг прервалось, когда он уткнулся носом в спину впереди идущего солдата. Человек позади тоже уткнулся ему в спину, и так до конца цепочки — они остановились, не издав ни звука.

— Ворота? — непонимающе прошептал субальтерн. Посмотрев впереди стоявшему человеку через плечо, Ватуэйль действительно увидел довольно широкие воротца, перегораживавшие туннель. Единственная зажженная лампа мало что могла осветить за ними. Вода невозмутимо струилась между тонких прутьев, по всей вероятности, железных. Капитан и субальтерн еще пошептались.

Саперы выступили вперед и повозились немного с воротцами. Те были заперты и снабжены дополнительной вертикальной железной подпоркой. Казалось, что они должны убираться назад, в том направлении, куда двигался отряд, и затем подниматься вверх, в потолок. Очень странная конструкция, подумал Ватуэйль. Троим саперам приказали разжечь лампы, чтобы исследовать замки. Запор оказался размером со стиснутый кулак взрослого мужчины, а каждое звено цепи, которой он был перехвачен, — толщиной с мизинец. Он, казалось, был подточен ржавчиной, но лишь ненамного.

Один из саперов, крякнув, поднял топорик, проверил, заточен ли тот, и нацелился разбить им замок.

— Сэр, будет шум, — шепнул Ватуэйль. — Звук может отдаться эхом далеко по туннелю.

— И что ты предлагаешь? Перекусить его зубами? — спросил молодой офицер.

— Я попробовал бы подважить его рычагом, — сказал он.

Старший офицер покивал.

— Попробуем.

Сапер, тащивший вруб, снял механизм с плеч и завозился, устраивая его под запором, а тем временем Ватуэйль с другим сапером попытались скрутить его под таким углом, чтобы усилить действие вруба. Затем, помогая товарищу, все разом навалились на рычаг вруба. Несколько мгновений ничего не происходило, затем раздался негромкий скрежещущий звук. Они выдохнули и расслабились, потом навалились на замок еще раз. Тот сперва глухо щелкнул, а затем с чудовищным лязгом отлетел, и трое солдат, отброшенные инерцией, растянулись в воде на полу туннеля. Сверху на них свалилась цепь.

— М-да, чертовски тихо вышло, — пробормотал субальтерн.

Они поднялись с пола, помогая друг другу, и выстроились в шеренгу.

— Странно, никаких дополнительных подпорок или цепей, — доложил один сапер, показывая на нижнюю часть воротец.

— Наверное, механизм запрятан где-то глубже, — предположил кто-то.

За створками Ватуэйль увидел что-то вроде каменного водостока — точно кто-то выложил понижающееся дно туннеля узкими прямоугольными каменными блоками, на манер мостовой. Кому бы это могло понадобиться? — подивился он.

— Готовы двигаться дальше? — спросил капитан.

— Да, сэр! — рявкнули в один голос два сапера и опустили руки в темную воду, взявшись за нижнюю часть воротец.

— Ну, поднатужьтесь, ребятки, — скомандовал офицер.

Они поднажали. С тяжелым скрипучим звуком воротца стали понемногу подниматься. Перемещая точку приложения усилий, они понемногу затолкали их назад в потолок.

Ватуэйль увидел там какое-то движение. Прямо над медленно движущейся решеткой воротец.

— Постойте, — сказал он. Наверное, слишком тихо. В любом случае — никто не обратил на него внимания. Что-то свалилось с потолка — какие-то штуки размером с голову мужчины каждая, одна из них слабо поблескивала в свете лампы. Они раскололись, наткнувшись на края булыжников, и исчезли в мерно бежавшей воде, а их содержимое — темная жидкость — вылилось наружу и смешалось с потоком. Только тогда люди, поднимавшие воротца, остановились. Но было слишком поздно.

— Что это было? — спросил кто-то. Вода в том месте, куда вытекла жидкость, запузырилась, вспенилась, задымилась, огромные серые пузыри газа поднялись с ее поверхности и стали лопаться, исторгая тонкий беловатый дымок. Газ быстро заполнял туннель. Уже было не разглядеть, что же там дальше, за поворотом.

— Да это просто... — начал кто-то. Тут же голос оборвался.

— Назад, парни, — скомандовал капитан. Дымок подползал все ближе.

— Это может быть...

— Назад, ребята, назад.

Ватуэйль слышал, как кто-то из них развернулся и, шлепая по воде, кинулся наутек.

Бледный туман скрыл место, где были воротца. Ближе всех к нему стояли двое саперов, подваживавших решетку. Они выпустили ее из рук, и та с грохотом упала в воду. Один сапер сделал шаг назад. Другой, казалось, замер, как вкопанный. Серовато-молочное облачко было слишком близко. Он сделал вдох и почти немедленно закашлялся. Потом еще раз. Упал, скорчился, охватил руками колени. Его опущенную голову оплела другая шелковая, почти прозрачная ленточка тумана. Он вдруг задергался, поднялся, отчаянно кашляя снова и снова. Повернулся и бросился вниз по туннелю, потом снова упал на колени, вцепился в горло. Глаза его полезли на лоб. Дыхание сперло в гортани. Другой сапер бросился было ему на помощь, но тут же отшатнулся, столкнувшись со стеной туннеля, и сполз по ней с закрытыми глазами. Несколько других солдат, находившихся достаточно близко от облачка, тоже стали кашлять.

Потом, почти одновременно, они бросились прочь, вниз по туннелю, топая по полу, натыкаясь друг на друга и падая, и брусчатая поверхность под ногами, предназначенная для медленной размеренной ходьбы, вдруг стала скользкой, как лед. Они пытались бежать, спотыкаясь в неторопливо прибывающей воде. Несколько солдат промчались мимо Ватуэйля.

Тот, в свою очередь, и не думал бежать. Мы никогда не протиснемся через эти узкие места со всем снаряжением, подумал он. А перед ними есть еще наклонные участки, и там мы тоже его не протащим, явилась следующая мысль.

Облако газа надвигалось по туннелю со скоростью неспешно идущего пешком человека. Оно уже достигло колен и поднималось к паху. Он сделал глубокий вдох еще в то мгновение, как увидел грязновато-серые пузыри, поднявшиеся от воды. Только сейчас он позволил себе выдохнуть и сделать следующий.

Некоторые солдаты кричали и визжали от боли, убегая по туннелю, но основным источником звука оставались лопающиеся и брызжущие пузыри. Облако газа окутало Ватуэйля. Он зажал рукой рот и ноздри, но даже через стиснутые пальцы мог обонять странный резкий запах. Из глазниц потекли слезы, а из носа — сопли.

Решетка слишком тяжелая, подумал он. Прикинул ее вес, потом, прилагая усилия, каких сам от себя и не ожидал, одним точным движением приподнял и протиснулся под прутьями. Вода хлестнула ему в лицо, когда он отпустил решетку. Он поднялся на ноги. Под подошвами форменных ботинок скрипели осколки стекла. Он постарался обойти стороной булыжники, о которые разбились припрятанные бутыли.

Серое облако окутало его, завернуло в себя, точно в плащ, глаза неудержимо слезились и, казалось, начинали вылезать из орбит. Он пробежал по булыжникам, плюхнулся в глубокую воду за ними, потом побежал что было сил, чувствуя, как горят легкие, и мечтая о глотке свежего воздуха.

Каким-то образом ему удалось задержать дыхание достаточно надолго. Постепенно он отбежал так далеко, что не видел уже ни облачков газа в воздухе, ни пузырей на поверхности потока. И вообще почти ничего не видел. Он сделал первый глубокий вдох, наполняя воздухом всю гортань и легкие. Даже выдох причинил его слизистой неимоверные страдания. Но он дышал и дышал, прочищая легкие и временами сгибаясь в три погибели от кашля. Каждый вдох был работой, но давался легче, нежели предшествующие.

Из туннеля не доносилось ни единого звука.

Постепенно он продышался и смог передвигаться свободнее.

Он посмотрел назад во мрак — попытался представить, что увидит там, когда облака газа рассеются, и можно будет вернуться в найденный им проход.

Он подумал, как долго все это будет продолжаться, и не нашел ответа.

Потом повернулся и пошел в другом направлении.

В крепость.

Стражники услышали, как он скребется в дальнем конце туннеля, где вертикальная колодезная шахта соединялась с основным подземным источником.

Представ перед командирами замкового гарнизона, он сообщил, что поведает им обо всем, что знает. Он всего-навсего скромный сапер, которому посчастливилось избежать ловушки, унесшей жизни товарищей. Но он знает устройство туннеля, прорытого к замку, и помогал сооружать небольшое, но довольно мощное осадное устройство. Кроме того, он изъявил готовность поделиться с ними всей скудной информацией, какая у него есть о соотношении родов войск, осаждающих замок, об их диспозиции и численности. Он не попросил взамен ничего. Только жизнь.

Они увели его прочь и задали много вопросов. Он дал на них правдивые ответы. Потом его подвергли пыткам, желая убедиться, что эти ответы действительно правдивы, но никакой новой информации вытянуть из него не удалось.

В конце концов, не будучи уверены, что могут вполне ему доверять, и рассудив, что после таких истязаний от него вряд ли будет какой-то прок (а еды в замке было в обрез), они связали его, как цыпленка для жарки, и выстрелили его телом из огромного требуше, установленного на верхушке главной башни.

Так получилось, что он упал совсем рядом с туннелем, который помогал прокладывать, и до находившихся в тот момент под землей саперов, которые некогда были его товарищами, донесся глухой стук. Они теперь рыли еще одно ответвление туннеля: старое похоронил под собой внезапный обвал.

Последняя его мысль была о том, как он однажды летал во сне.

ТРИ

До Йиме Нсоквай не сразу дошло, что она одна продолжает сражаться.

Первым был уничтожен Разум-Концентратор хабитата, испарившийся в секундной ослепительно яркой вспышке аннигиляции. Затем погибли около сотни главных кораблей, укрытых под поверхностью орбитальной колонии, стоявших на приколе в ангарах, подлетавших к хабитату или покидавших его: их обратил в пыль один синхронизированный выстрел дезинтеграционной пушки. Разумам была уготована иная участь: их начисто выжег тщательно сфокусированный электромагнитный импульс, а вычислительные субстраты, уже забитые мусором и ввергнутые в инфохаос, коллапсировали в жалкий комок, состоявший из частиц даже более плотных, чем вещество нейтронной звезды. Все это средоточие интеллекта и знания, превосходившего всякое разумение обычных смертных, в мгновение ока, — прежде чем обитатели орбиталища сообразили, что дела обстоят весьма и весьма хреново, — стало горсткой трудноразличимой невооруженным глазом сверхплотной пыли.

Хотя по внутренним постройкам и сложным межсекционным сочленениям орбитальной колонии все еще катились эхо-волны гравитационного коллапса, им вслед уже ширилось разрушение куда точнее управляемое. Все, что находилось на поверхности хабитата или в непосредственной близости от него, попало под град миниатюрных снарядов и термоядерных боеголовок, чей взрывной эквивалент был достаточно скромен, чтобы выжечь только флот обороны, не повредив архитектуру орбиталища. Но кораблям пощады не было, их мегатонные тела сотрясались в предсмертных судорогах, раскалывались во взрывах заряженных антиматерией боеголовок, и перед тем, как размазаться жалкой кашицей по забортному небосводу, перечеркнутому энергетическими пучками, отбрасывали последние колото-рваные тени на исполинские внутренние пространства искусственного мирка. Все это занимало считанные секунды. Еще пара ударов сердца — и отвечавшие за равновесие искусственных континентов хабитата высокоинтеллектуальные Защитные Узловые Разумы уничтожены все до единого серией точно рассчитанных гиперперемещений плазменных зарядов размером с игольное ушко каждый. Одновременно подверглись атаке несколько тысяч кораблей межзвездного класса дальности, встретившие свою судьбу в издевательском соответствии импровизированной служебной иерархии: сперва гибли самые большие и высококвалифицированные суда, для которых было приготовлено по нескольку ядерных или термоядерных зарядов, затем корабли рангом пониже и, наконец, еще менее важные, пока испепеляющие волны аннигиляции не докатились до самых маленьких и слабых кораблей, рассчитанных только на полеты в пределах системы. После этого синхронно замолчали все служебные искусственные интеллекты полурабского уровня, разбросанные случайным образом по всему браслетообразному орбиталищу. Их управляющие процессы верхнего уровня были отключены или нарушены. Эти боевые комплексы либо затаились и впали в спячку, либо, напротив, принялись в лихорадочной вспышке бессмысленной активности уничтожать все, до чего могли дотянуться, в том числе и чудом уцелевшие оборонительные мощности хабитата.

Нашлись, однако, автономники и люди, перехватившие контроль над оружием, у которого была предусмотрена возможность ручного управления, а те немногочисленные машины и гуманоиды, которым повезло оказаться в безопасном месте в нужное время, стали откапывать себя из полуразрушенной машинерии, пытаясь разобраться, что же такое творится с их миром.

Это конец, думала Йиме Нсоквай, ползком выбираясь по аварийной шахте с пересадочного узла, где ее застало нападение.

Как только девушка забралась в алмазный пузырь кабины древней плазменной пушки, ее почти ослепил взрыв внутрисистемного клипера, находившегося менее чем в одной световой миллисекунде. Хотя псевдоинтеллектуальное защитное покрытие искусственного алмаза среагировало молниеносно и тут же переключилось в зеркальный режим, вспышка тем не менее была такой силы, что у Йиме еще долго в глазах плясали разноцветные пятна, а лицо покрылось слабым радиационным загаром.

Да, это конец, но не конец света. Она села в кресло и пристегнулась до упора. Они не станут уничтожать хабитат, они просто выскоблят его дочиста. Это всего лишь конец моего личного мира, конец всего, что у меня было. Непохоже, что мне удастся это пережить. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз озаботилась резервным копированием личности. Кажется, с той поры миновало несколько месяцев. Хреново. Ладно, пусть его. Она отрубила все подключения орудий к локальной и внешней сети, оставив только возможность коммуникации по абсолютно надежным оптическим линиям, обеспечивавшим резервное копирование и зеркалирование личности, после чего щелкнула переключателями на панели управления, выглядевшими до нелепости архаично. Все вокруг залил яркий свет. Послышалось размеренное гудение: тридцатиметровая орудийная башенка начала подниматься в боевую позицию. Экраны ожили. Запустилась система управления пушкой.

Девушка надела шлем — тот оказался ощутимо великоват, — проверила видео- и аудиоканалы, запас воздуха в маске. Снимать не стала, все-таки это обеспечит ей несколько большую степень защиты. Та древняя рухлядь, что в этой пушке заменяла системы прямого ведения боя, медленно налаживала контакт с ее нейросетью. Активировались устройства, придуманные тысячелетия назад, — того же возраста было и их программное обеспечение. Правила и протоколы обрели смысл, строчки кода наполнились содержанием, системы пришли в рабочую готовность. У нее появилось странное, чрезвычайно неприятное ощущение, что-то вроде чесотки или мурашек внутри головы, которые никак нельзя было унять. Она отдала приказ сети с помощью своих нейросекреторных миндалин, приказав устройству усилить и без того обострившиеся чувства и ощущения до одного из предварительно оговоренных максимумов. Такое состояние имело свои побочные эффекты, и его нельзя было поддерживать долго. Считанные минуты, потом наступало ухудшение координации, а спустя четверть часа — «выгорание»: тогда приходилось урезать системные требования и переходить в предельно экономичный режим. Впрочем, на большее она и не рассчитывала. Согласно выводам нейросети, у нее и так осталось всего несколько минут, чтобы принести какую-то пользу на последней линии обороны хабитата.

Несколько мгновений ее тело что-то давило, мяло, стискивало, будто в нее тыкалась любопытными носами пара дюжин каких-то маленьких, но крепких животных. Это становилась на место внешняя броня кабины. Теперь девушка и пушка были вполне готовы встретить то, что их ожидало впереди.

Она смотрела во тьму снаружи, все ощущения до того обострились, что эту чувствительность с трудом можно было выносить, она стала почти болезненной. Она искала любой объект, отличный по характеристикам от обычных предметов быта Культуры, обратившихся теперь в горы пыли и обломков. Ничего. По крайней мере, в области спектра, доступной сейчас ее восприятию. Она вошла в контакт с несколькими выжившими людьми и автономниками: все они располагались в пределах первоначальных границ плиты, на которой была воздвигнута эта секция орбиталища. На экране соратников обозначала цепочка редких потусторонне-синих огоньков почти на нижнем пределе ее поля зрения. Они быстро поняли, что никто не знает причины случившегося и не видит никаких немедленных целей. Стоило им прийти к такому неутешительному выводу, как по сети пронесся короткий вопль, и один огонек из синего стал красным: свихнувшаяся высокоэнергетическая пушка выстрелила по нему плазмой с расстояния почти в тысячу километров. В пяти сотнях кликов[81] по направлению вращения орбитальной колонии находился автономник, чей рельсотрон сохранял доступ в общую сенсорную сеть. Дрон доложил, что там не замечено ничего особенного, если не считать множества эхо первоначальных импульсов, которыми были разрушены Разумы.

Чего бы они ни хотели в конечном счете, сейчас им надо захватить хабитат, констатировал кто-то, пока все наблюдали за искрами, знаменовавшими гибель остатков внутрисистемного флота колонии. Погребальные костры кораблей затмевали звезды, искажали знакомый рисунок созвездий своими собственными, невиданными прежде узорами, сперва нестерпимо яркими, но постепенно тускнеющими. Нейросеть понизила чувствительность до уровня, на котором стала вновь возможной обычная человеческая речь.

Ага, эти свиньи хотят порыться рылами в почве, согласился другой.

Может, они просто свалятся нам на головы, переместят себя на поверхность? — предположила Йиме.

Возможно, и так. Кромкостена снабжена специальными орудиями на этот случай.

Чудесно, а у кого-то есть контакт с орудиями Кромкостены?

Контакта не было. Вообще не было никакой связи в пределах хабитата. Ни с кем, будь то сторонние корабли либо же еще кто-то, способный обороняться. Они убивали время, сканируя сенсорные системы на предмет багов, проверяя и настраивая орудия и пытаясь связаться еще хоть с кем-то из выживших. Остатки внутрисистемного флота догорали в небе, на мир наползала тьма. С позиции Йиме было хорошо заметно, как в этот мрак канули несколько транспортных капсул, которые их доведенные до отчаяния пассажиры пытались использовать для бегства. В среднем каждое такое суденышко преодолевало не более десяти кликов, прежде чем противник замечал его, и тогда на темном фоне появлялись новые светящиеся точки.

А что... начал кто-то.

Я что-то слышу, передал дрон, у которого был доступ к сети, но слишком быстро, чтобы она могла различить его слова, и нейросеть перевела ее органы чувств на максимум так быстро, что последний звук последнего услышанного ею слова еще много секунд звенел в ушах, как звуковое сопровождение того, что творилось высоко в небесах.

Корабли возникли в реальном пространстве всего в нескольких тысячах кликов, на скорости от одного до восьми процентов световой. Они не пытались сигнализировать о своем присутствии, не обменивались приветствиями или ИСЧ. Они даже не пытались как-то скрыть свои враждебные намерения.

Думаю, это наши цели, передал кто-то. По все еще доступным аудиоканалам комм-сети пронесся высокий лязгающий вой, будто звук заряжающегося оружия.

С первого взгляда она насчитала сотни кораблей, а со второго — тысячи, они заполонили небо, точно какому-то безумцу вздумалось выпустить фейерверки одновременно во всех направлениях. Некоторые шли с заметным ускорением, некоторые так медленно, что оставались практически в одном и том же положении на долгие секунды. Некоторые сновали туда-сюда на расстоянии пары десятков кликов, прежде чем она успевала сохранить в памяти хотя бы несколько снимков. Дроны, мелькнуло у Йиме. Дроны должны бы среагировать быстрее и уже открыть огонь. Она подняла древнюю плазмотурель прямо вверх, отыскала цель и привела свои органы чувств в единство с системами управления антикварной машины, замерла на мгновение и дала залп. Старинная башенка сотряслась, исторгнув два световых пучка и не попав ни во что, стоившее хоть какого-то расхода боеприпасов. Плевать, подумала она яростно, целей больше чем достаточно. Девушку и орудия сотрясла мелкая дрожь. Йиме изменила настройки, увеличив расходимость пучка, и выстрелила еще раз. В конусе, образованном пучками плазмы, что-то ослепительно воссияло и разлетелось на куски, но праздновать времени не было, она стреляла и перезаряжалась, вновь и вновь, раз за разом, поворачивалась из стороны в сторону, нацеливала орудия то в верхний, то в нижний сектора небесной сферы, и ее всю трясло, как в лихорадке.

В секторе прицеливания было еще много огненных вспышек, и сам процесс стрельбы доставлял девушке какое-то отчаянное наслаждение, хотя она не могла не понимать спокойным краешком ума, что защитникам хабитата не под силу сбить больше одного процента флота вторжения, а остальные корабли все еще на расстоянии атаки или продолжают прибывать. Но тут что-то привлекло ее внимание, что-то в самом низу поля зрения. Последний призрачно-синий огонек вспыхнул и покраснел. Так быстро?

Все погибли?

Она осталась в одиночестве.

Поле зрения помутнело, пошло рябью, картинка стала пропадать. Она отключила все системы связи и сорвала с головы шлем. Экраны вспыхнули молочно-белым светом. Теперь она смотрела в ночь своими глазами через незримую преграду алмазного стекла.

Она переключила пушку на ручное управление и повела турель кругом, поливая огнем стремительно приближавшуюся светлую точку, на которую только сейчас обратила внимание.

Что-то затряслось и загромыхало совсем рядом, не в той стороне, куда она целилась, а сразу за орудийной башней. У нее появилось ощущение, что эта штука подобралась совсем вплотную к затянутому алмазом пузырю кабины. Девушка перевела примитивный искусственный интеллект пушки в режим автоматической селекции целей и обернулась. Существа, приближавшиеся со всех сторон, насколько могла она охватить взглядом внешнюю поверхность хабитата, больше всего напоминали отлитые в металле скелеты из анатомического кабинета. Они бежали или, стоя на месте, не спеша покачивались на шести массивных многочленистых конечностях. Казалось, что какая-то подражающая гравитации сила прижимает их к орбиталищу, так что твари вынуждены были двигаться на полусогнутых, практически припадая к поверхности. Она заметалась по кабине в поисках какого-то индивидуального оружия. Поздно. Одно из существ взгромоздилось на броню, без труда расколошматило стекло кабины и, прыгнув внутрь, приземлилось бы Йиме прямо на колени, не заберись она в последний момент в саму орудийную башню. Воздух улетучился из кабины белым облачком. Металлическая скелетообразная тварь — теперь ясно было, что это робот, — повернула к девушке лицо-череп и, вопреки тому, что в кабине совсем не осталось воздуха, да и звук в черепе издавать вроде как было нечему, произнесла довольно четко:

— Тренировка окончена!

Она вздохнула и откинулась в кресле — где-то совсем в другом месте, пока все вокруг, от расколотой кабины и безжалостно исковерканной плазмотурели до самого обреченного хабитата, рассеивалось и таяло, как туман.

— Занятие было неприятным, непродуманным и непрактичным, — едко сказала Йиме Нсоквай инструктору. — Это была штрафная тренировка, симуляция для мазохистов. Я не вижу в ней особого смысла.

— Модель построена с учетом самых экстремальных последствий вторжения, — бодро подтвердил инструктор. — Любая атака, предпринятая врагом, стоящим по крайней мере на той же ступени технологического развития, приводит к неизбежному уничтожению всего хабитата. — Хвел Костриле был массивным, ширококостным темнокожим мужчиной с длинными светлыми волосами до плеч, на вид — довольно почтенного возраста. Он обращался к девушке с настенного экрана в ее жилище. Ей показалось, что инструктор плывет по морю, во всяком случае, за его спиной простиралась водная гладь, а посторонние предметы, попадавшие в картинку — плюшевое кресло и какая-то выгородка, — мерно раскачивались из стороны в сторону.

Изображение оставалось плоским, по выбору хозяйки: Йиме Нсоквай не любила, когда вещи слишком похожи на то, чем в действительности не являются.

— Тем не менее тренировка оказалась поучительной, разве нет?

— Поучительной? — переспросила она. — Нет, нисколько. Не вижу ничего поучительного в том, чтобы угодить под обстрел противника, у которого колоссальное численное превосходство, и в считанные минуты быть разбитыми наголову.

— В настоящих войнах творится и кое-что похуже, Йиме, — усмехнулся Костриле. — Случается истребление и побыстрей, и поосновательней этого.

— Я так и представляю себе симуляции, в которых еще меньшему можно научиться, чем в этой, ну разве что — усвоить великую мудрость во что бы то ни стало держаться подальше от эдаких начальных условий, — ответила она. — Смею также добавить, что я не вижу для себя никакой пользы от симуляции, в которой мне довелось носить нейросеть, поскольку у меня никогда не было такой сети, и я намерена избегать их и в будущем.

Костриле кивнул.

— Пропаганда, пропаганда... Только в столь угрожающих жизни ситуациях нейросети и бывают полезны.

— Если только в них нет жучков, а человек, охваченный сетью, не вражеский агент.

Он пожал плечами.

— В таких случаях ставки в игре превосходят все, что ты можешь вообразить.

Йиме покачала головой.

— Вообразить можно и полностью противоположную ситуацию.

— Как бы там ни было, нейросеть заметно упрощает восстановление личности из резервной копии, — рассудительным тоном заметил инструктор.

— Это не мой жизненный выбор, — холодно сообщила Йиме.

— Ну ладно, — вздохнул Костриле, принял высокий бокал с напитком из рук кого-то, кто в кадре уже не поместился, и тут же продемонстрировал бокал девушке. — До скорого? В следующий раз мы займемся чем-то более практичным, торжественно обещаю!

— До скорого, — кивнула она. — Сила в глубинах. — Но экран уже потемнел.

— Выключить экран, — приказала она, тем самым скомандовав сравнительно тупому домпьютеру отключить все коммуникационные каналы. Не то чтобы Йиме сильно беспокоили полноразумные домосистемы, но девушке уж точно не хотелось быть под постоянным наблюдением одной из таких. Ее немало радовала мысль, что в своем сиюминутном окружении вообще и личном жизненном пространстве в частности она на несколько порядков превосходит всех по уровню интеллекта. В жилище, расположенном на хабитате Культуры, этого, кстати, было не так-то легко достичь.

Надо сказать, что, поскольку Пребейн-Фрутелса Йиме Лейтце Нсоквай дам Вольш, предпочитавшая зваться просто Йиме Нсоквай, прибыла сюда с другого хабитата, ее имя теперь утратило всякий практический смысл, ведь по нему нельзя было установить ее точный адрес — даже приблизительно. Хуже всего было носить имя, связанное с одним местом, а жить в ином — это казалось ей чем-то вроде мошеннической проделки или дезертирства.

Она подошла к окну, взяла с подоконника технически примитивную, но вполне функциональную щетку для волос и продолжила укладывать длинные волосы в аккуратную прическу с той самой пряди, на которой остановилась, когда на терминал поступил срочный вызов от милицейского инструктора, и девушка нехотя застегнула индукционный воротник, чтобы окунуться в ужасающе реалистичную симуляцию обреченной орбитальной колонии. Конечно же, модель изображала не тот хабитат, на котором сейчас обитала Йиме, а более стандартный и хуже подготовленный к военным действиям. Но как безжалостно он был атакован и как легко захвачен!

Из овального окна, перед которым она остановилась, открывался вид, лишь слегка искаженный кристаллической прослойкой и другими материалами, образующими стекло: утопающая в зелени сельская местность с озерами, ручейками, одиночными деревьями, рощами и лесами. Все окна в жилище Йиме смотрели в одном и том же направлении, но пожелай она занять любую другую квартиру на том же уровне, картина мало изменилась бы: может статься, чуть меньше или чуть больше размытых расстоянием видов гор, внутренних морей и океанов, а так все то же самое, никаких других зданий в поле зрения, только лениво кружащиеся в воздухе жилые шлюпки или чья-то вилла на озерном берегу. Несмотря на это, Йиме жила в городе, и хотя здание, в котором располагалась ее квартира, имело весьма впечатляющие размеры — километр в высоту и сотня метров в диаметре, — конструкция эта не считалась центром метрополиса, образовывала лишь малую его часть и, конечно, даже рядом не стояло с наиболее грандиозными его постройками. Строго говоря, здание ни с кем рядом не стояло, потому что оно было частью Распределенного Города — а он глазу непривычного или наивного наблюдателя мог бы показаться чем-то очень далеким от городов в традиционном смысле слова. Города Культуры — там, где таковые вообще существовали, — больше всего напоминали огромные снежинки, пронизанные зеленью — или оплетенные другими растениями всех цветов и форм — до самой сердцевины конурбации на всех уровнях. Если бы возможно было собрать вместе и поставить рядом, на одном клочке земли, все здания города Ирваль на хабитате Диньол-Хэй, они, вероятно, показались бы воплощением далекого будущего, каким оно представлялось людям почти немыслимо древнего прошлого, поскольку состоял город преимущественно из небоскребов высотами от сотен до тысяч метров, лепившихся как попало, походивших то на тонкие изящные конусы, то на разбухшие вверх и вниз эллипсоиды. В целом все эти постройки поразительно походили на корабли, или звездолеты, как их тогда было принято называть. Так оно и было на самом деле. Здания представляли собой корабли, готовые стартовать в любую минуту и проложить путь в межзвездном пространстве куда угодно, хоть на край вселенной, если только в этом возникнет потребность.

Все несколько тысяч главных поселений хабитата Диньол-Хэй были спроектированы по одному и тому же плану и состояли из сотен исполинских зданий-звездолетов. Излишне напоминать, что по мере того, как принципы общественного устройства обретают научное основание, корабли такой цивилизации постепенно избавляются от грубо утилитарного дизайна во всех частях, сколько-нибудь существенных для функционирования звездолета. Обыкновенно они все же минуют промежуточную фазу, когда общая концепция лимитируется факторами, диктуемыми средой перемещения судна, но даже в таких условиях команда, пассажиры/обитатели и дизайнеры стремятся привести помещения корабля в соответствие с прихотливыми эстетическими вкусами, а там, глядишь, и само космическое путешествие становится делом настолько обыденным, насколько и любая хорошо освоенная технология (правда, этому предшествуют века господства вульгарной мощи банальных ракет). На этой стадии развития общества практически все, что не связано напрямую с космическими технологиями, может легко быть обращено в часть звездного корабля, предназначенного для проживания или (в самую последнюю очередь) перевозки в разные части определенной звездной системы людей и прочих существ, прискорбно плохо приспособленных к условиям высокого вакуума и излучения вынесенных в него промышленных производств. Одиночное здание преобразовать смехотворно просто. Чуток укрепить, самую малость переделать, там и сям законопатить, закутать в защитный кокон для пущей уверенности, прицепить пару двигателей — и можно отправляться в путь. Живя в Культуре, вы даже не будете особо нуждаться в сенсорно-навигационных устройствах: в радиусе одного-двух световых лет от любого хабитата все еще можно без труда подключиться к его инфосфере и переложить задачи навигации на свою нейросеть — да что там нейросеть, примитивного терминала размером с древнюю авторучку и то хватит. Космические путешествия стали занятием обычных энтузиастов — «сделай сам». Именно так и делалось, хотя статистические данные показывали, к неизменному удивлению ответственных за их обработку, что такое хобби во всей Культуре числится одним из самых опасных.

Среднестатистические показатели, впрочем, оставались вполне обнадеживающими. Но мотивы постройки зданий вроде того, перед окном в одной из квартир которого сейчас стояла Йиме Нсоквай, были иными: они обеспечивали элементарное выживание. Если бы сама орбитальная колония погибла в каком-нибудь катаклизме, обитатели ее могли бы в принципе спастись в таких постройках, представлявших собой огромные спасательные шлюпки. Эта концепция архитектурного дизайна то входила в моду, то выходила из нее. Когда-то, много тысячелетий назад, на заре истории Культуры, правила эти соблюдались неукоснительно. Впоследствии же, когда были разработаны способы постройки хабитатов всех сортов, а в особенности орбиталищ, легкость сооружения и простота защиты конструкций стали настолько очевидными, что жителям зданий не было никакой нужды забивать себе голову правилами выживания при катастрофах. Но вышеупомянутая концепция вновь стремительно обрела популярность, когда Идиранский конфликт совершенно неожиданно переместился из области абсурдных шуток в зону дурно пахнущих гипотез и затем — без предупреждения — в ужасающую реальность.

Целые звездные системы, переполненные густонаселенными хабитатами, внезапно оказались на линии огня, даром что прежде никогда всерьез не рассматривали такую возможность. Тем не менее почти все люди и даже несколько многомудрых Разумов Культуры продолжали придерживаться мнения, что никакое разумное существо, сподобившееся выйти в космос, даже не подумает атаковать хабитат размером с орбиталище, а тем более уничтожить его. По всеобщему молчаливому соглашению, оказавшемуся практически бессмысленным в аспекте военном, орбитальные колонии рассматривались скорее как произведения искусства, красивые места, где можно вполне насладиться жизнью, артефакты культуры, тщательно спроектированные и любовно воплощенные. Кому пришло бы в голову атаковать их?

Развивающиеся цивилизации и варварские выскочки-акселераты учились сосуществовать со старшими, и так или иначе на протяжении сотен эпох в Галактике раз за разом вырабатывался определенный консенсус на предмет взаимоотношений Вовлеченных. Разрешение межцивилизационных конфликтов стало предметом особого искусства. Панвидовая мораль постепенно менялась, отступая от обычаев давно минувших несчастливых деньков. И постепенно уничтожение предметов материальной культуры и прочих достижений цивилизации стало рассматриваться почти всеми участниками галактического сообщества как бессмысленный, контрпродуктивный, грязный, чуждый военному искусству метод, помимо прочего недвусмысленно указывающий на катастрофические масштабы социальной угрозы, исходящей от тех, кто вздумал бы им пользоваться. Такая точка зрения — вполне цивилизованная и культурная — была, разумеется, не лишена разумных оснований. К сожалению, Идиранский конфликт безжалостно вскрыл все уязвимости такого подхода.

Большинство идиран получали от войны столь же искреннее наслаждение, какое иные черпали в игре, но была среди них и декадентская группа гражданских слюнтяев — именно ей, среди прочих, вознамерились джихадисты доказать, кто в галактическом доме хозяин и кто представляет цвет этого фанатичного, идеально приспособленного к войне вида. Было принято решение нанести Культуре сокрушающий удар в самом начале новообъявленной войны, и за выполнение этой задачи идиране взялись с огоньком, атакуя и уничтожая каждый хабитат в пределах досягаемости их военных флотилий.

Типичное орбиталище представляло собой тонкий браслет материи диаметром около трех миллионов километров, вращающийся вокруг солнца. Гравитация на поверхности хабитата создавалась за счет того же вращения всей конструкции, какое обеспечивало имитацию смены дня и ночи. Достаточно было лишь одного разрыва на всей длине хабитата, а она при толщине всего лишь в несколько тысяч километров составляла больше десяти миллионов километров, чтобы колечко разорвалось, бесцеремонно вышвырнув атмосферу, обитателей и все элементы пейзажа в космическую пустоту.

Обитатели хабитатов были в полном замешательстве. Естественные катаклизмы считались на орбиталищах делом совершенно неслыханным, поскольку системы, в которых были расположены колонии, перед закладкой хабитата тщательно очищались от космического мусора — его-то потом и перерабатывали в строительные материалы для орбиталищ. И даже самые беспечные колонии, общество которых пребывало в фазе ничегонеделания, обеспечивались при постройке солидным арсеналом защитных систем, способных отклонить с курса и удалить в космические глубины, а то и уничтожить, все скальные обломки и ледовые глыбы, оставшиеся в системе и потенциально угрожавшие хабитату. Однако против оружия, которым располагали идиране — как и многие другие цивилизации Галактики, — у орбитальных колоний защиты не было, и они оказывались совершенно беспомощны. Когда идиранские корабли обрушились на орбиталища, Культура по большей части только вспоминала, что такое война и как строить военные корабли; те немногочисленные боевые суда и милитаризованные по последнему слову тогдашней техники корабли Контакта, какие Культура могла выдвинуть на передовую, были смяты, отброшены и в конечном счете разбомблены в пыль. Погибли десятки миллиардов человек, и все эти смерти даже с идиранской точки зрения оказались совершенно бесполезными, ведь Культура, даже получив очень чувствительный удар, категорически отвергла возможность выйти из войны. Идиранские флотилии получили соответствующие инструкции, залатали незначительные повреждения и вернулись к более стратегически важным, чтобы не сказать почетным, занятиям. Тем временем Культура — к своему собственному изумлению, а что уже говорить об остальных, — впала в вопиющее ретроградство, собрала все силы, какие могла, произвела необходимые приготовления, облекла властью и полномочиями нужных функционеров и решительно ринулась в драку под неумолчный хор несчетных триллионов голосов: Это будет очень долгая война...

В скором времени многие хабитаты были эвакуированы, прежде всего те, что располагались совсем близко к линии фронта. Некоторые переоборудовали для военных нужд, насколько это вообще имело смысл в свете вновь открывшихся обстоятельств — ведь хабитаты оказались так уязвимы и с беспощадной очевидностью хрупки под залпами современных орудий. Многие колонии обезлюдели, их атмосферы конденсировались и смерзлись, превратив хабитаты в исполинские снежки.

А некоторые разрушила сама армия Культуры.

Конечно, хабитаты можно было переместить в безопасное место, но задача эта была чудовищной сложности, и по мере ее выполнения многие граждане Культуры столкнулись с еще одним невиданным прежде феноменом, а именно очередью. Порядком избалованным роскошью обитателям колоний нелегко было понять, что это такое.

Как бы там ни было, такие вот здания, с легкостью поддающиеся переоборудованию под роскошные спасательные модули, внезапно вернули себе былую популярность. Даже на орбиталищах, расположенных сравнительно глубоко в тылу, переняли новое архитектурное веяние, и очень скоро гигантские сверкающие на солнце небоскребы, напоминавшие космические корабли из фантазий далекого прошлого, выросли, как колоссальные и конкретно вставляющие грибы после дождя, на большинстве хабитатов Культуры. Тогда-то строителям и пришла в голову идея Распределенных Городов, родившаяся из весьма здравой мысли: чем больше построек сосредоточено на одном участке хабитата, тем уязвимее оно перед атакой врага. Если же здания разбросаны вдалеке друг от друга, системы селекции целей легче будет ввести в заблуждение, поскольку их сенсоры также должны будут распределять свое внимание по поверхности. В высоком вакууме над внешней поверхностью орбиталища протянулись транспортные линии, соединявшие каждое здание в каждом городском кластере со всеми остальными напрямую. Среднее время в пути между домами Распределенного Города было не больше, а то и меньше, времени спокойной прогулки по кварталу обычного мегаполиса.

Потребность жить в таких городах и даже самих зданиях давно уже отпала: это брались отрицать только невротики, чтоб не сказать параноики. Тем не менее дизайн этот все никак не выходил из моды. Среди миллионов хабитатов и пятидесяти триллионов граждан Культуры всегда находилось статистически заметное количество людей и орбитальных колоний, которым эта идея пришлась по нраву. Таким людям нравилось жить в доме, который в принципе мог уцелеть даже после разрушения всего хабитата. Йиме относилась к их числу. Поэтому она переселилась на это орбиталище и жила теперь в этом доме.

Она медленно, задумчиво укладывала волосы, невидящим взглядом обводя пейзаж за окном. Костриле, бесспорно, не был достойной кандидатурой в инструкторы сил самообороны хабитата... Даже в милицейские инструкторы служб спасения. Он был неэффективен, равнодушен к ее тревогам, вял, жеманен. Поистине постыдно, что население большинства орбиталищ и не подозревает о существовании таких организаций!

Хабитат Диньол-Хэй был выстроен с соблюдением всех мер предосторожности и дополнительно укреплен, снабжен системами ускоренной эвакуации и резервного копирования личности, здесь в любой момент можно было задраить все люки и стартовать. И тем не менее даже в этой колонии одни лишь энтузиасты когда-либо имели дело с такими службами. Остальные были слишком заняты — они прикалывались как могли.

Предпринимались тщетные попытки провести просветительскую работу среди населения и ознакомить жителей хабитата с новейшими системами защиты Диньол-Хэя. Люди по большей части и слышать не хотели ни о каких угрозах. Даже если информация, которую до них пытались донести, была жизненно важной. Очень, очень странно.

Основная трудность, по мнению девушки, состояла в том, что Культура слишком долго ни с кем всерьез не воевала. Миновало уже пятнадцать столетий после завершения Идиранского конфликта[82], и мало кто из ныне живущих, за исключением лишь Бессмертников, помнил, что такое настоящая война. А те, кто помнил, были слишком эгоистичны и заняты своими делами, чтобы делиться этим знанием с кем-то еще. Разумы и автономники, принимавшие участие в Идиранском конфликте, крайне неохотно шли на контакт. Эту возмутительную политику следовало модифицировать. Перевернуть все вверх дном.

Именно это она и собиралась сделать. Отвечал ли Костриле высоким требованиям, выдвигаемым к исполнителю такой задачи? Вряд ли. Он даже не вспомнил, как должен ответить на кодовую фразу «Сила в глубинах». Возмутительная беспечность! Йиме решила заняться Костриле вплотную, сместить с занимаемой должности и самой приступить к исполнению его функций.

Сто двадцать пять. Сто двадцать шесть. Сто... Она почти закончила. Число проходов щетки по волосам всегда оставалось неизменным. У Йиме были тонкие блестящие каштановые волосы, которые она укладывала в прическу «на глаз» — это значило, что, если даже каждую прядку взлохматить и вытянуть к бровям и глазам, волосы все же не смогут перекрыть поле зрения или причинить иные неудобства.

Лежавший на столе терминал в форме старинной тонкой авторучки тонко пискнул. Внутри у Йиме что-то сжалось, поскольку тон сигнала мог означать только одно: звонок из секции Квиетус.

Похоже, ей наконец доверят серьезную работу.

Тем не менее она уложила последние две пряди и только потом ответила на вызов.

Во всем нужно придерживаться правил.

ЧЕТЫРЕ

В триста восьмой долине, что в округе Отпечатков Трижды Освежеванных Ног, на третьем уровне павулианской Преисподней стояла старомодная мельница с высоким наружным черпаковым колесом, приводимым в движение потоками крови.

Мельница была частью программы наказания тех заблудших виртуальных душ, которым ежедневно полагалось истекать кровью до потери сознания. На каждом новом сеансе таких несчастных насчитывались тысячи — гротескно уродливые, необоримо могучие демоны хватали их, выволакивали из бараков для новоприбывших, привязывали к скошенным железным листам с желобами для стока жидкости на уровне ног. Ряды пыточных листов тянулись через всю долину по плоским берегам давно пересохших речушек. Если бы кому-то вздумалось обозреть долину мытарств с достаточно большой высоты, он бы увидел, что линия холмов по ее границам образует нечто вроде кости, выступающей частью великанской ноги — отсюда и произошло название.

Некогда очень влиятельная персона, которой принадлежала освежеванная конечность, была в каком-то смысле еще жива и, более того, обречена переживать с полнотой ощущений всякий миг с той самой минуты, как с нее содрали кожу. Чувства были искусственно обострены, а плоть и кожа — растянуты так, что даже маленькая косточка на ноге — или лапе, поскольку на сей предмет до сих пор не существовало единого мнения, — теперь сделалась столь огромной, что стала частью местности, где великое множество обитателей загробного мира испытывали разнообразные предначертанные им муки.

Кровь, стекавшая с железных листов, бежала по многочисленным крохотным притокам до русла главного потока, затем, влившись в него, стекала вниз, как это свойственно жидкостям даже в виртуальной симуляции. По мере того, как все большее число пытаемых отдавали потоку свою кровь, поток набирал силу, чтобы наконец с громоподобным ревом низвергнуться в глубокий и довольно широкий бассейн. Даже в этом хранилище, повинуясь искусственному миропорядку Ада, кровь отказывалась коагулировать и по специальной протоке перетекала из большого бассейна к наивысшей точке мельничного колеса. Колесо состояло из множества скелетов, принадлежавших некогда древним обитателям Преисподней и постепенно выбеленных под воздействием кислотных или щелочных дождей, которые в Аду шли каждые несколько дней, внося определенное разнообразие в мытарства людей вверх по течению. Колесо медленно прокручивалось на канатах, сделанных из нервных волокон отобранных для этой цели узников, и каждый оборот скрипучего, скрежещущего колеса увеличивал их и без того непереносимые страдания. Крыша мельницы состояла из многократно удлиненных против обычного размера, болезненно чувствительных, иссушенных теми же дождями ногтей, тонкие стены — из болезненно растянутой кожи, коньковые и опорные балки — из трещавших от непосильной нагрузки костей, шестерни и зубцы механизма — из источенных болезнями зубов, и каждая растянутая или сжатая косточка и нерв, каждый рычаг, ручка, ось и крепление в этом механизме вопили бы истошным воплем, если бы только были наделены даром речи.

Вдали, под бурлящими темными небесами, кровяной поток впадал в топь, из которой там и сям торчали, как выращенные крестьянином растения, тела пытаемых, и каждый кислотный или щелочной дождь, каждый прилив свежей крови захлестывал каждого из них с головой, хотя утонуть им было не дано.

Большую часть времени мельница даже не использовала кровь, собиравшуюся в верхнем бассейне; жидкость просто втекала туда, пока емкость не переполнялась, и, перехлестывая через края, возвращалась в русло потока, убегавшего в сумеречную даль под лиловато-синюшными низкими небесами. Да и в остальное время мельница не питала никаких механизмов. Та скудная энергия, какую она способна была дать, расточалась впустую, ибо единственными целью и назначением ее было усиливать муки бедолаг, заточенных в Аду.

Впрочем, эти люди продолжали судачить о ней — за неимением альтернативы. Некоторые утверждали, что мельница все же снабжает энергией какое-то устройство; чаще всего думали на огромные каменные колеса, дробившие плоть и кости преступников. Этих людей обрекли на муки многократно большие, чем способны были вынести тела, принадлежавшие им при жизни, поскольку для тех, кто даже в Аду не удержался от грехов, правила посмертия — в общем-то вполне гибкие — были ужесточены до крайности.

Такие узники переживали муки каждой клеткой, каждым структурным элементом своего тела, даже если оболочка эта была раздроблена на атомы, а ущерб от увечий, причиненных жертвам, выходил далеко за пределы допустимого для центральной нервной системы организма из базовой Реальности.

На самом деле все было совсем не так. У мельницы было особое назначение, а производимая ею энергия не расточалась полностью. Она питала один из немногочисленных порталов, через которые можно было выбраться из Преисподней. Именно этого сейчас превыше всего желала парочка маленьких павулианцев, прятавшихся на дальнем склоне долины.

Нет, Прин, да нет же. Мы потерялись. Совсем потерялись.

Мы там, где нам и нужно сейчас быть, дорогая. Взгляни-ка. Выход там, прямо перед нами. Мы не потерялись. Вскоре мы выберемся отсюда. Мы вернемся домой.

Ты же знаешь, что это ложь! Это был просто сон. Прекрасный, но предательский сон. Реальность — она вот где, вокруг нас. То, что мы помним из своей прошлой жизни, нереально. Эти воспоминания сами по себе являются частью пытки. Они придуманы кем-то, чтобы усилить наши терзания. Нам надо отринуть их и забыть обо всем, что привязывает нас к прошлой жизни, до того, как мы попали сюда. Другой жизни не существует больше. Есть только это место, все, что ты здесь видишь, и мы пребудем здесь навеки. Это навсегда. Вечность — ты понимаешь, что это значит? Единственная подлинная вечность — здесь. Смирись с этой мыслью, и сможешь освободиться по крайней мере от агонии надежды.

Они прижимались друг к другу, укрываясь под cheval de frise[83], огромный «икс» ее перекрещенных кольев щетинился обломками костей и разлагающимися останками нагих тел. Тела — все тела вокруг них на этой стороне долины — как, впрочем, и те оболочки, которые они сами носили сейчас, как и все тела, мнимо живые или притворно мертвые, во всей Преисподней, — были павулианскими: метр с четвертью в длину, с четырьмя конечностями, большими круглыми головами, от которых тянулась пара маленьких хоботообразных отростков, приспособленных для хватания и отдаленно напоминавших человеческие пальцы.

Агония надежды?! Чей, да что ты говоришь! Прислушайся к себе. Надежда — это все, что у нас есть, любовь моя. Надежда дает нам силы идти вперед. Надежда — это никакое не предательство! Надежда — не сумасшествие и не извращение, в отличие от этой пародии на жизнь; она целесообразна, правильна, и только на нее мы сейчас можем опираться — только на то, чего мы имеем полное право ожидать. Мы найдем выход, мы должны, мы сбежим отсюда! Не только затем, чтобы прекратить свои собственные страдания, прервать жестокие пытки, которым нас тут подвергали, но и с тем, чтобы поведать правду о том, что здесь творится, обо всем, что мы тут пережили, доложить об этом во всеуслышание там. В Реальности! И может быть, однажды, в один прекрасный день, другие тоже будут избавлены от всех этих ужасов.

Маленьких павулианцев, укрывавшихся в данный момент за грудой гниющих тел, звали Прин и Чей — это были семейные формы, которые они обычно использовали в разговорах между собой. Они блуждали по разным секторам этого Ада несколько субъективных месяцев, пытаясь найти выход, и наконец увидели его своими глазами.

Нельзя сказать, что павулианцы были в хорошей форме. У Прина остался относительно целым только левый хоботок. На месте другого был воспаленный обрубок — несколько недель назад случившийся на их пути демон рубанул по нему мечом. Лезвия демонских мечей смазывались ядом, поэтому рана до сих пор не зажила и даже не затянулась. Левый же хоботок после памятной стычки выглядел каким-то щербатым и при каждом резком движении заставлял Прина вздрагивать от боли. С их шей, как извращенные подобия ожерелий, свешивались утыканные шипами и колючками веревки. Острия шипов вонзались в кожу, ранки жгли, сочились кровью и гноем, понемногу покрываясь коростяными струпьями.

Чей хромала, поскольку сломала обе задние ноги всего через несколько дней после того, как они проникли в Ад. Ее переехала транспортная колесница из костей и стали, одна из бесконечной колонны себе подобных, перевозивших искалеченные тела из одной области Ада в другую. Эти джаггернауты ездили по дороге, вымощенной не булыжниками, а кровоточащими, прыщавыми, бородавчатыми, заскорузлыми спинами вопящих от боли бедолаг, погребенных внизу. Прин нес ее на себе несколько недель, пока она не поправилась, хотя кости в ее ногах так и не срослись как надо. В Аду кости никогда не срастались правильно.

Бедный мой Прин, ты горько заблуждаешься. Нет никакой внешней Реальности. Нет пути вовне. Есть только то, что ты видишь вокруг. Тебе следует отвергнуть эти пустые фантазии, приносящие одну лишь боль. В конце концов ты поймешь, как ошибался, отвергая истинную природу вещей, истинную реальность. Есть только Ад, и он пребудет вовеки. И все останется так, как сейчас.

Нет, Чей, горячо возражал он. В эту минуту мы — всего лишь фрагменты кода. Мы — призраки в вычислительном субстрате. Мы и реальны, и нереальны в одно и то же время. Не забывай об этом. Да, сейчас мы существуем здесь, но есть ведь и другая жизнь, и мы вернемся к ней, когда снова обретем наши тела там, в базовой Реальности.

В базовой Реальности? Прин, да ты что, совсем тронулся? Если так, то мы получаемся круглыми идиотами. Как вообще мы вообразили, будто нам под силу тут хоть что-то полезное сделать? И еще большими дураками были мы, наивно рассчитывая смыться отсюда незамеченными. Из этого мерзкого, ужасного, тошнотворного места. Теперь мы обитаем здесь. И даже если до этого у нас и была жизнь иная, лучше принять теперешнее существование как данность. Смирись, и оно перестанет так тебя страшить. Это и есть единственная Реальность. То, что ты видишь, чувствуешь и обоняешь. Чей повела вокруг правым хоботком, и краешек его почти коснулся полуразложившегося личика юной девушки, насаженной на один из кольев над ними. Глаза девушки вытекли, и теперь пустые глазницы слепо взирали на прячущихся внизу странников. Да, без сомнения, это ужасное место. Очень ужасное. Нестерпимо ужасное. Она поглядела на товарища почти с вызовом. Но зачем же уродовать его еще сильнее лживой надеждой? А?

Прин ласково погладил ее уцелевшим хоботком и нежно обернул его вокруг обоих ее хоботков.

Чейелезе Хифорнсдоухтир, если тебе что-то и лжет, так это твое собственное отчаяние. Кровавые врата этой долины распахнутся через час, выпуская тех, кто пожелал на полдня окунуться в Преисподнюю, дабы потом острее наслаждаться радостями Реальной жизни. Мы сможем уйти вместе с ними. Сможем! Мы найдем выход. Мы вернемся, вырвемся из этой жуткой юдоли мук, возвратимся домой и поведаем всем, что видели и что пережили здесь. Мы расскажем правду. Мы бросим ее в лица тем, кто не захочет слушать. Мы распространим эти сведения в Реальности, чтобы причинить хозяевам этой лавки кошмаров столько вреда, сколько можно нанести умом и добротой. Все, что тебя окружает, вся эта мерзость — она не существовала испокон веков, но была сконструирована. Ее можно уничтожить. Мы поможем ее разрушить, мы положим этому начало. Это в наших силах, и мы так и сделаем. Но я не уйду без тебя, я не брошу тебя здесь. Мы уйдем вместе или не уйдем вообще. Еще немного осталось, любовь моя, собери последние силы! Останься со мной. Иди со мной. Бежим вместе. Помоги мне спасти тебя и себя! Он прижал ее к груди и стиснул в объятиях так крепко, как только мог.

Смотри-ка, пожиратели костей идут, сказала она безразличным тоном, глядя через его плечо.

Он отпустил ее и взглянул поверх разлагающихся останков на тропинку, ведущую по склону холма к их импровизированному убежищу. Она не ошиблась. Отряд, насчитывавший примерно полдюжины остеофагов, приближался к рогатке. Эти специализированные демоны сновали туда-сюда по долине, снимая полусгнившие тела с рогатки и волоча их через полосы утыканных крючьями и кольями препятствий прочь, чтобы пожрать уже порядком протухшее мясо и сгрызть кости павших в какой-нибудь из бесчисленных войн внутри Ада или же просто вздернутых сюда в порядке наказания. Души тех, кого они пожирали, воплощались в новых, относительно целых, хотя, как правило, и не до конца восстановленных телах, чтобы и в новой инкарнации как следует помнить всю боль и ужас некогда избранной для них пытки. Как и большинство демонов павулианского Ада, пожиратели костей напоминали хищных зверей из эволюционного прошлого павулианской расы. Те, кто сейчас спускался по склону холма, приближаясь к укрытию, выглядели почти как те твари, что некогда, миллионы лет назад, охотились за предками Прина и Чей, но были куда сильнее — четвероногие, вдвое больше обычного павулианца, с большими глазами навыкате и двумя более мускулистыми эквивалентами павулианских хоботов, свисавшими всем напоказ из уголков оснащенной массивными всесокрушающими челюстями пасти. Последняя черта также была присуща многим демонам.

Шкуры демонов были испещрены желтыми и ярко-красными полосами, они блестели, точно лакированные, и поскольку цвета эти, равно как и хоботы, никогда не встречались у обычных животных, у наблюдателя могло остаться жутковатое впечатление, что этих тварей выдумал и размалевал ребенок. Они вперевалку перемещались от одного утыканного иглами, крючками и колючками барьера к другому, снимая с него хоботами наколотые тела и при необходимости перекусывая их зловещего вида клыками длиной почти в пол-хобота. Они ворчали и пихали друг друга, доискиваясь самых вкусных кусков плоти, высасывая мозговые кости, но чаще раздосадованно швыряли гниющие останки назад, сваливая в кривобокие костяные тележки, которые тащили за ними по долине слуги — павулиане с отрезанными хоботами и выколотыми глазами.

Гляди, вот они идут, сказала Чей глухо. Они найдут нас и убьют. Еще раз. Или съедят, но не до конца, и бросят нас тут умирать. Или вздернут нас на одну из рогаток и вернутся попозже, или просто переломают нам ноги и бросят в тележку, чтобы отвезти старшим демонам на более утонченные и ужасные пытки.

Прин смотрел на неотвратимо приближавшуюся шеренгу демонов, изуродованных павулианцев и огромных костяных тележек. На какое-то время он потерял способность здраво рассуждать. Немедленного решения все равно не было, так что он не мешал Чей бормотать своеобычную чушь, надеясь, что она наконец выговорится, но этого не случилось. Напротив, слова ее жалили ему уши и заползали прямо в мозг, наполняя тем самым бессильным отчаянием, какое он так долго сдерживал и которым не мог поделиться с ней в вечном страхе, что оно накроет с головой их обоих.

Отряд пожирателей и их подручных приближался. Они подошли уже достаточно близко, чтобы беглецам были слышны грохочущий треск костей под массивными челюстями и жалобные стоны понукаемых бичами павулианцев.

Он обернулся и посмотрел в противоположном направлении — в сторону мельницы.

Тонкий ручеек крови, вытекавший из бассейна, начал тихо, без брызг и плеска, понемногу поворачивать гигантское скрипучее колесо. Мельница заработала!

Портал, которым управляют механизмы мельницы, вскоре должен открыться. А за ним будет и путь наружу. Прочь из Ада.

Чей, взгляни!

Прин тронул ее хоботком, чтобы она отвела наконец взгляд от пожирателей костей и вместе с ним посмотрела на мельницу.

Да вижу я, вижу. Еще одна летающая машина смерти...

Он сперва не понял, о чем она говорит, но потом увидел, как на фоне темно-серых, не ведающих покоя облаков движется какой-то объект — тоже серый, но более светлого оттенка.

Я про мельницу говорил — она заработала! А флайер, наверное, прилетел за теми, кто должен выйти наружу! Мы спасены! Ты разве не видишь? Не видишь?

Он заставил ее снова повернуться к нему лицом, нежно обвил ее хобот своим.

Это наш единственный шанс на спасение, Чей. Соберись же. Мы можем! Мы наконец выберемся отсюда!

Он осторожно коснулся усаженных шипами веревочных ожерелий, которые они оба носили на шеях. Сперва того, что принадлежало ей, затем своего собственного.

У нас есть для этого средства, Чей. Наши счастливые билеты, наши маленькие ядрышки спасительного кода в ореховых скорлупках. Мы принесли их с собой, помнишь? Помнишь? Они не одевали их на нас! Это наш шанс. Мы должны приготовиться. Собрать все силы.

Ты дурак, Прин. У нас ничего нет. Ни-че-го. Они найдут нас и отправят к Супервайзерам. К тем, кто управляет машинами смерти.

Флайер напоминал огромного жука, яростно машущего полупрозрачными радужными крыльями так, что движения эти сливались в сплошное марево. Он приближался к мельнице. Выдвижные лапы жука раскорячивались, он готовился сесть на заблаговременно расчищенный участок земли рядом с постройкой.

Нет, Чей, любимая, это ты ошибаешься. Нам суждено вырваться отсюда. Ты пойдешь со мной. Возьмись за эту отвратительную веревку. За шип. Вот за этот, прямо здесь торчит, видишь? Здесь. Держи его. Крепко. Нашарила?

Он заставил ее стиснуть двумя все еще прекрасными, неповрежденными хоботопальцами шипоконтроллер.

Нашла.

По моей команде толкни его как можно сильнее. Поняла?

Да поняла я, поняла. Ты что, за дуру меня держишь?

Нет. Только по моей команде. Ясно? Мы обретем личины демонов, и даже сами демоны нас не узнают. И у нас будет вся их физическая мощь. Эффект будет недолгим, но нам хватит и этого времени, чтобы выскользнуть через врата.

Исполинский жукообразный флайер приземлился у мельницы. Пара демонов, один в желтую полоску, а другой в черную, выскочили из здания и подбежали встретить новоприбывших. Фюзеляж флайера был всего лишь вполовину меньше самой мельницы. Низкий, удлиненный, лоснящийся. Крылья сложились и убрались в панцирь. Рев, исходивший от машины, понемногу стих, наружу выбралась небольшая группа немало перепуганных, дрожащих в своей грубой одежде туристов-павулианцев. Их сопровождали, ухмыляясь и перебрасываясь шуточками, демоны-гиды.

Павулианцы носили одежду — и это явственно отличало их от всех узников Ада. В Аду все пытаемые были полностью обнажены. Всякий, кто пытался прикрыть наготу, получал лишь дополнительное взыскание за то, что посмел приписать себе хоть какую-то степень контроля за своими муками. Восьмерка павулианцев, высадившихся из флайера, отличалась от обреченных вокруг и еще в одном отношении: их тела были целы, не носили никаких видимых следов травм или пыток, на них не было воспаленных ран или отметин болезни. Павулианские туристы выглядели хорошо откормленными, и полагалось им вроде как быть довольными, но даже с такого расстояния Прин без труда различал сквозившее в их движениях отчаяние и на лицах — явственное облегчение от того, что наконец приходит час покинуть обитель зла. Но некоторым это чувство могло принести и ложную надежду. Для них предупредительный экскурсионный тур по Преисподней, программа которого была разработана с целью вернуть туристам полноту здоровых ощущений обычного бытия, только начинался. Для них это было лишь преддверие Ада, первая гнусная уловка в бесконечном ряду обманных уловок, потому что они не покинут Преисподнюю, но останутся здесь навеки и претерпят такие же муки.

Насколько помнил Прин, утверждение это относилось по крайней мере к одному туристу. Оставшиеся члены группы будут столь глубоко поражены тем, что довелось им повидать в Аду, и так очевидно беспомощны перед безжалостными, хищными, неумолимыми демонами охраны, что в скором времени соберутся вместе там, в базовой Реальности, точно связанные одной нитью, чтобы обсудить с такими же пришибленными и униженными пережитым ужасом товарищами детали путешествия и завязать странную, извращенную дружбу — какой бы пропастью ни были разделены их подлинные личности, жизненные обстоятельства и биографии. Знать, что один из них, временный знакомый, спутник и даже приятель, никогда не вернется назад, означало располагать наиболее весомым свидетельством всего пережитого. Многим удавалось мало-помалу убедить себя, что несчастливцы, виденные на той жуткой экскурсии, относятся совсем к другому сорту существ (тем более что разрушение личности узников в некоторых случаях заходило так далеко, что их трудно было отличить даже не от недоразвитых павулианцев, а от обыкновенных животных). Но увидеть одного из попутчиков своей группы перед лицом его самых страшных кошмаров, обреченного на вечные муки в то самое мгновение, как он собирался вернуться к своей обычной жизни в реальном мире, — о, это было незабываемо. Моральный урок — конечная цель тура — запечатлевался в сознании так, что его оттуда ничем нельзя было стереть.

Они готовы пройти через портал, любимая. Нам пора. Прин осмотрелся и с беспокойством обнаружил, что один из пожирателей подкрался совсем близко.

Он рассчитывал подойти к мельнице поближе перед тем, как начать превращение, но выхода не было.

Толкни шип вот в эту сторону, дорогая. Чей, сейчас.

И ты все еще пытаешься меня убедить... Но я прозреваю беспощадную истину, стоящую за лживой надеждой.

Чей, у нас нет времени! Я не могу сделать это за тебя, эта штука среагирует только на прикосновение носителя! Толкни этот чертов шип!

Я не могу. Я лучше нажму на него, ладно? Смотри. Она вздрогнула от боли: шип вошел глубже в шею, а другой конец оцарапал кончик хоботопальца.

Прин задержал дыхание. Он досадовал, что оно стало таким частым и громким... но пожиратель был уже рядом, его массивная башка повернулась в их сторону, жуткие глазки заходили туда-сюда, взгляд побродил по кошмарной местности и начал фокусироваться на них...

Вот дерьмо!!! Ладно...

Прин перевел шип в нужное положение, активируя последовательность команд контрабандного кода, символизируемых им. В то же мгновение он превратился в одного из ухмыляющихся демонов — да не в кого попало, а в представителя самой крупной и устрашающей их разновидности, гигантского шестиногого хищника, в базовой Реальности давно уже вымершего. Хобота у зверя не было, но передние конечности, заканчивавшиеся набором ловких пальцев в форме трилистника, оказались более чем вдвое длиннее его. Рационализированные протоколы Адского мироустройства тут же пропорционально подверстали унизанную телами рогатку под его физические размеры, и он взвалил ее на широкую желто-зеленую полосатую спину, как некое великанское оружие. Чей, внезапно показавшаяся очень маленькой, пряталась за его ногой. От страха она обмочилась, обделалась и свернулась в тугой комочек. Он поднял ее передней конечностью, как это многократно делали на его глазах демоны, и, огласив округу жутким воплем, скинул рогатку со спины. Та завалилась на одну сторону и раскололась, тела и останки градом посыпались оземь. Раздался чей-то жалобный писк: одна из тележек, перевозивших тела, оказалась как раз на пути рогатки, и полетевшие наземь тела опрокинули грубую фуру; падая, рогатка проткнула одним из своих кольев ногу павулианца, тащившего тележку, и пригвоздила несчастное создание к земле. Пожиратель костей, подозрительно зыркавший в их сторону за миг до трансформации, попятился, его уши встали торчком, а все тело изогнулось в позе, выражавшей что-то среднее между удивлением и ужасом. Прин оскалился, и тварь отступила еще на полшага. Напарники пожирателя тоже остановились и теперь молча наблюдали за происходящим. У них было два варианта действий — либо подождать и посмотреть, как обернется дело, чтобы потом присоединиться к пиршеству победителя, бравируя мнимой храбростью (оставь и мне кое-что!), или же сделать вид, что к ним это не имеет никакого отношения. Прин тряхнул Чей, которая окончательно впала в беспамятство, и проревел, указывая на нее пожирателю:

— Она моя, я ее первый нашел!

Пожиратель моргнул, потом огляделся кругом, проверяя, чем заняты остальные члены отряда. Никто, конечно же, не проявлял особого желания присоединиться к нему и усмирить незваного пришельца. Тварь опустила морду и нерешительно поскребла землю лапой, втянув когти.

— Ну так забирай, — недовольно проворчало существо, но в его голосе не было уверенности. — Мы ее тебе дарим. У нас и так полно таких, всяких.

Тварь передернула плечами, опустила морду еще ниже, притворяясь, что обнюхивает расчищенный лапой клочок земли. По всей вероятности, дальше тянуть сцену смысла не было.

Прин снова оскалился, прижал Чей к брюху и направился вниз по склону холма, мимо скелетов, с которых уже отпало мясо, и увешанных ломтями гниющей плоти кольев. Он прошлепал по темному кровяному потоку и выбрался на берег, срезав путь к мельнице по диагонали. Прилетевшие в жукофлайере туристы уже зашли внутрь. Жук уже закрыл утробу и убрал крылья. Прин прошел достаточно близко, чтобы заметить суетившихся в фасеточных глазах демонов. Пилоты, наверное, подумал он, управляют куском кода, который с равным успехом может держаться в воздухе за счет заколдованного оперения или магической наковальни.

Он начал взбираться по противоположному склону, направляясь к мельнице.

ПЯТЬ

Бытует мнение, что у засыпания, потери сознания и, следовательно, пробуждения много промежуточных уровней. В плену восхитительного спокойного дурмана, лежа в тепле и неге, как младенец, которого заботливо спеленали няньки, но не так, как он, а обхватив себя руками и свернувшись калачиком, было так легко и приятно выискивать в рыжеватой темноте за тесно сомкнутыми веками пути, ведущие за пределы возможного и назад.

Подчас удается заснуть почти сразу: тогда на это уходят считанные минуты. Но так же легко и проснуться: вздрогнуть от неожиданности, мотнуть головой и соскользнуть обратно в явь, где прошло лишь краткое мгновение. Иногда заранее известно, сколько сна ты можешь себе позволить, от нескольких минут до получаса и более; знание это делает промежутки забытья краткими, как бы регулирует их длительность. Случается и классический глубокий сон, именно о нем обычно говорят, желая спокойной ночи; к некоторым он рано или поздно приходит, какие бы посторонние обстоятельства ни вмешивались в распорядок дня — от сдвига внутренних часов из-за ночной вахты до наркотического опьянения и неприятно яркого уличного света.

В руках врачей или после жестокого удара по голове, после которого и собственное-то имя едва припоминается, можно испытать и состояние глубокой потери сознания. Людям случается впадать в кому, некоторые соскальзывают в эту пропасть постепенно — странное же это, должно быть, ощущение! Впрочем, за последние несколько столетий такие случаи стали редкостью, как и состояние псевдосна при полетах в глубоком космосе, когда замороженных пассажиров, чьи тела едва удерживают дыхание жизни, на несколько лет или даже десятилетий погружают в беспробудный мертвый сон без сновидений, называемый гибернацией, а потом возвращают к обычному существованию в конечном пункте полета. Находились у таких путешественников и отважные товарищи по несчастью, которые рисковали пройти через подобную процедуру дома, ожидая, пока медицина отыщет средство борьбы с их неизлечимой болезнью. Ей подумалось, что пробуждение после такого забытья должно сопровождаться еще более странными переживаниями.

Она ощутила настойчивое желание двигаться, перевернуться с боку на бок в постели, словно отлежала одну сторону тела.

Все ее тело, однако, казалось очень легким, почти невесомым.

Стоило ей поймать себя на такой мысли, как оно постепенно, практически незаметно, сделалось тяжелей и обрело привычный вес.

Она испустила долгий вздох облегчения и повернулась на другой бок, все еще не решаясь открыть глаза. У нее было странное чувство, что место это совсем не похоже на все, где ей привычно находиться. Но ее это как-то не заботило.

Обычно, очутившись в подобной ситуации, она чувствовала себя немного не в своей тарелке, а иногда и совсем скверно, но не сейчас. Откуда-то ей стало известно, что место, где она очутилась, безопасно, что о ней тут позаботятся и не обидят.

Ей было хорошо. Очень хорошо. Нет, на самом деле.

Она покрутила в голове эту мысль. Ей пришлось признать, что она никогда еще не чувствовала себя настолько хорошо, такой счастливой, в такой безопасности. Она почувствовала, что непроизвольно хмурится. Да ладно, сказала она себе, не может такого быть. Наверняка со мной такое уже случалось прежде. К некоторому раздражению, она едва сумела припомнить, когда же такое было. Наверное, еще на руках мамы, в далеком детстве. Совсем младенцем.

Она понимала, что, стоит вполне проснуться, она вспомнит все как следует. Но в то время как одна часть ее сознания хотела проснуться, доискаться ответа на этот вопрос и все как-то разложить по полочкам, другой ничего не хотелось, кроме самых простых занятий: лежать тут, плавать на волнах подступающего и отступающего сна и лениво припоминать, когда же она в последний раз была так счастлива и беззаботна. Это ощущение ей было хорошо знакомо. Каждое утро, прежде чем проснуться и встать лицом к лицу с реальностью и обязанностями, какие та на нее возлагала, она переживала нечто подобное. Если везло, ей и вправду удавалось выспаться, как дитяти: спокойным, глубоким сном, куда ничто постороннее не врывалось. Но потом ей приходилось проснуться, хотела она того или нет. И на нее разом наваливались вся тяжесть повседневности, все давние обиды, вся жестокость, с которой она сталкивалась, все несправедливое обхождение, которого, так сказать, удостаивалась. Обыкновенно одна только мысль обо всех этих неприятностях бесцеремонно стягивала с ее разума флер счастья и легкости.

Она снова вздохнула. Глубоко, всей грудью вдохнула воздух и почти сразу выдохнула, с горечью провожая безвозвратно ускользающую дрему.

Одеяло, которым ее укрыли, оказалось неправдоподобно мягким и легким, почти неощутимым. Оно обернулось вокруг ее обнаженного тела, когда она завершила выдох и потянулась под этим теплым покровом. Даже Господу, наверное, не доводилось так нежиться.

И тут у нее перехватило дух. В голове возникло видение чего-то ужасного, чье-то лицо, вызвавшее в ней непреодолимый страх.

Прежде чем она успела вполне осознать, что это такое, оно исчезло без следа. Гнев, страх и горечь растаяли, как дым.

Чего бы она мгновением раньше ни опасалась, теперь это не представляло никакой угрозы. Отлично, только и подумала она.

Теперь-то и вправду пора вставать, сказала она себе.

Она приоткрыла глаза и обнаружила, что лежит на белых прохладных простынях, разметавшись по широченной кровати, в большой комнате с высокими окнами. Окна были распахнуты, но прикрыты белыми, тонкими, полупрозрачными занавесками. Потолок тоже располагался очень высоко. Теплый, напоенный цветочными ароматами ветерок гулял по комнате. Сквозь ткань занавесок и щелки меж оконных створок слабо просвечивало солнце.

В изножье она заметила нечто вроде слабо посверкивавшего расплывчатого облачка. Под ее взглядом облачко сделалось плотнее, и из него выплыло слово СИМУЛЯЦИЯ.

Симуляция?

Она села на постели, поморгала и протерла глаза. Потом снова огляделась кругом. Теперь изображение комнаты на сетчатке обрело четкость. Комната выглядела абсолютно, совершенно реальной. Но комната ее больше не интересовала.

Она внимательнее вгляделась в то, что промелькнуло перед ней, когда мгновением раньше она подняла руки и ладони к глазам. У нее глуповато раскрылся рот и отвисла челюсть.

Она очень медленно повторила это движение. Поднесла руки так близко к лицу, как только сумела. Повернула их тыльной стороной к глазам, осмотрела еще и еще раз. Потом перешла к ладоням и запястьям. Не удовлетворившись этим, скосила глаза, исследуя щеки и груди.

Откинувшись на постели, она подтянулась к изголовью, оперлась о него спиной, отбросила одеяло и уставилась на свое обнаженное тело.

Она снова подняла руки к лицу и пристально осмотрела каждую фалангу каждого пальца. Исследовала ногти, поднося их к глазам все ближе и пытаясь разглядеть то, что всегда было маленьким, но тем не менее доступным невооруженному глазу.

Наконец она оставила это занятие. Теперь ее взгляд стал блуждающим.

Она соскочила с постели — слово СИМУЛЯЦИЯ оставалось на прежнем месте, но она могла видеть его боковым зрением.

Между двух высоких узких окон, полуприкрытых вяло колыхавшимися занавесями, стояло зеркало в полный рост. Она подбежала к нему и уставилась на свое отражение.

И на лице тоже ни следа.

Она осмотрела свое тело.

Во-первых, кожа была неправильного цвета. Не цвета дымоходной сажи, а... она понятия не имела, как правильно называется этот оттенок. Грязно-золотой? Цвет речного ила? Оттенок солнечного заката, каким он виден через слой загрязненного выхлопами воздуха?

Это уже было скверно, однако худшее ожидало ее впереди.

— Мать вашу перемать, где мои инталии[84]? — сказал кто-то. Спустя миг она сообразила, что это был ее собственный голос.

Она смотрела на красивую обнаженную светлокожую девушку, стоявшую прямо перед ней. На теле девушки не было ни одной татуировки, а вокруг ступней крутилось слово СИМУЛЯЦИЯ.

Девушка была чем-то похожа на нее. Может быть, телосложением и костной структурой. Но и они были, в целом, вполне обычны.

Лишенная татуировок кожа была красновато-золотого оттенка. Неправильного оттенка. То же относилось и к волосам: слишком длинным, слишком темным.

СИМУЛЯЦИЯ, настаивало слово. Она стукнула кулаком по раме зеркала, испытав положенную тупую боль, и со свистом выдохнула теплый ароматный воздух сквозь крепко сжатые зубы. На зубах, между прочим, тоже не было отметин. И на белках глаз. Они вообще были какие-то не такие: чересчур безупречные в своей белизне.

От удара зеркало слегка покачнулось. Стекло, рама и подставка передвинулись на пару миллиметров по деревянному полу, отполированному до столь же зеркального блеска. От этого угол, под которым она видела своего двойника, чуть-чуть изменился.

— Так-так-так, — пробормотала она, погрозила кому-то кулаком, подбежала к ближнему окну и, отодвинув занавеску, выглянула наружу.

Она выглядывала с окаймленного балюстрадой балкона второго этажа.

Перед ней расстилался залитый солнцем пейзаж — элегантно подстриженные зеленые и синие деревья, бледно-желтые и зеленоватые травы, чуть дальше — слегка затуманенные лесистые холмы, а еще дальше — терявшиеся в синеватой дымке горы. Высочайшие из пиков сверкали снежной белизной.

С одной стороны от нее текла речка, переливаясь и сверкая в лучах желтовато-белого солнца; на лужке мирно паслось стало низкорослых животных, покрытых темной шерстью.

Некоторое время она пристально рассматривала открывшуюся картину. Затем сделала шаг назад, поймала занавесь за бахрому и сгребла ее низ в охапку. Поднесла к глазам и внимательно исследовала ткань, поражаясь почти микроскопической точности плетения. За ее спиной были другие окна, как открытые, так и забранные ставнями, и она видела, как множатся в них ее отражения. Она тряхнула головой, испытав непередаваемо странное ощущение, когда в движение пришли густые длинные пряди волос.

Она вышла на балкон, опустилась на колено и провела двумя собранными в щепоть пальцами по широким перилам из красноватого камня. Кончики пальцев ощутили шероховатость песчаника. Когда она отняла пальцы и потерла ими друг о друга, это ощущение частично сохранилось. Она поднесла пальцы к ноздрям и обнюхала. Они пахли камнем.

Но...

СИМУЛЯЦИЯ, настаивало слово.

Она еще раз глубоко вздохнула, теперь скорей разочарованно, и воззрилась в небеса. Маленькие пушистые белые облачка плыли по небосклону.

Она уже бывала в симуляциях, погружалась в виртуальные среды. Но для этого приходилось частично одурманивать себя специальными химическими препаратами и домысливать мелкие детали. Ничего столь неправдоподобно реалистичного она прежде не видела. Симуляторы, где ей повезло побывать, напоминали не реальность, а цветной сон, временами имитация представлялась вполне убедительной, но стоило неосторожно отвести взгляд — и картинка распадалась на пиксели, зерна, фракталы и черт знает что еще. Все эти недочеты, несообразности, торчащие наружу хвосты было оскорбительно легко обнаружить. Но то, что она созерцала — слышала, обоняла, воспринимала всеми чувствами — сейчас, казалось невероятно, непререкаемо реальным. Ей на миг стало плохо от осознания этого факта — голову тошнотно повело. Но зрение прояснилось, прежде чем она пошатнулась и начала бы оседать на пол.

И все же она знала: что-то не так. Небо слишком синее, солнечный свет слишком золотистый, размывание заднего плана — холмов и гор — недостаточно точно воспроизводило реальный пейзаж ее родной планеты; она чувствовала себя в точности так, как должна была, ощущала себя собой... но это тело без отметин и татуировок, безупречное, совершенное, заставляло ее чувствовать себя более нагой, чем когда бы то ни было в жизни. Никаких инталий. Никаких татуировок. Вообще ни одной отметины на всем теле. Это и было самым очевидным указанием на то, что все вокруг нереально.

Было и второе указание: это слово, подсвеченное красным, парившее на краю поля зрения. СИМУЛЯЦИЯ. Ну что ж, если тебе и нужны были какие-то доказательства — вот они, подумала она.

Не решаясь уйти с балкона, она снова обвела взглядом все вокруг, насколько хватало глаз. На что похоже это здание? Просто большой, хотя и богато украшенный дом из красного песчаника со множеством высоких окон; несколько башенок и эркеров, усыпанная мелкой галькой круговая дорожка. Внимательно прислушавшись и задержав дыхание, она услышала звуки — то, что могло быть шумом ветра в кронах ближайших деревьев, высокими жалобными криками птиц и слабым мычанием стада маленьких черношерстных животных, что паслись на дальнем лугу.

Она наконец вернулась в спальню и какое-то время просто стояла, наслаждаясь тишиной.

— Ну ладно, это симуляция, — сказала она в пространство, прочистив горло. — А тут вообще есть с кем поговорить?

Ответа не последовало. Она набрала воздуху в грудь, готовясь продолжить монолог, но тут кто-то негромко постучал в одну из широких деревянных дверей комнаты.

— Кто там? — крикнула она.

— Мое имя Сенсия, — сказал голос из-за двери. Приятный женский голос. Ей показалось, что женщина эта уже в возрасте... и улыбается. У нее была когда-то любимая тетушка, голос которой звучал в точности так же. Конечно, тетушка не умела говорить так чисто и красиво.

— Ой, погодите секундочку, — она представила себя одетой в простое длинное белое платье. Ничего не случилось. Она оставалась обнаженной.

Однако у двери возникло что-то вроде высокого деревянного одежного шкафа. Она метнулась к нему и распахнула дверцы, сама себе удивляясь. Это же симулятор. Она даже выглядит не так, как всегда, к тому же она никогда особенно не следила за своей физической формой — а с чего бы Инталиям об этом переживать? Ей на миг стало весело и почти сразу же — грустно.

Все же без татуировок она чувствовала себя непривычно голой и, кроме того, подозревала, что обязана соответствовать внутреннему распорядку этой симуляции: все вокруг выглядело очень изысканным и дорогим.

В гардеробном шкафчике нашлось несколько великолепных, но, пожалуй, слишком цветастых платьев. Она выбрала простое темно-синее, походившее скорей на халат. Судя по тактильным ощущениям, платье было сделано из того же материала, что и необыкновенно мягкое одеяло, которым она прежде укрывалась. Она подбежала к двери, на миг остановилась, чтобы снова прочистить горло, одернула платье и повернула ручку.

— Здравствуйте, — вежливо сказала начинавшая стариться женщина снаружи.

Женщина выглядела как-то простовато, но излучала доброту и радушие. За спиной гостьи она увидела просторный зал со множеством дверей по одну сторону и балюстрад, выходивших еще в какой-то зал второго уровня, по другую.

— Я могу войти?

У женщины оказались стянутые узлом седоватые волосы и лучистые зеленые глаза. На гостье был простой темный костюм без украшений.

— Д-да, конечно, — ответила она.

Сенсия огляделась и хлопнула в ладоши (руки казались слабыми и хрупкими).

— Пойдем посидим снаружи? Я закажу напитки.

Совместными усилиями они перетащили пару тяжелых парчовых стульев на самый большой балкон и с облегчением уселись там.

Она поймала себя на мысли: Ее глаза широко открыты, а она ведь смотрит на солнце. Настоящий человек уже давно бы прищурился, нет?

На балконном выступе затеяли свару две синих птички: они то и дело налетали друг на друга, шумно чирикая, вспархивая с балкона, сталкиваясь в воздухе и снова опускаясь.

Сенсия тепло усмехнулась и снова хлопнула в ладоши.

— Итак, — начала гостья, — мы в симуляции.

— Я уже догадалась, — ответила она. Действительно, слово это было, казалось, оттиснуто на ногах сидевшей напротив женщины.

— Это можно убрать, — сказала Сенсия. Слово исчезло. Конечно, она отдавала себе отчет, что находится под чьим-то неустанным контролем — это же был сим. Но ей все равно стало страшновато. Сенсия подвинулась ближе и села прямо.

— Извините, если моя просьба покажется вам чуточку странной... но мне правда чертовски хочется узнать ваше имя.

Она непонимающе уставилась на собеседницу. Но тут же, как по команде, принялась вспоминать.

Мое имя?

— Ледедже Юбрек, — выпалила она с облегчением. Конечно же.

— Спасибо, — сказала Сенсия и поглядела вверх, где чирикали и дрались маленькие птицы. Шум прекратился. В следующую секунду птички слетели вниз, уселись на один из пальцев Сенсии и разлетелись в противоположных направлениях.

— Откуда вы?

И еще одна почти неощутимая задержка мысли.

— Э-э... из свиты Вепперса, — сказала она.

Вепперс. Как странно — думать о нем без страха, точно все это случилось с ней в другой жизни, куда она не обязана возвращаться.

Она продолжала думать о нем, вертела эту мысль так и сяк, но страх все не приходил. Она попыталась вспомнить, что же такое с ней происходило, прежде чем она очутилась в этом месте, и не смогла. Как если бы значительная часть ее личности оставалась скрытой, засекреченной.

— Я родилась в Убруатере и выросла в главном доме поместья Эсперсиум, — доложила она Сенсии. — Впоследствии я преимущественно жила в Убруатере и Эсперсиуме, но бывала и в других местах, куда Вепперсу было угодно меня отвезти.

Сенсия покивала, глядя вдаль.

— Ага! — сказала она и выпрямилась.

По губам женщины скользнула улыбка.

— Убруатер. Сичульт. Система Квайн. Рупринское скопление. Рукав 1-1, окраинная приверхушечная зона.

Ледедже узнала слово «Квайн» — то было имя Солнца, которым предпочитали пользоваться остальные обитатели Галактики. Ей случалось слышать и термин «Рупринское скопление». Но что может означать «Рукав 1-1, окраинная приверхушечная зона», она не имела никакого представления.

— Что это за место? — поинтересовалась она, когда из комнаты выплыл маленький лоток для напитков странной, утончавшейся книзу формы; на лотке стояли бокалы и кувшинчик с бледно-зеленой жидкостью, в котором плавали кусочки льда.

После этого устройство застыло между стульев, так что теперь его можно было использовать как стол.

Сенсия разлила напиток по бокалам.

— Если быть точной, — сказала она медленно, снова откинувшись на спинку стула и потягивая свой напиток, — вы находитесь в узловом вычислительном субстрате всесистемника Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях, который сейчас перемещается по Лиавитцианскому Пузырю и находится в области, называемой Вращательное Ухо Бога.

Ледедже поняла не все из услышанного, но постаралась внимательно обдумать слова Сенсии.

— Всесистемника? — уточнила она. — Это какое-то устройство? Вроде Колеса?

Ожидая ответа, она пригубила напиток. Бледно-зеленая жидкость была сладковатого вкуса и, насколько она могла определить, не содержала алкоголя.

Сенсия неуверенно улыбнулась.

— Колеса?

— Ну, вы же знаете. Колеса, — повторила Ледедже, на сей раз внимательно следя за реакцией собеседницы. То, что она списала было на случайное непонимание, могло свидетельствовать о чем-то большем.

Как может эта женщина не знать, что такое Колесо?

Лицо Сенсии наконец прояснилось.

— Ах, Колесо! Ну да, разумеется. Это такая особенная штука, вы еще пишете ее с большой буквы К. Да-да, разумеется. Я должна была догадаться. — Она снова уставилась вдаль, чем-то разочарованная. — О да, это поистине восхитительное устройство...

Она покачала головой.

— Нет. Нет, всесистемник гораздо больше Колеса. Это корабль класса «Плита», его длина составляет около сотни километров, считая от края до края внешнего силового поля, а высота — около четырех кликов, если учитывать только корпус без разнообразных надстроек. Он весит около шести триллионов тонн, хотя точное определение его массы представляется затруднительным — в двигателях сосредоточено значительное количество экзоматерии. На борту сейчас находится примерно двести миллионов человек.

Она слегка улыбнулась.

— Это не считая тех, кто погружен в виртуальные среды.

— Как, вы сказали, называется корабль?

— Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях, — передернула плечами Сенсия. — Собственно, мое имя является производным от имени самого корабля[85]. Я корабельный аватар.

Ледедже внезапно прошиб пот.

— Это похоже на имя корабля Культуры, — пробормотала она.

Сенсия пронзила ее взглядом. Вот теперь она, кажется, на самом деле удивилась.

— Помилуйте, сударыня, — сказала она полушутя. — Хотите сказать, вы даже не подозревали, что находитесь на борту корабля Культуры — более того, в самой Культуре? Я удивляюсь, что вы еще сравнительно спокойны. А где вы предполагали себя обнаружить?

Ледедже замялась. Она пыталась вспомнить, что делала перед тем, как проснуться здесь.

— Не знаю, — призналась она наконец. — Я никогда не была в симуляторе такой сложности. Я не думаю, что у нас вообще есть такие симы. Даже у Вепперса, наверное, нет.

Сенсия кивнула.

— Где я на самом деле? — спросила Ледедже.

— Что вы имеете в виду?

— Где сейчас мое физическое тело? Где я сама?

Сенсия снова пристально посмотрела на девушку и с непроницаемым выражением лица опустила бокал на паривший в воздухе лоток.

— О, — произнесла она. Потом округлила рот, выдохнула воздух и повертела головой, глядя в парк.

Спустя некоторое время она повернулась к Ледедже.

— Каково последнее доступное вам воспоминание? Перед тем, как вы пришли в себя здесь?

Ледедже покачала головой.

— Я не могу вспомнить. Я пыталась. Не могу.

— Ладно, не пробуйте больше. Судя по тому, что мне сейчас известно... воспоминание может быть болезненным.

Ледедже попыталась придумать ответную реплику, но не преуспела в этом. По спине вдруг пробежала дрожь страха. Болезненным? — подумала она. О чем, мать вашу, она говорит?

Сенсия глубоко вздохнула и начала:

— Позвольте мне прежде всего объяснить, что обыкновенно мне нет нужды спрашивать имя новоприбывшего. Но вы просто появились тут — возникли из ниоткуда. — Она покачала головой. — Такого просто не должно было случиться. Души, личностные копии, полные динамические реестры мозгопроцессов — называйте, как вам заблагорассудится... они всегда появляются здесь, имея какие-то сопроводительные данные. Не так было с вами.

Сенсия снова усмехнулась. У Ледедже появилось неприятное подспудное ощущение, что женщина прилагает существенные усилия, чтобы как-то ее обнадежить. В прошлом такое поведение собеседников никогда не предвещало ничего хорошего. Ледедже полагала, что эта примета сработает и здесь.

— Вы попросту материализовались в этой среде, девочка моя, — сказала ей Сенсия, — а такое односторонне-единомоментное чрезвычайное происшествие с опосредованно унаследованной историей запутанных состояний наши Разумы предпочитают называть смехотворно неожиданным. В довершение всего, у вас при себе нет никаких сопроводительных документов. Вообще никаких. Ни единой бумажки, выражаясь привычными вам категориями. Без ярлычков и акцизных марок. Без сопутствующих контекстных записей.

— Это необычно?

Сенсия рассмеялась неожиданно звучным и сильным хрипловатым смехом. Ледедже не удержалась и засмеялась тоже, презрев очевидную серьезность обсуждаемой темы.

— Не просто необычно, — отсмеявшись, ответила Сенсия. — Пока что мне не удалось отыскать ни единого прецедента за последние пятнадцать столетий — а все это время я была очень сильно загружена работой, уж поверьте... Откровенно говоря, мне самой сложно в это поверить, и даже сейчас, пока мы с вами беседуем, полчища моих копий, аватаров, аватоидов, агентов, разведчиков, поисковых зондов и даже примитивных поисковых запросов рыщут в архивах и справляются у всех встречных, не слыхал ли кто-нибудь о чем-то подобном. И покамест без всякого результата. Так-то.

— Поэтому вам пришлось спросить мое имя.

— Именно поэтому. Как корабельный Разум — а хотя бы и любой другой Разум или просто искусственный интеллект, — я связана чем-то вроде конституционного запрета ковыряться в вас, но мне пришлось немало поизворачиваться и прозондировать вас достаточно глубоко, чтобы создать подходящий телопрофиль. Я не хотела нанести вам дополнительную психологическую травму уже здесь, в Виртуальной Реальности.

Но получилось у вас это не слишком хорошо, подумала Ледедже. Моя кожа — негативный отпечаток настоящей... И где, блин, мои гребаные татуировки?

Сенсия продолжила:

— Я была вынуждена также считаться с необходимостью передачи языковых протоколов. Они разработаны Вовлеченными, но уже нашли широкое распространение в среде панчеловеческих рас, так что внедрить их в нужное место было довольно просто. Я без труда могла бы пойти дальше и узнать ваше имя, а равно и другие подробности вашей жизни, но это было бы уже бесцеремонным вторжением в вашу личность. Следуя правилам настолько древним и замшелым, что мне пришлось навести дополнительные справки относительно алгоритмов их применения, я провела то, что на более формальном языке называется немедленной оценкой посттравматического психопрофиля личности, подвергнутой экстренному переносу запутанных состояний.

Она опять усмехнулась.

— Какое бы чрезвычайное происшествие там, откуда вы прибыли сюда, ни повлекло за собой перемещение запутанных состояний, оно не отразилось на вашем безопасном переносе в Виртуальную Реальность.

Сенсия отпила из бокала и внимательно посмотрела на него, прежде чем поставить на лоток.

— Однако я обнаружила, что происшествие это, без сомнения, было достаточно болезненным, — сказала она быстро, стараясь не встречаться взглядом с Ледедже. — Я посчитала возможным изъять информацию о нем из памяти перенесенного сюда личностного слепка, отредактировав ее — на первое время. Эти сведения хранятся в надежном месте и могут быть предоставлены вам по первому вашему запросу, как только вы сочтете нужным. Как только подготовитесь и приведете себя в относительный порядок. Я хочу, чтобы вы знали.

Ледедже уставилась на нее.

— Вы что, на самом деле можете это сделать?

— Легко, по крайней мере с технической точки зрения, — оживилась Сенсия. — Ограничения носят исключительно морально-этический характер. Они образуют систему правил. Разумеется, все эти воспоминания вы получите назад. Только от вас зависит, когда вы пожелаете полностью синхронизироваться с собой... понимаете, о чем я? Хотя, если честно, я сомневаюсь, чтобы в этих воспоминаниях нашлось о чем жалеть.

Ледедже отчаянно пыталась вспомнить, что случилось перед тем, как она оказалась здесь. Она была в Эсперсиуме, гуляла по аллее среди деревьев и размышляла... о том, что пора бежать.

Гм, подумала она. А вот это уже интересно. Было ли это тем, что она не может теперь вспомнить? Побег? Неужели она наконец отыскала надежный, вепперсоустойчивый способ убраться подальше от этого ублюдка со всеми его деньгами, властью и влиянием? Перенос запутанных состояний — чем не метод?

Оставался другой вопрос: где ее подлинная личность?

Не говоря уж о том, почему она в состоянии вспомнить так мало, и что это за психологическая травма, о которой осторожно упомянула Сенсия?

Она осушила бокал и выпрямилась на стуле.

— Расскажите мне все без утайки, — потребовала она резко.

Сенсия покосилась на девушку. Женщина выглядела обеспокоенной, заинтересованной — и сочувствующей.

— Ледедже, — медленно, осторожно начала она, — прежде скажите мне вот что: считаете ли вы себя... э-э... психологически устойчивым человеком?

О черт, подумала Ледедже. Она еще помнила то далекое время — тогда она была еще совсем маленькой, — когда ее окружали исключительно любовь и забота, положенные привилегированным и особенным. Чувства эти далеко выходили за рамки того, что обычно дарят хорошие родители своим детям. Нет, что-то похожее присутствовало всегда — она ощущала себя в центре внимания, объектом беспрекословного уважения и всесторонней опеки. Но порой ей случалось подняться до понимания, что ей даровано не только все это, но даже большее. Прежде всего, она росла в большом красивом доме, бывшем частью великолепного, уникального в своей пышности поместья. Кроме того, она отличалась от всех остальных детей ее возраста столь же разительно, как и ее мать — от прочих обитателей усадьбы.

Так получилось, что она была рождена Инталией. Разумеется, она была человеком, и не просто человеком, а сичультианкой (она уже знала, что на свете есть люди разных сортов, но сичультиане молчаливо подразумевались лучшими из них). Но в каком-то смысле — больше, чем сичультианкой: Инталией. Все ее тело, вся кожа, каждый внутренний орган и вообще внешность были уникальны в своем роде.

Инталии напоминали обычных людей лишь издалека — общим силуэтом, или при таком плохом освещении, что и свои-то пальцы на руках с трудом различаешь. Стоило включить свет или выйти на солнце, как становилось понятно, как необыкновенны и загадочны эти создания. Каждый из Инталий был покрыт с головы до ног тем, что правильнее всего было называть врожденными татуировками. Такой была и Ледедже: все ее тело от рождения, с той самой первой минуты, когда ее только извлекли из материнской утробы, было испещрено замысловатыми узорами, закодированными на генетическом уровне в клетках ее кожи и всех органов тела.

Если точнее, то настоящие Инталии рождались с кожей белой, как чистейший снег, и эту особенность кодифицировало сичультианское судебное и административное законодательство, поскольку на белом фоне чернильно-темные узоры смотрелись выигрышнее. Сходными рисунками были покрыты их зубы и белки глаз, однако прозрачные ногтевые пластинки несли несколько отличный узор, почти скрывавший от взгляда отметины на коже пальцев под ними. Поры кожи тоже образовывали тщательно продуманный, неслучайный, упорядоченный рисунок. Даже ажурный орнамент капилляров отражал не прихоть своевольной наследственности, а тот же самый, сознательно разработанный, рисунок. Рассеките тело одного из Инталий и покопайтесь в его внутренностях — и увидите там почти аналогичные узоры, густо покрывающие поверхность жизненно важных органов, искусно сплетенный мотив, пронизавший почечные канальцы и стенки сердечных желудочков. Извлеките и отбелите кости — та же печать обнаружится на каждой частице скелета. Выкачайте из них костный мозг и расщепите — извивы орнамента уведут вас дальше в глубину естества. На всех мыслимых уровнях физического существования Инталии были отмечены печатью инаковости, разительно контрастировали с чистыми белыми листами — другими людьми. Так же несомненно было их отличие от тех, кто по каким-то соображениям захотел украсить татуировкой свои кожу и члены, но не родился с нею.

В течение последнего века, однако, участились случаи появления на свет Инталий с кожей темной, как ночь, а не белой, как свежевыпавший снег, а тела их покрывали узоры еще более замысловатые и при этом цветные, текучие, как ртуть, переливавшиеся красками ирризации и флуоресценции. На черной коже такие узоры, естественно, производили гораздо большее впечатление. Ледедже принадлежала к их числу, будучи наделена чрезвычайно сложными и прихотливыми узорами. На этом основании зиждилось ее самоощущение как человека из элиты элит.

Ее мать, чье бледное тело тоже украшали татуировки, но вполне обыкновенные, нанесенные химическими чернилами, заботилась о Ледедже и поддерживала в ней это чувство. Девочка очень гордилась своими татуировками и тем, что они были куда сложней, чем у мамы. Но и причудливо извивавшиеся узоры на материнской коже восхищали ее ничуть не меньше собственных.

И все-таки уже в раннем детстве, когда мама еще была больше чем в два раза выше ее, девочка видела, что хотя всю поверхность тела матери покрывают потрясающе красивые узоры, настоящие произведения искусства, ее собственное тело изукрашено даже прихотливей и затейливей, а татуировки нанесены точнее и шаг линий строже. Она отметила это про себя, но не стала задавать лишних вопросов, потому что ей было немного жалко маму. Она подумала, что, может быть, в один прекрасный день мама сбросит эту надоевшую кожу и облачится в новую, такую же красивую, как у нее самой. Ледедже твердо решила вырасти богатой и знаменитой, чтобы у них были деньги на такую пластику. И мечта эта заставила ее гордиться своими татуировками еще сильнее.

Когда она начала играть вместе с другими ползунками и более взрослыми детьми имения, их общество первоначально приводило ее в ужас. Они были самых разных цветов, у некоторых кожа оказалась совсем бледной и невзрачной, а у нее — идеально чистого оттенка. Ей показалось еще более интересным, что у других детей татуировок не было. Их кожа не носила ни малейших следов восхитительного, ошеломляюще сложного рисунка, который рос вместе с ней, как внутри, так и снаружи, постепенно изменялся и подстраивался под состояние организма.

Они же всегда считались с ее мнением, больше того — превозносили ее, чуть ли не обожествляли, во всех играх ставили в лучшую команду и выполняли все ее прихоти. Она стала их принцессой, королевой, да что там — богиней.

Но постепенно отношение окружающих к девочке переменилось. Она подозревала, что это мама приложила все усилия, чтобы скрыть от единственного ребенка унизительную истину, и, вполне возможно, поплатилась за это своим положением и влиянием среди обитателей поместья.

Правда состояла в том, что Инталии были не просто экзотическим подвидом людей. Они оказались одновременно большим и меньшим. Экстравагантными украшениями поместий и жемчужинами свит сильных мира сего, подобными ходячим и говорящим драгоценностям в оправе значимых общественных происшествий в высших эшелонах финансовой, политической и общественной власти. Почти во всех случаях так оно и было, но, кроме того, Инталии играли еще и роли военных трофеев, выступали эквивалентами захваченных знамен побежденных врагов, актов капитуляции, подписанных униженными и покоренными, голов редких зверей, добыть которых почел бы за честь любой охотник. Появление Инталии в семье служило грозным знамением бесчестия, упадка и стыда. Получить в своей семье такого татуированного ребенка мог только тот, кто задолжал столь много, что всех его накоплений, всех настоящих и будущих заработков, всей жизни не хватило бы, чтоб расплатиться с кредиторами. Эта норма пришла в сичультианское законодательство из старинных сводов кастовых законов той нации, что два века назад одержала победу в битве за право диктовать свои порядки объединенному миру. Если коммерческий долг не мог быть полностью выплачен и погашен в удовлетворявшие заимодавца сроки, а имущества или иных средств заемщика не хватало для того, чтобы расплатиться с ним, то кредитор мог потребовать нанесения татуировок на кого-то из представителей одного или двух поколений семьи заемщика, как правило, детей и внуков, причем в большинстве случаев татуировки эти сохранялись пожизненно, и свести их было невозможно. Тем самым заимодавцу предоставлялся определенный контроль над действиями людей, на чьего предка он возложил бремя коммерческого или налогового долга. Довольно часто они отдавались ему в полновластное распоряжение.

После Первого Контакта с представителями Флекке сичультианцы приступили к активной интеграции в галактическое сообщество. Все это время они с неизменным негодованием отрицали гнусные измышления о том, что богачи и облеченные властью особы могут относиться к таким приемным детям хуже, чем к родным. Да что вы, мы же все цивилизованные существа; разве не так ведут себя богачи и важные шишки у остальных видов? Полноте, это всего лишь метод символического взыскания долга, и прибегают к нему лишь по настоятельной необходимости, а не с намерением как-то ущемить права нижестоящих или тех, кто ничем особо и не провинился, но имел несчастье родиться в отягченной долгами семье.

Они указывали, что права и распорядок жизни Инталий определяется совокупностью тщательно продуманных и кропотливо имплементированных законодательных актов, в соответствии с которыми Инталиям не может быть причинен никакой вред со стороны тех, кому они фактически принадлежат, что Отмеченные, по сути, от рождения принадлежат к одному из привилегированных классов сичультианского мира, ведь они вырастают в атмосфере роскоши и неги, обращаются среди сливок высшего общества, посещают все сколько-нибудь значительные мероприятия и официальные встречи — и все это бесплатно, не облеченные повинностями или как-то еще обязанные работать на хозяина. Да большинство обычных людей не задумываясь променяли бы свою, с позволения сказать, свободу на такой образ жизни. Инталии облечены всеобщим уважением, их всячески превозносят, они практически — но не совсем — бесценны. К чему еще могли бы стремиться те, кто, повернись судьба иначе, выросли бы в глухой безнадежной бедности?

Как и большинство других галактических обществ сопоставимого уровня, сичультианцы ревностно охраняли свои исконные, сами-собой-разумеющиеся, обычаи и этические каноны от вмешательства метацивилизаций, которые превосходили их во всем, будучи старше, могущественнее и, как это молчаливо подразумевалось, просто мудрее, а потому наотрез отвергали все предожения как-то смягчить или иным образом модифицировать, если не отбросить, то, что, по их утверждениям, выступало одной из основополагающих черт сичультианской общественной структуры и даже неотъемлемым элементом культурной жизни.

Не все сичультианцы разделяли эту точку зрения, ведь всегда и в любом вопросе, а уж тем паче в идее Глубокой Татуировки, отыскивается оппозиция. Несколько невменяемых хулиганов и дегенератов, нарушителей общественного спокойствия, позволили себе зайти в критике господствующего политико-экономического строя так далеко, что подвергли сомнению саму необходимость частной собственности и неконтролируемого накопления капитала в руках определенных лиц. Впрочем, большинство сичультианцев согласились с практикой татуировок, а кое-кто даже гордился ею.

Другие виды и цивилизации сошлись во мнении, что Глубокая Татуировка — всего лишь маленький бзик, забавная причуда, пару-тройку которых всегда приносят с собой новые члены сообщества. Разумеется, причуда достаточно досадная, но были все основания ожидать, что, обустраиваясь на отведенном месте за пиршественным столом на галактическом банкете, сичультианцы понемногу сами придут к выводу о необходимости покончить с такой практикой.

Ледедже все еще отчетливо помнила, когда именно к ней явилась мысль, что отметины на ее теле — не предмет гордости, а, напротив, нечто постыдное. Ее пометили этими узорами не для того, чтобы она служила произведением искусства или объектом поклонения. Нет. На нее поставили печать движимого имущества, пояснявшую остальным, что она стоит ниже их. Она была чьей-то собственностью, бондовым обеспечением неведомого обязательства, трофеем, добычей, знаком родового позора и бесчестья. То было — вплоть до этой минуты — время самого глубокого, ошеломляющего и унизительного откровения в ее жизни.

Она впервые попыталась сбежать, когда в детском садике кто-то из товарищей по группе, кажется, чуть старше ее, не без удовольствия рассказал ей обо всем этом словами ясными и недвусмысленными. Впрочем, убежала она недалеко: ее поймали при попытке выбраться за пределы одного из нескольких дюжин маленьких защитных куполов, окружавших поместье. К тому времени она успела пройти едва ли километр.

Она кричала и плакала, обвиняла во всем мать, утаившую от нее правду о татуировках, потом забилась в постель и не вставала целыми днями, съежившись калачиком под одеялами. Она слышала, как мать плачет в соседней комнате, и это ее даже радовало. Потом, однако, она возненавидела себя за эту радость и заплакала вместе с мамой. Все закончилось примирительными обниманиями, но с тех пор ничто уже не было прежним. Ни они сами, ни все вокруг, ни отношения между Ледедже и остальными детишками, чьей низложенной королевой она все еще оставалась и чувствовала себя.

Прошли годы, прежде чем ей стало ясно, что мама просто пыталась защитить ее. Тот первый обман, та абсурдная, карикатурная мечта о привилегированном положении призваны были сберечь ее силы в преддверии неотвратимых превратностей будущей жизни.

Она узнала истинную причину, по которой тело ее матери украшали столь замысловатые татуировки, а сама Ледедже была рождена Инталией (Инталиями же предстояло стать одному или двоим детям, произвести которых на свет было одновременно почетной и записанной в контракте обязанностью Ледедже). Все это случилось оттого, что Граутце, последний муж мамы, отец Ледедже, оказался слишком доверчивым человеком.

Граутце и Вепперс были одноклассниками, друзьями детства, бизнес-партнерами, детьми богатых, могущественных, знаменитых родителей. Они сами превзошли их славой, влиянием и богатством. Они обладали талантом проворачивать сделки и делать деньги. Разумеется, у них нашлись враги, но в бизнесе это дело обычное.

Они соперничали, но соперничество это носило неизменно дружеский характер. У них было много совместных проектов и предприятий, в которых они принимали равное долевое участие.

Однажды они затеяли проект более масштабный и амбициозный, чем все, осуществленные ими прежде, способный изменить облик мира и ход истории, оказать решающее воздействие на всю их деловую репутацию. По молчаливому соглашению, и в этом деле они должны были участвовать как равные. Чтобы подчеркнуть важность момента и задачи, которую они себе поставили, предприниматели даже решили провести обряд побратимства, использовав для него пару старинных кинжалов, подаренную некогда, много десятилетий назад, прадедушкой Ледедже деду Вепперса. Они рассекли ладони и смешали кровь своих тел, ударив ими одна о другую. Никаких формальных договоров они не подписывали, ибо как один, так и другой почитали себя людьми слова, и взаимоотношения их неизменно развивались самым благопристойным образом.

Точные подробности предательства, детали постепенной всеразрушающей измены этому обету были столь сложны, что из юристов, нанятых разбираться в них, можно было формировать боевые подразделения. Кончилось дело тем, что отец Ледедже потерял все — Вепперс отнял у него все состояние... и не только. Семья отца тоже потеряла почти все. Финансовая катастрофа затронула братьев, сестер, родителей, тетушек и дядюшек, кузин и кузенов.

Вепперс старательно изображал участие и поддержку. Ему это не составляло труда: дело было таким запутанным, что наиболее значительный ущерб отцу Ледедже нанесли другие соперники по бизнесу. Вепперс неизменно покрывал обязательства и выкупал растущие, как снежный ком, долги отца Ледедже, следя, однако, за тем, чтобы оказанное им споспешествование не превосходило размеров, способных повернуть все вспять и спасти того от краха. Последним и самым омерзительным актом предательства было соглашение, подписанное Граутце только тогда, когда все остальные способы расплаты по долгам были исчерпаны.

Он согласился Пометить свою супругу и подвергнуть следующего ребенка — а равно и детей этого ребенка — Глубокой Татуировке.

Вепперс выглядел крайне огорченным оттого, что дела повернулись таким образом, но сказал, что другого выхода нет. Никакого иного почетного выхода, а если потеряна честь, то что остается? Он также выказал неподдельное сочувствие своему лучшему другу и его семье, которой придется претерпеть такие превратности судьбы, но остался непреклонен во мнении, что именно так и надлежит поступить, как бы ни рвалось от горя его собственное сердце. Богатый человек, наставительно сказал он, не может и не захочет презреть законы.

Первая часть оглашенного высшим сичультианским судом приговора была успешно приведена в исполнение, и мать Ледедже татуировали как полагается, предварительно введя ее в коматозное состояние.

Ее супруг согласился отпустить ее в больницу и следующей ночью перерезал себе горло, воспользовавшись для этого одним из тех самых клинков, кровью из нанесенных которыми порезов была скреплена первоначальная договоренность, имевшая такие катастрофические последствия.

Тело Граутце обнаружили очень быстро. Сперма еще оставалась жизнеспособной. Медики поместили отобранный образец в яйцеклетку, взятую от пребывавшей в бессознательном состоянии после татуирования вдовы самоубийцы, произвели необходимую генетическую коррекцию эмбриона, превратив его в Инталию, и имплантировали обратно во вдовью утробу. Для большинства специалистов, занятых проектированием узора будущих татуировок и внедрением его в фенотип зародыша, это была самая тонкая работа за всю карьеру. Так на свет появилась Ледедже.

Основу рукотворного шедевра составляла буква В, означавшая Вепперса и управляемую им корпорацию «Веприн». Кроме этого, каждый квадратный сантиметр ее кожи покрывали миниатюрные изображения скрещенных кинжалов и объекта первоначальной роковой договоренности — так называемой Сичультианской Заслонки, исполинского орбитального щита, закрывавшего планету от некоторых составляющих излучения ее звезды.

Ледедже совершила еще несколько попыток к бегству, когда немного подросла, и все впустую. К тому времени она начала думать о себе скорее как о девушке, чем как о женщине, а ее инталии, развернувшись во всем своем ошеломляющем многоцветном великолепии, окончательно сформировались. Примерно в это же время ей стало ясно, какой властью и влиянием обладает ее господин Вепперс, как он баснословно богат.

Осознав это, она отказалась от своих замыслов.

Пока Вепперс не принялся ее насиловать, а началось это несколькими годами позже, она не понимала, что чем богаче и влиятельнее владелец, тем бесправнее Инталия: все тщательно разработанные законы, определявшие ее права, превращаются скорее в общие указания и настоятельные рекомендации.

Она снова начала строить планы побега. В первый раз ее поймали на расстоянии девяноста километров от главного дома, почти на самом краю принадлежавшей Вепперсу территории, когда она кралась по одной из широких лесистых горных троп, пересекавших ограничительную линию поместья.

За день до того, как Ледедже изловили и вернули хозяину, ее мать, вне себя от горя и отчаяния, прыгнула с одной из башен, стоявших в той части поместья, которую Ледедже с друзьями шутливо прозвали водяным тупичком, и разбилась насмерть.

Ледедже так и не рассказала матери, как Вепперс ее насиловал. Овладев девушкой в первый раз, он объяснил: стоит ей только проболтаться, и она больше никогда в жизни не увидит мать. Вот так просто и доходчиво. Но она полагала, что мать обо всем догадалась и именно поэтому решила свести счеты с жизнью.

Ледедже казалось, что смерть матери указывает и ей наилучший выход из сложившегося положения. Она всерьез подумывала отправиться следом, но не смогла себя заставить. Часть ее хотела досадить Вепперсу, лишить мерзавца величайшего из принадлежавших ему сокровищ, но другая — более важная — наотрез отказывалась доставить ему удовольствие довести ее до самоубийства.

Потеря матери повлекла за собой и другие перемены в ее жизни. За эту попытку к бегству она понесла физическое наказание. Остававшийся относительно свободным от узоров участок ее кожи на спине ретроукрасили превосходно исполненным, исключительно детализированным рисунком, который для самой Ледедже, впрочем, был равнозначен грубой и сырой мазне: изображением чернокожей девушки, бегущей через лесные дебри. Даже процедура его нанесения показалась ей пыткой.

Теперь, когда Сенсия постепенно возвращала ей отнятые воспоминания, ей стало ясно, что второй успешный побег произошел в столичном городе Убруатер. Она продержалась дольше, чем прежде: пять дней, а не четыре, но отдалилась от исходной точки побега лишь на несколько километров, прежде чем ищейки загнали ее в построенный на средства самого же Вепперса оперный театр.

Она содрогнулась, вспомнив, как лезвие пронзило ей грудь, скользнуло по ребрам и проткнуло сердце. Она восстановила в памяти вкус его крови, неприятное, возмутительно непристойное чувство тяжести в глотке, когда она наконец проглотила откушенный кончик его носа, и заключительную пощечину, которую он ей закатил уже полумертвой.

А сейчас она очутилась в совсем другом месте.

Сенсия, повинуясь безмолвной просьбе, изменила цвет ее кожи с красновато-золотистого, слишком напоминавшего вепперсов, на привычный блестяще-черный. Пейзаж вокруг тоже мгновенно изменился, как только она того пожелала.

Они оказались перед более скромным домом из выкрашенного белой краской сырцового кирпича. Разбитый рядом с домом садик остался единственным оазисом листвы в раскинувшейся повсюду кругом пустыне. Ряды величественных дюн черного, как соболья шкурка, песка уходили за горизонт. Вокруг бассейнов, прудов и ручейков в тени высоких краснолистных деревьев стояли палатки с бесцветными крышами.

— Я хочу, чтобы здесь были дети, — сказала она, и дети появились. Дюжина, может быть, немного больше; они бегали, заливисто смеялись и плескались в одном из мелких бассейнов, совершенно позабыв про двух дамочек, наблюдавших за ними с небольшого расстояния из окон кирпичного дома.

Сенсия предложила Ледедже сесть перед тем, как вернуть ей память о событиях последних дней и часов ее жизни. Они сидели на коврике на деревянном возвышении перед кирпичным домом, а Ледедже с нарастающим ужасом перебирала в сознании то, что было ей только что возвращено. Все началось с обыкновенного полета в столицу на флайере, полного столь же привычных зубоскальных подколок очень довольного собой Вепперса. По прибытии они остановились в самом центре, в городском доме Вепперса, скорее заслуживавшем наименования дворца, и Ледедже пошла в свою комнату, откуда ускользнула, отговорившись визитом в дом моды. За несколько месяцев до этих событий она обнаружила тайно вживленный себе в левую пятку следящий имплантат и теперь, расковыряв ногу, удалила его. Наложив на лицо предварительно продуманный макияж, переодевшись в другую одежду и произведя еще некоторые приготовления, она пустилась бежать по улицам и проспектам, но вскоре оказалась в окружении преследователей в оперном театре.

Сенсия дала ей заново пережить эти события так, что они показались чем-то вроде приключенческого фильма или театральной постановки. При первом просмотре Ледедже была совершенно ошеломлена, но обнаружила, что может вернуться и просмотреть все сначала, останавливая воспроизведение в заинтересовавших ее местах. Она так и сделала.

Теперь она прокручивала мыслезапись в третий раз. И ее снова затрясло от ужаса.

Когда шок немного сгладился, Ледедже нашла в себе силы встать.

Сенсия оказалась рядом с ней.

— Так я мертва? — спросила она, все еще не вполне доверяя увиденному.

— Ну, не совсем, коль скоро вы задаете такие вопросы, — ответила Сенсия с легкой усмешкой, — но технически — да.

— А как я тут оказалась? Это все из-за того, что вы назвали... ну, как его... переноса запутанных состояний?

— Несомненно. В вашем мозгу, вероятно, размещалось нечто вроде нейросети, сцепленной с модулями завещательного переноса на каком-то из задействуемых в таком случае кораблей.

— На каком еще корабле?

— Нам предстоит это выяснить.

— И что еще за чертова нейросеть в моей голове? — возмутилась она. — Я ничего такого в жизни не носила!

— Должны были. Единственное альтернативное объяснение состоит в том, что кто-то поместил вашу голову в своеобразный нейроиндуктор в последние несколько мгновений вашей жизни, чтобы считать ментальное состояние и зафиксировать слепок ускользающей личности. Но это весьма сомнительно. Такие технологии вам неизвестны, и...

— У нас бывали инопланетяне, — вспомнила Ледедже. — Особенно часто они попадаются в Убруатере, ведь это столица не только планеты, но и всей системы, всего Установления. Там есть посольства чужаков. Иномирцы повсюду. А у них наверняка имеется и соответствующее оборудование.

— Разумеется, они могли бы это осуществить. Но зачем им передавать вашу закодированную ментокопию через три с половиной тысячи световых лет на корабль Культуры, не позаботившись даже снабдить сопроводительными документами? Кроме того, просто нахлобучив на голову умирающего индукционный колпак, каким бы сложным ни было такое устройство, получить столь подробную и самосогласованную личностную копию, как ваша, за несколько последних секунд жизни не удастся. Никто не смог бы провернуть такой фокус, даже имея вдоволь времени и располагая медицинской установкой высшего класса. Мельчайшие детали, которыми изобилует ваша копия, такому прибору не под силу запечатлеть, даже когда субъект вполне спокоен и настроен соответственно. Полнофункциональное нейросетевое кружево прорастает сквозь мозговую ткань и становится ее неотъемлемой частью. Этот процесс длится годы, и только так можно отразить в слепке любую деталь разума, с которым сосуществует сеть. Именно такое кружево, вероятно, и было внедрено в ваш мозг. Разумеется, вместе с интегрированным устройством переноса запутанных состояний.

Она воззрилась на Сенсию.

— Я совершенна? Я — полная и точная копия?

— Нельзя быть абсолютно уверенной в этом, но я подозреваю, что так оно и есть. Между вами-умершей и вами-воплотившейся здесь разница ничуть не значительнее, чем между вами-заснувшей вечером и вами-проснувшейся следующим утром.

— И все это благодаря устройству переноса?

— Преимущественно. Отосланная личностная копия должна полностью соответствовать оригиналу, если только коллапс суперпозиции вообще имел место.

— Что-что?

— Перенос запутанных состояний — превосходный метод, но он слишком часто не срабатывает. Это происходит приблизительно в двух процентах случаев. Таким образом, технология это страшно рискованная, и ею почти никто не пользуется. Обычно ее применяют как последнее средство спасения в военное время, когда лучше этот выход, чем никакого. Может быть, некоторые агенты ОО тоже испытывали на себе перенос. Но вообще-то к нему почти никогда не прибегают.

— И все же чаши весов качнулись в мою сторону.

— Да уж. Согласитесь, это лучше, чем смерть.

Сенсия помедлила.

— Но мы так и не нашли ответа на более настоятельный вопрос: как так получилось, что в вашей голове возникло полнофункциональное нейросетевое кружево резервного копирования личности, снабженное встроенным механизмом переноса запутанных состояний в чрезвычайно удаленную завещательную подсистему корабля, о самом существовании которого помнят немногие из ныне живущих?

Сенсия обернулась к Ледедже и пытливо посмотрела на девушку.

— Отчего вы хмуритесь?

— Я кое-что вспомнила.

Она встретила его — это — на приеме в зале для почетных гостей Третьей Эквабашни, откуда можно было попасть на один из пяти космических лифтов, возведенных по экватору планеты Сичульт. Джлюпианский корабль, прибывший для торговли и культурного обмена, только что пришвартовался.

Делегация высокопоставленных функционеров Джлюпе, галактической цивилизации высокого уровня, с которой Вепперсу удалось наладить тесные коммерческие связи, покидала борт судна. Неустанно вращавшийся, точно карусель, зал имел форму огромного бублика, безостановочно скользившего вокруг причала. Из его слегка скошенных окон открывался захватывающий, вечно переменчивый вид на планету далеко внизу.

Как ей теперь припомнилось, джлюпиане выглядели так, будто целиком состояли из локтей или колен. Эти уродливые крабообразные существа с двенадцатью конечностями отдаленно напоминали выползших на сушу мягкопанцирных крабов, только очень больших, а от того, что заменяло им кожу или панцирь, исходило светло-зеленое сияние. Главный сегмент джлюпианского тела, которое в целом немного превосходило размерами свернувшегося клубком человека, был снабжен короткими стеблеобразными ножками, на кончиках которых торчали по три глаза. Джлюпиане предпочитали, впрочем, не перемещаться на многосуставчатых ногах, а парить в воздухе на чем-то вроде металлических подушек. Синтезированные голоса, передававшие речь инопланетников, раздавались оттуда же.

Это случилось десять лет назад. Ледедже едва исполнилось шестнадцать, она только-только начинала воспринимать себя как женщину и свыкаться с мыслью, что глубинные татуировки, покрывшие все ее тело, делают ее объектом искреннего восторга и восхищения окружающих, куда бы она ни явилась. Впрочем, это и было ее единственным предназначением, как полагал Вепперс, а с ним и весь остальной мир.

Она еще не привыкла регулярно появляться на приемах такого уровня в числе сопровождающих лиц Вепперса. Он всегда окружал себя множеством людей, составлявших его своеобразную свиту. Среди них были не только носильщики и телохранители (Джаскен занимал последнюю линию обороны), но и такие специалисты, как советник по связям со СМИ и лояльник: Вепперс относился к тем олигархам, которые без таких оруженосцев чувствуют себя почти голыми. Ледедже не очень четко представляла себе, каков круг обязанностей лояльника, но у него, во всяком случае, была какая-то четко определенная функция, и он приносил пользу. Она же сама, как ей постепенно открывалось, была не более чем украшением, предметом декора, орнаментальной виньеткой. Кем-то, предназначенным для восторга и поклонения издалека, восхищенных взоров и воркования льстецов, и единственная обязанность ее состояла в том, чтобы подчеркивать величие, превозносить до небес и без того раздутое самомнение Великого Джойлера Вепперса, Президента и Главного управляющего делами корпорации «Веприн», самого богатого человека на планете и во всем Установлении, контролировавшего самую могущественную и прибыльную компанию в истории.

Человек, заглядевшийся на нее, показался девушке ужасно старым. Он мог быть сильно фенотипически измененным сичультианцем или же представителем иной панчеловеческой расы. Пангуманоидный тип оказался одним из наиболее обычных в реестре галактических форм жизни. Скорее всего, инопланетник, решила она. Чужак был худ, как скелет, и так стар, что при каждом шаге его суставы неприятно поскрипывали. Она сочла такой выбор внешности отвратительным проявлением извращенных наклонностей. В те дни даже беднякам была доступна гериатрическая терапия, позволявшая выглядеть юным и полным сил до самых последних дней. Она слыхала, что платой за это является постепенное умирание, гниение изнутри, но полагала, что такая цена за удовольствие не выглядеть дряхлым и обветшалым до самого конца весьма невелика. Впрочем, здесь не было и не могло быть бедняков. Вечеринка намечалась малолюдная, но эксклюзивная. Для всех присутствовавших, числом около сотни.

Собственно джлюпианцев оказалось не более десятка. Остальные были сичультианскими акулами бизнеса, политиками, бюрократами и представителями масс-медиа, а также ассистентами, слугами и прихлебателями всех перечисленных. Она подумала, куда лучше отнести себя. Наверное, к прихлебателям.

От нее обычно требовалось вертеться вокруг Вепперса и всем демонстрировать свою непревзойденную экзотическую красоту, однако в тот момент он и те, кто были допущены в его внутренний круг доверенных лиц, сосредоточили все внимание на беседе с двумя гигантскими крабораками. Разговор проходил в эркере комнаты для приема почетных гостей, а спокойствие высоких договаривающихся сторон блюла троица вооруженных до зубов телохранителей Вепперса — то были клоны, звавшиеся Зей. До Ледедже постепенно дошло, что основная ценность ее как собственности Вепперса, части его движимого имущества, заключалась в том, чтобы являться по первому его зову, ослеплять, обольщать, очаровывать тех, на кого он укажет, а иногда — просто служить эффектным фоном, красивой рамкой, в которую он заключал какую-то важную мысль, или, наконец, отвлекать излишне назойливых просителей, чтобы Вепперс мог тихо уйти по своим делам. Джлюпиане, вероятно, могли заметить, как сильно она отличается от всех вокруг темным оттенком кожи и экстравагантностью татуировок, однако сичультианцы представлялись инопланетникам столь чуждыми, что едва ли ее присутствие на приеме произвело бы на чужаков какое-то впечатление. Это означало, что ей незачем шляться под ногами, пока Вепперс обсуждает с ними дела чрезвычайной важности.

Так вот получилось, что про нее все позабыли, кроме доктора Сульбазги и одного из Зей.

— Тот человек на тебя смотрит, — заметил Сульбазги, кивая в сторону слегка сутулившегося, очень лысого мужчины, стоявшего от них в нескольких метрах. Мужчина выглядел как-то не так. В нем что-то было неправильно, он казался Ледедже слишком худощавым и слишком высоким, даже когда сутулился. В абрисе его черепа и чертах лица было что-то от трупа. Даже одет он был необычно: костюм показался девушке слишком узким, неброским и скроенным отнюдь не по моде того сезона.

— Все на меня смотрят, доктор Сульбазги, — ответила она.

Доктор Сульбазги был человеком крепкого телосложения с темно-желтой кожей и редкими тонкими каштановыми волосами, лицо его во многих местах уже избороздили морщины. Все эти черты изобличали в нем либо потомка обитателей, либо непосредственного выходца с Кератия, крупнейшего сичультианского субконтинента. Ему не составило бы труда придать себе привлекательный или по крайней мере более привычный в обществе облик, но он не стал этого делать. Ледедже считала его странноватым, почти фриком. Высившийся рядом Зей — затянутый в строгую форменную одежду гигант, чьи глаза не знали покоя, неустанно обшаривая комнату, словно взглядом он играл вместо мяча в какую-то недоступную остальным игру, — по сравнению с доктором Сульбазги выглядел более-менее симпатичным человеком, хотя его глыбоподобные, будто из камня высеченные мышцы, казалось, вот-вот разорвут кожу и следом рукава пиджака.

— Это правда, — согласился доктор, — но на тебя он смотрит по-особенному, как никто другой.

Кивок официанту, перемена бокалов, новый напиток.

— А теперь — взгляни! — он решил подойти поближе к нам.

— Госпожа? — вопросительно прогудел Зей, глядя на нее бездонными темными глазами сверху вниз. Зей был выше ее чуть ли не на полметра. В его присутствии она всегда чувствовала себя младенцем.

Она со вздохом кивнула, и Зей пропустил забавно выглядевшего незнакомца.

— Добрый день, скажите, вы действительно Ледедже Юбрек? — спросил старик, улыбаясь ей. Доктора Сульбазги он приветствовал кратким вежливым кивком.

Его голос оказался настоящим, не синтезированным с помощью вокодера, и неожиданно глубоким. Вепперс перенес несколько десятков операций на голосовых связках, добиваясь, чтобы голос его был медоточив и ласкал слух всякого собеседника, обогащая его новыми атоналями и придавая несвойственные от рождения глубину и значительность, однако странный старик с легкостью заткнул бы Вепперса за пояс по этому показателю: в его голосе сквозили такие соблазнительно-сочные нотки, каких тому никогда не удавалось добиться. Ее просто шокировала такая глубина голоса человека, на вид неотличимого от доживавшего последние деньки чудаковатого старикашки. Она предположила, что у иномирцев возрастные изменения имеют другую природу.

— Да, это я, — сказала она, приветственно улыбаясь и мысленно расположив его голос в самой середине Зоны Элегантности, о которой столько трендел ее преподаватель ораторского искусства. — И вам доброго дня. Могу ли я узнать ваше имя?

— Меня зовут Химерансе. — Продолжая улыбаться, он обернулся (движение показалось Ледедже слегка неестественным) и бросил краткий взгляд туда, где Вепперс был всецело погружен в разговор с парочкой крабообразных чужаков. — Я прибыл с джлюпианской делегацией в качестве панчеловеческого культуропереводчика. Надеюсь, мне удастся сокрыть от посторонних взглядов маленькую faux pas[86], на которую я осмелюсь сейчас пойти.

— Как интересно, — протянула она, отчаянно сдерживаясь, чтобы не зевнуть старику прямо в лицо.

Он снова усмехнулся, скользнул взглядом по ее ногам и затем посмотрел прямо в лицо. Да уж, ты знаешь, куда смотреть, чтобы как следует изучить меня, ты, старый извращенец, подумала она. Скорее всего, старика впечатлило платье, точнее сказать, почти полное отсутствие такового. Она была обречена провести всю жизнь в максимально откровенной одежде и уже давно решила всем назло гордиться тем, как выглядит. Она и без татуировок была бы очень красива, но, коль скоро в ознаменование семейного позора ее наделили знаками Инталии, их стоило нести со всевозможным достоинством. Тем не менее Ледедже еще привыкала к своей новой общественной роли, и временами мужчины смотрели на нее так, что ей становилось не по себе. Даже Вепперс порой смотрел на нее, словно впервые: новым, непривычным, неуютным взглядом.

— Должен признаться, — сказал Химерансе, — что меня поразили Инталии. А вы, сколь я могу судить, выделяетесь даже среди представителей этой исключительной во всех отношениях группы.

— Я очень признательна вам за такой комплимент.

— Это не комплимент, — сказал Химерансе.

Тут наблюдавший за ними Зей как-то странно напрягся и, промямлив себе под нос скомканное извинение, растворился в толпе гостей с неожиданными для его комплекции изяществом и легкостью. В ту же минуту доктор Сульбазги внезапно пошатнулся, едва удержав равновесие, и, нахмурившись, принялся с подозрением изучать остатки напитка в своем бокале. В его глазах появилось странное выражение.

— Черт его знает, что они сюда добавляют, мошенники. Простите, пожалуйста, но я думаю, что мне... э-э... лучше присесть.

Сказав это, он тоже улетучился, лихорадочно высматривая по сторонам свободные кресла.

— Ну вот, — мягко произнес Химерансе, все это время не сводивший с нее взгляда. Они остались одни.

И она вдруг обо всем догадалась.

— Это вы сделали? — пораженно спросила она, вперив глаза сперва в широкую спину одного из Зей, торопливо отступавшего на заранее подготовленные позиции, а потом повернувшись туда, где исчез доктор Сульбазги.

— Недурная работка, верно? — сказал Химерансе с располагающей улыбкой. — Я состряпал сообщение средней степени срочности и запустил его по сети коммуникаторов охраны, а заодно учинил легкий приступ головокружения нашему доброму доктору. Надолго их это не отвлечет, но позволит мне обратиться к вам с одной просьбой. — Новая усмешка. — Можем ли мы поговорить наедине, госпожа Юбрек?

— Сейчас? — спросила она в замешательстве. Разговор так или иначе получился бы коротким. На приемах и встречах такого уровня никого — и ее в том числе — никогда не оставляют без внимания больше чем на минуту.

— Нет, — ответил Химерансе, — позже. Этой ночью, в ваших покоях. В убруатерском доме господина Вепперса.

Она с трудом подавила смешок.

— Вы рассчитываете на приглашение?

Она знала, что на этот вечер у Вепперса ничего не запланировано, кроме обычного ужина, а ей самой, кроме этого, предстояли уроки музыки и изящных манер. А потом в постель. Если посчастливится, она улучит полчасика, чтобы посмотреть телевизор. Ее никуда не выпускали без эскорта и телохранителей, так что сама мысль о том, чтобы принять в своих комнатах мужчину, даже не будь он старым инопланетянином, ее порядком развеселила.

Химерансе улыбнулся своей заразительной улыбкой.

— Нет, — сказал он, — нисколько. Я могу явиться и незваным, однако сочту за лучшее испросить вашего разрешения. Мне бы не хотелось вас перепугать.

Ей стоило немалых трудов сохранить спокойствие.

— О чем вы, уважаемый Химерансе? — спросила она вежливым и сдержанным тоном.

— У меня есть предложение, которое может вас заинтересовать. Никакого вреда или неудобства оно вам не принесет. Вам не понадобится ни с чем расставаться и ничем ради этого жертвовать.

Она решила изменить тактику и поставить зарвавшегося старого пердуна на место.

Оставив светски-обходительный тон, она спросила резко:

— А что мне за это будет?

— Вы получите определенное... удовлетворение, как только мне будет позволено подробно разъяснить цель своего визита. Впрочем, могут обсуждаться и другие виды вознаграждения.

Все еще глядя ей прямо в зрачки, он спокойно добавил:

— Боюсь, мне придется поторопить вас с ответом. Я вижу, что сюда направляется один из телохранителей господина Вепперса, оказавшийся сообразительнее остальных и обративший на нас с вами внимание.

Она почувствовала восхищение, смешанное с горечью.

В конце концов, вся ее жизнь протекала под колпаком.

— Когда вам будет удобно? — спросила она.

Она забылась беспокойным сном. Она не рассчитывала заснуть, понимая, что слишком распалена неясным, но очевидно незаконным желанием острых ощущений.

Внезапно проснувшись, она уже знала, что он здесь.

Ее покои располагались на втором уровне верхнего этажа городского дома, охранявшегося тщательнее, чем иные военные базы. В ее распоряжении находились большая комната с гардеробной и en-suite[87]. Два больших окна выходили на освещенные мягким рассеянным светом parterres[88] в окружении садовых скульптур и живых изгородей. Между окнами была устроена зона отдыха — низкий столик, два кресла и кушетка. На них падал частично проникавший через жалюзи свет ночного города, отраженный от облаков.

Она рывком поднялась на постели, разметав подушки.

Он сидел в одном из кресел. Она увидела, как он поворачивает к ней голову.

— Доброй ночи, госпожа Юбрек, — сказал он мягко. — Еще раз здравствуйте.

Она замотала головой и тревожно приложила палец к губам, обведя им комнату.

— Нет, — сказал он вежливо, и света было достаточно, чтобы видеть его неизменную улыбку. — Различные устройства наблюдения, которыми оборудована эта комната, не потревожат нас.

Ладненько, подумала она. Сигнализация, получается, тоже не сработает. Она почувствовала себя так, словно ее последняя линия обороны растаяла, как дым. Впрочем, нет, не последняя. Оставалась еще возможность переполошить всех криком. Но едва ли человека, который влез в работу коммуникаторов охраны, вызвал у доктора Сульбазги приступ головокружения и без каких-либо затруднений проник незамеченным в городской дворец Вепперса, можно рассчитывать привести в замешательство обычным криком. Ей снова сделалось немножко страшно.

Кресло, которое он занял, постепенно озарилось светом, позволившим ей увидеть, что он одет точно так же, как и раньше, на торжественном приеме в этот день.

— Пожалуйста, составьте мне компанию, — сказал он, указав на второе кресло.

Она накинула халат поверх ночнушки, стараясь не показывать, как сильно дрожат ее руки. Потом села рядом с ним. Теперь ей показалось, что он изменился: стал немного моложе, лицо уже не походило на ухмыляющийся череп. Он перестал сутулиться.

— Благодарю, что позволили встретиться с вами наедине, — учтиво произнес он.

— Полноте, — сказала она, подтянув колени к подбородку и охватив их скрещенными руками. — О чем будем говорить? Зачем вы все это затеяли?

— Мне нужен ваш образ. Изображение.

— Изображение?

Она почувствовала себя разочарованной. И это все? Вероятно, он говорит о снимке в полный рост и, уж конечно, в обнаженном виде. Значит, он и в самом деле просто старый извращенец. Вот уж забавно, как вещи, сперва поразившие воображение, показавшиеся романтическими и таинственными, выворачиваются грязной изнанкой наружу и сводятся к банальной похоти.

— Я хотел бы получить изображение всего вашего тела, не только изнутри и снаружи. Каждой клетки вашего тела, каждого атома. Фактически ваше тело предстанет на нем таким, каким выглядит из-за пределов трехмерного пространства, с которым вы привыкли иметь дело.

Она уставилась на него.

— В смысле, как будто из гиперпространства? — спросила она.

Ледедже старалась не пропускать лекций по естествознанию.

Лицо Химерансе расплылось в улыбке.

— Именно!

— Но зачем?

Он пожал плечами.

— Я их коллекционирую. Собираю образы, которые меня восхищают.

— Гм.

— Возможно, госпожа Юбрек, вам покажется существенным замечание, что цели мои не имеют ничего общего с сексуальным вожделением.

— Это хорошо.

Химерансе вздохнул.

— Вы — прекрасная работа, госпожа Юбрек, уникальная, если мне будет позволено сказать. Я отдаю себе отчет в том, что вы личность, индивид, человек очень умный, приятный в общении и привлекательный — для людей одного с вами рода, разумеется. Но я не смею утаить от вас истинную причину интереса, который вы у меня вызываете. Меня привлекли татуировки, от которых вам пришлось пострадать.

— Пострадать?

— Перенести? Я долго думал, какое слово выбрать.

— Нет, ваше первоначальное определение подойдет, — сказала она. — Я и в самом деле пострадала. У меня не было выбора.

— Да, я понимаю.

— Что вы делаете с этими образами?

— Я ими любуюсь. Для меня это произведения искусства.

— А у вас есть сейчас при себе образцы, которые вы могли бы мне показать?

Химерансе подался вперед.

— Вы действительно этого хотите? — Он разом оживился.

— А у нас есть время?

— Есть.

— Тогда покажите их.

В воздухе перед девушкой появилось яркое трехмерное изображение... чего? Ей трудно было догадаться. Безумный, головокружительно сложный вихрь черно-оранжевых линий, воссозданный в таких мельчайших подробностях, что отдельные завитки оканчивались в свернутых пространствах, недоступных ее зрению.

— Это, — объяснил Химерансе, — всего лишь примитивное трехмерное сечение того, что, пожалуй, уместно называть обитателем звездной магнитосферы. Горизонтальные пропорции слегка уменьшены, чтобы придать ему приблизительно сферическую форму. На самом же деле они выглядят так.

Картинка неожиданно растянулась по горизонтальной оси и сжалась по вертикальной, пока скопище черных линий, которое Ледедже рассматривала прежде, не слилось в одну-единственную, примерно метровой длины и менее чем миллиметровой ширины. Маленький символ в углу картинки, напоминавший микроскопическую коробку для обуви со скошенными краями, по-видимому, указывал на сравнительный масштаб изображения. Поскольку девушка представления не имела, что он на самом деле должен означать, проку от него не было решительно никакого. Тончайшая линия, протянутая через пылающую фоновую сердцевину солнца, вновь сделалась толще, приняв первоначальный вид.

Химерансе извиняющимся тоном заметил:

— К сожалению, практически невозможно воспроизвести эффект, какой производит это зрелище в четырехмерном пространстве. Однако я попробую.

Он что-то сделал, и Ледедже возблагодарила небеса, что сидит в кресле. Картинка, казалось, распалась на миллионы тонко нарезанных долек, пронесшихся мимо нее в мгновение ока, как вихрь сверкающих снежинок. Она моргнула и подалась назад, чувствуя себя как после приступа морской болезни.

— С вами все в порядке? — озабоченно поинтересовался гость. — Возможно, впечатление оказалось слишком сильным?

— Да нет, — выговорила Ледедже, — я в порядке. А что это было?

— Исключительно удачный образ представителя расы, чьей средой обитания, как правило, выступают магнитные поля в фотосферах звезд.

— Эта штука была живая?

— Я полагаю, она живет и поныне. Они очень долго живут.

Она посмотрела на старика. Изображение состоявшего преимущественно из тонких черных линий жителя звездных фотосфер отбрасывало призрачный свет на лицо Химерансе.

— Вы хотите сказать, что можете видеть эту картинку в четырехмерном пространстве?!

— Да.

Он повернулся в своем кресле и посмотрел на нее в ответ, то ли с затаенной гордостью, то ли с неожиданной застенчивостью. Лицо его раскраснелось. Сейчас из Химерансе ключом били такая энергия, такой энтузиазм, каких и от шестилетнего сорванца трудно было ожидать.

— Как? — спросила она пораженно.

— На самом деле, — ответил он, продолжая улыбаться, — я не мужчина и даже не человек. Я аватар корабля. Сейчас вы в действительности говорите с космическим кораблем, и это кораблю я обязан способностью показывать и записывать столь ценные четырехмерные изображения. Я так считаю, это я. Таково имя этого корабля — мое истинное имя. Когда-то я был частью флота Культуры, а теперь стал независимым кораблем, хотя и, как правило, согласовываю свои действия с теми, кого иногда относят к Затворникам. Я странник, исследователь, если угодно. Мне доставляет определенное удовольствие предлагать свои услуги культуропереводчика разным цивилизациям, то есть помогать в установлении контактов между разными видами и культурами. Такую помощь я оказываю всякому, кто о ней попросит. Есть у меня и еще одно хобби: собирать образы всего самого утонченного, изысканного и совершенного, что удается мне повидать в местах, куда забросила меня судьба.

— Вы способны получить такое изображение без ведома объекта?

— Технически это несложно. Если точнее, мне, пожалуй, ничто не было бы проще.

— Но вы предпочитаете заручиться согласием существ, которых... фотографируете.

— Не кажется ли вам, что в противном случае меня можно было бы считать бесчестным наглецом?

Некоторое время она просто смотрела на него.

— Наверное, вы правы, — медленно проговорила она. — А вы намерены с кем-то поделиться этим образом?

— Нет. Я вообще никогда раньше этого не делал. Вы первая, кому я продемонстрировал одно из имеющихся в моей коллекции изображений. У меня есть еще. Очень много.

— Не стоит, — улыбнулась она и махнула рукой, показывая, что изображение можно убрать. — Этого достаточно. — Картинка исчезла, на прощание озарив комнату яркой вспышкой.

— Вы можете быть уверены, что, в том маловероятном случае, если я решу с кем-то поделиться вашим образом, я предварительно посоветуюсь с вами на этот счет.

— Непременно?

— Непременно. Аналогичное условие распространяется на...

— А если я разрешу вам меня запечатлеть... скажите, я что-нибудь почувствую?

— Ничего.

— Гм.

Она все еще сидела, обхватив себя руками за укрытые подолом халата колени, но теперь, слегка склонив голову, высунула язык, лизнула тонкую мягкую ткань и, подумав немного, закусила ее зубами.

Выждав несколько мгновений, Химерансе осведомился:

— Ледедже, вы согласны?

Она вынула закушенный уголок халата изо рта и подняла голову.

— Я уже спрашивала: что мне за это будет?

— А что я могу вам предложить?

— Увезите меня. Заберите. Куда угодно. Помогите мне сбежать отсюда. Покончить со всей этой жизнью, на худой конец.

— Ледедже, мне очень жаль. Я не могу этого сделать.

Химерансе казался искренне огорченным.

— Но почему?

— Это будет иметь неприятные последствия.

Она бессильно уронила голову и впилась взглядом в расстелеленный под окнами коврик.

— Потому что Вепперс — самый богатый человек в мире?

— Во всем Сичультианском Установлении, если быть точным. И самый могущественный, — вздохнул Химерансе. — Есть пределы, которые я бессилен переступить. У вас, в этом мире, в Гегемонии, которую вы зовете Сичультианским Установлением, — свои законы, свой устав, свои правила, своя мораль. Все это справедливо и в вашем частном случае. Считается крайне невежливым вмешиваться в дела других рас, иначе как по очень веским причинам и в согласии с предварительно утвержденным стратегическим планом. Как бы мы того ни желали, мы не можем влезать в ваши дела просто потому, что нам вдруг приспичило посентиментальничать. Мне действительно очень жаль. Очень, очень жаль. То, о чем вы просите, я не могу вам дать.

— Значит, мне нечего у вас просить, — сказала она, зная, какая горечь прозвучит в ее голосе.

— Не сомневаюсь, что мне не составило бы труда открыть банковский счет на ваше имя с любой суммой, какую вам угодно...

— Да-да, а Вепперсу ничего бы не стоило отпустить меня на волю, — покачала головой Ледедже.

— Но я все же...

— Ладно, хватит. Просто сделайте это, — сказала она, стиснув колени еще крепче. — Мне встать или не надо?

— Нет, не нужно. Вы уверены, что...

— Просто сделайте это, — сказала она со свирепым нажимом.

— Но мне же нужно как-то вас отблагодарить, предоставить компенсацию...

— Да-да, конечно. Ну так подумайте, что бы такое мне подарить. Удивите меня, черт возьми.

— Удивить вас?

— Вы плохо меня расслышали?

— Вы уверены?

— Да, да, да, я уверена. Вы уже сняли образ? Если нет, так чего тянете?

— Ах-ха, — промурлыкала себе под нос Сенсия, медленно кивая своим мыслям. — Да. Очень похоже.

— Хотите сказать, что этот корабль поместил мне в голову нейросетевое кружево?

— Да. Собственно, не само кружево, а его зародыш, зернышко. Нейросети растут со временем.

— Я ни разу ничего не почувствовала.

— И не должны были почувствовать, — Сенсия смотрела в пустыню. — Да. Это был Я так считаю, это я, — сказала она затем, и у Ледедже возникло впечатление, что Сенсия говорит сейчас сама с собой. — ОНК класса «Хулиган», более тысячелетия числится самопровозглашенным Эксцентриком-Затворником. Несколько лет назад совсем пропал из виду. Вероятно, он где-то скрывается.

Ледедже тяжело вздохнула.

— Я попросила меня удивить. И он поймал меня на слове.

Внутри у нее, однако, нарастало удовлетворение. Тайну удалось разгадать, это почти наверняка, а сделка оказалась удачной. В каком-то смысле та давняя договоренность спасла ее от смерти.

Но что со мной теперь станет? — подумалось ей. Она украдкой взглянула на Сенсию, чей взор все еще был устремлен в разогретую солнцем пустынную даль, где танцевали пылевые дьяволы и плавали озерные или речные миражи.

Но что со мной теперь станет? — думала она. Стоит ли отдаться на милость этой добросердечной виртуальной женщины? Существует ли какое-то формально-юридическое соглашение между Культурой и Установлением? Не станет ли она просто еще чьей-то игрушкой или частью сделки?

Ей показалось, что уместно будет спросить об этом, и она немедленно поймала себя на том, что готовится заговорить голосом маленькой девочки, мягким, кротким, смирным, голосом, к которому она прибегала, желая подчеркнуть собственные уязвимость и беспомощность, сыграть на чьей-то симпатии, заставить кого-то если не выполнить то, чего она хотела сама, то по крайней мере проникнуться к ней сочувствием и отказаться от возможных враждебных намерений. Этот прием она испытывала бессчетное число раз, на всех подряд, от матери до Вепперса, и в большинстве случаев он срабатывал. Но она колебалась, не будучи уверена, что предпринять. Такие уловки едва ли могли считаться предметом особой гордости, и — кто знает? — вдруг правила изменились, может ли быть, что изменилось все? Решив, что настала пора начать с чистого листа, и внутренне гордясь собой, она начала ровным и недвусмысленным тоном, без неуместных предисловий, стараясь смотреть не на Сенсию, а на пески пустыни:

— Как со мной поступят?

— С вами? — старшая женщина обернулась и взглянула на нее. — Вы имеете в виду — что произойдет дальше? Куда вы отправитесь?

— Да, — кивнула она, все еще не осмеливаясь встретиться с собеседницей взглядом.

Какая странная, неслыханная, почти абсурдная ситуация, подумала она. Я в этой великолепной, самодостаточной в своей убедительности симуляции, моя судьба вверена божественному компьютеру, а жизнь начинается заново. Что может произойти дальше? Позволят ли мне уйти и построить какое-то подобие жизни в этом виртуальном мире или же вернут на Сичульт, к Вепперсу, в какой бы то ни было форме? Можно ли меня просто закрыть, как любую программу?

Несколько секунд ничего не происходило. Она застыла в ожидании. Следующая фраза Сенсии определит все. В этом нереальном, смоделированном виртуальном мире, где Сенсия господствует безраздельно, ее саму может ожидать что угодно: триумф, отчаяние или просто мгновенное окончательное уничтожение. Все, что ей довелось здесь испытать (хотя в глубине души она по-прежнему не была уверена, с кем говорит и где оказалась), представляло собою лишь преддверие следующего мгновения.

Сенсия надула щеки.

— Это зависит главным образом от вас, Ледедже. Создалась почти уникальная ситуация. Прецедентов не существует. Есть у вас при себе сопроводительные документы или нет — вы в любом случае выступаете здесь как полнофункциональная, жизнеспособная, способная к независимому существованию личностная копия. Без сомнения, вы — разумное существо, и как таковое наделяетесь всеми правами и обязанностями разумных существ.

— Что под всем этим подразумевается? — спросила Ледедже. Она догадывалась, каков будет ответ, но хотела получить подтверждение из первых уст.

Сенсия усмехнулась.

— Ничего плохого. Во-первых, вы можете в любой удобный вам момент ревоплотиться.

— То есть?..

— Это технический термин, означающий, что вам предоставят новое физическое тело в базовой Реальности.

Она помнила, что разговор происходит в симуляторе, и у нее на самом деле нет ни рта, ни сердца. Но ей показалось, что сердце прыгнуло в груди, а губы разом пересохли.

— А это возможно?!

— Это не только возможно, но и желательно. В подобных случаях именно такое решение выступает предпочтительным.

Сенсия издала сдавленный смешок и обвела рукой пустыню. И там, куда указывала ее рука, Ледедже почудились смутные силуэты того, что могло быть иными виртуальными мирами или же незнакомыми ей фрагментами того, в котором они сейчас находились. Она увидела величественные, бурлящие жизнью города, перечеркнутую сполохами света горную гряду в ночи, громадный корабль (или плавучий город), покачивавшийся на волнах кремово-белого моря под лазурным небосводом, бескрайние воздушные просторы, где не было ничего, кроме огромных деревьев с полосатой корой, переплетавшихся прихотливо изогнутыми сине-зелеными ветвями. Видела она и то, чему не могла найти названия, но что, как догадывалась, стало возможным в Виртуальной Реальности, хотя в месте, которое Сенсия жизнерадостно окрестила Реальностью базовой, такие структуры и пейзажи ни за что бы не могли возникнуть. Потом все это исчезло, и осталась только пустыня.

— Конечно, вы можете остаться здесь, — сказала Сенсия, — в любом окружении по вашему выбору, или же составить себе из различных виртуальных элементов уникальную среду обитания. Но мне кажется, что вы предпочтете воплотиться в физическом теле.

Ледедже кивнула, чувствуя, что во рту по-прежнему сухо. Как можно говорить об этом с такой беззаботностью?

— Думаю, мне этого хотелось бы, — ответила она.

— Это благоразумный выбор. Следующий шаг. Поверьте мне, милочка, в нашем распоряжении находится неисчислимое количество вариантов физического облика, который вы могли бы для себя выбрать. Но на вашем месте я бы предпочла принять форму, близкую к утраченной, во всяком случае на первых порах. Контекст определяет все остальное, и тот контекст, в котором мы обычно первым долгом и оказываемся, это наше собственное тело.

Она осмотрела Ледедже с головы до ног.

— Вы довольны своим нынешним обличьем?

Ледедже расстегнула синее платье-халат, в которое была одета, и поглядела на себя, потом застегнула одеяние. Полы его развевались на горячем ветру.

— Да. — Она помедлила. — Честно говоря, мне сложно решить, нужны ли мне какие-то татуировки.

— Их легко добавить позднее, хотя воспроизвести структуру инталий, закодированную на генетическом уровне, задача не из простых. Я правда не могу этого сделать. Такую информацию обычно не разглашают. — Сенсия пожала плечами, как бы извиняясь. — Давайте вот как сделаем: я загружу несколько спецификаций и сформирую для вас изображение тела, которое вы сможете подогнать под свои вкусы.

— Вы, что ли, вырастите его для меня?

— Мы активируем заготовку.

— Сколько времени это займет?

— Здесь — сколь угодно мало. В базовой Реальности пройдет около восьми дней. — Сенсия вновь передернула плечами. — К сожалению, в моем стандартном наборе тел-болванок нет выращенного по сичультианскому шаблону.

— А есть ли тело, которое я могла бы занять прямо сейчас?

Сенсия улыбнулась.

— Не хотите ждать?

Ледедже покачала головой, чувствуя, как кровь приливает к коже. На самом деле ей захотелось поскорее выяснить, не розыгрыш ли все это. Если все и вправду так, как уверяет собеседница, то дорог каждый миг. Нельзя дожидаться подходящего тела для возвращения в нем на Сичульт. Нужно хватать то, что лежит под рукой.

— На это все еще уйдет некоторое время — около дня, быть может, — сказала Сенсия. В воздухе перед ними немедленно возникла женская фигура сичультианского фенотипа. Кожа модели была грязновато-серого оттенка. В следующее мгновение она сделалась черной, как ночь, потом почти белой, затем переменила целый спектр различных цветов и оттенков. Одновременно менялись, то увеличиваясь, то уменьшаясь, обхват талии и рост фигуры. Не столь существенные расовые различия можно было заметить в форме черепа или чертах лица.

— Когда найдете время, можете поиграть с этими параметрами, — пояснила Сенсия.

Ледедже задумалась, припоминая оттенок кожи Вепперса.

— А сколько уйдет времени, чтобы тело стало выглядеть как сичультианское, но с кожей не черной, а красновато-золотой?

Глаза Сенсии едва заметно сузились.

— На несколько часов больше. На все про все — целый день. Вы будете выглядеть сичультианкой, но, естественно, лишь внешне, а не изнутри. Анализ крови, биопсия тканей, любое хирургическое вмешательство — и ваша тайна будет раскрыта.

— Пусть будет так. Думаю, мне понравится так выглядеть, — сказала Ледедже и посмотрела Сенсии в глаза. — У меня нет денег, чтобы заплатить за тело.

Ей рассказывали, будто Культура как-то умудряется обходиться без денег, но она не поверила ни единому слову.

— Но я не потребую с вас платы, — резонно возразила Сенсия.

— Вы изготовите мне новое тело просто так? Ну, за мою благодарность?

— В привычных вам терминах уместнее будет назвать это благотворительностью. Мне это доставит удовольствие.

— Спасибо, — сказала Ледедже и отвесила официальный поклон.

Сенсия улыбнулась.

— Но я хотела бы как-то отработать билет на Сичульт, — продолжала Ледедже.

Сенсия кивнула.

— Надеюсь, мы что-нибудь придумаем, хотя слово «отработать» в Культуре означает совсем не то, что в Установлении. — Пауза. — Могу я поинтересоваться, что вы намерены сделать по возвращении?

Убить гребаного ублюдка Джойлера Вепперса, свирепо подумала Ледедже, а потом...

Но ей порой приходили в голову мысли столь тайные и опасные, что она приучилась держать их в секрете даже от себя самой.

Она мило улыбнулась, одновременно размышляя, а не читает ли все-таки эта дружелюбная виртуальная старушка ее мысли прямо сейчас.

— Мне надо как следует об этом подумать, — мягко ответила она.

Сенсия кивнула. На лице женщины ничего не отразилось.

Они сидели бок о бок, глядя в пустыню.

ШЕСТЬ

Прин старался не обращать внимания на отбывающий летательный аппарат, а машина игнорировала его в ответ. Огромные крылья раскрылись на всю длину — стало видно, что на каждом из них повторяется один и тот же узор в виде ухмыляющейся мертвой головы, — и пришли в стремительное движение. Жук воспарил в воздух. Вихрь, поднятый дуновением его крыльев, закружил вокруг взбиравшегося по склону Прина кости и ошметки разлагающихся тел. Прин по-прежнему крепко удерживал маленькую перепуганную Чей передней конечностью, прижимая ее к массивной бочонкоподобной груди. Он пересек расчищенное для высадки туристов пространство и остановился перед дверью мельницы-на-крови.

Он распахнул дверь одним пинком, согнулся в три погибели и кое-как протиснулся в проем. Затем выпрямился и заревел. Пылевые и костяные вихри, поднятые улетавшим флайером, продолжали бешено кружиться вокруг зверя, чью личину он присвоил, но постепенно пыль осела на темные растрескавшиеся половицы, и он увидел перед собой все ту же группку ухмылявшихся демонов и перепуганных павулианцев. Туристы и демоны стояли перед высоким мерцающим порталом. От него исходило бледно-голубое сияние — в этом свете внутренняя отделка мельницы из тихо поскрипывающих и стонущих костей и жил узников выглядела особенно жуткой. Кто-то сказал: Три.

Дверь позади Прина захлопнулась, уловленная в двойной вихрь от крыльев жукофлайера. Мельница сотряслась до основания, и внутри стало наполовину темнее. Прин замолк — требовалось сберечь силы. Чей оставалась неподвижна. Он почти чувствовал ее дрожь, передававшуюся массивной груди зверя, и слышал, как она тихонько скулит от предельного ужаса. Демоны и павулианцы походили на персонажей стоп-кадра. Покатый пандус вел от пола мельницы к светившемуся голубым порталу перехода. Сам портал тоже, казалось, дрожал изнутри, точно был сделан из готового рассеяться тумана. Прину показалось, будто там внутри что-то движется, но он не был уверен. Перед ним стояла шестерка четвероногих демонов. Хотя они уступали Прину в размерах и физической силе по отдельности, но если бы накинулись на него все вместе, то, несомненно, могли бы одолеть и повалить. Двое из шестерки уже встречались ему прежде: они выбежали из мельницы встретить флайер и расчистить посадочную полосу. Оставшиеся четверо держали по маленькому павулианцу каждый — очевидно, они прилетели на жуке. Итак, осталось четверо павулианских туристов. Еще четверо, по всей видимости, миновали портал и вернулись обратно в Реальность.

— Зачем пожаловал? — спросил один из мельничных демонов. Другой сделал знак паре демонов, прибывших на флайере. Те отпустили своих павулианцев. Туристы приземлились на все четыре ноги и без единого звука юркнули в голубую мглу портала: от них не осталось и следа.

— Один, — подсчитал второй мельничный демон.

— Нет-нет-нет-нет, а-а-а-а-а! — завыл один из оставшихся павулианцев, пытаясь вырваться из железной хватки своего демона.

— Тс-с-с, — сказал демон, бесцеремонно тряхнув его за шкирку. — Может быть, ты и не останешься. Посмотрим...

Демон, говоривший с Прином, сделал шаг вперед.

— Ты чего, братишка? — обеспокоенно спросил он.

Прин ощутил слабое покалывание, когда один из шипов веревочного ожерелья вонзился в шею. Время исполнения контрабандного кода истекало. Он вспомнил, что ему говорили на инструкции перед миссией: четыре укола. Четыре укола — и он вернется к своему обычному здесь обличью искалеченного маленького закодированного павулианца, так же бессильного, как и дрожащая от страха Чей, которую он крепко прижимал к груди. Еще один шип... Четыре, три...

Он не стал реветь, надо было сберечь дыхание. Он просто молча накинулся на них. У стоявшего ближе всех мельничного демона на лице еще явственно читалось крайнее изумление, когда Прин поддел его мордой и плечом и отшвырнул с пути. Демон даже не успел поднять хоботы, чтобы как-то защититься, с грохотом врезался в доски пола и провалился на нижний уровень. Все происходило очень медленно, и Прин успел как следует поразмыслить над внезапно посетившим его привязчивым вопросом: неужели древние хищники базовой Реальности атаковали с такой же скоростью — и потому-то с такой легкостью загоняли добычу, — или же это дополнительное преимущество работает только для высших демонов Ада, обеспечивая им дополнительное превосходство над жертвами или позволяя насладиться этим моментом во всей полноте?.. Четверо демонов, прибывших на флайере, успели развернуться к нему. Павулианцы его не беспокоили: насколько он мог — находясь в шкуре хищника, начинаешь думать, как один из этих ублюдков! — судить, они смирились с любой уготованной участью. К тому времени, как они разберутся, что происходит, и попытаются принять чью-то сторону, все уже будет кончено, кто бы ни одержал верх. Один из уцелевших демонов передвигался явно проворнее остальных. Он оскалил клыки, зарычал и привстал на задних ногах, готовясь отбиваться передними.

Прин на миг отвлекся, оценивая состояние маленького жалкого комка дрожащей плоти, который прижимал к покрытой густым мехом груди. Чей. Если швырнуть ее отсюда в портал, долетит ли она до границы миров? Наверное, нет. Ему придется остановиться на миг, перехватить ее поудобнее, прицелиться, и этой заминки хватит, чтобы демон любой из передних ног сшиб ее с траектории полета или вообще схватил и сделал своей пленницей. А когда это произойдет, Прин будет ничуть не сильней, чем она сама сейчас: временная мощь растает, как дым, и ему не удастся одолеть даже одного-единственного демона, не говоря про четырех. Но легкое замешательство можно сделать преимуществом, сообразил он, сделав следующий танцующий шажок. Демон готов был встретить его, подсознательно нацелившись на столкновение с Прином в нескольких метрах впереди на его нынешней траектории перемещений. Прин перебросил Чей из одной передней конечности в другую и прижал как мог крепко к противоположной стороне груди. Этот жест стоил ему доли секунды, но позволил слегка дезориентировать демона и выгадать бесценное время для подготовки к стычке. Прин раскрыл пасть, третий шип вонзился в шею. Остался один укол. Четвертый приведет к его немедленной трансформации обратно в маленькое искалеченное тельце, пленником которого он был последние несколько месяцев.

Демон даже не успел удивиться. Прин сомкнул на нем свои мощные челюсти и почувствовал, как ядовитые клыки пронзают кожу, мясо, жилы, сухожилия и, наконец, кости. Он уже поворачивал голову, это была инстинктивная подготовка к укусу, но теперь и демона под весом нападавшего закрутило в том же направлении. Прин закончил движение, крепко стиснув челюсти и почувствовав, как трещат под его зубами кости демона, повернулся вместе с демоном вокруг общей оси, используя инерцию массы двух туш, и резко мотнул головой, целясь ногами своей жертвы во второго мельничного демона, выскочившего Прину наперерез. Прием сработал, демон с визгливым ворчанием отлетел прочь, как мячик. Прин разомкнул челюсти, насквозь прокушенный ими демон вылетел из пасти, как из пращи, и растянулся на полу, теряя на лету конечности и обдав фонтаном крови одну из оставшихся в строю тварей, которая все еще держала мертвой хваткой своего павулианца. Прин оказался в начале пандуса, ведущего в голубое сияние портала. Он сделал последнее усилие и прыгнул вперед, подбросив себя в воздух. В тот миг ему показалось, что задача выполнена, и они смогут пройти через портал. Проход повис впереди, и Прин, вращаясь, летел прямо в него, влекомый последним толчком могучих задних ног.

Один, подумал он внезапно. Когда два павулианца прошли в портал, демон сказал: Один. Не два, а один. А когда он врывался на мельницу, голос — тот же самый голос, понял он вдруг — сказал: Три.

Три — и двое маленьких павулианцев прошли через мерцающий голубым портал.

Один.

Обратный отсчет. Ну конечно же, портал умеет считать. Эта штука или ее оператор на этой стороне — впрочем, нет, куда вероятней, что на той стороне, в базовой Реальности, знает, сколько уже вернулось и сколько еще может воспользоваться переходом. Теперь портал пропустит в Реальность только одного.

Еще один отчаянный бросок — и он почти у цели, портал заполнил все пространство впереди, там клубилась голубая мгла, пронизанная неверными тенями. Он подумал, а не может ли дверь пропустить их обоих, если сейчас Чей так близко к нему. Но вряд ли портал удастся обмануть таким образом. Если это и случится, то скорей потому, что Чей сейчас в кататоническом состоянии, в беспамятстве. Да, пожалуй, это возможно. Он начал снижаться, инерция прыжка исчерпывалась, и теперь портал был на расстоянии павулианского роста под ним. Он переместил Чей поближе к центру грудины, сжал ее обеими передними конечностями и выставил вперед. Если и вправду только одно существо, только один кодированный эквивалент сознания будет возвращен обратно, пусть это будет она.

У Прина было достаточно времени прикинуть, что его тут ждет и какую кару он может понести.

Она вряд ли сможет, конечно, рассказать что-то путное. Возможно даже, что все воспоминания о случившемся и о причинах неудачи изгладятся из ее разума, может статься, она вообще не поверит, что это было на самом деле. Здесь она отрицала существование базовой Реальности. А как поведет себя там, вовне? Она так легко свыклась с устрашающим зрелищем вокруг себя. Что помешает ей при таком подходе отринуть воспоминания о немыслимых мытарствах в Аду и решить, что все это было просто кошмаром? Да, вполне вероятно, что, оказавшись в Реальности, она даже толком ничего и не вспомнит.

Но вдруг она так и останется кататоничкой? Или, что еще хуже, сойдет с ума, и обратный переход в Реальность ничего не сможет поправить?

Следует ли сейчас быть галантным до идиотизма или же заделаться трезвомыслящим эгоистом, озабоченным только спасением собственной шкуры? Он постарался выровнять туловище, кувыркаясь в воздухе перед стремительно приближавшимся голубым порталом, и ему это удалось.

Он решил пройти туда первым, держа Чей за собой.

Он бы ее никогда не бросил. Но что, если она его бросит?

В это мгновение прогон контрабандной программы завершился. Его тело немедленно претерпело обратную трансформацию.

А в следующую секунду два маленьких павулианца исчезли в крутящемся голубом тумане.

СЕМЬ

Гало VII катилось через туманную равнину, его величественное продвижение отмечали разрывы туманной пелены, по краям которых все еще змеились вихрастые белесые метелки. Казалось, что они цепляются за трубки и лонжероны Колеса, не желая уступать ему дорогу. Области прояснения тянулись за Колесом, точно кильватерная струя за огромным кораблем, и через прорехи на какое-то время открывался вид на леса и поля далеко внизу, но затем серая мгла смыкалась вновь. Вепперс плавал в бассейне, лениво разглядывая выныривавшие из тумана километрах в двадцати высокие холмы скругленных очертаний. Вода вокруг него подрагивала и билась о края бассейна, как беспокойное сердце: это противоударные подушки кабинки пытались нейтрализовать тряску, с которой Колесо перекатывалось по затянутой туманом местности.

Гало VII было Колесом, устройством, изготовленным специально для круизов по великим равнинам, холмам и мелководным внутренним морям Обреча, крупнейшего континента планеты Сичульт. Диаметр всей конструкции составлял сто двадцать пять метров, а ширина в обхвате — двадцать метров. Гало VII выглядело в точности как исполинское ярмарочное колесо, внезапно освободившееся от удерживающих его цепей и беспрепятственно покатившееся по равнине, откуда и происходило его обычное название.

Заводы, принадлежавшие Сичультианскому филиалу корпорации «Веприн», выпускали Колеса нескольких стандартных размеров и типов. Большая часть заказов поступала от передвижных гостиниц, оказывавших богачам круизные услуги. Гало VII было единственным Колесом, безраздельно принадлежавшим Вепперсу, и относилось к самому большому и величественному классу таких изделий. Диаметром оно не превосходило остальные Колеса этого класса, но гондол на нем имелось не тридцать две, как обычно, а тридцать три. В отдельных кабинках Гало VII располагались спальные комнаты, банкетные залы, комнаты для приемов, два комплекса раздельных бассейнов и бань, спортивные залы, усаженные цветами воздушные террасы, кухни, огороды, командный узел и контрольный пост, энергетические и вспомогательные установки, гаражи для разнообразных транспортных средств, ангары для флайеров, причалы для воздушных яхт, скоростных лодок и мини-субмарин, а также помещения для обслуги и команды. Гало VII было не просто транспортным средством, а настоящим передвижным поместьем.

Гондолы не были неподвижно закреплены на дисках Колеса, они могли менять расположение по прихоти Вепперса или в зависимости от топографической обстановки; например, когда Колесо попадало в места, где для него не было проложено готовых дорог, кабинки соскальзывали ближе к земле, чтобы нагрузка на верхнюю часть Колеса не стала слишком велика, и тем не только предохраняли все устройство от крушения, но и предоставляли сколь необычные и впечатляющие, столь же и пугающие углы обзора местности. В верхней точке Колеса была закреплена на карданной подвеске специальная наблюдательная гондола, откуда в таких случаях отдавал распоряжения сам Вепперс. Ему жутко нравилось без предупреждения перемещать гостевые кабинки по Колесу, слушая сдавленные охи и ахи временных пассажиров. Чтобы перебраться из одной гондолы в другую, иногда требовалось не больше времени и усилий, чем для пересадки из одного наземного автомобиля в другой. Временами же гостей вынуждали воспользоваться одним из курсировавших по окружности Колеса скоростных лифтов, закрепленных на колесе меньшего диаметра, которое, в свою очередь, было жестко зафиксировано внутри главного.

Вепперс смотрел вдаль, где в синей дымке терялись низкие холмы, и пытался припомнить, принадлежат они ему или нет.

— Мы еще не выехали за пределы поместья? — осведомился он.

Джаскен стоял рядом с кромкой бассейна, из вежливости неизменно оставаясь в поле зрения хозяина. Он просканировал туманный пейзаж своими окулинзами, зафиксировал нужный фрагмент картинки и увеличил ее, чтобы рассмотреть во всех подробностях, прослушал поступавшие с земли радиосигналы и снял сигнатуру источников теплового излучения.

— Сейчас выясню, — ответил он и едва слышно произнес что-то, одновременно прижав палец к серьгокоммуникатору в мочке уха.

— Да, господин, — сообщил он Вепперсу, — капитан Буссе сообщает, что мы все еще в пределах поместья, на расстоянии тридцати километров от его границы, если быть точным.

Джаскен пробежался по маленькой клавиатуре, закрепленной на тыльной стороне его левой кисти, и вызвал оригинал изображения, сформированного окулинзами. Уточненное значение составило тридцать кликов.

Командовала Гало VII женщина — капитан Буссе, нанятая управлять Колесом, как подозревал Джаскен, отнюдь не за высокий профессионализм, а за эффектную внешность, поэтому он не доверял ей и перепроверял, когда только мог, все предоставленные ею данные. Пока что ему не удалось поймать ее на достаточно серьезной ошибке, чтобы имело смысл завести с Вепперсом разговор о должностном несоответствии капитана, но Джаскен пока не терял надежды на успех.

— Угу, — пробормотал Вепперс, и его тут же перестало интересовать, владеет ли он дальними холмами или нет. Его правая рука словно помимо воли поднялась к лицу, а пальцы осторожно, очень осторожно, погладили фальшивый кончик носа, под которым медленно регенерировалась плоть и нарастали хрящики. Подделка была очень убедительной, особенно в сочетании с профессиональным актерским макияжем, но Вепперс не мог избавиться от неприятных ощущений. Он отменил несколько важных визитов и сдвинул сроки куда большего числа встреч за дни, миновавшие после ужасного происшествия в опере. Как же мерзко все вышло. Хуже того, расползались неуместные слухи, шило не удалось полностью утаить в мешке. Особенно подозрительной со стороны выглядела срочная отмена приема вечером того злосчастного дня, на которую он был вынужден пойти без всяких объяснений, потому что у него не осталось времени их придумать. Впоследствии доктор Сульбазги предложил легенду, по которой Джаскен якобы отсек хозяину кончик носа во время фехтовального поединка.

— Это хорошая версия, — согласился с его предложением Вепперс, лежа на больничной койке глубоко в подвалах городского дома в Убруатере всего через полчаса после того, как девка напала на него. Он с горечью осознал, что голос его сделался странным: носовым, приглушенным, точно его кто-то душил. Сульбазги наложил бандаж, обработал рану коагулянтом, антисептиком и стабилизирующим гелем. Пластического хирурга уже вызвали, тот был в пути. Тело девки увезли из театра и спрятали в холодильнике морга. Доктор Сульбазги пообещал заняться им позже.

Вепперса все еще трясло, хотя Сульбазги выписал ему сильнодействующие успокоительные. Он валялся на койке, как бревно, и думал о своем, пока врач суетился над ним. Он не мог дождаться возвращения Джаскена из оперы, куда тот отправился, чтобы проверить, все ли следы происшествия вычищены и согласуются ли между собой показания присутствовавших.

Девку не следовало убивать, это было дурацким, импульсивным, ненужным решением. В тех редких случаях, когда подобные действия необходимы, их всегда надлежит совершать руками подчиненных. Для этого он содержал ораву телохранителей, а также Джаскена и его бригаду особого назначения. Самому же следует оставаться на расстоянии, чтобы в случае чего все отрицать и предъявить следствию неоспоримое алиби. Но он в тот момент впал в раж, ослепленный близостью беглянки, осознанием того, что девку наконец удалось загнать в ловушку. Ее должны были изловить уже через несколько минут. Как же он мог удержаться от участия в завершающем акте этой облавы — нет, охотничьего спектакля?

Но все равно, все равно он не должен был убивать ее. В конце концов, в нее были вложены такие средства, такие усилия, она сама по себе представляла практически неоценимое сокровище, а теперь оказалось, что все это было зря, и он чувствовал крайнюю досаду от потери. Люди неминуемо обратят внимание, что девушка не показывается с ним в свете. Более-менее убедительная причина, на скорую руку состряпанная пиарщиками после того, как обнаружился ее побег по дороге в дом моды, сводилась к редкой болезни, от которой-де страдают только Инталии.

Он не мог просто объявить о ее смерти во всеуслышание. Это вызвало бы лавину проблем — с Гильдией Хирургов, страховыми компаниями и, может быть, даже адвокатами клиники, где ее татуировали при рождении. Немыслимо было и отговориться частично правдивой, но еще более вредной для его репутации историей о побеге. Он подумывал объявить, будто девушку похитили, или представить все так, словно она решила принять постриг, но оба варианта были плохо проработаны и влекли за собой дополнительные осложнения.

По крайней мере, ему удалось вернуть ножи. Сейчас они все еще были заткнуты за пояс его клетчатых брюк. Он погладил рукоятки. Придурок Джаскен предлагал избавиться от них, подумать только. Нет нужды избавляться от столь ценных орудий убийства, если можно вместо этого бесследно уничтожить тело. Эта сучка посмела украсть их! В конце концов она оказалась просто неблагодарной маленькой воровкой! И она его покусала, дрянь эдакая! Она даже попыталась перегрызть ему горло и убить его. Как у нее вообще духу хватило такое задумать и провернуть? Немыслимо! Как она вообще посмела на него напасть!

Теперь он был даже рад, что убил ее. И это впервые, как ему вдруг стало ясно: он впервые убил сам, своими руками. Это оставалось одним из очень немногих поступков, которые ему прежде не доводилось совершать. И когда все раны затянутся, когда вырастет новый нос и все придет в норму, это прекрасное ощущение останется ему как награда.

Он вспомнил еще, что, пока он в первый раз не овладел ею против ее воли (лет десять назад), он никогда никого не насиловал. У него попросту не возникало такой потребности. Таким образом, девка подарила ему два новых ощущения. Если бы ему сейчас вздумалось повеликодушничать, он бы неохотно признал, что их можно рассматривать как определенную плату за боль и неуверенность, которые он из-за нее испытывал. Ему понравилось пронзить живое тело ножом и следить, как жертва умирает. Это было восхитительно. Каким бы сильным он ни считал себя, это незнакомое ощущение основательно встряхнуло его. Он все еще смотрел сучке в глаза, когда она умерла.

Вошел Джаскен, на ходу снимая окулинзы и командуя двоим из Зей охранять дверь больничной палаты.

— Тебе тоже нужно придумать какую-нибудь травму, Джаскен, — без предисловий обратился к нему Вепперс, глядя на своего начальника СБ так, словно тот и вправду был причиной всех бед. Отчасти это было правдой, как он сейчас сообразил. Ведь именно на Джаскена возлагались обязанности держать строптивую девчонку под контролем и следить, чтоб та никуда не рыпалась. — Можно навешать всем лапшу на уши, будто ты ранил меня в тренировочном поединке, но нельзя все обставить так, словно тебе это ничего не стоило. Выколоть тебе глаз, что ли?

Лицо Джаскена, и без того не слишком румяное, побледнело.

— Но, господин...

— Или сломать руку. Что-то серьезное.

Доктор Сульбазги кивнул.

— Думаю, сломанной руки будет достаточно.

Он окинул взглядом предплечья Джаскена, как бы ожидая команды хозяина.

— Но, господин, пожалуйста... — взмолился Джаскен, покосившись на доктора.

— Ты можешь устроить чистый перелом, так ведь, мой дорогой Сульбазги? — спросил Вепперс. — Чтобы он быстро поправился?

— Легко, — ответил Сульбазги и доброжелательно улыбнулся Джаскену.

— Господин, — сказал Джаскен, с видимым трудом овладев собой, — если остальные охранники будут выведены из строя, а я останусь единственной преградой между вами и врагом, то с таким переломом возможности оказать им действенное сопротивление у меня не будет.

— Я уже подумал об этом, — сообщил ему Вепперс, — но нам все-таки нужно что-то придумать.

Он задумался, морща лоб.

— А как насчет шрама? Полученного в том же учебном поединке или на дуэли. На щеке, чтобы всем было видно.

— Такой шрам должен быть очень большим и очень глубоким, — заметил Сульбазги. — Велика вероятность того, что он останется на всю жизнь.

Джаскен снова покосился на доктора.

— Ведь нам нужно, чтобы травмы были одинаково тяжелыми, — сказал доктор возмущенно, передернув плечами.

Джаскен похлопал себя по левой руке.

— А может, мне просто поносить фальшивую лангетку несколько недель? — предложил он. — История про сломанную руку получит визуальное подтверждение, а моя боеспособность не пострадает.

Он язвительно улыбнулся доктору.

— Можно даже спрятать внутри шины какое-нибудь оружие и при необходимости обороняться с его помощью.

Вепперсу понравилось предложение Джаскена.

— Пусть будет так, — кивнул он. — За работу.

Плавая в бассейне на верхнем уровне Колеса Гало VII, Вепперс осторожно ощупывал фальшивый кончик носа, от которого исходило странное тепло, и улыбался своим мыслям. Возмущение Джаскена было понятно и простительно, а Вепперс получил искреннее удовольствие, так редко приходившее к нему в этот злополучный вечер, следя за выражением лица начальника СБ в минуту, когда тот и впрямь подумал, будто ему собираются выколоть глаз или сломать руку.

Он снова посмотрел вдаль, на горы. Он всегда совершал утренний заплыв в этой гондоле, которую приказал поместить на самый верх Колеса.

Он обернулся и посмотрел туда, где спала на лежаке одна из девушек его Гарем-труппы. На ней был только тоненький халатик.

Вепперс не без гордости признавался, что в его распоряжении находится лучшая Гарем-труппа из десяти девушек во всем Установлении. Но даже среди этих живых сокровищ Плер он выделял особо. Плер была Импрессионисткой, то есть обладала способностью имитировать облик и личность почти любой женщины, достаточно часто появлявшейся на публике и доступной внимательному изучению. Разумеется, у него и так было предостаточно связей с киношными суперзвездами, певичками, танцовщицами, телеведущими, спортсменками и даже отдельными похотливыми политиками женского пола, но на это уходила прорва драгоценного времени, потому что такие женщины, даже если не были ничем особенным заняты, предпочитали, чтобы их добивались, ухаживали за ними, услаждали слух комплиментами их непревзойденным красоте и талантам. Коротко говоря, строили целок и не делали исключения даже для самого богатого и могущественного человека во всем Сичультианском Установлении. Не так с Импрессионисткой: ты ей просто приказываешь превратиться в кого хочешь — или пройти курс пластической хирургии, если преобразование силами самого организма занимало слишком много времени. И вот уже совершенная копия женщины-мечты всецело твоя. Нельзя сказать, что Вепперс увивался за всеми вышеперечисленными знаменитостями ради их интеллекта, так что единственной трудностью, с которой ему приходилось иногда сталкиваться, была необходимость компенсировать обнаружившиеся у оригинала мелкие телесные недостатки.

Вепперс поплавал еще немного и подозвал Джаскена, указывая на спящую красотку, которой, что было не совсем обычно, приказал принять личину ученой. Плер не так давно научилась имитировать особенно симпатичную докторшу евгенических наук, родом из Ломбе, с которой Вепперс впервые пересекся на прошлогоднем балу в Убруатере. Евгенистка оказалась на диво неуступчивой и верной своему супругу, оставшись непреклонной даже после того, как Вепперс осыпал ее подарками и комплиментами, от которых голова кругом пошла бы почти у любого (не исключая мужей, разумеется; впрочем, мужья редко снисходили до такой ерунды). Джаскен бесшумно прошел мимо спящей Плер, дождался, пока Вепперс подплывет к бортику, и осторожно ступил в воду. Вепперс жестами показал ему, чего хочет.

Джаскен без тени удивления кивнул, вернулся к тому месту, где лежала Импрессионистка, взял лежак за ножки, поднатужившись, дернул на себя и поднял на уровень головы. Фальшивая лангетка на левой руке ему при этом особо не помешала. Девушка скатилась с лежанки и, еще толком не придя в себя, плюхнулась в бассейн, испустив короткий испуганный вопль и подняв фонтан брызг. Вепперс, заливаясь хохотом, парировал удары, которыми она его в шутку осыпала, и уже взялся за пуговицы ее халатика.

Тут Джаскен внезапно нахмурился, приложил палец к мочке уха, опустился на колени у бортика и энергично замахал хозяину.

— Ну чего тебе? — разъяренно зашикал распалившийся Вепперс. Плер, продолжавшая отмахиваться, случайным движением слегка оцарапала ему щеку и брызнула водой в глаза. — Не трогай мой нос, сучка паршивая!

— Это Сульбазги, — сообщил Джаскен. — Он говорит, что вы ему срочно нужны.

Вепперс был куда крупнее и сильнее Плер. Он сгреб ее в охапку, как дитя, и прижал к себе. Девушка брыкалась и вопила, осыпая проклятьями хозяина с Джаскеном, и при этом не переставала кашлять и выплевывать попавшую внутрь воду.

— Что случилось? — спросил Вепперс. — Что-нибудь в Убруатере?

— Нет. Он во флайере. Прибудет через четыре минуты. Он не хочет со мной говорить, но настаивает, что вопрос, с которым он прилетит, чрезвычайно важен. Приказать Буссе, чтобы выдвигала посадочную площадку?

Вепперс испустил горестный вздох.

— Да. — Он напоследок потискал Плер. Импрессионистка почти откашлялась и перестала плеваться. — Пойдем встретим их.

Джаскен кивнул и скрылся.

Вепперс слегка подтолкнул обнаженную девушку к бортику.

— Как для такой молоденькой девушки, — сказал он, куснув ее шею (достаточно сильно, чтобы она ойкнула), — у тебя на редкость дурные манеры, ты это знаешь?

— Конечно! — согласилась Плер. Она знала, как надо разговаривать с Вепперсом. — Мне надо преподать урок хороших манер, так?

— Да, разумеется. Запиши себе в дневник.

Он отвел плававший на поверхности воды халатик в сторону. Плер брассом устремилась к бортику, энергично гребя обеими руками.

— Я ненадолго! — крикнул он, увидев вернувшегося Джаскена.

Еще не отдышавшись после игр, чувствуя во всем теле приятное пресыщение и слегка ежась под купальным халатом, Вепперс сел за стол и непонимающе воззрился на то, что Сульбазги положил себе на широкую бледно-желтую ладонь. В богато обставленной гостиной не было никого, кроме самого Вепперса, Астиля, который у него служил дворецким, Джаскена и доктора Сульбазги. Если Вепперс был в купальном халате, то Сульбазги даже не переоделся из лабораторного, что для него было крайне необычно. Над диваном с парчовыми валиками и аккуратными кисточками бахромы висела мягко позвякивавшая люстра. Сверкавшие золотом оконные рамы тоже слегка подрагивали. Из окон смотрела окрашенная в пастельные тона рассвета полумгла, которую в безостановочном своем движении на краткое время разрывало Колесо.

— Благодарю, Астиль, — сказал Вепперс, принимая из рук дворецкого чашку дымящейся настойки. — Вы свободны.

— Рад служить, — поклонился Астиль и вышел.

Вепперс подождал, пока его шаги не удалятся по коридору.

Что бы это ни было, оно выглядело как маленький клубок очень тонких ниток, оттенок которых менялся от матово-серебристого до синеватого. Вепперс подумал: если распутать их, внутри окажется нечто такое маленькое, размером, пожалуй, с галечный камушек, что его можно проглотить, даже не заметив этого.

Сульбазги, выглядевший усталым и почти больным, склонился над переплетением ниток.

— Это было найдено в печи, — сказал он, запустив руку в редкие нечесаные белые волосы.

— В какой печи? — переспросил Вепперс.

Он позволил втянуть себя в это дело, будучи в полной уверенности, что, хотя остальным и будет дьявольски тяжело разобраться с неприятными последствиями и зачистить следы, сам он может вполне положиться на этих людей и, выйдя сухим из воды, оставить все позади. В конечном счете, они за это деньги получают. Но, переступив порог этой комнаты, он подумал, что, возможно, настоящие проблемы еще только начинаются.

— Какова была температура печи? — спросил Джаскен. — Ничего ведь не должно было остаться. Никаких следов.

Сульбазги прикрыл ладонями лицо, чтобы не смотреть на Вепперса, и пробормотал:

— Мемориальный госпиталь Вепперса. Наша маленькая подружка. Прошлой ночью.

Господи Всемогущий, опять эта девка, понял Вепперс, и ему свело кишки. Что еще? Неужели капризная сучка вознамерилась досаждать ему даже из могилы?

— Хорошо, — медленно начал он, — пожалуй, мы все согласны, что это был очень, очень досадный несчастный случай. Но что это такое? — Он потыкал пальцем в синевато-серебристый клубок на ладони Сульбазги. — Какое отношение имеет эта штука к...

— Это, — сказал Сульбазги, — все, что осталось от ее трупа.

— Ничего не должно было остаться, — запротестовал Джаскен. — Может, печь не подогрели до...

— Блядская печь была раскалена до гребаной нужной температуры! — провизжал Сульбазги.

Джаскен яростно сдернул окулинзы с глаз, в которых полыхал гнев. Он, казалось, был готов кинуться в драку.

— Господа, тише, пожалуйста, — тихо произнес Вепперс, не дав Джаскену что-то ответить. Он посмотрел на доктора. — Сульбазги, пожалуйста, поясни для технически неграмотных: что это за штука?

— Это нейросеть, — сказал доктор пустым голосом.

— Нейросеть, — повторил Вепперс.

Он слышал о таких вещах. Этими устройствами пользовались высокоразвитые инопланетники, начинавшие, подобно сичультианам, с бренной телесной формы, всецело завязанной на биохимии, и не желавшие выгружать себя в Нирвану, Великую Пустоту или что-нибудь в этом роде. Когда им надо было вступить в прямое взаимодействие с машинным разумом или записать свои мысли, они надевали нейросетевую вуаль. А иногда они пользовались нейросетевыми кружевами, чтобы спасти свои задницы. Скопировать ментальное состояние и перенести душу куда-то в другое место.

Вепперс снова воззрился на Сульбазги.

— Ты утверждаешь, — медленно проговорил он, — что у этой девки в голове была нейросеть?

Но это невозможно. Сичультианцам запрещено пользоваться нейросетями. Да им, если на то пошло, даже гребаных наркосекреторных миндалин не разрешили выращивать.

— Похоже на то, — сказал Сульбазги.

— Почему этого никто не замечал? — спросил Вепперс, продолжая неотрывно глядеть на доктора. — Сульбазги, ты же ее сотни раз сканировал.

— Наше оборудование не приспособлено для поиска таких устройств, — ответил Сульбазги. Он опустил глаза, посмотрел на то, что держал в руке, и издал тонкий лающий смешок человека, доведенного до крайней степени отчаяния. — Чудо, что мы можем углядеть ее невооруженным глазом.

— Кто поместил в нее это устройство? — спросил Вепперс. — Сотрудники клиники?

— Это невозможно, — затряс головой Сульбазги.

— Кто же?

— С тех пор, как доктор сообщил мне об этой находке, я тут успел провести небольшое расследование, — вмешался Джаскен. — Нам нужна помощь, господин. Нужен кто-то, кто разбирается в такой технике.

— Сингре, — сказал Сульбазги. — Он знает. Если нет, он по крайней мере подскажет, у кого спросить.

— Сингре? — переспросил Вепперс, хмурясь. Джлюпианский торговец и почетный консул, его главный конфидент в инопланетной цивилизации, теснее прочих контактировавшей с Установлением. Джаскен бросил на хозяина кислый взгляд, и Вепперс понял, что начальник СБ согласен с мнением Сульбазги.

Оба доверенных человека Вепперса знали, что всю историю надлежит хранить в строжайшей тайне. С чего бы вдруг они предложили приплести сюда иномирцев?

— Он, она или оно... знает, — произнес Джаскен. — Оно хотя бы сможет установить, на самом ли деле эта штука — то, чем кажется.

— А чем она, блядь, кажется, а? — спросил Вепперс.

— Ну, это... может быть нейросетевое кружево, используемое в Культуре, — ответил Джаскен, набрав полную грудь воздуха. Он вдруг скорчил гримасу, и Вепперс понял, что мужчина на миг крепко стиснул зубы. — Трудно сказать, ведь это может быть и подделка. С нашей технологией...

— Какого хрена кому-то может понадобиться подделывать это? — сердито возопил Сульбазги. Вепперс жестом успокоил его.

Джаскен покосился на доктора, но продолжал:

— Как я уже сказал, мы не можем быть вполне уверены; именно поэтому нам нужно содействие Сингре, у которого есть необходимое диагностическое оборудование. Он поможет нам провести некоторые анализы, но я почти уверен, что это их устройство. Изделие Культуры.

Вепперс посмотрел на обоих мужчин.

— Изделие Культуры? — переспросил он, вытянул руку и сгреб клубок с ладони доктора. Чем пристальнее он всматривался в него, тем заметнее становились дополнительные тончайшие волоконца, отходившие от основных нитей, оплетавшие их и снова перехлестывавшие. Основные нити тоже были необыкновенно тонкими. Устройство показалось ему чрезвычайно мягким и почти невесомым.

— Очень похоже, — согласился доктор.

Вепперс взвесил клубок в одной руке, потом в другой. Клочок волос был бы тяжелее.

— Ладно, а что это значит? — спросил он. — Я хочу сказать, она ведь не считалась гражданкой Культуры и всякое такое?

— Нет, — сказал Сульбазги.

— И... она вроде как не контактировала ни с каким их оборудованием?.. — Вепперс отвел взгляд от Сульбазги и посмотрел на Джаскена. Тот стоял, приспустив ненужные окулинзы и перехватив рукой в фальшивой лангетке грудь, а локтем другой руки опираясь на нее. Пальцы снова и снова теребили собравшуюся в морщинки кожу возле губ. Он все время хмурился.

— Нет, — повторил Сульбазги. — Она могла даже не подозревать, что у нее внутри находится подобное устройство.

— Что? — переспросил Вепперс. — Но как?

— Такие кружева растут внутри, — ответил Джаскен. — Если в нее заложили семя будущей нейросети, то кружево постепенно оплело весь ее мозг и проникло в нервную ткань. Когда эти устройства достигают полного развития, каждая клетка мозга, каждый синапс оказываются оплетены такими вот ниточками.

— А почему ее башку не раздуло, как переспелый фрукт? — спросил Вепперс.

Он улыбнулся, но никто не отреагировал на его шутку. Это было очень странно и ничего хорошего не предвещало.

— Потому что устройства вроде этого весят менее полупроцента от общей массы мозга, — сказал Джаскен. Он показал на клубок, лежавший в ладони Вепперса. — И даже в таком состоянии, как видите, штука эта почти не занимает места. В живом мозгу ее омывают жидкости или заполняют участки самой мозговой ткани. Самые тонкие волоконца кружева так малы, что невооруженным глазом их невозможно разглядеть. Вероятно, они-то и сгорели в печи. Но не более того.

Вепперс посмотрел на странное устройство. Оно выглядело так жалко и неприметно...

— А зачем его туда засунули? — спросил он обоих помощников. — Что оно там делало? Полагаю, можно считать доказанным, что никакими сверхъестественными способностями оно ее не наделило.

— Эти устройства используются для снятия личностных слепков, — ответил Джаскен.

— Для хранения души, за неимением более подходящего термина, — прибавил Сульбазги.

— Это позволяет гражданам Культуры воскреснуть, если они умерли не по своей воле, — продолжал Джаскен.

— Я знаю, — терпеливо заметил Вепперс. — Я и сам заглядывался на такую технику, не думаете же вы, что я не завистлив?

Он снова попытался пошутить и снова не получил поддержки. Это уже было серьезно.

— Господин, — сказал Джаскен, — нельзя исключать, что записанная нейросетью информация — копия ее личности — была передана куда-то в другое место в миг ее смерти. Собственно, для этого такие душехранительницы и предназначены.

— Передана? — проскрипел Вепперс. — Куда же?

— Недале... — начал было Джаскен.

— Я не понимаю, как такой фокус вообще удалось провернуть, — покачал головой Сульбазги, метнув быстрый взгляд в сторону Джаскена. — Я тоже провел кое-какие разыскания. Душеперенос требует времени и полноценного клинического исследования субъекта. Не забывайте, речь идет о полном личностном слепке. О каждой мысли и каждом воспоминании. Эту информацию нельзя передать за пару ударов сердца, будто какое-нибудь сраное текстовое сообщение.

— Мы имеем дело с технологией инопланетной цивилизации Восьмого уровня, — с неожиданно прорвавшимся презрением процедил Джаскен. — Вы понятия не имеете, на что они способны. Мы в данном случае ничем не лучше не знающих колеса дикарей, которым подсунули голоэкран. Все, что мы можем сказать, глядя на него: это устройство-де не может функционировать, потому что нельзя стирать и перерисовывать наскальные рисунки с такой скоростью.

— Но должны же быть какие-то ограничения, — настаивал Сульбазги.

— Несомненно, — фыркнул Джаскен. — Но мы не можем судить, в чем они состоят.

Сульбазги набрал побольше воздуха в грудь, готовясь разразиться пламенной тирадой, но прежде чем ему это удалось, заговорил Вепперс.

— Как бы там ни было, это дурные вести.

Он отдал Сульбазги остатки кружева. Доктор сграбастал клубок, положил в карман лабораторного халата и тщательно застегнул его.

— Если, — сказал Вепперс, — эта фиговина записала ее душу, то она может помнить...

— Все, — ответил Сульбазги, — вплоть до последней секунды.

Вепперс покивал.

— Джаскен, — сменил он тему, — ты не был бы так любезен навести у Ярбезиля справки на предмет наших отношений с Культурой?

— Да, господин, — Джаскен, слегка поклонившись, на миг отвернулся, чтобы связаться с личным секретарем Вепперса, который, без сомнений, уже сидел в полной боевой готовности за рабочим столом в офисной гондоле Гало VII. Джаскен выслушал ответ секретаря на вопрос Вепперса, что-то пробормотал и повернулся к хозяину. — Ярбезиль охарактеризовал наши отношения с Культурой как туманные.

Прозвучало это желчно.

— Не знаю, насколько удачной можно считать эту шутку, если это была шутка, — добавил Джаскен, пожав плечами.

— Ну что ж, — протянул Вепперс, — у нас ведь и вправду не так много контактов с Культурой, разве нет?

Он обвел взглядом своих клевретов.

— И вправду.

Джаскен покачал головой.

Сульбазги разжал стиснутые челюсти и отвернулся.

На всю троицу накатило недолгое неприятно-тревожное ощущение, когда Гало VII, тихо и незаметно менявшее конфигурацию в течение последних нескольких минут, в точном соответствии с заданной программой перекатилось с равнины на просторный пляж, а затем меж двух огромных, выложенных галькой желобов съехало в мутные, почти недвижные воды Олигинского внутреннего моря. Оно выпустило огромные весла и, несущественно замедлившись, пустилось в долгое плавание вдоль туманных берегов.

— Бесспорно, эта проблема требует дальнейшего исследования, — заявил Вепперс. — Джаскен, задействуй все доступные нам ресурсы. Держи меня в курсе.

Джаскен кивнул.

Вепперс стоял очень прямо.

— Спасибо, доктор, — обратился он к Сульбазги. — Окажите мне услугу, оставшись на завтрак. Если ни у кого не найдется дополнительных ценных замечаний, я пойду переоденусь.

Он прошел в спальную кабинку, соединенную теперь временным мостиком с гондолой для увеселений.

Колесо слегка подпрыгивало и покачивалось, рассекая воды, и Вепперс почувствовал что-то вроде морской болезни.

Такое уже случалось с ним раньше, и он не сомневался, что это неприятное ощущение быстро пройдет.

ВОСЕМЬ

Планета снаружи была белая и синяя, светлая, исполинских размеров. Она вращалась, как и все планеты, но заметить это движение в нормальных условиях было невозможно. Ему просто казалось, что она движется — потому что двигалось место, где находился он сам. Место, где он пребывал, было отделено от планеты и двигалось. Оно располагалось над поверхностью планеты — и двигалось само по себе. Это место, где он сейчас оказался, звалось Заброшенной Космофабрикой. Он был там с определенным заданием: ему следовало дождаться появления врага, а затем вступить в бой. Такова была его функция: сражаться. Он так был сконструирован. Вернее, то, чем он был, та вещь, внутри которой он сейчас находился, была сконструирована для битвы.

То, внутри чего он пребывал, было вещью, но он не был вещью. Он был собой самим. Человеком. Или, во всяком случае, был им не так давно.

Он все еще был тем, кем был всегда, но при этом по крайней мере отчасти находился внутри этой штуки. Внутри машины, которая была разработана и построена, чтобы сражаться и, возможно, пасть в бою. Но к нему это не относилось. Он не пострадает. Он не будет разрушен. Он был тем, кем был всегда. Он был собой самим.

Ибо он одновременно находился где-то еще. В месте, куда он попадет, когда проснется: когда эта штука, где он заточен, будет разрушена.

Вот как это работает.

Ватуэйль? Капитан Ватуэйль?

Они вновь заговорили с ним.

Мы проигрываем, подумал он, припомнив последние тактические сводки. Впрочем, они вряд ли бы ему пригодились. Достаточно было несколько отстраниться от всего происходящего, перейти в режим повторной перемотки событий от самого начала войны. И он бы увидел прямо перед собой, как вся она записывается сызнова.

Они пережили несколько ранних катастрофических поражений, но затем достигли определенных успехов. После этого их вновь крепко потрепали. Они вновь объединились и, как ему тогда казалось, перехватили инициативу на всех фронтах — только чтобы обнаружить, что это не настоящие фронты. То, что они принимали за таковые, — вернее, места, где его соратники вроде бы имели численное преимущество и побеждали, — оказалось подобием картинок, намалеванных на поверхности воздушного шарика. Шарик уже лопнул, но у них не было времени даже услышать его Большой Взрыв. Они продвигались в том направлении, в каком неслись жалкие ошметки взорванного шарика. Без какой-либо надежды, без всякой пользы, как шрапнель слишком мелкого калибра.

Он сидел — или, может быть, плавал, называйте это состояние как вам угодно — в Рабочем Пространстве Первичной Стратегической Оценки (таково было его полное формальное наименование), в окружении других членов Великого Военного Совета. Совет состоял по большей части из его товарищей, друзей, коллег и уважаемых соперников. Там было также минимально необходимое число оппозиционеров и трусливых поборников оборонительной тактики. Но даже эти люди умели тактично и продуманно аргументировать свои позиции и вносили определенный вклад в достижение консенсуса. Люди или инопланетяне, кем бы они ни были — он знал всех их как облупленных. Знал так досконально, как только мог, и все же ощущал неимоверное одиночество.

Он огляделся. Для ситуации, в которой они сейчас оказались, не существовало точной аналогии в Реальности. Это выглядело так, словно все они парили вокруг некоего тела приближенно сферической формы и нескольких метров в диаметре. Снаружи поверхность сферы казалась матовой и твердой, но сквозь нее можно было просунуть голову, располагая соответствующей степенью допуска и имея достаточно высокий военный ранг. Проделав это, вы оказались бы там, где вам полагалось быть, среди бестелесных голов, там и сям выныривавших из дымки — немногие из этих голов принадлежали людям. В центре обычно парил сферический экран. Сейчас он показывал картинку какого-то участка общего поля боя; то было древнее на вид, псевдоРеалистичное пространство, кишевшее маленькими юркими ракетными кораблями, несущими на борту ядерные боеголовки. Лучеметы и электромагнитные рельсопушки ездили по поверхности каждого из нескольких миллионов астероидов, образующих кольцо вокруг солнца, обменивались залпами частиц и снопами лучей. Он видел такие боевые симуляторы и раньше. Многие люди, воевавшие там, несли частичку его собственной личности. Иногда же очередная версия загружалась и в машины.

Его коллеги, насколько можно было судить, как раз обсуждали какие-то якобы стратегические детали этой частной симуляции, давно уже переставшей его интересовать. Он предоставил им работу над ней и вернулся к собственным раздумьям и внутренним визуализациям. Мы близки к поражению, подумалось ему вновь. Это Война в Небесах, и мы проигрываем ее.

Действительно, то была Война в Небесах. Война за Послежизнь, если быть вполне точным. Но с тем же успехом ее можно было назвать Войной за Преисподнюю.

Ватуэйль? Капитан Ватуэйль?

Это было его имя, но он не мог ответить. Не должен был. Ему так не приказывали. А когда тебе приказывают, это значит только одно — что ты должен поступать так, как тебе сказали.

Ты меня слышишь?

Да, он слышал. Но по-прежнему не мог ответить.

Ватуэйль! Докладывайте обстановку! Это прямой приказ!

Это его удивило. Если это и в самом деле приказ... надо подчиниться. Но ведь ему приказывали не выполнять ничьих приказаний, пока не явится Супервайзер, тот, кто располагает верными кодами. Следовательно, то, что он только что услышал, на самом деле вообще не было приказом как таковым. Он был смущен.

Ему хотелось только одного — не слышать больше того, что ему говорили. Он мог этого добиться, просто отключив все коммуникационные линии. Но он должен был их прослушивать, потому что ему надо было отслеживать перемещения всех прочих. И снова он оказался в затруднении.

Он заставил ту штуку, в которой находился, проверить оружие, измерить боезапас и степень разрядки батарей, считать показания энергоячеек, затем отфильтровать помехи и еще раз проделать общую диагностику. Это его успокаивало. Занимаясь всем этим, он чувствовал, как ему становится лучше. Занимаясь всем этим, он почувствовал, как ему стало совсем хорошо.

Он тебя не слышит. Это сказал другой голос.

Техники утверждают, что он способен нас слышать. И тебя в том числе. Так что выбирай выражения.

Мы можем перейти на выделенный канал? (Еще один голос.)

Нет. Мы вынуждены считаться с возможностью, что он тоже получил к ним доступ. Так что выбирай выражения, если только не хочешь получить по башке или вовсе сыграть в ящик.

Ш-ш. (Другой голос.)

Он не знал, что может означать кодовое слово «Ш-ш».

Ватуэйль? Слушай меня. Говорит майор К’Найва. Ты знаешь меня. Ватуэйль, ну же, вспоминай. Ты должен меня помнить.

Но он не помнил никакого майора К’Найвы. Он вообще мало что помнил. Конечно, он должен был что-то знать обо всем этом, но не знал. Он чувствовал крайнее опустошение. Как если бы полез за новой обоймой, полагая, что та полна патронов, — в конце концов, он же сам ее проверял при развертывании! — но она вдруг оказалась пустой.

Ватуэйль, сынок, послушай меня. У тебя проблемы. Ты не до конца загрузился. Ты в системе, но не до конца. Часть тебя отсутствует. Ты это понимаешь? Сынок! Поговори со мной. Давай же.

Какая-то часть его личности хотела поговорить с голосом майора К’Найвы. Но он не позволил ей этого сделать. Майор К’Найва не мог быть Супервайзером. Сигнал, передававший его слова, не содержал кодов, которые бы удостоверяли связь с Супервайзером.

Сынок, дай знак, что ты меня слышишь. Сделай что-нибудь...

Он не знал, какие именно коды могут удостоверить присутствие Супервайзера. Это могло показаться странным.

Однако он был уверен, что узнает его, когда услышит.

Ватуэйль, мы знаем, что тебя перенесли сюда, но процедура не сработала так, как надо. Поэтому ты и сражаешься сам за себя, а не на нашей стороне. Ты должен прекратить это и перейти к нам. Ты понял?

Он не понял. Он на самом деле не понял. В том смысле, что он мог понять значение каждого услышанного слова, проанализировать сочетания, в которых они выступали, но все это не имело никакого смысла. Он игнорировал их, поскольку люди, произносившие их, не обладали полномочиями Супервайзеров и не могли предоставить ему нужные коды.

Поэтому он на всякий случай проверил свое оружие еще раз.

Затем он отвернулся от экрана и перестал обращать на него внимание. Вместо этого, удостоверившись, что текущая степень воплощения обеспечивает долговременное присутствие духа, он стал наблюдать за всем театром военных действий. Война развернулась внутри его сознания, запустилась в режиме быстрой перемотки, эпизод за эпизодом, и тогда он сосредоточил внимание на различных аспектах общей ситуации, отслеживая, как они меняются от итерации к итерации. Конечно, все это было немного похоже на симы. С тем исключением, что в каждой точке бифуркации, после которой все становилось только хуже, симы неизменно давали иной, более оптимистичный прогноз на дальнейшее развитие событий. Войны, симуляцией которых занимались в реальном мире, протекали сходным образом, но, поскольку они разыгрывались не где-нибудь, а в суматошной и хаотичной физической Реальности, то ирония, присущая этой войне, им не была свойственна, ведь доподлинная война, конфликт, моделированием которого они тут занимались, могла стать сколь угодно долгой, сложной, непредсказуемой и запутанной, как и все в Реальности. Но все равно это была бы симуляция. Такая же, как и все. Как те, что они использовали, планируя войну.

Просто она была куда больших размеров. Гораздо больших, чем все, что они когда-либо принимали во внимание. И так реальна, как только могла быть.

Это и была война, в которой они терпели поражение. Это означало, что, если все было всерьез, если они и впрямь собрались совершить то, что и сейчас пытаются выполнить, то пора подумать о том, как бы победить не силой, а хитростью. Смошенничать. А если эта выходка не возымеет успеха, останется — вопреки всем условиям, обычаям, конвенциям и законам, вопреки молчаливым договоренностям и соглашениям — последнее убежище.

Реальность.

Самое грандиозное мошенничество... Как, черт побери, мы только ввязались во все это? — спросил он себя, заранее зная ответ. Как и все. Все все знали — и всегда знали ответы на все вопросы. Правда, враг знал их лучше.

Никто не знал, впрочем, при каких обстоятельствах впервые стало возможным переписывание личности эволюционировавшего естественным образом разумного существа на внешний носитель. Разные виды приписывали эту заслугу своим предкам, но лишь немногие могли предоставить хоть сколько-нибудь правдоподобные доказательства, и ни один — исчерпывающие. Технология эта просто существовала повсеместно, в течение миллиардов лет, и ее то и дело радостно переоткрывали где-нибудь в вечно крутящемся вихре энергии, материи, информации и разумной жизни, который назывался Галактикой.

И, конечно, столь же постоянно утрачивали.

Ее забывали, когда цивилизации-инженю оказывались в неподходящем месте в неподходящее время — скажем, принимали на себя удар гамма-всплеска или переживали визит недружелюбно настроенных соседей. Другие же неудачники случайно — или, напротив, в соответствии со своими извращенными замыслами — уничтожали себя, а то и родной дом, огнем, ядом или каким-то иным удобным способом. Но как бы там ни было, суть вещей оставалась неизменна. Додумались ли вы до этого сами либо же позаимствовали идею у кого-то еще — как только копирование разума становилось возможным, все вы почти сразу начинали более или менее настойчивые, в зависимости от культурного контекста и мотивации, попытки воплотить собственную религию в Реальность.

Ватуэйль, мы и так уже выбились из графика, сынок. Нам надо двигаться. Ты должен сдаться, ты понял? Ты должен отключить от сети свои... так, дай-ка я посмотрю... модули селекции целей, активного сопротивления и развертывания орудий. Справишься? Как думаешь? Мы не хотели бы атаковать... мы не хотели бы внедряться туда силой и воевать с тобой, точно со своим врагом.

Сэр. (Еще какой-то другой голос. Проще будет присвоить им номера.)

Он ведь не может быть мертв? (Другой голос № 2.)

Да нет, конечно. Может, Сягао попробует его достать. (Другой голос № 3.)

Из этого самострельного карабина, что ли? Да ему пукнуть достаточно, и он ему руку и обе ноги сожжет в головешки. Вы бы хоть на спецификации этой херни поглядели... (Другой голос № 1.)

Он не мертв. Он не может быть мертв. Он там, и он слышит все наши переговоры.

Сэр. (Другой голос № 4.)

Ну что еще?

Сэр, Сягао мертв. (Другой голос № 4.)

Дерьмо собачье! Ладно. Ватуэйль, слушай меня: у нас уже один убитый. Ты понял? Это ты его убил, Ватуэйль. Ты снял наш ВТ и уже прикончил одного из нас. ВТ, по всей видимости, означало Военный Транспорт. Никто тебя за это не накажет. Мы понимаем, что это не твоя ошибка. Но тебе надо сложить оружие сейчас, пока ты не натворил чего похуже. Нам бы не хотелось лезть туда и обезоруживать тебя самим.

Да вы че, блядь, сдурели, недоумки? Нас семеро в автономных скафандрах против гребаного роботанка! У нас нет ни единого ша... (Другой голос № 1.)

Ты не был бы так любезен заткнуться? Тебе слова не давали. Еще пикнешь, и я тебя пошлю в атаку. Впрочем, так уж и быть, считай, что я тебя уже туда назначил. Эта штука тебя слышит, ты, гребаный мудила, и ты ей выдаешь все данные о нашем состоянии. Так что, если мы примемся атаковать, я обязательно пошлю тебя вперед, умник херов.

Вот бля. (Другой голос № 1. Он решил называть его Умником.)

Заткнись. Ватуэйль?

Семеро. Их было семеро. Это полезная информация.

Почти у каждого развитого вида живых существ имелась своя версия мифа о сотворении, погребенная где-то под спудом прошедших эпох, и уже к тому времени, когда они только-только выходили в космос, она считалась не более чем ветхой пустышкой (хотя, стоило бы заметить, кто-то всегда был этим недоволен). Ведь сказочки о том, как грозовое облако вступило в брак с солнцем, как старые одинокие садисты изобрели новые игрушки, чтобы чем-то себя занять, как из икры большой рыбы родились звезды, планеты, луны и даже вы сами, единственные и неповторимые Люди, — или любые другие идиотские истории, пришедшие на (воспаленный) ум безымянному энтузиасту, который некогда задался такими вопросами в первый раз, — хороши до поры до времени. Они, конечно, служат надежным признаком того, что вы всерьез озадачились поиском объяснений, как все вокруг устроено, и сделали первый шаг на пути к системе верований, которая действительно работает и даже творит чудеса: науку, здравый смысл и технологию.

Большинство видов, кроме того, способны разработать эдакий метафизический фреймворк, что-то вроде грубого раннего наброска схемы, по которой работает все вокруг на фундаментальном уровне, — и много позже его будут называть философией, порядком жизни или Истинной Религией, особенно если удастся вовремя ввернуть указание на метафорический характер такой системы концепций. А мнила ли она себя в действительности средоточием истин, особого значения иметь не будет. Чем круче лестница развития, по которой разумные существа карабкаются или даже едут на (допустим) одном колесе, взбираясь из первобытной слизи на рассвете бытия к тому, что и впрямь достойно их имени — к вечному полдню, где летают звездолеты и бьют ключами неисчерпаемые источники энергии, где побеждаются узы гравитации и все болезни, даже сама старость, где люди и искусственные интеллекты трудятся бок о бок... тем вероятнее, что где-то в довольно важной точке их истории у них сформируется идея бессмертия души и что они пронесут ее с собой до тех пор, пока окончательно не выберутся из говна и перейдут к той фазе, когда цивилизация уже существует для собственного удовольствия.

Большинство существ, способных к построению такой концепции, крайне высокого о себе мнения, а многие индивиды-представители этих жизненных форм склонны полагать вопросом чрезвычайной важности свое собственное выживание. Сталкиваясь с неминуемыми тяготами и неудобствами обычной, кажущейся им примитивной, жизни, они — если только не уродились черными ипохондриками, достойными восхищения стоиками либо просто тупыми чурбанами, — с готовностью приходят к точке зрения, что вся эта грустная, глупая, короткая и ужасающая жизнь не может исчерпывать все возможности для их существования и что, несомненно, после смерти всех и каждого — что требует выработки определенных требований к кандидатам — ожидает жизнь лучшая и более счастливая.

И нет ничего удивительного в том, что идея души — в большинстве случаев, хотя и не всегда, бессмертной по природе, — довольно часто присутствует в культурно-доктринальном багаже людей, дебютирующих на галактической арене. Даже если ваша цивилизация по каким-то причинам не выработала такой концепции, она возникает будто бы сама собой, стоит вам получить средства точной записи динамического состояния чьего-нибудь разума и выгрузки его либо в мозг другого тела, либо же в искусственный субстрат, в последнем случае — с необходимым масштабированием, но без потери качества.

Ватуэйль? Капитан Ватуэйль? Я приказываю вам ответить! Ватуэйль, немедленно доложите о себе!

Он слушал, но не обращал внимания. Всякий раз, как слова, сказанные голосом, что называл себя майором К’Найвой, вызывали в нем разочарование или боль, он ограничивался очередной проверкой оружия и всех остальных систем.

Ну ладно. Мы и так потеряли время. И всякое сочувствие, думаю, тоже.

Ему становилось лучше, когда он смотрел на проход, ведущий к этому месту. Проход был большой, с закругленными сводами. Место, где он был, — где пребывала сейчас та штука, которой он был, — имело размеры 123.3 × 61.6 × 20.5 метров и соединялось с вакуумом через большой проход с закругленными сводами, переходившими в невысокие стены. В этом месте без видимого порядка громоздилось какое-то оборудование. Его точных функций он выяснить не смог, но быстро сообразил, что угрозы оно не представляет. Напротив, он мог бы использовать его для защиты, если бы пожелал.

Пойдем туда и выкурим его.

Вот блядь. (Другой голос № 5.)

Чудненько. Самый подходящий денек для такого. (Другой голос № 6.)

Самый подходящий, чтобы сдохнуть. (Умник.)

Сэр, а нельзя ли подождать, пока... (Другой голос № 2.)

Мы не собираемся подыхать там. Но у нас нет времени ждать, пока появится еще какая-нибудь тварь. Вы все, держите себя в руках. Мы сами с этим справимся. Помните тренировки? Вот за этим они и были вам нужны.

Тренировки никогда не были такими насыщенными, сэр. (Умник.)

Я не уверен, что это та самая точка. Я в месте, обозначенном на карте как НСМЕ. Я, честно, понятия не имею, что это значит. (Другой голос № 4.)

Блядь, блядь, блядь, блядь! (Другой голос № 5.)

Мэнин? Заткнись, сынок, будь добр. Все вы, закрыли рты.

Сэр... (Итак, другой голос № 5 — это Мэнин.)

Галтон, эта ваша штука в состоянии вырубить ублюдка?

Разумеется, сэр. Я уж думал, вы не спросите, сэр. (Другой голос № 6. Это Галтон.)

Неопознанные Враги, чьи переговоры он сейчас слышал, пока что находились за пределами Заброшенной Космофабрики. Первый из них, правда, уже пытался преодолеть большой проход с закругленным сводом и попасть в место, где сейчас находился он сам. Наверное, его и звали Сягао, потому что сейчас этот человек был мертв.

Ладно. Действуем по плану. Вы все, произвести обратное развертывание в моем направлении, выйти из его ПЗ. Тогда мы сможем переговариваться по лазеру, чтобы этот кусок говна не подслушивал нас.

ПЗ означало Поле Зрения.

Силуэт Сягао возник на фоне кусочка огромной бело-синей планеты, с трудом различимого через большой проход с искривленными сводами. Ватуэйль поймал силуэт на мушку менее чем через миллисекунду, получив импульс от системы контроля аномальных перемещений в поле зрения. Однако он не стал стрелять сразу. Он дождался, пока медленно двигавшаяся фигура наведет оружие на него самого. После этого он послал фигуре идентификационный позывной и одновременно высветил ее лазерным импульсом. Фигура принялась стрелять в него из малокалиберного кинетического оружия.

Он подсчитал, что в Неопознанный Объект Высокой Плотности, за которым он соорудил себе укрытие, попало девять пуль. Еще две угодили в его Верхнюю Кабину, не причинив особого вреда. Четыре или пять пролетели под Объектом, срикошетировав о его ноги.

Он нанес ответный удар. Шесть выстрелов из Правой Верхней Лазерной Винтовки.

Он отметил, что все выстрелы достигли цели. Было успешно обезврежено оружие, в которое он и метил. Еще два выстрела поразили нижнюю часть тела фигуры. Фигура завалилась куда-то назад и пропала из виду, хотя один из ее фрагментов, который он идентифицировал как человеческую ногу в силовой броне, отлетела в другом направлении, вращаясь вокруг своей оси. Из нее текли струйки жидкости. Импульс был так силен, что нога кувыркалась, отдаляясь в сторону большой бело-синей планеты, видимой сквозь проход с закругленным сводом, и даже сделала что-то вроде сальто.

Сягао хоть успел выполнить СФЦ, прежде чем этот подонок его снял? (Другой голос № 3. СФЦ означало Селекцию Фиксированных Целей.)

Ага. Перешли, когда найдешь общее ПЗ. (Другой голос № 2.)

Он чувствовал себя хорошо. Он всегда чувствовал себя хорошо, когда стрелял, выцеливал, устранял Угрозу. Да и в том, как кувыркалась эта оторванная нога — то, как она уплывала прочь, как постепенно искривлялась ее траектория, прежде чем она окончательно скрылась из виду, — тоже было что-то хорошее.

Эй, а эта штука пинговала Сягао перед атакой, кто-то знает? (Умник.)

Вот, держи-ка. Глянь. (Другой голос № 2.)

Заткнитесь и возвращайтесь туда, где были. Если я вас слышу, то и эта тварь — тоже.

Сэр. (Другой голос № 2.)

Да нет, все в порядке. Мы можем пинговать. (Умник.)

А, и еще она его отИСЧсила. (Другой голос № 2.)

Правда? Вот прикол. (Умник.)

Он пересмотрел сводку данных о стычке с Сягао и внес две немедленных Поправки в Условиях Тактического Развертывания, Требующих Немедленной Коррекции Поведенческих Шаблонов. А именно, он отключил автоматический обмен позывными системы ИСЧ и ограничитель начальной интенсивности лазерного импульса.

Когда раса или цивилизация начинает обмениваться идеями с галактическими соседями, копирование разума и его вставка в новое место становятся повседневным занятием. Как следствие, индивид может последовательно, а то и в конкурирующем режиме контролировать много разных тел, хотя, стоит только технике оставить позади этап прототипов, как одно из них постепенно обретает статус излюбленного, хотя бы потому, что лучше сидит. Некоторые цивилизации пытались использовать эту технологию только для резервного копирования личности, и представители их переселялись в заблаговременно выращенные тела только тогда, когда уже пахло жареным. Такие культуры рано или поздно сталкивались с проблемами — как краткосрочными, когда размножение еще шло своим чередом, так и более деликатными долгосрочными, когда рост популяции приходилось ограничивать до такой степени, что общество впадало почти в стагнацию.

Всегда существовал, впрочем, иллюзорный хрупкий идеал — идеал непрерывного, ничем не ограниченного роста. О нем каждый разумный вид задумывается, насколько можно судить, лишь в том случае, если наделен достаточной изобретательностью. Правда, любая попытка внедрить такой режим очень быстро сталкивалась с ужасающей действительностью: окружающие области Галактики и, вероятно, вся остальная Вселенная уже обитаемы, используются, размечены, распланированы, охраняются обычаями или каким-то общим соглашением. Давний рецепт разрешения проблемы включал раздражающе жесткие правила, которыми старшие цивилизации и основные игроки галактической арены поверяли требования и реальные нужды новых видов (довольно часто это приводило к ответной политике в стиле Мы не рабы, рабы не мы, но в каждом случае она оказывалась на редкость недальновидной). Сулившая вроде бы чудесные перспективы идея заполнить всю Вселенную своими копиями была отнюдь не новой — равнодушные люди и тщеславные механизмы занимались этим от начала времен. Но она всегда и при любых условиях быстро изживала себя.

Вполне обычная, принимая во внимание, какой ошеломляющий объем коллективного опыта может быть загружен в Виртуальную Реальность вообще и Послежизнь в частности, альтернатива была такова: люди приходили к более умеренным и согласованным с соседями планам размножения в Реальности и более смелым программам хотя и экстенсивного, но все же в конечном счете, ограниченного роста в Виртуальности.

Те, кто только-только развил ставшую краеугольным камнем всех этих планов технологию записи душ, часто приобретали навязчивое пристрастие к жизни в виртуальных пространствах. Технология копирования разума почти всегда вела к переходу технологии Виртуальной Реальности на все более впечатляющие уровни детализации и разрешающей способности, даже если эта последняя по каким-то причинам и не была в почете прежде. Они дополняли друг друга и были немыслимы друг без друга.

Лишь немногие виды оставались в стороне от шумихи с этими технологиями душепереноса, то ли по причинам, коренившимся в их культурном наследии, то ли оттого, что они уже выработали какую-то устраивавшую их замену, то ли по специфическим религиозно-философским соображениям. Некоторые же — большинство — интересовались возможностью достижения полного бессмертия в базовой Реальности и рассматривали перенос разумов как отклонение или извращение, полагая, что тем самым признают поражение.

Разумеется, в любом обществе, где известна технология перезаписи душ, всегда остается прослойка крепких орешков, которые так настойчивы в своих верованиях, так непоколебимо убеждены, что лишь загробная жизнь стоит мирских забот, независимо от того, куда они попадут — на небеса или в ад, в которые они верили, прежде чем внедрили это бессмысленное нововведение. Стоит заметить, что, хотя мнение это и отличалось завидной живучестью, где-то в дальнем углу сознания всегда таилась мысль о том, что ты-то уж точно не получишь резервной копии, а вот кто-то еще просто вставит себе в голову хитрое маленькое устройство и будет таков.

Вследствие этого великое множество цивилизаций необъятной Галактики обзавелось собственными вариантами Послежизни. То были виртуальные реальности, функционирование которых обеспечивали как обычные вычислительные, так и другие субстраты, которые могли занять и — хотя бы в каком-то смысле — населять их дорогие мертвецы.

Теперь я вас вижу, сэр. (Мэнин.)

Ладно, пехота, специально для вас — космические бисквиты. Выйди в ПЗ.

Сэр, простите. Я хотел сказать, что... (Мэнин.)

Мгновение тишины. Ватуэйль наблюдал за большим фрагментом панорамы светлой бело-синей планеты сквозь проход с закругленным сводом. Неопознанные Враги сидели тихо. Тот участок поверхности, на который он сейчас смотрел, менялся исподволь. Он отмотал запись к моменту передислокации на текущую позицию и еще раз проследил, как именно изменилась панорама. Затем вычел из картинки фоновое движение того места, где находился он сам. Место, куда он попал, тоже двигалось в пространстве. Оно вращалось. Правда, оно вращалось так медленно и равномерно, что создаваемую им компоненту было очень легко вычесть из данных. Теперь он видел, как медленно вращается сама планета. Белые полоски и вихри, крутившиеся на синем фоне, тоже менялись, но еще медленнее. Некоторые полосы уширялись, а некоторые укорачивались, вихри вращались вокруг осей, одновременно перемещаясь по лику планеты. В каком-то смысле они были обязаны ей своим вращением. Он воспроизвел запись всех этих движений еще и еще раз. Ему стало хорошо. Ощущение это отличалось от испытанных им при проверке орудий. Но тогда ему тоже было хорошо. То же, что он испытал сейчас, напоминало ощущения, испытанные в тот миг, когда нога Сягао удалилась в сторону планеты. Тогда ему было хорошо. А в особенности хорошо ему стало, когда он понял, по какой именно криволинейной траектории движется нога. Траектория эта была прекрасна.

Прекрасна.

Он обдумал это слово и счел его самым подходящим.

Некоторые Послежизни были сущим раем для свежеиспеченных мертвецов. Там предлагались бесконечные увеселения, секс, приключения, спортивные состязания, игры, исследования, покупки, охота и вообще любые виды деятельности, наиболее приятные представителям того или иного вида. Другие Послежизни были сконструированы так, чтобы живые могли получать от мертвых все, что те могли им дать. Эти пространства обеспечивали обществам, в которых издавна (или с недавних пор) было принято советоваться с предками, все условия для практической реализации такой идеи.

Существовали Послежизни и для тех, кто предпочитал созерцание и философствование безудержному веселью, но такие пространства были редки. Некоторые пространства — и в их числе, как правило, Послежизни, заселявшиеся первыми, — были предназначены не для обычной загробной жизни, но для постепенного растворения личности покойника в общем потоке информации и этоса, загруженных в Виртуальность. Процесс этот был неспешен и обычно занимал много поколений реального времени.

Были и такие пространства, где мертвецы жили в куда более быстром темпе, чем обитатели Реальности, а в других — с той же скоростью, в остальных же — как правило — куда медленнее. Некоторые виды даже изыскивали возможность вернуть наиболее почитаемых мертвецов обратно к жизни. А многие предпочитали смерть. Вторую, последнюю, абсолютную смерть, смерть внутри Виртуальности. Ибо немногие индивиды в небольшом числе естественных жизненных форм оказались способны или проявляли желание жить вечно. Те, кто оставался в Послежизни достаточно долго, в конце концов теряли вкус к такому существованию и часто впадали если не в кататонию, так в полное безумие. И цивилизации, для которых такая игра была в новинку, часто испытывали шок, услышав от возлюбленных мертвецов отчаянные мольбы подвергнуть их настоящей, окончательной смерти, — вопли о пощаде, исходившие из дорогостоящих, сложных в сервисном обслуживании, тщательно защищенных от вторжений извне и снабженных всеми мыслимыми средствами резервного копирования Послежизней. Хитрость заключалась в том, чтобы отнестись к таким мольбам как чему-то вполне естественному и оставить мертвых в покое. Пускай сами разберутся.

Ему захотелось остаться там, где он находился, надолго, и все смотреть на планету за проходом с закругленными сводами. Потом он мог бы воспроизвести запись снова и снова. Увидеть эту прекрасную планету еще и еще раз было бы так же хорошо, как и впервые. Даже лучше. Увидеть же остальные участки поверхности было бы еще лучше. А что говорить обо всей планете. Лучше всего было бы обозреть ее целиком.

Но он понял, что ему стало не по себе.

Он сперва не понял, в чем причина такого дискомфорта, однако потом сообразил: он остается на одном месте слишком долго, а Повторного Нападения все не происходит.

Он подумал, как поступить дальше. Никаких движений в поле зрения не было. Ничто не менялось. Возможно, передвижения теперь безопасны.

Он попытался опросить свои удаленные забортные датчики на этот счет, но не получил ответа. Таких датчиков больше не было. У него должно было быть несколько таких датчиков. Везде, где бы он ни очутился. Но их не было.

Как если бы еще одна обойма оказалась пуста, хотя он и считал ее заряженной.

Ну что же, поступаем в согласии с иной веткой дерева решений.

Он тихо приподнялся на трех выдвижных ногах, сенсоры сканировали все вокруг, пока его Верхний Сенсорный Купол перемещался в пространстве под потолком помещения (при этом расстояние до крыши сократилось с 18.3 до 14.2 метров), и поле зрения расширилось. Он нацелил обе Главные Оружейные Кабины на проход с закругленными сводами. Все шесть Вторичных взяли под контроль остававшееся неохваченным пространство — не было нужды специально отдавать такую команду. Он повернул Верхнее Орудийное Кольцо так, чтобы из Кабины № 2 простреливалось пространство прямо впереди, откуда, по предварительной оценке, исходила наименьшая опасность, хотя именно там он прежде потратил некоторое количество энергии и понес (по большей части номинальный) ущерб.

Сенсоры по-прежнему не фиксировали никаких угроз. Он переместил себя над Неопознанным Объектом Высокой Плотности, а затем вправо и вперед, к тому самому проходу с закругленными сводами, через который открывался вид на светлую бело-синюю планету.

Он двигался тихо, на скорости ниже оптимальной, а потому ноги его, касаясь пола, вызывали там минимально возможное сотрясение. Часть пола отсутствовала, вместо нее зияла длинная дыра с зазубренными краями, и в этом месте он выдвинул одну из Вторичных в сторону, чтобы сохранить равновесие. Перед ним виднелись Неопознанные Объекты Средней Плотности. Некоторые из них были космическими и космоатмосферными летательными аппаратами. Это означало, что он находится в ангаре. Многие летательные аппараты оказались хаотичными, асимметричными, поврежденными, непригодными к полету.

Он видел еще один Неопознанный Объект Высокой Плотности вблизи прохода с закругленными сводами. Он направился туда. Теперь он видел планету с большей детализацией. Это зрелище было прекрасным. Все еще прекрасным.

Он почувствовал себя очень хорошо.

Внезапно он зафиксировал какое-то движение на светлом бело-синем лике планеты.

Никто не знал, в чью маленькую просветленную душу впервые запала идея наладить связь между двумя Послежизнями, но, поскольку развивающиеся цивилизации обычно с превеликой охотой делились содержимым баз данных и информационных пространств со своими соседями, такие линии связи функционировали постоянно, обладали высокой пропускной способностью, изготавливались в отличном качестве и не требовали специальной платы за подключение. Так что, наверное, этого просто не могло не произойти. Не случайно, так по чьей-то воле.

Мертвые в обеих цивилизациях нашли это отличной идеей. Она открывала неожиданные дополнительные возможности для посмертного опыта и позволяла ушедшим сосредоточиться на чем-то более достойном их внимания, чем по необходимости вторичные и прискорбно краткие события внешней жизни. Связывать в сеть все программно совместимые Послежизни стало чем-то вроде мании. Прежде чем ответственные за это ученые успели оценить по достоинству культурный масштаб явления и его последствия, почти каждый уголок цивилизованной Галактики уже был связан со всеми остальными сетью Послежизней, как, впрочем, и многими другими сетями: дипломатических отношений, туризма, торговли да и всех остальных интересов. Сеть Послежизней существовала в Галактике уже миллионы лет, почти независимая от Реальности и подверженная непрестанным переменам. Она развивалась по тем же законам, что и галактическое сообщество в Реальности: там зарождались, развивались, переходили в стационарную фазу или исчезали, а иногда — изменялись до неузнаваемости целые цивилизации. Они приходили в упадок, брались за старое... или возносились до божественных высот, разом оставляли позади все материальное, устремляясь к лишенному забот безразличию Сублимации.

И очень немногие помнили, что существует еще и Преисподняя.

Движущийся объект был довольно маленьким. Слишком маленьким, чтобы принять его за человека в силовой броне или даже за удаленный забортный датчик, кому бы тот ни принадлежал — ему самому или кому-то еще. Объект двигался со скоростью 38.93 метров в секунду — слишком медленно, чтобы принять его за кинетическое орудие. Размеры его составляли приблизительно 3 × 11 сантиметров. Он был круглый в поперечном сечении, но одна из условных верхних четвертушек оканчивалась коническим выступом. Объект вращался. Он пришел к выводу, что объект представляет собой 32-миллиметровую осколочную мину.

Об этом роде оружия у него было достаточно информации.

Кроме того, объект мог оказаться и миниатюрной боеголовкой с максимальным взрывным эквивалентом вплоть до 5 килотонн, но такой вариант он счел маловероятным.

Объект, по всей вероятности, должен был пролететь к месту его нынешнего расположения и затем взорваться, причинив значительный ущерб опорной стене и конструкциям ангара позади.

Когда его высокочувствительный видеосенсор сфокусировался на объекте, он увидел, что поверхность этой штуки, в свою очередь, покрыта небольшими сенсорами. Сенсоры перемещались по окружности объекта и слабо мерцали по мере его вращения (4.2 оборота в секунду). Пролетев мимо него и замерев на расстоянии пяти метров, объект весь засверкал таким мерцающим светом. Это значило, что объект излучает высокоэнергетические и сканирующие лазерные импульсы. Ни один импульс не задел его, поскольку объект выбрал неверную линию сканирования перед тем, как активировать лазерную установку.

Он все еще двигался, каждый раз тихо перемещаясь только на один шаг вдоль направляющей в темном пространстве ангара. Он решил, что поведение круглого объекта может свидетельствовать о начале атаки. В таком случае наиболее разумно будет занять позицию именно здесь, в пяти шагах от Неопознанного Объекта Высокой Плотности, который он избрал своим первоначальным прикрытием, а вместо этого Объекта использовать Неопознанный Объект Средней Плотности, перед которым он сейчас находился. Объект Средней Плотности обеспечивал лишь частичное прикрытие, но располагался ближе. Дополнительное преимущество новой тактики, если верить выводам подпрограммы, состояло в том, что его форма, рамеры и общее поведение в такой позиции придали бы ему сходство с вышеупомянутым Неопознанным Объектом Средней Плотности. Означенный Объект, между прочим, оказался ничем иным, как небольшим, существенно поврежденным, но все еще способным к полету Высокоатмосферным и Низкоорбитальным Планетарным Бомбардировщиком. Эти выводы о приобретении дополнительного тактического преимущества произвели на него очень хорошее впечатление. Они мало чем отличались от приказа, который он мог бы получить изнутри. Он решил перейти именно к этой тактике и занял предварительно рассчитанную позицию, согнув выдвижные ноги.

Экспертная подсистема выдвинула гипотезу, что осколочная мина сработает в том месте, где он находился прежде. Это могло стать дополнительным преимуществом. Такие выводы тоже производили хорошее впечатление. Осколочная мина двигалась так медленно, что у него было полно времени развернуть левую Верхнюю Лазерную Винтовку по направляющим и расположиться так, чтобы минимизировать возможный ущерб от взрыва круглого вращающегося объекта, на случай, если тот все же окажется миниатюрной боеголовкой. Когда объект перелетел точно к тому месту, где он находился, он четырежды выстрелил по его тыльной части в низкоэнергетическом режиме. Промахов он не допустил и почувствовал себя очень хорошо. Он имел основания быть довольным собой. Он вернул лазерную винтовку на место. После этого круглый объект, который он принял было за осколочную мину, взорвался, и оказалось, что это все же была миниатюрная боеголовка.

Преисподняя существовала, поскольку существовали устойчивые верования, связанные с нею. И некоторые общества во многом зиждились на таких верованиях, не будучи даже необычайно религиозными в строгом смысле слова. Находились и цивилизации, среди них весьма уважаемые, для которых постройка Преисподних весьма впечатляющей детализации стала задачей на века и поколения. Было ли это следствием чрезмерного буквализма в верованиях, жажды актуализации религиозных кодексов, или же мирской потребности вершить над особо злостными преступниками суд и расправу даже после их кончины? Трудно сказать.

Преисподние лишь изредка соединялись с остальными Послежизнями, блаженными или адскими, и даже в тех случаях, когда такое подключение было допустимо, оно осуществлялось под строгим контролем владельцев Преисподних — обычно затем, чтобы усилить страдания пытаемых, подвергая их мукам, до которых создатели того или иного Ада так и не додумались бы без помощи инопланетных демонов, чья изобретательность обычно многократно превосходила жалкие потуги местных бесов. Очень медленно, почти наверняка — волею чистого случая, помноженной, правда, на современное дурновкусие некоторых Вовлеченных, в Галактике возникло что-то вроде сети Преисподних. Впрочем, сеть эта находилась под неусыпным контролем лиц, ответственных за взаимодействие виртуальных пространств, и оставалась неполной, ущербной. Однако это не мешало шириться слухам о ее существовании и условиях пребывания мертвецов в ней.

Мало-помалу это создало изрядные трудности. Многие виды и цивилизации, откуда бы они ни произошли, положительно отнеслись к самой идее Преисподних. Однако не меньше выискалось и тех, кому сама мысль о пытках, а тем более о том, чтобы подвергать мучениям существа из Виртуальных Пространств, в общем-то задуманных как райские кущи, казалась извращением, постыдным и позорным проявлением крайнего садизма и жестокости. Нецивилизованности — наверное, это было бы наилучшим термином. А в таких обществах термин этот применяли с очень большой оглядкой.

Культура была крайне низкого мнения о таких обычаях, где бы ни имели место пытки — в Реальности или в Виртуальности, и оказалась вполне готова поступиться краткосрочными — а хотя бы и долгосрочными —- интересами, чтобы положить им конец. Этот с очевидностью непрактичный подход отвратил многих деловых людей от Культуры. Однако он был характеристичной особенностью этой цивилизации чуть ли не с момента ее зарождения. Так что не было особых оснований расценивать такую политику как временное моральное помутнение рассудка и считать ее чем-то преходящим. Как следствие, в течение многих тысячелетий несвойственный в общем-то Культуре жесткий подход привел к заметному сдвигу к либеральному и даже альтруистическому концу морально-этического спектра во всем галактическом кластере метацивилизаций. Пытки постепенно стали отождествляться с варварством.

Реакция оказалась предсказуемо разнородной. Некоторые цивилизации, предоставлявшие Преисподним хостинг, пошли на попятную и отказались от продолжения сотрудничества. Как правило, это были виды, которые с самого начала отнеслись к идее без особого энтузиазма, и среди них те, кто принял ее, руководствуясь лишь (ошибочным) мнением, будто все развивающиеся общества должны поступить именно так, и не желая оказаться среди отстающих. Нашлись цивилизации, которые попросту проигнорировали всю шумиху и сообщили, что это их частное дело. Остальные же закатили истерику, поскольку конституции повелевали им не упускать ни единой возможности для демонстрации того, как они Уязвлены до Глубины Души. Истерика сводилась главным образом к обвинениям в этическом империализме, недопустимом смешении разнородных культур и напоминаниям о возмездии, могущем воспоследовать за Проявлением Открытой Враждебности. Некоторые из них впоследствии — иногда спустя очень значительный срок — все же дали себя убедить в недопустимости идеи Ада. Но не все. Итак, Преисподние продолжали существовать, а значит, вносить сумятицу в межцивилизационную дипломатию.

Даже тогда некоторые цивилизации находили возможность, на словах устранившись от хостинга Преисподних, на деле снабжать других технологиями, необходимыми для поддержания их стабильности.

Как правило, технологии эти вряд ли были бы развиты цивилизацией-акцептором при нормальном ходе событий, так что трюк этот следовало применять с осторожностью.

Несколько цивилизаций-Альтруистов, не стесняясь в выборе средств, предприняли попытку взломать программный код Преисподних, находившихся на хостинге у менее развитых в технологическом отношении соседей. Они намеревались освободить, а если не получится — стереть заточенные там души, но столкнулись с непредвиденными препятствиями и даже спровоцировали вереницу локальных войн.

В конечном счете было решено, что лучшим способом разрешения проблемы станет война.

Но большинством голосов участников с обеих сторон постановили, что война эта будет проходить в тщательно контролируемом арбитрами сегменте Виртуальной Реальности, а победитель получит право распорядиться судьбой Преисподних по своему усмотрению.

Если бы победили Гееннисты, к фракции Альтруистов не применялись бы никакие санкции, но Преисподние продолжали бы существовать. Возьми же верх Альтруисты, им было бы разрешено отключить всю систему Преисподних, поддержкой которой занимались их противники, на веки вечные.

Обе стороны считали себя более достойными победы. Альтруисты полагали, что они более развиты в целом (а это преимущество так или иначе отразилось бы в конструкции боевых симуляторов). Гееннисты же считали себя более здоровой, менее подверженной пагубе декаданса группировкой, и полагали, что по самой своей природе лучше приспособлены для войны. У них, кроме того, был в рукаве скрытый козырь: некоторые цивилизации, официально не считавшиеся хостерами Преисподних, но втайне занятые в этой области, были вынуждены ввязаться в конфликт и после долгого разбирательства отнесены к той стороне, на какую их поставил регламент. Естественно, обе стороны полагали, что правда за ними. Но ни одна не сохранила достаточно наивности, чтобы полагать, будто это как-то скажется на исходе войны.

Битва началась.

Она проходила во множестве тщательно запрограммированных и постоянно контролируемых сторонними наблюдателями виртуальных пространств. Наблюдатели эти принадлежали к расе Ишлорсинами и были известны повсюду в Галактике своей неподкупностью, спартанским образом жизни, почти полным отсутствием чувства юмора, а также чувством долга, которое представители большинства остальных нормальных цивилизаций находили решительно патологическим. В положительном смысле.

Но конец войны был уже недалек. И Ватуэйлю казалось, что победит в ней отнюдь не та сторона, чьи цвета он защищал.

Это и впрямь оказалась миниатюрная боеголовка, но боезапас ее был не очень велик. С помощью одноразовых сенсоров на поверхности бронированных Главных Оружейных Кабин — главный сенсорный купол автоматически втянулся в броню — он наблюдал, как все произошло. Три субъединицы сошлись вместе за миг до того, как взорвалась основная боеголовка, нацеленная на тот участок помещения, где он раньше укрывался. Ему было трудно судить, что бы случилось с ним — то есть с той вещью, внутри которой он сейчас пребывал, — если бы он остался там, где укрывался. Возможно, он бы и выжил. А может быть, и нет.

Пол ангара содрогнулся от взрыва.

Тому месту, где он раньше находился, был нанесен значительный ущерб. Перекрытия точно жучки-древоточцы изъели, потолок раскалился сперва дожелта, а потом добела.

В нескольких местах потолок оказался продырявлен и выпучен наружу, но теперь медленно проседал обратно под влиянием гравитации, созданной собственным вращением Заброшенной Космофабрики.

Неопознанный Объект Высокой Плотности, за которым он прежде нашел себе укрытие, был почти полностью разрушен и частично испарился. То, что от него оставалось, медленно сползло по полу ангара, пока не натолкнулось на ранее уже поврежденную и торчавшую вверх изломанную секцию.

Он все еще там! (Другой голос № 4.)

Сними его, Галтон.

Ослепительно яркая бело-желтая линия прочертила пространство ангара, вырвавшись из дыры в потолке и вонзившись в нагромождение механизмов, за которыми ранее занимал позицию Ватуэйль. Возник белый плазменный шар. Шар начал расширяться. Раскаленное облако металлических частиц вырвалось в вакуум, унося за собой сиявшие желтым светом ошметки пола. Некоторые достигали метра в длину. Обломки пола неслись на самых разных скоростях. Проще всего было бы сказать, что эти скорости были очень велики.

Он увидел, как один из обломков направляется в его сторону. Обломок один раз срикошетил от пола, а другой раз — от потолка.

У него было слишком мало времени, чтобы среагировать.

Возможно, если бы он не стоял на согнутых ногах, то сумел бы уклониться. Обломок вонзился в бронированное тело, внутри которого находился он сам. Это столкновение возымело тяжкие последствия. Если бы обломок столкнулся с плоской поверхностью или же кромкой брони, последствия эти были бы легче. К сожалению, он поразил его в самую верхушку, чуть в сторону от центральной оси. Переданный момент импульса заставил его завертеться вокруг этой оси. Обломок срикошетил еще раз и врезался в плечевую секцию, возле левого Основного Орудия.

Все вокруг затряслось.

Его поле зрения заполонили предупреждения контрольных систем, но тут в него врезалось еще что-то, двигавшееся на сравнительно низкой скорости, но обладавшее высоким моментом инерции. Удар был сокрушительным.

Выеби себя, гребаная сука! Выеби, выеби, выеби, выеби! (Умник.)

Сэр, боезапас орудия исчерпан. (Галтон.)

Вот блядь, я думал, у меня щас кишки вывалятся через эту ебаную броню. (Другой голос № 2.)

Ага, это его проняло. Проняло эту ебаную говножорскую Бронированную Боевую Единицу. (Другой голос № 3.)

Получай, получай, получай, получай, блядь, ебаная сука. Получай, гребаный трехногий космотанковый хуесос. (Умник.)

Э, там внутри офицер, как никак. Не допускайте нарушения субординации, сэр, пожалуйста. (Другой голос № 2.)

Так, спокойно все! Эти штуки очень живучи.

Он был поврежден. Механизм, которым он был, пребывал в состоянии, далеком от оптимального. Этот механизм назывался Бронированной Боевой Единицей.

Защитный купол серьезно пострадал при столкновении с кинетическим снарядом и не откидывался. Верхний сенсорный купол тоже не удалось выдвинуть. Его левая Главная Оружейная Кабина была оторвана при столкновении с обломком. Четыре Вторичных тоже не работали. Верхнее вторичное орудийное кольцо оказалось неработоспособным, как и основной источник питания. Он не знал, как это случилось, но тем не менее это произошло. С этим ничего нельзя было поделать. Теперь он не мог нормально переставлять ноги. В Первой ноге еще оставались запасные источники энергии, и это было все. Сколько именно мощности было в его распоряжении, он оценить не мог. Не мог и понять, каков теперь его боезапас.

По всей видимости, в него врезались какие-то фрагменты тяжелого оборудования, провалившиеся с одного из верхних уровней. Это и были те самые предметы, обладавшие высоким моментом инерции. Вдобавок создавалось впечатление, что какие-то металлы, конденсируясь из плазменного облака, сплавили определенные части его механизма с другими частями, а те части — с полом ангара.

Он выдвинул запасной комплект одноразовых сенсоров и переместил его к правому плечу. Это было все, что у него оставалось.

Ему придется оставаться там, где он находится сейчас. Он все еще мог повернуть корпус, но ощущения, возникавшие при этом, были весьма неприятны. Он не мог двигаться плавно и уходить с линии огня. Его поле зрения значительно сузилось, так как, когда он стоял на полусогнутых, нижний сенсорный купол находился в тени пары обездвиженных теперь ног.

Ну что ж, солдат Драйзер, я верю, что вы проявите себя с лучшей стороны.

Да, сэр! (Умника звали Драйзер.)

Фигура возникла в проходе с закругленным сводом, с трудом удерживая равновесие на всех четырех конечностях и держась очень низко, почти припадая к полу ангара. На закорках у нее было кинетическое ружье средней дальности. Ствол ружья ходил туда-сюда. Ватуэйль позволил фигуре продвинуться довольно далеко, почти до зиявшей в полу дыры с искореженными краями. Затем тихо метнул первую гранату «свечкой» наперерез траектории движения фигуры, чтобы та приземлилась прямо перед дырой. Магнитный пускатель сработал бесшумно. Затемнитель окутал все пространство, намеченное им для атаки. Теперь солдат ни при каких условиях не мог бы заметить гранату, которая приближалась к нему по криволинейной траектории, оканчивавшейся в вакууме снаружи. Затем он запустил вторую гранату с таким расчетом, чтобы она поразила верхний сегмент брони фигуры, если та остановится ... вот в той точке. Первая граната упала на пол ангара в двух метрах впереди солдата и сдетонировала. Он увидел вспышку и ощутил сотрясение пола. Фигура остановилась и развернулась вокруг оси. Солдата должно было осыпать градом милли- и сантиметровых осколков.

Крик. (Это кричал Драйзер.)

Ружье, установленное на спине солдата, выстрелило дважды, когда сдетонировала первая граната. После этого с полом столкнулась вторая граната. По первоначальному плану Ватуэйля она должна была попасть фигуре прямо в голову, но вместо этого упала примерно в полуметре слева и в полуметре впереди. Это произошло потому, что его сенсоры работали ненадежно. К тому же солдата отбросило назад разорвавшимися фрагментами первой гранаты. Тем не менее вторая граната успешно разорвалась. От этого голова фигуры качнулась назад, как если бы та получила удар в лицо. Это значило также, что взрыв гранаты снес и разметал на осколки шлемовизор Драйзера, приведя к немедленному понижению давления внутри брони. Фигура повалилась на пол, как мешок, и не шевелилась более. Она также не издала ни единого звука.

Драйзер?

Блядь. (Другой голос № 2.)

Драйзер?

Сэр, я думаю, он наступил на какую-то ловушку, расставленную этим ублюдком. Эта штука наверняка мертва. Должна быть. (Другой голос № 4.)

Сэр? Осмелюсь напомнить, что сюда скоро заявятся очень плохие парни. Нам нужно закрепиться внутри любой ценой. Даже если она там спряталась. (Галтон.)

Я помню об этом, Галтон. Ты вызываешься пойти следующим?

Сэр, мы с Ковюком думаем, что лучше было бы принять бой на нижнем уровне при поддержке клонодублей. Сэр? (Галтон.)

ОМГ, Галтон. (Он не понял, что значит ОМГ.)

Две фигуры проникли сквозь дыру в потолке. Их темные доспехи слегка подсвечивало оранжевое сияние, все еще исходившее от раскаленных обломков того, что было некогда потолком ангара и полом верхнего уровня.

Ватуэйль мог бы сразу снять их обоих, но он слышал, о чем они говорили, и подумал, что то, о чем они говорят, означает, что они считают его мертвым. Если это и в самом деле так, пускай считают его мертвым и дальше. Возможно, следует позволить им проникнуть в то же Временное Тактическое Пространство, которое он занимает сейчас. Так будет проще атаковать и уничтожить их.

Трапеция, сообщало послание. Ватуэйль не удивился. Он и сам подумывал туда отправиться.

Он оставил в Рабочем Пространстве Первичной Стратегической Оценки свою стандартную оболочку и переместился в пространство, называемое Трапецией. На пути туда были расставлены многочисленные манки и ловушки. Пользуясь привычными кодами доступа, он почти не задумываясь отметал их с дороги, словно лепестки увядших цветов.

Они наконец собрались впятером и теперь сидели за чем-то вроде столов трапециевидной формы. Конструкции эти были к чему-то привязаны — вверх от них во мрак тянулись веревки — и висели в непроглядной темноте. Ни стен, ни полов, ни потолков, куда ни глянь. Прозрачный намек на секретность, символ режима автономной работы... что-то в этом роде.

Он не знал, почему удостоился права заседать здесь, по какой именно причине стал одним из них. В конце концов, он привык к относительно высокой силе тяжести и от рождения боялся падать с высоты большей, чем пара миллиметров.

Для этой встречи каждый изменил облик, но он знал, кто были те четверо, и полностью доверял им. Оставалось надеяться, что и ему доверяют в той же мере.

Он принял обличье покрытого мехом большеглазого животного на четырех лапах, каждая из которых оканчивалась тремя сильными когтистыми пальцами. Они все предпочитали являться под личинами существ с несколькими конечностями, изначально приспособленных к жизни на деревьях, на дне гравитационного колодца. Он понимал, что выглядит очень странно в глазах двух выходцев из водного мира, также присутствовавших на совещании, но в Виртуальной Реальности это было вполне обычным делом. Чтобы отличаться друг от друга, они выбрали себе разные цвета. Он, как обычно, явился в красном.

Он оглядел собравшихся.

— Мы проигрываем, — сообщил он без предисловий.

— Ты всегда так говоришь, — заметил желтый.

— Не всегда, — возразил он, — когда ситуация была иной, вы не слышали от меня таких слов. И только когда я понял, как повернулось дело, то дернул за веревки и забил в колокола.

— Печально слышать, — сказал желтый, в свою очередь осматриваясь.

— Проигрываем часто в самом деле, — сказал зеленый.

— Пора нам принять облик, подходящий для неумех, — согласился пурпурный, тяжко вздохнув.

Он взобрался по одной из боковых веревок и стал раскачиваться на ней. Трапециевидный стол пришел в медленное колебательное движение.

— Так что? Пошли на следующий уровень? — поинтересовался зеленый.

Последние несколько совещаний они были немногословны, хотя прежде, бывало, до хрипоты обсуждали общую ситуацию и вновь открывшиеся перспективы. Было лишь вопросом времени, когда баланс сил при голосовании переменится или кому-нибудь из пятерки все вконец надоест. Тогда надо будет сформировать новый, еще более тесный подкомитет и передать ему все полномочия.

Все клятвенно уверяли друг друга, что этого не случится, но уверенности ему такие клятвы не прибавляли.

Они посмотрели на синего.

Синий отличался нерешительностью. Он всегда голосовал против решения, условно обозначаемого как «переход на следующий уровень», но ни для кого не было тайной, что из троих противников такой резолюции он больше других склонен переменить точку зрения под влиянием обстоятельств.

Синий почесал себя против шерсти длиннопалой лапой, потом обдул пальцы. Все они давно уже выработали консенсус относительно того, как близко будет поведение трех личин к повадкам оригиналов, обитавших в джунглях.

Синий испустил тяжкий вздох.

Услышав его, Ватуэйль понял, что они победили.

Синий с неприкрытым сожалением воззрился на желтого и пурпурного.

— Мне жаль, — сказал он, — в самом деле жаль.

Пурпурный покачал головой и принялся что-то озлобленно искать в густой шерсти.

Желтый разочарованно заухал и заулюлюкал. Утихомирившись, он молча прыгнул во тьму, описал круг вокруг трапеции и стал удаляться, быстро превращаясь в едва различимое пятнышко. Но даже когда пятнышко исчезло, стол, за которым восседал желтый, все еще продолжал раскачиваться в каком-то диком танцевальном ритме.

Зеленый уцепился за веревку одной лапой и поглядел в бездну.

— И даже не удосужился формально проголосовать, — заметил он.

— А что бы это изменило? — досадливо ответил пурпурный. — Я с ним вообще-то согласен.

Он оглядел товарищей.

Какое-то время они молча наблюдали за реакциями друг друга.

— Но я не присоединюсь к нему... может быть, из протеста, но главным образом — чувства дружеской солидарности и... отчаяния. Думаю, мы еще пожалеем об этом решении.

Он снова глянул вниз.

— А кому сейчас легко? — спросил зеленый, не ожидая ответа.

Помедлив, он добавил:

— Ну что, переходим на следующий уровень?

— Да, — сказал синий. — К подковерным интригам.

— Взлом, проникновение в ряды противника, саботаж — тоже часть искусства войны, — пробормотал зеленый.

— Но прощения нам не будет, — указал пурпурный, — ибо мы нарушим клятву.

— Если мы победим, наша честь вообще не пострадает, — ответил зеленый непреклонным тоном. — Но сейчас мы стоим перед выбором иного рода: либо почетная капитуляция во имя чести, либо ... попытка, дающая нам хоть какие-то шансы на победу. Результат, какими бы средствами ни был он достигнут, оправдывает возможное самопожертвование.

— Если он будет, этот результат.

— На войне нет никаких гарантий, — сказал зеленый.

— Да нет, вообще-то есть, — тихо заметил синий, продолжая неотрывно глядеть во тьму. — На войне гарантированы смерть и разрушение, боль и страдания, угрызения совести и раскаяние.

На миг воцарилась тишина. Каждый остался наедине с собственными мыслями.

Затем зеленый потянул за веревки, отходившие от углов его трапеции.

— Хватит судачить. Нам нужен план. Продуманный и детализированный.

Они не видели его. Двое приблизились к тому месту, где боеголовка исторгла комок плазмы. Один склонился над трупом солдата по имени Драйзер. Другой оставался там, где он не мог его видеть, а еще двое опустились на колени всего в десяти метрах перед ним и изготовились стрелять. От прохода с закругленным сводом их отделяло двенадцать метров.

Эй, тут какая-то чушка от этого ублюдка отвалилась. Одно из его орудий. (Другой голос № 2.)

Двое стоявших на коленях солдат оглянулись — посмотрели почти точно на него, но не заметили. Это было очень кстати. Теперь он мог определить, где может находиться обладатель Другого голоса № 2.

Да тут вообще полная жопа, извините, сэр. (Галтон.)

Один из парочки, стоявшей на коленях, продолжал смотреть во тьму в его направлении, а другой отвернулся. Казалось, что солдат смотрит прямо на него.

Есть еще какие-то фрагменты?.. Это был тот, кто называл себя майором К’Найвой. Ружье майора поднялось в боевую позицию и нацелилось как раз в сторону Ватуэйля.

Он выстрелил.

Он разрядил обе лазерные винтовки, какими еще мог орудовать, в двоих солдат, изготовившихся стрелять с колен. Залп был произведен в расчете на большой радиус поражения, но все же энергия импульса поглотилась почти полностью.

Несколько целей были поражены лишь частично. Так, майор К’Найва, по всей вероятности, успешно заслонил собой солдата, говорившего Другим голосом № 4.

Он выпустил по ним пару миниракет, используемых для атаки Легковооруженных Летательных Аппаратов/Противобронетанковых Пехотинцев.

Одновременно он переместил оставшуюся активной Главную Оружейную Кабину в позицию, удобную для обстрела той части ангара, где он укрывался прежде и где сейчас располагались Галтон и Ковюк. Затем он выстрелил из электромагнитной рельсопушки в режиме Максимального Углового Поражения.

Миниатюрные гиперкинетические снаряды разнесли в пыль уже пострадавшую ранее секцию пола, а также перекрытия и потолок над этим местом. Производя перепозиционирование орудий Главной Оружейной Кабины, он смог примерно отследить передвижения солдат, ранее занимавших позиции для стрельбы с колен над трупом солдата по имени Драйзер. Он выпустил по ним три Общецелевых Осколочных Высокоэксплозивных Реактивных Миниснаряда Промежуточной Поражающей Способности. Затем он зарядил пять остававшихся у него Осколочных Миниснарядов Промежуточной Поражающей Способности в электромагнитную рельсопушку и выстрелил, отключив пускатель почти сразу после того, как снаряды вылетели из жерла. Благодаря этому снаряды упали на участке, не охваченном ранее его полем зрения.

С самого начала стычки он не переставая забрасывал дымовыми шашками, а также гранатами с инфракрасным и радиолокационным самонаведением или системой селекции движущихся объектов тот участок ангара, где, по его предположениям, укрывался обладатель Другого голоса № 2. Этот участок располагался позади него.

Несколько гранат срикошетили от потолка и не попали в цель, но он счел эти потери не слишком важными.

Солдат, называвший себя майором К’Найвой, и фигура, которую он заслонял собой, исчезли в пламени взрывов пары миниракет.

Не поддававшиеся идентификации булькающие вопли, вероятно, исходили от Галтона и Ковюка. Вопли эти вскоре утихли — рельсопушка продолжала пожирать пол, перекрытия и потолок ангара. Миниснаряды Промежуточной Поражающей Способности взорвались в центре помещения, и оттуда поднялось распухающее на глазах облако газов и строительного мусора. Двое солдат исчезли в снопах огня, один из них — Драйзер — уже был мертв.

Еще несколько Осколочных Миниснарядов Промежуточной Поражающей Способности взорвались слева и позади, заполнив дальний угол ангара быстро рассеявшимся облачком плазмы, газа и шрапнели.

Он прекратил огонь.

Боезапас рельсопушки уменьшился на 60 процентов.

Осколки летали во всех направлениях, сталкивались, рикошетировали друг о друга и отлетали назад, кувыркались, выделывали коленца и падали.

Облако газов постепенно рассеялось. Большая часть его выплыла наружу через широкий проход с закругленными стенами, за которым виднелась огромная светлая бело-синяя планета.

Он не слышал никаких сигналов.

Те следы присутствия здесь солдат, какие он еще мог видеть, были не вполне ясной природы и очень маленьких размеров.

Когда миновало почти девять минут, он приложил всю остававшуюся в единственной рабочей ноге энергию и попытался высвободиться из-под фрагментов тяжелого оборудования, которые свалились сверху и медленно продавливали его броню. Эта попытка не увенчалась успехом. Он понял, что оказался в ловушке.

Вероятность того, что солдат, прятавшийся в ангаре где-то позади, остался жив, была, по его оценке, довольно высока. Но попытки освободиться, в ходе которых он сумел сдвинуть с места кое-какое оборудование, наваленное вокруг него и упавшее сверху, не привлекли ничьего внимания.

Он сел на пол и стал ждать.

Он надеялся, что еще успеет немного полюбоваться на прекрасную планету.

Новые враги явились через полчаса. Это были другие солдаты. В доспехах другого типа, оснащенных иным вооружением.

Впрочем, они не дали верного ответа на позывной ИСЧ, поэтому их он тоже атаковал.

Когда его выбросило из ангара в вакуум в облаке плазмы, он уже был почти полностью ослеплен и ничего не ощущал. Только внутренние сенсоры температуры и смутное ощущение силы, пока что слабой, но постепенно возрастающей в одном направлении, подсказывали, что он падает в атмосферу прекрасной и светлой, белой и синей планеты. Температура внезапно выросла до значений, угрожавших функционированию его силовой установки и центров обработки информации. Тем обиднее это было, что с повреждениями, полученными в бою, он уже кое-как свыкся.

Его центральный процессор должен был вскоре отказать или расплавиться. Это произойдет через восемнадцать секунд.

Нет, через одиннадцать.

Нет, через девять.

Восемь.

Семь.

Нет. Оставалось уже три секунды.

Две.

Одна.

Он успел еще подумать, какое наслаждение ему доставила панорама прекрасной...

Он вернулся в симуляцию внутри симуляции, называемую Рабочим Пространством Первичной Стратегической Оценки. В пространстве Трапеции обсуждались общие детали плана, который так или иначе мог положить конец войне.

А здесь они все еще продолжали наблюдать за тем самым участком театра военных действий, над рапортами с которого корпели, когда он исчез.

— Это ведь и твое старое поле боя, не так ли, Ватуэйль? — спросил один из представителей Высшего Командования.

Он смотрел, как снова и снова прокручивается зацикленная запись никому не нужного боя среди сталкивающихся скал и глыб космического льда.

Ракеты проносились во тьме среди миллионов крутившихся по своим орбитам каменных обломков. Полыхали жерла орудий. Войска наступали и отступали.

— Поле боя? — переспросил он и тут же узнал это место.

Он много раз умирал внутри симулятора, иногда из-за ошибок, накопившихся в приложениях или сценариях персонажей, а чаще — по вине высокопоставленных командиров. Доводилось ему и жертвовать собой. Он износил множество личин на этой войне.

Сколько же субъективных жизней он отдал ей?

Он давно потерял им счет.

Разумеется, здесь, в обители мертвых, обреченных на бесконечную битву ради спасения падших душ, дополнительные смерти были бы сущей нелепицей. Они были отменены, и после гибели на срочной службе данные о всей воинской карьере солдата проходили процедуру тщательного пирингового рецензирования. Участвовали в ней и эксперты-Разумы. Проявил ли он смелость? Бережливо ли расходовал боеприпасы и прочее снаряжение? Сохранял ли спокойствие и выдержку под вражеским огнем? Из ответов на эти вопросы извлекались полезные уроки. Солдат воскрешали, чтобы они могли сражаться снова и снова, спускаться или подниматься по ступенькам воинской иерархии в зависимости от того, как проявили себя в ратном деле. Поставленные перед ними задачи тоже постепенно менялись.

Ватуэйль проложил себе дорогу наверх. Сперва его восхождение было медленным, но потом стало убыстряться. Даже если его участие в том или ином столкновении оканчивалось смертью, поражением, он неизменно делал все, что мог. Он выжимал все возможное из тех ресурсов, какими располагал, и преимуществ, которыми обладал в соответствии с начальной конфигурацией симулятора. Он проявил весьма ценное качество — изобретательность.

Его первое воплощение завершилось катастрофическим провалом. Даже не зная, что попал в симулятор, не имея ни малейшего понятия, для чего и с кем сражается, он — солдат саперного отряда — позволил завербовать себя агентам неприятеля и после пыток бесславно погиб. Тем не менее отыскались и обстоятельства, которые можно было зачесть в его пользу. Он всерьез думал о том, чтобы пройти через облако ядовитого газа, а не пустился в бегство. И тот факт, что прежде он проявлял себя надежным и непоколебимым в устремлениях солдатом, также прибавил ему баллов, даже если он вынужденно и перешел на сторону неприятеля, а не вернулся сразу же к своим. Этот переход в конце концов приписали боевой обстановке, в какой он очутился. Представители Высшего Командования все же пришли к выводу, что первоначальное суждение по его делу было вынесено поспешно, оказалось слишком суровым и чрезмерно заостряло внимание на вопросах секретности.

И да, здесь — в открытом лабиринте расколотых лун, дрейфующих скал, заброшенных космических заводов и пустых складов, много комбатант-поколений назад — он тоже вступил в бой.

И вновь вердикт был вынесен в его пользу. Хотя он и повернул оружие против своих же товарищей — и сражался с ними даже слишком успешно, — его вины в этом не было. Он даже не был собой в строгом смысле слова. Он был очень правдоподобной галлюцинацией, загруженной в боевой сценарий — но не полностью, так что боевая единица, которой он частично стал, не могла корректно идентифицировать позывные «свой-чужой». Но ведь и в таком урезанном виде его личность проявила себя с лучшей стороны, в военном смысле слова, продемонстрировала воображение и даже зачатки тактической изобретательности.

По результатам этого разбирательства он был удостоен повышения.

О да, это было то же место. Все еще спорная территория. Ни одна из последовательно отгремевших здесь, среди каскада кувыркающихся скальных обломков и металлического мусора, вылетевшего из заброшенных орбитальных космофабрик, битв не принесла убедительной победы ни одной из сторон. Он смотрел на нее, вспоминая и думая о солдатах, таких же, как старая версия его собственной личности. Они по-прежнему работали, сражались и умирали там.

— Мы должны принять решение, — сказал тот, кому на этом совещании выпало быть председателем. — Преследовать их, закрепиться на достигнутых позициях или оставить этот район?

Его бестелесная голова видела сразу всех и фокусировала взгляд на каждом участнике совещания одновременно — в симуляции это, разумеется, не составляло труда.

Он проголосовал за то, чтобы покинуть район, хотя и не без колебаний.

Именно такое решение и было принято с перевесом всего в один голос. Он ощутил что-то вроде бурного разочарованного восторга и подумал, что, наверное, столь странная смесь противоположных эмоций возможна только в симуляции. Он так давно не жил по-настоящему, что не мог быть больше уверен в этом.

Но все это не имело значения.

В конечном счете, что они такого сделали?

Приказали войскам уйти с поля битвы среди симулированных астероидов и симулированных орбитальных фабрик в ничем не примечательной симулированной системе, которая была в эту симулированную эру частью одной из симулированных версий одной из симулированных Галактик.

Он почувствовал, что ему надо бы устыдиться такого поступка, но не смог.

Что значит еще одно предательство, если их уже было так много?

ДЕВЯТЬ

Построить нечто таких масштабов — уже само по себе впечатляющее достижение, подумала она. Но ведь эта штука не уникальна, она даже ничем не выделяется среди себе подобных, кораблей того же класса. Вот это ее действительно поразило.

Эта штука даже с натяжкой не могла претендовать на зачисление в категорию крупнейших кораблей.

А вот это уже ошеломляло по-настоящему.

Она отказывалась поверить, что эта машина способна стремительно, в мгновение ока перемещаться в пространстве, скрытом от ее взора, да и от всех остальных чувств. Это не укладывалось у нее в голове.

Она сидела на краю рукотворной скалы, беспечно болтая ногами над тысячеметровой бездной, и наблюдала за летавшими в ней машинами. Вверху, внизу, позади, повсюду суетливо, гудя и жужжа, носились флайеры всех форм, размеров и расцветок, достаточно разнообразных, чтобы это само по себе исключало их уникальность; некоторые были так миниатюрны, что в них мог перемещаться только один пассажир, будь то мужчина, женщина или ребенок. Летательные аппараты больших размеров передвигались с неспешной грацией и выглядели каждый по-своему, так что в глазах пестрело и рябило с непривычки, точно она заблудилась в лесу, где росли только мачты, вымпелы, кубрики и рубки управления. Но чем крупнее были эти суда, тем заметнее проявлялась в их обличье своеобразная унификация, стандартизация, что ли. Корабли дрейфовали на ласковых ветрах, созданных огромными установками климат-контроля. Что же до устройств, действительно достойных, на ее вкус, называться звездолетами, то они передвигались еще неторопливей и величественней и, кроме того, казались более сдержанными, если не в формах корпусов, то по крайней мере в их отделке, и часто появлялись в сопровождении эскорта из нескольких меньших судов-прилипал, походивших на корабли-матки так же, как обломки твердой породы — на целую скалу.

Перед ней простирался каньон длиной километров пятьдесят. Его прямые и острые, как будто отполированные лазером, края кое-где визуально сглаживались многоцветной массой вьющихся, ниспадающих и парящих в воздухе лиственных растений, как если бы с вершины каждой из двух высоченных скальных стен низвергались внезапно схваченные льдом бесчисленные яркие водопады. Стены каньона были усеяны щелями, пещерками и проемами головокружительно разнообразных форм, по большей части ярко освещенными изнутри; к ним подлетали или из них выныривали многочисленные летательные и космические аппараты. И вся эта оплетавшая колоссальные эскарпы[89] каньона сеть ангаров и причалов, ошеломляющая сложностью и согласованностью работы, представляла собой не более чем крохотную деталь поверхности исполинского судна.

На дне каньона располагалась травянистая равнина, по которой то здесь, то там бежали извилистые ручейки, устремляясь в затянутые туманом просторы за много километров от этого места. Наверху, за тонкими бледными облачными слоями, находилась ослепительная беловато-желтая полоса, дарившая свет и тепло, то есть заменявшая на корабле солнце. Пока она смотрела, туман наполз на полосу и затянул ее. Но по внутрикорабельному времени стоял полдень, и даже не видя, она знала, что полоса сейчас должна находиться почти точно над головой.

За ее спиной, в тенистом парке, раскинутом у подножия не очень высокой стены, на самом верхнем жилом уровне корабля, неспешно прогуливались люди, шумели фонтаны и ручьи, а если прислушаться как следует — колыхались на ветру кроны высоких деревьев на мягко круглившихся холмах. Были там и странные полупрозрачные вертикальные полосы, раза в два-три превосходившие длиной самые высокие деревья. Каждая полоса оканчивалась темным яйцевидным наростом, размером примерно с крону среднего дерева в парке. Дюжины этих странных, почти прозрачных растений реяли на ветру, как огромные водоросли.

Ледедже и Сенсия сидели, прислонившись к низкой каменной стене, на уступе сложенной темно-красным камнем скалы, выглядевшей в точности как настоящая.

Глянув прямо вниз, Ледедже увидела бы в пяти или шести метрах от себя что-то вроде тончайших волокон, сплетавшихся в готовую подхватить ее, если она вдруг свалится с обрыва, неразрушимую сеть. Ей подумалось, что выглядит эта страховка не слишком надежно, однако, соглашаясь на предложение Сенсии посидеть тут, она уже была внутренне готова во всем доверять спутнице.

В десяти метрах справа в пропасть обрушивался бурный поток. Но ему суждено было пролететь в вихре белесых брызг лишь полсотни метров, прежде чем какая-то хитрая штуковина из похожего на стекло материала, формой больше всего напоминавшая половинку гигантского перевернутого дном вверх конуса, улавливала воду и перенаправляла в прозрачную трубу, достигавшую дна долины. Ледедже сразу полегчало, когда она увидела эту конструкцию. Среди неисчислимого разнообразия экзотических, головоломно сложных или попросту непонятных вещей, которые ей довелось увидеть на борту, обнаружилось хоть что-то знакомое, почти родное. Одним из артефактов высокофункциональной магии всесистемника оказался водопровод.

Таков был всесистемник Культуры Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях, корабль, пославший своего аватара Сенсию приветствовать ее, когда она впервые осознала себя в его почти беспредельном информационном субстрате.

Рядом с ней сидела другая версия Сенсии, низкорослая, тонкокостная, быстрая в движениях, бронзовокожая и одетая более чем легко. Если предыдущее виденное ею воплощение корабля правильнее было бы назвать аватоидом, то это уже была сама аватар. Она привела сюда Ледедже, чтобы та могла составить примерное представление об истинных размерах корабля, который она представляла. В некотором смысле она сама была этим кораблем.

Вскорости им предстояло ступить на борт одного из тех маломестных корабликов, с мелодичным жужжанием скользивших, паривших и проносившихся вокруг. Очевидно, затем, чтобы та часть сознания Ледедже, которой еще удавалось сохранять остатки самообладания при мысли об истинных размерах корабля, на котором она очутилась — судна, казавшегося механическими джунглями, лабиринтом без входа и выхода, — смогла благополучно воссоединиться с теми частями, которые это самообладание уже потеряли.

Ледедже отвела взгляд от того, что простиралось за краем уступа, и уставилась на свои кисти рук и ладони.

Ну что ж, они дали ей новое тело, ревоплотили, как у них было принято называть такую процедуру. Переписали ее душу, самую суть ее естества, в новом теле, которому от роду было меньше часа. Она с облегчением узнала, что телом этим никто раньше не пользовался, и оно никогда никому не принадлежало (ей почему-то взбрело в голову, что тела эти взяты от людей, совершивших столь ужасные злодеяния, что даже личностям их не позволили оставаться в ранее обжитых мозгах и бесцеремонно оттуда стерли, дабы освободить места для новых владельцев).

Она внимательно рассматривала тонкие, почти невидимые волоски на внутренней стороне кисти и вглядывалась в поры золотисто-коричневой кожи. Тело относилось к панчеловеческому типу, хотя его пришлось подвергнуть довольно основательной модификации, чтобы придать сходство с сичультианским. Еще раз пытливо вглядевшись в поры и волоски, она вдруг заподозрила, что теперь ее зрение лучше, чем в прежней жизни. Детализация изображения, которую обеспечили ей новые глаза, была так высока, что у нее голова кружилась. Она подумала, не может ли быть так, что все это время ей врали, и на самом деле она по-прежнему пребывает в Виртуальной Реальности, где в таком зуммировании картинки до предела доступного разрешения не было ничего необычного.

Она опять перевела взор и уставилась в пространство, сфокусировав глаза на ошеломляющем пейзаже, простиравшемся на километры вокруг. Конечно, это окружение могло быть симулированным. Смоделировать такой огромный корабль в мельчайших деталях, легче, нежели построить такую махину на самом деле. Несомненно также, что существам, способным сконструировать такой корабль, без труда доступны и вычислительные ресурсы, достаточные для создания сколь угодно правдоподобной симуляции всего, что она могла бы видеть, слышать, обонять и чувствовать.

Все это могло быть подделкой с самого начала и оставаться ею всегда, разве нет?

Стоит ли принять все это на веру и оставить сомнения только потому, что нет никакого способа их проверить? Если имитация во всех деталях отвечает оригиналу, о какой разнице между ними вообще можно говорить? Пока не появится убедительное доказательство противоположного, придется считать все вокруг реальным и пользоваться преимуществами, предоставляемыми такой точкой зрения.

Я ревоплощена, подумала она. Оболочка — наше все, с легкой иронией сказала ей Сенсия там, в Виртуальности. Разум, полностью оторвавшийся от своих корней, от физического тела или по крайней мере памяти о нем, — существо странное, ограниченное в своих возможностях и в чем-то почти извращенное. А форма, которую предпочитает разум для воплощения, оказывает заметное обратное воздействие на личность.

Она открыла глаза и обнаружила, что лежит на кровати, внешне похожей на снежную гору, на ощупь мягче птичьего пуха, а по повадкам — напоминавшей рой чрезвычайно послушных и неизменно доброжелательных насекомых. Белое, как снег, ложе согревало ее кожу, а ткань, казалось, не была прикрыта никаким покрывалом, и все же отдельные составляющие конструкции, пребывавшие как будто в свободном полете, упорно ускользали от ее пытливого взгляда и тонкого нюха, и не было способа извлечь их наружу из недр кровати и пространства, во всех направлениях на несколько сантиметров облекавшего ее облаченное в ночнушку новое тело.

Кровать стояла посреди скромно обставленной комнаты размерами три на четыре метра с одним окном во всю стену, выходившим на озаренный ярким светом балкон. Там стояли два стула, и на одном из них сидела Сенсия. Аватар еще несколько мгновений любовалась видом, открывавшимся с балкона, прежде чем с приветливой улыбкой обернуться к ней.

— Добро пожаловать в мир живых! — сказала она, помахав рукой. — Одевайтесь, а потом мы позавтракаем и пойдем гулять.

А сейчас они сидели здесь, и Ледедже пыталась уместить в голове то, что открылось ее взору.

Она снова посмотрела на свои руки. На ней были пурпурно-фиолетовые брюки, подвернутые до лодыжек, и тонкий, но непрозрачный топик того же цвета с закатанными до локтей рукавами. Она подумала, что выглядит превосходно — во всех отношениях. Среднестатистический человек Культуры (она уже видела несколько сотен таких, когда они проходили мимо, но для пришельцев извне, если такие встречались, у нее внимания уже не хватало) ростом не превосходил сичультианца, но был значительно хуже сложен: ноги слишком короткие, спина слишком длинная и худая, как у истощенца, живот и ягодицы неприятно плоские, плечи и шея, будто переломанные. Она сама, вероятно, выглядела в их глазах горбатой, пузатой и толстозадой, но это не имело никакого значения. Самой себе она казалась вполне правильной, да что там — почти совершенной. И, да, красивой. Такой, какой было ей суждено стать от рождения, какой она была и осталась, пронизывали ее тело до мозга костей закодированные на клеточном уровне татуировки или нет.

В ее облике было не больше ложной скромности, чем во внешности Сенсии — и в обличье самого корабля.

Ледедже подняла взгляд.

— Я думала, у меня будут какие-нибудь татуировки, — обратилась она к Сенсии.

— Татуировки? — переспросила аватар. — Это легко. Но мы можем сделать кое-что получше, чем просто изукрасить вашу кожу постоянными узорами, если только вы не хотите именно этого.

— А что вы можете сделать?

— А вот, взгляните. — Сенсия махнула рукой, и прямо перед ней появились реявшие над тысячеметровой пропастью изображения людей Культуры, чьи тела — по крайней мере, кожу — украшали татуировки даже более замысловатые, чем те, что она когда-то носила сама. Были там татуировки, сиявшие, как солнце, слабо поблескивавшие, как звезды, или отражавшие свет, татуировки, способные двигаться, татуировки, испускавшие лазерные лучи и формировавшие в их сплетении реалистичные или позаимствованные из голограмм структуры, проникавшие, казалось, под поверхность самой кожи, и татуировки, которые уже нельзя было считать работами, даже очень мастерскими — это были настоящие произведения искусства, развернутые во времени, представления и спектакли.

— Выбирайте, — сказала Сенсия.

Ледедже покивала.

— Непременно.

Она снова уставилась вдаль. Позади прошли несколько человек, направлявшихся к дальней оконечности низкой каменной стены. Они говорили на марейне, языке Культуры. Хотя Ледедже теперь не только сама говорила на нем, но и могла, пусть и не без некоторых усилий, поддерживать беседу, единственным языком, слова которого являлись ей на ум без стеснения и промедления, оставался учтиво-вежливый сичультианский, и сейчас они с Сенсией разговаривали именно на нем.

— Вы знаете, что я бы хотела вернуться на Сичульт, — сказала она.

— Это немудрено, — кивнула Сенсия.

— Когда мне позволят туда отправиться?

— Да хоть завтра.

Она повернулась и посмотрела на бронзовокожую собеседницу. Тело Сенсии выглядело нарочито искусственным, будто она была сделана из металла, а не из плоти и костей. Ледедже подозревала, что это так специально.

Оттенок ее собственной кожи не слишком отличался от цвета кожи аватара, издалека они и вовсе казались принадлежавшими к одной и той же расе. Но ее кожа и при внимательном рассмотрении показалась бы естественной как сичультианцу, так и, похоже, кому угодно из этой пестрой толпы чудаков-весельчаков.

— А это и вправду возможно?

— По крайней мере, вы могли бы отправиться в путь. Мы на некотором расстоянии от вашего мира. Путешествие потребует времени.

— Как долго?..

Сенсия передернула плечами.

— Не могу сказать точно, много факторов. Может быть, несколько десятков дней, но во всяком случае меньше сотни. Надеюсь, что так.

Странный жест, которым сопровождались эти слова, Ледедже истолковала как знак сожаления или извинения.

— Но я не смогу подбросить вас туда, эта планета слишком удалена от моих обычных маршрутов. Если быть точной, то мы сейчас удаляемся по касательной от сектора космоса, контролируемого Установлением.

— О... — Ледедже как-то не задумывалась об этом. — Тогда мне следует поторопиться.

— Я поговорю с кораблями. Посмотрим, может, кто заинтересуется, — сказала Сенсия. — Но у меня есть условие.

— Условие? — Она подумала, какой платы от нее могут потребовать, коль скоро все же настало время платить по счетам.

— Позвольте мне поговорить с вами откровенно, — сказала Сенсия с мимолетной улыбкой.

— Пожалуйста, — кивнула она.

— Мы — я — подозреваем, что, когда вы вернетесь на Сичульт, все ваши мысли будут только об убийстве.

Ледедже сперва ничего не ответила, но потом до нее медленно дошло, что, чем дольше будет продолжаться это молчание, тем большую убедительность оно придаст словам аватара.

— Почему вы так думаете? — поинтересовалась она, тщательно подделываясь под дружелюбный, но суховатый тон Сенсии.

— Да бросьте вы, Ледедже, — сказала аватар ворчливо. — Я тут кое-что раскопала. Этот человек убил вас. — Она помахала рукой в воздухе. — Не то чтобы хладнокровно, но — вы были беспомощны, бессильны оказать ему какое-то сопротивление. Больше того, этот человек полностью контролировал все стороны вашей жизни, он заполучил вас в собственность еще прежде, чем вы появились на свет, принудив вашу семью к подписанию кабального договора и пометив вас татуировками, как неземельную собственность, как банкноту высокого номинала, которую могли бы эмиттировать специально для него. Вы были его рабыней. Вы пытались сбежать, он охотился на вас, загонял, как дикого зверя, и в конечном счете, когда вы попали к нему в руки и попытались воспротивиться, он убил вас. Теперь вы свободны, понимаете вы это или нет? Вы больше не принадлежите ему. Вы очищены от татуировок, по которым все могли опознать вас, и можете вернуться обратно, не возбудив ни в ком встречном никаких подозрений. Вернуться туда, где он продолжает жить своей привычной жизнью, по всей вероятности, и не подозревая, что вы на самом деле не умерли.

Сенсия полностью оборотилась к Ледедже — повернула не только голову, но плечи и всю верхнюю половину туловища, так что теперь девушка уже не могла притворяться, будто это движение ускользнуло от ее внимания. Ледедже тоже повернулась ей навстречу, но не так решительно. Сенсия, продолжая улыбаться, понизила голос и сказала уже не так порывисто:

— Деточка моя, вы бы не были человеком, гуманоидом, панчеловеком, сичультианкой или невесть кем еще, если бы вы не лелеяли мечты о мести.

Ледедже дала ей договорить, но отреагировала далеко не сразу. Это больше, много больше, хотелось ей сказать, это больше, чем месть, это не просто возмездие...

Но она не могла себе этого позволить.

Она отвернулась и посмотрела вдаль.

— Каково же ваше условие? — спросила она.

— У нас есть эскадроны, — сказала Сенсия, пожав плечами.

— У вас что? — Она, конечно, слышала о дронах, так в Культуре называли роботов. Правда, эти роботы в большинстве случаев напоминали чемоданчики и сумки. Вдалеке — у самого горизонта, почти в тумане, — парили какие-то серебристые штуковины. Вполне возможно, это и были дроны. Но она понятия не имела, что может означать приставка эска.

— Это... такие машины, которые не дают человеку совершать неблаговидные поступки, — сообщила Сенсия. — Они — ну, просто сопровождают его. Везде. — Она снова пожала плечами. — Как эскорт. Если эта штука решает, что ее подопечный замыслил какой-нибудь... нежелательный поступок, например собрался кого-то избить или даже убить, ну и все такое, она не дает ему этого сделать. Предотвращает злодеяние. И все.

— Останавливает его? Как?

Сенсия рассмеялась.

— Сперва она прикрикнет на него. Попытается убедить его отказаться от своих намерений. Но если человек будет настаивать, она применит какие-нибудь методы физического воздействия; отведет в сторону ствол ружья или примет на себя удар, предназначенный другому человеку. Если же человек будет повторять свои попытки, она его просто вырубит. Безболезненно. Никакого вреда это не причинит, кроме непродолжительной потери сознания, зато...

— Кто это решает? Какой суд выносит такое решение? — перебила Ледедже. Ее вдруг бросило в жар. Она подумала, что ее новая, сравнительно бледная, кожа лица запросто может разрумяниться.

— Я, Ледедже, — тихо, с неизменной полуулыбкой, которую Ледедже могла видеть боковым зрением, ответила Сенсия. — Я и есть этот суд.

— По какому праву?

Ей показалось, что аватар с трудом сдерживает смех.

— По такому праву, что я — часть Культуры и как таковая обладаю возможностью проконсультироваться с остальными элементами Культуры, прежде всего Разумами, по вашему вопросу. Беспрепятственно и безотлагательно, коль скоро я наделена такой способностью. Окончательное решение было...

— Так вон оно что, — горько сказала Ледедже. — Даже в Культуре ничего не меняется. Чья сила, того и правда.

Ее вдруг пробил озноб, и она принялась подчеркнуто неторопливо одергивать рукава.

— Интеллектуальная сила, если точнее, — вежливо ответила Сенсия. — Я хотела бы заметить, что мое решение приставить к вам эскадрона в конечном счете зиждется на тех же побуждениях, какие руководили бы любым морально ответственным существом, машиной или человеком, располагай оно теми же фактами, что и я, и теми же возможностями их проанализировать. Я также считаю своим моральным долгом оповестить вас, что вы вольны как угодно распорядиться информацией обо всем, что с вами случилось. Никто не запрещает вам разглашать эту историю. Более того, я уверена, что многие новостные службы немедля ухватятся за нее, причем не только специализированные, но и более крупные, ведь вы представляете сравнительно экзотическую для нас расу и происходите из мест, где наше присутствие до самого последнего времени оставалось весьма ограниченным. Вы можете представлять интерес для всех, кто специализируется в областях права и дипломатических отношений, для тех, кто следит за соблюдением нашей юрисдикции, для тех, кто занят изучением поведенческой психологии... — Она снова пожала плечами. — Возможно, даже среди любителей философии найдутся те, кому будет интересна ваша история. Вы, без сомнения, отыщете того, кто разъяснит ваше дело и озвучит приговор по нему.

— Куда я могу подать апелляцию? Кому?

— Вы можете представить ее суду хорошо информированной публики, — сказала аватар. — Это Культура, детка. Здесь это суд последней инстанции. Если мне докажут, что я ошиблась, и даже в том случае, если я буду по-прежнему уверена, что поступаю правильно, но при этом найдется хоть кто-то, чье мнение разойдется с моим, — я отменю свое решение приставить к вам дрона-стражника. Отменю не без колебаний и не без опасений. Но я это сделаю. Я Разум корабля, и в своих решениях я прежде всего опираюсь на суждения других Разумов моего уровня, а если их недостаточно, прибегаю к услугам остальных Разумов, затем искусственных интеллектов, людей, дронов и иных мыслящих существ. Правда, в ситуации, которая связана с ущемлением прав человека, я склонна буду наделить большим, чем обычно, весом голоса людей. Описанная процедура может показаться вам сложной и запутанной, однако, смею вас уверить, у нас накопилось множество подробно разобранных прецедентов, на основе которых разработаны хорошо зарекомендовавшие себя методики разрешения подобных споров, используемые повсеместно.

Сенсия подалась вперед и в упор посмотрела на Ледедже, пытаясь заставить ее обменяться взглядами, но Ледедже удалось увернуться.

— Ледедже, я не хотела бы, чтоб у вас осталось впечатление, будто мы намерены тянуть резину. Вся процедура осуществляется исключительно оперативно. Существа вроде вас, привыкшие к судебному крючкотворству и долгим разбирательствам, могут даже счесть ее чрезмерно неформальной. Вам нет нужды оставаться у меня на борту на все время, пока идет слушание дела. Вы можете отправляться в путь и следить за ходом процесса по дороге. Да, я понимаю, что процесс этот кажется неформальным и несерьезным. Но, поверьте, разбирательство будет максимально скрупулезным, предельно тщательным. Откровенно говоря, вероятность вынесения неправомерного вердикта гораздо ниже, чем в случае, если бы дело слушалось в любом обычном суде у вас на родине. Если вы хотите улететь, так и поступайте. Отбывайте в любое удобное вам время. Это ваше право. Лично я не думаю, что в вашем случае эскадрон будет отозван, но в таких сложных обстоятельствах, да еще с учетом того факта, что во многих, казалось бы, давно разобранных, хорошо изученных делах вновь и вновь появляются новые свидетельства, способные поколебать устоявшееся решение, нельзя быть уверенной в этом полностью.

Ледедже задумалась над услышанным.

— А... кому известно, что я воскресла из мертвых?

— Сейчас это остается между нами. Впрочем, мне пока не удалось разыскать Я так считаю, это я, корабль, который, как мы подозреваем, и заронил вам в мозг семя нейросетевого кружева.

Когда Сенсия упомянула нейросеть, Ледедже непроизвольно потянулась рукой к затылку и осознала это движение, лишь уже совершив его.

Кончики ее пальцев пробежали по мягким коротко стриженным волосам, покрывавшим голову ее нового тела, нашаривая контуры черепа.

Ей предложили обзавестись новой нейросетью взамен утраченной, как только она пришла в себя в новом теле. Она отказалась, но до сих пор сама не знала, почему. Как бы там ни было, нейросетевое кружево было легко и просто установить... попозже, пусть даже ему требовалось некоторое время, чтобы разрастись и сделаться полнофункциональным. Со старой нейросетью ведь именно так и было.

— А что случилось с этим кораблем? — спросила она. Ей внезапно припомнился Химерансе, сидящий в освещенном слабым светом кресле у нее в спальне. Она вспомнила даже слова, с которыми он тихо обратился к ней десять лет назад.

— Что случилось?.. — Сенсию, казалось, удивил этот вопрос. — Скорее всего, он ушел в отшельники. Или просто слоняется где-то без цели и причины, странствует по Галактике; может статься, охваченный каким-то новым безумным увлечением, как это у него в обычае. Все, что ему для этого нужно, так это прекратить уведомлять людей о своем местопребывании и исчезнуть с экранов. Корабли иногда так поступают. Особенно старые корабли. — Она фыркнула. — А что уж говорить о кораблях столь почтенного возраста, что в их послужном списке числится Идиранская война. Они очень, очень часто становятся Эксцентриками.

— А приставляют ли к ним эскадронов? — она вложила в эту фразу столько сарказма, сколько смогла.

— Иногда. Если они ведут себя особенно странно. Или в том случае, если размеры корабля особенно значительны.

Сенсия наклонилась к ней и тихо сказала:

— Однажды такой же корабль, как я, стал Эксцентриком или, по крайней мере, начал вести себя подобным образом. Но дело вот в чем... вы вообще себе можете это представить?

Она с деланным ужасом резко откинулась назад.

— Можете вы себе вообразить, как у эдакой махины в критической ситуации едет крыша? Как она съезжает с катушек? Понимаете, она просто разнесла в пыль приставленного к ней эскадрона.

— И как все закончилось?

— Ну, — пожала плечами Сенсия, — не слишком плохо. Могло быть лучше, могло быть хуже. Могло быть совсем скверно. По-разному могло быть. Так-то.

Ледедже снова задумалась. На этот раз она думала дольше.

— Тогда мне, вероятно, стоит просто смириться с вашим решением.

Она повернула голову к аватару и мягко улыбнулась ей.

— Не то чтобы я признаю необходимость такого решения, но я... подчиняюсь ему.

Сенсия едва заметно нахмурилась, на ее лице появилось смущенное выражение.

— Но вам стоит знать, — продолжила Ледедже, тщательно следя за своим голосом, — что человека, который меня убил, просто не могут привлечь к ответственности. Он вне законов и вне наказаний. Он умеет очаровывать людей и подчинять их своей воле. Он чрезвычайно могущественный человек. И он — само зло. Он предельно себялюбив и своеволен, а занимаемое им в обществе положение наделяет его практически абсолютной властью. Он может все. Он способен отвертеться от любого рода ответственности за свои деяния. Он заслужил смерть. Ущерб, который он причинил мне лично, не имеет никакого значения в свете того, что убить Джойлера Вепперса — казнить его, если хотите, — вещь абсолютно оправданная с моральной точки зрения. Его нужно уничтожить. Если я, как вы изволили сказать, вернусь домой с мечтами об убийстве в сердце, а вы вознамеритесь его защищать, то ваш выбор будет настолько далек от верного, что вы, боюсь, бессильны себе это даже представить.

— Я понимаю, каково вам, Ледедже, — ответила аватар.

— Это вряд ли.

— По крайней мере, я превосходно представляю себе, что стоит за вашими словами. Это вы хоть можете принять? Но, находясь на таком удалении от этого человека, я не мню себя вправе выносить о нем моральный вердикт.

— А разве Культура никогда-никогда не вмешивается в дела других цивилизаций? — едко спросила Ледедже.

Этим, в общем, и исчерпывались немногочисленные доступные ей на Сичульте сведения о Культуре. Согласно общему мнению, Культуру населяли слабые женоподобные мужчины и неестественно агрессивные, чтобы не сказать воинствующе-вульгарные, женщины (конкретные детали рассказов менялись в зависимости от того, какой именно аспект жизни в Культуре представлялся сичультианским журналистам или завсегдатаям высших сфер наиболее шокирующим, достойным презрения или извращенным), они не пользовались деньгами и находились в подчинении у огромных роботов-кораблей, любимым занятием которых было влезать в дела иных цивилизаций.

Ледедже почувствовала, как на глаза наворачиваются злые слезы. Как ни пыталась она их сдержать, ничего не вышло.

— Меткое замечание, — признала Сенсия, — мы и впрямь постоянно вмешиваемся в их дела. Но очень осторожно, в согласии с предварительно разработанной программой действий, и наши замыслы всегда преследуют такую стратегическую цель, что их реализация пойдет только во благо обществу, в жизнь которого мы вмешались. — Сенсия на миг запнулась. — Ну, в большинстве случаев. Я не хочу сказать, что нам всегда все удается. Временами случаются и досадные ошибки.

Она оглянулась на Ледедже.

— Но они лишь учат нас осторожности. И, безусловно, мы должны быть вдвойне осторожны, имея дело с человеком такого масштаба, человеком, который пользуется в родном обществе такой известностью и влиянием, контролируя при этом большую часть производительных мощностей вашей циви...

Ледедже едва сдерживала рыдания.

— Вы хотите сказать, что проклятые деньги защитят его даже здесь?!!

— Мне жаль, — ответила аватар, — но такова реальная ситуация. Мы не лезем в ваши дела. Он человек иного мира, и у меня не больше оснований строить заговоры для покушения на его жизнь, чем на чью-то еще. Более того, поскольку он сосредоточил в своих руках власть над всем вашим обществом, все, что с ним случится, возымеет куда большие последствия, чем если бы это стряслось с кем-то другим. Было бы неблагоразумно не принимать во внимание все эти осложняющие обстоятельства, даже если бы я и разделяла ваше стремление убить его.

— Да разве я в состоянии покушаться на него? — презрительно фыркнула Ледедже и отвернулась. — Сами посудите. Я вам кто, наемный убийца-профессионал? Я могла бы с ним покончить, если бы мне чуточку повезло, но у меня нет навыков, нужных, чтобы подобраться к нему извне. Единственное мое преимущество заключается в том, что я несколько лучше всех прочих осведомлена о внутреннем устройстве его поместий и домов, а также о распорядке его жизни и о людях его ближнего круга.

Она подняла руку и внимательно осмотрела ее с тыльной и внешней сторон.

— Ах да, у меня другая внешность, и это действительно несколько увеличивает мои шансы подобраться к нему вплотную!

— Полагаю, он хорошо защищен, — сказала Сенсия и, помедлив мгновение, добавила: — Да, так и есть. Ваши новостные службы обычно изображают его в сопровождении двоих клонов-телохранителей, этих Зей.

Ледедже хотела было обмолвиться о Джаскене и о том, что именно он стоит на последней линии обороны Вепперса, но, поразмыслив, решила смолчать.

Она снова презрительно фыркнула и шумно высморкалась в ладошку.

— Вам нет нужды возвращаться туда, Ледедже, — участливо сказала Сенсия. — Вы могли бы остаться здесь и начать новую жизнь в Культуре.

Ледедже утерла слезы низом ладони.

— Знаете ли вы, о чем я мечтала все эти годы? — спросила она, метнув быстрый взгляд в сторону Сенсии. На лице аватара был написан вежливый интерес.

— За все эти годы, долгие годы, которые я провела, строя планы побега и иногда совершая неудачные попытки, меня никто никогда не спросил, куда, собственно, я каждый раз пыталась убежать.

Она одарила аватара тонкой, почти насмешливой улыбкой. Спутница казалась по-настоящему удивленной.

— Никто меня об этом не спрашивал, потому что никому это не приходило в голову, — сказала Ледедже, — но если бы все-таки пришло, я бы им ответила: в Культуру. Ибо я слышала, что им удалось вырваться из-под железной пяты тирании и ничем не ограниченной личной власти, что все здесь равны, мужчины и женщины, а деньги ничего не стоят, ибо никто не более богат и не более беден, чем другой.

— Но ведь теперь вы попали туда, куда стремились? — сказала Сенсия скорее утвердительно. В голосе аватара проскользнула досада.

— Еще бы, я попала туда, куда стремилась, и что же я обнаружила? — Она несколько раз глубоко вздохнула. — Оказывается, Джойлер Вепперс все еще может чувствовать себя в безопасности благодаря деньгам и власти. И я поняла, что мне надо вернуться домой, потому что именно там мой дом, нравится он мне или нет. И мне надо как-то с этим примириться.

Она послала Сенсии острый взгляд.

— И я должна вернуться. Вы меня отпускаете?

— Да.

Ледедже коротко кивнула и уставилась в пространство.

Некоторое время обе женщины молчали. Потом Сенсия сказала:

— Вы знаете, эскадроны могут быть вполне полезными спутниками. Веселыми, разговорчивыми, любознательными, послушными вашей воле. Они могут не только служить вам, но и охранять вас... пока вы не попытаетесь причинить кому-то боль или лишить жизни. Я обещаю, что выберу вам хорошего компаньона.

— Я уверена, что мы поладим, — ответила Ледедже.

Она раздумывала над тем, насколько трудно будет оторваться от преследования эскадрона.

Или убить его, если потребуется.

Йиме Нсоквай стояла в главной комнате своей квартиры, вздернув подбородок, тесно сдвинув ноги, слегка отклонившись назад и закинув руки за голову. Она была одета по форме: длинные темно-серые сапоги, серые брюки, легкая блузка и простой серый жакетик с высоким тесным воротничком. Комм-терминал в форме старинной авторучки лежал в нагрудном кармашке жакета, а в мочке левого уха висел замаскированный под серьгу терминал резервного копирования личности. Волосы девушки были уложены в очень аккуратную прическу.

— Приветствую вас, госпожа Нсоквай.

— И вам доброго дня.

— Вы кажетесь такой... целеустремленной. Может, вам лучше посидеть на дорожку?

— Я лучше постою.

— Хорошо, — аватар ОКК Бодхисаттва, ДССК возник перед нею только что, вероятно, совершив мгновенное Перемещение, но не забыл за полчаса предупредить о своем визите звонком, так что у нее осталось достаточно времени, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Аватар принял обличье старомодно выглядевшего дрона примерно метровой длины, вдвое меньшего диаметра и вчетверо меньшей ширины. Он парил в воздухе перед девушкой на уровне глаз.

— Думается, мы можем обойтись без обычных любезностей, — сказал аватар.

— Я была бы не против, — согласилась Йиме.

— Вижу... Что ж, вы готовы?

Йиме согнула ноги в коленях, подхватила с пола маленькую сумку и, пристроив ее на ступне, снова выпрямилась.

— Теперь — вполне, — сказала она.

— Тогда начнем.

Аватар и женщина исчезли внутри двух серебристых эллипсоидов — аппараты проявились за считанные секунды до того и тут же вновь исчезли, не так быстро, чтобы раздались два ожидавшихся громоподобных воздушных хлопка, но все же достаточно проворно, чтобы листья близстоявших растений всколыхнулись, точно от внезапного порыва ветра.

Прин очнулся от долгого и ужасающе реалистичного кошмара, в котором он снова попал в Преисподнюю, и обнаружил, что невидящим взором смотрит на прикованную к больничной койке возлюбленную. Чей лежала без движения, только иногда моргала. Он скорчился на своей койке и глядел на нее. Она была примерно в метре от него и тоже смотрела ему в лицо, время от времени поднимая и опуская веки.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Понять, кто он, где он, что это за существо на него смотрит. Сперва он осознал, что находится в каком-то медицинском учреждении. Потом он ощутил расположение и следом — особую привязанность к женщине, лежавшей напротив. И, наконец, вспомнил, как совершил нечто исключительно важное, имевшее ужасные последствия.

Ад. Он попал в Ад. Они вместе были в Преисподней. Они с Чей.

Они отправились туда, задавшись целью доказать ее существование. Доказать, что это часть реальности, а не миф и не вздорная выдумка; подлая, извращенная пародия на Послежизнь, место неизбывной жестокости, зверств, немыслимых и недопустимых в любом обществе, претендующем на цивилизованность.

Они намеревались собрать неопровержимые улики и бросить вызов всем, кого устраивала подобная практика, кто желал видеть, как Преисподняя — все Преисподние — пребывают вовеки: государству, правительству, политикам, тузам бизнеса, всем, чьи интересы пересекались в этом деле.

Им удалось вернуться в Реальность. Им обоим.

Он едва мог говорить. Он лежал на больничной койке, такой же, как у Чей. Место, в котором он находился, было похоже на клинику. Ту самую клинику, из которой они отбыли с миссией в Ад.

Врачи перенесли их личности в электронную, фотонную или кто знает какую еще форму (Прина не интересовали технические детали процедуры) и отправили их туда вместе.

Он слышал слабое попискивание и видел некоторые из медицинских приборов и коммуникационных устройств, расставленных вокруг.

— Прин, ты вернулся! — сказал голос. Он узнал его. Во всяком случае, он почувствовал, что должен знать обладателя голоса. Голос был мужской.

Говоривший вошел в его поле зрения, и Прин узнал в нем Иркуна. Итак, обладателя голоса звали Иркун. Он был тем властелином медицинской аппаратуры и коммуникаторов, который руководил переброской их личностей, их душ, если угодно, через коммуникационную сеть в место, где та соединялась с вычислительными субстратами Преисподней, а затем в саму Преисподнюю. Ну и обратно, само собой разумеется. Так ведь? Это обстоятельство имело существенное значение. Им надо было вернуться во что бы то ни стало. Для этого их снабдили соответствующими патчами и прошивками, которые следовало запустить в нужное время в нужном месте. Тогда они смогли бы вернуться.

В Виртуальной Реальности эти дополнительные фрагменты кода имели вид шипов на шейной веревке. Они наделяли носителя обликом одного из самых могущественных и привилегированных демонов Преисподней и давали шанс на возвращение из виртуального мира в базовую Реальность. Этот шанс можно было использовать только однажды.

Он вспомнил сиявшие призрачно-голубым светом ворота и долину, где высились эти штуки, в форме иксов. На них были нанизаны разлагающиеся тела.

Сиявшие голубым ворота, отчаяние, с которым он прошел через них, крепко прижав к своей груди Чей...

Прошел... кувыркнувшись в воздухе так, чтобы пройти первым. Она должна была пройти сразу вслед за ним. В его объятиях. Если бы это удалось.

— У тебя получилось! — заявил Иркун, торжествующе хлопая хоботами друг о друга.

Он был в форме врача: белый жилет, копыта в маленьких, тоже белых, пинетках, хвост аккуратно собран и перевязан подколотой ленточкой.

— Ты сделал это, ты вернулся! А Чей, что...

Иркун обернулся, чтобы посмотреть на нее. Чей продолжала смотреть прямо перед собой. Прин сначала решил, что она смотрит на него. Теперь он понял, что ошибся. Она ни на кого не смотрела, строго говоря. Она медленно моргнула, потом еще раз. В точности так, как за пару мгновений до этого.

— ... случилось? Она шла за тобой? — закончил Иркун изменившимся голосом, быстро считав показания датчиков и коммуникаторов вокруг ее постели. Он вытащил планшетник и начал что-то быстро отстукивать на нем. Хоботопальцы танцевали над иконками, символами и числами.

— Она?.. — начал он и, вдруг замолчав, перестал стучать по виртуальной клавиатуре.

Он посмотрел на Прина. Вид у Иркуна был совершенно убитый.

Иркун, чей, койка, на которой она лежала, и вся маленькая больничная палата, расположенная в плавучем доме недалеко от берега лагуны мелководного моря, куда-то поплыли и стали нечеткими. Прин подумал, что у него что-то случилось со зрением. Затем он понял, что плачет.

Между Прином и Иркуном лежали еще трое павулианцев. Вместе они и составляли ядро команды. Они постарались обойтись услугами как можно меньшего числа специалистов, чтобы Гееннисты ничего не пронюхали.

Они лежали на кушетках на палубе, глядя через лагуну на дюны. Повернувшись в противоположном направлении, можно было увидеть бескрайнюю морскую гладь. В ней отражался яростный, ослепительный закат. Черные птицы летали над отражением светила, поднимались и проносились на фоне частично затянутого облаками неба, перелетая от сгущения облачности к разрыву и к новому нагромождению стреловидных туч. Никаких других лодок или плавучих домов в пределах видимости заметно не было. Плавучее жилище, в котором поселились они сами, выглядело достаточно невинно, чтобы не возбуждать подозрений. На самом деле дом был битком набит суперсовременной техникой, а от его основания через лагуну и дюны к массиву спутниковых антенн в ближайшем городе тянулся тщательно замаскированный многокилометровый оптический кабель.

Прин находился в сознании уже в общей сложности полдня. Требовалось срочно решить, что делать дальше и как поступить с Чей.

— Если мы оставим ее в таком состоянии, то личности без труда удастся воссоединить, как только она вернется, — сказал Биат, психотехник.

— Даже если та личность окажется безумна? — уточнил Прин.

— И даже в этом случае, — заверил Биат таким тоном, будто это было невесть какое достижение.

— Итак, у нас есть совершенно здоровый разум в спящем режиме. Предположим, что мы пытаемся реинтегрировать его с обезумевшей версией той же личности. Кто победит? — спросила Йолерре, главный программист проекта. Йолерре разработала кодошипы, позволившие им ускользнуть из Преисподней.

— Новая личность всегда записывается поверх старой, — пожал плечами Биат. — Это нормально.

— А если мы разбудим ее, и...? — начал Прин.

— Если мы разбудим ее, она проснется в точности такой же, какой была в момент перехода, — сказал Сульте. Он руководил всей операцией. Раньше Сульте работал на правительство и обеспечил их нужными связями, а также предоставил неоценимую информацию о коммуникационных сетях. — Но чем дольше она пробудет в сознании перед реинтеграцией, живя обычной жизнью, тем тяжелее будет совместить две личности: ту, что сейчас лежит здесь в отключке и не имеет ни малейшего понятия о том, что творится в Преисподней, и виртуальный Аналог. Где бы ни она там ни была, она всего нахлебалась.

Он посмотрел на Биата. Тот кивком подтвердил его предположения.

— Нельзя исключать, что вторжение виртуальной личности сведет ее с ума, — заметил Иркун. — Это в лучшем случае.

Он помолчал.

— Это лечится, — добавил он. — Есть методики.

— А эти методики когда-либо испытывались на личности, прошедшей через все ужасы Преисподней? — спросила Йолерре.

Иркун покачал головой и шумно втянул воздух.

— Сколько должно пройти времени, чтобы реинтеграция стала невозможна? — спросил Прин.

— В худшем случае осложнения возникнут уже спустя считанные часы, — сообщил Биат. — У нас есть несколько дней, ну, может, неделя. Но не больше. Перезапись — жесткая операция, она может ввергнуть ее в перманентную кататонию. Единственным гуманным выходом может стать постепенное добавление информации о Преисподней к базовой личности.

Он помотал головой.

— Нет, нет, более вероятно, что согласования с ее продолжающейся личностью добиться не удастся. Она просто отвергнет эти воспоминания и преобразует их в кошмарные сны.

— А вы уверены, что она не выскочит оттуда с минуты на минуту? — спросил Иркун у Прина.

Иркун не расставался с планшетником, закрепленным на подставке перед ним. На устройство оперативно передавались данные о состоянии лежавшей всего в паре метров — в палате — Чей.

Прин покачал головой.

— Уверен, — сказал он. — Шансов почти нет. Она позабыла об экстренном коде, забыла, как он выглядит и для чего нужен, забыла, как вы снаряжали нас в путь; что еще страшнее, она взялась отрицать существование любой объективной Реальности. Эти ублюдки, сторожевые демоны, уже почти настигли нас, когда я прошел через портал. Фактор замедления времени таков, что, если ей не удалось проскользнуть за мной спустя несколько ударов сердца, она будет отсутствовать здесь... в течение долгих месяцев.

Он снова заплакал.

Остальные переглянулись и придвинулись к нему поближе, издавая успокаивающие звуки. Те, кто был ближе всех, дружно потянулись к нему хоботами.

Он отстранился и оглядел присутствующих.

— Нам стоит разбудить ее, — сказал он решительно.

— Что случится, если мы все же ее вернем? — спросила Йолерре.

— Ей может быть предоставлена определенная форма существования в Виртуальности, — ответил Сульте. — Ведь, — он посмотрел на Биата, — гораздо легче будет лечить ее там, чем здесь, разве нет?

Биат кивнул.

— Я ставлю вопрос на голосование? — спросил Иркун.

— Полагаю, что выбор за Прином, — возразил Сульте. Остальные покивали и зашумели, соглашаясь.

Йолерре опять сделала порывистое движение, намереваясь ласково погладить его одним хоботом.

— Ты сможешь вернуть ее, Прин, — сказала она убеждающе. — Сможешь. Я знаю.

— Нет, — ответил Прин. Он не смотрел на нее. — Не смогу.

Когда следующим утром они разбудили Чей, его уже не было.

Он не желал ее видеть.

Он не хотел бросать невольную узницу Преисподней, которую любил всей душой, ради этой, которая никогда туда не спускалась, какой бы эта последняя ни была здоровой, совершенной и целостной.

Конечно, когда та версия Чей, которая никогда не была в Аду, узнает о его решении, она будет несказанно огорчена и станет теряться в догадках, почему он так с нею обошелся. Но не ей теперь было ему рассказывать, что такое жестокость и ущерб. Он видел все это в Аду. Тот, кем он стал, не мог бы притворяться, что все, случившееся там, было понарошку.

Он изменился навсегда.

Комнату, где Ледедже впервые проснулась в новом теле и увидела сидящую на балконе Сенсию, отдали девушке в распоряжение на все время, пока она остается на борту корабля. Они немного полетали по кораблю на маленьком, почти бесшумном суденышке (всесистемник не уставал впечатлять и поражать ее, и чувство это усиливалось с каждым коридором, который они оставляли позади, с каждым углом, за который поворачивали), а потом Сенсия высадила Ледедже недалеко от ее нового пристанища, где один из многокилометровых внутренних коридоров упирался в маленькую долину, на склонах которой располагались жилые помещения, дала девушке большое серебряное кольцо тонкой работы — на самом деле это был терминал, с его помощью можно было связываться с кораблем — и оставила наедине с собой, искать собственную дорогу обратно в комнату и приводить свои мысли в подобие порядка. Сенсия обещала являться по первому зову, и видно было, что ей и впрямь доставляет удовольствие роль гидессы, компаньонки — или любая другая, какую Ледедже сочла бы нужным ей поручить. Впрочем, сказала она, Ледедже наверняка нужен отдых, ну или просто свободное время.

Ледедже надела кольцо на самый длинный палец, и оно пришлось как раз впору.

Кольцо умело работать в режиме голосового навигатора и помогло ей найти обратный путь в комнату. Одна из стен могла превращаться в экран. Устройство это предоставляло, насколько она могла судить, неограниченный доступ к тому, что на корабле заменяло сичультианскую инфосферу.

Она села перед ним и начала задавать вопросы.

— Добро пожаловать на борт, — сказал дрон, представлявший Бодхисаттву. — Могу я помочь вам донести багаж?

Йиме кивнула.

Аватар не стал брать у нее сумку — та просто исчезла у Йиме из рук, при этом что-то коротко кольнуло пальцы. Она переступила с ноги на ногу и от неожиданности даже пошатнулась, когда одна сторона тела внезапно перестала удерживать вес другой сумки, отчего девушка на миг потеряла равновесие.

— Багаж в вашей каюте, — доложил аватар.

— Спасибо, — поблагодарила Йиме и посмотрела вниз.

Она стояла... ни на чем.

Это ничто на ощупь представлялось очень твердым и прочным, но зрение продолжало ее обманывать; под ногами, казалось, были только звезды, и по сторонам тоже: смутно знакомые узоры брызг, завитков и вихрей. Сверху нависал отполированный до блеска темный потолок, отражавший все это сиявшее под ногами великолепие. Подняв глаза, она увидела своего призрачно-бледного зеркального двойника, стоявшего вниз головой. Постепенно она стала различать созвездия хабитата Диньол-Хэй, служившего ей прежде домом. Они отбыли из ее квартиры, когда день уже клонился к вечеру, однако, судя по расположению звезд, не просто переместились в другую область орбиталища, а удалились от него на довольно существенное расстояние. Она осталась довольна тем, как быстро сумела прийти к такому выводу.

— Нужно ли вам время, чтобы отдохнуть, освежиться, привести себя в порядок, акклиматизи... — начал было дрон.

— Нет, — оборвала его Йиме. Она стояла на том же месте, но позволила себе расставить ноги пошире. — Давайте сразу к делу.

— Хорошо, — сказал Бодхисаттва. — Попрошу вашего предельного внимания.

Предельного внимания. Йиме такая формулировка, можно сказать, уязвила.

Впрочем, это же Квиетус, известный простотой нравов, строгостью распорядка и не столь явным, но безусловно ощутимым аскетизмом. Если бы ей изначально не пришелся по нраву квиетистский[90] канон, она бы в жизни туда не напросилась.

Ходили злобные, но неистребимые слухи, что учреждение так называемых специальных агентств, недавно отпочковавшихся от секции Контакта, преследовало единственную цель — обеспечить занятостью тех, кто питал пылкие и тщетные чаяния пополнить ряды сотрудников Особых Обстоятельств.

Контакт был частью Культуры, отвечавшей в той или иной степени за любое взаимодействие Культуры с тем, что Культурой не было — от исследования новых звездных систем до обустройства взаимоотношений с паноптикумом цивилизаций самого различного уровня, от примитивных, не сподобившихся даже учредить всемирное правительство или построить захудалый космический лифт, до дливших дни свои в элегантной праздности, но потенциально весьма могущественных Старших Рас и даже вконец оторвавшихся от реальности Сублимированных — везде, где только ни ширились слухи либо отыскивались малейшие следы этих экзотических существ.

Особые Обстоятельства, если без обиняков, представляли разведывательное крыло Контакта.

В исполинской структуре Контакта всегда находилось место специализированным организациям более низкого уровня. Особые Обстоятельства были просто самой известной из них и, что необычно, от самого момента своего учреждения пользовались полноценной автономией. Основная причина этого была проста: к сфере компетенции Особых Обстоятельств относились среди прочего вещи, от которых в ужасе шарахались даже те сотрудники Контакта, для которых само пребывание в рядах организации составляло предмет немалой гордости.

Но с течением времени, в особенности за последние полтысячи лет, Контакт претерпел организационные перестройки и усовершенствования, следствием которых и стало создание трех новых специальных подразделений. Одним из них и была секция Квиетус.

Квиетистская служба — или, как ее называли в обиходе, Квиетус — занималась мертвыми.

Численное превосходство мертвых над живыми в Галактике той эпохи было весьма значительным, если учесть всех индивидов, существующих во всем многообразии Послежизней, созданных различными цивилизациями за многие тысячелетия. К превеликому облегчению, мертвецы обычно предпочитали заниматься своими делами и держались от базовой Реальности подальше, выказывая лишь очень малый интерес ко всему творившемуся там и всем, для кого эта самая Реальность по-прежнему была домом, ристалищем и источником сырья. Но уже сама по себе неуклонно возраставшая численность легиона мертвых становилась источником довольно серьезных проблем, возникавших снова и снова и настоятельно требовавших немедленного разрешения. Квиетус имел дело с определенной категорией усопших — эти, с технической точки зрения, перешли на иной план бытия, но временами вели себя не слишком тихо[91].

Как правило, деятельность эта носила юридический характер, иногда сводилась к простому уточнению формулировок. В большинстве культур основное отличие живой виртуальной личности, иногда находившейся в Виртуальности лишь на время замены реального тела, от мертвой виртуальной личности состояло в том, что последняя не имела права распоряжаться имуществом или иным видом собственности за пределами личного симулированного жизненного пространства. Некоторые мертвецы относились к этому правилу с возмущением, и такая реакция не могла, пожалуй, считаться странной или неестественной. Тогда возникали проблемы, которые Квиетус наловчился устранять.

Секция Квиетус была не очень велика, если судить по численности кораблей и сотрудников, но обладала исключительными правами доступа к мертвецам-на-сохранении — экспертам и экспертным системам, отнюдь не всегда панчеловеческого происхождения. Эксперты помогали секции улаживать споры, выходя на время из ждущего режима или прерывая полное развлечений посмертное существование, ибо все они некогда оставили инструкции, позволявшие приводить их в рабочее состояние, если возникает настоятельная потребность в их услугах.

В Особых Обстоятельствах сотрудникам Квиетуса присвоили обидное прозвище «душеприказчики». Впрочем, это не мешало двум организациям поддерживать определенные связи. Квиетус, в свою очередь, считал себя более прогрессивной и специализированной структурой, чем «родственники», значительно превосходившие их числом и возрастом. Однако большинство сотрудников Квиетуса, по крайней мере принадлежавшие к панчеловеческому типу, считали любые контакты с ОО делом зазорным и старались их всячески избегать.

Кое-кто даже позволял себе смотреть на ОО свысока: дескать, Квиетус выше и чище этих, у него особое призвание. Эти мысли естественным образом отражались в их поведении, облике, распорядке дня и даже манере одеваться.

Корабли Квиетуса, поступая на службу, прибавляли к именам специальную аббревиатуру ДССК — Действительный Сотрудник Секции Квиетус — и выбирали себе монохромное обличье, либо сверкающе-белое, либо непроницаемо-черное.

Они даже перемещались на малой скорости, тихо и незаметно, подстраивая конфигурацию силовых полей так, чтобы вносить как можно меньше беспорядка в структуры подпространственной энергетической сверхрешетки[92] и ее трехмерной версии, пронизывавшей реальное пространство. Обычные корабли Культуры придерживались иного подхода, стремясь либо к максимальной энергоэффективности, либо попросту выжимая из «строптивой кобылки» все, что «та» могла дать.

Сходным образом оперативникам Квиетуса, как людям, так и представителям других форм биологической жизни, вменялось в обязанность в рабочее время вести себя спокойно, рассуждать трезво и одеваться строго.

В рядах этого подразделения Контакта и числилась Йиме.

Попрошу вашего предельного внимания. Ну-ну.

Вместо ответа Йиме просто склонила голову.

Внезапно звезды окружили ее со всех сторон. Дрон, дальние светила под ее ногами и все отражения куда-то подевались.

— Рупринское скопление, рукав 1-1, окраинная зона, — прозвучал голос корабля. Он шел отовсюду кругом.

Окраинная зона рукава 1-1 располагалась менее чем в трех сотнях световых лет от того региона космоса, где вокруг звезды Этчильбиет кружился хабитат Диньол-Хэй. По галактическим меркам, это было все равно что в соседнюю комнату перейти.

— Эти звезды, — продолжил корабль, и несколько дюжин солнц медленно переменили естественные цвета на зеленый, — находятся в сфере распространения небольшой цивилизации, именуемой Сичультианским Установлением. Это общество стоит на промежуточном уровне развития между Четвертым и Пятым по общепринятой шкале. — Одно светило вспыхнуло ярче остальных, затем блеск его несколько ослабел. — Корни его здесь. Система Квайн, планета Сичульт, где зародился и эволюционировал биологический вид панчеловеческого типа, называемый сичультианцами. — Появилась пара панчеловеческих существ; они стояли где-то за пределами звездного шара, окружавшего Йиме. Девушка отметила любопытные физические пропорции и предположила, что вид этот двуполый. Как мужская, так и женская особи показались ей немного странными, но сходные ощущения вызвала бы у этих существ и она сама. Цвет кожи, пока она смотрела на них, успел измениться от темного к бледному и вновь к темному, с переходом через желтый, красный и оливковый варианты.

Обнаженные существа пропали, уступив место одному одетому. Это был высокий мужчина крепкого телосложения, голову его венчала грива роскошных светлых волос.

— Это Джойлер Вепперс, — представил его корабль, — самый богатый человек во всей этой цивилизации, с некоторым отрывом от преследователей по этому показателю. Он также является и самым могущественным человеком во всей своей цивилизации, хотя не занимает никаких официальных постов. Влиянию этому он обязан своим деньгам и связям, а не политической должности.

Картинка звездного скопления с выкрашенными в неестественно зеленый цвет светилами и изображение высокого светловолосого мужчины пропали. Остались уже ранее показанные ей звезды, составлявшие сферу влияния Сичультии. Ярче остальных по-прежнему сияла звезда Квайн.

— Госпожа Нсоквай, — обратился к ней корабль, — известно ли вам о затяжном, ведущемся в данный момент состязании за Послежизни, объединяемые под названием Преисподних?

— Да, — сказала Йиме.

Состязание было бы самым точным термином для конфликта, всецело развернувшегося в Виртуальной Реальности, коль скоро его возможные последствия выходили за пределы обычных ограничений виртуальных битв. Тем не менее сторонние наблюдатели предпочитали называть его просто Войной в Небесах. Конфликт этот продолжался уже без малого три десятилетия без всякого видимого результата. Ей доводилось недавно слышать отчеты, сулившие ему скорый и однозначный конец, но с тех пор, как состязание началось, такие отчеты появлялись чуть ли не каждую сотню стандартных дней, поэтому девушка не обратила на них особого внимания. Многие утратили интерес к военным сводкам еще раньше.

— Отлично, — продолжал корабль. — Господин Вепперс контролирует значительную долю производственных мощностей Сичультианского Установления и, среди прочего, обладает доступом вот к этому объекту.

Теперь призывно сверкнула звездочка почти на границе сферы владычества Установления. Масштаб картинки переключился головокружительным скачком, и она увидела окольцованную планету — газовый гигант. Между серовато-коричневыми полярными пространствами планеты насчитывалось семь горизонтальных полос, окрашенных в различные оттенки желтого, красного и коричневого.

— Это, — сказал корабль, и все экваториальное кольцо на миг вспыхнуло зеленым, — искусственная планетарная туманность Цунгариальского Диска вокруг планеты Ражир в системе звезды Цунг. Диск состоит более чем из трехсот миллионов отдельных орбитальных поселений и — преимущественно — производственных площадок, называемых обычно фабрикаторами. Диск был заброшен около двух миллионов лет назад цивилизацией мейернов, впоследствии достигшей состояния Сублимации[93]. Вскоре после исчезновения создателей Диска объект перешел под галактический протекторат. Это была вынужденная мера, связанная с хаотической и принимавшей опасный размах войной за чрезвычайно многочисленные и весьма совершенные в технологическом плане производственные площадки, служившие для постройки кораблей и оружейных систем. Конфликт был в значительной степени спровоцирован самими этими устройствами, которых мейерны безответственно, возможно, из вящего озорства, но скорей злонамеренно оставили без присмотра. В столкновение оказались вовлечены такие цивилизации, как хрептазилы и йельвы.

Корабль не удосужился продемонстрировать ей какие-либо картинки, имевшие отношение к мейернам, хрептазилам либо йельвам. Поскольку Йиме в жизни о них не слышала, следовало полагать, что эти существа либо давно вымерли, либо не представляют для них интереса.

— Вскоре после Идиранского конфликта, — сообщил Бодхисаттва, — опека над Цунгариальским Диском, честь которой передавалась ранее по длинной цепочке высокоразвитых доверенных цивилизаций Восьмого уровня, была поручена Культуре. Однако шестьсот лет назад, после Челгрианской катастрофы[94], право это было отобрано у Культуры в рамках того, что фактически было программой военных репараций. Контроль над Диском перешел к Науптрианской Реликварии[95] и их младшим клиентам-партнерам из ГФКФ.

А вот о Науптрианской Реликварии и ГФКФ ей точно доводилось слышать. Как и Культура, Реликвария была цивилизацией Восьмого уровня, равной ей в технологическом отношении. Науптрианцы, бывшие первоначально видом гигантских шерстистых сумчатых рукокрылых верхолазов, на протяжении последних тысячелетий общались с внешним миром исключительно через свои механизмы: конструкторские суда, соответствовавшие всесистемникам Культуры, корабли меньших размеров, все еще способные к перемещению в космосе, меньшие независимые космофильные единицы и, наконец, машины размерами примерно с метр каждая, отдаленно напоминавшие дронов, но не имевшие никакой стандартной модели: каждая создавалась по уникальному проекту или, во всяком случае, была близка к этому. Реликвария распространила свое присутствие и на меньшие масштабы, вплоть до сантиметрового и миллиметрового, где обитали наделенные коллективным разумом скопища нанороботов.

Покрытые густой шерстью сумчатые верхолазы никуда не делись, они просто осели на родных планетах и орбиталищах, проводя жизнь, как им хотелось, пока машины представляли их в галактическом сообществе. По общему мнению, Реликвария уже катилась по наклонной плоскости (ну или, простите, поднималась) к Сублимации, а отношения ее с Культурой были не то чтобы прохладными, но скорее формально-вежливыми, чем дружественными, главным образом из-за свойственного науптрианцам извращенного пристрастия к пыткам и наказаниям провинившихся в посмертных виртуальных пространствах.

Если говорить начистоту, то они просто ловили от этого кайф.

Культура, хотя и была всецело на стороне Альтруистов, в виртуальном конфликте не принимала активного участия, а вот науптрианцы включились в него с превеликой охотой, оказав активную поддержку Гееннистам.

Что до Гезептиан-Фардезильской Культурной Федерации, сокращенно ГФКФ, то это была цивилизация Седьмого уровня, построенная существами пангуманоидного типа, росточком ниже среднего и довольно хрупкими, но в целом, по общему мнению, отличавшимися известной физической красотой. У них были удлиненные головы и большие уши, и они находились в достаточно странных взаимоотношениях с Культурой. Они, можно сказать, признались ей в любви и даже изменили имя своей цивилизации в подражание Культуре, но при этом не упускали возможности лишний раз покритиковать своих кумиров и даже становились подчас на сторону противников Культуры. Возможно, им просто хотелось втихаря доставить Культуре настолько серьезные неудобства, чтобы та спустилась до уровня, на котором их собственные усилия по устранению означенных неудобств могли бы принести Культуре неоценимую пользу, а там, глядишь, и до благодарности недалеко.

Упоминание о Челе тоже было, по мнению Йиме, как нельзя более кстати. Пока на репутации Культуры не появилось это трудновыводимое пятно, людям, казалось, и дела особого не было до Послежизней. А вот после этого у них редко находилась иная тема для болтовни.

— Структурные компоненты Цунгариальского Диска, — возобновил рассказ корабль, — все это время были покрыты слоем замерзших атмосферных газов и не могли служить ничем иным, кроме музея или мавзолея. На протяжении нескольких последних десятилетий Сичультия расширила свое присутствие в этом регионе и получила право на ограниченный, весьма низкоуровневый доступ к Диску. В частности, корпорация «Веприн», управляемая Джойлером Вепперсом, смогла, хотя и под пристальным надзором Науптрианской Реликварии и ГФКФ, использовать некоторые орбитальные заводы для постройки торговых и экспедиционных кораблей. Вепперс и Сичультия долгое время добивались расширения своего контроля над Диском и его производственными площадками, чтобы ускорить военную, коммерческую и общецивилизационную экспансию. Сейчас они близки к этой цели, поскольку отношения между ГФКФ и Реликварией изменились, чтобы не сказать — охладели. Причина этого состоит в следующем: ГФКФ также обладает частичным доступом к производственным мощностям Диска и в среднесрочной перспективе намерена использовать их для достижения следующего уровня цивилизационного развития, причем повторная активация некоторых промплощадок Диска позволит им держать эти попытки в большей тайне, чем без оных; в то же время Науптрианская Реликвария, занимая активную позицию поддержки Гееннистов, стремится к скорейшему завершению конфликта Гееннистов и Альтруистов в пользу своих клевретов и готова использовать для этого все доступные ресурсы. Если результат будет отвечать их ожиданиям, то в долгосрочной перспективе они намерены объединить все Послежизни со своей собственной сетью и даже виртуальными пространствами прочих Сублимированных — все это, конечно, в предположении, что они сами за указанный период не претерпят Сублимации. Хотя мало кто верит, что такое возможно совершить, это, кажется, нимало не останавливает их на пути к намеченной цели.

— Но почему же Реликвария, поддерживая Гееннистов, так щепетильно относится к управлению Диском? — поинтересовалась Йиме.

— Потому что производственные либо вычислительные мощности Диска могут сыграть решающую роль на стадии, когда конфликт выплеснется в базовую Реальность.

— Выплеснется в базовую?.. — Йиме не поверила своим ушам. Состязания — виртуальные войны — начинали именно с тем, чтобы удержать людей от военного разрешения своих споров в Реальности.

— Конфликт Гееннистов и Альтруистов близится к завершению, — сказал корабль, — и Гееннисты ближе к победе.

Для Культуры это будет позором, подумала Йиме. Хотя Культура стояла над схваткой, ни у кого не оставалось особенных сомнений, кому именно она желает победы.

Все началось в самый неподходящий момент: когда была развязана война, Культура как раз проходила через очередной из циклически повторявшихся приступов политики демонстративного невмешательства в чужие дела. Слишком много было на Восьмом уровне Вовлеченных цивилизаций, чьи интересы требовали во что бы то ни стало втянуть Культуру в Войну в Небесах, чтобы она могла себе такое позволить, не рискуя выглядеть бесцеремонным наглецом и даже прямым агрессором.

Как-то так получилось, что общественное мнение всегда склонялось к мысли, будто Гееннисты обречены проиграть войну, кто бы в ней ни участвовал; чем больше размышляли обо всем этом Старшие Расы и Вовлеченные, тем очевиднее для них становилась омерзительная сущность самой идеи сконструировать посмертную Виртуальную Реальность для пыток. Идея эта была омерзительной, варварской, бессмысленной; да наконец, она просто устарела. И конечно же, состязание за дальнейшую судьбу Преисподних, как ожидалось, должно было развиваться по тому же сценарию, что и этот медленный, но верный сдвиг общественного мнения. Нерадостная перспектива ненароком вляпаться в конфликт сама по себе заставляла граждан Культуры держаться от него подальше и уделять ему как можно меньше внимания. В конце концов, разве исход войны не предопределен?

Чтобы виртуальная война имела смысл, люди должны были смириться с этим исходом, каким бы он ни оказался. В частности, проигравшей стороне полагалось смириться с ходом вещей, не проливать ненужных слез, публично принести записанные в Военной Конвенции торжественные обещания дальнейшего невмешательства и жить себе да поживать как ни в чем ни бывало.

Все также сходились во мнении, что, вмешайся Культура в конфликт, у Альтруистов появится великолепный предлог поступить именно так...

Если они потерпят поражение.

— Альтруисты, — заметил корабль, — первыми отважились на хакерский взлом управляющих систем и субстратов противника. Оппоненты из фракции Гееннистов ответили тем же. Кроме этого, Альтруисты также попытались взломать и некоторые виртуальные пространства самих Преисподних, намереваясь, по всей видимости, либо полностью уничтожить весь этот сегмент Виртуальности, либо освободить заточенные там души. Различные противонаправленные хакерские атаки участников конфликта почти все оказались бесплодными. Успешные же вмешательства привели лишь к несущественным потерям каждой из сторон, поскольку большая часть атак вовремя выявлялась и обезвреживалась атакуемой стороной. Это повлекло за собой многочисленные судебные и арбитражные разбирательства, но все они в настоящее время еще не завершены. Если какое-то из них и будет успешно рассмотрено, эффект от него окажется недолгим. Каждая сторона предвидела юридические и дипломатические споры, в которые могла быть втянута, и провела соответствующую подготовку. Тем не менее в некоторых не вполне достоверных или бездоказательных отчетах есть сведения о том, что управление несколькими главными Преисподними осуществляется не оттуда, откуда это было бы естественно, то есть не из сфер влияния сконструировавших эти пространства цивилизаций, но с территории заброшенных промплощадок Цунгариальского Диска или еще из какого-то неизвестного региона Сичультианского Установления. Основная трудность здесь такова: если война перебросится в базовую Реальность, Цунгариальский Диск, а в особенности погребенные в его недрах, дотоле пребывавшие в режиме гибернации фабрикаторы и скрытые субстраты, понесет значительный ущерб. После этого крупномасштабное военное столкновение в базовой Реальности станет практически неминуемым.

Таким образом, Сичультианское Установление окажется в центре конфликта, далеко выходящего за любые мыслимые пределы его цивилизационного уровня. Признано целесообразным провести немедленное исчерпывающее расследование ситуации чрезвычайной важности, неконтролируемое развитие которой может привести к масштабному конфликту в базовой Реальности с участием по крайней мере нескольких Вовлеченных цивилизаций Высшего уровня. Учитывая исключительное влияние, которым пользуется господин Вепперс в Сичультианском Установлении, его позиция по вышеуказанным вопросам приобретает особую важность.

Йиме обдумывала услышанное.

— Какое касательство ко всему этому можем иметь мы — секция Квиетус?

— Это сложно объяснить, — сказал корабль.

— Да уж наверное.

— Если коротко, на это есть две причины.

— Не могу даже предположить, какие, — заметила Йиме.

— Вот первая из них.

Появилось изображение существа панчеловеческого типа — сичультианца, как догадалась Йиме по странноватым физическим пропорциям.

— Гм, — протянула она.

Это была женщина, лысая или наголо остриженная, одетая в короткое платье без рукавов, открывавшее взору наблюдателя исключительно затейливую и сложную многоцветную татуировку, которая украшала всю ее чернильно-темную кожу. Она улыбалась.

Йиме пригляделась внимательнее и различила дополнительные татуировки на зубах и белках глаз сичультианской женщины. У двух обнаженных представителей этого вида, которых ей показывали прежде, таких татуировок не было, но это ведь обобщенные изображения, составленные справочной системой по запросу. А эта женщина, как и ранее продемонстрированный девушке Вепперс, была индивидом.

— Сичультианка? — уточнила она.

— Да.

— Эти узоры на ее теле искусственного происхождения.

— Именно.

— Они... настоящие?

— Настоящие и постоянные. Они продолжаются и внутри ее тела. Она принадлежала к Инталиям, это одна из прослоек сичультианского общества. Их тела полностью покрывают такими татуировками. Первоначально это считалось родом искусства, а впоследствии приобрело оттенок наказания, особенно в делах, касающихся частной задолженности гражданских лиц.

Йиме покивала.

Какая странная штука, подумалось ей.

— Ее зовут Ледедже Юбрек, — сообщил корабль.

Она принадлежала к Инталиям, сказал он, но затем продолжил уже в настоящем времени: Ее зовут... Йиме это тотчас подметила. Ей показалось, что она начинает соображать, к чему клонит корабль.

— Госпожа Юбрек умерла в неустановленное время — от пяти до десяти дней назад — в Убруатере, столице Сичульта, планеты, с которой началась космическая экспансия Сичультианского Установления, — сказал корабль. — По всей вероятности, смерть ее носила насильственный характер. Если это предположение справедливо, то вероятным убийцей госпожи Юбрек является Джойлер Вепперс или кто-то из его подчиненных, возможно — непосредственных. У сичультианцев, насколько нам известно, нет даже ограниченного доступа к технологиям перезаписи ментальных состояний или так называемым «душехранительницам». Однако у нас есть неподтвержденные пока сведения о том, что госпожа Юбрек была возвращена к жизни: ее личность каким-то образом уцелела после смерти и была воплощена в новом теле на борту всесистемника Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях.

— О, вот как? А он что, пролетал поблизости?

— Он был не то чтобы поблизости. Если точнее, он находился на расстоянии трех с половиной тысяч световых лет от ближайшей территории, контролируемой Сичультианским Установлением. Ни один корабль и вообще ни одно существо, как-либо связанное с этим всесистемником, на тот момент не подлетали к этим территориям ближе, чем на девятьсот световых лет. Ни сам корабль, ни какое бы то ни было лицо, вступавшее с ним в то или иное взаимодействие, никогда не имели никаких зарегистрированных контактов с Сичультианским Установлением.

— Это загадка.

— Но между этими вроде бы разрозненными фактами есть одна возможная связь.

— Да?

— Вскоре мы остановимся на ней подробнее. Бросается в глаза следующее очевидное обстоятельство: коль скоро госпожа Юбрек, как мы можем судить, намерена вернуться в Сичультианское Установление, воплощенная в совершенно новом теле — все еще сичультианском, но, судя по тому, что нам известно, мужского пола, — сделать это она может только с одной целью: жестокой мести господину Вепперсу за то, что он ранее с ней сделал. Вполне возможно, что результатом этой мести станет смерть самого господина Вепперса.

— И что прикажете делать? Остановить ее или помочь?

— Обстоятельства складываются так, что вам достаточно будет найти ее и держать под определенным контролем. После этого вы получите дальнейшие распоряжения.

— Она и есть наш предлог? — спросила Йиме.

— Что вы имеете в виду, госпожа Нсоквай?

— Эта девушка, которую воскресили из мертвых. Она — наш повод вмешаться?

— Обстоятельства ее воскрешения — один из поводов вмешаться. Но я не уверен, что характеристика их как «предлога» для чего бы то ни было окажется полезной, — голос корабля стал ледяным. — Весь конфликт, который мы с вами обсуждали, непосредственно касается судеб мертвых. А это, как известно, и есть поле деятельности секции Квиетус.

— Но разве степень участия ОО во всем этом не выше? — усомнилась Йиме. — Я хотела сказать — разве не ОО расписали весь этот сценарий?

Йиме ожидала немедленного ответа, однако его не последовало. Она решилась продолжить:

— Все, что вы мне рассказали, наводит на мысль, что в Галактике назревает крупномасштабный конфликт с участием нескольких равных в технологическом отношении Вовлеченных цивилизаций, а нам надо погасить его, пока он не перешел в стадию чего-то там связанного с кораблями и оружием массового уничтожения. Не думаю, что есть ситуация, где вмешательство ОО было бы более целесообразным.

— Интересное наблюдение.

— Так что, ОО во всем этом замешаны?

— Мы не располагаем подобной информацией.

— Кто такие мы в контексте нашей беседы?

— Позвольте мне перефразировать предыдущую реплику. Я не располагаю подобной информацией.

Это не слишком прояснило ситуацию. Квиетус отличался довольно простой организационной структурой, теоретически даже на уровне отдельных кораблей все Разумы могли иметь равно свободный доступ к информации и равный вес при ее обсуждении. Конечно, на практике выделялась определенная иерархия обязанностей и ответственности, распорядителей и исполнителей, стратегов и тактиков: некоторые Разумы занимались преимущественно планированием, а другие главным образом претворяли их планы в жизнь.

— Следует ли поставить ОО в известность о происходящем? — спросила она.

— Я не сомневаюсь, что обсуждение этого вопроса уже началось. Моя же задача — обеспечить вам проезд к месту назначения и снабдить первоначальными инструкциями. Вам же, госпожа Нсоквай, надлежит пройти инструктаж и затем, если у вас, конечно, не возникнет возражений, приступить к исполнению возложенной на вас задачи.

— Я понимаю, — кивнула Йиме. Так вот о чем ей хотели поведать. — А каково же второе осложняющее обстоятельство, о котором ранее шла речь?

Изображение сичультианки исчезло, сменившись уже знакомой девушке картинкой коричнево-желто-красного газового гиганта, окруженного искусственным кольцом.

— Приблизительно двести восемь тысяч лет назад, — сказал корабль, — пребывавшие в гибернации фабрикаторы Цунгариальского Диска испытали частичное воздействие со стороны остатков Гегемонизирующего Роя, которым случилось найти там укрытие. Были приняты обычные меры на случай вспышки Гегемон-Роения, а Рой — уничтожен совместными усилиями нескольких цивилизаций, ответственных за эту область пространства. Считалось, что поверхностная инфекция была успешно устранена из компонентов Диска. Но до настоящего времени вспышки такой инфекции продолжаются, правда, с нерегулярными промежутками. Поскольку Культура обладает опытом быстрого и эффективного устранения подобных явлений, ограниченное присутствие нашего контингента на Диске допускается даже сейчас, когда мандат на опеку над Диском у нас отнят. Правда, это разрешение касается только малочисленной специализированной организации.

Йиме понимающе кивнула.

— Служба борьбы с вредителями?

— Да, разумеется. Специалисты Культуры, размещенные на Диске, представляют секцию Рестория[96].

Рестория также была частью Контакта и занималась устранением последствий вспышек Гегемонизирующего Роения. Вспышки эти имели место в тех случаях, когда — по неосторожности или чьему-то злому умыслу — самовоспроизводящиеся организмы выходили из-под контроля разработчиков и принимались превращать всю доступную им материю в ничто иное, как мириады копий самих себя. Проблема эта была так же стара, как сама жизнь в Галактике, и гегемон-рои, по-видимому, тоже. Больше того, иногда их считали просто еще одной, вполне законнорожденной, пусть даже исполненной чрезмерного энтузиазма, галактической формой жизни.

Сторонники этой точки зрения полагали, что любая галактическая цивилизация, даже мучительно вежливая, всемерно сочувствующая и филигранно сложная, есть не более чем гегемон-рой, по крайней мере если рассматривать ее в демографическом аспекте. С равным успехом высокоразвитые цивилизации можно было принять за хранителей равновесия между диким и утонченным, сложным и примитивным, которые заботились, чтобы в Галактике всегда оставалось свободное место, где могла бы развиться новая форма разумной жизни, а когда эта форма обретет полноту самосознания, — присматривали за тем диким, неисследованным и захватывающе интересным, на что новичкам было бы нелишне полюбоваться. В этой многовековой борьбе принимали участие — силами Рестории — и специалисты Культуры. Неофициально — так же часто, как и официальным именем — их называли Службой Борьбы с Вредителями, поскольку основная функция экспертов Рестории состояла в том, чтобы взять рой под контроль, исправить нарушения в его структуре, а если все методы мягкого воздействия окажутся бессильны — уничтожить.

Квиетус и Рестория часто сотрудничали друг с другом — неизменно как равные и на условиях взаимоуважения.

Отношение специалистов Рестории к своим обязанностям, а следовательно, и общая манера вести себя, было не таким щепетильным, как у квиетистов. Так ведь и проводили они большую часть своего рабочего времени, гоняясь то за одним Роем, то за другим, а не судача с уважаемыми мертвецами о возвышенном. Деятельность их была с необходимостью ближе к флибустьерскому пиратству, нежели к заранее условленному благородному поединку.

— Миссия сотрудников Рестории на Цунгариальском Диске получила предупреждение о возможных последствиях применения и участия фабрикаторов в вероятном конфликте, буде он все же переместится в базовую Реальность, и заблаговременно попросила у нас любой помощи, которая не привлекала бы излишнего внимания к делам этой миссии на Диске. Мы гордимся счастливой возможностью оказать им такое содействие, и активами секции в предстоящем сотрудничестве выступаем, среди прочего, мы с вами. Следует учесть, что ситуация может выйти из-под контроля совершенно неожиданно. Попросила ли Рестория об аналогичном содействии секцию Особых Обстоятельств, нам неизвестно. Также целесообразно заметить, что активность зараженных фабрикаторов Цунгариальского Диска в последние несколько десятилетий пошла на убыль. Есть надежда, что нам не придется включать этот фактор в наши расчеты.

Поверхностной инфекцией, или «Роем дилетантов», в обиходе называли проявления остаточной активности Гегемон-Роя, подвергнутого согласованному прижиганию. Обычно время жизни такой инфекции не слишком сильно отличалось от времени жизни самого Роя, и постепенно она сама собой сходила на нет. Если даже какая-то битовая гниль и не перешла в спящее состояние, уровень ее активности был столь низок, что ее вряд ли стоило опасаться, хотя, строго говоря, окончательной уверенности в этом никто не мог себе позволить. С другой стороны, мысленный образ такой инфекции, схоронившейся под конденсированными слоями атмосферных газов где-то внутри нескольких сот миллионов заброшенных промплощадок, вызывал у Йиме невольную дрожь. И действительно, это была одна из тех мыслей, что неизменно лишали специалистов Рестории спокойного сна.

Изображение огромного газового гиганта и сверкающего искусственного кольца, надетого на планету, в полной тишине медленно вращалось перед Йиме.

— А какова же возможная связь между перечисленными ранее фактами? — спросила девушка.

— Такую возможную связь между всесистемником Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях и Сичультианским Установлением представляет... вот этот корабль.

Картинка окольцованного газового гиганта растаяла, и на ее месте появилось небольшое, но достаточно четкое изображение ограниченного наступательного корабля класса «Хулиган». Больше всего он напоминал здоровенный вытянутый в длину болт, там и сям усаженный какими-то шайбами, гайками, сальниками и фланцами чуть смазанных форм.

— Это бывший ОНК Я так считаю, это я, а в настоящее время — один из Затворников Культуры, — сообщил корабль. — Судно это было построено всесистемником Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях вскоре после завершения Идиранского конфликта и до сих пор, как принято считать, поддерживает определенные — нерегулярные — контакты со своим создателем. Это самопровозглашенный Эксцентрик-Перипатетик[97], праздношатающийся путешественник, корабль-бродяга, одним словом. Последние более или менее достоверные сведения о нем получены восемь лет назад, когда он объявил, что намерен отправиться в некое уединенное прибежище. Считается также, что за два года до того этот корабль побывал в Сичультианском Установлении. Это дает нам некоторые основания подозревать, что именно он и есть то самое связующее звено между вышеупомянутой цивилизацией и Смыслом апатичной маеты в анахоретовых фантазиях. Есть данные, что Я так считаю, это я коллекционирует образы странных и экзотических живых существ или технических устройств. Следовательно, он мог выбрать Ледедже Юбрек объектом для съемки подобного образа.

— Очевидно, этот... образ... воспроизводит оригинал крайне подробно.

— Да, это так.

— И образ, снятый с Ледедже Юбрек, на десять лет моложе той женщины, что умерла. Воскреснув, она вряд ли вообще поняла, что ее убили.

— Стоит полагать, что ей уже рассказали, как все было.

Йиме кивнула.

— Скорее всего.

— Мы считаем, что местонахождение корабля Я так считаю, это я может быть установлено с достаточной степенью точности, — в голосе корабля проскользнула неуверенно-осторожная нотка.

— В самом деле? И где же он?

— Он сейчас на борту всесистемника Полное внутреннее отражение.

— А этот-то где?

— Неизвестно. Это один из Забытых Кораблей.

— Из каких?

— А-а, вы не знаете...

ДЕСЯТЬ

— Что-что, простите?

— Плева.

У Ледедже накопилось много неотложных дел, а на борту всесистемника ей предстояло провести еще только одну ночь. Потеря девственности стояла в этом списке далеко не первой, но и не последней.

Молоденький красавчик, казалось, впал в прострацию.

— Да откуда ж я знаю, что это такое? — выговорил он наконец.

Во всяком случае, ей показалось, что она выговорила это слово правильно. Музыка играла очень громко. По всему кораблю были разбросаны шатры тишины, где звуки музыки каким-то непостижимым для нее образом пропадали вовсе. В нескольких метрах от того места, где она стояла, воздух слегка отливал синим — это значило, что одна из таких зон как раз рядом. Она положила руку красавчику на плечо и, обмирая от собственной смелости, увлекла его в этом направлении: сперва нерешительно, а потом почти силой.

Может быть, я просто употребила неверное слово, подумала она. Как и все в Культуре, они сейчас говорили на марейне, и хотя язык этот сверхъестественно легко стал ей почти родным — она просто взяла и разом научилась выражать свои мысли на нем, — каждый раз, как ей случалось задуматься над тем, что она, черт побери, делает, у нее возникало ощущение лингвистической ловушки, и она бессильно умолкала. Подбор уместного в данной ситуации слова тоже представлял для нее изрядную трудность, потому что в марейне оказалось страсть как много неполных, не вполне точных синонимов.

Навязчивая, оглушительная, но чем-то приятная музыка вдруг стихла. Насколько она уловила перед тем, называлась композиция Чаг, хотя с равным успехом это могло быть имя исполнителя или даже обозначение музыкального жанра.

Молодой человек, как и прежде, выглядел растерянным.

— Ты озадачен, — сказала она. — Разве ты не можешь просто порыться в нейросети и узнать значение этого слова?

— У меня нет нейрокружева, — ответил красавчик, рассеянно проведя раскрытой ладонью по лицу и взъерошив длинные темные волосы, завивавшиеся у кончиков. — Я тебе больше скажу: у меня сейчас даже терминала нет. Я же поразвлечься вышел.

Он поднял голову и уставился в ту воображаемую точку, которую можно было считать вершиной конуса шатра тишины. Потолок помещения находился так высоко, что ее отсюда не было видно.

— Корабль? Что такое блева?

— Плева, — поправила она.

— Плева — это тонкая мембрана, частично перекрывающая доступ в вагину у млекопитающих, особенно у человека, — ответил корабль, воспользовавшись для этого большим серебряным кольцом у нее на пальце. — Плева обнаруживается приблизительно у двадцати восьми процентов представителей пангалактического метавида. Ее присутствие свидетельствует о том, что обладатель мембраны еще не участвовал в половом акте с проникновением. Однако известны...

— Спасибо, корабль, — смазливый молодой человек взялся за кольцо, стянул с ее пальца и тем заставил его замолчать.

Ледедже усмехнулась. Движение, каким он отнял свои пальцы от ее руки, было почти интимным. Многообещающим. Она склонила голову к его ладони.

— А у меня есть плева? — спросила она негромко.

— Нет, — ответило кольцо. — Поднесите меня к одной из ваших ушных раковин, пожалуйста.

— Извини, — бросила Ледедже красавчику и отошла в сторонку. Молодой человек пожал плечами, пригубил свой коктейль и от нечего делать осмотрелся по сторонам.

— Ледедже, говорит Сенсия, — сказало кольцо. — Телозаготовка, которой я воспользовалась, не обладала гениталиями определенного пола. Указание преобразовать ее к женскому полу поступило вместе с программой, содержавшей базовые сичультианские фенотипические характеристики. Я не снабдила его плевой, потому что по умолчанию она не предусмотрена. А вы бы хотели ею обзавестись? Я могла бы...

— Нет! — прошипела она, прижимая кольцо к губам.

Потом нахмурилась, потому что красавчик выбрал именно этот момент, чтобы улыбнуться и приветливо кивнуть кому-то, стоявшему поблизости.

Он не был похож на сичультианца. Да и с чего бы вдруг? Он выглядел... другим. В той же мере, что и она сама. Когда несколькими часами раньше, сидя перед стеноэкраном в комнате и собираясь с духом после расставания с Сенсией, она разрабатывала план действий, то начала с поискового запроса относительно мест, где назначали друг другу встречи те из четверти с небольшим миллиарда пассажиров корабля, кто по тем или иным параметрам отличался от среднестатистического гражданина Культуры. Таких мест оказалось много. В конце концов, на корабле с таким числом пассажиров чисто статистически должно было отыскаться предостаточно индивидов, не соответствовавших Культурной норме.

Она решила, что проще всего воспринимать жилое пространство всесистемника как единый исполинский город, длиной около пятидесяти километров, диаметром около двадцати — и почти километровой высоты.

Транспортная система корабля работала бесперебойно, отличалась превосходной скоростью и была, разумеется, совершенно бесплатна. Основным средством передвижения были маленькие, но роскошно обставленные вагончики подземки, рассчитанные на одного пассажира и курсировавшие между лифтовыми шахтами, по которым можно было перебраться с одного уровня на другой. Она привыкла считать город — достаточно крупный город — местом, где собираются эксцентрики и чудики, люди, которые в маленьких городках и деревнях рисковали столкнуться с осуждением обывателей или даже подвергнуться остракизму, если вели себя слишком смело и самоуверенно; в мегаполисе же им предоставлялась возможность быть самими собой, теми, кем хотят, и жить среди подобных себе, приехавших в город кто откуда, всяк со своими целями. Она надеялась, что в таком большом городе обязательно найдутся люди, которым она покажется привлекательной.

Кроме того, требовалось безотлагательно решить проблему Альтернативного Корабля, как она ее для себя окрестила, и это задание наделено было в ее глазах более высоким приоритетом.

Сейчас она находилась в заведении под названием Предельная Божественность. Это было что-то среднее между наркобаром, публичной сценой и тусовщицким перекрестком.

У него была своеобразная репутация. Как только она принялась задавать стеноэкрану наводящие вопросы, вмешалась Сенсия. Голос аватара внезапно перекрыл ответы поисковой системы, озвучиваемые более нейтральным тоном. Ей сказали, что Предельная Божественность не принадлежит к числу мест, которые рекомендованы для посещения лицам, только начинающим знакомство с Культурой. Ледедже проглотила обиду, поблагодарила Сенсию за совет и со всевозможной вежливостью попросила не вмешиваться в ее дальнейшие поиски.

Итак, Предельная Божественность. Сюда захаживали корабельные аватары.

— Ты снова вмешиваешься, — прошептала она.

Молодой человек допил свой коктейль и задумчиво прищурился на донышко опустевшего бокала.

Она послала ему улыбку.

— Я могла бы притвориться корабельной сервис-системой, — резонно ответил голос Сенсии, в котором, к ее досаде, не оказалось ни малейших оттенков досады. — Я подразумевала, что тебе будут интересны такие детали физического процесса производства тела, которое тебе в данном воплощении принадлежит. Извини, девочка моя. Если ты волнуешься, была ли твоя сексуальность каким-то образом откорректирована, пока заготовка росла в амниотическом баке, я могу тебя заверить, что твои опасения беспочвенны.

Красавчик жестом подозвал пролетавший мимо поднос, поставил на него пустой бокал и взял взамен чашу с каким-то курением. Он поднес ее к лицу и глубоко вдохнул дурманящий дым.

— Мне это и в голову не приходило, — ответила Ледедже. — Сенсия...

— Что?

— Ты не могла бы оставить меня сейчас?

— Уже. Но я хотела бы дать тебе маленький совет: пора бы поинтересоваться его именем.

— Пока.

— Пока-пока. Я с тобой позже поговорю.

Продолжая улыбаться, Ледедже взглянула вверх. Молодой человек подошел к ней и приглашающим жестом протянул курение. Она хотела было взять чашу правой рукой, но он отвел ее и указал на ее левую руку.

Она взяла чашу левой рукой и, продолжая движение, легонько коснулась его лица.

Молодой человек взял ее за правую руку и вновь охватил пальцами кольцо. Пока она вдыхала ароматный серый дымок, он стянул терминал с ее пальца и небрежно швырнул его назад через плечо.

— Эй, оно мое! — возмутилась она.

Она посмотрела туда, где должно было упасть кольцо. Оно лежало метрах в десяти от толпы. Непохоже было, что кто-то намерен сбегать за кольцом и принести его владелице.

— Ты зачем это сделал?

Он пожал плечами.

— Мне так захотелось.

— Ты всегда поступаешь так, как хочешь?

— Почти всегда, — он снова пожал плечами.

— И как мне теперь общаться с кораблем?

Молодой человек глубоко задумался и вдохнул дым. Она и не заметила, как он умудрился перетянуть чашу обратно.

— Может, тебе покричать в воздух? Или спросить у кого-то еще?

Он покачал головой, с сомнением глядя на нее.

— Ты ведь не здешняя. На самом деле не здешняя. Разве нет?

Она не сразу нашлась, что ответить.

— Да, — сказала она наконец. У нее не было намерения особо откровенничать с человеком, который только что, по сути, ограбил ее: забрал у нее не принадлежавшую ему вещь и просто выкинул, как пустую безделушку.

Его звали Адмайле.

Она представилась как Лед, заподозрив, что Ледедже он выговорить не сможет.

— Я ищу какого-нибудь аватара, — сообщила она молодому человеку.

— А-а, — сказал он. — А я-то думал, что ты другого ищешь.

— Чего же?

— С кем переспать, например.

— И этого тоже, — согласилась она, — наверное. Ну, почти наверняка, хотя...

Она собиралась сказать, что почти наверняка займется с кем-то сексом, но уж точно не с ним. Потом ей показалось, что такая реплика будет слишком резкой.

— Ты хочешь переспать с корабельным аватаром?

— Не обязательно. Эти две задачи могут выполняться независимо.

— Ага, — сказал Адмайле. — Ну ладно, пошли.

Она нахмурилась, но последовала за ним. В Предельной Божественности было не протолкнуться от людей всех телоформ и рас, по большей части пангуманоидов. Вне шатров тишины гремел Чаг, что бы под этим словом не понималось. Она подозревала, что это скорее общий музыкальный жанр или направление, нежели какая-то конкретная композиция. Они натыкались на стоявшие кружками группки, проталкивались мимо и между ними. Дым стоял коромыслом. В буквальном смысле: дважды она почти потеряла Адмайле в клубах ароматного дыма, создававших над площадками настоящие завесы. Однажды она миновала более или менее свободное пространство, где дрались ногами двое обнаженных мужчин, у которых вокруг лодыжек обвивались короткие веревки, потом другое, где фехтовали длинными кривыми клинками мужчина и женщина, на которых не было никакой одежды, за исключением масок.

В конце концов они очутились в глубоком темном алькове, где среди диванов, валиков и другой мягкой мебели всех видов увлеченно занимались сексом примерно двадцать человек. По периметру алькова стояли, смеясь и хлопая в ладоши, зеваки, оживленно комментировавшие особо удачные совокупления и помогая партнерам советами. Какая-то парочка, видимо, уже порядком распалилась и стягивала друг с друга одежду, готовясь присоединиться к остальным участникам оргии.

Ледедже это не шокировало. На Сичульте она и не такое видела: у Вепперса был период эротических экспериментов, в которых ей было позволено, а временами и вменялось в обязанности участвовать. Особого удовольствия ей это не принесло. Впрочем, она оставалась при мнении, что в таком деле важен счастливый случай, а не слепой перебор партнеров. Она надеялась, что Адмайле не придет в голову затащить их обоих, или даже только ее, в оргию. Она хотела бы пройти через первый сексуальный опыт нового тела в более романтической обстановке.

— Вот и он, — сообщил Адмайле.

Скорей всего, он сказал именно это. Было слишком шумно.

Ледедже последовала за ним туда, где на краю выстроившейся полумесяцем толпы вуайеристов стоял низкорослый, очень толстый человек, окруженнный несколькими спутниками более молодого возраста. На нем было какое-то странное блестящее одеяние, все в узорах, свободно ниспадавшее до пола подобно мантии. У незнакомца оказались длинные мягкие волосы, толстомордое лицо его заливал пот. Он показался ей самым толстым человеком из всех уже виденных на борту корабля. Вряд ли кто другой мог бы с ним в этом тягаться.

Толстый коротышка был занят тем, что подбрасывал монетку высоко в воздух и ловил ее, причем каждый раз, как монета падала на его пухлую ладонь, верхняя сторона ее вспыхивала красным.

— Это всего лишь фокус, — повторял он раз за разом, а собравшиеся вокруг зрители свистели, улюлюкали и аплодировали. — Просто фокус. Этому можно научиться. Смотрите: а сейчас она позеленеет.

На сей раз монетка блеснула зеленым, а не красным.

— Видите? Навык. Тренировки. Мышечный контроль. Концентрация. Дело навыка. И все.

Он поднял голову.

— Адмайле, привет. Скажи им, что это просто фокус, а то они сомневаются.

Адмайле оглядел присутствующих.

— Кто-то бился с ним об заклад?

— Никто! — гордо заявил толстяк и снова подбросил монетку. Та вспыхнула красным.

— Ладно, — сказал Адмайле, — он прав. Это всего лишь навык.

— Вот видите? — торжествующе возгласил жирдяй.

Красная вспышка.

— Лед, это Джоличчи. Он аватар. Ты же аватар, Джоличчи, не так ли?

— Да, я аватар.

Красная вспышка.

— Аватар доброго корабля Диванный путешественник.

Красная вспышка.

— Более чем среднестатистического ОКК...

Красная вспышка.

— Класса «Горная цепь»...

Красная вспышка.

— Аватар, который, смею я вас заверить, не прибегает ни к каким уловкам, но лишь к...

Красная вспышка.

— ... помощи собственных тренированных мышц, чтобы заставить эту монетку загореться красным...

Красная вспышка.

— ... раз за...

Красная вспышка.

— ... разом, снова и...

Красная вспышка.

— ... снова!

Зеленая вспышка.

— Черт подери!

Прозвучали смешки. Он поклонился — саркастически, подумала Ледедже, если вообще можно саркастически кланяться. Потом подбросил монетку в последний раз, проследил, как она кувыркается в воздухе, и расстегнул нагрудный кармашек своей экстравагантной мантии. Монетка упала точно в карман и исчезла там.

Он вытащил носовой платок и тщательно промакнул им лицо. Зрители понемногу расходились.

— Лед, — кивнул он ей, — рад с вами познакомиться.

Он смерил девушку взглядом с ног до макушки. Она сперва оделась довольно консервативно, но потом передумала и сменила приготовленное платье на куда более откровенный наряд без рукавов, наслаждаясь возможностью показать всем обнаженные руки, не испещренные проклятыми вепперсовыми татуировками.

Джоличчи медленно качнул головой.

— Вы не похожи ни на кого из тех, чьи образы у меня сейчас тут записаны, — сказал он, постучав пальцем по виску. — Позвольте мне проконсультироваться с моей лучшей половинкой? Ага. Вы сичультианка, так ведь?

— Да, — ответила она.

— Она хочет заняться сексом с корабельным аватаром, — сообщил Адмайле.

Джоличчи, казалось, растерялся.

— Вы уверены? — спросил он.

— Да нет же, — сказала она. — Мне нужен корабль с дурной репутацией.

— С дурной репутацией? — переспросил Джоличчи совсем ошеломленно.

— Думаю, да.

— Вы так думаете?

Кто бы это ни был, аватар или не аватар, у него в полной мере была развита присущая некоторым людям способность задавать вопросы тогда, когда это меньше всего нужно.

— Вы знаете кого-нибудь из них? — осведомилась она.

— Многих. Почему вам потребовался корабль с дурной репутацией?

— Потому что Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях, похоже, вознамерился отправить меня восвояси на корабле, отличающемся уж слишком примерным поведением.

Джоличчи резко зажмурил один глаз, как если бы Ледедже со всей силы в него плюнула.

Она сидела перед своим стеноэкраном, просматривая найденные документы и презентации, содержавшие доступную Культуре информацию о Сичультианском Установлении и выводы, которые Культура из этих данных сделала.

Корабль снова заговорил с ней.

— Ледедже, я подыскала тебе корабль, — сказал бесполый, нейтральный голос корабля прямо с экрана.

— О, благодарю.

На стене сквозь документы и графики проступило изображение того, что, очевидно, было звездолетом Культуры. Он напоминал завалившийся набок небоскреб без внешних архитектурных деталей.

— Его зовут Обычный в употреблении, но неудовлетворительный этимологически.

— Как?

— Не обращай внимания на имя. Суть в том, что он летит в том же направлении и согласен взять тебя на борт. Ты можешь улететь завтра поздно вечером.

— Он привезет меня на Сичульт?

— Он поможет тебе преодолеть большую часть пути и оставит тебя в Боме, на пересадочной станции космопортового комплекса на самой границе Установления. Я сделаю так, что ты сможешь там пересесть на местный транспорт.

— Разве мне не понадобятся деньги, чтобы заплатить за билет?

— Предоставь это мне. Ты не хочешь с ним поговорить? Вы могли бы обсудить детали.

— Хорошо.

Она пообщалась с Обычным в употреблении, но неудовлетворительный этимологически. Он оказался жизнерадостным, но скучноватым собеседником. Она поблагодарила сначала его, потом всесистемник, и снова уселась перед экраном, как только контроль над ним был возвращен ей.

Она принялась просматривать сайты, где лежали документы о звездолетах Культуры. Казалось, что им просто нет числа. Кораблей оказались миллионы, чуть ли не у каждого были свой судовой журнал с открытым доступом и фан-клуб, а иногда и несколько. Она с головой утонула в океане документов и презентаций, где обсуждались и показывались различные типы и классы кораблей, в том числе и тех, кто был произведен на специализированных верфях или выращен внутри других кораблей. Размах всего этого был чудовищен. Она начала понимать, почему люди Культуры предпочитают всякий раз обращаться за справкой по любому вопросу к местному искусственному интеллекту или Разуму. Перелопатить горы документов в поисках какой-то малозаметной детали было задачкой не для слабонервных.

Она могла, наверное, просто спросить. В Культуре это было обычным делом. На Сичульте же приходилось тщательно думать над формулировками вопросов и над тем, насколько безопасно задавать их тому или иному человеку. Здесь об этом не стоило беспокоиться. С другой стороны, разбираясь во всем самостоятельно, она бы с большей вероятностью сохранила бы дело в тайне.

Она уже неплохо во всем этом разбиралась. Способы работы с информацией тут не слишком отличались от сичультианских, с тем исключением, что в Установлении тщательно контролировались степени допуска к тем или иным данным. Кроме того, ожидая нового тела в Виртуальной Реальности, она немало попрактиковалась в инфонавигации.

Здесь же, в Реальности, сидя перед стеноэкраном, она должна была принимать во внимание уровень интеллекта машины, с которой имела дело. В углу экрана имелся столбик-индикатор, высота которого менялась, показывая, какие инструменты она использует и с кем общается: с безмозглым поисковым роботом, более сложным, но все еще неразумным набором алгоритмов, искусственным интеллектом (одного из трех уровней), разумным существом или же основной личностью самого всесистемника. Индикатор достиг максимальной высоты, когда Сенсия вмешалась в ее поиски и высказала предупреждение насчет Предельной Божественности.

Она обратилась к искусственному интеллекту первого уровня, чтобы собрать воедино статистику с ресурсов, составлявших корабельные рейтинги. Вскоре она обнаружила маленький, но преданный своему делу коллектив кораблефанатов, отслеживавших и оценивавших деятельность Смысла апатичной маеты в анахоретовых фантазиях и Я так считаю, это я. Оценки показались ей справедливыми. Затем она запросила рейтинги Обычного в употреблении, но неудовлетворительного этимологически.

Скучный, но неизменно послушный, гласило резюме. Спокойный, сдержанный, доброжелательный. Возможно, лелеет надежды посвятить себя чему-то более интересному, но если он полагает, будто его способности достаточны, чтобы его когда-нибудь пригласили в ОО, то он о себе слишком высокого мнения.

Она не знала, что такое ОО, и сделала пометку: Заняться этим позже.

Она вызвала перечень кораблей, находившхся в настоящее время на борту всесистемника, и взялась за голову. Их оказалось без малого десять тысяч, в том числе два меньших всесистемника, которые, в свою очередь, перевозили другие суда. Точное число судов менялось под ее взглядом, последняя цифра то прыгала в сторону больших значений, то возвращалась к меньшим; очевидно, подсчет велся в реальном времени, и учитывались прибывающие или отбывающие корабли. Четыре всесистемника были в стадии постройки. Загрузка причальной платформы составляла менее пятидесяти процентов.

Она не упускала из виду, что за ней могут следить, и заметила, что чем сложнее и изощреннее становились поисковые запросы, тем выше вырастал столбчатый индикатор, подчас практически касаясь отметки, означавшей контакт с личностью самого всесистемника. Ей не хотелось бы лишний раз привлекать к себе его внимание, поэтому вместо того, чтобы взять и спросить, где тут тусуются плохие парни, она прибегла к методу контекстной сортировки, выстроив корабли в соответствии с параметрами, означавшими сомнительность их репутации. В верхней части этого антирейтинга были сосредоточены суда, имевшие отношение к чему-то под названием Особые Обстоятельства. Она заметила, что эти корабли не выставляют судовых журналов на всеобщее обозрение и не публикуют отчетов о путешествиях. ОО. Опять ОО. Чем бы ни были Особые Обстоятельства, там явно высоко ценились суда именно с теми качествами, которых она сейчас доискивалась.

Она поискала Особые Обстоятельства. Это оказалась военная разведка, шпионская служба, ведомство, посвятившее себя решению неприятных вопросов неприятными методами. Звучит многообещающе, подумала она.

У нее сложилось впечатление, что число пользователей, интересовавшихся ОО, не уступало числу всех кораблей на борту, вместе взятых. Некоторые высказывания содержали критику их деятельности. Она пробежалась по сайтам, где собирались сторонники таких взглядов. Сказать, что их критика была исчерпывающей и язвительной, значило ничего не сказать. Если бы эти критики высказались о какой-нибудь сичультианской организации аналогичного толка в тех же выражениях и с такой же доказательной полнотой, о них скорее всего никто никогда бы больше не услышал.

Но с каким бы кораблем она ни пыталась побеседовать, все они были недоступны. Она поискала способы оставлять им сообщения. Способы нашлись. Она так и сделала.

— Вот там, слева от вас. Еще левее. Прямо. В пяти метрах от вас, — вдруг сказал без всякого выражения чей-то голос. Обладатель голоса стремительно приближался к тому месту, где стояли они с Адмайле и толстым коротышкой-аватаром. — Вот она. Разговаривает с тем полным мужчиной.

Ледедже обернулась и увидела какую-то женщину, которая, пометавшись взглядом по залу, отыскала девушку и решительно направилась к ней. В руках она держала что-то маленькое, отливавшее серебром.

Женщина зашагала прямо к Ледедже.

— Эта фиговина, — изрекла она, помахав кольцом перед носом девушки, — ни разу не заткнулась. Ни на секунду. Даже в шатре.

— Это она и есть, — чопорно произнесло кольцо.

Адмайле повел рукой в воздухе, отгоняя дымные колечки, и покосился на кольцо.

— Хочешь, чтобы я забросил его еще дальше? — спросил он, обернувшись к Ледедже.

— Нет, спасибо, — отказалась девушка, принимая кольцо из рук женщины.

— И вам... — начала она, но незнакомка уже исчезла. Ледедже повертела кольцо в руках.

— Здравствуйте еще раз, — сказал корабль прежним нейтральным тоном.

— Приветствую.

— Я тут думаю заняться телосерфингом, — объявил Джоличчи. — Кто-нибудь со мной?

Адмайле затряс головой.

— Хорошо, — сказала Ледедже, надевая кольцо на палец. — Надеюсь, мы увидимся попозже.

Заняться телосерфингом означало снять большую часть одежды и спуститься по длинному, прихотливо петлявшему желобу, преодолевая сопротивление хлеставшей навстречу воды. Можно было съезжать на спине, сползать на животе или, если участник обладал достаточным опытом, спускаться на своих двоих. Все это действо происходило в огромном сумрачном зале, полнившемся радостными возгласами и разочарованными криками. За столбиками, ограничивавшими пространство для серфинга, располагались зоны отдыха. Некоторые участники предпочитали состязаться обнаженными, а другие облачились в плавательные костюмы. Джоличчи, прихвативший с собой парочку каких-то тонких поливных шлангов, оказался никудышным серфером. Даже на спине, растопырив руки и ноги, он едва мог сопротивляться напору встречного потока.

Ледедже сперва смотрела на серферов с опаской, но потом обнаружила, к своему удивлению, что забава эта ей по нраву. Съехав на спине к тому месту, где бултыхался Джоличчи, она поймала его правой рукой за левую лодыжку, тем прекратив его беспомощные вихляния. Это также позволило ей оказаться от него на достаточно близком для разговора расстоянии.

— Итак, вы намерены отправиться куда-то — но не хотите, по соображениям, которые также держите в тайне, раскрывать место назначения. И при этом намерены отказаться от услуг корабля, которого вам предложил в перевозчики всесистемник.

— В общем, так и есть, — согласилась она. — Я также хотела бы пообщаться с кораблями, у которых есть выход на Особые Обстоятельства.

— Правда, что ли? — Джоличчи плеснул себе в лицо воды. — Вы уверены в этом?

Он утер лицо одной рукой, другой держась за края желоба и сохраняя относительную неподвижность.

— Я хочу сказать, вы на самом деле уверены?

— Да, — ответила она. — Но вы не аватар одного из таких кораблей, как я поняла?

Он назвал себя аватаром Диванного путешественника, а это имя ей не встречалось. Но она уже знала, что у кораблей может быть несколько имен, которые они меняют, как перчатки.

— Нет, — сказал он. — Я просто скромный ОКК. Я служу в Контакте и занимаюсь, если честно, вполне рутинной работенкой. У меня нет ничего общего с ОО.

Он подмигнул девушке, а может, просто сморгнул воду.

— Вы уверены, что хотите поговорить с кем-то из ОО?

— Да.

Они медленно кружились в стоячем вихре пенящейся воды. Джоличчи о чем-то раздумывал.

Потом, кивком головы указав на убегавший вниз желоб, сказал с сожалением:

— Кажется, в этой игре мне не преуспеть. Хватит выставлять себя на посмешище. Попробуем другой вид серфинга?

— Что это? — непонимающе спросила Ледедже. Они стояли в коротком, но широком, устланном коврами, коридоре. Вдоль одной стены шел ряд из пяти обыкновенных двойных дверей без всяких отметок и украшений. Джоличчи, снова в цветастой мантии, не без усилий раздвинул створки центральной пары и, вставив меж них ногу в безразмерной обуви, не дал закрыться. За дверью оказалось темное, весьма глубокое, судя по раскатам эха, пространство. По его стенам змеились вертикальные кабели. Оттуда исходили неясные шуршаще-скрипящие шумы, производимые какой-то машинерией, и она ощутила дуновение воздуха на лице. Он пах машинным маслом. Запах показался ей знакомым.

Они с толстяком-аватаром прибыли сюда в стремительно мчавшемся транспортном вагончике и потратили меньше минуты как на то, чтобы добраться до ближайшей платформы подземки, так и на прогулку до этого коридора по прибытии. Но открывшееся теперь ее взору пространство казалось частью чего-то более старого и технически несовершенного.

— Это реконструкция лифтовой шахты многоэтажного здания, — сообщил аватар. — У вас такие есть?

— У нас есть небоскребы, — холодноватым тоном отвечала она, протискиваясь внутрь и придерживая правую створку. — И лифты.

Всего в метре под ногами из тьмы вырастала крыша лифтовой кабины. Подняв голову, она увидела сложные подъемные механизмы и кабели энергопитания, возносившиеся во мрак.

— Но, — продолжала она, — я никогда раньше не была внутри лифтовой шахты. Только в кино видела. Однако уверена, что каждый лифт, которым я пользовалась, ехал по очень похожей шахте.

— Тсс, — сказал Джоличчи. — Прыгай. Я подержу двери. Но будь осторожна. Страховки тут нет.

Она спрыгнула на крышу лифтовой кабины. Джоличчи последовал за девушкой, и на крыше стало заметно тесней.

Двери с тихим шипением затворились. Кабина почти сразу начала подниматься. Она ухватилась за какой-то кабель, с отвращением ощутив под пальцами вязкую маслянистую пленку, и осмотрелась кругом. В просторной лифтовой шахте уместились десять лифтов, по пять с каждой стороны. Кабина была оборудована системой интеллектуального ускорения, так что встречные воздушные потоки лишь чуть заметно ерошили ее волосы и заставляли развеваться мантию толстяка. Она посмотрела вниз, поскольку сосчитать точное число сдвоенных дверей, мимо которых они проносились, и таким образом оценить пройденное расстояние, из-за скорости было невозможно. Дно шахты терялось в непроглядной тьме.

Ее схватили за плечо.

Плоть Джоличчи оказалась куда тверже, чем можно было судить по внешнему виду. Уткнувшись ему в грудь лицом, она лишь слабо мычала что-то невнятное.

Мгновением позже мимо в воздушном вихре пронеслось что-то большое и темное. Это была другая лифтовая кабина. Если бы аватар ее не оттащил, ей бы размозжило голову.

Джоличчи ослабил хватку.

— Как я уже говорил, тут нет страховки. Реконструкция очень точна в отношении физических параметров и потому опасна. Сенсоров на кабинах нет. Никто не остановит ее, чтобы она не снесла тебе башку с плеч. На дне кабины нет никакого антиграва, чтобы подхватить тебя, если ты свалишься. Никто не увидит. Никто не услышит. Никто не спасет. Ты сделала резервную копию?

Она обнаружила, что дрожит.

— Копию чего? Моей личности?

Он посмотрел на нее.

Она хоть и поняла моментально, какую глупость сморозила, но оказалась бессильна расшифровать точный смысл выражения его лица.

— Мне всего сутки от роду. Я только вчера вышла из теломера. — Ее продолжало трясти. — Нет. Не делала.

Кабина замедлила ход. Джоличчи, стоявший на противоположном краю крыши, посмотрел вверх.

— Отлично. Теперь начинается самое интересное.

Он взглянул на нее.

— Ты готова?

— К чему? — спросила девушка.

— К тому, чтобы убраться отсюда. Прыгай, когда я скажу. Не позднее. Сначала отпустишь вот этот кабель, видишь?

Она отпустила кабель, прошла через крышу и встала за его спиной. Несмело поглядев вверх, она увидела нижнюю часть другой темной кабины. Кабина стремительно снижалась. Она слышала визги и вопли восторга, потом раздался заливистый смех. Звуки доносились вроде бы откуда-то снизу, из царства теней, отражались от стен шахты и реверберировали. Их кабина пока еще не остановилась полностью.

— Медленнее, медленнее, нежнее... — сказал Джоличчи.

Кабины продолжали сближаться.

— Мне взять тебя за руку? — спросила она.

— Только не это, — сказал он быстро. — Так-так, еще медленнее...

Их кабина почти остановилась. Сверху раздавался свист воздуха. Это приближалась верхняя кабина.

— Сейчас! — заорал Джоличчи, когда крыши кабин почти поравнялись.

Он прыгнул, и она прыгнула следом.

Но прыгала она туда, где крыша другой кабины была только что, а не в то место, где она должна была оказаться к моменту прыжка. Она приземлилась неудачно, начала сползать вдоль кабеля и непременно бы упала в пропасть, не подхвати ее Джоличчи. Ледедже услышала чей-то вскрик. Это кричала она сама.

Она крепко прижалась к толстяку.

Они стояли на крыше кабины.

Та кабина, с которой они прыгнули, уже уехала на несколько этажей выше и продолжала удаляться, а та, на которой они оказались теперь, в свою очередь замедлялась, продолжая снижаться.

— Вау! — только и сказала она, отпустив Джоличчи. Пальцы ее были черным-черны и оставили жирные мазки на его безупречной мантии. — Это было круто!

Посмотрев ему в лицо, она наморщила лоб.

— Ты этим часто занимаешься?

— Никогда прежде, — ответил он. — Только слыхал.

Это ее потрясло. А она-то мнила себя в безопасности, ну или по крайней мере в опытных руках.

Кабина остановилась. Она почувствовала, как открываются двери. Вспышка света выхватила из тьмы лицо Джоличчи. Он как-то странно на меня смотрит.

У нее по спине пробежал холодок страха.

— Особые Обстоятельства, — произнес он.

— Что? — переспросила она.

Он сделал шаг к ней. Она отступила, за что-то зацепилась и споткнулась. Он без труда поймал ее в объятия и толкнул к пропасти.

Далеко внизу она увидела еще одну стремительно приближавшуюся кабину. Две пятерки лифтовых кабин разделяла пара метров, втрое или вчетверо меньшим было расстояние между отдельными кабинами в каждой пятерке.

Джоличчи указал на кабину.

— Думаешь, нам стоило бы перепрыгнуть на нее? — прошептал он ей на ухо. Его дыхание согрело кожу. — Помни, никаких страховок. И даже никаких устройств наблюдения. — Он еще немного подтолкнул ее к пропасти и приблизил губы к уху. — Что ты об этом думаешь? Рискнем?

— Нет, — сказала она. — И лучше бы тебе меня оставить.

Прежде чем она успела как-то среагировать, он ухватил ее еще крепче, прижал к себе локтем и толкнул на самый край. Только одна ее нога еще касалась крыши.

— А теперь что ты скажешь? Попросишь, чтобы я тебя оставил?

— Нет! — крикнула она, цепляясь за него свободной рукой. — Не будь идиотом, конечно, нет!

Он оттянул ее назад к себе, но не за пределы опасной зоны.

— Если бы у тебя был терминал, он мог бы транслировать крик, который ты бы издала при падении, — сообщил он, сделав вид, что глядя вниз, и деланно вздрогнул. — Может быть, корабль успел бы сообразить, что происходит, и выслать дрона тебе на помощь, прежде чем ты бы разбилась о дно шахты.

— Прекрати, — сказала она, — ты меня пугаешь.

Он прижал ее к себе и задышал прямо в лицо.

— Все думают, что ОО — это так очаровательно, так... сексуально!

Он тряхнул ее.

— Очарование страха, близость опасности, преисполняющая наслаждением. Но опасность не должна быть слишком близкой, не так ли? Ты уже начиталась всей этой пропаганды? Наслушалась вздорных сплетен? Мы уже видели независимые оценки, слушали авторитетных экспертов — самопровозглашенных экспертов, хочу я заметить, — а? А?

— Я пыталась понять, что...

— Тебе страшно? — спросил он.

— Я сказала...

Он покачал головой.

— Это не опасно, — он вновь тряхнул ее. — Я не представляю для тебя угрозы. Я просто славненький аватар ОКК, и я ни за что не сброшу кого-то с крыши лифтовой кабины в старинную шахту, чтобы у этого кого-то умненькие мозги расплескались по бетону. Я хороший парень. Но тебе страшно, правда ведь? Ты чувствуешь настоящий ужас, не так ли? Я надеюсь, что тебе страшно.

— Я тебе уже говорила, — холодно ответила она, следя за своим лицом и голосом. Он смотрел ей в глаза.

Он засмеялся, сделал несколько шагов назад и увлек ее за собой. Потом, подумав, разжал хватку и взялся за кабель. Кабина снова начала спуск.

— Как я вам уже говорил, я на стороне добра, госпожа Юбрек.

Она вцепилась в другой кабель.

— Я вам не говорила свое полное имя.

— Тонкое наблюдение. Нет, я серьезно. Я хороший парень. Я из тех кораблей, которые все время пытаются кому-то помочь, кого-то спасти, не дать умереть. ОО — их корабли, их сотрудники — из другого теста сделаны. Может быть, они и сражаются за ангелов, но это не значит, что они всегда ведут себя примерно. На самом деле, пока вы тут падаете по лифтовой шахте метафор, я вам практически гарантирую, что они поведут себя ну в точности как плохие парни. И что бы там ни придумывали в оправдание этого, какие бы этические постулаты и с каким бы прилежанием ни формулировали, если им понадобится вас туда сбросить.

— Я выслушала вас, добрый господин, — ответила она ледяным тоном. — Не могли бы мы теперь как-то разнообразить наш досуг?

Он посмотрел на нее долгим взглядом, затем покачал головой и отвернулся.

— Ты крепкая штучка, — сказал он. — И при этом такая глупышка...

Он шумно выдохнул. Кабина опять замерла.

— Хорошо, будет тебе твой корабль ОО.

Он улыбнулся, но усмешка получилась холодной.

— Если и когда все пойдет наперекосяк, можешь чехвостить меня, сколько влезет. Если еще сможешь меня в чем-то обвинять. А впрочем, какая разница?

— Один из Забытых Кораблей, — сказал Бодхисаттва Йиме Нсоквай. — Они также известны как Темничники.

Временами Йиме случалось с неохотой признавать, что выпадают и такие ситуации, в которых нейросеть была бы очень полезна. Если бы она носила такое устройство, то не преминула бы сейчас задать ему поиск по ссылкам, прочесать упоминания, отсортировать определения. Что еще за Темничники, спрашивается? Конечно, кораблю немедленно стало бы известно о сделанных девушкой поисковых запросах — в конце концов, она сейчас была на его борту, а не на поверхности орбиталища, и любая сеть или терминал должны были бы контактировать с Разумом Бодхисаттвы или по крайней мере его подсистемами. Но в этом случае можно было бы получить всю нужную информацию в одно мгновение, а не выслушивать ее пословно.

— Ага, — Йиме скрестила руки на груди. — Что же, продолжайте.

— Это корабли, находящиеся при исполнении определенного... задания. Обычно всесистемного класса. Несут на борту несколько меньших судов и некоторое количество активных дронов. Людей в составе команды часто нет вообще, — сообщил Бодхисаттва. — Они устраняются от повседневного информационного обмена, происходящего повсюду в Культуре и прекращают предоставлять данные о своем местопребывании. Они направляются в самое сердце пустоты и остаются там на неопределенно долгий срок. Сидят и ничего не делают. Хотя нет. Еще слушают. Все время слушают, без устали.

— Слушают?

— Они прослушивают одну или несколько, а может, и всю совокупность разбросанных в космосе широковещательных станций, транслирующих регулярные отчеты о состоянии дел в галактическом сообществе вообще и Культуре в частности.

— Новостные станции?

— За неимением лучшего определения.

— Но широкополосное вещание...

— Да, это неэффективный и ресурсозатратный способ передавать информацию. Но преимущества широкополосной трансляции в данном случае неоспоримы: она разлетается повсюду, и никогда нельзя предсказать, кто именно ее услышит.

— А сколько их, этих Забытых Кораблей?

— Хороший вопрос. Большинству людей они кажутся просто кораблями-отшельниками, нелюдимами с особенной неприязнью ко всем формам информационного обмена, и надо сказать, что корабли стараются не противоречить этому поверхностному впечатлению. В каждый произвольно выбранный момент времени до одного процента всего флота Культуры могут пребывать в состоянии затворничества, а из этих кораблей примерно 3.8 процента не подавали о себе никаких вестей с той самой поры, как ушли с... главной последовательности поведения нормального корабля, если угодно. Я бы не стал называть эти воззрения... каноническими. Область эта исследована неглубоко, так что даже редкие полуколичественные оценки трудно верифицировать. Таких кораблей может насчитываться от восьми до двенадцати — или от трех до четырех сотен.

— А зачем все это нужно?

— Это резервные копии, — ответил Бодхисаттва. — Представьте себе, что в результате какой-то ужасающей и чрезвычайно маловероятной по своим масштабам и полноте катастрофы Культура перестала существовать. Тогда любой из этих кораблей сможет заново засеять Галактику ее семенами. Дать начало тому, что с некоторой степенью вероятности продолжит дело Культуры. Разумеется, можно долго спорить о том, ждет ли их лучшая участь, коль скоро столь полное и неотвратимое истребление нашей цивилизации уже однажды имело место. Однако, думаю, вы согласитесь со мной в том, что вторая версия Культуры сможет извлечь из этого уроки на будущее и хоть немного приободрится.

— Я полагала, что весь флот Контакта и есть наша резервная копия, — сказала Йиме.

В отношениях с иными цивилизациями, а в особенности с теми, кто налаживал их впервые, немаловажную роль играли следующие два факта — или предположения, если угодно: любой и каждый всесистемник представляет Культуру во всей ее полноте, несет всю информацию, которую Культура успела накопить к настоящему моменту, и способен построить какой угодно объект или устройство, изготовление или создание которого находилось в пределах текущих возможностей Культуры. Внутриклассовое же разнообразие всесистемников означало: команда каждого насчитывает так много людей и дронов, что они, даже и не стремясь к такой цели, с достаточной степенью статистической надежности представляют наиболее репрезентативную выборку из множеств тех и других, какую кому-то вздумалось бы затребовать в свое распоряжение.

Культура была чрезвычайно широко разбросана по Галактике, и это явилось результатом преднамеренного осознанного выбора. У Культуры не было ни центра, ни узловых структур, ни родной планеты. Располагая сотнями тысяч индивидуальных кораблей, каждый из которых был способен отстроить всю Культуру с нуля, можно было, по общему мнению, не слишком серьезно относиться к потенциальной возможности полного уничтожения всей цивилизации — ну или, во всяком случае, так должна была бы считать Йиме. Оказалось, что кое-кто иного мнения.

— О, флот Контакта — это всего лишь вторая линия обороны, — сказал корабль.

— А первая?

— Орбиталища, — резонно заметил корабль, — и остальные колонии. Искусственные астероиды и планеты тоже сюда входят.

— А последняя линия — это, получается, Забытые Корабли.

— Вероятно. Во всяком случае, так я это себе представляю, исходя из имеющихся данных.

Если перевести это с корабельного языка на человеческий, подумала Йиме, это почти наверняка означает НЕТ. Впрочем, она была уже достаточно опытным сотрудником, чтобы пытаться выжать из Разума менее туманную отповедь.

— Так они просто сидят там, где бы это «там» ни находилось, и...

— Облака Оорта, межзвездное пространство, окраины Галактики, галактическое гало[98], а может, и дальше, кто может знать наверняка? Но вы правы, основная идея именно в этом и состоит.

— И ничего не делают.

— Бездействуют, — согласился Бодхисаттва, — по крайней мере, до настоящего момента.

— В ожидании катастрофы столь масштабной и устрашающей, что она, вполне вероятно, никогда не случится, а если и произойдет, то послужит доказательством присутствия в Галактике силы столь могущественной, что она с равным успехом способна будет обнаружить и эти корабли и уничтожить и их тоже — или признаком экзистенциальной дыры во всей конструкции Культуры, упущения столь серьезного, что недочет этот уж наверняка проявит себя и в этих Забытых Кораблях, в особенности принимая во внимание их... представительство.

— Если так посмотреть, то вся эта затея выглядит довольно жалко, — сказал корабль почти примирительно, — но так уж вышло. Вы никогда об этом не слыхали, поэтому я заключаю, что все затевалось главным образом для того, чтобы доставить удовольствие тем, кто так или иначе интересуется такими проблемами.

— Но большинство людей, как вы справедливо заметили, даже не подозревает об их существовании, — подчеркнула Йиме. — Как же можно получать удовлетворение от чего-то, о чем ты даже никогда не узнаешь?

— А, вот в этом-то и вся прелесть задумки! — оживился Бодхисаттва. — Только тем, кто этой проблемой всерьез интересуется, может прийти в голову искать подобные сведения — это служит нам дополнительным страховочным фактором. Более того, им также в большинстве случаев очевидна настоятельная необходимость сохранять эти сведения в секрете — они даже сами прилагают все усилия, чтобы информация не утекла на сторону, и получают от этого дополнительное удовольствие. А остальные... просто живут свои жизни, ни о чем таком особо и не беспокоясь.

Йиме в замешательстве покачала головой.

— Но секретность не может быть абсолютной, — запротестовала она. — Сведения о них должны где-то присутствовать.

У Культуры с хранением тайн, особенно таких значимых, дела обстояли хуже некуда. Если точнее, это была одна из крайне немногочисленных областей, в которых большинство в целом равных Культуре цивилизаций и даже некоторые слаборазвитые общества могли ей дать сто очков вперед: в Культуре, впрочем, это обстоятельство рассматривалось лишь как повод для эдакой извращенной гордости. Впрочем, такая ситуация не могла удержать их — то есть Контакт и в особенности ОО — от попыток сохранить ту или иную информацию под покровом тайны, и попытки эти предпринимались снова и снова, даром что в подавляющем большинстве случаев все тайное вскорости делалось явным.

Впрочем, иногда случалось и так, что вскорости означало — по прошествии достаточно длительного срока.

— Ну да, конечно, — сказал Бодхисаттва. — Тому порукой хотя бы наша с вами беседа. Достаточно будет сказать, что такие сведения имеются. Но здесь я должен сделать одно замечание. Как явствует из самой природы этой ... программы — если кому-то вздумается обозначить этим гордым термином затею такого уровня организационной сложности, — подтверждение их надежности почти невозможно получить.

— Так что, у вас нет никаких официальных данных? — спросила Йиме.

— У меня нет сведений о существовании какого-либо комитета или иного подразделения Контакта, — тяжело вздохнул корабль, — которое бы занималось этими вопросами.

Йиме скривила губы. Услышанное ею по сути значило вот что: Давай-ка на этом и остановимся, хорошо?

Ну что же, придется просто принять и это к сведению.

— Хорошо, — сказала она, — к чему же мы пришли? Я так считаю, это я может находиться на борту всесистемника Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях — а последний, в свою очередь, числится в Затворниках и, вероятно, относится к Забытым Кораблям.

— Совершенно верно, — подтвердил корабль.

— А Я так считаю, это я может располагать какой-то моментальной копией личности госпожи Юбрек.

— Нет, вполне определенной моментальной копией госпожи Юбрек, — уточнил Бодхисаттва. — Другой человек, с которого корабль как-то снял подобную копию, сообщил нам, что Я так считаю, это я счастлив гарантировать полную уникальность и наилучшую сохранность всех образов, а также использование их лишь в пределах и для нужд его личной коллекции. Этими образами он ни с кем не делится и даже не копирует. Если угодно, я бы сказал, что у него к ним навязчивое пристрастие.

— И вы думаете, что ... что эта Юбрек может попытаться получить доступ к своему образу, пусть даже десятилетней давности?

— Следует серьезно отнестись к такой возможности.

— А Квиетус знает, где сейчас находятся Я так считаю, это я и Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях?

— У нас есть некоторые предположения на сей счет. Более того, у нас была случайная встреча с представителем Смысла апатичной маеты в анахоретовых фантазиях.

— И мы можем до них добраться, так?

— Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях — весьма своеобразный корабль даже по меркам Забытых, как нам кажется. Он допускает на борт малочисленную группу людей и дронов, стремящихся к более полному уединению, нежели может им обеспечить кто-то еще из обычных Затворников. Обязательства по транспортировке таких пассажиров имеют долгосрочный характер, в среднем они рассчитаны на несколько десятилетий. Впрочем, члены обеих популяций так или иначе перемешиваются и сталкиваются между собой, встречаются и случаи неуживчивости, так что пассажирам бывает необходимо покинуть борт всесистемника, чтобы их места заняли новые. Три пункта он навещает более или менее регулярно, по заранее разработанному и достаточно надежному расписанию контактов. Следующая такая встреча для высадки-погрузки состоится через восемнадцать дней в Семзаринской Метелке. Госпожа Юбрек, если ничего не случится, прибудет туда в указанное время, как и мы с вами, госпожа Нсоквай.

— Она знает об этой встрече?

— Мы полагаем, что да.

— Она туда направляется?

— Мы считаем, что да.

— Хм, — Йиме нахмурилась.

— Общий инструктаж окончен, госпожа Нсоквай. Более подробную информацию вы, конечно, сможете получить на специальных совещаниях уже в скором времени.

— Не сомневаюсь.

— Вы, очевидно, согласны принять участие в операции?

— Да, — сказала Йиме. — Мы уже в пути?

Изображение старого боевого корабля класса «Хулиган» исчезло, а на его месте снова появилось бескрайнее звездное поле; некоторые звезды отражались в отполированном до совершенного блеска черном корпусе корабля, нависавшего над ней, другие же слабо мерцали сквозь прозрачную твердую поверхность под ее ногами.

По-прежнему казалось, что она стоит ни на чем.

Но теперь звезды двигались.

— Да, — ответил Бодхисаттва.

Ледедже представили аватару корабля Особых Обстоятельств За пределами нормальных моральных ограничений в баре для военных, где единственным источником света, помимо экранов и голограмм, служили тонкие широкие занавеси из амфотерного[99] свинца, ниспадавшие из отверстий в потолке.

Непрерывная химическая реакция давала неверный, мерцающий желто-оранжевый свет, несколько сходный с наблюдаемыми издали отблесками пламени костра. Кроме того, в ней выделялось тепло, поэтому в баре стояла удушливая жара. Воздух вонял чем-то горьким.

— Взвесь частичек тонкоизмельченного элементарного свинца в воздухе, — пробормотал Джоличчи, будучи спрошен об источнике света и запаха.

Добраться туда уже само по себе было делом непростым. Заведение располагалось на маленьком, изрядно потрепанном корабле межзвездного класса, который, в свою очередь, стоял на приколе на одной из меньших причальных палуб всесистемника. Когда они, озираясь по сторонам, стояли на темной, просторной, гулкой Палубе, корабль соизволил обратиться к ним лично, в простых и ясных выражениях намекнув, что это частная лавочка. Очень частная, до такой степени, что немедленная юрисдикция всесистемника на бар не распространяется, и заведение никому не обязано раскрывать личности и подлинные имена кого бы то ни было из хозяев и завсегдатаев.

— Мое имя Джоличчи, я аватар Диванного путешественника, — сообщил Джоличчи маленькому дрону, в одиночестве парившему там, где полагалось быть нижнему выдвижному трапу корабля. — Думаю, вам известно, кого я пришел увидеть. Скажите ему, что я здесь.

— Я связываюсь с ним, — ответил ящикообразный маленький дрон.

Корабль звался Теневой доход. Длина его составляла около сотни метров. Напрягая привыкшие к свету глаза, чтобы осмотреться в темных, как пещера, пространствах Причальной Палубы, Ледедже прикинула, что здесь могли бы без труда уместиться по меньшей мере три корабля такого же размера, не считая уже упомянутого, не касаясь друг друга ни носами, ни двигателями, ни какой-то иной частью машинерии. Говоря о кораблях и ангарах, слово маленький, очевидно, следовало употреблять с осторожностью.

Ледедже поглядела на маленького дрона. Тот висел перед ней в воздухе на уровне лица. Это новый опыт, подумалось ей. Куда бы она ни являлась вместе с Вепперсом — в баснословно дорогой новый ресторан, самый-самый эксклюзивный ночной клуб, престижный бар, на крутую тусовку и так далее, — везде их впускали без малейшего промедления, не спрашивая, зарезервировано ли место, причем даже в тех заведениях, которые Вепперсу лично не принадлежали. Как странно — попасть в одержимую идеей всеобщего равенства Культуру, чтобы очутиться перед дверью закрытого клуба и торчать там, ожидая, пока тебя соблаговолят впустить.

Трап выдвинулся без предупреждения и так быстро, что ей показалось, будто он лязгнет о ребристый пол Причала, но в последний момент лестница, очевидно, замедлила движение и коснулась пола очень тихо.

Дрон не сказал ни слова, только отлетел немного в сторону, освобождая дорогу.

— Спасибо, — вежливо сказал Джоличчи и начал подниматься по трапу.

Джоличчи держал ее за руку, когда они входили в крошечный, скудно освещенный ангар внутри Теневого дохода.

— Демейзен немного странный, — предупредил он. — Даже по меркам аватаров, так что ты с ним поосторожнее. Или с ней. Или с этим.

— Ты что, не уверен, как он выглядит?

— Я с ним еще не встречался, потому как За пределами нормальных моральных ограничений очень часто меняет аватаров.

— Что это за место?

Вид у Джоличчи был прескверный.

— Военный порноклуб, я так думаю.

Ледедже хотела задать еще несколько вопросов, но тут навстречу им вылетел другой минидрон и препроводил в нужное место.

— Демейзен, — сказал Джоличчи человеку, сидящему за столом в центре комнаты, — позволь представить тебе Ледедже Юбрек.

Место это напоминало ресторан, хотя и выглядело довольно странно: там и сям были расставлены круглые столы, над каждым висело от трех и более экранов или голодисплеев без всякой видимой рамки. За столами сидели или возлежали люди, преимущественно гуманоиды. Они курили травку, потягивали напитки, смалили сигары или что-то ели, но делали это так неохотно и редко, что большую часть времени чаши, кальяны, бокалы и тарелки простаивали без дела, забытые и заброшенные. Экраны и голодисплеи показывали сцены битв. По крайней мере, Ледедже показалось, что это именно экраны, и на них идет кино. Однако, приглядевшись внимательнее и поймав несколько особенно отвратительных эпизодов, она вдруг поняла, что это может быть и прямая трансляция.

Присутствующие по большей части не интересовались происходящим на экранах и голодисплеях, они глазели на Ледедже и Джоличчи. Человек, которому Джоличчи адресовал свое приветствие, сидел в компании нескольких юношей. Все они, без исключения, были сногсшибательно красивы по стандартам панчеловеческой физиогномии. По крайней мере, в пределах их собственного подвида.

Демейзен поднялся. Он выглядел так, точно объявил сухую голодовку. Щеки ввалились, глаза — темные, без белков, вместо бровей — две черных полоски, плоский нос, кожа — грязная, полутемная, местами исцарапанная и израненная. Он не был особенно высок, но худоба делала его визуально выше. Если бы его физиология в точности соответствовала сичультианской, то Ледедже сказала бы, что, судя по мешковато обвисшей коже лица, потеря веса была внезапной и стремительной. Одет он был в черные одежды: кожаные штаны и узкий, обтягивающий жилет или жакет с кроваво-красным, размером с подушечку большого пальца, камнем у воротника на частично застегнутой заколке. Ледедже увидела, как он косится на ее правую руку, и поспешила протянуть ее для пожатия. Его рука хлопнула по ее ладони. Ей показалось, что у пальцев слишком много сочленений; они были такие худые, что прощупывались все косточки. Тем не менее, когда они коснулись ее кожи, девушка ощутила тепло. Это было похоже на прикосновение к сильно разогретой, очень сухой бумаге. Она обратила внимание, что два его пальца грубо стянуты чем-то вроде шины из дерева или пластмассы и перевязаны узловатой тряпочкой. Он внезапно вздрогнул и поморщился, но посреди пути меж сторон лица недовольное выражение это исчезло. Теперь он смотрел на нее совершенно бессстрастно.

— Добрый вечер, — сказала Ледедже.

— Госпожа Юбрек, — голос оказался сухим и ледяным.

Он кивнул Джоличчи, но ничего не сказал, потом сделал приглашающий жест в сторону двух стульев напротив.

— Велюбе, Эммис, пожалуйста, если вам не сложно...

Двое молодых людей вроде бы собирались запротестовать, но потом передумали. Они синхронно поднялись из-за стола с недовольным выражением лиц и побрели прочь. Девушка и Джоличчи заняли их места. Остальные спутники Демейзена смотрели на них с любопытством. Демейзен махнул рукой, и нависший над столом голодисплей, показывавший ужасающе подробную и реалистичную картину сражения между отрядом кавалерии и превосходившим конников числом подразделением лучников при поддержке пехоты, выключился.

— Редкая привилегия, — зачем-то объяснил Демейзен. — Как дела в Контакте?

— Превосходно. А как тебе в телохранителях?

— Ночной дозор безжалостно просветляет, — усмехнулся Демейзен.

Перед ним была маленькая золотистая трубка, которую Ледедже приняла за часть сливного отверстия, плевательницу или что-то в этом роде. Она видела несколько аналогичных устройств на столах вокруг. Но эта, казалось, была ни с чем не соединена, оканчивалась меньшей по диаметру насадкой и слабо светилась с одного конца. Демейзен стиснул кончик насадки губами и втянул воздух. Золотистая трубка издала скрипучий звук, сжалась и испустила колечко огня и дыма.

Демейзен поймал ее взгляд и жестом предложил попробовать.

— Это наркотик с Судалля. Называется нартак. Эффект похож на победин, но резче и не такой приятный. Отходняк тяжелый, скажу я вам.

— Победин? — переспросила Ледедже. Похоже, ей полагалось бы знать, что это такое.

На лице Демейзена возникло удивленное выражение, сменившееся искренним интересом.

— У госпожи Юбрек нет наркоминдалин, — объяснил Джоличчи.

— Правда? — недоверчиво спросил Демейзен. — Почему? Это какая-то форма наказания, госпожа Юбрек? Или вы из тех извращенок, которые полагают, будто в тенях таится истинное просветление?

— Нет, — ответила Ледедже. — Я более чем законопослушная инопланетянка.

Она понадеялась, что это произведет на него какое-то впечатление, но никто из сидевших вокруг стола ничем не выдал своих эмоций. Наверное, ее марейн по-прежнему был далек от идеала.

— Мне сказали, что юная госпожа Юбрек ищет перевозчика, — начал Демейзен.

— Это верно, — подтвердил Джоличчи.

Демейзен воздел обе руки, разгоняя крутившиеся в воздухе кольца дыма из золотистой трубки.

— Но, дражайший Джоличчи, с чего бы тебе по такому вопросу меня беспокоить? Что заставило тебя прийти к выводу, будто я могу податься в таксисты? Открой мне эту тайну, я просто-таки умираю от нетерпения.

Джоличчи усмехнулся.

— Тут не все так просто, — он посмотрел на девушку. — Госпожа Юбрек, вам слово.

Она посмотрела на Демейзена.

— Мне надо домой, почтеннейший.

Демейзен посмотрел на Джоличчи.

— По-моему, она к таксисту обращается, а?

Он повернулся к Ледедже.

— Продолжайте, госпожа Юбрек. Какой-никакой, а предлог достичь скорости убегания от повседневной скуки.

— Я намерена убить одного человека.

— Это несколько более необычно. Тем не менее, повторюсь, мне кажется, что для ваших нужд вполне хватило бы и таксиста, если только человек, намеченный вами в жертвы, не может быть доставлен сюда никаким иным способом, кроме как только на военном корабле. На военном корабле Культуры, оснащенном по последнему слову техники, хотел бы я отметить без ложной скромности. Мне отчего-то вспомнилось выражение «убить двух зайцев». — На губах его возникла ледяная усмешка. — Я также полагаю, что вы поступаете не совсем так, как вам бы следовало в сложившейся ситуации.

— Ко мне должны приставить эскадрона.

— Ага, так, значит, вы оказались такой идиоткой, что позволили кому-то догадаться о своих намерениях.

Он нахмурился.

— Дорогуша, могу ли я позволить себе предварительный вывод о том, как плохо такие сведения согласуются с естественным предположением, что ваши злодейские планы строились, исходя из определенного уровня ловкости, сметки и, не побоюсь этого слова, интеллекта? Мои, уж поверьте, крайне ограниченные способности к сопереживанию остаются в бездействии.

Он снова повернулся к Джоличчи.

— Джоличчи, ты кончил мешать себя с грязью или на полном серьезе вознамерился...

— Тот, кого я хочу убить, — самый богатый человек в мире, самый богатый и могущественный человек во всей моей цивилизации, — сказала Ледедже, и в голосе ее прорвалось отчаяние.

Демейзен с хитрым прищуром посмотрел на нее.

— В какой именно цивилизации?

— В Сичультианском Установлении, — сказала она.

Демейзен фыркнул.

— Опять-таки, — ответил он, — это говорит не так много, как вам бы хотелось думать.

— Он убил меня, — сказала она, прилагая отчаянные усилия, чтобы голос оставался ровным. — Замучил меня своими руками. У нас нет душехранительниц, но меня спасло то обстоятельство, что корабль Культуры Я так считаю, это я внедрил нейросетевое кружево в мою голову десять лет назад. Меня ревоплотили только сегодня.

Демейзен вздохнул.

— Все это очень мелодраматично. Ваша кровная месть могла бы лечь в основу потрясающего сценария голодрамы. Когда-нибудь. По счастью, лишь в далеком будущем. Напомните мне, чтобы я перемотал вперед и пропустил ее. — Он тонко усмехнулся. — Вы бы не хотели попросить у меня извинений?

Он поглядел на парочку юношей, ранее вынужденных уступить места Ледедже с Джоличчи. Те подтянулись к месту действия и наблюдали за происходящим с тихим торжеством.

Джоличчи тяжко вздохнул.

— Прости, что я отнял у тебя время, — сказал он, вставая.

— Надеюсь отплатить тебе сторицей, — сказал Демейзен с неискренней усмешкой.

— Я говорил с госпожой Юбрек, прежде чем...

— А я — нет, — сказал Демейзен, поднимаясь из-за стола. Ледедже сделала то же самое. Он повернулся к ней, приложил золотистую курительную трубку к мертвенно-бледным губам и с усилием затянулся.

— Удачи в поиске извозчика, — сказал он, глядя на девушку, и выдохнул дым.

Потом вдруг расплылся в улыбке и ткнул оранжево-красным горящим кончиком трубки в раскрытую ладонь свободной руки. Что-то явственно зашипело. Тело аватара пробила дрожь, но лицо оставалось бесстрастным.

— Что, опять? — сказал он, непонятно к кому обращаясь, и поглядел на темное пятно выгоревшей кожи на своей руке. Ледедже уставилась на него, раскрыв рот.

— Не переживайте, я ничего не почувствую, — он усмехнулся. — Это все придурок внутри меня. Опять выпендривается.

Он постучал пальцем по виску и снова улыбнулся.

— Понимаете, дело было так: бедный идиот выиграл своеобразный конкурс на должность корабельного аватара сроком на сто дней, год или что-то в этом роде. Разумеется, никакого контроля над другими телами или вооружениями корабля, но — полный спектр переживаний. Чувственных ощущений, например. Должен отметить, что он чуть из трусов не выскочил от радости, когда узнал, что на предложение хостинга в его теле откликнулся суперсовременный военный корабль. — Улыбка стала еще шире. Теперь она больше походила на ухмылку. — По всей вероятности, он не был особенно внимательным слушателем на лекциях по психологии. Так что, — продолжал Демейзен, подняв к лицу руку с перевязанным пальцем и внимательно изучая его, — я не мог упустить представившейся возможности и решил поучить бедного придурка уму-разуму. Особенно впечатлительные люди могли бы назвать это пыткой.

Он приложил другую руку к перевязанным пальцам и с силой надавил. Тело аватара опять сотряслось.

Ледедже обнаружила, что морщится от фантомной боли.

— Вот видите? — довольно сказал Демейзен. — Бедный идиот бессилен остановить меня. Он терпит боль и выносит уроки на будущее. А я... я, пожалуй, ловлю кайф.

Он посмотрел на Джоличчи и Ледедже.

— Джоличчи, — произнес он с притворным беспокойством, — ты что, обиделся? Так нехорошо.

Он покивал и довольно прищурился.

— И мне нравится, как ты выглядишь, уж поверь, — продолжил он. — Тебе идет это кислое выражение опозоренного идиотика.

Джоличчи промолчал.

Велюбе и Эммис вернулись на свои места. Продолжая стоять, Демейзен протянул обе руки, сгреб одной курчавые волосы одного спутника, а другой — несильно щелкнул по бритой голове другого. Потом потрепал первого за точеный подбородок неповрежденной рукой.

— И, что самое восхитительное, друзья мои, — он с силой постучал перевязанными пальцами по виску, — этот придурок полностью гетеросексуален и стыдится однополых отношений до такой степени, что это уже напоминает гомофобию.

Он обвел взглядом присутствующих, задержал его на одном молодом человеке и подмигнул тому.

Потом триумфально посмотрел на Джоличчи и Ледедже.

Ледедже стремительно шагала через скудно освещенную Палубу.

— Но должны быть и другие, — сказала она яростно, — другие корабли ОО.

— Они не станут с тобой разговаривать, — пропыхтел Джоличчи, с трудом поспевая за ней.

— А единственный, кто согласился, приложил все усилия, чтобы шокировать и унизить меня.

Джоличчи пожал плечами.

— Многоцелевые наступательные корабли класса «Мерзавец», а именно к нему относится наш дружок, не слишком чувствительны к общественному мнению и не считают нужным связывать себя нормами вежливости. Их проектировали, по всей видимости, в период, когда в Культуре бытовало мнение, что никто ее всерьез не воспринимает по причине излишней мягкости и добросердечия. Но даже в своем классе Демейзен считается отщепенцем. Большинство кораблей ОО втягивают когти и убирают клыки, переключаясь в режим отключенной психопатии на все время, когда в нем нет настоятельной потребности.

В подземке Ледедже уже немного взяла себя в руки и подуспокоилась.

— Ладно, — сказала она наконец, — спасибо тебе и на этом.

— Не за что. То, что ты ему рассказала... это правда?

— От первого до последнего слова.

Она поглядела на него.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что это конфиденциальная информация.

— Ну что же, тебе бы следовало вынести это в преамбулу своей речи, но, да, я обещаю, что никто больше не узнает.

Маленький толстый аватар задумался.

— Вам, думаю, не слишком приятно это слышать, но у вас есть очевидный, хотя и узкий выход, госпожа Юбрек.

Она холодно посмотрела на него.

— Такой, как у тех двоих?

Джоличчи, казалось, восхитился, но при этом выглядел не слишком уверенно.

— Как я уже говорил, у меня не было намерения сбросить тебя вниз. Я просто подшутил. Впрочем, все, что ты видела там, происходит на самом деле.

— Кораблю действительно позволено выкидывать с людьми такие шуточки?

— По их собственной воле — да, конечно. Если соглашение заключено в здравом уме и твердой памяти, а именно так и было в данном случае.

Джоличчи всплеснул руками.

— Да, а что я говорил? С ОО надо держать ухо востро, а то получишь на орехи.

Сказав это, толстый коротышка-аватар снова приумолк, будто задумавшись.

— Впрочем, этот пример относится скорее к экстремальным. Это исключение.

Ледедже глубоко вздохнула.

— У меня нет терминала. Ты можешь заменить его?

— Без проблем. С кем ты бы хотела пообщаться?

— Вызови всесистемник. Скажи, что я согласна улететь на том корабле, какой он мне подыскал.

— В этом нет необходимости. Это предусмотрено по умолчанию. Еще что-то?

— Адмайле? — позвала она, понизив голос.

Пауза.

Джоличчи расстроенно покачал головой.

— Боюсь, что он уже слишком занят.

Ледедже опять вздохнула и посмотрела на Джоличчи.

— Мне нужно потрахаться с мужчиной. Без всяких обязательств. Хотелось бы, конечно, встретить такого красавчика, как те двое за столиком Демейзена.

Джоличчи хитро улыбнулся и красноречиво вздохнул.

— Что же, ночь еще в самом разгаре.

Йиме Нсоквай лежала в темноте, пытаясь заснуть. В маленькой кабине было тесно. Она проворочалась еще несколько минут и секретировала размягчитель, отчаявшись заснуть естественным образом. Как и любой обычный человек Культуры, она обладала врожденным комплексом наркосекреторных миндалин, но старалась не прибегать к помощи химических средств, выделяемых этими органами, без настоятельной необходимости, а тем более не пыталась ловить кайф. Она предпочитала пользоваться миндалинами только в практически важных целях.

Она одно время хотела вообще удалить эти органы — отдать соответствующий мысленный приказ, чтобы миндалины просто растворились в жидкостях ее тела, — но потом раздумала. В Квиетусе у нее было несколько сослуживцев, проделавших такую операцию над собой. Это отдавало духом самопожертвования и демонстративной аскезы, а ей такое было не по нраву. Кроме того, иметь миндалины, но не пользоваться ими, в большей степени соответствовало служебной дисциплине, чем удалить их окончательно и устранить все соблазны.

То же самое можно было бы сказать и о ее сознательном выборе нейтрального пола. Она опустила руку между бедер и нащупала нечто вроде крошечного бутона — или, может быть, третьего, странно размещенного соска. Это было все, что осталось от ее половых органов. Когда она была еще девчонкой, а наркоминдалины только формировались, такая игра часто помогала ей заснуть: мастурбируя, она постепенно уплывала в страну розовых грез.

Она с отсутствующим видом баюкала бутончик в ладони, погрузившись в далекие воспоминания. Теперь прикосновение к этому месту не доставляло ей никаких ощущений. Совсем. С тем же успехом она могла бы ласкать кулак или мочку уха. Вернее, даже мочки ушей у нее отличались большей чувствительностью.

Столь же безразличны к прикосновениям оставались и соски ее почти плоских, заметно уменьшившихся за последнее время грудей.

Она похлопала по грудям и подумала: Ладно, в конце концов, я так решила сама. Так она надеялась доказать свою преданность делу Квиетуса, стать кем-то вроде монахини. В определенном смысле все служащие секции Квиетус были монахами и монахинями.

Разумеется, все изменения можно было в любой миг обратить. Она поразмыслила, не стоит ли все бросить и вернуться к женскому полу. Она всегда думала о себе как о женщине, разве нет?

Могла она принять и мужское обличье, поскольку находилась сейчас, с фенотипической точки зрения, как раз посредине между двумя стандартными полами.

Она снова ощупала пальцами тонкий нераспустившийся бутон в паху. Он снова показался ей похожим на переставленный с обычного места сосок — или маленький пенис.

Йиме опять похлопала ладонями по груди и со вздохом перевернулась на другой бок.

— Госпожа Нсоквай, с вами все в порядке? — тихо окликнул ее корабль.

— А что?

— О, приношу извинения. Я почувствовал, что вы не спите.

— Правильно почувствовали. И?

— Некоторые мои коллеги интересуются, следует ли расценить вашу предшествующую реплику на предмет участия Особых Обстоятельств в этом деле как формальное предложение сотрудничества или запрос дополнительных сведений.

Она помедлила, прежде чем ответить:

— Нет. Не следует.

— Хорошо. Спасибо, что откликнулись. Спокойной ночи. Приятных сновидений.

— И вам того же.

Йиме задумалась, а стал бы корабль вообще интересоваться ее мнением на этот счет, не будь у нее отдельной истории отношений с ОО.

Она решила посвятить себя Квиетусу еще в детстве.

Тогда она была серьезной, скрытной, слегка замкнутой девочкой, увлекавшейся собиранием мертвых зверьков по дуплам и разведением насекомых в террариях.

Серьезная, скрытная, слегка замкнутая, любившая уходить в себя девочка знала, что, стоит ей только помахать пальцем, как рекрутеры ОО ухватятся за него. Но она не хотела работать в ОО. Ей нужна была Квиетистская служба.

Она отдавала себе отчет в том, что Квиетус — как и Рестория, как и третья недавно выделившаяся из Контакта спецслужба Культуры, Нумина[100], где пытались наладить отношения с Сублимированными, — большинством людей и машин котировался ниже, чем ОО.

Особые Обстоятельства были вершиной стремлений всех лучших, всех способнейших в Культуре. В обществе, где должностей, предоставлявших какое-то подобие индивидуальной власти, было не так много, ОО служили центром притяжения тех, кто был одновременно отмечен благодатью и проклят, тех, кто был достаточно амбициозен и не чурался хвастовства, чтобы искать в Реальности то, чего не могли им предоставить исключительно правдоподобные, но в конечном счете искусственные симуляторы. Если такой гражданин Культуры действительно желал проявить себя, выбор у него был не слишком богат: фактически он сводился к пути в ОО.

И даже тогда, в детстве, она знала, что она — особенная. Знала, что от рождения одарена способностями, более чем достаточными для решения задач внутри самой Культуры. ОО были бы ее очевидной карьерной целью. Но ей не хотелось служить ОО, она хотела в Квиетус, хотя службу эту все ставили лишь на второе место. Это казалось ей несправедливым, хуже того — бесчестным.

Она приняла решение еще тогда, в раннем детстве, прежде чем ее наркосекреторные миндалины успели сформироваться и придать ей какие-то новые умения или научить хитрым трюкам, прежде чем она вступила в пору сексуального созревания.

Она училась, тренировалась до седьмого пота, дала привить себе нейросеть, подала заявление в Контакт, которое было благосклонно принято, поступила туда на службу, зарекомендовала себя сообразительной, прилежной и инициативной сотрудницей. И, продвигаясь по служебной лестнице, все время ожидала приглашения перейти в ОО.

Она получила его в положенное время.

И отказалась, тем самым пополнив почетный клуб численностью на много порядков меньшей, нежели та команда лучших из лучших, которой была секция Особых Обстоятельств.

Вместо этого она попросила принять ее в Квиетус, как всегда и мечтала. Просьба эта была моментально удовлетворена.

Она урезала функции наркосекреторных миндалин, начала постепенно изменять свой пол от женского к нейтральному и запустила еще более медленный процесс дезактивации нейросети, конечным шагом которого должно было стать растворение этого устройства в жидкостях ее организма и вымывание из мозга всех биомеханических нейросхем с последующей реабсорбцией минералов и металлов, что составляли их основу. Последние микроскопические частицы экзоматерии покинули ее тело год спустя в струйке мочи, излившейся через тонкий бесполый бутончик между ее бедер.

Теперь она была свободна от ОО и принадлежала Квиетусу.

Но все оказалось, разумеется, не так просто, как она себе представляла. Нельзя было утверждать с уверенностью, когда именно потенциальный рекрут становится частью ОО. Сперва его прощупывали втемную, стараясь выявить глубинные стремления и мотивации, лежавшие в основе личности, взвешивали серьезность намерений на точнейших весах вроде бы неформальных, необязательных бесед и разговоров, зачастую ведущихся людьми, в которых рекрут никогда бы даже не заподозрил информаторов Особых Обстоятельств. И лишь много позже, когда интерес ОО уже становился явным, наступала пора более формальных собеседований и контекстных экзаменов.

В некотором смысле она должна была лгать и утаивать свои истинные намерения — или, говоря более мягко, сбивать опросчиков с толку, чтобы получить то, к чему стремилась. Целью ее было получить формальное приглашение в ОО и демонстративно отказаться от этой работы, чтобы впоследствии сделать такой отказ своим козырем. Доказательством того, что Квиетистская служба может быть изначальным выбором и идеалом работы, а не утешительным призом для неудачников, провалившихся на собеседовании в ОО.

Она изворачивалась как могла, давала ответы, казавшиеся ясными и недвусмысленными, но много позднее, уже в свете всех огорошившего, но с очевидностью заранее запланированного отказа, представавшие лицемерными и уклончивыми. Вместе с тем ее вполне можно было упрекнуть в недостаточной открытости — если не в чем посквернее, — да и просто в криводушии, если судить беспристрастно.

Особые Обстоятельства считали себя выше банального недовольства или недоброжелательства, но были крайне разочарованы и даже уязвлены. Нельзя дойти до стадии официального предложения работы, не наладив достаточно прочных контактов с людьми, которые стали ее наставниками и даже друзьями в Контакте, нельзя также и не обзавестись связями, которые предстояло бы, при нормальном развитии событий, укреплять и совершенствовать уже как сотруднице ОО. Перед этими людьми — и несколькими корабельными Разумами — она была кругом виновата.

Она попросила прощения, и эти извинения были сразу же приняты. Но то были самые темные и печальные часы ее жизни. Воспоминания о них являлись ей в такие часы и не давали спокойно заснуть. Случалось ей и просыпаться посреди ночи от угрызений совести. Она так и не сумела отделаться от навязчивой мысли, что это и есть единственная нерешенная ею задача, раздражающая недоделка, камень в сапоге, которому предстояло беспокоить ее до конца дней.

И даже теперь, хотя она и предвидела такую возможность, ей доводилось испытывать с трудом сдерживаемое разочарование от того, что поступок этот поневоле бросает тень и на всю ее деятельность как сотрудницы Квиетуса. Действительно, коль скоро она обмишулила ОО просто ради собственного тщеславия, что помешает ей проделать такой же финт ушами и в случае с Квиетусом? Как можно быть уверенными, что она исполнит принятые на себя обязательства квиетистки? Как вообще можно доверять такой сотруднице?

А что, если она на самом деле так никогда и не увольнялась из Особых Обстоятельств?

Разве не может Йиме Нсоквай до сих пор оставаться агентом Особых Обстоятельств — только тайным, внедренным в Квиетус то ли по соображениям столь мудреным и потаенным, что их практически невозможно будет прояснить до того самого кризисного момента, когда эта ее идентичность будет открыта, то ли просто как страховочный инструмент на случай чего-то совсем уж неожиданного... то ли просто так, низачем, потому что кому-то в ОО вздумалось провести над ней эксперимент и доказать, что такое внедрение в принципе возможно?

В этом она, по правде говоря, просчиталась. Она-то думала, что, обведя вокруг носа ОО, только докажет всем, как верна была с самого начала Квиетусу, можно сказать, предназначена ему, а дальнейшее безукоризненное поведение и образцовая результативность на службе обелят ее в глазах посторонних. Но этот замысел не сработал. Для руководства она представляла большую ценность как символ, ненавязчиво, но эффективно рекламируемое свидетельство того, что секция Квиетус стоит на одном уровне с ОО. Но безусловно доверять ей и использовать так же, как и любого другого оперативника, Квиетус, похоже, не собирался.

Так что большую часть времени она проводила в состоянии, близком к фрустрации — ничего не делала, сидела сложа руки и кусала локти, особенно после замечания, любезно сделанного одним из ее друзей: а ведь в это самое время ты могла бы надирать другим задницы вместе с крутыми перцами из ОО. Нет, ее задействовали в нескольких миссиях Квиетуса, и свою часть работы она выполнила отлично, да что там, просто превосходно. Но ей по-прежнему казалось, что ее используют совсем не так, как следовало бы, и недостаточно эффективно. Она чувствовала себя задействованной даже меньше, чем некоторые низкоранговые сотрудники Квиетуса, поступившие на службу одновременно с ней, меньше, чем позволяли ее исключительные способности, как изначально бывшие при ней, так и приобретенные. Ей приходилось довольствоваться объедками с роскошного стола. Ей никогда не доставалось ничего сколько-нибудь существенного.

До этой операции.

Теперь она наконец может принести реальную пользу, повести себя так, как и полагается настоящему оперативнику Квиетуса. Ей доверено задание исключительной важности, пусть даже во многом это объясняется простым совпадением: она жила ближе всех к тому месту, где срочно потребовалось присутствие квиетистского агента.

С другой стороны, вполне возможно, что руководство секции наконец оценило по достоинству ее попытки проявить свой потенциал, доказать, как высоко она ставит свою работу. Может статься, ей наконец воздалось за все злоключения. Она вытащила счастливый билет. Даже в ОО иногда полагались на волю случая. Оказаться в нужное время в нужном месте — это если и не дар, то очень полезное качество.

В Контакте бытовала пословица: Польза для дела на семь восьмых определяется близостью к месту событий.

Йиме еще немного повздыхала, поворочалась с боку на бок и в конце концов провалилась в сон.

ОДИННАДЦАТЬ

— Ауэр, как я рад тебя видеть! Ты, как всегда, безупречна. А, Фулью, и ты здесь. Здравствуй. Это великолепное создание ухитрилось до сих пор с тобой не рассориться?

— До сих пор, Вепперс. Ты ведь на нее давно положил глаз, не так ли?

— Никогда и не снимал, как ты знаешь, милейший Фулью.

Вепперс похлопал дородного собеседника по плечу и подмигнул его грациозной жене.

— Ай, твой бедный носик! — сказала Ауэр, отводя назад локоны черных, как смоль, волос, и открывая взору собравшихся ослепительно сверкающие серьги.

— Бедный! Что за чушь, я стал только богаче.

Вепперс приложил палец к новой накладке, украшавшей его нос, кончик которого постепенно облекался регенерировавшими плотью и косточками.

— Эта штучка из чистого золота, скажу я вам!

Он улыбнулся и повернул голову к следующему гостю.

— Сапультриде! Как приятно видеть, что ты наконец подправил свой.

— Как выглядит он сейчас, под этой накладкой? — поинтересовался Сапультриде, указав на нос Вепперса. Он снял солнечные очки и пытливо всмотрелся в хозяина маленькими зелеными глазами. Его собственный нос — тонкий, изящно вылепленный пластическими хирургами — обошелся в баснословную сумму.

— Прежде чем меня втянули в семейный бизнес, я успел поизучать медицину, — объяснил он. — Я в этом немного смыслю. Дай посмотреть, обещаю, что меня это не шокирует.

— Мой дорогой Сапультриде, смею тебя заверить, что он выглядит великолепно, — ответил Вепперс. — Имей смелость признать очевидное: даже изуродованный, я выгляжу гораздо лучше, чем большинство других людей — будучи в своей лучшей форме, только-только после салона красоты.

— Джаскен, — Джессере, жена Сапультриде, взглянула на человека, стоявшего рядом с Вепперсом с рукой на перевязи, — ты что, в самом деле нанес нашему дорогому Вепперсу такую страшную рану? Как же это тебя угораздило?

— Я весьма сожалею об этом, госпожа, — сказал Джаскен, на миг приподнимая руку в лангетке, и вежливо поклонился тонкой, изящной, изысканно одетой женщине. — Господин Вепперс отомстил за себя. Какой меткий удар...

— Отомстил? — переспросила Джессере, и тонкая неодобрительная усмешка поползла по ее безупречному лицу. — Я слышала другую версию этой истории, мне рассказывали, что он нанес удар первым.

— Нанес, госпожа, — подтвердил Джаскен, не моргнув глазом, но боковым зрением видя, что хозяин пристально следит за ним. — Он просто испугался, что нанес мне слишком сильный удар, и помимо воли остановил начатое движение, отвел в сторону свой клинок, чтобы убедиться, что я в порядке и не получил уж слишком сильную травму. Это позволило мне улучить мгновение и нанести ответный удар. Скорее случайно, чем сознательно, я задел нос господина Вепперса.

Джессере заговорщицки улыбнулась.

— Ты слишком скромничаешь, Джаскен.

— Не слишком, госпожа.

— А вы что, были без масок? — удивленно спросил Сапультриде.

Вепперс фыркнул.

— Маски для слабаков, разве нет, Джаскен?

— Конечно, конечно, господин. Разве что для тех, на кого и смотрят-то слишком редко, чтобы упускать малейший шанс привлечь к себе внимание окружающих. Вы, мой добрый господин, не из их числа.

Вепперс хохотнул.

— О, Вепперс, — сказала Джессере хитро, — и всем ли своим слугам вы позволяете так услаждать свой слух?

— Не всем, — ответил Вепперс, — я стараюсь пресекать их лесть. Но шила в мешке не утаишь!

Джессере вежливо засмеялась.

— Твое счастье, Джаскен, что он не проткнул тебя насквозь, — сказала она, округлив глаза в притворном ужасе, и коснулась руки мужа. — Саппи, ты ведь когда-то состязался с Джойлером в каком-то виде спорта. Еще в школьные годы, помнишь? И он почти придушил его, разве не так, дорогой?

— Ха! Он попытался, — сказал Сапультриде, но палец его бессознательно скользнул под воротник рубашки.

— Рант! — Внимание Вепперса переключилось на новоприбывшего. — Ты, высохший старый сморчок! Плут ты эдакий, тебя еще не засадили в тюрьму? Кого же тебе удалось подкупить в Комиссии?

— Никого, кого не мог бы подкупить ты, Вепперс.

— А Хильфе, он по-прежнему в самом соку?

— Сдулся, Джойлер. Увы, — ответила женщина, выглядевшая значительно моложе своего мужа — она словно законсервировалась в среднем возрасте. Презрительно наморщив нос, она продолжила: — Да полно тебе. Думаешь, ты все еще способен лучше всех унюхать, когда запахнет жареным?

— Лучше всех, — гордо подтвердил он.

— М-да, я уверена... Как бы там ни было, добро пожаловать назад в приличное общество.

Она протянула ему руку, ожидая, что он ее поцелует.

— Ты больше так не пропадай. Чем прикажешь развлекаться в твое отсутствие? И у кого?

— Ты ему скажи, скажи, что он слишком много времени проводит в бизнес-поездках, — подхватила Джессере, склонившись к ним.

— Да-да, единственная моя цель — видеть, что вам есть чем развлечься, — ответил Вепперс. — А, Пешль! Потом поговорим, ладно?

— Всенепременно, Джойлер.

Джаскен приложил палец к уху.

— Суда готовы, господин.

— Уже? Отлично.

Он осмотрел собравшихся на палубе прогулочного катера и хлопнул в ладоши, оборвав большую часть разговоров.

— Пора развлечься, не так ли?

Он воздел руки над головой и хлопнул в ладоши снова, уже громче.

— Слушайте! — возгласил он. — Слушайте все! — Это уже привлекло внимание тех, кто плыл на двух соседних катерах. — Внимание! Прошу внимания! Делайте ставки, болейте за своих любимцев! Игра начинается!

Все оживились.

Он занял свое место — его кресло, конечно, возвышалось над остальными, но не слишком заметно — на палубе небольшого суденышка.

Астиль, дворецкий Вепперса, исполнял приказания хозяина, в то время как другие слуги подплывали то к одному катеру, то к другому, доставляя напитки и увозя пустые бокалы. Над головами рассевшихся по палубам ВИПов полоскались по ветру заслонявшие их от солнца тенты. На некотором расстоянии от катеров, за размеченными пунктирной линией деревьев пастбищами, аккуратными, но скученными садами, где выращивались фрукты и овощи для стола, и более строгими декоративными садами самой усадьбы, виднелись усаженные декоративными зубцами башенки главного дома поместья Эсперсиум.

Над сетью сложно сообщавшихся озер, прудов и каналов носились редкие птицы.

Выстроенный в форме тора огромный дом — Эсперсиум — располагался почти точно в центре усадьбы с тем же названием. Поместье Эсперсиум, без сомнения, было крупнейшим в мире. Будь поместье государством, оно бы располагалось на сорок четвертом месте по площади из шестидесяти пяти государств, условное разделение на которые все еще представляло определенную административную ценность на объединенной планете Сичульт. Оно располагалось в центре — и само в определенном, отнюдь не символическом смысле было центром — состояния Вепперса.

Семья, из которой происходил Вепперс, сколотила начальный капитал на компьютерных играх и реалити-шоу, а затем приумножила его с помощью все более сложных и притягательных симуляторов, игрушек, сценарных постановок и ролевок Виртуальной Реальности, а также и всех иных игр любого рода и уровня сложности: от демоверсий на умной бумаге оберток горячих обедов до тех, в которые можно было играть на приставках размером с наручные часы или ювелирные украшения, и, далее, игр, требовавших от участника, по его выбору, окунуться с головой в полужидкую процессорную слизь или отважиться на более простой, но и более радикальный, поступок — перейти на новый уровень софта и железа, пересоздать содержимое биологического мозга в вычислительном субстрате.

Тщательно закамуфлированные фрагменты исходного кода игр выполняли особые функции, обеспечивая через эти же промежуточные массивы серверов, процессорные ядра и субстраты положительную обратную связь со средоточием всей власти в игровом мире, каким являлось поместье Эсперсиум. Из своего дома Вепперс мог управлять целыми мирами и планетными системами, карая или награждая их в зависимости от того, насколько рьяно преследовали пиратов местные правоохранительные органы; открывать и закрывать миллиардам пользователей доступ к последним обновлениям, прошивкам, настройкам и бонусным программам. Здесь также накапливалась статистика поведения и предпочтений игроков как в самой игре, так и вообще в межпланетной сети, которую корпорация «Веприн» впоследствии анализировала и либо использовала в своих маркетинговых программах, либо продавала заинтересованным в ней покупателям — представителям государственного аппарата или деятелям бизнеса, а иногда и тем, и другим.

Надо сказать, что столь пристальный контроль уже давно не осуществляли, поскольку он требовал слишком больших усилий, и дом потерял ранее отведенную ему роль центра обновлений всех версий всех игр, выпущенных корпорацией — теперь обслуживанием таких запросов занимались центры обработки данных, вынесенные на спутники, да и нанятых для этой работы техноманьяков Вепперс перевез в другое место, — и все же дом по-прежнему был не просто красивым, богатым и уютным жилищем в сельской местности, но чем-то гораздо большим.

Распуганные перемещениями катеров по водным путям птицы кружились в небесах и недовольно кричали.

Несколько катеров, построившись друг за другом, плавно скользили по сети водных артерий поместья. Над каналами высились узкие каменные башни — их насчитывалось несколько дюжин, — соединенные ажурными арками с контрфорсами и аркбутанами. У подножия каждой из башен водные пути расширялись, обтекая ее и позволяя катерам — как по отдельности, так и в составе миниатюрного флота — изменить курс и переместиться в другой бассейн сети. С полдюжины более широких башен были оборудованы лифтами и посадочными платформами, чтобы участники соревнований и гости могли перейти с одного катера на другой или спуститься на берег. Ширина самих виадуков не превосходила пары метров, а каменные стены были лишены боковых проходов, чтобы не ухудшались углы обзора.

В двадцати метрах под местами для зрителей дюжина миниатюрных военных кораблей выходила на стартовые позиции, предписанные им сценаристами сражения.

Корабли действительно были миниатюрными (каждый не больше каноэ для перевозки одного человека), но при этом точными копиями величественных, обшитых листами брони и оснащенных крупнокалиберными пушками, судов той эпохи, когда парусные корабли правили морями Сичульта. Команда каждого корабля состояла всего из одного человека. Он приводил судно в движение своей мышечной энергией, то есть крутил педали, а те вращали единственный винт на корме. Тонкую коррекцию курса позволял провести закрепленный в кронштейне возле талии этого человека румпель. Три или четыре огневые турели наводились вручную, на каждой из них имелась пара-тройка орудий.

Там, где у настоящих кораблей располагался мостик, у этих минисудов были прорезаны щели, совсем как в забрале древнего шлема эпохи, когда врагов рубили мечами, пронзали копьями и осыпали стрелами. Выглядывая через них, человек внутри корабля мог оценивать окружающую обстановку. Нацеливая орудия, единственный член экипажа был вправе полагаться лишь на глазомер, догадки и опыт. Он перемещал турели и выдвигал пушки миниатюрного военного корабля, используя сложный набор рычагов и колес, занимавший почти все пространство его тесного командного отсека. Каждый корабль был снабжен также набором торпед и системой световой сигнализации — аналогом семафоров и прожекторов настоящего военного судна. С его помощью миниатюрные суда вели переговоры, обменивались информацией и заключали временные тактические союзы.

На мачтах появились вымпелы, указывая зрителям, кто командует кораблями. Вепперс хвастался, что его пилоты куда искуснее простых жокеев. С тех пор, как ему впервые пришло в голову организовать подобные соревнования, Вепперс неоднократно пилотировал такие корабли сам. Иногда он устраивал потешные битвы для себя и своих столь же богатых и азартных приятелей, в которых принимали участие только любители. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что для этого нужны большие навыки, чем он успел бы развить в донельзя ограниченное свободное время.

Любительские версии военных миникораблей оснащались двигателями, что несколько облегчало жизнь пилотам, но до сих пор даже обучение простым маневрам, позволявшим участнику ускользнуть от коварного водоворота, избежать крушения на берегу канала и пройти мимо мели, оставалось дьявольски сложной задачей, не говоря уж о том, чтобы прицельно наводить пушки. А у тех кораблей, за которыми они наблюдали сейчас, и броня была прочнее, и орудия били дальше, чем у любительских.

Два корабля прошли в виду друг друга, каждый на своем конце длинного канала, соединявшего бассейны. Они были еще почти на стартовых позициях. Выйдя из зоны обоюдной видимости, корабли выдвинули и изготовили к выстрелам пушки, целясь в те точки, где, как полагал каждый из командиров, вскорости окажется противник; при этом они больше надеялись на удачу, чем полагались на строгий расчет. Пушки выстрелили. Выпущенные каждым кораблем снаряды бесполезно плюхнулись в каналы, приземлились на низеньких травянистых островных холмиках или упали в густых тростниковых зарослях, и ни один залп даже близко не достиг намеченной цели.

— Пустая трата боезапаса, — пробурчал Вепперс, наблюдавший этот обмен выстрелами в бинокль.

— А что, снаряды так дороги? — поинтересовалась Джессере.

— Нет-нет, — усмехнулся Вепперс, — я просто имел в виду, что пополнять боезапас им не разрешается.

— Они сами заряжают пушки? — спросил Фулью.

— Это делает автоматическая система, — ответил Вепперс.

Вообще-то орудия, установленные на кораблях, больше походили на гранатометы, чем на пушки. Если бы и боевой эквивалент снарядов тоже скопировали с положенным уменьшением масштаба, им бы и вовсе нечем было стрелять. Маленькие снаряды, которыми заряжались орудия, шипели и дымили, пролетая над водными путями, и выглядели не очень убедительно. Однако они способны были, разорвавшись, серьезно повредить судно условного противника: продырявить броню и воспламенить отсек управления, поразить корабль ниже ватерлинии и потопить его, вывести из строя орудийные турели и руль. Все зависело от точности попадания. Несколько пилотов уже погибли в таких потешных битвах — одни от случайных удачных выстрелов через смотровые щели, другие — захлебнулись, когда их подбитый ниже ватерлинии корабль переворачивался и шел ко дну, а люки открыть оказывалось невозможно, третьи — задохнулись в дыму или заживо сгорели, заблокированные в отсеках. Обычно, когда корабль тонул, пожар на борту прекращался, и пилот мог выжить: глубина каналов, прудов и самого крупного озера не превосходила полуметра, так что, даже когда корабль уже сидел на дне, а командный отсек захлестывало, пилот мог высунуться из него и поднять голову над водой. Иногда, впрочем, клапаны заклинивало или пилоты теряли сознание, поэтому без несчастных случаев не обходилось. Спасательные команды и водолазы всегда были наготове, но и они могли не все. Дважды корабли взлетали на воздух от единовременной детонации всех снарядов. Зрелище это гости нашли грозным и впечатляющим, хотя так получилось, что в одном случае обломки разрушенного судна упали достаточно далеко от места катастрофы, чтобы зрители перепугались.

Все пилоты числились у Вепперса в штате, у них были и другие, повседневные, обязанности в поместье. Им хорошо платили, особенно за победы. А риск получить серьезную травму и даже погибнуть, с которым приходилось считаться участникам, лишь раззадоривал болельщиков.

Сегодня в расписании стояла командная игра, в ней участвовало по два корабля с каждой стороны. Победительницей объявлялась команда, чьи суда сумели потопить четыре корабля противников. Прежде всего шестерка кораблей должна была определить позиции друг друга. Каждый корабль выходил из собственного плавучего ангара, дюжина которых окружала водное ристалище по периметру. Точки, в которых располагались ангары, случайным образом выбирали из нескольких дюжин возможных.

Глядя, как выходит корабль против корабля, флотилия против флотилии, как заряжаются и стреляют орудия, как поднимаются в воздух клубы дыма, а обломки обшивки отлетают от бортов кораблей, как вздымается вверх фонтан брызг после торпедного залпа, Вепперс признавался себе, что наслаждается не столько сражением, сколько собственной ролью. Он восседал, как бог, обозревая всю арену битвы и замечая недоступное взглядам пилотов.

Тем, кто сидел внутри миниатюрных военных кораблей, было тяжело что-то увидеть поверх берегов канала и вершин островков. Но с акведуков открывался превосходный обзор почти любой точки игрового поля. Было так восхитительно наблюдать, как корабли движутся по одному и тому же бассейну, но в разных направлениях, или смотреть, как поврежденное судно, командир которого только и мечтал дотянуть до безопасной гавани, внезапно попадает в расставленную другими кораблями засаду.

— Тебе бы стоило заставить пушки дымить, Вепперс, — обратился к нему Фулью. Они смотрели, как корабли продвигаются вниз по каналам, уходя со стартовых позиций. Суда шли на разных скоростях. Некоторые пилоты предпочитали вырваться вперед и первыми достичь тактически выгодного бассейна или перемычки между водными пространствами, а другие экономили силы и старались перемещаться незаметно для противников. Если позволяла география местности, пилот, который сам не поднимал большой волны, мог узнать многое о передвижении других кораблей, наблюдая за рисунком волн в боковых каналах, где они предположительно проходили. — Тебе не кажется, что это сделало бы сражение более реалистичным, а?

— Дым, — протянул Вепперс, поднося к глазам бинокль, — да, мы это проходили. Иногда я позволяю пушкам дымить, а пилотам — обзавестись дымовыми заслонками.

Он опустил бинокль и улыбнулся Фулью, зная, что этот человек наблюдает потешную битву впервые.

— Трудность в том, что при дымящихся пушках нам отсюда плохо видно.

Фулью поспешно закивал.

— Да-да, я не подумал об этом. Конечно.

— А разве не было бы чудесно, если бы островки соединялись красивыми маленькими мостиками? — поинтересовалась Ауэр.

Вепперс посмотрел на женщину.

— Красивыми маленькими мостиками?..

— Перекинутыми между островков, — повторила она. — Маленькие такие мостики, арочные. Ну, ты же знаешь. Так было бы симпатичнее.

— И не так реалистично, — отпарировал Вепперс, но усмешка его была нерешительной. — Да и потом, корабли бы на них натыкались, а снаряды от них рикошетировали бы. Есть особые пути с острова на остров, которыми может пользоваться кто-нибудь из обслуживающего персонала. Они на том же уровне, но в заболоченных местах.

— А, понятно. Да я просто подумала, ничего особенного.

Вепперс продолжал наблюдать за двумя своими судами. Они стартовали из точек, достаточно удаленных одна от другой, чтобы перемещения их выглядели несогласованными. Но двум пилотам втихую подсказывали, где находятся стартовые позиции остальных участников, что дало им заметное преимущество перед остальными командами. Вымпелы их были серебряным и синим: фамильные цвета Вепперса.

Одному из кораблей в скором времени предстояла стычка с кораблем Красной команды. Судно, управляемое пилотом Вепперса, шло вниз по каналу, его форштевень был нацелен точно в то место, где должен был появиться — и получить залп из турелей А и Б — другой корабль, шедший перекрестным курсом. Вепперс всегда предпочитал корабли с двумя турелями, нацеленными вперед, и одной, смотревшей назад, потому что так казалось, что суда все время изготовлены к атаке и бесстрашно рыщут в поисках приключений. В широкой надводной части корпуса такие суда имели девять слоев брони вместо восьми.

Это был первый серьезный бой во второй половине дня. Подбитый корабль качался из стороны в сторону, осыпаемый градом снарядов, с него сыпались обломки. Судно потеряло сигнальные огни, почти у ватерлинии посредине корпуса появились два зияющих отверстия.

Вепперс выслушал поздравления и приказал выставить всем по коктейлю.

Глянув на соседнюю, окруженную кольцом воды, башню с тремя отходившими в разные стороны виадуками, он увидел, как туда прибыли три катера, разделились и пошли каждый своей дорогой.

Вепперс ушел с головой в управление первым катером, отслеживая передвижения своих кораблей. Он контролировал его ход, нажимая на скрытые под ногами педали и оставаясь глухим к мольбам пассажиров, желавших понаблюдать за передвижениями кораблей, за или против которых сделали ставки они сами.

Раздался рев. Послышалось несколько воплей, явно женских. Еще два корабля встретились ниже по течению канала. Они подошли друг к другу значительно ближе, чем участники первого боя. Одно судно протаранило другое и выкинуло его на отмель, используя импульс своего движения. Теперь второй корабль оказался в ловушке, а первый безжалостно расстреливал его из своих орудий. Слои брони не выдерживали напора снарядов, ошметки их отлетали во все стороны и рикошетировали.

Командир выброшенного на берег корабля развернул все четыре турели — с парой пушек каждая — в сторону нападавшего судна и выстрелил. Залп пришелся в командный отсек второго корабля, примерно туда, где должны были находиться туловище, плечи и голова пилота. Вепперс присвистнул, не отводя бинокля от глаз.

— Эй, а его порядком потрепало! — воскликнул Рант.

— Бедняжка сидел прямо внутри! — вскричала Ауэр.

— Их кабины окружены слоем брони, — успокоил ее Вепперс. — У них есть противозенитные жилеты. Ну что тебе, Джаскен? — Начальник СБ подошел к хозяину. Усиливающие окулинзы Джаскена сверкали на солнце.

— В доме, господин, — тихо сказал Джаскен, мотнув головой в соответствующем направлении.

Вепперс нахмурился, теряясь в догадках, о чем тот вообще говорит.

Он поглядел вдаль, в сторону дома, увидел, как стреловидный черный летательный аппарат приземляется в центральном дворике, и навел туда бинокли как раз вовремя, чтобы разглядеть высадившихся из него инопланетян. Гости направились ко входу и скрылись под каменным козырьком. Он опустил бинокль.

— Мать вашу, — сказал он раздосадованно, — не нашли ж они другого времени!

— Мне сказать, чтобы они подождали? — прошептал Джаскен на ухо Вепперсу.

— Нет. Они привезли новости, и я хочу их услышать, каковы бы они ни были. Вызови Сульбазги. Пусть он тоже к ним выйдет.

Он посмотрел назад. Катер был куда ближе к задней башне, чем к передней. Пускай высадятся там, решил он и дал полный назад.

— Извините, дамы и господа, — объявил он, перекрикивая возмущенные и любопытные возгласы. — Дела не терпят отлагательств. Я должен уйти, но скоро вернусь, чтобы выслушать ваши поздравления. Эй, Сапультриде, ты за капитана.

— Разумный выбор! А фуражку ты мне дашь?

— Вы сумели определить, что это такое? — спросил Вепперс.

Он, Джаскен, доктор Сульбазги и джлюпианин, которого звали Сингре, стояли в экранированной комнате без окон глубоко в подвалах Эсперсиума. В этом помещении Вепперс проводил особо секретные совещания или очень трудные переговоры.

Обыкновенно молчаливый джлюпианин Сингре неожиданно заговорил — своим излюбленным колюче-скрипучим тоном. Голос звучал из серебристой подушки, на которой восседал инопланетник. Перевод осуществлялся автоматически.

— Я полагаю, что это внутримембранная культивируемая процессорная матрица полного спектра краниальных[101] состояний/сигналов/явлений, снабженная модулем передачи сигналов коллапс-сингулярного конденсата, неограниченного радиуса действия, изготовленная Вовлеченной цивилизацией Восьмого уровня (Игроками), предназначенная для постоянного использования представителем углеродной, точнее говоря, пангуманоидной, формы жизни с двусторонней симметрией телесной оболочки.

Вепперс воззрился на существо с двенадцатью конечностями. Три глаза на стебленожке уставились на него. Один глаз уполз куда-то вниз; джлюпианин сунул его в рот, очевидно затем, чтобы протереть и промыть, потом возвратил в вертикальное положение.

Инопланетник прилетел с тем, что было у девушки в голове. Эта штуковина могла быть, а могла и не быть нейросетевым кружевом. Сингре располагал оборудованием для анализов, позволявших ответить на этот вопрос со всей точностью, доступной джлюпианской технологии.

Если честно, за те несколько дней, что остатки устройства пробыли у джлюпиан, Вепперсу удалось счастливо выкинуть из головы все мысли о нем и о тех непредвиденных осложнениях, какие находка могла за собой повлечь. Джаскен пытался собрать дополнительные сведения об устройстве и разыскал несколько прецедентов, на основании которых эту фиговину можно было, поколебавшись, признать подделкой или, во всяком случае, убедить себя в том, что это не то, о чем они сперва подумали. Совсем не то. Кто бы ни поместил эту (непонятно как уцелевшую в печи) штуку в голову девки, инопланетянин или кто-нибудь еще.

Чужак протянул Сульбазги одну ярко-зеленую конечность. В ней был зажат маленький прозрачный цилиндрик, содержавший остатки устройства. Доктор посмотрел на Вепперса. Тот кивнул. Сульбазги сгреб мерцавший синевато-белым светом цилиндр.

— Дорогой мой Сингре, — сказал Вепперс, помолчав еще немного и изобразив вежливо-настороженную усмешку. — Я думаю, что понял каждое слово из вами сказанных. По отдельности. Я практически уверен, что понял их. Но, к сожалению, только по отдельности. Вместе они не имели для меня никакого смысла. О чем же вы говорите?

Джаскен энергично водил бровями, что-то подсказывая хозяину.

— Но я уже сказал, — начал маленький инопланетянин, — что это остатки внутримембранной культивируемой процессорной матрицы полного спектра...

— Да-да, — перебил его Вепперс, — слова по отдельности мне понятны. Что это?

— Позвольте, я объясню, — сказал Сульбазги. — Это нейросетевое кружево Культуры.

— На сей раз вы уверены? — спросил Джаскен, переводя взгляд с доктора на инопланетника.

— Очевидно, что эта вещь была изготовлена Вовлеченной цивилизацией Восьмого уровня (Игроками), — сообщил Сингре.

— Кто ее поместил туда? — спросил Вепперс. — Уж наверное, не врачи-клиницисты?

Сульбазги покачал головой.

— Определенно не они.

— Согласился, — сказал джлюпианин, — что нет.

— А кто тогда? Или что? У кого...

— Никто иной, о ком мы еще могли бы не знать, — сказал Сульбазги.

— Изготовлена Вовлеченной цивилизацией Восьмого уровня (Игроками), абсолютно точно, — сказал Сингре. — Вероятность изготовления ее Вовлеченной цивилизацией Восьмого уровня (Игроком), именуемой «Культура», при учете всех факторов составляет сто сорок три сто сорок четвертых.

— Иными словами, это почти наверняка, — сказал доктор, — как я и заподозрил с самого начала. Это Культура.

— Лишь с вероятностью сто сорок три сто сорок четвертых, — настойчиво повторил Сингре, — и, кроме того, устройство могло быть внедрено в любой момент, начиная с рождения субъекта и заканчивая временем, отстоящим приблизительно на два местных года от настоящего момента. Вероятно. И я имел дело только с фрагментами устройства. Тончайшие ресничкообразные волоконца все же были уничтожены в печи.

— И эта штука, — сказал Сульбазги, — наделена функцией единовременной передачи всех накопленных сигналов.

Сингре подскочил на своей серебристой подушке, что у джлюпиан соответствовало кивку.

— Снабжена модулем передачи сигналов коллапс-сингулярного конденсата неограниченного радиуса действия с переключателем между парой состояний, — сказал он. — Этот модуль уже приводился в действие.

— Она отправила сигнал? — спросил Вепперс.

Не то чтобы он соображал медленней обычного, но какая-то его часть — спрятанная очень глубоко — просто отказывалась узнавать правду. У него возникло ощущение, обычно сопровождавшее особенно дурные вести.

— Она же не передала ее...

Баюкая тонкую, почти невесомую паутину кружева на ладони, он непроизвольно понизил голос и умолк.

— Личностный слепок, — сказал Джаскен, — да, она могла ретранслировать ее личностный слепок куда-то в другое место. В пределах досягаемости Культуры.

— Однако вероятность неправильного срабатывания вышеозначенного механизма составляет четыре сто сорок четвертых, в отдельных случаях и больше, — сообщил Сингре.

— И это на самом деле возможно? — спросил Вепперс, поочередно встретившись взглядом с каждым из троицы доверенных лиц. — Полный перенос сознания? Так, значит, это не просто городская легенда или пущенный чужаками вздорный слух.

Джаскен и Сульбазги поглядели на инопланетника. Тот некоторое время молча парил в воздухе на своей подушке, потом, внезапно нацелившись на каждого из сичультиан одним из трех глаз, как будто сообразил, что все ждут его реплики.

— Да, — решительно сказал он. — Ответ положительный. Подтверждение полное.

— А можно ли воскрешать мертвых, пользуясь переданным ментослепком? — спросил Вепперс.

На этот раз чужак отреагировал куда быстрее, но все же подождал, не возьмется ли отвечать кто-то другой.

— Да. И также весьма вероятно, что в месте, где был принят сигнал, доступен широкий выбор совместимых физических оболочек и сред обработки информации.

Вепперс на минутку сел, но вскоре поднялся.

— Понятно, — сказал он, помолчав, и бросил нейросетевое кружево на стеклянную крышку стоявшего поблизости стола, чтобы послушать, какой звук оно издаст при падении.

Оно падало медленнее, чем он ожидал, и опустилось на стол совершенно беззвучно.

Когда он вернулся досмотреть морское сражение, Сапультриде встретил его разочарованным возгласом:

— Нам не повезло, Вепперс! Оба твоих корабля пошли ко дну!

ДВЕНАДЦАТЬ

— Знакомьтесь, — сказала Сенсия, — Ледедже Юбрек — Чжанчэн Калльер-Фальписе Барчен-дра дрен-Скойне.

— Можно просто Калльер-Фальписе, — сказал висевший перед ними дрон, исполнив нечто вроде кивка или поклона. — Хотя обычно я откликаюсь даже на Калля или КФ.

Машина парила в воздухе на уровне ее лица. Она оказалась достаточно велика, чтобы с удобством разместиться на обеих протянутых вперед ладонях. Корпус дрона был кремового оттенка. Гладкое блестящее устройство уместно смотрелось бы посреди какой-нибудь кухни, нафаршированной по последнему слову техники. Встретив его там, она бы даже не удивилась, но просто задумалась бы на мгновение, для чего эта штука может пригодиться. Дрона окружало обширное гало, отливавшее желтым, синим или зеленым в зависимости от угла, под которым Ледедже его разглядывала. Наверное, это и было его аура-поле: игра его оттенков заменяла дронам выражение лица и язык тела. Так они проявляли свои эмоции.

Она кивнула.

— Рада встрече, — сказала она. — Так, значит, вы будете моим эскадроном.

Калльер-Фальписе метнулся назад, словно получив чувствительный удар.

— Полноте, госпожа Юбрек, бросьте! Это звучит довольно оскорбительно, знаете ли. Я стану сопровождать вас прежде всего для защиты и опеки, ну и просто как попутчик.

— Но я... — начала она, но тут ее перебил стоявший рядом молодой человек.

— Малышка Лед, — сказал он, — я так огорчен, что не могу проводить тебя, но мне действительно пора. Позволь...

Он взял ее руку и поцеловал, затем, огорченно постучав себя по голове и расплывшись в улыбке, взял ее лицо в свои руки и осыпал поцелуями.

Его звали Шокас. Хотя он и проявил себя как энергичный, внимательный и чувственный любовник, но отказался пробыть с ней до последней минуты на борту корабля. Он сказал, что этим утром у него куча неотложных дел, но тем не менее вызвался проводить ее на Палубу, как она ни протестовала.

— Ммм, — протянула она, пока он целовал ее, и мягко отвела его руки от лица. — Шокас, мне тоже было приятно, хоть я и не рассчитываю увидеть тебя снова.

— Тсс! — сказал молодой человек, приложив палец к губам и прижав руку к груди. Он полуприкрыл глаза и покачал головой. — Жаль, но мне надо идти.

Он отстранился, но продолжал держать ее руку в своей.

— Чудесная девушка, — заявил он, подмигнув остальным. — Непревзойденная девушка.

Глубоко вздохнув, молодой человек повернулся и почти бегом устремился к транспортной капсуле.

Одним провожающим меньше. Она и не думала, что соберется так много народу. Джоличчи тоже пришел проститься. Он стоял и с усмешкой глядел на нее.

Она была на Средней палубе всесистемника, у широкого портала пусковой башни, вздымавшейся на добрых пятьдесят метров. Перед ней висела громада скоростного сторожевика Обычный в употреблении, но неудовлетворительный этимологически. Корпус сторожевого корабля весь был точно иголками истыкан и достигал в длину трехсот метров, но при этом везде оставался сравнительно узким. Теперь старинный военный корабль перепрофилировали под более мирные задачи. Как правило, он занимался развозкой людей со всей Галактики в места, не охваченные сетью повседневных маршрутов Культуры.

Ей сказали, что кораблю пятнадцать веков, но выглядел он почти новым и — в ее глазах — по-прежнему больше всего напоминал завалившийся набок небоскреб. Задняя часть корпуса, составлявшая три пятых общей длины, имела форму огромного бледно-розового цилиндра, кое-где перечеркнутого коричневыми полосами. Это, по всей видимости, были зоны двигателей. На следующем важном участке разместилась большая часть сенсорных систем. Когда корабль этот еще принадлежал к высокоскоростным наступательным судам класса «Психопат», в передней, конусообразной, части корпуса располагались орудия, но теперь она была пуста. Командный мостик, тонкой лентой протянувшийся по центральной оси судна от двигателя к системному отсеку, с трудом мог вместить тридцать человек, но для одного был вполне просторен. Оттуда выдвинулась двадцатиметровая дорожка. Импровизированные сходни бесшумно скользнули к порталу и плавно соприкоснулись с полом Палубы.

Аватаром корабля выступал другой дрон, чуть крупнее Калльера-Фальписе. Он выглядел крепче сбитым, если это сравнение было уместно.

— Мы можем?.. — начала она.

— Конечно. — Дрон подлетел ближе и ухватил силовым полем два маленьких чемодана с одеждой, туалетными принадлежностями и всякой мелочевкой, поданные девушке Сенсией.

— Прощай, Ледедже, — сказала Сенсия.

Ледедже улыбнулась и поблагодарила аватара. Потом крепко обняла Джоличчи, не забыв попрощаться с ним и более учтиво.

Она направилась к кораблю.

— Фух, еле успел, — сказал чей-то голос позади Ледедже. — Позвольте мне тоже пожелать вам bon voyage[102].

Она обернулась и увидела, как из дверей транспортного узла выходит Демейзен.

На губах аватара играла тонкая усмешка. Он выглядел не таким изможденным и потрепанным, как прошлым вечером, когда Ледедже впервые виделась с ним.

Красный драгоценный камень в заколке, перехватывавшей его воротничок, ослепительно сверкал на свету.

Сенсия посмотрела на него.

— Я думала, вы уже улетели.

— Так и было, любезная хозяюшка. Я сейчас на расстоянии восьмидесяти светолет или около того и продолжаю удаляться от вас на скорости лишь немногим меньшей, нежели ваша собственная. Впрочем, я все еще наблюдаю за происходящим на борту в режиме реального времени, насколько это позволяет человеческая личина, для которой, увы, характерно досадное тугодумие. Полагаю, что вам все только что сообщенное мной совсем не внове.

— Ты оставляешь свою марионетку здесь? — спросил Джоличчи.

— Угу, — ответил Демейзен. — Мне пришло в голову, что сейчас как раз подвернулся удобный случай вернуть трахнутого на всю голову дикаря в его родные джунгли.

— До меня дошли некоторые слухи о том, как вы обращались с этим человеком, уважаемый корабль, — сказала Сенсия, — и не скрою, что я была ими не просто разочарована, но возмущена и обеспокоена.

Ледедже посмотрела на аватара всесистемника. Сейчас невысокая женщина с траченными сединой светлыми волосами выглядела слабой и хрупкой. Но в ее глазах сверкала сталь. Ледедже порадовалась, что взгляд Сенсии адресован другому.

Демейзен полуобернулся к Сенсии.

— Но все это только на борту, моя дорогая. Он дал мне разрешения вытворять с телом все, чего я захочу, скрепил их собственноручными подписями. Хочу особо подчеркнуть, что расписывался он кровью. А что я должен был использовать — машинное масло?

Он с интересом глянул на Джоличчи.

— Эй, ребята, у нас тут есть машинное масло? Не думаю, что оно нам нужно, хм?

— У нас его хоть залейся, — ответил Джоличчи.

— Попрощайтесь с нашей гостьей и верните тело хозяину, иначе я сделаю это за вас, — сказала Сенсия ровным тоном.

— Это было бы крайне невежливо с вашей стороны, — возмущенно заметил Демейзен.

— Думается, такое пятно я бы со своей репутации вывела, — холодно ответила аватар всесистемника.

Живой труп, стоявший напротив, закатил глаза, повернулся к Ледедже и расплылся в улыбке.

— Желаю вам всего самого лучшего, госпожа Юбрек, — сказал он. — Надеюсь, что я не слишком всполошил и перепугал вас вчера ночью. Поймите, с моей стороны это был только розыгрыш. Да, у меня скверный характер, подчас я могу отколоть неаппетитно пахнущие шуточки. Трудно сказать наперед, когда это случится. Извините меня, пожалуйста. Если же извинений вы не примете или они вам не нужны... что ж, я дам вам полезный совет: не забывайте вовремя сохраняться в своих будущих воплощениях, и все будет спок. Пока. Возможно, мы еще свидимся. А пока пока.

Он низко поклонился. Когда же он выпрямился, Ледедже заметила в его облике и взгляде что-то новое, незнакомое. Он поморгал, осмотрелся кругом, потом тупо уставился на девушку; перевел взгляд на остальных.

— Что это? — спросил он.

Он смотрел на висевший перед ними корабль.

— Где это? Это тот корабль, с которым я...

— Демейзен? — позвал Джоличчи, подойдя вплотную к этому человеку.

Тот поглядел на себя, ощупал шею, потянул за складки обвисшей кожи под подбородком.

— Я так похудел... — пробормотал он и покосился на Джоличчи.

— Что случилось?

Теперь на Сенсию и Ледедже.

— Уже все? Я побывал аватаром?

Сенсия успокаивающе улыбнулась и взяла его за руку.

— Да, думаю, что побывали.

Она мягко, но настойчиво повлекла его к дверям транспортного узла. Прежде чем скрыться из виду, она изловчилась обернуться и помахать на прощание Джоличчи с Ледедже.

— Но я ничего не помню...

— Правда? Как жалко. Может быть, вам удастся вспомнить.

— Но я так не хотел! Мне нужны были все воспоминания! Чтобы мне было о чем потом вспомнить!

— Что ж, я...

Сенсия и молодой человек скрылись в капсуле.

Ледедже кивнула Джоличчи, с лица которого давно сползла улыбка, и зашагала по ровным и твердым, как гранит, сходням к ожидавшему ее кораблю. За ней последовали корабельный дрон и эскадрон, державшийся на некотором расстоянии, так что кремовое пятно можно было заметить только боковым зрением.

Скоростной сторожевик Обычный в употреблении, но неудовлетворительный этимологически оторвался от причальных платформ всесистемника Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях и заскользил меж переплетенных на манер птичьего гнезда полей, замедлявших его до скорости, обычной для судов такого класса. Ледедже привыкла, что боевые летательные аппараты перемещаются куда быстрее пассажирских, а моторные катера — движутся стремительнее лайнеров, поэтому она почувствовала себя немного не в своей тарелке.

— Это все масштаб, — сказал плотный коробкообразный корабельный дрон, вместе с Калльером-Фальписе паривший перед нею посредине гостиной. Она стояла там, глядя на обзорные экраны, где серебристая точка, которой теперь представлялся всесистемник, исчезает вдали. Точка и звездный вихрь, на который она проецировалась, словно бы поворачивались на экране: это значило, что Обычный в употреблении, но неудовлетворительный этимологически начинает долгое путешествие к окраинной приверхушечной зоне галактического рукава 1-1 и Рупринскому скоплению. — Для корабельных двигателей масштабирование приносит некоторые преимущества.

— Чем больше, тем лучше, — подтвердил Калльер-Фальписе. Серебристая точка и звездный водоворот все ускорялись в своем движении по картинке, пока скоростной сторожевик вращался вокруг своей оси, готовясь устремиться в направлении, отстоявшем на три четверти окружности от исходного курса всесистемника.

— Позвольте мне показать вашу каюту, — сказал корабельный дрон.

Они легли на курс к Сичульту. Путешествие обещало занять около девяноста дней.

Каюта Ледедже оказалась просторной — вчетверо больше привычной девушке — и красивой, хотя и несколько минималистично обставленной. Вепперс презирал минимализм, считая его достоянием бедняков и людей, начисто лишенных воображения.

Ванная не уступала размерами основному помещению. Там имелась прозрачная сфера, которой, как заподозрила Ледедже, следовало отдавать подробные инструкции.

Калльер-Фальписе следовал за девушкой и корабельным дроном. Он ни разу не отстал, но и не приближался больше, чем на метр. Изучая каюту, она все время видела, как эскадрон трепыхается на краю поля зрения. Когда корабельный дрон улетел, девушка повернулась и встала лицом к лицу с эскадроном.

— Думаю, мне надо немного поспать, — сообщила она.

— Позвольте, — сказала кремовая машина, и постель — устроенная так же, как та, на которой она спала эти дни, то есть наполненная невероятно мягкими и белыми, как чистейший снег, умными перьями, — разметалась и стала похожа на застывшую в центре каюты снежную бурю. Девушка вспомнила, как эта вещь называется: пух-кровать.

— Спасибо, — сказала она, — вам нет нужды оставаться здесь.

— А вы уверены? — поинтересовалась маленькая машина. — Я хочу сказать, что на борту корабля мы, разумеется, в полной безопасности, но ведь стоит нам прибыть куда-то в другое место, как мне придется непрестанно оценивать обстановку в поисках возможной угрозы, особенно во время вашего сна. В противном случае мои действия нельзя будет охарактеризовать лишь как преступную халатность. Думаю, что для нас обоих будет лучше, если вы прямо сейчас начнете приучать себя к моему обществу, разве нет?

— Нет, — ответила девушка, — я намерена блюсти свою частную жизнь.

— Ладно.

Машина покачалась в воздухе, ее аура-поле приобрело голубовато-серый оттенок.

— Как я сказал, пока мы на борту корабля... Извините.

Дверь затворилась за дроном.

— Насколько мне известно, кхм — общепринятый способ нарушить тишину. Так что: кхм, блядь, кхм!

Она вскинулась, озираясь кругом. В двух метрах от постели, почти в центре каюты, стояло кресло, а в кресле сидел, скрестив ноги, мужчина, которого она сразу же узнала. Он был одет в те же темные одежды, что обычно носил Демейзен, и выглядел почти как тот изможденный полутруп, с которым она распрощалась несколько часов назад. Почти так же. Пожалуй, его можно было назвать более здоровой, крепкой, чуть пополневшей версией того человека.

Она бездумно моргала. Увиденное не укладывалось у нее в голове.

Она села, обратив внимание, как расступаются перед ее телом, образуя нечто вроде сиденья, перья пух-кровати, и порадовалась, что от прошлой жизни у нее осталась привычка спать в ночной рубашке.

Теперь она уже не так радовалась тому, как сумела отделаться от эскадрона.

Демейзен воздел длинный палец.

— Погодите секундочку. Для вас это может быть полезно.

Где-то на нижней границе ее поля зрения появилось слово СИМУЛЯЦИЯ. На сей раз оно было написано на марейне и подсвечено красным.

— Что, черт побери, происходит? — спросила она, подтянув колени к подбородку.

На миг у нее появилось леденящее душу впечатление, что ее отбросило на десять лет назад, в спальню городского дома в Убруатере.

— Дело в том, что на самом деле я не здесь, — сообщил Демейзен, подмигивая ей. — вы меня не видите. Ясно?

Он усмехнулся, раскинул руки в стороны и осмотрел каюту.

— Вы себе хоть представляете, насколько это для меня необычно?

Он оперся локтями о колени, утвердив подбородок на скрещенных пальцах. Они были слишком длинные. Суставных сочленений тоже было чересчур много, так что пальцы походили скорее на прутья клетки.

— Этот бедный старичина-практикант думает, что все еще достоин титула крутого военного корабля, пусть даже большую часть его боевых систем сняли, а остальные перепрограммировали. Он уверен, что шансов кому-нибудь поболтать с его пассажиркой в чате не больше, чем ему самому — ну, не знаю, на риф наткнуться, что ли.

— Вы это о чем? — спросила она.

Она осмотрелась. Слово СИМУЛЯЦИЯ преследовало ее, как назойливый субтитр.

Демейзен, казалось, что-то прикидывал в уме.

— Да нет, не совсем так... Свалиться на поверхность астероида — вот более правильное сравнение. Как бы там ни было, рад снова вас видеть. Готов побиться об заклад, что вы и не ждали меня снова увидеть так скоро.

— Вообще никогда.

— Да ну. А еще я готов побиться об заклад, что вы ломаете голову, зачем я появился.

Он вытянул палец в ее сторону.

Она смотрела на него.

— А вы можете убрать эту...

Он щелкнул пальцами. Звук получился неожиданно громкий и резкий. Она подскочила.

— Вот, — сказал он.

Слово СИМУЛЯЦИЯ пропало.

— Спасибо. Зачем вы здесь, если только не попали сюда случайно?

— Чтобы сделать вам предложение.

— Какого рода? Стать вашим новым аватаром, чтобы вы со мной поигрались и выбросили?

Он скорчил гримасу.

— Ай, да я просто хотел подразнить Джоличчи. Вы же видели, что сталось с тем пареньком, в котором я... поселился. Я же его освободил прямо у вас на глазах. С ним все в порядке. Я даже вылечил его пальцы и все остальное тоже пофиксил. Вы разве не заметили утром, что он здоров?

Она не заметила.

— Впрочем, он же добровольно на все это пошел. Я же не захватывал его тело, в конце концов. Он что-нибудь говорил? Ну, когда я вышел из его тела? Я даже не позаботился оставить на борту свою копию в роли наблюдателя — и ничего не сказал САМВАФ, так что, по правде говоря, я понятия не имею, что там случилось. Он что-то сказал? Сделал какие-то официальные заявления?

— Нет. Он ничего не помнит. Он даже не поверил, что побывал аватаром. Думаю, в глубине души он надеется, что это ему еще предстоит.

Демейзен зажестикулировал.

— Ну видите!

— Что? Это ни хрена не доказывает.

— Доказывает. Если бы я на самом деле был таким подлецом, я бы позаботился оставить бедному дурачку полный котелок ложных воспоминаний, в точности совпадающих со всей этой чухней, которую он себе навыдумывал еще раньше, дроча на Контакт. — Он замахал одной рукой так быстро, что слишком длинные пальцы слились в марево. — Неважно. У нас с вами есть о чем поговорить. Вам положительно стоит выслушать мое предложение.

Она изогнула бровь.

— Правда?

Он улыбнулся. Это была первая улыбка, которую она увидела на его губах. По крайней мере, это смахивало на улыбку.

— Достойная попытка изобразить пренебрежительное равнодушие, — констатировал он. — Да, стоит.

— Ладно, валяйте.

— Полетели со мной. Не обязательно прямо сейчас, но полетели.

— Куда же?

— На Сичульт. Домой.

— Я уже лечу туда.

— Да-да, но очень медленно, да еще и с эскадроном на буксире. Кстати, они тут собираются вас еще подзадержать.

— Каким же способом?

— Они скажут вам, что сумели разыскать корабль, который снял с вас полный образ: Я так считаю, это я. Они, похоже, и в самом деле обнаружили его, так что это не ложь в строгом смысле слова. Они надеются, что вы загоритесь идеей вернуть себе старое тело или попросите, чтобы татуировки скопировали в нынешнее, или возжелаете перетащить из образа еще какую-то ерундовину. Все это неизбежно отнимает время, особенно если вы обречены ползти на этой развалине.

— Наверное, я так и сделаю, — сказала она.

У нее возникло странное, остро-болезненное чувство — в нем было понемножку и от потери, и от надежды. Разве не будет славно снова обрести себя, свое старое тело? Конечно, без инталий — может, она вообще никогда и не отважится их восстановить, по крайней мере до тех пор, пока не подберется к Вепперсу вплотную и не сделает все, что только в ее силах, чтобы убить его.

— Это не имеет значения, — сказал Демейзен, размашисто рассекая рукой воздух. — Я из кишок вылезу, но доставлю вас туда, куда вы и хотите попасть, и притом намного быстрее. Заметьте, что эта рухлядь довезет вас домой только за девяносто дней, а у вас на хвосте все время будет эскадрон.

— В то время как...

Он подался вперед, опершись на скрещенные ноги, и неожиданно серьезным тоном сказал:

— В то время как если вы полетите со мной, я доставлю вас туда за двадцать девять дней, и ни один попутчик не будет досаждать вам своими идиотскими фокусами.

— Без эскадрона?

— Без.

— А вы не будете надо мной издеваться? Я имела в виду, так же, как вы издевались над этим бедным человеком, и принимая во внимание те издевательства, о которых я забуду.

Он нахмурился.

— Вам это все не идет из головы? Конечно, не буду. Я клянусь.

Поразмыслив, она спросила:

— Вы поможете мне убить Вепперса?

Он откинул назад голову и оглушительно захохотал. Управляющая программа симуляции, должно быть, немало попотела над тем, чтобы заставить его смех эхом раскатиться по каюте.

— Если только, лапочка! Я позволю вам совершить покушение на него, если только вы при этом не втянете Культуру в дипломатический скандал, — сказал он, отсмеявшись и покачав головой в знак отрицания.

— И вы ничем не поможете мне?

— Как это ничем? Я предлагаю доставить вас туда с экономией времени и без гребаного эскадрона на хвосте.

— Но вы не собираетесь помогать мне в том, что я задумала.

Он хлопнул себя по лбу.

— Чтоб мне пусто было, да чего ж вам еще надо?

Она пожала плечами.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне убить его.

Он на миг прикрыл глаза длиннопалой рукой.

— Ну, — сказал он с тяжелым вздохом, убрав руку и красноречиво глядя на нее, — вот тут-то и собака зарыта. Как бы мне ни хотелось предложить вам одного из моих собственных дронов, ножеракету, волшебные застежки для вашего жакета, зачарованный колышек и все, чего потребуете — разумеется, исключительно для нужд самообороны... я не могу, поскольку в маловероятном случае успеха вашей мусороуборочной миссии, а хотя бы и в том, если вы просто попытаетесь раздавить гадину, но провалите эту попытку — каковой сценарий развития событий, при всем уважении, в моих глазах куда более вероятен, — и они разнюхают, что за вами стояла Культура, мы моментально окажемся плохими парнями, и на головы наши говна выльется так много, что даже я вряд ли выплыву, а потому предпочту держаться от говнопада подальше; стоит отметить шутки ради, что возможность искупаться в нем представится мне уже не впервые. Возможно, впрочем, что мои всесторонне информированные начальники, наделенные невероятной интеллектуальной мощью, решатся отдать мне такой приказ. Но это же совсем другое дело, как вы понимаете.

— Тогда зачем вообще помогать мне?

Он ухмыльнулся.

— Для собственного развлечения. Чтобы увидеть, на что вы способны. Чтобы позлить САМВАФ, Джоличчи и самодовольных сановников Контакта, которым все недосуг основательно просраться. Да и потом, я и так летел в этом же направлении. — Он поднял обе брови или то, что ему их заменяло. — И не спрашивайте, почему. Не скажу.

— Откуда вы обо всем узнали?

— Вы были со мной на редкость откровенны в ту ночь, девочка моя. Остальное было... — он раскинул руки, — несложно. У меня хорошие связи. Я знаком с Разумами, которые на этом собаку съели. И не одну. В особенности на этом.

— Вы сотрудник Особых Обстоятельств.

Он протестующе махнул рукой.

— Технически ни один корабль и ни один Разум не служат в ОО. Не в том смысле, какой вы в это слово вкладываете, желая услышать что-то об организации иерархической, закоснелой в бюрократических традициях, единственным смыслом работы которой выступает сохранение себя. Все мы просто делаем то, что в наших силах. Каждый вносит лепту в обстоятельствах, с какими принужден сталкиваться, пытается использовать предоставленные ему специфические возможности, будучи крайне ограничен во времени принятия решений. Но... да.

То ли жалобный, то ли раздраженный вздох.

— Ладно. Я тут не могу задерживаться. Даже ваш дражайший извозчик вскоре заметит, что я подлетел слишком близко. Мне пора. А вы думайте, думайте над моим предложением. Оно в силе на следующие восемь часов, до полуночи по местному времени. А потом я и в самом деле растворюсь в бездонных просторах. Но знайте, что они собираются устроить вам приятную встречу с Я так считаю, это я или его представителем.

Он откинулся в кресле и покивал собственным мыслям.

— Семзаринская Метелка. Вот ключ: Семзаринская Метелка.

Он помахал ей одной рукой.

— А теперь спите.

Она внезапно проснулась и рывком села. Светильники отреагировали на ее движение и медленно разгорелись, отгоняя тьму. Все вокруг заполнил ровный шум отбывающего корабля. Потом он утих.

Она улеглась обратно. Маленькая послушная снежная буря сомкнулась вокруг нее.

Через несколько мгновений в каюте снова стало темно.

— Где состоится это свидание?

— Гм?

— Где пройдет эта встреча? — спросила она у Калльера-Фальписе. Они сидели в углу корабельной гостиной, в чем-то вроде огромного эркера. Перед ней на столе стоял то ли поздний завтрак, то ли ранний ужин. Легкий бриз принес запах океана. Она закатала рукава рубашки, подставляя руки теплому ветру. Вместо изогнутой стены сидящие могли любоваться видом голубовато-зеленого безоблачного неба и зеленоватого океана в барашках белопенных волн, разбивавшихся на бледно-голубом песке. Перспективу просторного пустынного пляжа замыкали лениво качавшиеся на ветру деревья. Даже пол под ее ногами отчасти был симулирован. Его сделали неровным и как бы занозистым, что усиливало иллюзию хоть и отполированных, но мало обработанных деревянных половиц на веранде виллы или санатория где-то в чудесном теплом местечке вдалеке от любых забот. Она доедала красиво разложенные на тарелке свежие, очень сладкие фрукты, которые так и не сумела опознать, и по-прежнему чувствовала себя вконец изголодавшейся.

— Это место расположено в области космоса под названием Семзаринская Метелка, — ответил маленький дрон таким тоном, словно эти дела ее совсем не касались: и впрямь, стоит ли забивать скучными подробностями прелестную маленькую головку... — Там, по нашей задумке, и состоится встреча.

— М-м.

Она глотнула воды и прополоскала ею рот.

Дрон, паривший над столом возле ее правой руки, казалось, о чем-то задумался.

— Вы... слышали о нем?

Она вытерла рот мягкой салфеткой, поглядела на имитацию пляжа и моря, потом перевела взгляд на маленького кремового дрона и усмехнулась.

— Не могли бы вы связаться с многоцелевым наступательным кораблем За пределами нормальных моральных ограничений?

— С кем?! Зачем?!

— Давайте же. Это срочно.

— Срочно — не вполне верное слово. Это грубо. Это подозрительно.

Коробкообразный корабельный дрон облетел возникшую перед ним с ухмылочкой на губах фигуру Демейзена и направился к Ледедже.

— Госпожа Юбрек, — сказал он ледяным тоном. — Не могу вам передать, как неосмотрительно, глупо и — будем откровенны — опасно ваше решение. Простите мою прямоту.

Он покосился на Демейзена.

— Думаю, что вы уже видели, как этот ... корабль обращается с ни в чем не повинными человеческими существами. Я, если честно, с трудом заставляю себя поверить, что вы отважились на столь рискованный и необдуманный шаг.

— Угу, — сказала Ледедже, покивав. — Вы знаете, я бы лучше оставила эти сумки у вас на борту.

Она указала на два маленьких чемоданчика, врученных девушке Сенсией. Они уже стояли на колесиках посреди гостиной.

Демейзен встал рядом с ней. Два дрона висели перед аватаром и девушкой.

Она повернулась к Демейзену.

— Вы не могли бы...

— О, разумеется.

— Госпожа Юбрек, — сказал Калльер-Фальписе, — я, конечно, последую за вами.

Было похоже, что он с трудом сдерживает себя.

— Конечно, — подтвердил корабельный дрон, перемещаясь в направлении Демейзена.

Тот задержался с ответом лишь на кратчайший миг.

— А? А, ну да. Разумеется, — сказал он, энергично кивая.

— О, вы согласны, чтобы я сопровождал госпожу Юбрек? — переспросил Калльер-Фальписе.

— У меня просто нет выбора, — серьезно ответил Демейзен.

— Вот именно.

Аура-поле маленькой машины озарилось розовым светом: это означало согласие. Дрон плавно повернулся к Ледедже.

— Итак, я полечу с вами. Естественно, со всем арсеналом, необходимым, чтобы верно служить вам и защищать...

— ... от себя самого, — закончил Демейзен с мимолетной усмешкой. Он слегка склонил голову и примирительно повел рукой перед дроном. Аура маленькой кремовой машины воссияла гневным светло-серым светом.

— Простите, если обидел, — сказал аватар.

— Тем не менее, — продолжал Калльер-Фальписе, — я остаюсь при своем уже озвученном мнении: ваше решение неосмотрительно, неблагоразумно, опасно и бесполезно. Молю вас, подумайте еще раз.

Ледедже улыбнулась и посмотрела на корабельного дрона.

— Спасибо за помощь, — сказала она и снова обернулась к Демейзену: — Если вы готовы, идем.

— Я приготовлю челнок, — заявил корабельный дрон.

Демейзен пренебрежительно махнул рукой.

— Мы совершим Перемещение.

— А вы уведомили госпожу Юбрек, что...

— ... в определенных обстоятельствах Перемещения могут быть опасны, — с тяжелым вздохом сказал Демейзен. — Да. Я зачитал ей права.

Поля Калльера-Фальписе стали морозно-серебристыми.

— Вы и не подумали поинтересоваться у меня, согласен ли я совершить Перемещение, коль скоро существует значительно менее опасный способ перенести нас с одного корабля на другой, и мы могли бы воспользоваться им немедленно.

Глаза Демейзена округлились.

— Ой, да что за печаль. Вы, маленький крутой оборонительно-наступательный дрон, должны оправдать свое название и можете воспользоваться челноком. А я возьму на себя Перемещение мешка костей, жидкостей и газов, который, грубо говоря, представляет собой наша прискорбно уязвимая, но на редкость бесстрашная панчеловеческая пассажирка.

— Увы, я вам не верю, — ответил маленький дрон. — Я совершу Перемещение вместе с вами и госпожой Юбрек. Если возможно, в одном и том же удерживающем поле.

— Ебать-копать, — сказал Демейзен, присвистнув. — Вот так сноб! Ну ладно. Подчинимся вашей воле.

Он ткнул пальцем в корабельного дрона.

— Эй, дедуля, а почему бы тебе не Переместиться? Это было бы проще. Одним махом их обоих...

— Я и так собирался Переместиться, — мрачно сказал корабельный дрон.

— Ну и правильно, — отозвался Демейзен усталым голосом. — Ну что? Вы тут раскланивайтесь друг перед другом как хотите, а я пошел. Мне тут как-то не по себе.

— Извините, — сказал маленький кремовый дрон, подлетая к Ледедже вплотную, и, выдвинув манипулятор, осторожно коснулся им живота девушки. — А вы уверены, что багаж вам без надобности?

Она была в тех же брючках и топике, которые носила не снимая с первого часа в этом теле.

— Уверена, — сказала она.

— Все готовы? — спросил корабельный дрон.

— Готов.

— Да.

— Только после вас, — обратился к Демейзену корабельный дрон.

— Увидимся, — сказал тот Ледедже. В следующее мгновение нечто вроде серебристого яйца сомкнулось вокруг него, поглотило и исчезло.

Еще мгновением позже Ледедже обнаружила, что смотрит на искаженное отражение собственного лица.

Корабельный дрон обеспокоенно поднял свои камеры к потолку, чтобы внимательнее рассмотреть оборонительно-наступательного дрона Калльера-Фальписе, болтавшегося там с того мгновения, как укрывшее было их с Ледедже Юбрек защитное поле пропало. Калльер-Фальписе пару раз стукнулся о потолок, отскочил, стукнулся еще раз и вяло поплыл вдоль стены, как наполовину сдувшийся воздушный шарик. Он что-то бормотал, но почти неслышно. Аура-поле маленькой машины напоминало гладь обширной лужи с расплывшимися по ней потеками мазута.

— Ш-ша-ш-шо-о-шум-м-шан-н-шинафф, шоловаловав, шувшувв... — прошамкал Калльер-Фальписе.

Корабельный дрон выдвинул эффектор и отвесил машине то, что у людей сошло бы за размашистую оплеуху. Калльер-Фальписе покачался под потолком и заскользил вниз. Его поле на миг резко полыхнуло оранжево-желтым, потом он, казалось, овладел собой и, встряхнувшись, быстро подлетел к корабельному дрону, чья аура была белой от гнева.

Живодер.

Если тебя это немного утешит, передал корабельный дрон, я даже не понял, как он провернул этот трюк. Он не то чтобы переместил тебя и сразу же вышвырнул обратно. Нет. Гребаный молокосос просто проскользнул между моих Полей Перемещения. Я понятия не имел, что такое вообще возможно. Если честно, я встревожен.

Ты засунул в девушку какие-нибудь жучки?

Они внутри и снаружи. Лучшие, что у меня были. Я просто дождался, пока...

Прямо над корпусом корабельного дрона полыхнула ослепительная серебристая вспышка. Затем Поле Перемещения с негромким звуком схлопнулось. Из воздуха посыпались крохотные устройства, размером не больше пылинки, тоньше самого тонкого волоска и легче пары песчинок. Корабельный дрон спешно включил удерживающее поле и поймал их.

Ага, передал он, вот и они.

Он подвигал манипулятор-полем туда-сюда, словно прикидывая, сколько они могут весить.

Угу, они все здесь, до последнего пикограмма.

Живодер, повторил второй дрон.

Попробуй связаться с ним. Никакого отклика.

Корабельный дрон подскочил в воздухе на четверть метра и медленно опустился обратно.

Ладно, будь что будет.

Два дрона запросили сводки с корабельных сенсоров и тут же увидели во всем великолепии боевой корабль длиной шестнадцать сотен метров, окутанный облаком силовых полей высокоскоростного двигателя, служившего ему для перемещения в дальнем космосе. Пространственный контур полей расчеперился абсолютно неуместными завитушками и загогулинками. На краткий миг многоцелевой наступательный корабль За пределами нормальных моральных ограничений проявился в реальном пространстве — в виде абсолютно черного, отражавшего любой свет яйца, — и тут же исчез опять, да так стремительно, что даже высокочувствительные сенсоры скоростного сторожевика бессильны были проследить, куда же он направился.

ТРИНАДЦАТЬ

Глубоко в толще льда без постоянного охлаждения не выжить — иначе сваришься.

Это утверждение справедливо по крайней мере для нормального человека или, говоря точнее, любого обычного существа, чья биохимия совместима лишь с узким диапазоном температур от замерзания до кипения. Во льду будь холоден — или сварись заживо. Альтернатива? Давление превратит тебя в жалкую кашицу даже быстрее, чем убьет температура.

Все относительно. Ниже точки замерзания или выше точки кипения чего и где? Как представитель пангуманоидного метавида, он привык соизмерять все данные с величинами для жидкой воды при стандартных давлении и температуре. Но чьи это были стандарты?

Здесь, в глубине водной планеты, под сотней километров теплой океанской толщи, ужасающее давление водяного столба превращало воду сперва в шугу, а затем и в лед. Не в обычный низкотемпературный лед. Нет, эта разновидность возникала лишь при высоких давлениях. Но все же это был именно лед. И чем дальше к ядру планеты, тем горячее и плотнее он становился, разогретый тем же давлением, какое заставило воду перейти из жидкой фазы в твердую.

И даже здесь лед не был вполне совершенен: в нем попадались примеси и структурные дефекты, зияния, щели — подчас размером с мономолекулярную нить. По ним между крепко прижатых одна к другой глыб льда могли проникать и другие жидкости.

Там была жизнь — существа, эволюционировавшие здесь или же специально сконструированные для такой среды.

Тонкие, как волосок, почти прозрачные, походившие на мембраны и ничем не напоминавшие обычных животных, они рыскали взад-вперед, вверх-вниз в ледовых прожилках, дырах, щелях, трещинах и проталинах, разыскивая пищу. Любые минералы и полезные вещества, какие содержал лед. Или — в случае хищников из глубин — атакуя этих неплотоядных животных.

Он — существо, которым он теперь стал — не родился и не развился здесь. То, чем он теперь был, на самом деле представляло собой симуляцию такого существа, модель организма, приспособившегося к жизни в толще льда, спрессованной огромным давлением в глубинах водной планеты. Всего лишь симуляцию. Он не был тем, чем казался.

Ему было все труднее и труднее вспомнить, а был ли он вообще хоть когда-то самим собой.

Ледяная сердцевина водной планеты была иллюзией. Не существовало ни самой планеты, ни звезды, вокруг которой она вращалась, ни галактики вокруг, — вообще ничто вокруг не было реальным, сколь далеко ни глянь. И сколь глубоко, впрочем, тоже. Внимательно вглядевшись во что угодно, он мог бы обнаружить точно такую же зернистую структуру, как и у объектов истинного мира. Мельчайшие структурные единицы обеих реальностей в конечном счете совпадали, будь то единицы времени или массы.

Для некоторых это означало, что и сама базовая Реальность в действительности нереальна — то есть не является окончательным, несимулированным источником бытия. В соответствии с этой концепцией все сущее тоже было симуляцией, запущенной в начале времен, а обитатели ее просто не замечали этого. И следовательно, все безукоризненно правдоподобные, точные в самых мелких деталях виртуальные миры, которыми их творцы так гордились, были ничем иным, как симуляциями внутри симуляции.

Впрочем, эту точку зрения небезосновательно почитали за сумасбродную чушь, глупую, ничем не подкрепленную, но злокачественную выдумку. Если вам надо выбить у людей почву из-под ног, для этого найдутся способы и получше, чем убеждать их, будто все вокруг — просто шутка, игра воображения, результат чьего-то хитроумного эксперимента, и ничто из сделанного или задуманного ими в действительности не имеет никакого значения.

Хитрость, как он полагал, состояла в следующем: не упускать из виду несомненную теоретическую возможность, в то же время ни на миг не позволяя себе отнестись серьезно к самой идее.

Размышляя обо всем этом, он скользил вместе с остальными вдоль многокилометровой трещины в ледовой толще. Высота ее составляла около километра. В человеческом восприятии она бы походила на исполинскую мульду, полость или рытвину, но впечатление это нельзя было, конечно, считать вполне достоверным.

Сами они больше всего напоминали потеки вязкого грязного масла меж ледовых слоев того, что он все еще (по неотвязной привычке) считал обычным миром, скалистой планеткой с ледовыми шапками на полюсах и горных пиках.

Он командовал маленьким, но грозным отрядом численностью примерно в тридцать бойцов. Все они были высококвалифицированными военными, вооруженными набором ядов, химической микровзрывчатки и растворителей. Солдаты и боевые роботы, чьи личины он носил в течение многих субъективных десятилетий конфликта, нещадно издевались бы над таким жалким снаряжением. Но здесь, в глубине, оно представляло нешуточную угрозу, а вот пехотинцы и мудреные военные машинки тут бы и доли секунды не продержались, расквашенные чудовищным давлением. Отряд отличался необычно высоким представительством офицеров — так, сам он был здесь в ранге майора (а на любое другое поле боя явился бы генералом). Но это обстоятельство лишь подчеркивало, какие надежды возлагают на их рейд.

Он ощущал присутствие каждого из тридцати бойцов физически — через градиенты концентрации веществ, порождавшие электрохимический сигнал внутри каждого из них и между всеми остальными. Вот справа капрал Бьозель протискивается и просачивается по каналу, выглядевшему шире прочих, не забывая выдать на орехи отстающим, а вот уходит влево и вверх закрученный след капитана Мевадже, ведущего четверку специалистов по растворителям через сложную серию трещин — настоящий трехмерный лабиринт. О ледотрясении первым доложил Бьозель, затем его донесение подтвердили следующие по цепочке бойцы. Сам Ватуэйль тоже ощутил его — мгновением позже.

Лед заскрипел и затрещал, полость, содержавшая большую часть Ватуэйля, дала усадку и стала заметно — примерно на полмиллиметра — теснее. Другая его часть, по счастью, расположилась выше, в более широкой полости, и теперь пыталась вытянуть оставшуюся долю через сужение к себе, наверх. Он отчаянно цеплялся и протискивался через узкое место, понемногу продвигаясь наружу, чтобы там продолжить медленный спуск в сердцевину.

...Все в порядке, сэр? — пришел вопрос лейтенанта Люске, следовавшего вторым по направлению к голове цепи.

...Да, лейтенант, передал он в ответ.

Ватуэйль почувствовал, как весь отряд замер, почти вмерз в лед, пережидая ударную волну, сотрясавшую все вокруг и между них. Такое замирание не могло принести никакой дальнейшей пользы, а лишь замедляло продвижение, если только боец не собирался проникнуть из более широкой области в сужение. Но случилось так, как случилось. Это было в природе всего живого — человеческой, животной, в природе всех разумных существ, если угодно.

Замерев, весь обратившись в слух, он ждал, надеялся и верил, сдерживая страх и прислушиваясь к происходящему, питая надежду остаться в живых и ужасаясь обманчивому ощущению сдвигов льда вокруг, страшась принять биохимический сигнал, который придет по цепи бойцов, как знамение чьей-то гибели — как знак того, что кто-то в этой живой цепочке был раздавлен сблизившимися стенками трещины, раздавлен в кашу, разъят на молекулы, пером химических процессов вычеркнут из действительности.

Но когда ледотрясение закончилось, оказалось, что все живы-здоровы. Они продолжали движение вперед, протискиваясь и просачиваясь все глубже в ледяное ядро водного мира. Он послал несколько электрохимических сигналов в окружающую среду, чтобы известить всех о благополучном исходе переделки. Но расслабляться было рано: они достигли уровня, где ожидалось присутствие стражников и сил обороны.

Он задумался, как лучше охарактеризовать нынешнее место своего пребывания. Оно не было частью основного военного симулятора или одной из каскада вложенных друг в друга симуляций. Это было нечто совсем особенное, сходное с прочими симами, но работающее отдельно и помимо них, на иной платформе.

Бьозель внезапно послал спешный сигнал по всей сети, от одного бойца к другому: ...Сэр, там что-то...

Ватуэйль скомандовал остановиться. Они постарались исполнить его приказ как можно организованней.

Он выждал еще мгновение и передал: Что там еще, капрал?

Впереди что-то движется, сэр...

Ватуэйль не двигался. Он ждал. Как и все.

Бьозель — опытный воин, он не дурак. Да и остальные — парни не промах.

Он всегда начеку. Лучше доверять его ощущениям. Пускай принюхается и прислушается, вглядится в поисках случайных сцинтилляций в окружавшую их во всех направлениях стеклянистую тьму.

С тех пор как подводная лодка выгрузила отряд в мутную шугу на дне океана, минуло несколько часов. Они мало что видели за это время. Если быть точным, здесь вообще не на что было смотреть. На глубину даже четверти клика под океанской гладью не проникало ни единого лучика солнечного света — что уж говорить о сотнях.

Лишь несколько случайных сполохов от космических лучей — и это было все. Да еще ледотрясение, от очага которого их отделял слой льда менее чем километровой толщины, возбудило слабую пьезоэлектрическую активность и породило пару-тройку вспышек. В целом же зрение — как бы в действительности ни выглядели его органы — здесь оказалось наименее полезным из доступных им чувств.

Ах-х... Сквозь тела бойцов пронесся стремительный химический сигнал — как будто дружный вздох облегчения. Бьозель передал: Простите, сэр... Я не хотел рисковать и переходить на прямую связь. Вражеский боец обнаружен и успешно нейтрализован.

Хорошая работа, Бьозель. Его личность установлена?

Вот, сэр...

Сложная смесь химических идентификаторов пронеслась через области градиента химического потенциала назад по цепи, к Ватуэйлю. Они захватили охранника. Существо, которое вряд ли заслуживало называться разумным — просто одиночная, высокочувствительная структура, затаившаяся в трещине меж ледовых глыб. Но Бьозель учуял ее раньше, чем она его. Следовательно, они все еще могли надеяться проникнуть незамеченными. Изучая данные химического анализа парализованного, умирающего существа, Ватуэйль не уловил никаких признаков того, что оно с кем-то успело связаться, прежде чем Бьозель пленил его и парализовал ядом.

Ватуэйль поделился наиболее существенными выводами с отрядом.

Наверняка впереди есть и другие, передал он. Бьозель... как выглядит наш путь с той точки, где ты сейчас находишься?

Отлично, сэр... Насколько я могу видеть... Никого... Никто не подслушивает... Никем не пахнет...

Хорошо, тогда мы перегруппируемся, ответил Ватуэйль и скомандовал: Остальные бойцы Первого подразделения и все Второе подразделение, следуйте за Бьозелем... Третьему и Четвертому — перемещаться с сохранением межгруппового расстояния и начать пробоотбор по мере спуска. У нас теперь есть химический профиль врага одного типа, и мы можем отследить их. Но следует ожидать, что появятся враги и других типов, незнакомые нам. Сконцентрируйтесь. Будьте предельно внимательны и осторожны.

Он ощутил, как расположение солдат в пространстве быстро меняется. Два подразделения перестроились и оттянулись к Бьозелю, оставшиеся перешли ближе к нему.

И тут началось ледотрясение. Без предупреждения. Со всех сторон раздались крики, сопровождаемые бешеным скрежетом движущегося льда и сполохами от замыкания временных пьезоэлектрических контактов между дефектами включения кристаллической структуры. Лед сомкнулся вокруг Ватуэйля, чувство удушья и ужас обуяли его на миг. Но только на миг. Он приказал себе игнорировать их — пропустить над собой и сквозь себя. Приготовиться к смерти, но не выказывать страха. Его выдернуло из полости, где он до того находился, и выдавило в более широкую рытвину внизу. Он почувствовал движения других членов отряда. Они были столь же беспорядочны. Контакт с тремя бойцами был потерян. Связующие их незримые нити расплелись, оборвались, бессильно повисли. Затем они снова замерли. Во всяком случае, те, кто не бился в агонии. Мгновение — и даже эти бойцы застыли в неподвижности. То ли умерли, то ли ввели себе авторелаксанты, то ли командиры метнули в них соответствующим веществом.

Был ли это подрыв, стало ли ледотрясение частью вражеского замысла? Может быть, враг успел получить какую-то информацию, пока Бьозель скручивал охранника? Эхо-толчки сотрясали безвидную пустоту, простиравшуюся во всех направлениях. Ледотрясение показалось ему слишком мощным, слишком сокрушительным, чтобы приписать его воздействию однократного взрыва.

Доложите обстановку... передал Ватуэйль спустя мгновение.

Они потеряли пятерых, в том числе капитана Мевадже. Некоторые отделались ранениями: у двоих полностью отказали органы чувств, еще двое частично утратили способность передвигаться.

Они перегруппировались по новой. Он отправил Люске подтверждение его нового статуса: следующий за ним в командной цепочке. Затем двинулись дальше, оставив раненых дожидаться отзыва с задания.

Сэр, тут расщелина... передал Бьозель, находившийся в пятнадцати метрах внизу и впереди. Зато открылся довольно удобный путь для спуска.

Там может быть ловушка, Бьозель, ответил он. Все такие проходы легко заминировать или оснастить ловушками.

Разумеется, сэр, но этот проход только что возник. Он примыкает к тому, где погиб наш друг. Кажется надежным. И глубоким.

Ты уверен, что сможешь его обследовать, Бьозель?

Уверен, сэр!

Хорошо. Если так, думаю, нам пора соединить силы. Вперед, Бьозель. Но будь очень осторожен.

Новая расщелина оказалась почти отвесной. Но Бьозель спустился по ней — сперва осторожно, затем со всевозрастающей уверенностью. Остальные солдаты, которых Ватуэйль вверил ему, спустились по следам капрала.

Другие два подразделения столкнулись с большими трудностями, но Ватуэйль помог и им проникнуть в новый проход.

Новый враг появился из трещины, примыкавшей к старому проходу, который они уже миновали. Он атаковал Бьозеля и в мгновение ока поразил его. Но и сам не ушел — один из бойцов, следовавших сразу за Бьозелем, выстрелил в него из помпового дротикомета. Стражник упал и начал растворяться. Бьозель бессильно привалился к стене расщелины, яд стремительно распространялся по его членам и обездвиживал их. Другой боец торопливо окутал его своей пленкой, провел беглый анализ, попытался установить, есть ли шансы на спасение, какие части тела лучше прижечь, а какие — вовсе ампутировать. Затем медик оттянулся назад, следя за тем, чтобы связь с Бьозелем прервалась прежде, чем он сам начнет докладывать Ватуэйлю.

Похоже, что и я останусь тут до самого отбоя, сэр... передал Бьозель.

Похоже на то, Бьозель...

Этот мог успеть поднять тревогу... доложил медик.

Я что-то вижу отсюда, сэр... сообщил боец, двигавшийся сразу за Бьозелем в момент атаки. Глубоко внизу что-то есть... внизу... что-то похожее на мощный источник света, сэр...

Наладив канал связи через двух пехотинцев, спустившихся ниже, Ватуэйль внимательнее присмотрелся к тому, о чем докладывал боец, находившийся теперь глубже всех.

Время держать нос по ветру, подумал он.

Оставайся здесь, Бьозель.

Выбор у меня невелик, сэр...

Мы вернемся за тобой... Кто бы это ни был... Мы тут, мы помним о тебе...

Вот и все.

Перегруппироваться для атаки, скомандовал он отряду.

Они сгрудились, передвинулись, перестроились. Он испытал нечто вроде гордости за них — так мог бы гордиться отец своими детьми. Пока они тихо, но основательно готовились к этой миссии, отважившись на величайший риск ради общего блага и высокой цели, он успел не только теснее сжиться с ними, но и полюбил.

Бойцы выполнили приказ даже быстрее, чем он мог надеяться.

Четыре маленьких взвода, готовые получить последний электрохимический сигнал и разойтись на расстояние, на котором смогли бы обмениваться лишь световыми сигналами, поплыли вперед.

По моей команде... передал он. Начали... Начали... Начали...

Они запустили двигатели и устремились по отвесной трещине к сиявшему призрачным светом ядру.

— Конечно же, ничего этого не существует. Нельзя сказать, что виртуальные существа в самом деле терпят адские муки в так называемых Виртуальных Реальностях, о которых вы тут нам толковали. Они существуют лишь как продукт нашего воображения. Мы думаем о них, беседуем, вспоминаем и наконец убеждаем сами себя, что они действительно продолжают существовать в какой-то высшей реальности, в измерении, недоступном нашему с вами пониманию. Вот истинная Послежизнь. Она ждет всех, кто верит и ждет, — есть у них душехранительницы или нет. Мы возлагаем решение вопросов о посмертных наградах и карах на Господа. Мы не осмеливаемся брать на себя Его работу. Это дело Бога, а сказанное вами надлежит расценить как ересь. И, будем откровенны, нас оскорбили прозвучавшие в наш адрес утверждения.

Для члена Палаты Представителей Эрруна такая речь могла считаться очень краткой. Он договорил и так резко опустился на свое сиденье, что полы сенаторской мантии какое-то время еще развевались вокруг него. Тогда Уполномоченной Представительнице Филхэйн пришлось снова приподняться.

— Что ж, — промолвила она, — смею заверить, что произвести на вас такое впечатление... не входило в наши планы, уважаемый коллега.

Эррун полупривстал со своего места и небрежно ответил:

— Оскорбление, равно как и остальные чувства, мы испытываем, когда слова другого доходят до нашей души. Над этим переживанием не властен сказавший их.

По залу снова прокатились одобрительные шепотки. Член Палаты Представителей снова сел, приняв как должное плечехлопки, приветственные кивки, поклоны и восторженные возгласы своих соратников и клевретов.

— Как я уже сказала, — повторила молодая Представительница Дальних Колоний, — мы не хотели нанести вам преступление. — Моментально осознав, что сорвалось с ее уст, она пробормотала: — Я хотела сказать, нанести оскорбление.

Она поискала взглядом спикера Сената, восседавшего на возвышении в дальнем углу совещательной палаты.

— Я приношу искренние извинения, — обратилась она к сенатору, занимавшему этот пост. Сенатор был стар и прославлен, его окружала свита помощников, которые что-то лихорадочно записывали и отстукивали на клавиатурах.

Наперекор всему внезапно воодушевившись, она сделала жест, формально завершавший выступление, покосилась на очень довольного собой Эрруна и села. Из нее точно воздух выпустили. С галерей, отведенных для прессы и общественных наблюдателей, доносился несмолкающий шорох, подобный звуку влекомых ветром листьев. Представительнице Филхэйн отчаянно захотелось прикрыть хоботами лицо. Потом она вспомнила, что этот жест репортерские камеры тоже уловят, и воздержалась от него. Вместо этого, убедившись, что спикер перешел к монотонному, казавшемуся нескончаемым перечислению пунктов повестки дня, Филхэйн проверила, точно ли микрофон в ее ложе отключен, склонила голову к своему советнику Кемрахту и произнесла:

— С равным успехом я могла бы надеть на сегодняшнюю сессию ожерелье «укуси меня сюда». Порадуй меня чем-нибудь, любезный Кемрахт.

— Я постараюсь, госпожа, — ответил молодой павулианец, указав на выходящего из ложи посыльного. Он приблизил губы к ее уху. — Для вечернеего заседания у меня припасен гость.

В том, как он это сказал, было нечто, вогнавшее Филхэйн в дрожь. Она откачнулась на своем сиденье и посмотрела на советника. Тот усмехнулся, не забыв, однако, вежливо полуприкрыться обоими хоботами.

— Ты хочешь сказать, что... — начала она.

— Гость с другой стороны.

Она тоже улыбнулась. Он уставился вниз.

Она заметила, как Эррун подозрительно глядит на нее из другого крыла совещательной палаты. Ей захотелось расплыться перед ним в широченной улыбке, но она побоялась выдать себя. Лучше не давать этим субчикам никакой зацепки. Она постаралась улыбнуться Эрруну так, чтобы выглядеть смело, но на грани отчаяния, затем быстро отвела взгляд, как если бы у нее сдали нервы, и она не могла больше притворяться веселой.

Подумав, она подняла оба хобота к глазам и притворилась, что утирает струящиеся из них слезы.

Я сама себя сделала политиком, подумалось ей. Никто иной. Я сама.

Целый взвод был уничтожен внезапно пронизавшим лед электрическим разрядом. Уцелевшие продолжали движение вперед, а те, кому не повезло, понемногу растворились.

Еще одна атака — с той стороны, где была первая трещина. Дозорных было двое, и они действовали скоординированно. Однако теперь бойцы ожидали нападения, поразили врагов отравленными дротиками и оставили беспомощно корчиться в ожидании смерти. Тем временем свет, исходивший снизу, приобрел зеленоватый оттенок. По мере их приближения он становился ярче, но вот мигнул, на миг потускнев — это было верным признаком, что навстречу движется целый отряд охраны. В зеленоватом свете метались мерцающие фигуры врагов. Ватуэйль попробовал сосчитать противников, потом просто прикинуть, сколько их там. Дюжина? Два десятка? Может, и больше. Трудно сказать. Впрочем, неважно. Они не могут сейчас отступить.

Ему вдруг захотелось, чтобы его истинная личность — оставшаяся в главном военном симуляторе, хранившая все воспоминания о бессчетных десятилетиях войны — увидела и запомнила все это. Но она никогда об этом не узнает. Военный симулятор позволяет учиться на своих ошибках — в первую очередь на смертельных. Смерть важна лишь как часть процесса обучения. Все происходившее, в том числе и его собственная смерть, было лишь частью головокружительно правдоподобной симуляции. Его личность-на-сохранении узнает обо всем, что случилось с ранними итерациями. Сделает выводы из их действий. Станет опытнее — может быть, и мудрее.

А это тоже была симуляция, виртуальность, но она не являлась частью военного симулятора. Пути назад не было ни для него, ни для остальных бойцов. Вне зависимости от результатов — будь то победа или поражение — исход у операции один: их смерть. Его подлинная, продолжающаяся личность, та, что осталась в военном симуляторе, никогда не узнает, что происходило с данной копией.

До его подлинной личности, может быть, долетят смутные слухи об их успехе, и это было все, на что он мог рассчитывать.

Если еще он будет, этот успех.

Стычка с охранниками ядра началась почти сразу же, как только они спустились по трещине. Те уже ждали. Некоторые дротики, выпущенные противниками, прошли мимо, один отлетел от щита, которым впереди стоявший боец заслонил Ватуэйля. Его взвод занял передовую позицию. Они стали наконечником копья. Темные фигуры врагов быстро приближались.

Стремительно.

Даже быстрей, чем обеспечивала бы собственная скорость взвода.

У них будет время для заградительного огня, понял Ватуэйль. Его взвод переконфигурировался в позицию, примерно соответствующую той, что в былые дни могла называться «плечо к плечу».

Готовьсь! скомандовал он. Огонь...

Отравленные дротики, растворяющие снаряды, парализующие копья и стрелы градом обрушились на вражеских стражников.

Представительница Филхэйн пообедала на широкой травянистой террасе, раскинутой на просторной крыше сената. Терраса нависала над холмистыми равнинами, окружавшими Центральный Лидерский Комплекс, словно хобот матери над новорожденным. Зеленая река пастбищ обтекала зиккураты административных зданий, коммерческие центры и гостиницы. Их фасады были оплетены вьющимися растениями, террасы и балкончики усажены деревьями. Пирамидальные небоскребы и марево жаркого дня скрывали от ее взора раскинувшиеся вокруг столицы безбрежные равнины.

Эррун явился без сопровождающих, как и обещал в наскоро составленном ответном послании. Она задумалась, что ему может быть известно и от кого.

Она встретила его в луже под прозрачной стеной, окаймлявшей террасу. Помощники сняли с нее деловой костюм и украшения, и она, уже в неформальной скромной накидке, наслаждалась прохладной лаской ила. Завидев старого павулианца, Представительница едва заметно кивнула ему, протрубила приветствие и дождалась, пока его грузное, заметно одряхлевшее тело плюхнется в ил на некотором расстоянии от нее.

— Сенатор, я теряюсь в догадках относительно причин, по которым вы сочли возможным почтить меня своим визитом, — проговорила она официальным тоном.

— Потому что вы этого достойны, — ответил дородный старик, расслабленно потягиваясь в луже. Он устроился поудобнее, повернув спину так, чтобы насладиться видом с террасы. Прозрачная стена отстояла метра на три от ее края — это расстояние намного превосходило дальность прыжка обычного павулианца с места, даже будь он ростом под потолок этого яруса, но старый сенатор был подвержен приступам головокружения. Ее поразила готовность Эрруна встретиться с ней на такой высоте.

Он повозился в грязи и посмотрел на нее.

— С другого хобота, вы этого по определению недостойны.

В луже оставалось еще свободное место. Там она могла бы поваляться, но не стала. Полгода назад она бы не задумываясь так и сделала, и потеряла бы, вероятно, куда больше, чем могла подумать изначально... Она подумала, стоит ли похвалить себя за такую воздержанность, и решила, что еще рано. В арсенале почетного члена Палаты Представителей Эрруна было очень много приемов, иные куда хитрее, чем этот.

— Как бы ни было, — сказал он, стряхивая одним хоботом подсохший ил с бока, — думаю, что настала пора нам кое-что выяснить.

— Я лишь к этому и стремлюсь, — ответила она. — Я вся внимание.

— Хмм, — протянул он, обмазывая себя новой, влажной порцией ила. Движения его были почти грациозны. Своего тела Эррун касался так нежно и деликатно, что Филхэйн даже восхитилась. — Мы... — начал было старик, но приумолк. — Мы — падшие существа, госпожа Представительница.

Он снова замолчал, обменялся с ней взглядами.

— Могу ли я называть вас Филхэйн...

Он приподнял один хобот, весь в иле, и дал ему упасть в лужу с негромким всплеском.

— ... в такой неформальной обстановке?

— Я не против, — ответила она. — Почему бы и нет?

— Хорошо. Мы — падшие существа, Филхэйн. Мы никогда не были вполне уверены, кто были наши предшественники, но всегда воображали их себе героями, воплощениями силы и мужества. Кем-то вроде хищников. Вслух мы заявляли, что отказались от этих качеств во имя цивилизации.

Эррун коротко фыркнул и продолжил:

— Но мы те, кто мы есть. Мы несовершенны, но делаем все, что в наших силах. Иногда у нас получается совсем неплохо. Мы можем гордиться, что еще не впали в жуткую зависимость от искусственных интеллектов, нами же и вызванных к жизни, не лишились всех тех качеств и личностных устоев, какие и сделали нас великой расой. Цивилизованной расой, хотел бы я прежде всего подчеркнуть.

Эррун, очевидно, говорил о принятом павулианцами фундаментальном решении: во всех спорных вопросах полагаться на суждения павулианца, а не искусственных интеллектов, которым была отведена вспомогательная роль — они помогали делать деньги и следили за соблюдением правопорядка. И, разумеется, он намекал на Всеобщую Мудрость, павулианскую религиозную философию, Порядок жизни, в котором еще сохранялись черты гаремизма — принципа мужского доминирования. У Филхэйн на сей счет имелось совершенно недвусмысленное мнение. Именно эти принципы тянули назад павулианскую цивилизацию и не давали ей развиваться. Но спорить об этом с консерваторами такого почтенного возраста и столь значительного общественного веса, как Эррун, она не хотела. Есть проблемы, которые проще всего решаются естественной сменой поколений. Надо просто подождать, и почтенные старцы уйдут в мир иной, а их места займут более отзывчивые к требованиями прогресса типы.

Если повезет.

— Вы, Дальники, о многом иного мнения, и я отдаю себе в этом отчет, — произнес Эррун. — Но дух наш — дух нашей расы, нашей цивилизации — по-прежнему здесь, на равнинах этой планеты, в павулеформированных Новых Обителях и на хабитатах, что обращаются вокруг нашей родной звезды.

Эррун благоговейно взглянул на солнце, пробивавшееся из-за кремовых облаков в южной стороне небосклона.

— Под этим солнцем, — вежливо прокомментировала Филхэйн. Она была не в том настроении, чтоб заводить разговор об абсурдности своего положения как единственной Представительницы всей огромной диаспоры, составлявшей теперь большинство в Великом Павулианском Стаде. Вообще-то по традиции все они относились к одному из Пятнадцати Стад, так что десятки миллиардов павулианцев, живущих под иными солнцами, могли обойтись и одним посланником в Палате, но для нее это было только очередным проявлением идиотского ретроградства, трюком, позволявшим Павулианскому Центру удерживать нити управления распределенной империей.

— Под этим солнцем, — согласился старик и вдруг спросил: — Вы носите душехранительницу?

— Да.

— Осмелюсь заключить, что вы придерживаетесь одной из распространенных среди Дальников религиозных систем.

Она даже не была уверена, можно ли назвать эту систему взглядов религией.

— После смерти, — сказала Филхэйн, — я присоединюсь к моим друзьям, ушедшим пастись далеко. Моя душехранительница соединена с локальной Послежизнью.

Старый павулианец вздохнул и покачал массивной головой. Он явно собирался завести какую-то речь — вполне возможно, о загробной каре отступникам, — но не стал. Вместо этого он зачерпнул хоботом немного илистой воды и окатил ею себя.

— Кара нужна, чтобы мы оставались добродетельны, о Филхэйн, — заявил он. Голос его звучал доверительно, хотя в нем сквозили нотки сожаления. — Я, разумеется, не захожу столь далеко, как те, кто хотел бы, чтоб мы никогда не вели свою родословную от хищников, но должно же у нас быть хоть что-то, неизменно удерживающее нас на передних копытах. Моральный стандарт. Критерии этической оценки. А?

— Я понимаю, что вы всей душой верите в это, уважаемый Представитель, — ответила она дипломатично.

— Хм-гмм. Вы, думаю, уже видите начало тропинки, к которой я вас веду. Не буду же я дальше водить вокруг да около. Мы нуждаемся в страхе перед посмертным наказанием, чтобы в этом существовании не вести себя подобно диким зверям в чаще.

Он махнул одним хоботом.

— Если честно, Филхэйн, я понятия не имею, есть ли Бог. Я знаю о нем не больше, чем вы или Верховный Преосвященник.

Он опять фыркнул.

— Возможно, — задумчиво протянул старик, — Бог обитает в местах, где живут Сублимированные, в сокрытых от нашего взора измерениях, так туго скрученных, что туда попробуй пролезь... Я подозреваю, что это последнее место, какое Ему осталось. Но, повторюсь, я не могу знать наверняка. Но я почти уверен, что в нас присутствует злое начало. Я знаю и принимаю как неизбежность, что технологии, выпустившие его на свободу — позволившие нам искоренить естественных врагов, — теперь порождают средства спасения наших душ и себя самих. Они позволяют нам распределять награды и наказания даже из могилы. Или, по крайней мере... наделяют нас страхом посмертной кары.

Он покосился на нее.

Она медленно умастила себе бок илом.

— И вы хотите меня убедить, что этот страх мнимый?

Он придвинулся к ней, повернувшись с боку на бок в серовато-коричневой грязи.

— Так оно и есть, — сказал он тихо, заговорщицки и даже с юморком, и быстро отвернулся. — Суть в том, что в страхе перед загробными муками мы вынуждены вести себя прилично, пока живы. Дела мертвых сейчас не слишком заботят живых. Не так, как должны бы. — Он хрюкнул. — Последнее утверждение — плод моих личных наблюдений и веры, но, поверьте, так все и обстоит. Мы стращаем их воздаянием и неудобствами. А стоит им всерьез перепугаться, как механизм начинает работать сам по себе. В наказаниях и муках уже нет нужды. Артисты, сценаристы, писатели, толкователи, дизайнеры, психологи, звукоскульпторы и одному Господу ведомо, кто и что еще, берут на себя эту работу — и выполняют ее на редкость слаженно. Они кладут свои жизни, чтобы ценой тяжкого труда создать иллюзию, разработать совершенно нереалистичное окружение, посеять в аудитории абсолютно ложные предположения. И все это во имя высшего блага.

— Значит, Преисподние — это пугала. Они держат нас на привязи, пока мы еще живы.

— Наши? Да. Именно. О том, как устроен Ад инопланетников, я не берусь судить. Но я повторюсь: буча, поднятая вокруг них, в значительной степени основана на неверном восприятии всей концепции. Изначально неверном. Достойно сожаления, что выступающие против их существования никак не могут уразуметь: на самом деле Преисподних не существует. Вся хитрость в том, чтобы притворяться, будто справедливо как раз обратное. Если бы только все заткнулись и перестали галдеть о невозможном и небывшем, все проблемы бы исчезли. Жизнь пошла бы своим чередом. Люди бы вели себя хорошо, и никто бы на самом деле не пострадал.

Старый сенатор встряхнулся, точно от неожиданного прилива омерзения.

— Ну чего им надо? Чего они добиваются? Воплотить Преисподние в реальность, чтобы все и вправду перепугались?

— А где же те, кто заслужил своими поступками иную участь? Где те, кто должен бы попасть на Небеса? Они ведь не там, правда?

Эррун фыркнул.

— В чистилище, конечно.

Он похлопал себя хоботом по бокам и скосил глаза, разглядывая, как заподозрила Филхэйн, мнимую букашку.

— Они на сохранении. Не функционируют. Это нельзя назвать жизнью. Ни в коей мере.

Он, казалось, призадумался, потом снова подгреб к ней.

— Могу я задать вам личный вопрос, Филхэйн?

— Я подразумевала, что все, нами здесь сказанное, останется в тайне, уважаемый Представитель.

— Да-да, разумеется. Но это особенно личное. Я бы просил вас не разглашать этих сведений никому, ни вашим друзьям, ни ближайшим помощникам. Пусть это останется только между нами. Хорошо?

— Да, — сказала она. — Хорошо. Говорите же.

Он подкатился еще ближе.

— Некоторые, — сказал он тихо, — просто исчезают без следа. Некоторые из тех, кого приговорили к отправке в этот так называемый Ад. Их просто стирают. Удаляют.

Он серьезно посмотрел на нее. Филхэйн глядела в сторону.

— Удаляют, — повторил он, — так что они не попадают даже в чистилище. Они просто прекращают быть. Душехранительница стирает всю информацию, накопленную за время жизни, и душа никуда не передается. Такова правда, Филхэйн. Это не предусмотрено правилами, но иногда такое случается. И вы, — настойчиво постучал он хоботом по ее выставленному вперед колену, — от меня этого не слышали, хорошо? Вы понимаете, что я говорю?

— Естественно, — сказала она.

— Отлично. Об этом люди не должны знать, уж поверьте. Разве нет? Пускай себе верят, что те души продолжают в каком-то смысле существовать и страдать. Но зачем переводить машинное время на ублюдков, простите мою резкость?

Филхэйн улыбнулась.

— Но всегда ведь лучше говорить правду, уважаемый Представитель?

Эррун глядел на нее, качая головой.

— Правду? Какую правду? Которую из них? О добре или зле? Вы спятили? Надеюсь, это была шутка, молодая моя коллега.

Он взялся за ноздри пальцеотростками одного хобота и глубоко зарылся в ил. Спустя несколько мгновений он вынырнул на поверхность и несколько раз громко фыркнул, а затем решительным движением отер ил с глаз.

— Не притворяйтесь же наивной девочкой, Филхэйн. Правда отнюдь не всегда полезна и ведет к торжеству добра. Это все равно что довериться водной стихии. Конечно, мы нуждаемся в дождях, чтобы жить, но если они припустят сильней обычного, то случится наводнение, и мы утонем. Правду, подобно остальным естественным стихиям, силам природы, надо тщательно контролировать, направлять по заблаговременно проложенным каналам, размещать и преподносить с умом и этически выверенно.

Он сверкнул глазами.

— Это ведь была шутка, правда?

Могла ведь быть. И, соглашаясь с утверждением Эрруна, она подумала, не был ли это наконец миг, когда она стала настоящим политиком.

— Иначе получилось бы, что мы отнимаем друг у друга время, уважаемая Представительница.

Один из нас точно отнял, подумала она, посмотрев наверх и увидев, как Кемрахт, держась на солидном расстоянии, энергично подает ей условные знаки.

— Не совсем так, Представитель, — сказала она старому сенатору и поднялась на все четыре. — Беседа, несомненно, получилась поучительной. По большей части. А теперь, если вы не возражаете, я пойду. Совершите ли вы омовение вместе со мной?

Старик глядел на нее пару мгновений.

— Нет, я задержусь, — сказал он, не отводя взора. — Не раскачивайте лодку, Филхэйн. Не верьте всему, что вам рассказывают посторонние. На этом пути вы не найдете истины, но лишь умножите смятение и беспорядок.

— Я и не собиралась, — ответила она, делая легкий реверанс передними ногами. — Увидимся на вечернем заседании, глубокоуважаемый Представитель.

Из всего взвода уцелели он сам да еще один боец.

Теперь их оставалось шестеро.

Остальные пали под натиском муравьеподобной массы стражников. Его бойцы были лучше вооружены и натренированы, но у врага было слишком большое численное превосходство. Стражников оказалось даже больше, чем он мог сперва предположить. И даже пробившись сквозь бесформенные кучи их тел и оружия, Ватуэйль и его люди натыкались на новые и новые сети, мины, ловушки, снаряженные крючьями и дротиками, заряженные электричеством и конвульсантами. Чтобы обойти их или высвободиться из уже сработавшей западни, требовалось драгоценное время, а выжившие стражники не прекращали атаковать, все лезли и лезли на них из потустороннего зеленоватого сияния. Многие бойцы его отряда уже погибли или агонизировали, растворяясь, корчась в муках, пытаясь из последних сил взобраться обратно, прочь из расщелины.

Но шестерым удалось прорваться.

Они падали прямо в зеленое сияние. Поверхность, источавшая его, стремительно приближалась. Они выплеснули на себя растворители из пакетов НЗ и на миг стали, казалось, частью этой прозрачной стены. Затем стена исчезла. Они оказались внутри.

Полет продолжался, однако лед остался позади. Теперь они находились в каком-то довольно обширном пространстве сферической формы, напоминавшем начиненные машинерией потроха искусственного многоярусного спутника. Им навстречу стремительно неслись какие-то темные облака, в них виднелись неясные разрывы и проталины.

Бойцы тоже изменились. Они не походили больше на жалкие тонкие полупроницаемые пленочки, но превратились в темные, твердые, вытянутые в длину предметы, усаженные зубцами и колючками от края до края, словно копейные наконечники.

Они увеличивали скорость, пронзая вакуум и устремляясь к тому, что было чем-то средним между исполинским городом, покрывавшим всю поверхность сферы, и огромной фабрикой. Да, это был скорее военный завод, он полыхал и переливался огнями, источал дым и пламя. К ним тянулись фонтаны и вздымались горы, устремлялись реки и выплескивались из берегов озера невыносимо яркого света.

Ватуэйль подумал, что это похоже на давний сон. Да. Однажды он летал во сне. И тот полет окончился падением...

Он отбросил это воспоминание, встряхнулся, запретил себе такие мысли, бегло прикинул шансы отряда и задумался над результатом оценки.

Теоретически даже одного бойца могло быть достаточно. На практике вероятность успеха операции приближалась к восьмидесяти процентам для отряда из двенадцати бойцов. Таковы были результаты для лучших симуляций, какие им только удалось построить, имитируя этот объект.

Для отряда из девяти бойцов шансы составляли пятьдесят на пятьдесят. Их оставалось шестеро — шансы были призрачны. Эксперты, занимавшиеся программированием симуляторов, даже и говорить не хотели о варианте, когда на последнем этапе операции оставалось меньше восьми бойцов.

Все же вероятность успеха присутствовала. И потом, что такое слава? Чем больше тех, с кем ее надо делить, тем меньше останется на твою собственную долю...

Эта огромная, устрашающей сложности конструкция... За всю свою долгую и разнообразную жизнь — в любых ее формах — он не видел ничего прекраснее.

У него разрывалось сердце от мысли, что они пришли сюда ее уничтожить.

Сессии с участием приглашенных лиц были в Палате большой редкостью, тем паче в сезон отпусков, когда большинство Представителей уделяли преимущественное внимание другим делам или просто отдыхали. Филхэйн пришлось использовать все имевшиеся у нее связи, потянуть за все струны, стиснуть все пружины, прибегнуть к помощи всех, кто как-либо ей симпатизировал, чтобы вообще организовать такое заседание. Просто чудо, что это ей удалось в столь сжатые сроки. Свидетельские показания, которые она собиралась представить членам Палаты, не требовали особых ораторских тренировок. Да и не было у них на это времени.

— Прин, — испытующе обратилась она к нему перед самым началом заседания (они стояли в вестибюле Сената, а Эррун со своими прихвостнями из кожи вон лезли, пытаясь отменить или перенести на другой день специальную сессию), — вы уверены, что сможете?

Она по себе знала, как страшно в первый раз стоять на трибуне Палаты, когда все глаза устремлены на тебя: все пытаются предвидеть твои поступки и реакцию, сотни смотрят на тебя, десятки миллионов по всей системе наблюдают за твоими действиями и прислушиваются к твоим словам в реальном времени, а миллиарды, вполне вероятно, услышат и увидят тебя позднее, в записи. Число зрителей может возрасти до десятков и сотен миллиардов, если сказанное тобою будет иметь эффект разорвавшейся бомбы, да что там, просто как-то привлечет внимание хотя бы одного из главных новостных каналов.

— Да, я это сделаю, — решительно ответил он. Глаза его были старыми и больными. Но, возможно, она и напридумывала себе все это, ведь о том, через что ему пришлось пройти, ей до сих пор мало что было известно.

— Дышите глубже, — посоветовала она. — Сконцентрируйте внимание на том, с кем говорите в данный момент. Других игнорируйте, а о камерах вообще забудьте.

Он кивнул. Она могла лишь надеяться, что он сумеет сохранить спокойствие. Палату наполнил странный гул, когда внезапно появились несколько известных Представителей, не удостоивших, однако, своим присутствием утреннее заседание (какие бы у них неотложные дела ни нашлись в Городе). Это было необычно. Она видела, как журналисты со своими камерами спешно заняли пустовавшие до того места на галереях для прессы. Вечерние заседания, как правило, проходили в более спокойной обстановке, чем утренние, и это могло означать, что жернова молвы уже перемололи пущенные слухи.

И даже пустовавшая более чем на две трети Палата могла кого угодно вогнать в трепет.

При всей цивилизованности они оставались стадными животными, а изгнанного из стада на протяжении миллионов лет существования таких видов, как правило, ожидала смерть. Другим существам, не столь приверженным этим инстинктам, было бы легче. Да их собственные хищники бы лучше справились, если б выиграли схватку за господство над планетой. Но они проиграли, и их тут не было. При всей их свирепости они оказались уязвимы. Их тихо сжили со свету, разбавили им кровь, довели до вымирания или же загнали в заповедники и зоопарки, где они влачили жалкое неполноценное существование. Так что беспокоиться было, право же, не о чем.

Она разрыдалась, слушая неторопливые, подчеркнуто спокойные показания Прина, и не пыталась скрыть своих слез. Но она нашла в себе силы досидеть до конца и выслушать все до последнего слова. Она видела, что творится в Палате. Некоторые подробности производили столь отвратительное и шокирующее впечатление, что новостные сети, как впоследствии оказалось, вырезали их из трансляции. Но подлинное значение всесокрушающих, неоспоримо эффективных слов Прина проявилось чуть позднее, когда представители партии Традиционалистов, а в особенности почетный член Палаты Эррун, подвергли его безжалостному перекрестному допросу.

Всерьез ли он рассчитывает, что они примут на веру это неслыханное нагромождение чудовищной лжи?

Но это не ложь. Ему бы и самому хотелось так думать, но это не так. Он не рассчитывал, что к его словам отнесутся серьезно, потому что уж слишком ужасно и неправдоподобно они звучат. Он знает это. Он понимает, сколь значительные персоны сосредоточили свои силы на том, чтобы скрыть правду. Он знал, что они сделают все, дабы дискредитировать его самого и очернить его слова.

Как может он знать, что это не был просто ночной кошмар, навеянная наркотиками ужасная галлюцинация?

Он отсутствовал в реальном мире несколько объективных недель, и это подтверждают показания медицинской аппаратуры, снабженной всеми надлежащими сертификатами валидности. Таким же оборудованием пользовались многие присутствующие здесь члены Палаты на протяжении последних лет. Что касается кошмаров, то он никогда еще не слышал, чтобы кошмар длился так долго. А уважаемый член Палаты слышал?

О, так он не отрицает, что мог испытать эти переживания под воздействием наркотических или лекарственных препаратов?

Он отрицал и будет отрицать это. Он не принимал наркотиков. Никогда. Даже сейчас, когда лечащий врач настоятельно рекомендовал ему принять определенные препараты и заглушить ночные кошмары, он не стал этого делать и продолжает еженощно переживать в жутких подробностях то, через что однажды прошел. Если результаты анализа крови убедят Представителя, он готов его сдать.

А теперь он вдруг заявляет, что у него все же были кошмары!

Как он только что подчеркнул, они были связаны исключительно с пережитым в Преисподней.

Представитель Эррун не отступал. Он сделал карьеру сперва как адвокат суда первой инстанции, затем как судья, и был известен упорством и готовностью пойти на все в попытке изобличить свидетеля-притворщика. Она следила, как Эррун применяет все более грубые и жестокие методы, желая выставить Прина на посмешище, найти в его показаниях противоречия и развалить их, обвинить его во лжи, фанатизме или искажении фактов. В этом он не преуспел. Каждая дополнительная подробность, вытянутая Эрруном, точно клещами, из Прина, занимала свое место в общей картине откровений последнего и усиливала производимое ими впечатление.

Да, в Аду все мучаются нагими. Да, узники Преисподней могут попробовать заняться сексом, но это наказуемо. В Аду было разрешено лишь изнасилование, и одна лишь война образует базис тамошней социальной структуры, если ее можно так назвать. Да, в Аду можно умереть. Миллион раз. Пережить миллионы агоний в миллионах различных ситуаций, и каждый раз ты будешь возвращен к подобию жизни, чтобы претерпеть еще горшие муки и пытки. Демоны? Это те, кто был садистом в Реальности. Для них Ад скорей похож на райский уголок.

Нет, в Реальности не очень-то много садистов, но в Аду в них никогда нет недостатка, потому что, вы же помните, это виртуальность, и там допустимо копирование личности. Одного садиста, одного существа, черпающего усладу из чужих мук, теоретически было бы достаточно. Его следовало бы просто копировать нужное число раз.

Да, ему доводилось слышать о турах в Ад, которым подвергали осужденных. Он слышал, что на самом деле Преисподних не существует, а даже если они существуют, то лишь в крайне ограниченном смысле этого слова, больше для показательного устрашения таких преступников, ему твердили, что те, кто так и не вернулся из увеселительной поездочки за казенный счет, попали в чистилище. Это ложь.

Филхэйн увидела, как кто-то передает Эрруну записку, и у нее возникло мрачное предчувствие.

Ей показалось, что глаза Эрруна блеснули жестоким торжеством, как если бы он увидел ясный путь к победе. Тон и манеры старого сенатора резко переменились. Теперь он походил на судью, зачитывающего приговор, или палача, готового нанести преступнику завершающий смертельный удар более из милосердия, чем во гневе.

Разве неправда, что он, Прин, взял жену с собой в этот ночной кошмар, условно именуемый Преисподней? И где же она? Почему она не выступает на его стороне, подкрепляя своими показаниями его абсурдный поклеп?

У Филхэйн помутилось в голове. Жена? Он ничего ей не говорил. Он что, взял туда жену? Он безумец! Почему он ей ничего не сказал, и словом не обмолвился? На нее нахлынуло отчаяние.

Прин начал отвечать. Прежде всего, заявил он, названное лицо не было его супругой, хотя он и не отрицает, что любил эту женщину и она была его спутницей жизни. Он оставил ее там. Это случилось в самом конце, когда шанс вернуться оставался только у одного из них. Ему пришлось принять самое тяжкое решение на своем веку и взвалить на себя непосильный груз ответственности. Он бросил ее там, чтобы самому сбежать и поведать правду обо всем, что там творилось, о том, что продолжает там происходить прямо сей...

А почему он не упомянул о ней в этом нагромождении полуправды, лжи и, как теперь с очевидностью выясняется, откровенного бреда?

Потому что он опасался упоминать о том, что она сопровождала его в Аду.

Боялся? Он? Он, который заявляет, что спустился в Преисподнюю и вернулся в мир живых? Чего же это он боялся?

— Да, я боялся, — сказал Прин громко, и голос его зазвенел в тишине Палаты, — я боялся, что, прежде чем мне удастся поведать обо всем там, где об этом в действительности надлежит рассказывать, то есть перед Высокой Коллегией Галактического Совета, ко мне явится некий пожилой государственный деятель безупречной репутации, пользующийся безусловным уважением коллег, — кто-то вроде вас, уважаемый Представитель, — и тихо скажет мне, что, если я откажусь от своих намерений, если я умолчу о всем пережитом нами там или, в случае, если признание уже было сделано, опровергну собственные слова, сославшись на временное умопомешательство, мне вернут мою любимую, вызволят ее из Преисподней.

Прин обвел блуждающим взглядом своего мучителя, его соратников по оппозиционной партии, галереи прессы и общественных наблюдателей, и вид у него был такой, словно он всех их видит впервые, придя в себя после долгого сна.

После этого он посмотрел прямо на Эрруна и продолжил:

— Ибо я опасался, что проявлю слабость и поддамся на ваше предложение, уважаемый Представитель, чтобы не терзаться долее мыслями о страшных мучениях, на какие моя любовь ныне обречена, что я предам всех своих друзей, чтобы вернуть ее, и буду потом все оставшиеся мне дни проклинать себя за мягкотелость и себялюбие.

Он сделал глубокий вдох.

— И потому я оставил ее там...

Тут Эррун, казалось, очнулся и вышел из ступора, в который его повергли обвинения Прина. Последовал взрыв негодования, тут же подхваченный его свитой и, несколько мгновений спустя, коллегами по партии Традиционалистов. Временами шум и визг превосходили все когда-либо слышанное Филхэйн в этом собрании, даже в тех случаях, когда о создании такой атмосферы заботились особо.

Она подумала, что Прину было бы лучше теперь усмехнуться, точно все происходящее — дебатами это уж точно нельзя было называть — его не касается. Он не улыбнулся, и Филхэйн поняла: он просто не способен на это. Он полностью погружен в воспоминания о пережитых ужасах и сосредоточен лишь на порученном ею задании.

Он обернулся и стал искать ее взглядом. Она улыбнулась сквозь слезы и прошептала:

— Хорошая работа.

Кивком она указала ему, что пора садиться обратно.

Он посмотрел на спикера, склонил голову и сел.

Почтенный сенатор-спикер не обратил на это ни малейшего внимания. Если точнее, он к той минуте уже давно соскочил со своего места и принялся что было сил трубить и размахивать хоботами, пытаясь восстановить спокойствие. По этим признакам Филхэйн определила, что Палата вот-вот выйдет из-под контроля, как это происходило, когда уважаемых Представителей заставляли выслушивать что-то весьма неприятное им, да вдобавок от павулианца, который не был одним из их круга. А ведь свидетель позволил себе зайти куда дальше: он только что во всеуслышание напомнил членам Палаты, что в Галактике есть говорильни просторнее и важнее, чем их собственная.

— Пожалуй, стадо может им гордиться, — пробормотал позади нее Кемрахт.

Тем временем отчаявшийся спикер поднялся на задние ноги и застучал передними друг о дружку. Это было вопиющим нарушением протокола, какого не случалось долгие годы.

Новостные ленты показали все и всех, обрадованные внезапной заварушкой посреди мертвого сезона. Они продемонстрировали спикера, который, презрев этикет дискуссии, встал на задние копыта, будто служанка в бытовой драке. Показали Эрруна, впавшего в такую ярость, в какой Филхэйн никогда его и не думала увидеть. Но большинство репортеров сфокусировали свое внимание на Прине, внешне спокойном, головокружительно откровенном свидетеле, в чьих показаниях не нашлось ни единого противоречия. Слова его — непостижимые, невообразимые подробности, сообщенные им — навевали ужас.

И Филхэйн. Репортеры показали ее слезы.

И эти слезы принесли ей настоящую популярность.

Не ее ораторское искусство, не политическая сметка, не прямота в дискуссиях, не принципы, которых она придерживалась.

Только слезы.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Аэролет Вепперса мчался над поместьем, держась немного выше деревьев. Вепперс устроился позади и с удобством отстреливал оттуда одну живую тварь за другой.

Сразу же за границей территории, непосредственно примыкавшей к тороидальному главному дому усадьбы Эсперсиум, начинались семь лесополос. Ширина лесопосадок нигде не превышала сорока-пятидесяти метров, но тянулись они до самого периметра, лишь кое-где прерываемые главными реками. Длина крупнейшей лесополосы, уходившей в направлении города Убруатер, столицы центральной планеты всего Сичультианского Установления, составляла девяносто километров: ее-то Вепперс и навещал чаще остальных. Все знали, что леса высажены здесь только для увеселения хозяина. Простое путешествие на флайере — прыгнул в кабину и помчался в столицу по параболической траектории — его не привлекало и казалось напрасной потерей времени, хотя и оставалось самый быстрым и экономичным способом добраться до Убруатера. В свободное время или просто по случайной прихоти Вепперс, как правило, предпочитал пользоваться маршрутом более медленным, проложенным на малой высоте, и приказывал пилотам аэролета следовать так низко над верхушками деревьев, как только позволяла аэродинамика маленького судна: в десяти метрах над самыми высокими ветвями, а то и ниже.

Идея заключалась в том, чтобы применить флайер в качестве охотничьего судна, распугивая грохотом двигателей и завихрениями воздушных струй обитавшее в лесках дикое зверье. Особенно легко было спугнуть гнездившихся в кронах лиственных деревьев пташек. Аэролет Вепперса имел форму гигантского наконечника стрелы с широкой плоской хвостовой частью, где был оборудован укрытый от ветра уютный балкон на десять человек. Оттуда хозяин и его гости могли беспрепятственно наводить лазерные ружья с оптическим прицелом на движущуюся крупную дичь и сеять переполох среди мелкой, сметая наземь горелую листву и маленькие ветки под неумолчный писк и чириканье взбудораженных птиц.

Рядом с Вепперсом восседали Джаскен, Лехтеви (еще одна девушка из его Гарема) и Кредерре, дочь Сапультриде от первого брака, которая пожелала задержаться в поместье дольше своих отца и мачехи, Джессере. Те улетели еще после вечеринки с новым потешным морским боем. Вепперс, немного придя в себя от разговора с Сингре, который оставил у него крайне тревожное впечатление, сделал все от него зависящее, чтобы его корабли не проиграли два раза подряд. Ставки никогда не были особенно велики, но для Вепперса это не имело никакого значения. Он хотел победить любой ценой.

Они летели над той самой крупнейшей лесопосадкой, следуя вдоль которой, можно было прилететь в Убруатер. Двигатели аэролета протяжно выли. Деревья лесополосы сгибались под напором воздушных струй, затем выпрямлялись опять. У Вепперса ухнуло в животе, когда летательный аппарат резко снизился и тут же снова взмыл в воздух.

Он увидел на диво крупную и красивую спевалину, вынырнувшую из вихря опадающих веток и темной листвы. Плюмаж птицы все еще был окрашен в тона, соответствовавшие брачному периоду. Вепперс зарядил установленное на треноге лазерное ружье и дождался, пока умная оптика загрузит изображение птицы и сопоставит его с самым крупным движущимся объектом в видоискателе. Сервомоторы ружья зашумели, наводя ствол на птицу и компенсируя серией точно рассчитанных вибраций перемещения аэролета. Когда перекрестье прицельной сетки призывно сверкнуло, Вепперс выстрелил. Заряд пробил птицу насквозь, и на том месте, где она только что была, пошел дождь из перьев. Спевалину смяло в жалкий комок, отдаленно похожий на человека, укрывшего голову плащом. Птица без звука упала обратно в чащу.

— Превосходный выстрел, хозяин! — воскликнула Лехтеви. Ей не потребовалось сильно повышать голос, чтобы он заглушил двигатели, потому что балкон был отгорожен от воздушного потока изогнутыми листами сверхпрозрачного стекла. Эти стекла можно было поднимать и опускать, а также раздвигать, если охотникам хотелось пострелять из других видов оружия, не только из лазерников, но в таком положении на балконе сразу делалось очень шумно и неприятно сидеть, причем от скорости этот эффект, увы, никак не зависел. Приходилось прибегать к берушам, а воздушные вихри безнадежно портили все, что достойно было называться дамской прической.

— Спасибо, — отозвался Вепперс, одарив ослепительно прекрасную спутницу мимолетной улыбкой, и посмотрел на девушку, что сидела по другую руку от него. — Кредерре, — позвал он, указав подбородком в сторону лазерника на треноге, стоявшего теперь перед гостьей. — Не хотите ли испытать себя?

Девушка покачала головой.

— Нет, Джойлер, я не могу. Птичек жалко. Я не стану по ним стрелять.

Кредерре была молода — не вступила в пору женского расцвета, но юридически считалась уже взрослой. Девушка выглядела неплохо, но красота ее была специфической — то была красота бледноватой ладно скроенной блондинки. Лехтеви, в темном величии ее красы, она, по совести говоря, в подметки не годилась.

Тем утром дома он наблюдал, как девушки плавают в подземном бассейне.

Бассейн этот был устроен в секторе, где прежде располагались ряды серверных стоек и прочей машинерии, обслуживавшей дом в те времена, когда значение его как центра власти и богатства семейства Вепперса было даже большим, чем ныне. Тогда из дома управляли распространением игр и служебных программ по всему Сичультианскому Установлению, границы которого непрестанно раздвигала космическая экспансия. Сейчас потребность в такой концентрации вычислительных мощностей отпала: центры обработки данных можно было строить где угодно, а вычислительные субстраты — встраивать в стены, потолки, ковры, шасси, половицы, монококи[103] и так далее. Поэтому обширные пространства в подвалах дома опустели. Теперь там тянулись бесконечные гаражи и склады, заставленные экзотическими автомашинами и механизмами; имелся там и огромный бассейн с водопадами, аромазонами, гидромассажными отделениями и даже отсеком для катания на водных горках. Вокруг бассейна были выставлены редчайшие кристаллы естественного происхождения, подчас превосходившие размером деревья. Тоненькое бледнокожее тело Кредерре быстро и ловко скользило на фоне темных, как ночь, плиток, которыми было выложено дно бассейна. Он едва успевал за ней следить.

Он знал, что ей это известно.

Собственно, он имел привычку наблюдать за всеми женщинами, достойными звания красавиц. Обычно это случалось даже помимо его сознания.

Но эта девушка могла быть ценным призом, за который стоило бы побороться. Он уже давненько ни с кем не трахался и даже не пытался никого затащить в постель. Такое поведение для него было необычно, и он полностью отдавал себе отчет в том, что эта досадная фобия развилась после неприятного происшествия с одной разрисованной в пух и прах шлюшкой, посмевшей откусить ему кончик носа.

Так он и не решился с тех пор ни к кому подкатить.

Он незаметно потрогал золотую накладку, прикрывавшую нос, и вежливо засмеялся.

— Смею вас уверить, мне тоже бывает жалко лесных тварей, но если б я не увлекался охотой, деревьев, среди которых они живут, тут не было бы вовсе, разве не так? Деревьев полным-полно, а спевалин и остальных птичек — и того больше. Охочусь тут я один. Большинство гостей ведут себя так же, как вы: отнекиваются. Брезгуют, я так думаю.

Девушка передернула плечами.

— Ну, раз вы так настаиваете...

Она улыбнулась довольной, победоносной (подумал он) улыбкой.

Он снова задумался, почему она решила остаться с ним, а он ей позволил. Конечно, технически она взрослая, совершеннолетняя и все такое. Вепперса забавляло, когда его друзья, деловые партнеры и просто знакомые пробовали подсунуть ему своих дочерей, а иногда и жен. В этом тут все дело, наверное. Он полагал, что вряд ли кто-то до сих пор всерьез рассчитывает породниться с ним, но даже случайная связь, интрижка, может быть очень полезна для человека с амбициями. Вепперс осмотрелся: Джаскен стоял за его спиной, готовый выслушать любые приказания. На его лице поблескивали Окулинзы, нацеленные на открывавшийся за передним блистером балкона пейзаж. Одна рука по-прежнему была перевязана и заключена в лангетку.

— Джаскен, ты не мог бы подойти и показать госпоже Кредерре, как это делается?

— Да, хозяин.

— Лехтеви, — скомандовал Вепперс, — почему бы тебе не отлучиться на минутку и не понаблюдать, как пилот управляет нашим суденышком?

— Сейчас, господин.

Лехтеви плавным движением поднялась со своего места. Под короткой юбкой соблазнительно выступали длинные ноги. Роскошные темные волосы разметались по плечам, когда девушка наклонилась, протискиваясь в коридор, ведущий в главную каюту и оттуда к пилотской рубке.

Джаскен занял ее кресло, поднял с глаз Окулинзы, включил лазерник и одной рукой без труда поднял оружие.

Почти без промедления он выстрелил, поразив молоденького черного дрозда. В вихре индиговых перышек птица свалилась в гущу медной листвы, которую разбередила воздушная струя аэролета.

— Вы не беспокоитесь, что ваша любовница отвлечет внимание пилота? — поинтересовалась Кредерре. — Эта штука летит так низко, а девушка, прямо скажем, восхитительна.

— А хотя бы и так, — сказал Вепперс, касаясь пальцем кнопки в подлокотнике кресла, чтобы подвинуться ближе к гостье. Моторы негромко зашумели. Девушка едва заметно подняла брови, когда кресло Вепперса преодолело разделявший их проем, и мягкие подлокотники соприкоснулись. — Это делается автоматически, — пояснил он. — Пилот — скорее символическая фигура. Он и не нужен-то, если честно. Большинство важнейших операций система выполняет сама, руководствуясь заданными координатами пункта назначения. Существует пять уровней контроля и коррекции курса. Она следит, чтобы мы оставались над сценой и не сделались ненароком частью декораций.

— Пять? Ого, — тихо, заговорщицким тоном произнесла девушка, склоняя к нему головку. Длинные светлые волосы Кредерре почти касались обивки его кресла. Она пытается флиртовать с ним или проявляет сарказм? У молодых женщин эти реакции сложно различить даже опытному обольстителю. — А зачем так много?

— А почему нет? — возразил он. — Всегда лучше повысить шансы на выживание в критической ситуации. Они не слишком дорого мне обошлись, ведь я владелец компании, которая их производит. Весь аэролет там и построен, собственно говоря.

Он обвел присутствующих взглядом. Джаскен подстрелил еще одного дрозда, и еще.

— Пилоты здесь затем, чтобы никто не мог прицепиться к формальностям, вот и все.

Он пожал плечами.

— Виной всему профсоюзы. Проклятие всей моей жизни, знаете ли. И, — сказал он, потрепав девушку по непокрытому предплечью (на ней было платье до колен с короткими рукавами, выглядевшее неброско и в то же время дорого), — я хотел бы вас поправить. Лехтеви не моя любовница.

— Ну, тогда — больше, чем проститутка?

Вепперс вежливо усмехнулся.

— Она числится в моем штате. Она моя служанка. Так получилось, что обязанности, которые ей поручено выполнять, лежат преимущественно в сексуальной сфере.

Он задумчиво смерил взглядом дверь, за которой исчезла Лехтеви.

— Знаете, ведь у таких тоже есть свой профсоюз.

Вепперс снова поглядел на Кредерре. Та сделала безразличный вид.

— Я с ними без лишнего повода не грызусь, — пояснил он. — В смысле, с профсоюзами. Я стараюсь быть законопослушным, и они, в общем, тоже. На практике это означает, что я плачу ей больше, чем она достойна.

— Это просто ужасно, — проронила Кредерре.

Он узнал в этой реплике нотки, раньше услышанные в голосе Джессере, мачехи девушки. Та тоже когда-то прошла через его ложе. Но это было давным-давно. Кредерре вовсе не обязательно очутиться там следом за нею.

— Я знаю, — сообщил он.

Он решил, что будет все же крайне забавно трахнуть девушку, создав тем самым некую преемственность. Джессере наверняка вложила ей в голову такую мысль. В свое время мачеха Кредерре отличалась экстравагантными и немного странными сексуальными предпочтениями.

— У меня после полудня очень утомительная встреча, — Джаскен выстрелил снова, подбив что-то большое, окрашенное в кремовый цвет. — А вот вечерком я свободен. Позвольте пригласить вас на ужин. Есть ли у вас излюбленный ресторан?

— Есть. Но я бы предпочла доверить выбор вам. Только мы двое?

— Да, — ответил он и вновь усмехнулся ей. — И в отдельном зале. Я вдоволь наобщаюсь с людьми на слушаниях после обеда.

— В суде?

— Боюсь, что да.

— О. А вы совершили что-то... страшное?

— Я часто творил ужасные вещи, — произнес он, наклонившись к девушке. — Но вряд ли нынче мне их вменят в вину. Скорей всего, нет. Трудно предугадать.

— Вы не уверены?

— Если честно, не до конца.

Он скорчил гримасу.

— Я очень, очень страшный старикан, вы же знаете.

Он стукнул пальцем по виску.

— Вам сто семьдесят восемь лет, как я слышала?

— Я старикан ста семидесяти восьми лет от роду, — подтвердил он важно и посмотрел на свой упругий, поджарый, мускулистый брюшной пресс. Согнул сильные руки. — Но, как видите, я превосходно сохранился. А вы бы сколько мне дали?

— Не знаю, — сказала она, искоса оглядывая его. — Даже не знаю. Не больше тридцати.

Так, теперь она захотела ему польстить.

— От тридцати до сорока, чтобы не ошибиться. — Он расплылся в улыбке. — Правда, аппетиты у меня, как у двадцатилетнего. — Он пожал плечами.

Она смотрела в пол, на губах девушки застыла вежливая улыбка.

— Так мне обычно говорят. Но я так давно был двадцатилетним по-настоящему, что не могу проверить их слова собственными воспоминаниями.

Он глубоко вздохнул.

— Точно так же я не в состоянии точно припомнить затерявшиеся во тьме веков истоки дела, которое свяжет меня по рукам и ногам после полудня. На самом деле не могу. Поэтому, случись им спросить у меня, что я помню, я отвечу, что не помню ничего. И это не будет ложью. Я на это не способен. Эти воспоминания просто стерлись, освободив место для новых.

— Правда?

— По крайней мере, так говорят мои медики. Несомненно, об этих-то эпизодах и хотел бы дознаться суд. Я искренне желаю им помочь и без колебаний пошел бы на любое сотрудничество. Но здесь я бессилен.

— Вы чертовски хорошо устроились, — сказала Кредерре.

Он кивнул.

— Я слышал, как другие используют эти слова в таком контексте. Чертовски хорошо. — Он покачал головой. — Люди так циничны, вы бы знали...

— О, я знаю. Вас это шокирует? — быстро спросила Кредерре. Вепперс опять узнал построение фраз, характерное для ее мачехи.

— Конечно, шокирует, не без этого. Так мы поужинаем?

— Я даже не знаю, что бы на это ответили мои родители.

Он осторожно улыбнулся.

— Это же приглашение на ужин, дорогая, а не в стриптиз-клуб.

— А вы и там ходите в завсегдатаях?

— Нет. Я там в жизни не был. Мне хватает девушек из Гарема. А вам бы не хватило?

— Хватило бы. Вы такой бесстыдник...

— Спасибо, это лучший комплимент, какой вы могли сделать.

— Как только у вас хватает сил думать о других женщинах? О нормальных женщинах, я хотела сказать...

— Это своего рода вызов для меня, — сказал он. — Простой секс мне обеспечивают девушки из Гарема, и справляются они с этим превосходно. Лучших я бы не мог и пожелать. Но иногда мне хочется полноты ощущений. Я хочу поверить, что женщине я небезразличен. Что она может стремиться ко мне, пытаться покорить меня. Я хочу видеть, что кто-то пылает ко мне страстью по зову сердца, а не в рамках трудового соглашения.

— Ага. Да.

— А как насчет вас?

— Что?

— Вы бываете в секс-клубах?

— Никогда еще не была.

— Еще?

Она пожала плечами.

— Вы же никогда не узнаете наверняка, разве нет?

— Нет, — сказал он, откинувшись в кресле и задумчиво улыбаясь ей. — Я знаю. Не были.

Джаскен подстрелил спевалину, лишь немного уступавшую размерами и красотой птице, которую незадолго перед тем сразил Вепперс. Но эта пролетала ближе к воздушному судну.

Лесополоса внезапно оборвалась. Под ними теперь тянулась широкая лента реки с волнистыми, усыпанными галькой берегами. Солнечные блики весело играли на воде. Джаскен отключил лазерник и вернул его в исходную позицию.

— Граница поместья, хозяин, — доложил он, опуская Окулинзы на глаза.

Вепперс незаметно указал ему на дверь.

— Простите, — сказал Джаскен и исчез.

Аэролет начал подниматься, одновременно набирая скорость и перестраиваясь на одну из обычных трасс: они покинули усадьбу Эсперсиум и переместились в расчерченное на коридоры воздушное пространство конурбации Большого Убруатера.

Кредерре проследила за уходом Джаскена, потом повернулась к Вепперсу и заявила:

— Вам нет нужды приглашать меня на ужин, если все, чего вы хотите, это трахнуть меня.

Он качнул головой.

— Силы небесные, вы, молоденькие выскочки, так бесцеремонны!

Она посмотрела на него оценивающим взглядом и расстегнула пуговицы платья. Под ним ничего не оказалось.

— Нам лететь всего десять минут, — заметил он, любуясь телом девушки.

Кредерре отпихнула лазерники и без лишних разговоров уселась ему на колени, потом вытянула длинную ногу так, чтобы охватить его за поясницу.

— Тогда за дело.

Он нерешительно нахмурился, наблюдая, как девушка стягивает трусики.

— Это тебе мама посоветовала? — поинтересовался он.

— Не-а.

Он расхохотался, взялся за ее нижнее белье, помог стянуть и крепко стиснул обнаженные бедра.

— Вам, о девы юные, свидетельствую!

ПЯТНАДЦАТЬ

Тянувшаяся, насколько мог охватить невооруженный взгляд, долина представляла собою сплошное поле пыток и мытарств. Удушливый жаркий воздух полнился непроизвольными стонами боли и нестройными воплями мучений, исходившими от жалкой плоти, которую терзали, растягивали, рвали, тянули, прижигали, резали. Над всем этим необозримым пространством витали миазмы от экскрементов и вонь от разлагающихся останков. Фрактальное самоподобие каждой детали было почти болезненным, давило на глаза: пытка за пыткой, а за той новая пытка, новая сцена мытарств, и так без конца, вглубь, вширь, во всех направлениях; а сколько их покамест было сокрыто от взора возможного наблюдателя, терпеливо выжидая своей очереди проявиться, сделаться доступными восприятию, подняться на поверхность. У кошмара не было границ.

То был беспредельный мир невыносимой боли, превосходящих любую фантазию унижений, бесконечной ненависти. У демонов же, распоряжавшихся в нем, глаза разбегались и слюнки текли от неподдельного наслаждения.

Ей подумалось, что мир этот по-своему красив. Неисчерпаемое разнообразие его гнусных жестокостей поневоле заставляло задуматься о глубинах творческого экстаза, куда, должно быть, погружались те, кто его замыслил и воплотил в нынешнем виде. Порочность его была абсолютной, недостижимой, неподражаемой, и поднимала все, происходившее вокруг, на уровень великого произведения сценического искусства. Природа ужаса агонии и распада, господствовавших в этом месте повсюду, была такова, что переживания эти оказывались почти трансцендентны.

И в нем было даже нечто забавное, родственное чувству юмора. Юмор этот был детским или подростковым, навроде того, с каким часто сталкиваешься, когда молоденькие особи пытаются своим поведением вогнать в краску, уязвить взрослых, доводя все до крайности и заостряя все противоречия, ловя старших на слове и демонстративно соединяя несочетаемое во всех формах своего поведения, всецело погружаясь в исследование таких волнующих тем, как сексуальность, телесные отходы и вообще — все постыдное, грязное, унизительное, сопряженное только с элементарной биохимией и продолжением рода.

Тем не менее сцены, являвшиеся ее глазу, несомненно были забавны. В своем, весьма ограниченном, роде.

Когда Прин прошел на ту сторону, а она не смогла, когда голубое мерцающее сияние, за которым она следила периферическим зрением, внезапно отвердело и отбросило ее, она отлетела к развалинам мельницы и свалилась на мокрые доски настила. Она успела заметить, как голубой туман рассеялся, и поверхность портала приобрела серый металлический оттенок.

Она слышала, как визжат, осыпают друг друга проклятьями и стонут мельничные демоны. Они только-только выбрались на этот уровень из подпола, куда Прин, в обличье еще более крупного и хищного демона, загнал их несколькими минутами раньше, перед тем, как прыгнуть в сияющий портал, крепко прижимая ее к своей необъятной груди. У нее возникло впечатление, что демоны, которых Прин так основательно поколошматил, даже не заметили ее присутствия.

Она не двигалась с места. Бежать некуда и незачем. Они ее все равно найдут, и, должно быть, очень скоро, а пока ей досталось несколько бесценных мгновений покоя, чтобы полежать в относительном одиночестве. Потом преследователи наверняка доберутся до нее.

Прин ушел.

Он и ее попытался забрать из этого жуткого места. Куда бы ни вел окруженный голубым сиянием портал, она этого уже не узнает. Он прошел на ту сторону, а она осталась здесь. Или, возможно, он по своей воле оставил ее здесь.

Стоит ли сожалеть? Вряд ли. Если он все же был прав в своих сумасбродных утверждениях, и по ту сторону портала течет иная, пресуществующая, свободная от пыток жизнь... что ж, пусть обретет то, к чему так стремился. Если же его поглотило небытие — подлинное, окончательное, реально достижимое небытие, это все же лучше, чем непрестанные страдания, и тогда ей тем паче следует порадоваться за него.

Впрочем, не менее вероятно, что Прин угодил в иную часть Реальности, которую предпочитал называть Преисподней. Быть может, там творится что-нибудь пострашнее, чем по эту сторону. В таком случае она вытянула счастливый билет, оставшись тут. Ее подвергнут новым пыткам, новым унижениям и издевательствам, она знала это. Но участь Прина могла быть даже более горькой. Ей не хотелось думать о том, что ждет ее впереди, но гадать, что станется теперь с Прином, было еще хуже. Но заглушить в себе такие мысли было бы бесчестно. Она заставила себя думать об этом. Если правильно подготовиться к будущим мучениям, если предварительно обдумать, с чем ты можешь столкнуться — с чем мог столкнуться он, что бы с ним теперь ни делали по ту сторону, — и выработать линию поведения, ужас можно немного ослабить, и, когда момент пытки настает, шок уже не столь силен.

Она задумалась, увидит ли его еще когда-нибудь. А нужно ли это? Кто знает, что они с ним сделают, на кого он будет похож. Он нарушил установленные в этом месте правила, законы, по которым все здесь существовали; он посмел посягнуть на основополагающие установления Адского миропорядка. Его кара будет ужасной.

Как и ее собственная.

Она услышала, как один из демонов что-то произнес. Не совсем понятно, что именно, однако в его возгласе явственно прозвучало удивление, даже восторг. Она поняла, что обнаружена. Жуткие лапы простучали железными подковами по настилу. Подковы замерли рядом с ней.

Ее бесцеремонно подняли в воздух за оба хобота, и она повисла, пытаясь как-то прикрыть лицо руколапами, но безуспешно. Ее тряхнули, но под неожиданной для преследователя тяжестью тела хватка внезапно ослабла. Она мельком увидела длинную, заросшую густой шерстью морду демона, два глаза вперились в нее. Она крепко зажмурилась.

Демон загоготал.

— Не смогла сбежать? Это плохо!

От него несло гнилым мясом.

Демон поудобнее перехватил ее и рысью взбежал по пандусу.

— Глядите, кого я нашел! — радостно заорал он, обращаясь к остальным.

Некоторое время демоны не могли прийти к согласию насчет того, как с ней дальше поступить, и между спорами насиловали ее раз за разом.

В Преисподней демонское семя жгло, точно кислота. В нем кишели паразиты и черви, в местах, куда оно проникало, тут же зарождались гангрены и опухоли. Кроме того, когда зародышу, возникшему из семени, приходила пора появиться на свет, он чаще всего просто проедал себе путь наружу сквозь утробу родителя. Родитель не обязательно должен был быть женского пола, годились и мужские особи, поскольку матки для зачатия не требовалось, а демоны не слыли особыми привередами.

Боль оказалась всепоглощающей, унижение и муки — абсолютными.

Она спела для них. Без слов, просто соединяя звуки языка, который сама не понимала и, как знала наверняка, никогда не учила. Полдюжине собравшихся вокруг нее демонов пение не понравилось. Тогда они ударили ее по губам железным прутом и выбили зубы. Она продолжала петь, хотя у нее изо рта текла кровь, а осколки разбитых в крошево зубов ранили слизистые оболочки. Звуки непрерывным потоком лились наружу, пока не стали похожими на безостановочный булькающе-воющий смех. Один из мучителей затянул вокруг ее шеи веревку, и она чуть не задохнулась. Она чувствовала, как с каждой каплей крови жизнь вытекает из ее тела, и понимала, что, умри она, ее тут же возвратят обратно к подобию жизни, чтобы обречь на новые издевательства и пытки.

И тут сумасшедшая трясучка, выбивавшая из нее последний вздох, разрывавшая ее тело, внезапно прекратилась. Удавку сорвали с шеи. Она жадно глотнула воздух, потом отчаянно закашлялась, перекатилась на бок. Ее сотрясли новые болезненные судороги, сгустки крови и осколки зубов вылетели изо рта на неровные, уже и так залитые кровью, мельничные половицы. Откуда-то сверху послышались вопли и рев, сменившиеся ударами о пол. Упало что-то тяжелое, возможно, чья-то туша. Теперь она видела половицы яснее, чем прежде, потому что дверь мельницы кто-то распахнул настежь. В проеме нечетко обрисовался огромный жук.

Она посмотрела вверх и увидела склонившегося над нею демона. Тот был похож на Прина, каким он стал на время: тяжелый, могучий, шестилапый, покрытый пурпурно-желтой шерстью, в зазубренных доспехах и с оружием. Другой демон, желтый в черную полоску, стоял подле первого, уступая ему богатством доспеха. Его мощные передние лапы сжимали маленького демона, в котором она узнала одного из своих насильников. Демон визжал и молил о пощаде. Остальных ее мучителей разбросало по мельнице, будто ураганом, они лежали в беспамятстве или медленно, рывками, поднимались с пола, охая, канюча, скуля и причитая.

Огромный демон-хищник наклонился и осторожно вытер ей рот. Она чувствовала себя так, будто внутрь ей залили кипяток. Между ног, по ощущениям, зияла рваная рана.

— Ты вела себя не очень-то разумно, малышка, — сообщил гигант. — Теперь мы отвезем тебя в местечко, где ты, очень может быть, вскоре завоешь от ужаса и примешься тщетно молить, чтобы тебя вернули сюда, в компанию этих милых забавников.

Он распрямился.

— Эй ты, забери ее, — скомандовал он черно-желтому демону. Тот отпустил своего пленника. Мельничный демон, выглядевший против него малышом, рухнул на пол и провалился сквозь него, угодив прямо между мельничных механизмов. Падая, он издавал протяжный жалобный вой.

Мельница с противным скрипом остановилась. То, что осталось от маленького демона, походило на небрежно скомканную тряпку. Костяные винты, шестерни и колеса окрасились его кровью.

Черно-желтый демон сгреб ее с такой же легкостью, как прежде Прин, и понес в жукофлайер, ожидавший снаружи.

Там ее поместили в огромный раскрытый кокон. Блестящая утроба его была красного цвета, а кромка — коричнево-черной, и в целом он походил на какое-то диковинное животное. Края кокона сомкнулись вокруг ее шеи, а тело повисло в центре. Дюжины колючек воткнулись в ее кожу и проникли глубже, в мясо. Она терпеливо дожидалась следующего наплыва симфонии боли. Но боли не было.

На нее нахлынуло несказанное облегчение, и даже разбитый рот как-то перестал жечь. Никакой боли. Впервые за много месяцев она не чувствовала боли.

Ее подвинули вперед и устроили перед контрольной панелью, откуда огромные фасеточные глаза жука обозревали долину смерти. Она услышала, как дверца в утробу жука со стуком затворилась. Два огромных демона втиснулись в пилотские кресла. Каждый глядел наружу через свой глаз жука.

— Извини за все это, — обратился к ней желтый с пурпурным демон, обернувшись через плечо. Его спутник в это время пробежался по панели управления; огромные крылья жука развернулись. Кабину жукофлайера наполнил их жужжаще-хлопающий шум.

— Мы должны были выглядеть и вести себя как Адские миньоны, пойми же.

Второй демон нацепил на башку что-то вроде наушников.

— Давай через тот портал, что мы сперва приметили, — предложил он. — Полетное время в пределах расчетной симуляции.

— Хорошо, — одобрил первый, — в последний раз был совсем паскудный маршрут.

Демон в наушниках завозился с тумблерами и кнопками. Жук взмыл в воздух, забрал было назад, потом выправил курс. Он не менял высоты, но у нее создалось впечатление силы, ускорявшей их полет через усеянную трещинами и изрытую ямами, полускрытую клубами дыма равнину — та простиралась, насколько ей было видно, почти до жирно-коричневого, будто покрытого грозовыми облаками, горизонта.

Первый демон снова оглянулся на нее.

— Мог пройти только один из вас, так?

Она моргнула. Боли нет. Боли нет! Она летит, она в ловушке внутри этой твари, но ничего не болит. Ей захотелось заплакать от облегчения.

Демон оскалился в чем-то вроде сочувственной улыбки. Его рот был полон крупных зубов.

— Все в порядке, — сказал он. — Ты можешь отвечать на вопросы. Жестокость и безумие позади. Мы прилетели вызволить тебя оттуда. Мы твои спасители, ясно?

— Я вам не верю, — выговорила она. Голос, исходивший из беззубого рта, показался ей незнакомым. Язык был почти откушен. Хотя боли эта рана не причиняла, звучание голоса из-за нее тоже изменилось. Она не помнила, сама ли откусила себе язык или это сделал кто-то из пытавших ее демонов.

Старший демон передернул плечами.

— Устраивайся поудобнее, — сказал он и отвернулся.

— Мне жаль, — проронила она.

— Что?

Он снова обернулся к ней.

— Мне жаль, что я не могу вам поверить, — она медленно покачала головой. — Но я не могу. Я правда стараюсь. Извините.

Демон смотрел на нее долгую минуту.

— Тебе от них крепко досталось, так ведь?

Она не ответила.

Демон не сводил с нее глаз.

— Кто ты? — спросила она наконец.

— Меня зовут Кломеструм, — сообщил демон и кивком указал на своего напарника, пилотировавшего жукофлайер. — А это Руриэль.

Второй демон вежливо помахал лапой, но не обернулся.

— Куда вы меня везете?

— К месту, через которое мы сможем выбраться отсюда. К... другому порталу.

— Портал? А куда он ведет?

— В Реальность. Там нет ни такой боли, ни таких пыток и страданий, ни такого дерьма, как тут. Ты же помнишь?

— На самом деле?

— Да. На самом деле.

— А куда мы попадем? Где эта Реальность?

— А что, это имеет для тебя какое-то значение? Она не здесь. Это главное.

Демоны переглянулись и покатились со смеху.

— Да, — настаивала она, — но где же?

— Подожди, и сама все увидишь, а пока мы туда еще не долетели. Нам лучше сначала убраться отсюда, разве нет?

Она моргнула.

Он вздохнул.

— Послушай, если я тебе скажу, куда мы летим, и окажется, что нас каким-то образом подслушивают, то, узнав это, они могут помешать нам. Понимаешь?

Первый демон полуобернулся к ней.

— А куда, по-твоему, ты должна была переместиться оттуда? С мельницы? — поинтересовался он.

Она покачала головой.

— Не знаю, — ответила она. — В другое место. В другую область всего ... этого. Нет никакой Реальности. Это просто миф. Нас убеждают в том, будто она существует, чтобы насладиться нашими терзаниями.

— Ты в самом деле так думаешь? — уточнил демон, ошеломленно воззрившись на нее.

— Это единственное правдоподобное предположение, — пояснила она. — Все — здесь. Только здесь, и нигде больше. Это место заключает в себе все остальные. Как же может существовать другая Реальность? Разве можно было бы тогда допустить, чтобы существовали такие места, как это? Нет. Вы ошибаетесь. Это место — весь мир. То, что вы называете Реальностью, не более чем миф. Выдумка. Нам проповедуют о недостижимых небесах лишь затем, чтобы оттенить ужас нашего повседневного существования.

— Но Реальность все же может существовать, — запротестовал демон, — просто она так устроена, что другие еще не...

— Оставь ее, — приказал другой демон.

Внезапно демон, управлявший огромным жуком, съежился, усох и превратился в одного из меньших демонов, темного, с длинным, блестящим, извивающимся, как у глиста, телом. Она даже не заметила, как это случилось. Он выглядел так, будто только что появился на свет. Или, может, его только что высрали?

— Блядь, — ругнулся второй демон. Он стал еще меньше: превратился в бесперую птицу с бледной, склизкой, исцарапанной кожей и сломанной верхней частью клюва. — Ты в самом деле думаешь, что твой приятель очутился в другой области Ада?

— А куда бы еще он мог попасть? — резонно заметила она.

— Сука блядь, — сказал демон. Он весь точно закоченел. Спустя миг то же произошло и с его товарищем.

— Мать твою сука блядь, мы ведь еще даже не пытались...

Никакого перехода не было.

Вот только что она висела, недвижима, но избавлена от боли, в коконе внутри огромного летающего жука, и тут же — ее освежевали, растянули на дыбе и выпотрошили, и все это в мгновение ока, а потом бросили у подножия трона, на котором восседал кто-то вроде владыки демонов.

Она завопила.

— Ш-ш, — сказал кто-то так повелительно, что звуком этим ее придавило, точно гигантской волной, вжало в зловонную землю, в которой копошились и роились, охотно проникая в ее обнаженную плоть, какие-то мелкие твари. Она даже закричать теперь не смогла бы. Ей заткнули глотку, будто воском залили, и зашили рот. Она могла дышать — через разъятую рану на месте того, где раньше находилась ее шея; грудные мышцы судорожно сокращались, легкие расширялись и опадали, но она бессильна была вымолвить хоть слово. Она каталась из стороны в сторону, пытаясь избавиться от того, что ее кололо, кусало, грызло, терзало. Движения умножали боль, но она не сдавалась.

Ее объял сдержанный шумный вздох, едва ли тише и легче этого шиканья.

Боль пошла на спад, отступила, оставив по себе лишь мелкую безостановочную дрожь. Сознания она не теряла и могла мыслить даже посреди агонии. Мыслить и ощущать то, что копошилось, роилось и кусало.

В глазах прояснилось. Перед тем боль была так невыносима, что она едва сознавала, на что смотрит.

Перед нею над темной долиной, полной дымов и полускрытых языков красно-оранжевого пламени, возвышался окутанный слабым сиянием трон размером, пожалуй, с немаленькое здание. На троне восседал демон ростом не меньше сотни метров.

У демона было четыре конечности, но выглядел он двуногим, чужаком, потому что верхние действовали скорее как руки, чем как ноги. Кожа его была стянута из содранных заживо шкур и иных плотских покровов, а тело казалось отвратительным сплавом металла, растянутых хрящей, керамических деталей машин, восстановленных из порошка костей, воспаленных, тлеющих сухожилий, рваной, изрезанной, гноившейся плоти и кипевшей, пузырившейся, там и сям вытекавшей наружу крови. Огромный трон слабо мерцал, поскольку был раскален докрасна. От шкур и обрезков кожи, покрывавших демона, исходил жирный, медленно тянущийся кверху дым. В воздухе стоял частый размеренный шум, вроде шипящих плевков.

Вместо головы у чудовища была огромная, ярко светившая лампа, при взгляде на которую ей припомнились виденные на картинках в курсе древней истории газовые светильники в забранном с четырех сторон немного вогнутыми стеклами корпусе. Внутри фонаря она заметила подобие лица, чужого, иномирского, составленного как бы из дымного пламени. Огонь вырывался из лампы грязными от сажи языками и коптил стекла. По четырем углам снаружи светильника стояло по исполинской сальной свече, в каждой из которых горели, но не сгорали, извивались и корчились в нескончаемой агонии, сохраняя чувствительность, туго переплетенные нервы, взятые из сотни нервных систем. Она увидела его, узнала его, узнала все это и увидела себя его глазами или что там тварь использовала для органов адского чувства, заменявшего ей зрение.

Она лежала перед ним, как далекая крохотная кукла. С нее содрали кожу, оставив скелет и прикрепленные к нему мышцы. Куски ее плоти были разбросаны и пришпилены к земле вокруг.

— А я так хотел подарить тебе надежду, — сказал тяжелый гулкий голос, звуки которого сотрясли жалкие останки ее тела. Слова эти продолжали звенеть в ее ушах, даже когда он умолк. — Но тебе она недоступна. Это меня раздражает.

Внезапно к ней вернулся дар речи. Нити, скреплявшие губы, разорвались и исчезли, рана на шее зажила, разорванная гортань перестала зиять пустотой, и нормальное дыхание восстановилось.

— Надежду? — прокашляла она. — Здесь нет надежды.

— Надежда есть всегда, — возгласил голос. Она чувствовала, как его слова давят на легкие, сотрясают землю вокруг нее. — Надежда должна быть. Отказаться от надежды означает избегнуть части предначертанного наказания. Ты должна надеяться, чтобы затем твои надежды рухнули. Ты должна верить, чтобы ощутить боль предательства. Надо стремиться и вожделеть, иначе не почувствуешь боль после отказа, надо любить, чтобы ощутить всю полноту агонии при виде пытаемого объекта любви.

Тварь откинулась на спинку трона, и венки дыма взвились над ним, а были они форм причудливых, как течения пересекавших континент рек; свечи заполыхали, как исполинские горящие деревья.

— Но прежде всего надо надеяться, — сказал голос, каждое слово, каждый звук которого раскатами отдавались в ее голове и сотрясал тело. — Надежда должна быть, а то как же можно было бы ее ниспровергнуть? Уверенность в безнадежном положении может доставлять определенный комфорт. Неопределенность, незнание — вот подмога в истинном отчаянии. Мучимым здесь не дозволено бросать себя на произвол судьбы. Этого совершенно недостаточно.

— Меня бросили, оставили, покинули, и не более, — закричала она в ответ, — как и всех, заточенных здесь. Выдумывай свои побасенки, сколько хочешь, но я не поверю в них.

Демон встал и спустился с престола. Языки пламени и дыма потянулись за ним. Земля под ее телом затряслась, как в лихорадке; из ее рта вылетело еще несколько зубов. Он остановился.

Он высился над нею, как безумная, противная природе, шаткая, неустойчивая двуногая статуя.

Он наклонился к ней. Языки пламени с ревом пронизали воздух. Один его палец был больше всего ее тела; им-то демон и подцепил что-то с земли, поднял, рассмотрел. С одной из подобных башням свечей на ее освежеванное тело упала капля воска. Завоняло горелым гниющим мясом. Она взвыла от боли и выла не переставая, пока воск охлаждался и частично затвердевал.

— Хо-хо, ты ведь этого даже не заметила, правда? — раскатился над ней голос.

Владыка демонов держал тонкое на вид веревочное ожерелье, утыканное шипами. Она носила его на шее с тех пор, как помнила себя.

Он помял ожерелье в мясистых пальцах, каждым из которых мог бы накрыть ее тело, и на миг обрел обличье одного из великих и могучих демонов. Того самого, которым прикинулся Прин. Точно такими же сперва выглядели два демона, пилотировавших жукофлайер.

Личина демона пропорционально увеличилась, но стала зернистой и норовила развалиться на пиксели.

Демон отбросил ожерелье в сторону, и личина слетела с него.

— Я разочарован, — проскрипел он.

Слово раскатилось вокруг и придавило ее к земле могучей, необоримой тяжестью.

Он обнажил член и помочился на нее.

В тот же самый миг, как ее тела коснулась соленая струя, боль нахлынула вновь. Жидкость ударила ее, как бичом, касание струи причиняло такую боль, что все тело будто загорелось. Она не удержала крик.

Боль утихла ровно настолько, чтобы она услышала, как демон неторопливо произносит:

— Тебе следовало бы верить в каких-нибудь богов, деточка моя, ибо вера дарует надежду, которую впоследствии можно разбить.

Он занес над ней массивную железную ногу размером с грузовик, решительно, резко опустил с высоты двадцати метров и размазал ее по земле.

ШЕСТНАДЦАТЬ

— Это еще что такое?

— Подарок, — невозмутимо отозвался корабль.

Она посмотрела на то, что лежало у Демейзена в ладони, потом подняла голову и встретилась с ним взглядом.

Лицо аватара слегка пополнело за несколько последних дней. Телосложение его тоже немного изменилось, приблизившись к сичультианскому стандарту. Процесс этот, по всей видимости, только начинался; когда через пятнадцать дней они прибудут в Установление, сходство уже станет полным.

Глаза стали как будто чуть дружелюбнее. Она подумала, что у Демейзена такое выражение вполне можно назвать лукавым.

Она отдавала себе отчет в том, что технически это существо не является мужчиной, но по привычке думала о нем «он» — не «оно». С тех пор, как она с ним познакомилась, аватар всегда выглядел как мужчина, кем бы ни был в действительности — им, ею или кем угодно. Да, какая разница? Демейзен прежде всего корабль. Аватар не самодостаточен и не принадлежит по-настоящему к гуманоидной жизнеформе.

Она нахмурилась.

— Это похоже на...

— Нейросеть, — подхватил Демейзен, сопроводив это слово быстрым кивком. — Да. Но это не она.

— А что же?

— Татуировка.

— Тату?

— Типа того, — пожал плечами аватар.

Они стояли в модуле, с которым кораблю пришлось состыковаться специально ради нее. Модуль был взят со всесистемника и мог вместить двенадцать человек. На борту Смысла апатичной маеты в анахоретовых фантазиях было предостаточно заваленных всяким хламом местечек — то ли ангаров, то ли оружейных складов, то ли лавок. А вот на военном корабле вообще не было места, где мог бы разместиться человекообразный пассажир. Даже этот модуль он, образно выражаясь, взял в концессию. Когда девушке впервые показали модуль, она, мягко говоря, не пришла в особенный восторг. Но это было все, на что она могла рассчитывать.

— Это она и есть?

Последовав за Демейзеном на борт и осознав, что от эскадрона каким-то образом удалось отделаться, она вежливо поблагодарила корабль за такую услугу, но затем, когда аватар, в свою очередь, приветствовал пассажирку, и она как следует рассмотрела тесную, крайне утилитарную каюту, где изначально материализовалась и посреди которой до сих пор озадаченно стояла, ее обуял настоящий ужас. Она не могла дождаться, когда же аватар наконец покажет ее личную каюту.

— Это что, она и есть? — переспросила она озадаченно, оглядевшись кругом. Размеры пространства, в котором она очутилась, составляли примерно четыре на три метра. В одном направлении оно заканчивалось глухой серой стеной, напротив имелась узкая, немного приподнятая над полом платформа. В метре от этой платформы, на возвышении несколько более широком, она и стояла. От платформы отходили три длинных мягких ступени, утыкавшихся в другую, скошенную стену. Верхняя часть этой стены представляла собой экран, но сейчас он ничего не показывал. Напротив, вероятно, должны были располагаться двойные двери. Во всяком случае, ей так показалось, потому что они тоже были сплошь серыми и сливались со стенами.

Демейзен явно оскорбился.

— Да будет тебе известно, что мне пришлось отстыковать от корпуса Вспомогательную Энергонезависимую Платформу Широкого Спектра Наступательного Военного Снаряжения и заменить его этой фиговиной, — сообщил он.

— Ты хочешь сказать, что внутри такого корабля вообще нет свободного места?

— Я военный корабль, а не такси. Я же тебя предупреждал.

— Я думала, что даже на военных звездолетах должно быть место для команды!

— Ха! Оно есть. На устаревших моделях. А тут его нет.

— Ты длиной полтора километра! Где-нибудь тут должна быть хоть одна комнатка!

— Я попросил бы выражаться точнее. Моя длина составляет 1.6 километра, без учета вспомогательных модулей и, так сказать, в полностью сложенном виде. В стандартной боевой обстановке я достигаю в длину 2.8 клика, с учетом протяженности всех полей, но все еще затянутый в корсет. Когда же мне приходится выпустить когти, оскалить зубы, снять перчатки и приготовиться к отражению атаки реально плохих пацанов, мои размеры могут... варьировать в зависимости от того, насколько серьезна угроза. Но, в общем, они составляют много километров. В полном боевом виде я скорее напоминаю миниатюрный флот.

Ледедже перестала слушать, когда корабль произнес «одну целую шесть десятых», но тут встрепенулась.

— Но я упираюсь головой в потолок!

Она действительно с легкостью достала головой до потолка, и даже на цыпочки вставать не пришлось.

Демейзен вздохнул. На его лице написалось обреченное выражение.

— Я сторожевой корабль класса «Мерзавец». Это все, что я могу для тебя сделать. Прости. Но я могу отправить тебя назад на борт Обычного в употреблении, но неудовлетворительного этимологически. Хочешь?

— Сторожевой корабль? Но я видела сторожевик, там полно места!

— А, вон оно что. На самом деле это не сторожевик. Так-то.

— Чего?

— За полторы тысячи лет все привыкли, что Культура содержит флот списанных в отставку военных кораблей — Скоростных и Очень скоростных сторожевиков, — с которых, как правило, снята большая часть орудий. Все думают, что их единственная функция заключается в том, чтобы развозить по Галактике пассажиров. Потом был разработан новый класс кораблей — «Мерзавцы». Они тоже числятся скоростными сторожевиками. Никто и не заметил разницы. Это поистине удивительно, потому что «Мерзавцы« очень редко бомбят таксистами.

— О чем ты говоришь, черт подери?

— В моем случае классификатор скоростной сторожевик означает, что я патрулирую определенные районы в ожидании неприятностей. Из него вовсе не следует, что я подбираю путешествующих автостопом. Кораблей класса «Мерзавец» на свете около двух тысяч, они разбросаны повсюду по Галактике. Единственная их миссия — сидеть и ждать, пока не прорвет канализацию. Я — часть Флота быстрого реагирования Культуры. Нас используют, чтобы не выпускать без лишней нужды из нескольких очень далеких портов боевые корабли, которые действительно способны наебать всех вокруг. Но это не всегда срабатывает. Иногда все ВНЕЗАПНО летит к ебеням. Помнишь, когда я попросил тебя не задавать лишних вопросов?

— Конечно. Ты предупредил меня об этом, когда я собиралась спросить, с какой это стати ты и так уже летел к моей родной планете.

— Вот именно. Ледедже, я заранее прошу прощения за то, что вынужден использовать замшелые аналогии с морскими битвами, но с тобой у меня нет иного выхода. Итак, представь, что я маневрирую между минным полем собственного достоинства и скалистым берегом информационной безопасности всей операции. Я серьезно. Теперь я снова спрашиваю тебя: не хочешь возвратиться на борт Обычного в бла-бла-бла?

Она сердито посмотрела на него.

— Думаю, что в этом нет необходимости.

Она огляделась.

— Эй, тут хоть гальюн есть?

Девять сидений утянулись в пол и заднюю стену так проворно, словно мебель эта была сделана из тонких пленок, которые внезапно схлопнулись от прокола. Им на смену явились бесформенная кровать и белая застекленная кабинка. Кабинка на миг распахнулась, продемонстировав некий гибрид ванны и походного унитаза, и тоже исчезла бесследно.

— Этот тебе подойдет? — спросил Демейзен.

В этой тесной комнатушке она провела следующие пятнадцать дней. Оказалось, однако, что поверхности предметов интерьера могут функционировать как импровизированные экраны, а качество картинки на них было выше всяких похвал, так что она могла сколько угодно обманывать свои органы чувств видом с заснеженного горного пика, из самого сердца расстилавшейся во всех направлениях пустыни, с омываемого океанскими волнами пляжа и вообще откуда только хотела. Управлялись экраны, как, впрочем, и весь модуль, силой мысли.

У нее было достаточно времени распланировать свои действия по возвращении на Сичульт. Сперва она вознамерилась обольстить его. Магнат всегда был падок на красивых женщин, а ее нынешняя внешность, хвала Сенсии и выращенным у нее в баках телозаготовкам, отвечала всем мыслимым критериям сичультианской красоты. Прием мог сработать. Но, чтобы успешно применить его, требовалось оказаться с Вепперсом в верном кругу, чтобы он точно положил на нее глаз.

Следующий разработанный ею план предусматривал внедрение в прислугу. Она превосходно знала, как все устроено у него дома в Убруатере и в поместье Эсперсиум.

Она попросила корабль изготовить для нее достаточно одежды, ювелирных украшений и личных вещей. К ее прибытию все должно было быть готово. Она пыталась выпросить у него и какое-нибудь оружие, но потерпела неудачу. Корабль даже сперва отказался оставить ей одно из ожерелий, заподозрив, что его длины может оказаться достаточно, чтобы кого-нибудь придушить, но потом передумал.

В то же время корабль, не выказав никакого видимого недовольства, снабдил ее алмазной кредиткой, на которой уже лежала сумма, достаточная на все мыслимые и немыслимые потребности. Раздумай Ледедже убивать Вепперса, она могла бы без труда выкупить у него убруатерский дворец и поместье Эсперсиум, а на оставшиеся средства жить там как принцесса до конца дней своих. Идея показалась девушке достойной внимания.

Она тщательно изучила все, что было известно Культуре о Джойлере Вепперсе, планете Сичульт и Сичультианском Установлении, и готова была побиться об заклад, что сведения эти значительно превосходят объем информации, доступный самому Вепперсу.

Она беседовала с Демейзеном, который проявлял себя по первому ее зову и неизменно был разговорчив. Нельзя сказать, что он в буквальном смысле слова материализовывался, и ей казалось, что, зная технические детали происходящего, она уже воспринимает его появление немного иначе.

Она нехотя согласилась отправиться в виртуальную прогулку по кораблю, и то лишь потому, что Демейзен настаивал на этом с мальчишеским энтузиазмом. Виртуальный тур отнял некоторое время, но, вероятно, меньшее, чем реальный. Она запомнила только, что корабль способен разделяться на независимые секции и модули. В этом состоянии он скорее смахивал на небольшой военный флот, зато боеспособность несколько понижалась. Секций насчитывалось шестнадцать, а может, двадцать четыре — она не запомнила точно.

Она вставляла «О», «Ах!», «Что, правда?», «Ну надо же!», если чувствовала, что от нее этого ожидают. В этом у нее был накоплен значительный опыт.

Она даже подумывала, а не взять ли Демейзена в любовники. Чем большее сходство с мужчиной-сичультианцем он приобретал, чем дольше она здесь слонялась, на фоне фальшивого задника или без него, тем привлекательнее казался ей аватар и тем сильней становилась сексуальная тяга. Сперва она полагала, что кораблю ее поведение покажется бессмысленным, потом решила, что ему польстит (это значило, что он скажет «да»), затем пришла к выводу, что в таком деле важны стиль и чувственность. А однажды ей пришло в голову, что так будет просто безопасней для нее. Возможно, такой поступок увеличит ее шансы покончить с Вепперсом.

Разумы, сверхсложные искусственные интеллекты, которые управляли кораблями Культуры и в определенном смысле сами были этими судами, без сомнения, обладали полностью сформированными личностями и могли испытывать эмоции, хотя никогда не выпускали чувства из-под контроля интеллекта. Корабль уже намекал, что там, куда лежит их путь, клубятся тучи — и, возможно, ему представится шанс проявить во всем блеске свои безупречные военные таланты. Разве не может быть, что секс с корабельным аватаром позволит ей теснее привязать Демейзена к себе и заручиться его дальнейшим содействием?

Что же будет означать для корабля их с аватаром половой акт? Ничего? А вдруг она покажется ему кем-то вроде домашнего животного, и в дальнейшем отношения их будут компанейскими, умеренно приятными для обоих или, допустим, снисходительными с его стороны... а любая форма ревности, принадлежности или сопричастности по-прежнему будет немыслима для него?

Ею руководили не эмоции, но голый расчет. Она готовилась выставить тело на продажу.

Много лет назад Вепперс навсегда отнял у нее разборчивость в сексуальных связях. Ей было абсолютно все равно, кто ее трахает. Меня это не ебет.

Ей предстояло продать ему себя (возможно, вопреки его желанию — не то чтоб она всерьез рассчитывала, что это сработает). С тех пор, как ее ревоплотили, она только один раз переспала с мужчиной — в ту единственную ночь на борту всесистемника. То был Шокас, и ему она действительно хотела отдаться.

Впрочем, она не осмеливалась обнаружить свои замыслы. Она понимала, что корабль способен в любой момент вернуться к образу мыслей, если не к обличью, который был ему свойствен на борту всесистемника, прежде чем в его поведении наступила внезапная и, откровенно говоря, немножко подозрительная перемена. Там он, казалось, получал удовольствие, издеваясь над людьми, нанося им вред; он мог стать таким снова и с наслаждением отвергнуть ее притязания через своего аватара.

И вот он — оно — преподносит ей подарок: татуировку, если ему верить на слово. Она сидела перед стилизованным под приборную доску столиком в одном из трех кресел, также походивших на пилотские, и смотрела сичультианские новостные сводки, когда Демейзен вдруг возник рядом с ней. Она подалась вперед и внимательнее пригляделась к тому, что он протянул ей.

То было сложно перекрученное сплетение тоненьких серо-голубых нитей и волоконец, очень похожее на полнофункциональную, достигшую полного развития нейросеть.

— Почему ты решил, что мне нужна татуировка?

— Ты говорила, что у тебя когда-то была такая, а теперь ее у тебя нет.

— Когда?

— Одиннадцать дней назад, — сообщил он. — А потом вчера. В первый раз ты сказала, что иногда, просыпаясь, чувствуешь себя обнаженной. Ты также рассказала, что после ревоплощения видела сны, в которых ты идешь по оживленной городской улице и, хотя знаешь, что одета для прогулки изящно и со вкусом, все на тебя косятся. Наконец ты смотришь на себя и понимаешь, что на тебе нет никакой одежды.

— Нормальным людям часто снятся сны.

— Это мне известно.

— Разве я не говорила, что рада была избавиться от татуировок?

— Нет. Возможно, ты упоминала об этом в разговорах с другими людьми.

Она нахмурилась и снова посмотрела на лежавший в его руке клубок. Теперь нити казались изготовленными из покрытой маслянистой пленкой ртути.

— Но эта вещь нисколько не похожа на татуировку, — заметила она.

— И все же это именно она. Смотри-ка.

Клубок петелек и ниток пришел в медленное движение. Он растекся по ладони Демейзена, повторяя ее форму, точно кольчужная перчатка. Аватар повернул к ней руку ладонью вниз, показывая, как нити просачиваются меж пальцев, потом вернул в первоначальное положение, чтобы продемонстрировать, как нити ползут по запястью, кисти и, наконец, исчезают под рукавом рубашки. Затем он закатал рукав, и она увидела, как волоконца ползут вверх по предплечью, утончаясь и вытягиваясь во всех направлениях. В одном месте он сделал костюм прозрачным, чтобы показать, как серебристо-голубоватые линии медленно покрывают мягкую, безволосую, точно у ребенка, грудь.

Он откинул голову. Татуировка переползла на его шею и лицо, затекла за уши, несколько тонких линий повторили форму ушных раковин, а остальные принялись выписывать замысловатые узоры точно по контуру его лица, зашли на несколько миллиметров вглубь ноздрей, ушей и глазниц, но там остановились.

Он воздел другую руку и показал, что кожа там тоже украшена такими линиями.

Потом он поднял обе руки, обнажил их до плеч: узоры были идеально, совершенно симметричны, повторяли друг друга с точностью до миллиметра, до каждого завитка и петельки, параболического изгиба и колечка.

— Я показал тебе только верхнюю половину туловища, — пояснил он, — точно так же татуировка покрывает остальную часть торса, ноги и ступни. Те же узоры. Тот же контур.

Он восхищенно осмотрел свои руки.

— Но, может, ты предпочла бы более остроугольное решение?

Татуировка снова задвигалась. Изгибы выпрямились, тонкие завитки стали прямыми углами и зигзагами.

— Цвет тоже можно настраивать, — пробормотал Демейзен.

Татуировка стала угольно-черной, потом серебристой (и частично отражающей свет), будто сделана была из немыслимо растянутой ртути.

— Наконец, можно довериться случайному выбору.

За несколько секунд узор сделался совершенно хаотичным. Темные пятна в беспорядке покрывали всю видимую поверхность его тела.

— Выбору мотивов, естественно, — прибавил Демейзен.

Его кожу покрыли концентрические серебристые круги, собранные в несколько кластеров; самый большой захватывал верхнюю часть груди и достигал в диаметре длины его руки.

Она протянула руку и коснулась его тела, обвела пальцем некоторые круги на тыльной стороне руки. Присмотревшись очень внимательно (а ведь ее зрение до сих пор было куда лучше, чем у любого нормального сичультианца, и способность увеличивать изображение была только одним из его преимуществ), она почти увидела, как маленькие серебряные линии перетекают с одного круга на другой.

Как волоски, подумала она. Нет, еще тоньше.

Она смотрела на серебряные кольца, покрывшие его кожу, как слишком симметричные круги на воде в пруду, куда кто-то от нечего делать швырнул несколько десятков галечных камушков.

Круги задвигались, сливаясь друг с другом, и превратились в узор тонких перекрещенных линий, казавшихся сплетенными из еще большего числа тоненьких, а эти косички, в свою очередь, соединялись линиями и нитями еще более тонкими. Цвет их переменился от серебристого к золотистому. Демейзен выглядел теперь узником сверкающей проволочной клетки.

— Естественно, — сказал он, — я способен менять его одной лишь силой мысли, а тебе для этого понадобится специальный интерфейс. Возможно, стоит сделать так, чтобы каждый раз, когда тебе захочется сменить узор, татуировка показывала нечто вроде всплывающего меню. Внедрить в нее управляющий фрагмент. Выдать тебе браслет с маленькой буквенной или символьной клавиатурой, а то и сканером отпечатков пальцев. Терминал тоже сойдет. А впрочем, об этом можно подумать позже.

Она его не слушала. Татуировка захватила все ее внимание.

— Потрясающе, — выдохнула она.

— Понравилось? Это твое.

Она взяла его за руку и посмотрела в глаза.

— Оно же не повредит мне, нет?

— Конечно, нет, — рассмеялся он.

— А там есть какие-нибудь ловушки?

— Ловушки? — Он смутился на миг. — Ты имеешь в виду какие-нибудь хитрости?

— Все, о чем бы я пожелала сейчас узнать, если бы могла увидеть будущее.

Ее беспокоило, не обидит ли его этот вопрос, не пробудит ли в нем подозрения.

Но Демейзен лишь закусил губу и некоторое время размышлял.

— Никаких, насколько мне известно.

Он пожал плечами.

— Если еще хочешь — она твоя.

Татуировка уже двигалась, сползала с него, изменяла форму, серебристые кружки превращались в серые волнистые линии. Сначала оголилась одна кисть (татуировка ползла по ней вверх), за ней макушка, лицо, шея, грудь, предплечья и вторая рука. И вот уже на ладони аватара снова лежит серо-синий туго свернутый, неподвижный, ничем не примечательный комочек ниток.

— Хорошо, — мягко сказала она.

Она так и не выпускала его руки.

— Я приму ее.

— Держи руку вот так, — приказал он.

Татуировка сползла с его ладони по двум пальцам и коснулась ее руки, покрыла всю ладонь, пальцы, запястье и кисть. Она чувствовала, как нити медленно, нежно скользят по ее рыжевато-коричневой коже. Тоненькие пушистые волоски слегка шевелились от ее прикосновения. Почему-то она ожидала, что нити будут холодными, но их температура соответствовала температуре ее кожи.

— Какой мотив ты бы хотела получить? — спросил Демейзен.

— Самый первый, какой ты мне показал, — ответила она, глядя, как татуировка возвращается к пальцам, с которых явилась. Она расслабила пальцы. Никакого сопротивления движениям не чувствовалось даже в тех местах, где узор, казалось, был отпечатан поверх ее суставов. Понемногу начал проявляться узор, показанный им в самом начале — тот, с петлями, колечками и спиральными завитушками. Он покрывал ее руки.

Она закатала рукав, следя за его продвижением.

— Я смогу позднее сменить его? — спросила она, пытливо глядя на него.

— Да, — сказал он, махнув рукой. — Теперь можно.

Она усмехнулась и высвободила руку.

Татуировка плавно переместилась на ее грудь. Она чувствовала, как линии скользят меж ее плеч, направляясь ко второй руке. Они охватили ее туловище, расползлись по шее, лицу и голове. Она стояла и смотрела, как узор покрывает живот и затекает ниже.

Она сделала шаг к аватару.

— Могу ли я... — начала она, и тут же в руках у Демейзена оказалось зеркальце, которое он поднес к ее лицу. Она подняла другую руку и проследила, как петли и завитки скользят по запястью на ладонь и к фалангам пальцев, затем без труда проникает под серебряное кольцо, служившее девушке терминалом.

Она перевела взгляд на собственное отражение.

— Зеркало, — напомнил Демейзен.

Он повертел ручку зеркальца и протянул ей.

— Отражатель, инвертор, другими словами...

Она позволила себе смешок и только головой покачала, глядя, как темные узоры ползут по щекам. Их тончайшие извивы были подобны траекториям частиц в пузырьковой камере или завиткам виноградной лозы в миниатюрном лесу, которым стало ее лицо.

Она коснулась пальцами кожи щек. Никакой перемены не ощущалось. Кончики пальцев оставались так же чувствительны, как и прежде, и кожа казалась такой, как обычно.

— Сделай их серебристыми, — шепнула она.

— Любой каприз, — пожал плечами Демейзен.

Татуировка стала серебряной. Она внимательно рассмотрела отражение. Серебристые линии не были так эффектны, как в ту пору, когда ее кожа была чернее ночи.

— Снова черными, — сказала она.

Татуировка сделалась идеально черной. Она почувствовала, как нити смыкаются на туловище и спине. Они проползли меж ее ног, приближаясь к вагине и анальному отверстию, но не заходя внутрь. Потом направились вниз по ногам, спирально изгибаясь по мере приближения к лодыжкам и ступням.

Она расстегнула блузку и посмотрела на свое тело под нею.

— Какая у нее прочность? — поинтересовалась она. — Она может работать как бюстгальтер или подтяжка?

— Естественно, она обладает некоторой прочностью на разрыв, — тихо сказал Демейзен.

В тот же миг девушка ощутила — и заметила, поскольку не позаботилась снова застегнуть блузку, как татуировка слегка подняла ее груди. Теперь сразу под ними чувствовалась тяжесть, как если бы на грудную клетку что-то давило.

Она одернула ткань и скорчила гримаску.

— Я не тщеславна, — сказала она с неожиданно застенчивой улыбкой. — Наверно, не нужна мне подтяжка. Сделай все, как было.

Она почувствовала, как возвращаются на место груди, тяжесть исчезла. На миг она ощутила вес грудей, затем это чувство тоже пропало.

Демейзен усмехнулся.

— Она может иметь и цвет твоей кожи.

Витки и петли проскользнули между подошвами ее ног и тонкими тапочками, в которые она сейчас обулась. И тут же татуировка исчезла. Она посмотрела на свое отражение в инверторе. Не было и следа нитяного узора. Она снова поднесла пальцы к лицу и, как и ожидалось, ничего не почувствовала.

— Верни ее обратно, — попросила она, немедленно потеряв всякий след узоров.

Татуировка медленно проявилась на прежнем месте, ее оттенок изменился от имитировавшего цвет ее кожи до черного, как будто проявилась старинная фотография.

— Из чего она сделана? — поинтересовалась девушка.

— Трансфиксорные атомы в размазанных состояниях, переплетенные сверхдлинные цепочки экзомолекул, мультифазные конденсаты, нанотехнологические эффины, усовершенствованные пикогели... много всякого напихано.

Он передернул плечами.

— Ты ведь, собственно, и не ожидала услышать, что это пластмасса или ртутный сплав с эффектом памяти, так ведь?

Она ответила улыбкой.

— Ты сам ее сделал?

— По большей части сам. Я использовал модельные заготовки, но пришлось немало повозиться с тонкой настройкой.

Татуировка покрывала всю ее кожу. Узоры больше не двигались.

Она прикрыла глаза, расслабила пальцы, повертела кистями, точно вращая крылья воображаемой ветряной мельницы. И ничего особенного не почувствовала.

Татуировка вела себя так, словно выросла вместе с ее кожей.

— Спасибо, — проговорила она, открывая глаза. — А можно ли так же быстро снять ее?

— Даже немного быстрее.

Она коснулась кожи под глазом.

— Но сможет ли она, э-э, остановить кого-то, если этот кто-то попытается выколоть мне глаз?

Тонкая сетка темных линий опустилась на ее правый глаз, куда только что целились пальцы. Она чувствовала себя неплохо. Боли, во всяком случае, не было, хотя на кожу вокруг глаз явно что-то давило.

Она усмехнулась.

— Какие еще естественные уязвимости, отверстия и части тела она может защитить?

— Она может заглушить звук твоего пука или послужить поясом целомудрия, — сообщил Демейзен тоном человека, констатирующего научный факт. — Сначала ты должна будешь управлять ею при помощи терминала. Просто попрактикуйся в этом. Потом можешь переходить к более сложным упражнениям. Она обладает способностью к обучению.

— А на что еще она способна?

На его лице отразилось сожаление.

— Ни на что, пожалуй. Она не сможет удержать тебя, если ты вздумаешь спрыгнуть с крыши высотного здания. Не сможет. Ты упадешь и разобьешься в лепешку.

Она отступила на шаг, смерила взглядом свои кисти и руки, потом снова шагнула вперед и порывисто обняла его.

— Спасибо, Демейзен, — шепнула она ему в ухо. — Спасибо, корабль.

— Я сделал это и для собственного развлечения, — ответил аватар.

Он обнял ее точно с той же силой — она бы об заклад побилась, если б ей предложили, — с какой она сама стиснула его в объятиях.

— Я очень рад, что тебе понравилось.

Ей и вправду понравилось. Она снова обняла аватара, на этот раз объятие продолжалось дольше.

Он похлопал ее по спине. Она позволила ему ровно один лишний хлопок, чтобы узнать, не последует ли за этим нечто большее. Не последовало.

Да любой нормальный человек... раздосадованно подумала она. Но, разумеется, именно нормальным человеком он и не был.

Она похлопала его по плечам, развернулась и ушла.

СЕМНАДЦАТЬ

Семзаринская Метелка оказалась невзрачным скоплением молоденьких светил, выстилавших складки огромной тонкой мантии разреженного межзвездного газа. Она одиноко свешивалась с основного рукава этой части Галактики, будто светлый кудрявый локон с лохматой шевелюры. Всесистемнику Культуры Бодхисаттва, ДССК потребовалось шестнадцать дней, чтобы доставить Йиме Нсоквай, которую он так неожиданно выдернул из дому, на пересадочную станцию в Метелке. Станция принадлежала к Непадшим бальбитианам.

Когда-то бальбитиане опрометчиво ввязались в жестокую масштабную войну и потерпели сокрушительное поражение. Структуры, ныне условно объединяемые этим именем, будь то Падшие или какие-то другие, на самом деле были обителями этих существ, хабитатами довольно внушительных размеров. Внешне каждая из них походила на пару крупных, темных, затейливо украшенных кремовых тортов, слипшихся основаниями. Хабитаты достигали двадцати пяти километров как в диаметре, так и от башенки одного торта до башенки другого. По меркам космических поселений они были невелики, но немногие цивилизации могли похвастаться звездолетами, которые превосходили бы их размером.

Что до самих бальбитиан, то в исходной биологической форме они напоминали одноногих попрыгунчиков. К началу великой войны средний срок жизни этих маленьких существ уже был достаточно велик. Но вспыхнувший конфликт истребил эту расу подчистую: никаких достоверных следов их биоформ не осталось.

Зато уцелели некоторые космические поселения. Подавляющее большинство их, впрочем, уже находилось отнюдь не в космосе.

То были Падшие бальбитиане, корабли/орбиталища/хабитаты, осторожно перемещенные в атмосферу ближайшей планеты с твердой поверхностью. Сделали это хакандранцы, которые, собственно, противостояли им в той войне и выиграли ее. Хабитаты послужили им лучшими памятниками в честь победы. Постепенно снижаясь в атмосфере, исполинские сооружения в конце концов падали на поверхность планеты, разбивались под собственной тяжестью и оставались там навеки в виде огромных развалин, высотой с горы и размером с мегаполисы.

Хакандранцы не стали слишком себя утруждать обезвреживанием этих структур перед тем, как поместить их в атмосферы выбранных небесных тел. Конечно, они снимали с них и присваивали самые совершенные боевые установки, но этим, как правило, и ограничивались. Поскольку бальбитиане, покуда были живы, слыли заядлыми гаджетоманами, коллекционерами мудреных технических устройств всех родов, сортов и форм, каждый Падший бальбитианин представлял собою сущий клад всякой технической всячины — клад баснословно богатый и чрезвычайно опасный — для любых существ, которым посчастливилось жить поблизости и развиться до нужного уровня к моменту приземления хабитата. В некоторых случаях, однако, внезапное появление такой структуры знаменовало скорее катастрофу, нежели сказочную удачу: выполненные хакандранцами расчеты точек приземления падающей в атмосфере добычи не всегда были так точны, как хотелось бы жителям городов, раздавленных свалившимися с небес хабитатами.

Искусственные интеллекты, управлявшие этими структурами, ухитрились сохранить значительную часть функциональности, даже будучи частично разрушены. А может, беззаботным хакандранцам просто не было до них дела. Как бы там ни было, слава о Падших и Непадших бальбитианах ходила самая дурная. В некотором смысле бальбитиане все еще были живы, а вычислительные субстраты, процессорные кластеры и центры обработки данных, построенные ими, оказались устойчивы ко всем внешним воздействиям, кроме полной аннигиляции всей заключавшей их структуры. Все они, без исключения, отличались весьма эксцентричным поведением, а некоторые были, несомненно, почти безумцами. Ресурсы и технологии, которыми они, как можно было судить, все еще распоряжались, не уступали разработкам Старших цивилизаций, а иногда и превосходили их, будучи сопоставимы с достижениями Сублимированных, причем никаких намеков, что сами бальбитиане до войны хоть сколько-нибудь продвинулись в этом направлении, не было.

Постепенно доступ к этим технологиям или силам получили и сами хакандранцы. Они всегда считались стильным, но бесцеремонным видом, и поведение их могло легко задеть и оскорбить даже самых близких друзей, а к тому времени они стали еще беспечнее. В конце концов хакандранцы на всех положили, нажали кнопку Сублимации и отбыли на следующий уровень, оставив после себя в том измерении Реальности, где все пока еще зиждилось на материи, кэшированную копию своей культуры в цивиличипах.

Непадшие составляли среди бальбитиан меньше четверти процента. Они по-прежнему оставались в космическом пространстве. Рациональности в их манерах и поступках было не больше, чем у Падших сородичей. Искусственные интеллекты этих хабитатов тоже пострадали при попытках отключить их, и никаких признаков биологических существ — создателей этих структур — внутри Непадших тоже не нашлось. Там тоже на протяжении сотен эпох хозяйничали мародеры (правда, только те, которым уже был известен секрет космических путешествий), и Непадшие тоже каким-то неизъяснимым образом пробуждались к жизни — спустя много веков и тысячелетий после того, как их признали столь же мертвыми, что и биологических предшественников этих созданий, и давно о них позабыли.

Все Непадшие бальбитиане обитали в глуши, вдалеке от обычных галактических путей и скалистых планет с густыми атмосферами, куда забросили большую часть таких структур победившие хакандранцы. Вполне возможно, уцелели они только потому, что хакандранцы просто поленились прочесать эти места.

Структура из числа Непадших бальбитиан, облюбовавшая Семзаринскую Метелку, находилась в задней точке Лагранжа гигантского газопылевого протозвездного облака, которое, в свою очередь, было частью двойной системы коричневых карликов. Исполинский двойной торт — бальбитианский хабитат — в гордом одиночестве купался в потоках длинноволнового излучения от всей, порядком запылившейся, бинарной системы. Его искусственный небосвод озаряли яростные бело-голубые вспышки молодых звезд Метелки, чей свет был столь ярок, что пробивался даже через медленно вращавшиеся пылевые облака и туманности, где продолжались бурные процессы звездообразования.

Внутреннее пространство хабитата за тысячи эпох успели заселить несколько разнородных видов, но в данный момент номинально он считался незаселенным. В незапамятные времена сердцевину структуры аккуратно выскоблили и поместили туда стабилизированную сингулярность. Черная дыра обеспечивала внутри хабитата гравитацию, составлявшую всего треть от панчеловеческого стандарта, но это значение было очень близко к предельно допустимому: при его превышении вся структура обрушилась бы внутрь себя. Изначально гравитация создавалась вращением самой структуры, но потом оно замедлилось и в конце концов прекратилось совсем. Вследствие этого, а также из-за вновь появившейся сингулярности, верх стал низом и наоборот.

С бальбитианами часто пытались провернуть такие фокусы. Обычно за это платили жизнью, причем, как правило, довольно хитроумными способами: структура, изначально, казалось, и задуманная лабиринтоподобной, активировала защитные системы, о существовании которых никто прежде и не догадывался, или каким-то образом звала на помощь тех, кто располагал очень эффективными средствами урезонивания сорвиголов.

Но в данном случае трюк почему-то увенчался успехом, и в ядро структуры — во всех прочих отношениях абсолютно тождественной остальным бальбитианам, то есть своенравной, эксцентричной и смертоносно непредсказуемой в своих решениях и поступках, — удалось засунуть сингулярность. Естественно, впоследствии никто даже не пытался проникнуть туда и извлечь ее, хотя ее присутствие сделало структуру столь же неустойчивой в физическом плане, сколь непредсказуемым было и раньше ее поведение.

Судьба последних обитателей хабитата оставалась тайной. Некоторых эта неизвестность беспокоила — впрочем, не в большей степени, чем тревожило бы любое другое явление, связанное с любым другим бальбитианским хабитатом.

Кем бы они ни были, им, очевидно, нравилась жаркая, пасмурная и влажная погода.

Бодхисаттва проник в затянутый облаками воздушный пузырь шести тысяч километров в диаметре, которым был окружен бальбитианский хабитат, очень медленно, как чрезвычайно тонкая игла, протыкающая воздушный шарик словно бы из чистой вежливости, не намереваясь всерьез его схлопывать. Йиме следила за неторопливым, осторожным продвижением корабля по экрану, установленному в ее каюте. Одновременно она упаковывала свои чемоданы, не дожидаясь, пока ее об этом попросят, поскольку внутренне была готова, что ей придется покинуть борт корабля без предупреждения.

Наконец мелко подрагивавшая задняя кромка самого дальнего из горизонтальных полей корабля соприкоснулась со внутренней поверхностью бальбитианского атмосферного пузыря. Та оказалась блестящей и словно бы обработанной каким-то адгезивом. Обзор ухудшился, когда корабль начал разворот, ориентируя себя в едва ощутимом собственном гравиполе этой космической структуры.

— Мы внутри? — окликнула Йиме, застегивая последнюю сумку.

— Внутри, — подтвердил корабль после небольшой паузы.

Бальбитиане еще не причиняли кораблям Культуры никакого серьезного ущерба и никому не отдавали таких приказаний, но с представителями космофлота иных цивилизаций сходного технологического уровня (и, разумеется, не меньших моральных достоинств) такие неприятности случались; иногда они покидали хабитат калеками, а порой и вовсе исчезали бесследно. Поэтому даже тем судам Культуры, которые обычно не утруждали себя формальностями, лучше было подумать дважды, прежде чем приветствовать хозяина-бальбитианина в своем обычном стиле: Эй, чувак, а ну докладывай, как жизнь-жестянка! — или как-нибудь вроде.

Атмосфера вокруг Бодхисаттвы напоминала теплицу или парную баню. Корабль медленно двигался мимо медленно вращавшихся гигантских климат-контроллеров, протыкал серовато-коричневые пузырчатые грозовые облака и пересекал необозримо длинные фронты темных ливней.

— Я так понимаю, вы Йиме Нсоквай, — сказала старшая женщина. — Добро пожаловать в Семзаринскую Метелку из Непадших бальбитиан.

— Благодарю. А вы?..

— Фаль Двелнер, — представилась женщина. — Вам, пожалуй, пригодится зонтик.

— Позвольте, — подскочил корабельный дрон. Прежде чем Йиме протянула руку, он уже подхватил предложенное встречающей устройство. Они еще не покинули корабль, так что до этого укрываться от дождя надобности не возникало. Снаружи было так темно, что основным источником света служило аура-поле большого дрона, отливавшее двумя цветами: голубым (формальным) и зеленым (означавшим хорошее настроение).

Бодхисаттва осторожно сдал назад и поднялся к единственному действовавшему причалу хабитата, парившему на высоте нескольких метров над покрытой лужами пристанью. Причал выглядел очень старым, его металлические конструкции, покрытые царапинами и заусеницами, были цвета ила. От носа корабля до широкого, постепенно понижавшегося прохода в основное пространство бальбитианской структуры было метров двадцать, но ливень хлестал так, что любой, вздумавший пробежать это расстояние без зонтика, неминуемо промок бы насквозь.

— Я ожидала другого встречающего, — сказала Йиме, когда они побрели по лужам под частичным прикрытием нижней части корпуса корабля, темной, как черный янтарь. В пониженной гравитации она поневоле имитировала походку старшей спутницы, а та шла, разлаписто покачиваясь. Дождевые капли падали медленно и напоминали огромные, слегка приплюснутые сферы. Она отметила, что при пониженной силе тяжести всплески от падения капель в лужи тоже способны промочить ее до нитки: ее сапоги и брюки уже вымокли. На Двелнер были блестящие сапоги до бедер и выглядевший каким-то скользким, однако, без сомнения, практичный в такой обстановке костюм.

Йиме несла сумку сама. Воздух показался ей теплым, даже жарким, и таким влажным, будто ей к лицу прижали мокрую тряпку, разогретую до температуры крови. Атмосферное давление было направлено как бы внутрь и вниз, отчего создавалось впечатление, будто парившая над ее головой миллионотонная громада корабля каким-то образом заваливается на нее. На самом деле, конечно, корабль поддерживали неразрывные цепи невидимых измерений, и в системе отсчета, доступной ее восприятию, он не весил вообще ничего.

— А, этот, — Двелнер кивнула. — Нопри, да? Должна предупредить, что он неминуемо задержится. — Двелнер выглядела так, словно уже разменяла последнюю четверть отведенного ей жизненного срока: лицо избороздили хорошо заметные морщины, волосы побелели и истончились, хотя оставались гладкими и блестящими. — Он представляет здесь Квиетус. А я из секции Нумина.

Так называлось отделение Контакта Культуры, где изучали, или хотя бы пытались изучать, Сублимированных. В обиходе его иногда величали Секцией Какого Хрена?

— А что же его так безотлагательно задерживает? — поинтересовалась Йиме; ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум дождя. Они уже подходили к исполинскому курносому передку корабля: на фоне дождевых струй он был похож на обсидиановую скалу. Корабль выдвинул защитное поле, до поры прикрывавшее их от дождя, а теперь еще удлинил его, так что от причала до ярко освещенного входа во внутренность хабитата тянулся незримый сухой коридор почти трехметровой ширины.

— Бальбитиане такие чудаки, — сказала Двелнер тихо, заломив одну бровь. Она отряхнула зонтик и раскрыла его, кивнула на прощание корабельному дрону старого образца, похожему на метровый обмылок. Дрон издал едва слышный шум, нечто вроде Хмм...

Он держал зонтик раскрытым над головой Йиме все время, пока они шли от носа Бодхисаттвы ко входу.

Корабль слегка покачивался. Вся его трехсотметровая громада едва заметно дрожала, и в неподвижном сухом воздухе коридора, который он для них проложил в дождевой пелене, это было особенно хорошо заметно. Удары ливневых струй были так сильны, что Йиме видела, как сотрясается рука Двелнер, сжимавшая зонтик. Йиме вспомнила, что гравитация на хабитате составляет лишь около трети стандартной. Либо Двелнер совсем ссохлась и ослабела, либо дождь был очень сильным.

— Иди туда, — сказала Йиме, вынимая зонтик из манипулятор-поля дрона. Она склонила голову к Двелнер, и дрон плавно передвинулся сквозь ливень к старшей женщине, осторожно перехватив ручку ее зонтика.

— Спасибо большое, — поблагодарила Двелнер.

— Я и вправду только что увидела, как ты дрожишь? — поинтересовалась Йиме у корабля через дрона.

— Да.

— В чем дело?

— В любом другом месте я бы расценил воздействие на себя как атаку, — ответил корабль как ни в чем не бывало. — Вмешательство в работу полей ОКК не приветствуется, особенно — даже — если все, что он делает с их помощью, так это прикрывает кого-то от ливня.

Двелнер, шедшая чуть позади, тихо фыркнула.

Йиме покосилась на нее и снова заговорила с дроном.

— Оно на это способно?

— Оно может попытаться, — ответил дрон приветливым и рассудительным тоном, — и, вполне вероятно, понесет некоторый ущерб, если я не позволю ему продвинуться дальше, чем оно уже зашло, а оно все равно попробует. Как я уже сказал, в любых иных обстоятельствах я счел бы такое вмешательство с лихвой достаточным для изготовки к ответному удару. Но мои полевые оболочки еще никогда не были серьезно повреждены. Я прежде всего квиетист, а это существо особенно чувствительно к поведению гостей и ... специфично в своих реакциях. Пускай же все идет своим чередом. Это его уютненькое болотце, а я тут всего лишь случайная квакушка.

— Но корабли обычно предпочитают оставаться за пределами пузыря, — заметила Двелнер. Она тоже повысила голос, перекрикивая шум ливня. Они приближались ко входу в основную структуру, и рев водопадов, низвергавшихся с башен и выступов фасада высоко над ними, еще усилился. Желтые огни, светившиеся внутри, пробивались сквозь тонкие дрожащие пузырчатые завесы дождя, словно через продырявленные во многих местах прозрачные шторы.

— Это я понимаю, — сказал корабль. — Я, повторюсь, прежде всего корабль секции Квиетус. Но если таково будет бальбитианское пожелание, я с удовольствием покину его атмосферный пузырь. — Дрон сделал вид, будто поворачивается к Йиме. — Но при этом оставлю челнок.

Последние струи ливня хлестнули по зонтикам, и они очутились под сводом широкого прохода.

В конце его стоял высокий юноша, одетый примерно в том же стиле, что и сама Йиме, но на удивление безыскусно. Он сражался со своим зонтиком, пытаясь открыть его.

Молодой человек тихо выругался, потом, глянув в их сторону, умолк, расплылся в улыбке и поспешил к ним, швырнув зонтик оземь.

— Благодарю вас, госпожа Двелнер, — сказал он, приветственно кивая старшей женщине. Та смотрела на юношу с явным подозрением и хмурилась.

— Добро пожаловать, госпожа Нсоквай, — подал он руку Йиме.

— Это вы Нопри? — уточнила Йиме.

Он со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— Да и нет.

На его лице возникло страдальческое выражение.

Йиме покосилась на Двелнер. Старшая женщина полуприкрыла глаза и слегка покачала головой.

Ничего не поняв, Йиме перевела взгляд обратно к Нопри.

— Позвольте, а на каком основании вы отвечаете «нет»?

— С технической точки зрения человек, которого вы ожидали встретить, то есть я, встречи с которым вы ожидали, — мертв.

Телевизор был антикварный, в деревянном корпусе, с тонким стеклянным пузырем вместо экрана, и показывал он монохромные изображения. Сейчас на экране можно было увидеть примерно полдюжины темных предметов, походивших на усаженные крюками и зубцами наконечники копий. Они неслись вниз с темных небес, озаряя все вокруг световыми сполохами.

Он протянул руку к панели управления и выключил его.

Доктор постучала ручкой по планшету.

Лицо ее было бледным, коротко подстриженные волосы — каштановыми. На переносице — очки.

Она была в официальном сером костюме и накинутом поверх него белом медицинском халате.

Он же был облачен в обычную военную форму.

Он прикинул, что должен быть примерно вдвое старше ее.

— Лучше досмотрите до конца, — сказала она.

Он удостоил ее презрительного взгляда, но со вздохом обернулся и включил телевизор снова. Темные копья продолжили полет. Их взаимное расположение в пространстве все время менялось по мере того, как они с ревом и свистом проносились через то, что могло быть воздухом — или же нет. Камера сфокусировалась на одном, наехав прямо на него, в то время как остальные уплыли за рамку кадра. Когда предмет пролетел мимо того, на чем была установлена камера, ракурс сместился, и трансляция продолжилась так, чтобы не упускать его из виду. Экран залило ослепительное сияние.

Качество картинки оставляло желать много лучшего, она была зернистая и зашумленная, так что смотреть запись было бы пыткой даже в цвете, а в черно-белом варианте — и подавно. Теперь он едва различал формы копейных наконечников. Об их присутствии в кадре можно было догадаться лишь по теням, время от времени пробегавшим через реки, озера и моря света далеко внизу. Ему показалось, что от этих источников света отделилась ослепительная точка, устремившаяся навстречу падавшим с небес предметам. Наконечник, за которым следила камера, по мере приближения сияющей точки крутился, мерцал и хаотично менял направление полета. Еще дюжина световых точек поднялась снизу, за ними еще какая-то более крупная светящаяся форма, и другая.

Все новые и новые искры, едва видимые в углу экрана, где картинка порядком искажалась, летели навстречу и наперерез другим наконечникам. От трех таких искр предмет, за которым следила камера, увернуться сумел, но следующая поразила его. Мгновением позже предмет на добрых три четверти длины утонул в облаке света, скрывшем от наблюдателей заодно и картину творившегося внизу. Потом экран полыхнул таким яростным светом, что даже при общем отвратительном качестве съемки глазам стало больно, и погас.

— Вы удовлетворены? — поинтересовался Ватуэйль.

Молодая доктор не ответила, но сделала какую-то пометку в своих бумагах.

Ничем не примечательный кабинет был заставлен ничем не примечательной мебелью. Они сидели на двух дешевых стульях друг против друга. Их разделял стол, на котором и был установлен архаичный телевизор. Кабель питания, свернутый буквой S, уходил по полу прямо в стену. Окно с частично открытыми жалюзи выходило на выложенную белой кафельной плиткой стену светового колодца. Плитка выглядела грязной и унылой. В колодце царил сумрак. Через потолок кабинета тянулась то и дело мигавшая флуоресцентная трубка. В ее свете лицо девушки приобретало нездоровый оттенок. Впрочем, он и сам выглядел ничуть не лучше, хотя кожа у него была темнее.

У него было смутное ощущение, что кабинет и световой колодец покачиваются вверх-вниз; оно странно контрастировало с архитектурой этой части здания, абсолютно обычной для наземных построек. В колебаниях этих была какая-то периодичность, и Ватуэйль попытался определить величины интервалов — их вроде как было не меньше двух: один более длинный, в пятнадцать-шестнадцать ударов сердца, а другой покороче, длившийся около трети этого промежутка. Он измерял их ударами сердца за неимением каких-то иных средств: ни часов, ни терминала, ни телефона. У доктора часы были, но слишком маленькие, чтобы он мог на них что-то различить.

Они, должно быть, на корабле или катере. Может быть, в каком-то плавучем поселении. Он понятия не имел, где точно. Собственно, он пришел в себя уже здесь, в этом безликом кабинетике, сидя на дешевом стуле и бездумно глядя, как старый прибор под названием телевизор передает видеозапись низкого разрешения. Он успел уже осмотреться кругом и сделать некоторые выводы. Дверь заперта. Световой колодец уходит вниз еще на четыре этажа и оканчивается крошечным двориком, заваленным опалью. А девушка в халате врача просто сидит здесь и наблюдает за ним, делая какие-то записи в своем блокноте и на планшете, когда он озирается вокруг. Ящики единственного в комнате стола тоже заперты, как и стальной по виду шкафчик для документов с навесным замком. Ни телефона, ни комм-экрана, ни терминала. Вообще ни единого признака, что кто-то подслушивает, анализирует происходящее здесь... или же может прийти на помощь. Мать вашу, да тут даже выключателя потолочной лампы нет.

Он поглядел вверх, на то, что должно было быть подвесным потолком. Ну что же, пора выбираться отсюда.

— Просто скажите мне, о чем вы хотели бы узнать, — предложил он.

Девушка сделала еще одну пометку в блокноте, затем закинула ногу на ногу и спросила:

— А о чем, как вы думаете, нам хотелось бы узнать?

Он медленно растер руками лицо, сперва нос, затем щеки и уши.

— Н-ну, — начал он, — я не знаю. А вы?

— Почему вы думаете, что нам от вас что-то надо?

— Я напал на вас, — сказал он, указав на деревянную коробку с выдававшимся из нее экраном. — Это был я — там — я был той штукой, которая атаковала вас.

Он махнул рукой.

— Но я не справился с задачей. И вряд ли кому-то из нас это удалось. И вот я здесь. Что бы вы ни сохранили из того, что от меня оставалось, вы можете узнать все, что вам нужно, просто посмотрев код и разобрав его на биты, если потребуется. Я — моя личность — вам вообще без надобности, так что — теряюсь в догадках, почему я здесь. Наверное, вам все еще что-то от меня нужно. Что же? Или это всего лишь первый круг Преисподней, и я пребуду здесь до конца времен, моля о смерти?

Доктор сделала еще одну запись в блокноте.

— Может, вам стоит посмотреть телевизор еще немного? — предложила она.

Он тяжело вздохнул.

Девушка включила телевизор. На экране возник темный наконечник копья, летящий с расколотых молниями небес.

— Да ничего не случилось. Просто смерть.

Йиме улыбнулась тонкой улыбкой.

— Думается, многоуважаемый Нопри, вам стоило бы несколько прояснить свое мнение относительно прекращения жизни, коль скоро оно так разительно отличается от бытущего среди ваших соплеменников.

— Да знаю я, знаю, знаю! — в сердцах выкрикнул он, яростно кивая. — Вы, конечно же, совершенно правы. Но все это делается исключительно в благих целях. Это необходимо. Я очень серьезно отношусь к этике Квиетуса. Поверьте, очень серьезно. Но это — хо-хо! — особые обстоятельства.

Йиме спокойно взглянула на него.

Нопри оказался тощим, бледным, лысым молодым человеком с ярко-синими глазами. Вид у него был, если можно так выразиться, всклокоченно-растрепанный. Они сидели в помещении, которое, вероятно, следовало бы удостоить титула офицерского клуба. Это было излюбленное место встреч сорока с лишним граждан Культуры, составлявших примерно полпроцента чрезвычайно разношерстного и неравномерно распределенного населения бальбитанского кораблехаба. Клуб, видимо, некогда был частью игрового зала бальбитиан. Об этом свидетельствовали разноцветные конусы, свисавшие когда-то с его потолка, будто толстые, безвкусно разукрашенные сталагмиты. Теперь потолок стал полом, и конусам больше некуда было свисать.

Маленькие колесные дроны, бесшумно ездившие из одного конца зала в другой, принесли еду, напитки и чашу с курением для Нопри. Дронам приходилось пользоваться колесами и многосуставчатыми подобиями рук, потому что реакции бальбитиан на антигравитационные и манипуляторные поля были зачастую совершенно непредсказуемы. Но Йиме заметила, что у корабельного дрона, который парил на уровне их стола, вроде бы нет никаких проблем.

Они с Нопри были одни за столом. Двелнер уже вернулась к обычным занятиям. В жарком, но, по счастью, слегка подсушенном пространстве Клуба она заметила еще два занятых столика. За каждым сидело четверо-пятеро человек. Даже по меркам Культуры одеты они были откровенно неряшливо, но собственный вид их, казалось, вообще не слишком волновал: они были погружены в себя. Прежде чем Нопри открыл рот и приступил к пояснениям, Йиме уже догадалась, что эти люди прибыли сюда на встречу со всесистемником Полное внутреннее отражение, прибытие которого ожидалось в ближайшие два-три дня.

Этот корабль был Темничником, частью сверхсекретного Забытого флота, которому предстояло возродить Культуру в случае крайне маловероятной катастрофы вселенского масштаба.

— О каких особых обстоятельствах идет речь, уважаемый Нопри? — спросила Йиме.

— Я, — сказал Нопри, — пытался побеседовать с этим существом.

— Разговор с ним означает смерть?

— Да, и слишком частую.

— Насколько частую?

— Я умер уже двадцать три раза.

Йиме не поверила своим ушам и перед тем, как переспросить, сделала долгий глоток:

— Это создание убило вас двадцать три раза? — Ее голос непроизвольно понизился до изумленного шепота. — В виртуальном окружении, хотите вы сказать?

— Нет.

— Как, на самом деле?

— Да.

— В базовой Реальности?

— Да.

— И вас каждый раз... что, ревоплощают?

— Да.

— Я не думала, что вы прибыли сюда с полным чемоданом новых тел. Как вы...

— Нет, конечно же. Оно само выращивает их для меня.

— Оно? Кто, бальбитиа...

— Да. Перед каждым визитом к нему я сохраняюсь.

— И оно всякий раз убивает вас?

— Пока что — да.

Йиме посмотрела на него.

— В таком случае вам было бы целесообразно умерить жажду общения с ним.

— Вы ничего не понимаете!

Йиме вздохнула, поставила бокал на столик и откинулась на стуле, скрестив пальцы на груди.

— Я чувствую в себе силы продолжать нашу великосветскую беседу до тех пор, пока вы не дадите мне удовлетворительного объяснения. На крайний случай... я могла бы поискать среди вашей команды человека, разговор с которым принесет более...

Она остановилась.

— ... правдоподобные результаты, — закончила она.

Голубоватое аура-поле дрона слабо блеснуло розовым.

Нопри, по-видимому, оскорбили ее слова, и он резко подался вперед.

— Я уверен, что бальбитиане тесно контактируют с Сублимированными, — заявил он.

— Вы уверены, — повторила Йиме. — А разве здесь нет сотрудников секции Нумина, чтобы заниматься этим вопросом? Госпожи Двелнер, например?

— Да. Я поднимал перед ними эту тему. Но бальбитианская структура желает общаться только со мной, а не с ними.

Йиме задумалась.

— А тот факт, что это общение для вас смертельно, причем без исключений, не поколебал вашу уверенность?

— Прошу вас, — взмолился Нопри. — Это не слепая вера. Я могу доказать свои слова. Или смогу в скором времени. Очень скоро.

Его лицо скрыл дымок, поднявшийся от чаши с наркотиком, откуда он только что глубоко затянулся.

Йиме поглядела на дрона.

— Корабль, вы слушаете?

— Да, госпожа Нсоквай. Я ловлю каждое ваше слово.

— Нопри, я хотела бы знать, сколько у вас тут сотрудников — восемнадцать, да?

Нопри кивнул, задерживая дыхание.

— У вас есть поблизости корабль?

Нопри энергично помотал головой.

— Тогда, может быть, Разум?

Нопри выдохнул дым и закашлялся.

Йиме повернулась к корабельному дрону.

— Правильно я поняла, что в составе исследовательской группы господина Нопри нет ни резидентного Разума, ни искусственного интеллекта?

— Нет, — ответил дрон, — как нет их и у представителей секции Нумина. Ближайший Разум, за исключением, разумеется, моего собственного, находится на борту корабля, который в настоящее время, отстыковавшись от Полного внутреннего отражения, держит курс на эту пересадочную станцию. Здесь нет ни Разумов, ни даже полноценных искусственных интеллектов. И ни у кого нет, если быть точным. Не только у миссии Культуры.

— Ему не очень-то симпатичны Разумы и искусственные интеллекты, — согласился Нопри и вытер слезящиеся глаза, чтобы снова затянуться из чаши. — Справедливости ради стоит заметить, что к дронам оно значительно более терпимо. — Он с улыбкой посмотрел на корабельную машину.

— Есть ли какие-нибудь новости о корабле, который направляется сюда, отстыковавшись от Полного внутреннего отражения? — спросила Йиме.

— Нет, — отрицательно качнул головой Нопри. — Никаких. Они, как правило, не публикуют своих судовых журналов.

Он глубоко затянулся из чаши, но на сей раз быстро отстранил ее от себя.

— Они появляются без предупреждения или не появляются вообще.

— Думаете, что он не появится?

— Нет, скорей всего, появится. Гарантий, однако, я вам дать не могу.

Нопри проводил ее во временную квартиру — неожиданно, ошеломляюще огромную, многоуровневую, расположенную в ответвлении широкого, изобилующего поворотами коридора. Чтобы добраться туда на своих двоих из Офицерского Клуба, у нее бы ушло не менее получаса. Вместо этого один из колесных дронов просто подвез их на себе, промчавшись гулкими темными коридорами прямо к порогу ее каюты.

Всю дорогу Йиме восхищенно разглядывала высокие перевернутые арки, уходившие в потолок. Странная архитектура бальбитиан, в которой верх и низ теперь поменялись местами, начинала ее занимать. Путешествие напоминало поездку по дну маленькой долины. Ровный участок пола, по которому двигался дрон, был всего около метра шириной. Остальное пространство вплоть до стен производило впечатление вскрытой, обнаженной до ребер грудной клетки какого-то огромного зверя. То, что могло быть его ребрами, сходилось к широкому плоскому потолку шириной десять метров и высотой не меньше двадцати.

— Они обожали высокие потолки, правда?

— Для попрыгунчиков это вообще характерно, — заметил Нопри.

Она попыталась вообразить себе это место, каким оно было в пору господства здесь этих странных одноногих созданий, которые его и построили. Как они подпрыгивали на единственной нижней конечности. Конечно, тогда здесь все было перевернуто вверх дном относительно нынешнего положения. В действительности она сейчас ехала по потолку, и они бы приближались к ней на каждом скачкошаге, а потом снова отдалялись, отскакивая к широкому полу. Тогда огромное сооружение еще обладало собственным плавным вращением, создававшим силу тяжести, предпочтительную для этих существ. Теперь же притяжение сингулярности, на краю гравитационного колодца которой балансировала вся структура кораблехаба, было беспокойным, в нем чувствовались напряженные рывки.

— А это сооружение до сих пор вращается? — спросила она.

— Лишь очень медленно, — сообщил паривший рядом корабельный дрон, увидев, что Нопри не стал отвечать. — Его вращение синхронизировано с вращением самой Галактики.

Она обдумала услышанное.

— Но это же очень медленно. Почему так произошло?

— Все остальные тоже только диву даются, — кивнул Нопри.

— Спасибо, — вырвалось у нее, когда двери временного пристанища разошлись перед нею сами собой, будто лепестки сердечного клапана. Корабельный дрон слегка снизился и пролетел внутрь, удерживая ее багаж своим полем.

Нопри оглянулся через плечо в непроглядный сумрак.

— У вас тут симпатично. Можно я останусь?

— К сожалению, нельзя, — вежливо ответила она.

— Да мне секс не нужен. Мне компания нужна.

— Нет. Но я благодарна вам за эту просьбу.

— Ну что ж, — он слегка поклонился, — может, когда-нибудь и возьмитесь за ум.

Она некоторое время смотрела, как человек и маленький колесный дрон медленно бредут во тьму, потом повернулась и обследовала взглядом свои аппартаменты. Ей подумалось, что, наверное, двери когда-то были окном у самого потолка — они поворачивались по горизонтальной оси, а собственно дверь оказалась довольно тонкой и узкой перегородкой посредине трехметрового проема. Она наклонилась и пролезла внутрь. Створки вернулись в первоначальное положение.

Убранство каюты показалось ей замысловатым, вполне отвечавшим стилистически обилию уровней, закутков, поворотов, где она рисковала заплутать среди теней. Несомненно, в ту пору, когда здешний пол был потолком, все эти конструкции имели какое-то иное, более осмысленное назначение.

Корабельный дрон повис перед нею и доложил, что в каюте обнаружена кровать с жидкостной амортизирующей прослойкой, где вполне может разместиться существо панчеловеческого метавида, и что он продолжает поиски санузла.

— Вы солдат? — спросила доктор.

Глаза Ватуэйля округлились в притворном изумлении.

— Да, пожалуй. Солдат, офицер флота, пехотинец, техник летательного аппарата, подводник, космофлотец, солдат вакуумной пехоты, бестелый интеллект в хитрой машине для убийства, кусок программного кода — все вышеперечисленное. Для вас это новость? Есть, знаете ли, такая хрень, как Военная Конвенция, док, и в соответствии с ней меня нельзя пытать или безнаказанно влезать в мою личность. И пусть вы заполучили мой код и все, что в него напихано, однако лазить в моем сознании и гонять его по симуляторам вам возбраняется — уж для пыток и наказаний так точно.

— Вы чувствуете себя наказанным за что-то?

— Зависит от того, как долго все это будет продолжаться, — пожал он плечами.

— И как долго это продлится, по вашему мнению?

— Не знаю. Я тут ничем не распоряжаюсь.

— А кто распоряжается, как вы думаете?

— Вы. Ваша сторона конфликта. Может быть, и вы лично, в зависимости от того, что вы такое или кого представляете. О, кстати — а кого вы здесь представляете?

— Кого же я представляю, как вы думаете?

Он вздохнул.

— Вам никогда не надоедает отвечать вопросом на вопрос?

— Вы думаете, что мне это может надоесть?

Он усмехнулся краем рта.

— Да.

Он не мог понять, зачем вообще оказался здесь. У них в распоряжении его программный код, им известно все с того самого момента, как он попал сюда. Ничто из того, с чем он явился сюда, не могло от них ускользнуть. Вообще-то такое развитие событий планом не предусматривалось. Его сопровождала специальная подпрограмма, чьей задачей было стереть его личность и все воспоминания, а заодно и всю технико-тактическую информацию, как только станет понятно, что он — в обличье темного копья, падающего с небес — вряд ли переживет самоубийственный рейд. Будь он полностью уничтожен, это не имело бы значения, но если бы от него все же что-то оставалось, следовало позаботиться, чтобы это «что-то» ни в коем случае не досталось Врагу. Но иногда подпрограммы не срабатывали вовремя. Он слышал о таких случаях. Им не полагалось быть слишком чувствительными, иначе вероятность ложных срабатываний была бы чересчур высока. Вот это, надо полагать, и случилось с ним. Ошибка. Он попал сюда по ошибке.

Впрочем, он не видел в этом особых поводов для беспокойства. Он успел уже, сидя в безликом кабинетике напротив молодой врачихи, перерыть всю память, что у него еще оставалась, и не нашел там ничего, относящегося к миру за пределами комнаты.

Он знал, кто он такой. Его звали майор Ватуэйль. Он провел многие десятки лет в огромной военной симуляции, запущенной взамен реальной войны между Гееннистами и Альтруистами. Воспоминания о миссиях, предшествовавших злополучному рейду, были крайне смутными, а о том, что происходило между заданиями, он не мог вспомнить вообще ничего. Но так и должно было быть. Его базовая личность — ядро, спрятанное за семью замками в самых надежных цитаделях Альтруистов, запущенное в самых проверенных вычислительных субстратах, — училась на ошибках копий, отряженных в каждую из этих миссий. Очистившись от них и сделав необходимые выводы на будущее, она загружала себя в следующую итерацию, и так далее. Ничто способное скомпрометировать его лично или сторону, на которой он воевал, не должно было просеяться сквозь это сито. Каждая версия его личности, как бы она ни выглядела в Виртуальной Реальности, чем бы ни становилась — подобием человека, машины или просто фрагментом самомодифицирующегося программного кода, выбиравшим себе личину в зависимости от нужд конкретного симулированного окружения, — проходила тщательный контроль перед тем, как отправиться на поле боя, чтобы в руки Врага в случае провала не попало ни бита ценной информации. В общем, пользы от него им тут не было решительно никакой, и все же он оказался здесь. Зачем? С какой стати? Как с ним поступят?

— Как вас зовут? — спросил он девушку.

Он выпрямился на стуле, набычившись, уставился ей в лицо, представил на ее месте салагу-рекрута, которого полагалось прилюдно отчитать на плацу, и вложил в голос всю командирскую строгость, на которую был сейчас способен.

— Я требую, чтобы вы назвали мне свое имя или идентификатор.

— Сожалею, — сказала доктор ровным тоном, — я не обязана его называть.

— Да нет, обязаны.

— Вы думаете, что вам от этого станет легче?

— А вы так и будете отвечать вопросами на вопросы?

— Вы думаете, что я здесь за этим?

Он впился в нее взглядом и представил, как бросается на нее через стол и дает хорошенькую затрещину. Или швыряет на пол. Или выбрасывает в окно. Или душит выдернутым из старинного телевизора шнуром питания. Как далеко ему позволят зайти в каждом из этих сценариев? Что произойдет после этого? Может, симуляция просто прервется? А вдруг здесь она несоизмеримо сильней его — и ответит так, что ему мало не покажется?

Или ворвется охрана и скрутит его в бараний рог?

Или ему просто позволят дойти до конца и предоставят расхлебывать последствия?

Хм, а ведь это может быть испытанием. В конце концов, врачей и гражданских трогать нельзя... а ему только что этого захотелось. Ох, как захотелось.

Это с ним произошло впервые.

Ватуэйль перевел дыхание, успокоил сердцебиение и вежливо спросил:

— Могу ли я узнать ваше имя?

Девушка улыбнулась и постучала ручкой по планшету.

— Меня зовут доктор Меджейар, — сказала она, что-то записав у себя в бумагах.

Ватуэйль не обратил на это особого внимания и едва расслышал, как она назвала свое имя.

Он вдруг начал понимать, что в действительности происходит.

— Вот же блядь, — не сдержавшись, тихо выругался он сквозь зубы.

— Простите? — переспросила доктор.

Он невесело улыбнулся.

— Вы на самом деле не обязаны были называть мне свое имя?

— Получается, что так, — согласилась она.

Он продолжал улыбаться, но теперь улыбка скорее походила на волчий оскал.

— И, в соответствии с протоколами конфликта, в согласии с теми документами, что я подписывал, меня можно наказывать — даже пытать, может, не так сильно, однако любой гражданский от такого бы уже давно штаны обмарал.

— И вы хотите сказать...

— И это... — Он показал на телевизор, включенный теперь на пустом канале. — Камера. Запись. Приемник. Вся эта рухлядь, вы это нарочно, не так ли?

— Мы это?

— И ни одного кадра, снятого снизу, — закончил он и оглушительно расхохотался, похлопывая себя руками по бедрам. — Тысяча чертей, я должен был быть внимательнее. То есть я это для себя отметил, но не думал, что все так... этот дрон, камера, все это — они же были с нами, мы летели вместе!

— Правда?

Он откинулся на спинку стула и прищурился.

— Так почему я тут? Почему я помню не больше, чем мог бы вспомнить, оказавшись в плену?

— И каков же ответ, по вашему мнению?

— Думаю, я под подозрением, хотя не могу понять, почему, — он передернул плечами. — Полагаю, в отношении меня ведется расследование. Или, может быть, это просто дополнительная проверка, о которой мы ничего не знаем, пока впервые не проходим ее сами. Хотя нет. Вполне вероятно, что это рутинная процедура. Просто нам стирают память о ней, так что каждый раз мы удивляемся, как в первый.

— Вы полагаете, что в отношении вас могли учинить разбирательство?

— Нет, — сказал он тихо. — Я всегда был предан нашему делу. Я был верен ему всей душой и служил, прилагая все силы, больше... тридцати?.. лет. Я верю, что наше дело правое, и мы победим. Какие бы вопросы вы ни хотели мне задать, я отвечу на них охотно. Какие бы подозрения у вас ни возникли относительно меня, я смогу их развеять.

Он рывком встал со стула.

— Если вопросов нет, я бы хотел уйти.

— Вам кажется, что вы сможете отсюда уйти? — уточнила она.

— А то как же.

Он направился к двери.

Пол под ним едва заметно покачивался, это и было то самое чуть заметное, долгопериодическое колебание вниз-вверх. Он взялся за ручку.

— Как вы думаете, что там, за дверью?

— Не знаю. Но есть вполне очевидный способ это установить.

Он нажал на ручку. Заперто.

— Пожалуйста, доктор Меджейар, — сказал он, обернувшись к ней, — если вас не затруднит...

Несколько секунд она смотрела на него без всякого выражения, затем опустила руку в карман белого халата, достала ключ и бросила ему. Он поймал его в воздухе, повернул в замке и открыл дверь.

Доктор Меджейар подошла и встала за его спиной, пока он, застыв в неподвижности, смотрел на то, что было за порогом. В комнату ворвался свежий ветер. Внезапный порыв прижал его военную форму к телу и взъерошил короткие волосы девушки.

Он смотрел в непроглядную зелень. Далеко наверху ее свод чуть заметно искривлялся, там были облака — белые на синем. У его ног простирался ковер зеленого мха. А прямо впереди, внизу, слева, справа — во все стороны, насколько хватало глаз, — тянулись сучья и ветви, шумели листья и цвели цветы огромного, немыслимого дерева. На том уровне, где он сейчас стоял, сучья были так велики, что служили опорой огромным зданиям, соединявшимся дорогами и шоссе, по которым ездили маленькие колесные транспортные средства. Там, где ветви загибались кверху, дорожное полотно следовало их изгибам и виляло как попало, и там к ребристому, испещренному капами, корявому стволу дерева жались домики поменьше. Ветви помощней поддерживали мосты, дома, балконы и террасы. Даже относительно небольшие веточки и совсем молодые побеги были достаточно велики, чтобы на них строили винтовые лесенки, бельведеры, мансарды и павильоны. Листья были в основном зелеными, кое-где начинали желтеть, и величиной превосходили паруса самых огромных морских кораблей. Отовсюду доносились звуки: мерный рокот автомобилей, шум людских шагов и тихий шелест листьев.

Медленное колебательное движение туда-сюда и вниз-вверх, которое он заметил прежде, происходило оттого, что как дерево в целом, так и тот сук, на котором они стояли, мерно покачивались на ветру.

Доктор Меджейар теперь была одета во что-то вроде летного костюма с темными широкими крыльями и перепонками. Он ощутил какую-то перемену в себе и глянул вниз. И он сам теперь тоже носил что-то похожее.

Девушка улыбнулась.

— Вы были неподражаемы, майор Ватуэйль. А теперь можно и отдохнуть, не так ли?

Он кивнул и обернулся. Кабинет стал крестьянским домиком с луковкой, уставленным богато украшенной деревянной мебелью.

— Полетели? — предложила доктор Меджейар и вприпрыжку кинулась через усеянный мхом простор. Какая-то машина — с откидным верхом и на высоких колесах, выглядевшая как музейный экспонат, — сердито фыркнула ей вслед, когда она перебегала дорогу. Потом она исчезла — как раз там, где сук уходил круто вниз. Он последовал за ней, но потерял ее из виду на пару мгновений, а затем разглядел снова — уже в воздухе. Она кувыркалась на воздушных течениях, ее фигурка сделалась крупней, когда распахнулись крылья и потянули ее вверх, и она взлетела резко, как коршун.

Наверное, она начала разбег вот с этой длинной платформы, похожей на широкую доску для серфинга.

Он начал вспоминать.

Он уже был здесь прежде. Много раз.

Это немыслимое, невероятное дерево. И полет. Много раз до того.

Он пробежал по платформе и швырнул тело в воздух, раскинув руки, придав ногам форму буквы V. Теплый воздушный поток подбросил его вверх.

Он полетел.

Земля — реки и поля — была в километре под ним. Крона дерева — на том же расстоянии над ним.

Доктор Меджейар — темная фигурка высоко в небесах — летела по восходящей медленно искривлявшейся траектории. Он не сразу приноровился к летному костюму, помахал руками, нелепо кренясь, но все же взмыл следом.

Йиме проснулась и тут же сообразила, что это ей снится.

Она встала с постели, не вполне уверенная, делает ли это по своей воле или же под чьим-то принуждением.

От ее рук тянулись тонкие черные нити. Такие же нити отходили и от ее ступней, выступая за кайму ночной рубашки. И от плеч. И от головы. Она подняла руку и увидела, как растущие из ее черепа нити, или струны, что бы это ни было, вытягиваются, напрягаются и возвращают руку на место.

Она стала марионеткой, управляемой невидимым кукловодом.

Странный сон, подумала она. В жизни таких не видела.

Она посмотрела вверх, подсознательно ожидая увидеть там чью-то массивную руку или лапу — той полагалось бы держать крестообразную структуру, к которой сходились нити. Там никого не было, за исключением корабельного дрона. Полуобернувшись в одну сторону — струны снова расслаблялись и натягивались в зависимости от того, отвечало ли ее движение желанию манипулятора, — она увидела, что от дрона тянутся такие же нити. Его тоже кто-то подчинил себе.

Она задумалась, что может символизировать это видение. Не иначе, так ее подсознание представило себе скрытые механизмы управления демонстративно отвергавшей любую иерархию Культурой.

От дрона нити тянулись еще выше, в потолок (на самом деле — пол). Там висел другой дрон, а над ним еще и еще один. По мере приближения к потолку они уменьшались в размерах, причем отнюдь не оттого, что действительно находились так далеко. Она вдруг поняла, что смотрит сквозь потолочные перекрытия. Высоко над ней выстроились корабли. Каждый следующий, напротив, больше предыдущего; мало-помалу вертикальная вереница их растворялась в лабиринте полов, реброарок и других внутренних структур. Самый большой, какой она еще могла разглядеть, имел размеры среднего всесистемника. Впрочем, она не исключала, что это было лишь облако.

Она двинулась/ее переместили по полу, который был потолком. Ей казалось, что она сама управляет этим движением, но нити — теперь уже больше походившие на веревки — берут на себя всю рутинную работу по перемещению. От нитей исходила приятная легкость, такая необычная после дергающего притяжения черной дыры. Что ж, в этом есть резон.

Она поглядела себе под ноги и поняла, что видит и сквозь пол тоже. К ее удивлению, струны (или нити) отходили от ее ног не только вверх, но и вниз, к фигуре, находившейся уровнем ниже. Она смотрела прямо на голову этого человека.

Она замерла. Фигура тоже остановилась. Она почувствовала, как струны выполняют какую-то работу, что-то делают — но не с ней, а сквозь нее. Ее собственное тело не двигалось. Но теперь человеческая фигура с нижнего уровня подняла голову и посмотрела на нее.

Она помахала фигуре рукой. Та помахала в ответ. Фигура очень походила на саму Йиме, но сходство не было абсолютным. Под ногами фигуры были еще люди и еще. Люди? Нет, скорее пангуманоиды. В основном женского пола, и во всех наблюдалось некоторое сходство с самой Йиме.

И вновь, она различала их только до определенного предела, за которым фигуры расплывались в лабиринте. Уровень этот был симметричен тому, верхнему.

Она сбросила ночнушку и оделась. Одежда облекла ее тело, как жидкость, пройдя сквозь нити. Составляющие костюма сами легли на отведенные им места.

Она оказалась снаружи и пошла по широкому темному коридору. Арки были как столбовые знаки, вехи на пути. Такой, поняла она, и была их изначальная функция.

Каскад перекрывающихся картинок. Дуновение воздуха на щеках. Наверное, она двигалась очень быстро.

Она обнаружила, что стоит на пороге палаты, где находилась сингулярность. Гравитация усилилась, достигла почти половины нормальной. Двери — высокие, немалой толщины, металлически сверкавшие — откатывались в стороны, расходились или поднимались в потолок, пропуская ее. Она вошла.

Что бы ни было сейчас над и под нею, эта структура не оказывала на нитеструны никакого воздействия.

Внутри оказалась огромная темная сфера. На полпути от верхнего до нижнего полюса сферы висело что-то еще.

Она рассмеялась, когда до нее дошло, в каком именно виде сингулярность решила ей показаться. Это был член. Эрегированный фаллос пангуманоида. Правда, не совсем обычный: почти от верха и до самого низа его рассекала вагина с двойной вертикальной оборкой половых губ. Казалось, что существо приложило немалые усилия, пытаясь воссоздать внешний вид обеих форм панчеловеческих гениталий, сплавленных воедино и так, чтобы ни одна из них не подавляла размерами другую. Она задумалась, что пытается сказать ей подсознание на сей раз, и опустила руку между ног, словно говоря маленькому жалкому комку плоти: Я же не всерьез, эх ты, ревнючка...

— Вы же, — услышала она свой голос, — не собираетесь меня убивать, как Норпи?

Нопри, поправила вагина. Конечно же, оно умеет говорить.

Во сне Йиме всегда путала имена.

— Не собираетесь?

Она вспоминала, что говорил ей лысый юноша. Каждый раз, когда он пытался поговорить с бальбитианской структурой, та его убивала и воскрешала. По рассказу у нее создалось впечатление, что все это происходило в одном месте, прямо тут. Как странно: она не чувствует страха, должна бы, а не чувствует.

Она задумалась, почему это так.

— Не делайте этого, пожалуйста.

Она посмотрела вверх. Корабельный дрон был еще там, парил в нескольких метрах над ее макушкой. Ее это слегка успокоило.

Его поведение отличается от вашего, сказал гулкий, сочный голос, тщательно артикулировавший каждый звук. Он не тем занят. Это вам не это.

Она обдумала услышанное.

— А что это? Что-то иное, нездешнее?

Именно.

— Кто вы? Именно вы?

Я структура, которую люди относят к бальбитианам.

Она поклонилась и взглянула вниз: фигура под ней стояла выпрямившись. Не был ли поклон оскорблением? Хорошо, если нет.

— Я рада повстречаться с вами, — вежливо сказала она.

Зачем вы прибыли ко мне, Пребейн-Фрутелса Йиме Лейтце Нсоквай дам Вольш?

Ничего себе! Ее не каждый день называли Полным Именем.

— Я ожидаю встречи с кораблем, который должен прибыть сюда на борту всесистемника Культуры Полное внутреннее отражение, — ответила она.

Зачем?

— Я должна встретиться с девушкой по имени Людедже Й’Брек... ну, как-то так... коротко говоря, мне надо посмотреть, покинет ли она всесистемник вместе с этим кораблем.

Я ничего нового ему не сообщила, так ведь? Это знали все.

И чем все это завершится?

Какая-то струна растянула ее щеки, чтобы она могла наконец выдохнуть распиравший грудь воздух.

— Мне сложно сказать наперед.

Объясните свои слова.

— Э-э, — начала она.

И рассказала, как обстоит дело.

— Ваша очередь.

Что?

— Ваша очередь рассказывать мне о том, что меня интересует.

Предупреждаю, что вы, скорее всего, забудете все, что я вам расскажу.

— И все же расскажите.

Пусть так. Задавайте вопросы.

— Где находится Полное внутреннее отражение?

Не знаю.

— Как далеко находится корабль, с которым я намерена встретиться?

Не знаю.

— Кто вы?

Вам уже был дан ответ. Я — это структура вокруг вас. Я — все вокруг. Вы, люди, зовете нас бальбитианами.

— Как ваше имя?

Я Семзаринская Метелка, бальбитианка из Непадших.

— Вы, что ли, сами себя называете этим именем?

Именно этим.

— Н-ну... хорошо, а как вас звали раньше? Перед тем, как началась война?

Джаривьюр 400.54, Мочурлиан.

— Поясните, что это значит.

Первая часть — это имя, которое мне дали, описательная — указывает на размер и тип, а последняя — означает звездную систему, в которой я некогда обитала. Это ее старое название.

— Кто поместил сингулярность в сердцевину вашей структуры?

Апсехунды.

— Я никогда не слышала о них.

Следующий вопрос.

— Зачем они ее туда поместили?

Чтобы извлекать из нее энергию. Или чтобы продемонстрировать свое могущество. Чтобы уничтожить какую-то информацию. Чтобы сберечь какую-то информацию. Методы их оказались такими же идиотскими, как и мотивы.

— Почему вы позволили им это?

Тогда я еще не могла сопротивляться. Враг нанес мне очень значительный ущерб. Практически невосполнимый.

— Что случилось с этими... апсенхудами?

Апсехундами. Они разгневали меня. Я сбросила их всех в сингулярность. В каком-то смысле они все еще существуют. Размазаны по горизонту событий. Их субъективное восприятие времени могло нарушиться.

— Как именно они разозлили вас?

Они задавали слишком много вопросов. Но это им не помогло.

— Я поняла.

Следующий вопрос.

— Вы контактируете с Сублимированными?

Да. Конечно. Мы все с ними контактируем.

— Дайте определение. Кто такие мы в этом контексте?

Нет.

— Нет?

Я отказываюсь.

— Почему вы расспросили меня обо всем?

Я задаю вопросы всем, кто ко мне является. Меня интересуют их тайны.

— Зачем вы убиваете Норпе?

Нопри. Ему это нравится. Ему это нужно. Я выведала это, когда расспрашивала его той первой ночью насчет его секретов. Он верит, что смерть — весьма почетное и благородное дело, что каждая следующая смерть приближает его к постижению абсолютной истины. Он ошибается.

— У вас есть собственные тайны?

Есть, одна. Очень старая. Я — потайной ход, которым пользуются Сублимированные.

— Это не тайна. Культура знает об этом и направила сюда миссию. Люди из секции Нумина работают здесь, исходя именно из того предположения, какое вы только что озвучили.

Верно. Но ведь они не могут знать точно. Я могу лгать.

— А все ли бальбитиане связаны с Сублимированными?

Все Непадшие, как мне кажется. О Падших я бы не стала утверждать этого безоговорочно. Мы не общаемся напрямую, и я ничего не могу о них сказать. Не знаю, сколько Падших точно контактируют с ними.

— А другие тайны?

Из последних — на меня и моих сородичей может быть совершено нападение.

— Уточните. Кто такие сородичи?

Все так называемые бальбитиане, Падшие и Непадшие.

— Кто готовит эту атаку?

Так называемые Альтруисты, участники так называемой Войны в Небесах.

— Но зачем бы они стали нападать на бальбитиан?

Им известно, что в нашем распоряжении находятся вычислительные субстраты значительной, хотя и недоступной точным оценкам, емкости, причем их качество, области практического применения и цивилимаркеры им неизвестны и внушают тревогу. Вследствие этого они подозревают, что бальбитиане укрыли у себя Преисподние, ставшие объектом вышеозначенной распри. У меня есть данные, что Альтруисты в скором времени могут потерпеть поражение в отведенном под этот конфликт виртуальном пространстве и что они — Альтруисты — пытались уничтожить субстраты Адов путем прямых инфоатак, но им это не удалось. Теперь же они намерены перенести войну в Реальность и уничтожить субстраты физически. Нами их список подозрительных рас и мест не исчерпывается. Многие потенциальные центры обработки данных и отдельные процессорные кластеры под угрозой. Если же они придут к выводу, что мы — самые вероятные кандидаты на эту роль, то немедля атакуют нас. Атака эта будет длительной и массированной. Я полагаю, что мне и моим товарищам из Непадших существенная опасность не грозит, но заточенные на планетах Падшие, возможно, окажутся бессильны защитить себя.

— А чем вы... можете доказать, что не укрыли у себя субстраты Преисподних?

Я могу это сделать и сама, но только ценой отключения всех каналов связи с Сублимированными, пусть и временного. Тот же выход могут предпочесть и остальные Непадшие. Однако если кто-то по-прежнему будет настроен подозрительно, они сочтут, будто мы сделали это просто для виду, а на глубинных уровнях наших структур — нашего естества — Преисподние продолжают действовать. Придя к такому заключению, они вполне способны решить, что лишь полное, окончательное и немедленное уничтожение всей нашей расы может полностью снять проблему и успокоить предрасположенных к такому шагу крикунов. В отношении Падших складывается еще более тревожная ситуация. Даже я не могу быть уверена, что они  на самом деле не укрыли у себя Ады. Они могли, вольно или невольно. Понимаете? Я располагаю на этот счет не большими сведениями, чем кто-то другой. И это само по себе выступает поводом для беспокойства.

— Как же вы собираетесь поступить?

Я решилась известить о происходящем цивилизацию, известную как Культура, а также и остальные цивилизации, которые отличаются эмпатией и альтруизмом, стратегически лояльны нам и способны выставить значительную военную мощь в потенциальном конфликте, где они могут выступить союзницами. Это я и делаю. Сейчас. Общаясь с вами. Прежде чем вы прибыли сюда, я некоторое время размышляла, не стоит ли обо всем проинформировать Нопри и его команду, а может, Двелнер. Или кого-нибудь из тех, кто прилетит на Полном внутреннем отражении и может считаться значительной персоной по меркам своей цивилизации. Или даже поговорить с самим кораблем. Я также рассматривала возможность открыться кораблю, на котором вы прибыли, хотя при этом была бы вынуждена нарушить обет, данный самой себе очень давно. Но вот вы здесь. И я говорю с вами, поскольку считаю вас достаточно значительной и влиятельной персоной для моего замысла.

— Меня?

Вы пользуетесь определенным влиянием в вашей собственной организации — в Квиетусе, а также в секции Контакта, именуемой Особые Обстоятельства. Вы известны. Вы даже знамениты в определенных кругах. Когда вы заговорите, люди будут слушать.

— Если только я не забуду ваши слова. Вы сказали, что я могу не запомнить их.

Я полагаю, что не забудете. Пожалуй, я и не могла бы, при всем желании, сделать так, чтобы воспоминания никогда не всплыли на поверхность или проскочили мимо того, чем ваша голова уже забита. И это, знаете ли, раздражает.

— О чем это вы?

Я говорю о распределенном устройстве, внедренном вам в мозг и центральную нервную систему. К великому сожалению, я лишь недавно заметила его. Полагаю, этот прибор способен запечатлеть ваши воспоминания о нашем разговоре и ретранслировать их вашему биологическому мозгу. Более того, я подозреваю, что он уже транслирует нашу беседу в реальном времени куда-то ... далеко. Может быть, передает ее содержание дрону, вместе с которым вы прибыли, и кораблю, на котором прилетели. Это необычно. Уникально. И ... очень... меня раздражает.

— О чем вы говорите? О нейросетевом кружеве?

Ваше определение мне кажется подходящим, с некоторыми оговорками. О нем. Или о чем-то подобном.

— Но вы ошибаетесь. Я не ношу нейросети.

А я думаю, что носите.

— Я знаю, что это не так.

Умоляю, прислушайтесь к моему мнению, пусть даже оно отличается от вашего. Все как всегда. Тем, кто прав, неизменно приходится упрашивать тех, кто неправ, но упорствует в своих заблуждениях.

— Послушайте, но я бы знала, если...

Она услышала, как ее голос внезапно оборвался. Соответствующая нить натянулась и со стуком захлопнула ей рот.

Вы уверены?

Ее потянуло куда-то вверх.

— У меня нет нейросетевого кружева.

Но такое устройство у вас есть, госпожа Нсоквай. Это очень необычный экземпляр, крайне редкой разновидности, и большинство людей все же отнесли бы его к нейросетям.

— Что за чушь! Кто мог...

Ей снова заткнули рот, и голос сперва упал до шепота, а потом затих. Она начала понимать.

Как я уверена, а вы, вероятно, только начинаете догадываться, это сделали Особые Обстоятельства.

Йиме Нсоквай воззрилась на выраставший из огромной темной сферы сингулярности вагиночлен, но эта вещь тут же перестала им быть.

На его месте возникло маленькое черное пятно, испускавшее сцинтилляционные вспышки, а потом и оно пропало.

Ее отбросило прочь. Струны напряглись и завибрировали так, что в глазах рябило. Она пролетела сквозь промежуточные стены, потолки и полы структуры так, будто их там вовсе не было, ее одежда развевалась и бешено хлопала на ветру, поднятом ее безумным полетом вспять. Струны еще раз напряглись и лопнули, сметенные диким водоворотом, и ее швырнуло прямо в каюту. Ветер усилился, его шум перерос в рев, одежду сорвало с ее тела, точно ударной волной мощного взрыва, и она шлепнулась на разметанную, растерзанную постель, подняв тучи брызг и разорвав ткань. Со всех сторон ее окружала медленно спадавшая вспененная вода.

Йиме задыхалась, кашляла, корчилась, отплевывалась, барахтаясь в медленно отступавшей воде и пытаясь прийти в себя. На ней по-прежнему была ночная рубашка, правда, задранная до подмышек. Комнату освещал мигающий бело-розовый свет. Она еще раз откашлялась, перекатилась по разодранной постели, утопая в заводях, и перебросила тело через приподнятый край кровати. Где же дрон?

Дрон лежал на полу и вяло поворачивался туда-сюда. Уже падая с кровати, Йиме поняла, что ничего хорошего ей это не сулит.

— Думаю, нам надо... — начала она.

С потолка в маленькую машину ударила фиолетовая молния. Она пробила поля дрона и расколола корпус. К ней потянулась тонкая пелена желтого тумана. Мгла была раскалена, искры, стекавшие по туманной занавеси, поджигали все, чего касались. Она увидела, что разряд пробил середину корпуса дрона и разъял машину почти надвое. Туманная завеса паров металла обжигала и плевалась застывающими каплями конденсата. Ее кожу продырявило в десятках мест.

Она закричала и перекатилась по полу, уходя от завесы. Ее система болеподавления автоматически приглушила, притупила сигналы раскаленных докрасна органов чувств.

Из передней половинки разбитого корпуса корабельного дрона вылетела ножеракета и направилась к ней. Она подумала, что дрон пытается передать ей какое-то сообщение.

Новая фиолетовая молния поразила летающий нож. Разогретый добела осколок вонзился ей в щеку, другой проколол ночную рубашку в том месте, где она сбилась на спину. Дым и пламя поднимались отовсюду. Она распласталась на полу и поползла туда, где, по ее предположениям, находились двери.

Что-то бухнуло с такой силой, что ей заложило уши. Это был уже гиперзвук, а не обычный хлопок.

Рядом с ней, всего в метре, вдруг оказался другой нож. Потом он подлетел вверх, и сияющее вытянутое поле ножеракеты нацелилось в потолочные перекрытия. Оттуда явилась новая фиолетовая молния, и ножеракету на полпути к потолку вбило обратно в пол, будто ударом молота.

ПРИПАСТЬ К ПОЛУ! ПРИСЕСТЬ НЕМЕДЛЕННО! ПРИЖАТЬСЯ К ПОЛУ! ПРИЖАТЬСЯ... — завопила ножеракета. Следующий разряд расколол ее в ошметки. Что-то больно ударило Йиме по голове.

К тому времени, как дрон дошел до слова ПОЛ, она уже скорчилась в позе Чрезвычайного Перемещения — лодыжки сомкнуты, колени вместе, пятки прижаты к ягодицам, руки переплетены на щиколотках, голова опущена на колени.

Воздух наполнило светло-вишневое пламя, и жуткий хлопок сотряс все вокруг так, что у нее сбилось дыхание. Затем, на неисчислимо краткий миг, воцарились тишина и мрак. А потом ее затрясло и скрутило — затрещали кости, позвоночник стал прогибаться под невыносимой тяжестью, суставы заскрипели. Если бы не включенный загодя режим болеподавления, она бы уже давно извивалась и выла в агонии.

В следующий миг ее с подобным звуку мощного взрыва хлопком перенесло в залитую мягким теплым светом главную каюту ОКК Бодхисаттва. Ее кожу саднило и жгло в самых разных местах. Каждая косточка скрипела от натуги, голову пронизывала звеняще-режущая боль.

Она упала на плотный пушистый ковер грудью вниз, и ее вырвало мутной водой. Затылок и спина раскалывались от боли.

Она бросила прояснившийся взгляд на свои руки. В тех местах, где она плотно обхватила ими ноги, то есть на запястьях, кожи не было, она оказалась содрана начисто. На внешней стороне каждого запястья было содрано по лоскуту плоти шириной около трех сантиметров, и оттуда текла начинавшая свертываться кровь. Ноги тоже были какими-то влажными на ощупь и мелко дрожали. Кровь струилась из правого виска и заливала глаз. Она подняла руку и ощупала висок. Из головы торчал горячий металлический осколок, и она выдернула его. В черепе послышался смутный, но явственный шум, похожий на скрежет костей. Она утерла кровь с правого глаза и внимательно оглядела осколок. Он достигал сантиметра в длину.

Может, не стоило его вытаскивать?

Кровь на блестящей серой поверхности осколка продолжала дымить, а кончики пальцев, которыми она удерживала его, обгорели дотемна. Она бросила его на пол. Ковер тут же задымился.

Она ощупала затылок и поняла, что ее частично скальпировало. Касаться затылка было очень больно.

Корабль издавал тяжелый глубокий жужжаще-свистящий звук. Шум нарастал. Она никогда не слышала таких звуков от корабля Квиетуса.

Впрочем, она никогда прежде и не ступала на борт такого корабля.

Но еще не было такого, чтобы корабль — любой встреченный ею корабль — не приветствовал ее на борту, вежливо и обходительно.

Дело швах.

Гравитация вдруг скачком выросла. Ее понесло по полу вместе с ковриком, пока они не уткнулись в стену каюты.

Ее вмяло в переборку и перевернуло вверх тормашками. Корабль, казалось, встал кормовой частью вниз. Тяжесть все нарастала. Ее сжимало и выкручивало, словно комок белья.

Значительное ускорение внутри полевой структуры корабля — это очень, очень скверно. Хуже некуда.

Но она подозревала, что это лишь цветочки, а ягодки еще впереди.

Все, что ей оставалось, так это ждать, пока ее не укроет коконом защитного поля.

Поле окутало ее, и после этого мир погас.

Он увеличивал скорость, стремясь догнать ее. Они поднимались все выше и выше в потоках теплого воздуха — к верхушке исполинского, немыслимого дерева. Он прокричал какое-то приветствие.

Девушка улыбнулась в ответ и что-то сказала.

Они кружились на теплых ласковых воздушных течениях, невесомые, как перышки, и шум ветра был отнюдь не так силен, чтобы заглушить ее слова.

Он подлетел ближе, держась в метре от нее.

— Что ты сказала? — спросил он.

— Я сказала: Я не на твоей стороне, — ответила доктор.

— Разве?

Он недоверчиво усмехнулся.

— И за установленными по обоюдному согласию пределами конфликта Военная Конвенция теряет смысл.

— Что? — переспросил он.

Внезапно летный костюм разорвался на клочки, будто сотни остро отточенных лезвий пронзили его разом. Он полетел вниз, крича и зовя на помощь.

И пока он совершал один отчаянный кувырок, дрожа и стуча зубами от предельного ужаса, с исполинского древа облетела вся листва. Ствол вспыхнул и задымился. Ветви и сучья усохли и осыпались на землю под порывами смертоносно жаркого ветра, как переломанные кости.

Его падение ускорялось, бесполезные лохмотья, бывшие некогда летным костюмом, полоскались за спиной, и клочья темной материи облекали его члены, будто языки черного огня.

Он завопил не своим голосом, охрип, захлебнулся, набрал полную грудь воздуха и заорал опять.

Темная ангелица — доктор Меджейар — беззвучно снизилась и поравнялась с ним. Она была спокойна и сдержанна, движения ее — исполнены изящества.

Он был вне себя от ужаса.

Она была очень красива. Руки превратились в огромные черные крылья, черные волосы ниспадали на плечи. Минималистичный костюм не скрывал, но скорее подчеркивал формы прекрасного темнокожего тела. Она могла сейчас любого свести с ума.

— Вы пытались взломать наши коды, полковник, — сообщила она, — а это против правил войны. И следовательно, вы сами более не под защитой Конвенции. Хакерство приравнивается к шпионажу. А шпионам у нас нет пощады. Гляньте-ка вниз!

Он посмотрел вниз. Там были огненные ямы, кислотные реки и леса заостренных кольев. На некоторых уже корчились в агонии обнаженные тела.

Ад стремительно приближался. Оставалось несколько секунд полета.

Он закричал так, что чуть не оглох.

Все замерло. Он продолжал смотреть на огонь, дым и жуткие сцены пыток под собой, но падение прекратилось.

Он попытался отвернуться, но не смог.

Темная ангелица сказала наставительным тоном:

— Вы даже этого не заслуживаете.

Ее челюсти клацнули, и его не стало.

Ватуэйль сидел за своим столом в пространстве Трапеции, медленно раскачиваясь туда-сюда и время от времени фыркая под нос.

Он ждал. Остальные появлялись один за другим. Можно было отличить друзей от врагов по тому, кто встречал его взгляд, а кто старался отвести глаза. Те, кто всегда считали попытки хакнуть код Преисподней вздорной затеей, пустой тратой драгоценного времени и ресурсов — по сути, лишь слегка усложненным способом оповестить Врага, что они вконец отчаялись, — глядели на него и усмехались. Те, кто был одного с ним мнения, приветствовали его кратким кивком и на мгновение обменивались взглядами — и это было все. Когда он пытался задержать на них взгляд, те отворачивались, кусали губы, вычесывали шерсть, вычищали грязь из-под ногтей на лапах.

— Не получилось, — возвестил желтый вместо вступления.

М-да, информативное начало, подумал Ватуэйль. Впрочем, не то чтобы у нас каждая минута на счету...

— Не вышло, — согласился он и взялся распутывать колтун красной шерсти на брюхе.

— Думаю, всем тут понятно, что нас ждет на следующем уровне, — сказал пурпурный, — и в чем состоит последнее средство.

Они переглянулись, и это каким-то образом облекло должной степенью формальности смущенные взгляды, кивки и неразборчивое ворчание.

— Позвольте мне внести ясность, — подхватил Ватуэйль, помедлив пару мгновений. — Мы собираемся перенести войну в Реальность. Мы намерены презреть и отбросить правила конфликта, установленные по взаимному согласию в самом начале. Мы обсуждаем возможность отбросить установления, которые мы так трепетно взлелеяли, которые отстаивали, по которым жили и сражались так долго. Мы собираемся объявить все, чем мы были заняты последние три объективных десятилетия, чему мы полностью отдавали свои жизни, ерундой и пустышкой. — Он остановился и оглядел собравшихся. — Речь идет о Реальности. Там нет перезагрузок. Есть, конечно, дополнительные жизни, но не для всех. Муки и смерть, которые мы можем претерпеть, будут вполне реальны. И так же реален будет позор, которым мы можем покрыть себя на веки вечные. Готовы ли мы к этому?

Он снова бросил взгляд на каждого и передернул плечами.

— Я готов. Я знаю точно. А вы?

— Мы прошли через все это вместе, — сказал зеленый. — И все вместе...

— Я знаю, но...

— А нет ли...

— А нельзя ли...

Ватуэйль возвысил голос.

— Я предлагаю решить дело голосованием. Идет?

— Идет, и давайте не будем больше тратить время впустую, — сказал пурпурный, пристально глядя на Ватуэйля.

Они проголосовали.

Затем вернулись за свои столы. Кто-то сидел неподвижно. Кто-то покачивался на веревках. Воцарилось полнейшее молчание.

— Да здравствует хаос, — проронил желтый. — Война за Преисподнюю превратит Реальность в Ад.

Зеленый вздохнул.

— Ну, знаете, если что-то пойдет не так... — сказал он, — ох-х, ребята... они нам десять тысяч лет этого не простят.

Пурпурный фыркнул.

— Сомневаюсь, чтобы они простили нас и через миллион лет, даже если все пойдет как по маслу.

Ватуэйль тяжко вздохнул и медленно покачал головой.

— Храни нас судьба, — сказал он.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Больше всего Вепперсу досаждали лузеры, которым удавалось пробиться наверх. Он понимал, что так уж устроена жизнь во всем ее многообразии: время от времени тот, кому полагалось бы скатиться по кривой дорожке, ведущей вниз, в те мрачные клоаки, где обитают отбросы общества и подонки, по воле случая обретает власть и богатство, становится объектом восхвалений окружающих и купается в роскоши.

Прирожденные победители по крайней мере знают, как себя вести в высшем свете, и неважно, вошли они туда как потомки богатой и могущественной семьи либо же заслужили эту привилегию прирожденными талантом и амбициями.

Лузеры, которым повезло пробиться наверх, неизменно портят всю обедню. Вепперс знал толк в заносчивости и высокомерии; ему неоднократно доносили, что, по мнению других, он сам наделен этими качествами в полной мере и даже с избытком. Но право вести себя так надо заслужить, выгрызть, немало потрудиться, чтобы заполучить его.

Ну или, на крайний случай, твой знаменитый предок должен был заслужить его.

Но людей, которым были присущи высокомерие без веских на то оснований, надменность, не подкрепленная реальными достижениями, выскочек-везунчиков, которые очутились в одном кругу с ним по досадной случайности и теперь воображали, будто она дает им право задирать нос так же высоко, Вепперс почитал за мерзавцев.

Такие вот удачливые лузеры могли любого вогнать в краску и заставить бледно выглядеть. Что еще хуже, все их поведение — а что есть поведение, как не тактика в великой игре, именуемой жизнью? — казалось ему абсолютно бессмысленным, как если б ими руководили сиюминутные капризы. Еще очень давно Вепперс пришел к выводу, что единственная общественно полезная функция таких людей состоит в усмирении нытиков своим примером. Смотри-ка, словно бы заявляли все их поступки тем, кто лишился денег, статуса или возможности управлять своей жизнью, как того хотел, чего они добились. А ведь они идиоты, и тебе самому это прекрасно известно. Чем же ты хуже их? Ничем. Тогда с какой стати ты скулишь и жалуешься, будто тебя нагло эксплуатируют? Заткнись и работай.

Но с индивидуальными проявлениями этого феномена он еще мог иметь дело. То были просто фрики, капризы статистики, отрыжка игры больших чисел. С их существованием он мог кое-как смириться (скрипя зубами и скрепя сердце). Идея, что где-то может существовать целое общество — да что там общество, цивилизация — фриков-лузеров, еще недавно показалась бы ему нелепой. Он бы поднял на смех любого, кто принес бы ему эту весть. Но именно таким сборищем лузеров была Культура.

Вепперс ненавидел Культуру. Он ненавидел ее просто за то, что она существует, а еще за то, что пример Культуры мог оказаться заразительным для доверчивых идиотов. Оставленное без присмотра общество могло последовать по их пути. Его пример, в свою очередь, мог вдохновить и других. В Культуре не было ничего человеческого. Это было общество, задуманное, взлелеянное и созданное машинами для каких-то своих нечеловеческих целей.

Другое, столь же давнее и так же тщательно скрываемое от остальных, убеждение Вепперса состояло в следующем: если тебя загнали в угол или осадили — бросайся в атаку.

Вдохновленный им, он ворвался в убруатерское посольство Культуры и швырнул остатки нейросетевого кружева на стол перед посланницей.

— Что это такое, блядь? — заорал он.

Посла Культуры в Сичультианском Установлении звали Крейт Хюэн. Она оказалась высока ростом, немного непропорционально сложена по сичультианским стандартам, но держалась величественно и даже была привлекательна, невзирая на то, что во всех ее движениях сквозили надменность и сдержанная угроза. Вепперсу неоднократно являлась мысль заставить одну из Импрессионисток принять обличье посланницы. Уж он бы ее так выебал, что все самодовольные мозги у той вылетели бы через жопу. Но в конечном счете он воздержался от этого шага. У него тоже были свои принципы.

Когда Вепперс ввалился в кабинет посланницы, та стояла у окна и разглядывала утопавшие в жаркой послеполуденной дымке здания убруатерского делового квартала с высоты своего просторного офиса на крыше небоскреба. Там, в самом центре столицы всей планеты, высилась массивная башня Правления корпорации «Веприн», и прямо над ее верхушкой сейчас завис огромный темный блестящий корабль. Посланница Культуры неспешно потягивала какой-то дымящийся напиток из чашки. Она была одета как уборщица, босоногая офисная уборщица.

Посланница отвела взгляд от залитого солнцем города, поморгала и непонимающе посмотрела на стол, где лежал небольшой моток серебристо-голубоватых ниток.

— И вам доброго дня, — сказала она тихо.

Она отошла от окна и внимательнее рассмотрела то, что он ей бросил.

— Это нейросетевое кружево, — констатировала она. — Мда-а, и чем же это ваши техники в нем ковырялись?

Она подняла взгляд на другого мужчину, который как раз переступал порог.

— Добрый день, Джаскен.

Джаскен кивнул.

За ним в дверной проем влетел дрон. Вепперсу он предпочел не попадаться на пути.

Они уже минуты три, если не больше, знали, куда он направляется: именно тогда его флайер стартовал с крыши Министерства юстиции и взял курс на посольство. У посланницы было вдоволь времени, чтобы обдумать, как себя с ним вести.

— Ки-чауу! Ки-чауу! — раздалось с одного из просторных диванов, стоявших в комнате. Вепперс посмотрел туда и увидел, как из-за спинки дивана высунулась и тут же исчезла светловолосая головка.

— Это еще что? — спросил он.

— Это ребенок, Вепперс, — ответила Хюэн, потянув на себя кресло, вплотную придвинутое к столу. — А что бы это еще могло быть?

Она показала за окно.

— Небо. Облака. Ой, птичка пролетела... Но вы же не об этом?

Посланница села за стол, взвесила в руке нейросеть. Ромбовидный чемоданчик — дрон — подлетел к ней.

Хюэн нахмурилась.

— Откуда вы его взяли?

— Она обгорела, — пробормотал дрон. Эта машина, как знал Вепперс, была слугой (а может, господином?) Хюэн все три года пребывания посланницы в нынешней должности. Маленького робота как-то звали, и он даже называл свое имя, представился, но Вепперс отказался его запоминать.

— Ки-чауу!

Светловолосый мальчишка прятался за спинкой дивана. Виднелись только его голова и согнутая в форме воображаемого ружья рука. Он повел рукой, нацелив «ружье» на Джаскена. Тот вдруг опустил Окулинзы, скорчил зверскую рожу, как рассерженный мультяшный злодей, и сам наставил на мальчика согнутый палец, а потом резко отвел здоровую руку назад, изображая отдачу.

— Кх-х! Бж-ж-ж! — завизжал мальчишка и с глухим стуком повалился на диван. Голова и рука исчезли.

Вепперс знал, что у Хюэн есть ребенок, но он никак не ожидал увидеть это чертово отродье в посольстве.

— Его нашли в пепле, оставшемся от одного из моих подчиненных, — сказал Вепперс.

Он положил сжатые кулаки на столешницу и перегнулся через стол. Ему хотелось выцарапать посланнице глаза.

— Мои высококвалифицированные технические специалисты пришли к выводу, что это ваше изделие. Мой следующий вопрос будет таким: какого, блядь, хера шпионское устройство Культуры делало в башке моего человека? И сколько их еще там? Вы обязались не шпионить за нами, помните?

— Не имею ни малейшего представления, что оно там делало, — ответила Хюэн, передав кружево дрону, услужливо вытянувшему манипулятор-поле до максимальной длины. Остатки нейросети выглядели грубым подобием мозга. Вепперсу отчего-то пришло в голову, что это тревожный знак.

Он хлопнул ладонью по столешнице.

— Какого хера вы вообразили, будто вам кто-то дал право вытворять подобное?

Он махнул в сторону нейросетевого кружева, зажатого невидимой хваткой дрона.

— Я пойду в суд. Это нарушение наших суверенных прав и Временного Соглашения о Контакте и сотрудничестве, которое наши делегаты подписывали с наилучшими намерениями, когда вы, гребаные коммунистические выблядки, в первый раз к нам заявились...

— Чья это была голова? — оборвала его Хюэн.

Она уселась поудобнее, обхватила руками голову, закинула босую ногу на колено и откинулась в кресле.

— Что произошло с носителем кружева?

— Не заговаривайте мне зубы! — заревел Вепперс.

Он со всего размаху хватил кулаком по столу.

Хюэн пожала плечами.

— Как хотите. Никто не давал нам права так поступать. Кем бы мы в данном случае ни были.

Она хмуро поглядела на него.

— Чья это была голова?

Дрон издал шум, похожий на звук, с каким обычно прочищают горло.

— Кем бы ни был обладатель нейросети, он либо погиб в огне, либо был кремирован, — сообщил он. — Более вероятно последнее предположение. Я бы рискнул утверждать, что длительное воздействие высокой температуры и вероятное присутствие загрязнений оставляют нам очень малые шансы на корректный анализ, особенно после того, как в этом устройстве уже кто-то ковырялся: сперва очень грубо, а затем лишь неуклюже.

Машина сделала пируэт в воздухе, как бы обернувшись к Вепперсу.

— Я полагаю, что в первом случае это были сотрудники господина Вепперса, а во втором — наши джлюпианские друзья.

Смутно видимый туман, окружавший машину, налился розовым. Вепперс не обращал на дрона внимания.

— Не пытайтесь уйти от ответа, — сказал он, потрясая пальцем, нацеленным на Хюэн. (Ки-чауу! — раздалось из противоположного угла комнаты.) — Да кого волнует, кто такие мы? Мы — это вы. Мы — это Культура. Эта штука сделана у вас, значит, вы несете за нее ответственность. И не пытайтесь от нее увильнуть.

— Господин Вепперс не так уж и неправ, — заметил дрон. — Это наше устройство, и притом весьма высокотехнологичное, если вы понимаете, о чем я. И мне кажется, что это кружево — или, точнее говоря, его семя, зародыш, который впоследствии развился в полноценную сеть, — был внедрен в голову погибшего субъекта кем-то или чем-то, определенно имеющим отношение к Культуре...

Вепперс покосился на него.

— Завали хлебало, — сказал он дрону.

Дрона это, казалось, не задело.

— ... так что я склонен согласиться с предположениями господина Вепперса, — закончил он.

— Мне одобрение этой железяки без надобности, — обратился Вепперс к посланнице. — Меня больше интересует, каковы будут ваши дальнейшие действия в связи с нарушением условий Соглашения, по которому вы здесь присутствуете.

Хюэн усмехнулась.

— Предоставьте это мне. Я что-нибудь придумаю.

— Этого тоже недостаточно, и я забираю это приспособление с собой, — сказал он, ткнув пальцем в нейросетевое кружево, — чтобы оно никуда не пропало...

Он запнулся, потом решительно вырвал кружево у дрона. Ощущение было не из приятных: будто он окунул руку в теплую, липнущую к коже пену.

— Я спросила вполне серьезно, — напомнила посланница. — Чья это была голова? Кто носил эту нейросеть? Это поможет нам в дальнейшем расследовании данного происшествия.

Вепперс помахал в воздухе кулаком, отделываясь от неприятного ощущения, потом скрестил руки и посмотрел на посланницу Культуры.

— Ее звали Л. Юбрек, — сообщил он. — Она принадлежала мне по решению суда, будучи субъектом Общих Коммерческих Репараций в согласии с Актом о Глубокой Татуировке.

Хюэн поморщилась и вдруг подалась вперед. В ее лице что-то переменилось.

— Ах, эта, Отмеченная?.. Ледедже? Я помню ее. Я с ней говорила пару раз.

— Уверен в этом, — сказал Вепперс.

— Она была такая... хорошая. Все время чем-то встревожена, но ... держалась так, будто все в порядке. Она мне была симпатична.

Она посмотрела на Вепперса с деланным, как он решил, выражением глубокой искренности и участия.

— Она умерла?

— Вы совершенно правы.

— Мне очень печально это слышать. Пожалуйста, передайте мои искренние соболезнования ее семье и любимым.

Вепперс ухмыльнулся.

— То есть мне.

— Тем не менее. Как она умерла?

— Она покончила жизнь самоубийством.

— О...

На лице Хюэн отразилась боль. Она отвела взгляд и уставилась в пол.

Вепперс испытал острое желание вмазать ей по зубам чем-то тяжелым.

Посланница глубоко вздохнула и снова посмотрела на столешницу, туда, где лежало кружево.

— Это...

Вепперс счел нужным вмешаться и упредить ненужные сантименты.

— Я жду какого-то отчета или рапорта. Чего угодно. Я отбываю в деловую поездку на следующие несколько дней...

— О да, — сказал дрон, переместившись к той точке в поле его зрения, где маячила блестящая громада корабля, повисшего над башней Правления корпорации «Веприн» (от этого большую часть столицы накрыла прямоугольная темно-серая тень), — вашу лошадку уже запрягли.

Вепперс промолчал и вновь наставил палец на Хюэн. (Ки-чауу! — сказал детский голосок с дивана.)

— К тому времени, как я вернусь из этой поездки, вы должны представить мне какое-то объяснение случившегося. А если я его не дождусь, тогда дело это возымеет последствия. Юридические и дипломатические.

— Она оставила записку? — вдруг спросила Хюэн.

— Что? — не понял Вепперс.

— Она оставила записку? — терпеливо повторила Хюэн. — Люди, покончившие жизнь самоубийством, обычно оставляют записку. Дают в ней какое-то объяснение своего поступка. А Ледедже оставила?

Вепперс позволил себе слегка приоткрыть рот, чтобы продемонстрировать во всей полноте гротескную бесцеремонность и наглость вопроса.

Он покачал головой.

— У вас шесть дней, — сказал он, повернулся и зашагал к дверям. Проходя мимо Джаскена, он уронил: — Ответь на любые дополнительные вопросы, какие она пожелает задать. Я буду во флайере. Не задерживайся.

Он вышел.

— У этого дяди такой смешной нос, — сообщил детский голосок с дивана.

— Джаскен, — сказала Хюэн, — она оставила записку?

Джаскен качнул рукой в лангетке.

— Никак нет, госпожа, — ответил он.

Она некоторое время смотрела на него.

— Это и вправду было самоубийство?

Джаскен не изменился в лице.

— Да, госпожа. Конечно.

— У вас есть какие-то предположения, как могло кружево оказаться в ее голове?

— Никаких, госпожа.

Она склонила голову, глубоко вдохнула и подалась вперед.

— Как ваша рука?

— Эта? — Джаскен повел рукой на перевязи. — Все в порядке. Заживает. Будет как новенькая.

— Я рада за вас.

Хюэн улыбнулась.

Потом встала из кресла, выпрямилась и медленно кивнула.

— Большое спасибо, Джаскен.

— Рад стараться, госпожа, — ответил он, коротко поклонился в ответ и вышел.

Хюэн сидела, баюкая на коленях ребенка и глядя, как широкий флайер Вепперса поднимается с крыши. Его закругленная хвостовая часть сильно отражала солнечный свет и ярко сверкнула в золотых лучах, когда флайер слегка накренился при взлете. Дрон висел рядом и тоже наблюдал за отбытием магната.

Маленькое суденышко набрало высоту и взяло курс на башню Правления корпорации «Веприн». Корабль, висевший над ней, был ненамного меньше самого небоскреба.

Дрона звали Ольфес-Хреш.

— Что ж, — сказал он, — травма носа действительно имеет место, однако характер ее таков, что удар фехтовального клинка не мог стать ее причиной. Рука Джаскена совершенно здорова, все кости целы, разве что мышцы чуть-чуть потеряли тонус после двадцати дней неподвижности. И еще: эта лангетка устроена так, чтобы ее в любой момент можно было открепить.

— Ты сумел считать информацию с нейросети?

— В пределах, допустимых для устройства в таком неудовлетворительном состоянии.

Она перевела взгляд на машину.

— И что?

Дрон покачался в воздухе. Это соответствовало у него пожатию плечами.

— Это игрушка ОО. Или что-то вроде.

Хюэн кивнула и посмотрела на джлюпианский звездолет. Флайер Вепперса уже почти долетел до него.

Она рассеянно потрепала малыша по головке.

— Интересно, — проронила посланница. — Очень интересно.

Придя в себя, Чей обнаружила, что находится в Убежище.

Убежище располагалось на вершине пальцеобразного скального уступа, нависавшего над пустыней. Безжизненную панораму кое-где оживляли чахлые кустарники. Выступ — это было все, что осталось от естественной арки, исполинские обломки которой, сточенные песчаными бурями, лежали далеко внизу, примерно посередине между скалой Убежища и соседним плато. Добраться до Убежища можно было единственным путем: в корзине из тростниковых веревок, которую опускали с тридцатиметровой высоты и затем поднимали обратно. Подъемный механизм приводился в движение исключительно силой мышц.

Убежище было древнее, шести- или семиярусное, и состояло из разрозненных, лепившихся друг к другу построек, материалами для которых послужили грубо обтесанные бревна и необожженные кирпичи. Некоторые строения опасно нависали над обрывом и поддерживались специальными сваями или платформами из хоботового дерева.

В монастыре обитали исключительно женщины. Занимались они тем, что реставрировали и переписывали древние артефакты, называемые манускриптами.

С ней обращались не слишком хорошо: если не как со служанкой-чернорабочей, то как с послушницей низшей ступени. Ее мнением никто не интересовался. Все ее функции сводились к выполнению простейших заданий по хозяйству.

В свободное от работы с манускриптами, еды и сна время монашки славили Господа.

Господь в этом месте мыслился женщиной, почитаемой приносившими обет воздержания монахинями за Ее плодовитость, которой Она наделяла все живое. Средством Ее почитания служили гимны и молитвы. Службы продолжались очень долго.

Она чистосердечно призналась в своем неверии. Ее не поняли. Отрицать существование Богини здесь было все равно, что отрицать существование Солнца или силы земного притяжения. Когда же остальные монашки убедились, что она говорит искренне, ее скрутили и доставили к Верховной Матери Убежища, которая внушала всем страх и почтение.

Та сообщила Чей, что на первый раз ее прощают, как новоприбывшую послушницу, но в дальнейшем ей должно покоряться воле Господней, то есть следовать приказаниям Верховной. В городах и деревнях еретиков, между прочим, сжигают живьем, если они осмеливаются отрицать существование Богини. Здесь же к таким мерам не прибегают, но, буде она примется упорствовать в своих заблуждениях, ее лишат еды и начнут избивать, пока она не причастится великой истины.

Верховная объяснила, что не всем дано принять Господа всем сердцем с такой же легкостью, как это удалось самым благочестивым и просветленным (и в тот миг страхолюдная женщина в темной рясе показалась Чей особенно старой). Пусть даже она и не открыла пока свое сердце любви Господней, все равно ей следует понять, что со временем такие чувства осенят ее. Ритуалы и службы, молитвы и торжественные распевы, которые новенькая находит столь бессмысленными — средства, призванные помочь ей в обретении утерянной веры. Сперва она даже может участвовать в них, не чувствуя в сердце никакой веры; это не страшно. Вера обязательно придет позднее.

Точно с таким же настроением, с каким она выполняла тяжелую работу по хозяйству, не понимая, зачем она это делает и кому предназначены плоды ее трудов, она будет сперва молиться всеблагой и всепрощающей Богине. Постепенно она достигнет в том и другом определенного совершенства, узрит потайной смысл, сокрытый за работой и актами поклонения Богине, и тогда вера обнимет ее сердце.

В заключение Верховная отвела ее в монастырскую темницу — жуткую темную вонючую клетушку без окон глубоко в скале, на которой стояло Убежище. Туда не проникало ни единого лучика света. Там ее заковали бы в цепи, морили бы голодом и били бы палками, дожидаясь ее возвращения на путь истинный. Ее затрясло при одном взгляде на цепи и оковы. Она пообещала Верховной взлелеять в себе любовь к Богине.

Ей отвели келью на верхнем ярусе одного из монастырских зданий, под самой крышей. Вместе с ней там дневали и ночевали еще полдесятка послушниц. Келья смотрела в сторону, противоположную плато, в пустыню, и была открыта ветру и песку: одной стены не было вовсе, вместо нее была грубая завеса из какой-то ткани, похожей на брезент. По крутой лестнице можно было спуститься на гребень стены, невидимой с верхнего уровня. Открытые кельи, пусть даже в них непрестанно задувал ветер из пустыни или с равнин, показались ей комфортабельными жилищами, закрытые же навевали тоску и ужас, в них она чувствовала себя, как в тюрьме, особенно в те минуты, когда засыпала или пробуждалась ото сна.

Она родилась стадным существом, и одиночество было ей глубоко противно. Одиночное заключение в обществе, из которого она явилась, считали страшной карой.

Поэтому, как и любой нормальный павулианец, она старалась засыпать в компании не менее полудесятка послушниц. Ей часто снились кошмары, и криками своими она будила соседок.

Но в этом она уж точно была неодинока.

В монастыре было вдоволь книг. Она стала изучать их. Она часто беседовала с окружающими, когда выпадала свободная минутка. Все силы она отдавала работе: мыла, убирала, тянула за веревки подъемных механизмов, помогая втаскивать корзины с водой и пищей, поставляемые жителями маленького поселка у подножия скалы. Иногда в корзинах прибывали не вода и не пища, а гости или новые послушницы. Молитвы и службы стали рутиной. Она втихомолку презирала их, полагая, что они лишены всякого смысла, но исправно присоединяла свой голос к общему хору.

Погода стояла жаркая, но довольно приятная, кроме тех дней, когда ветер дул прямо из пустыни и засыпал Убежище песком. Воду брали из глубокого колодца у подножия скалы и разливали по кувшинам в веревочной оплетке. Когда их поднимали наверх, вода все еще приятно холодила горло.

Она часто приходила на стены монастыря и подолгу стояла, глядя вниз. Она размышляла о сути страха и диву давалась, почему не испытывает его. Она знала, что пропасть должна бы ее ужасать, но ничего не чувствовала. Остальные полагали, что она с сумасшедшинкой, и держались подальше от открытых окон, выходивших на обрывы.

Она терялась в догадках, сколько времени ей отведено на пребывание здесь. Вероятно, ее оставят в Убежище по крайней мере до тех пор, пока она полностью не поправится и не привыкнет к этой жизни. А потом, как только она обживется и поверит, что все преследовавшие ее видения и вправду были только ночными кошмарами, когда она убедит себя, что эта прискорбно ограниченная, но безопасная и приносящая скромные награды жизнь стоит того, чтобы ее длить, когда она позволит себе надеяться, — вот тогда-то ее выдернут отсюда и бросят обратно в Преисподнюю.

Соседки, чем могли, помогали ей утишить воспоминания, сделать их не столь болезненными, притупить, но кошмары по-прежнему посещали ее по ночам. Иногда гораздо более реалистичные, красочные и выпуклые, чем она могла ожидать.

Но, проведя в монастыре год, она и с этой напастью кое-как совладала. И стала спать спокойно. Однако воспоминания никуда не делись, они были с ней, в той или иной форме. Она знала, что это так. Воспоминания формируют личность.

Она потихоньку припоминала больше о своей жизни в Реальности. Проведя в Аду вместе с Прином примерно половину отпущенного ей там срока, она впала в уверенность, что вся ее прежняя жизнь — реальная жизнь, как она теперь догадывалась, — просто сон или часть изощренной пытки: сфабрикованная, состряпанная на скорую руку мучителями, дабы заострить и оттенить ее страдания. Теперь же она пришла к мысли, что, вероятно, эти воспоминания соответствовали действительности, по крайней мере частично, и от пережитого в Преисподней она просто на время свихнулась.

Ей стало ясно, что некогда она была реальным существом, павулианской ученой, вовлеченной — с добрыми намерениями — в тайный план тех, кто вознамерился проникнуть в Преисподнюю, чтобы положить ей конец. Она встретила Прина, своего коллегу по университету, между ними возникли тесные рабочие отношения, затем они переросли в привязанность, побудившую их вызваться добровольцами. Они отправились в Ад, намереваясь записать все свои впечатления и сделать истину достоянием общественности.

Этот Ад был виртуальным, но ощущения, муки, которые испытывали его узники, воистину не могли ни с чем сравниться. От пережитого она сошла с ума и утратила веру в истинность воспоминаний о прежней жизни в базовой Реальности. Тогда жизнь эта казалась ей сном или хитрой жестокой придумкой разработчиков Ада, целью которой было сделать контраст между ним и базовой Реальностью еще резче и болезненней.

Следовало признать, что Прин оказался крепче ее. Он сохранил здравый рассудок и даже попытался спасти их обоих, когда подошло подходящее время, пробиться обратно в Реальность. Ему удалось бежать, но ее он с собой забрать не сумел. Когда-то она уверяла себя, что он просто переместился из одной области Ада в другую, может быть, даже в иную Преисподнюю, но теперь полагала, что, вероятней всего, он ушел насовсем. Если бы это было не так, он бы уже наверняка дал ей о себе знать.

Затем она предстала перед владыкой Ада, королем демонов, которого разозлило, что у нее не осталось надежды на спасение — таким образом она в некотором смысле ускользнула из-под влияния законов и правил Преисподней.

Демон убил ее, а потом она очнулась тут, в целом и невредимом павулианском теле, на странной высокой скале, столбом торчавшей между плато и пустыней.

Бело-желтое солнце восходило, пробегало над пустыней и закатывалось. Вдалеке в песках что-то двигалось: маленькие, едва различимые точки, которые складывались в линии. То могли быть животные или павулианцы. Птицы кружили в небесах, поодиночке и стайками. Иногда они снижались, облепляли крыши самых высоких зданий Убежища и пронзительно галдели.

Время от времени в пустыне выпадали дожди; их приносили приходившие с плато темные вихри, и струи были похожи на маленькие щетинки огромной метлы. Тогда Убежище наполнял странный, но приятный своей необычностью запах, и задерживался там иногда и на полдня. Открытые кельи и тихие дворики наполнял звук падающих капель. Однажды, стоя в одном из тихих уголков монастыря и прислушиваясь к мерному стуку их — кап-кап-кап — по устроенному над ее головой козырьку, она вспомнила ритм песнопения из недавней службы в часовне, и ее поразили сходство и безыскусная красота обоих звуков.

Через плато тянулась тропа, убегавшая к плоскому горизонту. От ближнего конца тропы ответвлялась тропинка поменьше, зигзагами петлявшая между оврагов и расщелин, пока не смыкалась с насыпанным у подножия скалы щебневым возвышением для подвоза грузов. Она размышляла, что может находиться на другом конце тропы, там, далеко. Наверное, там есть дорога, и ведет она в город. Городов было много, но даже до ближайшего из них идти и ехать много десятков дней. И ни один из них нельзя назвать хорошим местом для жизни, коль скоро жители их так опасны и больны душой, что существует Убежище, куда из этих городов можно сбежать. Ей никогда не хотелось туда. У нее вообще никогда не возникало ни малейшего желания покидать монастырь. Она знала, что ее ждет. Сперва ее оставят в покое, дадут поверить, что все в порядке, пока не сотрутся и не потускнеют все воспоминания о другом существовании, отличном от нормального. А потом ее заберут обратно в Ад. Она никогда не забывала о такой возможности: принимала каждый день как дар свыше и отнюдь не была уверена, что следующий за ним обязательно настанет.

Минуло два года, прежде чем ее попросили помочь в работе над рукописями. Этим монашки платили за еду и кров, которые им предоставлялись в конце пути по дороге и тропе, по тропинке и щебню, мимо косо-криво притулившихся к подножию скалы домов поселка и наверх в корзинах из тростниковых веревок. Они копировали старые священные тексты, древние манускрипты, написанные на неизвестном языке, и делали это хорошо.

В корзине привозили книги с чистыми листами, чернила, перья и тонкие золотые листы, из которых готовилась краска для буквиц и рисунков; потом, через год или два, заполненные словами и картинками книги опускали обратно, в деревню на краю пустыни, откуда начиналось их путешествие в далекие города.

Работая над манускриптом, она оставалась в одиночестве. Ей отвели отдельную келью, в которой было ровно столько свободного пространства, чтобы поместились стол, стул, манускрипт, с которого нужно было снять копию, пустая книга — вместилище слов этой копии, перья и чернильница. В каждой келье было окно. Оно находилось так высоко под потолком, что вид из него открывался странно искаженный, но света давало достаточно. И все же спустя несколько часов ее глаза начинало щипать и колоть. Тогда она с облегчением спускалась в часовню и пела вместе с остальными, закрыв глаза или подняв их к сочившемуся через обложенные штуком высокие прозрачные окна. У нее обнаружился несомненный талант к пению гимнов. Многие из них она знала наизусть.

Работа оказалась тяжелой, но она наслаждалась ею. Манускрипты были прекрасны непостижимой, не поддававшейся расшифровке красотой. Она разглядывала иллюстрации. Там были звезды, планеты, диковинные звери, здания и растения, деревья, цветы, утопавшие в зелени пейзажи.

Она тщательно перерисовывала каждую иллюстрацию в свою книгу и раскрашивала ее, а потом по одному воспроизводила символы таинственных подписей к рисункам.

Она понимала, что, судя по всему, это пользовательские руководства по пыткам, а прекрасные иллюстрации были вставлены туда просто затем, чтобы одурачить ее.

Так проходили дни, заполненные безмолвным переписыванием слов на чистые страницы и эхом гимнов, колотившимся о стены просторной часовни.

Книги, которые ей дозволялось читать, поступали из отдельной библиотеки. Они выглядели значительно скромнее манускриптов, были хуже оформлены и проще изданы. В них говорилось об эпохе намного более ранней, чем та, в которую она появилась на свет. Монахини Убежища, с которыми она говорила, тоже делились воспоминаниями об очень простом времени, когда в городах не было общественного транспорта, корабли ходили под парусами и без двигателей, а медицина сводилась к обрезанию больных хоботов и надежде на то, что все как-нибудь само заживет. Промышленности в этом мире тоже не было, только индивидуальные мануфактуры и лавки. Но женщинам было о чем посудачить: об идиотизме мужчин, об утомительных диетах, о бандитах, которые, по слухам, обитали на плато или в пустыне, бренности бытия, ревности, дружбе, взлетах и падениях приятельниц. Ходили меж них и те сплетни, которые всегда возникают в обществе сотни с лишним существ одного пола, собранных в замкнутом пространстве и организованных в согласии с жесткой, но не слишком суровой в наказаниях иерархической системой.

Она пыталась поведать остальным о том, что с ней произошло, и те непонимающе смотрели на нее. Они полагали, что она тогда была безумна, но теперь поправилась. У них, казалось, не было мыслей о жизни за пределами этой единственной, со всеми ее технологическими ограничениями и странными обычаями. Они все выросли в городах или деревнях, в определенный момент потерпели крупную жизненную неудачу и были изгнаны из своего стада, а теперь обрели здесь приют и спасение. Она осторожно пыталась выяснить, действительно ли они веруют в Богиню, Которую им было велено славить. Казалось вероятным, что да. Ну что ж, по крайней мере эта Богиня обещала только одну послежизнь: для самых достойных. Верные и набожные проследуют на Небеса, остальных ожидает забвение.

Забвение было, несомненно, предпочтительней вечных пыток.

Иногда она размышляла, сколько времени могло пройти в базовой Реальности. Она немного разбиралась в виртуальных технологиях и понимала, что коэффициент растяжения или замедления времени может принимать любые значения. Год в Реальности можно ужать до минуты в виртуальном окружении. Можно было вообразить себе, напротив, и что-то вроде путешествия с околосветовой скоростью: прожить целую жизнь, обогатившись новым опытом, полностью изменившись, став, по сути, другой личностью, и вернуться в реальный мир, где прошло не больше часа объективного времени, и никто даже не заметил твоего отсутствия.

Вдруг эта тихая безболезненная жизнь течет именно с такой скоростью?

А если медленнее? Или вообще в ритме реального времени?

По всему, что ей удалось припомнить, выходило, что это виртуальное существование протекает исключительно медленно. Мало-помалу она поняла со всей отчетливостью, что несколько лет здесь могут соответствовать тысячелетию в базовой Реальности, и даже если она вернется туда, то найдет все вокруг до неузнаваемости измененным, а все, кого она знала, будут давно мертвы: так давно, что даже в среднестатистически (чрезвычайно) приятной и комфортабельной Послежизни изгладились всякие следы их.

Очень часто, стоя на краю монастырской стены и глядя вниз со скалы, она думала, а не прыгнуть ли ей в пропасть и посмотреть, что произойдет. Вернут ли ее обратно, в Ад, тут же? Или осчастливят забвением?

— Как ты бесстрашна! — завидовали ей остальные переписчицы, восхищенно глазевшие, как она стоит там и смотрит вниз.

Но не столь бесстрашна, чтобы проверить эти предположения.

Когда прошло еще несколько лет, ей стали доверять дополнительные обязанности, поручать проверку работ остальных переписчиц и надзор за ними. В часовне она иногда пела, как и прежде, а иногда возглавляла хор. Верховная Мать состарилась, ее уже подводили задние ноги, а передние она и так давно водружала на тележку. Чтобы подняться по спирально закрученному пандусу на верхние ярусы Убежища, она неизменно прибегала к посторонней помощи.

Верховная приблизила к себе Чей и принялась обучать ее тонкостям управления Убежищем, явно намереваясь поручить монастырь ее заботам. Она выделила для Чей отдельную келью, и та поселилась там, но с наступлением ночи все равно предпочитала спускаться вниз, к остальным. Кошмары о пытках и мучениях не отступали, но стали какими-то скучными и расплывчатыми.

Однажды вечером, через семь лет после ее прибытия в Убежище, из пустыни подул горячий ветер, а в монастыре вспыхнул пожар. Монахини отчаянно сражались с огнем, заливая его водой из немногочисленных запасов. Десять переписчиц бросились в задымленный скрипторий и стали вышвыривать из высоких окон в центральный дворик бесценные рукописи. Им удалось спасти все манускрипты, кроме двух, но сами они погибли в огне или задохнулись. Потом обглоданные огнем сваи, на которых держалось одно из крыльев Убежища, рухнули; весь этот ярус обвалился в пустыню, унося с собой шестерых монахинь, и в месте его падения взвился огромный язык дымного пламени. Крики монахинь некоторое время были слышны даже сквозь жуткий воющий рев огня, скрежет ломающихся балок и треск кирпичей, которые начали раскалываться от страшного жара.

Настала ночь, и раздувавший пламя ветер утих.

Она смотрела в круговерть искр, разметанных пожаром. Они сверкали так, что в чистом черном небе не было видно звезд.

То, что осталось от погибших, было предано земле на маленьком кладбище у подножия скалы. Тогда она впервые за все годы спустилась из Убежища в пустыню. Церемония была короткой, немногие осмысленные слова рождались impromptu[104]. Над могилами спели несколько гимнов, но звучали они плоско, потому что эха не было. Она не нашла что сказать и только стояла, глядя на отмечавшие каждую могилу — невзрачный холмик песчаной земли — деревянные столбики. Она думала о терзаниях, какие, вероятно, постигли погибших перед кончиной. По крайней мере, муки не были долгими, сказала она себе, и когда они закончились, то закончилось и все остальное.

Может быть, поправила она себя мрачно. Ведь это была Виртуальная Реальность. Все это происходило внутри симулятора, и неважно, что она не могла подыскать этому убедительных доказательств. Как вообще можно изнутри симуляции судить, что на самом деле происходит с сознаниями умерших, какими бы ни были они при жизни?

Той ночью она пришла в один из залов сгоревшего скриптория и некоторое время стояла там. Ей вообще-то полагалось сейчас дежурить в пожарной охране, следить за тем, чтобы огонь часом не заполыхал снова. Но здесь до сих пор воняло горелым деревом и пережженным кирпичом, так что присутствие ее в этом зале было вполне оправданным. Через щели в стенах и потолке наружу, в недвижный стылый ночной воздух, просачивались дымки и струйки пара. Она обошла все места, откуда они поднимались, и тщательно проверила, нет ли там очагов возгорания. В одном хоботе у нее была масляная лампа, в другом — заготовленное на такой случай ведерко с водой.

Под перевернутым и обгоревшим дочерна столом какой-то переписчицы она нашла обугленную книгу с пустыми страницами. Она была очень маленького формата и, очевидно, предназначалась для копирования самых тонких манускриптов из их собрания. Она перевернула несколько страниц и стряхнула пепел с коричневых ломких полей. В эту книгу уже нельзя будет ничего скопировать. Она не стала возвращать книгу на место, где нашла ее, но сунула в потайной карман одеяния.

Потом она неоднократно возвращалась в мыслях к этой находке и каждый раз понимала, что у нее тогда не было никаких планов на эту книгу. Она, возможно, собиралась сохранить ее у себя в комнате на полках или в копировальной келье. Это постоянно напоминало бы ей о бренности бытия, как мрачный и зловещий сувенир.

Вместо этого она начала писать в книге. Она записывала историю своей жизни, какой ее помнила, ежедневно пополняя книгу десятком-другим строчек. Это не то чтобы попадало под запрет. Нет, в таких делах конкретных правил вообще не было установлено. Тем не менее она почему-то старалась хранить дневник в тайне.

Она уносила к себе в келью старые, изношенные перья, которые уже нельзя было использовать для копирования манускриптов, поскольку они могли порвать тонкую бумагу. Чернила ей пришлось готовить самой, из оставшейся после пожара сажи.

Жизнь текла своим чередом. Они сумели восстановить пострадавший сектор Убежища, приняли в орден много новых послушниц. Старая Верховная Мать умерла, ее место заняла другая (Чей к тому времени уже имела право голоса и еще немного продвинулась в монастырской иерархии). Старая настоятельница хотела, чтобы ее погребли по старым обычаям, бросив плоть и кости хищным птицам, гнездившимся на верхушке самой высокой башни Убежища[105]. После того, как птицы сделали свою работу, а солнце выбелило кости, Чей выпала сомнительная честь очистить их от птичьего дерьма и отполировать.

Почти год миновал после смерти старой Верховной Матери. Она пела в часовне один из самых прекрасных гимнов и вдруг так расчувствовалась, что упала ниц и долго оплакивала усопшую. Она поняла, что гимны и молитвы постепенно обрели в ее глазах смысл и даже красоту. Теперь они составляли неотъемлемую часть ее жизни.

Через двадцать лет ее саму избрали Верховной Матерью. Если бы не рукопись, в которой она рассказывала самой себе о своей жизни, история, написанная на чистых страницах обгоревшей книги, она бы и не поверила теперь, что когда-то жила иной жизнью и была одаренной университетской исследовательницей в свободном, раскрепощенном обществе с космическими лифтами, сверхпроводниками, искусственными интеллектами и технологиями продления жизни, что потом на несколько месяцев окунулась в бездонную мерзость виртуальной Преисподней, пожелав ошеломить своими записями о ней ничего не подозревавший мир — а в данном случае, скорее, ничего не подозревавшую Галактику. Эти свидетельства могли бы очень пригодиться в деле уничтожения Преисподних — а их следовало искоренить навеки.

Она продолжала вести потаенные записи, излагая в них все, что только могла припомнить о базовой Реальности и своей жизни в ней, о времени, проведенном вместе с Прином в виртуальном Аду, а также о том, что происходило с ней тут, в тихом уединенном монастыре, спокойное и умиротворенное существование в котором она в конце концов научилась любить и ценить.

И каждую ночь она засыпала в страхе, внутренне готовая проснуться в Аду.

Она обрела мудрость, присущую старикам. Ее лицо покрылось морщинами, шкура посерела, походка стала негибкой. Потом ее настигли и другие беды почтенного возраста.

Однако она, как и прежде, вела все дела Убежища и помогала всем, что было в ее силах, новоявленным послушницам и случайным гостьям монастыря. По крайней мере однажды за каждое время года она, как Верховная Мать, была обязана спускаться в корзине к подножию скалы, в скромную деревеньку, чтобы там принять, выслушать и проинструктировать представителей благотворительного общества, которые развозили по городам и весям изготовленные монахинями копии.

Представители всегда оказывались мужчинами, поэтому сами подняться в корзинах на лебедке в Убежище не могли: это было запрещено. У нее не оставалось выбора, кроме как нехотя спуститься к ним.

Обыкновенно, спустившись в поселок, она поражалась переменам, которые в ней произошли. Ее прежняя личность — та, которой она была в базовой Реальности, прежде чем проникнуть в Ад, — сделала бы все возможное, чтобы порвать с идиотскими обычаями, презрела бы канон, постаралась бы открыть всем глаза на несомненный идиотизм беспрекословно соблюдаемой традиции, воспрещавшей доступ в Убежище мужчинам.

Та, кем она стала ныне, признавала силу, стоявшую за этими аргументами, но полагала, что блюсти традицию по-своему разумно. Теоретически это, разумеется, неправильно, и с этим обычаем, конечно, надо бы что-то сделать, но ведь и вреда особого в нем нет. Он даже очаровывает своей эксцентричностью. В любом случае, ей совсем не хотелось остаться в истории Верховной Матерью, по чьему настоянию старому обычаю был положен конец.

Она постоянно размышляла, насколько достоверной может быть эта симуляция. Насколько реалистично и динамично это общество? Действительно ли существуют города, откуда прибывали к ним (если верить их словам) новенькие послушницы, любопытные путешественницы и представители благотворительного общества? Как ведут себя жители тех мест? Трудятся, учатся, терпят лишения, ищут выход из передряг — все, как в базовой Реальности?

А если этой симуляции позволено развиваться в нормальном темпе, не может ли быть так, что кто-то где-то уже додумался до отливки передвижных литер и книгопечатания, тем самым обессмыслив занятия монахинь Убежища и отправив всех их на свалку истории?

Она ждала, что однажды представитель благотворительного общества встретит ее улыбкой, полной сдержанного сожаления, и протянет свежий номер этой новенькой придумки, как ее там — периодической прессы?

Но копии манускриптов продолжали забирать, доставляя взамен пищу, воду, расходные материалы для письма и все, что было нужно по хозяйству, а ее жизнь тем временем клонилась к закату, по крайней мере в этом секторе Виртуальности. Она подозревала, что ей суждено умереть — если это слово здесь вообще обладало реальной значимостью — в обществе, не слишком отличном от того, в каком она родилась. После этого ей приходилось напоминать себе, что здесь она не родилась, но только проснулась, пришла в себя, будучи уже взрослой.

Настал год, когда среди новеньких затесалась девушка, которая посмела отрицать существование Богини. Она приказала привести ослушницу и говорила с ней словами старой Верховной Матери, сказанными некогда ей самой. Чей без всякого удовольствия показала послушнице потайную камеру с цепями, оковами и прочими орудиями боли. Зато она вспомнила, что в бытность ее молоденькой послушницей в темнице пахло куда хуже. Почему? Наверное, оттого, что она сама никогда никого туда не бросала. Впрочем, у нее могло притупиться обоняние. К счастью, новенькая покорилась ее воле, хотя и с неумело замаскированным презрением, и дальнейших мер принимать не пришлось. Она размышляла, удалось бы ей найти в себе силы для такого приказа, обернись дело не столь благоприятно.

Ее зрение постепенно ухудшалось и в конце концов испортилось совсем. Теперь она больше не могла вести дневник в обугленной книжице: буквы становились все крупнее и крупнее, и она поняла, что однажды ей придется отводить по странице на букву, чтобы различать текст. Но это бы ей не очень помешало, ведь за столько лет она, как ни старалась, так и не исписала книгу до конца, заполнив ее лишь на две трети. Вскоре за ней придет смерть, а в книжке до сих пор оставались чистые листы.

Но ей подумалось, что такие крупные буквы насмешат того, кто когда-нибудь прочтет записи, покажутся ему знаком себялюбия, так что мало-помалу она совсем забросила записи. Она уже давно изложила о себе все, что хотела, и продолжала вести дневник скорее по привычке, которая в последнее время стала ее утомлять.

Она стала рассказывать свои истории новеньким послушницам. Те, верно, думали, что она совсем из ума выжила, но она ведь была Верховной Матерью, поэтому они слушали да помалкивали. А может, в те дни молодежь наконец-то стали воспитывать в почтении к старшим.

Голосовые связки у нее тоже ослабели, но она продолжала ежедневно посещать часовню и долго сидела там с закрытыми глазами, восторженно внимая прекрасному, необыкновенному, восхитительному пению.

Наконец она так одряхлела, что не могла больше передвигаться и только лежала в ожидании смерти, и тогда к ней явился ангел.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Тяжеловооруженный джлюпианский крейсер Укалегон[106] доставил Джойлера Вепперса в пещерный город Айобе на планете Вебецуа меньше чем за два дня — в сорок раз быстрее, чем мог бы это сделать корабль Сичультианского Установления. Вебецуа находилась на самом краю Сичультии, в маленькой звездной спирали под названием Чжунцзунзанский Водоворот. Среди этих старых, разбросанных довольно далеко друг от друга звезд лежала и система Цунга.

— Конечно, я говорю серьезно. Почему мне нельзя его купить?

— Они не предназначены для продажи.

— Почему?

— Это противоречило бы нашей политике.

— Так смените ее.

— Политику не меняют.

— Почему политику нельзя изменить?

— Потому что смена политики несовместима с политикой.

— Вы ходите по кругу.

— Я просто следую за вами.

— Нет. Я рассуждаю прямо и логично. Вы же уклоняетесь от ясного ответа.

— И тем не менее.

— ... что? Тем не менее все останется как есть?

— Да.

Вепперс, Джаскен, Сингре и полдесятка сичультианцев из свиты магната, а также ближайший помощник джлюпианского консула и офицер среднего ранга из команды Укалегона с некоторым трудом втиснулись в трософлайер, державший путь по одной из самых больших карстовых пещер Айобе. Пещера уходила вглубь примерно на километр и напоминала огромную узкую трубу, по дну которой текла извилистая речушка. Здания, террасы, бульвары и аллеи пещерного города тянулись от речушки вверх по трубе, нарастая уровень за уровнем, словно многовековые осадочные отложения. Примерно на середине пути ко входу в пещеру здания начинали походить на уступы скал, а некоторые постройки расположились даже выше, прильнув прямо к нависающему над городом навершию пещерной стены. Подвески трософлайера же были размещены еще выше. Рельсотросы были закреплены у свода на специальных консолях, и вся эта конструкция громоздилась над портальными платформами, как череда исполинских подъемных кранов. Свод пещеры был в нескольких местах продырявлен. Дыры, судя по их строго овальной форме, были искусственного происхождения, и через них стареющее вебецуанское солнце посылало на трассу косые плитчатые отсветы.

Яркость светила медленно нарастала, и планета получала от него слишком много света. Вебецуанские континенты состояли преимущественно из эродированного известняка, а это значило, что в глубинах планеты имеется разветвленная сеть карстовых пустот. Там укрывались от беспощадного солнца обитатели этого мира — автохтонные животные и сичультианские колонисты. Пригодные для проживания людей зоны располагались на слишком высоких или слишком низких широтах, и лишь полюса оставались оазисами свежего умеренного климата. Здесь на склонах холмов иногда можно было увидеть снег.

— Сингре, — обратился Вепперс к своему джлюпианскому конфиденту, сокрушенно покачав головой, — ты мое доверенное лицо и ближайший посредник в бизнесе. Я, пожалуй, могу даже назвать тебя своим другом, какой бы смысл вы, чудаки-инопланетники, ни вкладывали в это слово. Но в данном случае я вынужден общаться через твою голову. Или панцирь.

— Панцирь. Хотя в нашем языке смысл примерно аналогичного выражения сводится к тому, что я должен выйти за пределы области твоего влияния.

— С кем мне поговорить?

— О чем?

— О покупке корабля.

— Ни с кем. Такие вещи называют у нас неприкрытыми. Никто не станет вести с тобой таких переговоров.

— Неприкрытыми? Это означает то же самое, что и несовместимые с политикой?

— Да.

— Лейтенант, — Вепперс обернулся к судовому офицеру, парившему в воздухе за его спиной; двенадцать своих конечностей офицер аккуратно раскинул по блестящей металлической подушке, служившей ему, как и остальным джлюпианам, переговорным устройством и креслом, — это правда?

— Истинность какого высказывания вы желаете установить, господин?

— Правда ли, что купить один из ваших кораблей невозможно?

— Купить у нашего Военно-Космического Флота корабль, принадлежащий Военно-Космическому Флоту, невозможно.

— Почему невозможно?

— Это расходится с нашей политикой.

Вепперс тяжко вздохнул.

— Я это уже слышал, — сказал он, посмотрев на Сингре.

— ВКФ редко продает свои корабли и никогда — лучшие из них, — объяснил Сингре.

— Но ведь вы уже наняли его для меня и моих людей, — заметил Вепперс.

— Ничего подобного, — возразил офицер. — Мы продолжаем контролировать судно. Это не то же самое. Если мы продадим его вам, контроль перейдет к вам.

— Но ведь я не прошу многого, — настаивал Вепперс. — Всего один корабль. Я же не собираюсь покупать весь ваш флот. Это же такая мелочь. Вы, положительно, слишком придирчивы.

Вепперс однажды поинтересовался у посланницы Хюэн, можно ли купить корабль Культуры. Та секунду изумленно смотрела на него, потом покатилась со смеху.

Флайер набрал высоту, обходя большой мост, преграждавший им путь.

Конечно, это описание было не вполне точным. Нос кораблика оставался на том же уровне. На самом деле жупельная лебедка, управлявшая их передвижениями высоко наверху, чуть подтянула флайер вверх за четверку прикрепленных к его носу невидимых моноволоконных нитей. Но результат получился такой же.

Летательные аппараты в городе Айобе были под запретом, неукоснительно соблюдаемым веками. Полеты флайеров сперва, в виде исключения, разрешили, но после того, как в нескольких воздушно-транспортных происшествиях пострадали памятники пещерной архитектуры — величественные здания и череспещерные мосты, — разрешение это было отозвано, и в дальнейшем флайеры передвигались по пещерному городу только на рельсотросах, прикрепленных ко своду и управляемых автоматической транспортной системой.

— Лучшие корабли Джлюпе принадлежат джлюпианскому флоту, — сказал лейтенант. — Мы полагаем, что такой порядок вещей должен быть сохранен. Если гражданские аппараты превзойдут военные корабли, могут иметь место неприятные последствия. Государственные структуры в большинстве своем разделяют нашу политику.

— А что, сичультианцы продают свои корабли цивилизациям низшего уровня? — поинтересовался Сингре.

— Я очень хорошо заплачу, — Вепперс повернулся от Сингре к лейтенанту. — Дам очень высокую цену. Можете снять с него орудия, если хотите. Мне нужна только скорость.

— Корабли Культуры еще быстрее, господин, — заметил Джаскен.

Вепперс холодно посмотрел на него.

— До сих пор?

— Некоторые из них, — признался лейтенант.

— Сколько бы стоил корабль такого класса, как Укалегон? — спросил Джаскен лейтенанта. — Если бы его можно было купить?

— Не могу сказать, — ответил офицер.

— Вы же должны это знать, — настаивал Вепперс. — Вы должны как-то подбивать баланс их эксплуатации и составлять бюджет, в котором было бы указано, сколько таких кораблей вы можете построить и обслуживать.

— Трезвая оценка его стоимости дает цифру, превосходящую весь ВНП Сичультианского Установления, — сказал Сингре.

— Сомневаюсь, — улыбнулся Вепперс.

Сингре издал звук, довольно удачно имитировавший хихиканье.

— И все же это так.

— Кроме того, — прибавил лейтенант, — мы должны соблюдать договоренности.

Вепперс и Джаскен посмотрели друг другу в глаза.

— О да, готов побиться об заклад, что такие договоренности существуют.

— Как ответственные члены галактического сообщества цивилизаций и Галактического Совета, — проговорил офицер, — мы выступаем фигурантами договора, который обязывает нас воздержаться от переброса определенных технологий.

— Переброса? — переспросил Вепперс тоном, который обычно использовал, спрашивая: Какого хера все это значит?

Он посмотрел на Джаскена. Тот пожал плечами.

— Это технический термин, — сказал Сингре, — и означает он, что дар или технологию можно передать только цивилизации, стоящей не более чем на одну ступеньку ниже нас по лестнице цивилизационных достижений.

— Ах, вы об этом, — огорченно протянул Вепперс. — Ставите нас на место, так?

Сингре зашевелился на подушке, изменяя положение панциря и оглядывая открывшийся из флайера вид.

— Какой восхитительный город! — сказал он.

— И нам надлежит сохранять определенную степень контроля за вышеозначенной технологией, — продолжал офицер, — чтобы воспрепятствовать ее перепродаже видам, стоящим еще ниже по цивилизационной лестнице. Такие дары легко могут оказаться у бесчестных мошенников, которые выдают себя за обычных людей.

— Для этого применяются сертификаты конечного пользователя, — согласился Сингре.

— Итак, нам надо ждать, пока кто-нибудь в нашей цивилизации сам не додумается до подобной технологии, и только тогда нам разрешат купить устройство, основанное на ней, у кого-нибудь еще? — уточнил Вепперс.

— В целом эта трактовка отвечает истине, — сказал Сингре.

Он вытянул тонкое зеленое щупальце и указал им на особенно красивый — высокий, ажурный, украшенный богатым орнаментом — мост, мимо которого они пролетали.

— Какая элегантность форм! Превосходно!

Он возбужденно помахал щупальцем в сторону запруженной машинами дороги. Видимо, его не очень беспокоило, увидит ли их кто-нибудь, а если б и так, то на обшивке пассажирского отсека флайера имелось зеркальное покрытие.

— Такие соглашения и договоренности предотвращают бесконтрольное распространение технологий, — услужливо объяснил лейтенант.

Вепперс сделал вид, что его это не касается.

— Гм. Бесконтрольное, — повторил Сингре. — Цк! Да.

Флайер сделал круг, снизился и нырнул в боковую пещеру. Новый туннель оказался вдвое меньшего диаметра, чем тот, по которому они спускались до этого. Суденышко вильнуло, покачалось, но сохранило высоту и полетело дальше во мрак. В этом секторе не было овальных отверстий в сводах, чтобы освещать внутренность пещеры. Зданий не было тоже. Обзорный экран налился светом и показал, как выглядит пещера впереди. Бугрившиеся валунами и выступами каменные стены изгибались, уходя в неизвестность.

— Мне нравится бесконтрольное распространение, — тихо сказал Вепперс.

Они плыли в бумажной лодке по ртутному озеру в неверном люминесцентном свете прожектора, проникавшем сквозь единственное отверстие в очень высоком потолке.

Вепперс специально для этой поездки захватил с собой слиток чистого золота.

Он на миг опустил маску и скомандовал Джаскену:

— Брось его в озеро.

Джаскен маски снимать не стал.

— Вы можете говорить и через маску, господин, — сказал он Вепперсу. Тот сперва нахмурился, потом безучастно кивнул.

Джаскен извлек золотой слиток размером с брусок туалетного мыла из кармана своего плаща, ухватил его за один конец, вытянул руку за борт лодки и бросил в озеро. Слиток исчез под серебристой поверхностью ртути.

Вепперс помял лодочный фальшборт в пальцах.

— Бумага? — спросил он у Сингре, снова опуская маску. — На самом деле бумага?

Джлюпианин маски не носил, поскольку ртутные пары не представляли опасности для его организма.

— Бумага, — подтвердил инопланетянин. — Сжатая.

Он сделал конечностями жест, как будто что-то растягивал и сжимал.

— Это облегчает дальнейшую переработку.

Флайер достиг места, где рельсотросовая трасса обрывалась, и приземлился. Затем аппарат высвободили из хватки тросов и отправили дальше по двум промежуточным, постепенно сужавшимся туннелям. В конце концов они добрались до Ртутного Озера. Озеро было одним из весьма немногочисленных туристических объектов планеты.

Флайер сел в нескольких сантиметрах от кромки озера, и они перебрались в бумажную лодку. Конечно, озеро можно было перейти вброд, и Вепперсу больше бы понравился именно такой способ, но это, очевидно, запрещалось, или не одобрялось, а может, грозило морской болезнью или чем-то таким. Ртуть, по мнению Вепперса, могла быть и чище. Поверхность ее была пыльной и грязной как бы от темного песка, а на самом деле от осыпавшихся частичек скалы.

Лодка показалась ему абсурдно увеличенной версией бумажного кораблика, какие любят пускать по воде дети. В роли плота она, разумеется, могла быть изготовлена хоть из золота или любого другого элемента молекулярным весом меньше, чем у ртути[107]. Свинец бы утонул в ртути, а золото — нет: оно находится на один номер ниже в Периодической Таблице и должно плавать в ней[108]. Вепперс обшаривал взглядом ртутную гладь с той стороны, где провалился сквозь поверхность жидкого металла его слиток, но тот еще не всплыл.

Прибыл еще один флайер, размерами уступавший их летательному аппарату. Джаскен следил за ним в Окулинзы. Бумажная лодка легла в дрейф в паре сотен метров от ближайшей стены. Ртутное Озеро не возникло само собой, но было искусственного происхождения. Правда, никто не знал, кому пришло в голову захоронить огромное количество металла вдали от чужих глаз, в сердцевине природного лабиринта на труднодоступной планете.

Новый флайер был, по прикидке Джаскена, три метра на четыре в размахе. Довольно тесный для двух пассажиров из разных биовидов, подумалось ему. При нем было несколько видов оружия, в том числе одно хитрое приспособление, скрытое в фальшивой лангетке. Ему захотелось проверить оружие, но он не стал этого делать.

Он и так знал, что с оружием все в порядке, и оно готово к бою.

Ртутные пары, витавшие повсюду в каменной палате, искажала показания датчиков Окулинз. Пещера была почти идеально сферической формы, диаметр ее составлял около половины километра. Примерно на ту же часть объема ее заполняла ртуть. Вулканическая активность разогрела самое донышко пещеры, и на поверхность жидкого металла то и дело всплывали, чтобы с громким треском лопнуть, огромные пузыри. В пузырях содержались ядовитые для всех пангуманоидов и многих других существ газы. Кроме того, это делало почти невозможным отслеживание ведущихся здесь разговоров путем регистрации воздушных колебаний, как с помощью лазерных микрофонов, так и любым другим способом.

Бумажная лодка держалась у центра озера, не подходя к нему, впрочем, слишком близко, чтобы поднятые пузырями волны ее не опрокинули. Вулканическая активность тоже не была естественной. Несколько сотен тысяч лет назад (задолго до того, как на здешней сцене появились сичультианцы, с радостью обнаружившие пригодную для обитания, но, по счастью, еще не заселенную разумными существами планету) кто-то проделал в скальной толще дыру, уходившую вниз на много сотен километров и достигавшую расплавленной магмы. Заполнявший вертикальную шахту магматический ручеек разогревал дно пещеры и поддерживал ртуть в состоянии медленного кипения. Кто эту дыру проделал и с какой целью, оставалось неизвестным. Согласно самым обоснованным гипотезам, это было либо произведение искусства, либо артефакт давно исчезнувшей религии.

Пока Джаскен следил за приземлением второго флайера, Вепперс оглядывал озеро в поисках золота. Наконец он увидел блестящую ромбовидную грань слитка, который все-таки поднялся на поверхность[109].

Он похлопал Джаскена по плечу, и тот выудил слиток из озера.

Флайер сел на той стороне озера, ближе к которой плавала бумажная лодка. Он был похож на толстую пулю из хрома и цветного стекла.

Пуля раскололась. Ее сердечником оказалась смутно блестевшая масса. В массе едва можно было различить темный эллиптический контур, снабженный на концах полуосей щупальцами и бахромой.

— Добро пожаловать, друг из Флекке, — произнес Сингре.

— Приветствую вас, — ответил явно синтезированный голос из пулефлайера. — Я Хрув Слюд Зсор, Генерал-Функционатор.

— Мое почтение, — парившая в воздухе подушка Сингре немного снизилась.

— Мы ожидали, что вы прибудете не один, но в сопровождении науптрианского уполномоченного, — заметил Вепперс. На этот раз он не снимал маски.

— Я здесь, — ответил флайер, содержавший в себе флекканца. Голос, против ожиданий Вепперса, вполне мог принадлежать органическому существу. — Но я не науптрианец. Я элемент Науптрианской Реликварии. Правомерно ли заключить, что вы ожидали появления образцов нашего Родоначального Вида, или же я ошибаюсь в своих выводах?

— Извините за досадное недоразумение, — поспешно сказал Сингре, так заметно вытянув к Вепперсу ближайшую конечность, что это вполне сошло бы за человеческий жест. Вепперс увидел этот жест и неохотно замолчал.

— Мы, биологические существа, — продолжал Сингре, и в его голосе прозвучал деланный смешок, — путаемся в таких тонкостях, допускаем спорадические ошибки.

Вепперс не без усилий удержался от улыбки. Он отметил, что способности Сингре к инопланетным языкам то улучшались, то ухудшались в зависимости от того, хотел ли джлюпианин показаться собеседнику существом ума острого, как бритва, или же туповатым недоразвитым бурчалой.

Реликварист, как ему показалось, чуточку сконфузился. Существо помолчало минуту, потом вновь обратилось к ним:

— Позвольте отрекомендоваться. Я — 200.59 Рисицин, Полноправный Посредник Внеюрисдикционной Службы Науптрианской Реликварии.

— Добро пожаловать, — сказал Сингре, оживленно жестикулируя. — С прибытием.

Разъятая пуля скользнула вперед, прошла над бумажной лодкой и застыла лишь немного выше плоской внутренней поверхности корпуса судна.

— Очень умно, — сказал Сингре и полдюжиной конечностей полностью выдвинул крышу из уплотненной бумаги. Теперь она полностью укрывала лодку, а с ней и пулефлайер. Света от паривших в воздухе подушки джлюпианина и пулефлайера Реликварии вполне хватало, чтобы собеседники хорошо видели друг друга. Обстановка, точно на романтическом свидании, подумал Вепперс, если бы, конечно, эти странные нелюди и машины-фанатики, знающие толк в пытках, были в моем вкусе.

— В таком случае снова приветствую вас обоих, — вежливо сказал Вепперс флекканцу и реликваристу. — Спасибо, что прибыли сюда, и спасибо, что дали согласие провести нашу встречу в пределах Установления.

— Нам будет проще общаться с вами в неформальном стиле, нежели вам — пытаться выразить нам свою признательность в таких витиеватых выражениях, — отозвался реликварист.

— Смею надеяться, что при переводе хоть немного, да потерялось, — усмехнулся Вепперс. — Но теперь мне понятно, зачем нам это нелепое приспособление в придачу к маскам.

Под нелепым приспособлением Вепперс понимал нечто вроде шлема, в который был облачен каждый участник переговоров. От шлемов отходили шланги, тянувшиеся к центральной смычке. С помощью таких устройств они могли говорить и слушать, не опасаясь чужого уха. Вепперсу вся эта схема показалась крайне надуманной, но, видимо, в их век сверхквантовой дешифровки с фазовым анализом суперпозиций это было последнее, о чем могли бы подумать вражеские шпионы. Науптрианская Реликвария была очень высокого мнения об этом устройстве и настояла на его использовании.

Понадобилось некоторое время, чтобы все расселись по местам и расставили необходимую аппаратуру. 200.59 Рисицин с большим подозрением отнесся к золотому слитку в кармане плаща Джаскена и Окулинзам начальника СБ, особенно последним — машина долго вертела их манипулятор-полем и даже попыталась разломать на части, но в конце концов признала безопасными и возвратила их владельцу. У Джаскена был несчастный вид. Он тщательно протер и перенастроил Окулинзы, прежде чем снова надеть их.

— К делу, — сказал Сингре, убедившись, что все технологические претензии удовлетворены, а шутки разъяснены. Его голос казался одновременно приглушенным и раскатистым, поскольку отражался от стенок соединительных акустошлангов.

В этом грубом, скудно освещенном подобии лодки было очень тесно, а они еще сидели каждый на корточках, насколько позволяла физиология их видов. Вепперсу подумалось, что стороннему наблюдателю они сейчас показались бы разношерстной компанией выживших после странного и ужасного кораблекрушения.

— Вводные замечания и раскрытие позиций НР, суперпозиция справедлива применительно к позиции Флекке, — начал представитель Реликварии. — У нас есть достаточные основания полагать, что сторона релевантного для нас конфликта, известная как Альтруисты, после недавних неудачных попыток несанкционированного вмешательства в работу Виртуальных Реальностей впала в отчаяние. Судя по всему, они вознамерились перенести конфликт в Реальность. Возможным источником их вторжения нам представляется Цунгариальский Диск. Мы намерены предотвратить это событие и ожидаем содействия от наших друзей и союзников. Сотрудничество с корпорацией «Веприн» соответствует данному мной определению. Для господина Вепперса из корпорации «Веприн»: будем очень благодарны, если вы разъясните свою позицию и дальнейшие намерения.

Вепперс кивнул.

— Все это очень интересно, — заметил он вежливо. — Итак, представитель НР говорит и за флекканцев тоже?

— Действительно, это так, — отозвался эллипсоид изнутри реликвариста. — Как и было указано.

Его голос, пропущенный через систему соединительных акустошлангов, звучал так, как и должен был — водянисто-скучно, без эмоциональной окраски.

— Намерены ли вы обсудить возможные действия ГФКФ? — спросил Вепперс.

— Присутствие представителей Гезептиан-Фардезильской Культурной Федерации не требуется, — возвестил реликварист. — Предполагается и обеспечено их молчаливое согласие с нашими действиями.

— Умно! — расплылся в улыбке Вепперс.

— Повторяю: ваша позиция и намерения, господин Вепперс, в той мере, в какой вы способны говорить за все Сичультианское Установление, помимо себя самого и корпорации «Веприн», — напомнил реликварист.

— Что ж, в предвидении благополучного исхода нашего совместного предприятия, — сказал Вепперс, — моя позиция такова: я вполне разделяю ценности и позиции наших добрых друзей и союзников из НР и Флекке. Я сделаю все, что в моих скромных возможностях, дабы помочь им в достижении намеченных ими стратегических целей. — Он снова улыбнулся и широко развел руками. — Разумеется, я на вашей стороне. — Он улыбнулся еще раз. — Естественно, моя помощь должна быть оценена по достоинству.

— Какова эта цена? — спросил Хрув Слюд Зсор, Генерал-Функционатор Флекке.

— Не так давно я потерял кое-что очень ценное для меня, — ответил Вепперс. — И обнаружил, что вместе с тем кое-что приобрел. Вернее сказать, навлек на свою голову.

— А эта потеря случайно никак не связана с остатками нейросетевого кружева Культуры, которые находятся в одном из карманов вашего слуги? — поинтересовался 200.59 Рисицин.

— Вы чрезвычайно проницательны, — сказал Вепперс. — Да. Я действительно хотел бы, чтобы вы рассмотрели возможность замены утраченной мною собственности аналогичным экземпляром. Также я хотел бы от НР и Флекке определенных гарантий содействия, даже защиты, в том случае, если кто-то — кто угодно — вознамерится навредить мне в любых обстоятельствах, каким-либо образом связанных с вышеозначенным нейросетевым кружевом, каковое сейчас находится в моем распоряжении.

— Ваши пожелания несколько расплывчаты, — сказал Хрув Слюд Зсор.

— Я постараюсь выражаться не так расплывчато, когда мы приступим к обсуждению конкретных подробностей финансового и технологического вознаграждения, положенного мне, — ответил Вепперс. — В данный момент я желал бы скорее услышать от вас декларацию доброй воли, чем нечто иное.

— Флекке с радостью предоставит вам то, о чем вы просите, — сказал Хрув Слюд Зсор.

После небольшой загадочной паузы реликварист согласился:

— Подобно же и мы.

— Эта помощь будет оформлена в виде контракта, — присовокупил флекканец.

— Также подобно, — подтвердил 200.59 Рисицин.

— Отлично, — медленно кивнул Вепперс. — Мы займемся деталями контракта позже, но в настоящее время основной интерес для меня представляет валютно-финансовый аспект наших переговоров. Присутствующий здесь со мною господин Джаскен будет, начиная с этой минуты, записывать нашу беседу на свои Окулинзы до тех пор, пока ему не будут даны дальнейшие указания. Каждый из нас имеет право вето. Вы согласны?

— Согласен, — ответил 200.59 Рисицин.

— Вы можете рассчитывать на наше принципиальное согласие, — сказал Хрув Слюд Зсор. — Однако мне хотелось бы отметить, что все, чего мы от вас требуем, так это никуда не вмешиваться и ничего не делать. Услуга бездействием традиционно оценивается гораздо ниже, чем услуга действием. Исходя из вышесказанного, мы ожидаем, что ваши запросы в ходе дальнейших обсуждений не будут слишком нереалистичны.

Вепперс улыбнулся.

— Как и всегда, я сама реалистичность.

Бизнес-интересы Вепперса на Вебецуа были весьма разносторонни, поэтому остаток дня он провел на встречах, которые проходили в более традиционных местах, нежели Ртутное Озеро. Власти Айобе устроили торжественный прием в его честь в главном концертно-бальном зале города, подвешенном на тросах в центре самого большого отверстия в своде над главными городскими пещерами. Вместо потолка у зала была ночная тьма.

Вебецуа располагалась неприятно близко от своего светила, к тому же Айобе находился почти на экваторе планеты. Днем в зале было нестерпимо жарко и солнечно даже при водворенном на место потолке, однако вечером и ночью из зала открывался великолепный вид звездного неба. Над гостями полыхало размытое зарево далеких разноцветных световых пятен. Впечатление от этой величественной картины усиливали крупный серп убывающей луны, а также сложенное из разноскоростных слоев гало света от искусственных спутников и разнообразного космического барахла, крутившегося вокруг планеты.

Вепперс вел бизнес на планете уже десятилетиями и заполучил в свою собственность одно из самых красивых зданий внутреннего города. Сейчас, однако, его в очередной раз перестраивали, поэтому магнат предпочел остановиться в лучшем отеле города Айобе. Сам Вепперс выбрал аппартаменты суперлюкс, а его свита и многочисленные подхалимы заняли все номера на двух верхних этажах. Отель, разумеется, тоже принадлежал Вепперсу, поэтому даже в такие сжатые сроки свободные номера нашлись без проблем.

По соображениям безопасности он спал в заднем крыле отеля, в роскошной, просторной, но лишенной окон комнате, которая была вырублена прямо в скальной стене пещеры.

Прежде чем отойти ко сну, он посетил сауну и встретился там с Джаскеном. Они разделись, вошли в парную и сели друг против друга.

— Твоя рука стала такой бледной! — сказал он со смехом. Джаскен отцепил фальшивую лангетку и оставил ее снаружи.

— Я собираюсь снять лангетку на следующей неделе, — ответил Джаскен, согнув руку в локте и сжав кулак.

— Хм-гм, — протянул Вепперс. — Меня беспокоит реликварист. Он засунул что-нибудь в Окулинзы?

— Думаю, что да. Какое-то устройство слежения. Слишком маленькое, чтобы я мог судить с уверенностью. Отдать их ребятам Сингре, чтобы проверили?

— Завтра. Сегодня ночью ты останешься здесь.

Джаскен нахмурился.

— Вы уверены?

— Полностью. За меня не переживай.

— А можно мне оставить при себе Окулинзы?

— Нет. И вот еще: сделай что-нибудь запоминающееся.

— Что?

— Что-нибудь запоминающееся. Что угодно. Сходи в клуб и ввяжись там в драку или подвернись на пути двум дерущимся девкам. Или опрокинь шлюху в винную бочку, чтобы брызги полетели. Надо, чтобы тебя заметили. Ничего настолько из ряда вон выходящего, а то кто-нибудь еще додумается меня будить, но — такое, чтобы всем стало ясно, что ты еще здесь.

Вепперс нахмурился. Джаскен хмурился в ответ, глядя на него. Вепперс опустил взгляд на свои обнаженные колени.

— Ах да. Достаточно лишь слуха о шлюхах. Будь с ними осторожен.

Он улыбнулся Джаскену.

— Встреча окончена. Объясни Астилю, что я сам о себе позабочусь этой ночью, и скажи Плер, чтобы поднялась наверх.

Огромную круглую кровать суперлюксовых аппартаментов окружали концентрическими кругами мягкие и легкие занавески. Стоило им полностью развернуться, активировались скрытые в ткани моноволоконные нити, которым предстояло крепко удерживать их в этом положении. Теперь снаружи было совершенно невозможно определить, что на самом деле кровать легко убирается в пол и втягивается в скалу, а при необходимости выдвигается обратно.

Вепперс оставил Плер погруженной в глубокий наркотический сон. Тонкая трубка, по которой поступало снотворное, входила в шею девушки. В таком состоянии Импрессионистку при необходимости можно было продержать несколько дней. Пузырек со снотворным был похож на крупное насекомое, присосавшееся длинным хоботком к шее девушки. Должно быть, его прикосновение приятно. Надо бы заказать Сульбазги побольше таких штучек.

Кровать поднялась обратно в спальню, а Вепперс зашагал по слабо освещенному туннелю. Дойдя до небольшого вагончика, ни с того ни с сего смутно напомнившего ему пулефлайер Реликварии, он откинул дверь, протиснулся внутрь, переключил тумблер активации на контрольной панели и нажал кнопку, которой вызывалось меню определения курса.

Реликвария... преизрядно надоедливые существа или машины — кто там их разберет. Но даже они могут в определенных обстоятельствах принести пользу. Даже если вся затея — просто камуфляж.

Он набрал код пункта назначения.

На частной линии подземки было множество станций, в основном расположенных в пределах городской черты Айобе. Почти все они находились под домами и другими постройками, принадлежавшими Вепперсу. Одна, впрочем, располагалась внутри старой шахты, на расстоянии четверти часа езды по карстовой пустыне и более чем в сотне километров от городской окраины.

Укрытый от локаторов челнок ГФКФ уже ожидал его. Он был похож на темный рваный шатер со слегка уплощенной купольной крышей, натянутый над зубчатыми скалами. Через несколько минут после того, как Вепперс взошел на борт, челнок безмолвно поднялся в воздух и сперва разогнался до околозвуковой скорости, а затем, продолжая ускорение, вышел в космос. Проложив себе путь сквозь слои орбитальных поселений, фабрик и спутников связи, он пришвартовался к значительно более крупному, но столь же надежно спрятанному от посторонних глаз кораблю, который висел чуть выше планетосинхронной орбиты. Темное суденышко в форме тонкого эллипсоида отделилось от челнока и перешло в гиперпространство. По глади реального пространства прошла едва заметная рябь.

Его встретили несколько маленьких, прекрасных какой-то надмирной красотой инопланетников с голубовато-серебристой кожей. Там, где у большинства пангуманоидов растут волосы, у этих существ кожа кустилась чешуйками тоньше крыла насекомого и переливалась всеми цветами радуги. Чужаки были облачены в легкие белые одежды и разглядывали его большими круглыми глазами. Один из них вышел вперед и обратился к нему с приветствием.

— Господин Вепперс, — сказал инопланетянин мягким, высоким, ласкавшим слух голосом. — Как хорошо в вашем обществе. Радо снова повстречаться с вами. Вы, пожалуй, самый желанный гость на борту корабля Флота Контакта ГФКФ Вестник истины, Вспомогательного класса.

Вепперс улыбнулся.

— Добрый вечер всем. Мне тоже приятно очутиться здесь.

— Ну и что ты за птица?

— Я ангел жизни и смерти, Чей. Твой час настал.

Существо возникло в ее спальне в самый глухой час ночи. Рядом с постелью Чей в кресле дремала послушница из новеньких, но Чей и в голову не пришло будить девушку. Она в глубине души понимала, что с этим должна разобраться сама. Или вынести это сама. Как угодно.

Ангел выглядел помесью четвероногого и двуногого. Его передние ноги выглядели так, как и должны выглядеть ноги, но были значительно меньше задних. У него оказался единственный хобот и два больших, лениво трепыхавшихся за его спиной крыла. Крылья были невероятно широкими. В нормальных обстоятельствах они бы не влезли в спальню, но сейчас, какой бы логикой не руководствовались проектировщики этой ситуации, поместились в ней без труда. Тварь, которая называла себя ангелом жизни и смерти, парила над изножьем смертного одра. Для тех, кто верит в такие вещи, появление ангела именно в этом месте было бы вполне естественным. И даже для тех, кто не верит, как ей внезапно пришло в голову.

Она задумалась, как поступить. Стоит ли протянуть хобот и разбудить новенькую послушницу? Пустая трата сил, решила она. Впрочем, в эти дни ей все казалось пустой тратой сил. Вставать с постели, наклоняться, садиться на корточки, изгибать тело, стоять, есть, испражняться — все казалось ей одинаково тяжкой работой. Даже смотреть ей было трудно. Впрочем, самопровозглашенного ангела жизни и смерти она видела куда лучше, чем то обычно позволяло ей ныне ослабленное зрение.

Наверное, это призрак. Даже в Виртуальности, или как ее там, должны водиться привидения. По прошествии всех этих долгих лет, подумала она, передо мной наконец искомое доказательство. Теперь не только меркнущая память и выцветшие чернила на обугленных страницах дневника. Все, что она пережила в Реальности и в Аду, случилось на самом деле, по крайней мере в каком-то смысле. Это правда. Это не просто плод ее воображения.

— Ты хочешь сказать, что мне пора умереть?

— О да, Чей.

— Ох-хо. Я должна тебя разочаровать, кто бы ты там ни был. С одной стороны, я уже мертва. Меня убил не абы кто, а повелитель Преисподней. — Она издала кашляюще-булькающий смешок. — Или, точнее говоря, меня убил его хуй. С другой стороны, ты...

— Чей, время твоей жизни истекло, и настал час твоей...

— ... не можешь меня убить, — продолжала Чей (она много лет провела на посту Верховной Матери Убежища и привыкла, что ее не перебивают). — В том месте, откуда я сюда явилась, я все еще жива. По крайней мере, я бы хотела так думать. И я останусь в живых, какие бы гнусные уловки ты...

— Чей, смири свой голос и гордыню. Приготовься ко встрече с твоей Создательницей.

— Ой, правда, что ли? Нет у меня никакой создательницы. Меня создала Вселенная, или мои родители, если так посмотреть. Они еще были живы, когда я спустилась в Ад. Может, тебе стоит наконец сделать что-то полезное и хотя бы сказать мне, как они там? Еще живы? Ушли в царство мертвых? Ну? А? Ну что ты молчишь? Ы-ы! Ты не знаешь. Ты не можешь ответить. Ко встрече с Создательницей, тоже мне. Чего стоишь яйца чешешь?

— Чей! — прикрикнуло на нее существо. Как громко, подумала Чей, а на самом деле — просто оглушительно громко, раз даже она слышит его своими слабыми ушами, и все же послушница не то что не проснулась — не пошевельнулась на своем стуле. Она порадовалась, что не стала тратить силы, пытаясь разбудить девушку.

— Ты на пороге смерти, — сообщило привидение. — Разве не желаешь ты узреть Богиню и причаститься Ее любви?

— Ай, хватит мне голову морочить. Нет никакой Богини.

В это она верила. Она всегда в это верила. И тем не менее сейчас она нервно покосилась на спящую послушницу.

— Что?!! — заорал ангел. — Как ты смеешь? Ты не думаешь о своей бессмертной душе?

— Да пошел ты на хер, — ответила Чей.

Потом она запнулась, и ей стало ужасно стыдно. Выругаться при послушнице! Она не ругалась больше двух десятилетий. Она ведь Верховная Мать, а Верховным Матерям нельзя ругаться и богохульствовать. Она устыдилась и ощутила раскаяние. Но разве это что-то меняет?

— Да, так о чем я? — продолжила Чей. Ангел жизни и смерти хлопал своими невероятными крыльями и тупо смотрел на нее. — Да. Пошел на хер. Идите вы все на хер, а особенно ты, эрзац несчастный, из пикселей сляпанный, ни-рыба-ни-мясо-кусок анимации низкого разрешения. Делай, зачем приперся, и оставим эти шарады.

Темный ангел отшатнулся, но потом снова подался к ней. Огромные черные крылья сомкнулись вокруг постели и накрыли Чей.

— Вот дерьмо, — сказала она досадливо. — Последний зуб даю, мне будет очень больно.

— Эдакое ретро! — сказал Вепперс. — Просто невероятно. Что это такое?

Инопланетник, ранее говоривший с ним, обернулся.

— С технической точки зрения и с учетом будущих разбирательств — хотя законы для них, вероятно, еще даже не написаны, — это копия общецелевого наступательного корабля Культуры класса «Убийца» в масштабе 1.0 — 1.5:1.

Вепперс обдумал услышанное.

— Разве это не означает, что он больше оригинала?

— Да! — маленький представитель ГФКФ звучно хлопнул в ладоши. — Чем больше, тем лучше, а?

— В общем, да, — согласился Вепперс, нахмурясь.

Они стояли на обзорной галерее, выходившей в цилиндрический ангар километровой высоты и вполовину меньшей ширины. Ангар был вырублен в скале и леднике на одном из объектов облака Оорта[110] звезды Цунг, которых насчитывалось примерно полтриллиона. Комковатая ледышка, внутри себя заключавшая базу ГФКФ вообще и этот ангар в частности, весила достаточно, чтобы обеспечивать силу тяжести около одного процента стандартной. Надо было только чихать ртом вниз.

Корпус корабля был блестяще-золотистым, и Вепперс заподозрил, что это не случайно: наверное, разработчики постарались сымитировать оттенок его собственной кожи. Корабль стоял на плоской закругленной задней части, нацелив хищно заостренный нос в потолок ангара.

— Его проектное имя — Джойлер Вепперс, — сказал маленький инопланетник. — Конечно, его можно переименовать, если вы хотите.

— Конечно, — сказал Вепперс, оглядев галерею. Они были одни. Другие сородичи инопланетника из ГФКФ остались на корабле, курсировавшем вокруг этой глыбы смерзшегося космического мусора, одной из себе подобных, в необозримом числе оставшихся тут после формирования звездной системы миллиарды лет назад.

— Вы довольны кораблем?

Вепперс пожал плечами.

— Трудно сказать. Насколько он быстр?

— Господин Вепперс! Вы просто одержимы скоростью! Позволю себе заметить, что он даже быстрее оригинала. Разве этого недостаточно?

— Могу я услышать какие-то количественные оценки?

— Я вздыхаю в огорчении! Это судно способно развивать скорость вплоть до ста двадцати девяти тысяч световых.

На Вепперса слова чужака произвели впечатление. Цифра показалась ему очень значительной. Ему надо было посмотреть справочники, но он был почти уверен, что джлюпианский звездолет, доставивший его на Вебецуа, двигался медленнее. Максимальная скорость кораблей, производство которых было налажено на верфях Отдела Технологий Глубокого Космоса корпорации «Веприн», составляла не больше нескольких сотен скоростей света. На том, что ему сейчас показали, можно было бы пересечь Галактику из одного конца в другой. Но Вепперс не подал виду, что поражен.

— Вплоть до? — уточнил он.

Представителя ГФКФ звали Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III, и он был андрогином. Беттлскруа имел ранг Адмирала-Законотворца, хотя, как и большинство людей в ГФКФ, маленького чужака это, по-видимому, скорее уязвляло. Полное наименование должности Беттлскруа было таково (большинство разумных существ сделали бы на этом месте глубокий вдох): Высокочтимый Независимо Делегированный Наследственный Вице-Эмиссар Избранный Адмирал-Законотворец Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III Турвентирский — терциарный вотчинник и все такое прочее. Конечно, это была сокращенная версия титула, без учета образовательных квалификаций и орденских медалей, полученных на армейской службе. Некоторые составляющие этого грандиозного титула указывали, что на самом деле Беттлскруа — не кто иной, как доверенный, полностью соответствующий оригиналу клоноблизнец существа, которое обладало еще большей властью и так высоко задирало нос, что даже физические путешествия казались ему сущей вульгарщиной.

Беттлскруа мельком взглянул на Вепперса. Он казался слегка уязвленным.

— Точные операционные параметры еще нужно оптимизировать, — объяснил иномирец. — Как и оригинал, эта копия использует систему свертывания гиперпространства и дополнительный индукционный фактор-ускоритель, в то время как на судах, производимых в вашем родном обществе, используется более распространенная варп-технология. И, как в случае оригинала, указанная скорость достижима лишь в течение определенного периода.

— Определенного периода?

— Именно.

— То есть он функционирует, так сказать, вспышками?

— Да. Конечно. И вновь я должно заметить, что это качество унаследовано им от оригинала. Но, как я уже имело честь указать, максимальная его скорость выше, чем у оригинала, и наш корабль способен двигаться с этой скоростью дольше, нежели оригинал.

— А какова предельная скорость, с которой он может передвигаться постоянно?

Маленький инопланетянин тяжело вздохнул.

— Мы работаем над этим. Пока что эта скорость превышает десять килосветовых.

— Ага. А как насчет орудий?

— В целом следует отметить, что орудия нашего судна соответствуют вооружению оригинала, а в отдельных случаях превосходят его. Они, если мне позволено это слово, устрашают воображение. Боевые возможности нашего корабля выходят далеко за пределы того, что в данный момент доступно Сичультианскому Установлению. Если быть откровенным, они превосходят все, чего может достичь Сичультианское Установление в близком и среднедалеком будущем, и технологии, использованные при строительстве корабля, останутся недоступны не просто анализу сичультианцев, но и пониманию. Господин, я смею заверить вас, что эта космическая яхта обладает военным потенциалом, значительно превосходящим таковой потенциал целых флотилий самых современных кораблей Сичультианского Установления и даже цивилизаций, несколько опережающих Сичультию в развитии. Нам понадобилось приложить значительные усилия, чтобы общедоступная, за неимением лучшего слова, составляющая Контракта о Владении и Пользовании этим судном удовлетворяла требованиям, выдвигаемым Надзорным Комитетом по Передаче Технологий при Галактическом Совете. Требования эти, увы, соблюдаются чересчур ревностно, чтобы не сказать — с бюрократическим крючкотворством.

— Гм-гм. Ну ладно, посмотрим. Но его стиль выглядит таким старомодным, вы не находите?

— Это не вопрос стиля. Это вопрос безыскусной простоты дизайна и чистоты концепции. Взгляните: форма корабля позволяет нацеливать все орудия вперед по курсу, обращать пять из восьми орудий назад и не меньше пяти в каждом остальном направлении — и притом без вращения. В случае отказа полевой установки обтекаемый высокодинамичный профиль обепечивает крайнюю степень устойчивости судна в высокоабразивном окружении. Схема размещения основных компонентов и развертывания полевого субстрата отточена до совершенства, и с момента разработки в нее не вносились никакие существенные модификации. Молю вас, Вепперс, прислушайтесь к моим аргументам, исследуйте историю модели. Вам будут предоставлены все необходимые источники, но они лишь подтвердят то, что я сказало: класс «Убийца» по праву считается классикой корабельного дизайна.

— Значит, он довольно старый?

— Вернее будет сказать, что он выдержал испытание временем. Во многих отношениях его так никому и не удалось превзойти целесообразной элегантностью.

— Значит, старый.

— Вепперс, дорогой друг мой, образец, который вы перед собой видите, превосходит оригинал, а тот был лучшим кораблем своего времени. В области дизайна военных кораблей с тех пор были сделаны определенные открытия и усовершенствования, — касаются они в основном чистой скорости, грубой мощи орудий и так далее, но все дизайнерские бюро так или иначе пытаются переосмыслить дизайн корабля, который вы сейчас видите перед собой, приспособить его к требованиям настоящего и будущего. Хорошая дизайнерская разработка, созданная в наш век с намерением воплотить все сделанные с той поры усовершенствования, вскоре будет превзойдена сама. Пройдет очень мало времени, и новые достижения дизайнерской мысли затмят ее. А вот красоту корабля класса «Убийца» затмить невозможно. Это часть галактического культурного наследия. Такая модель безопасна, многократно оправдывала свою репутацию, и с течением времени слава ее не потускнеет, но лишь засияет ярче.

— Какова вместимость?

— На борту оригинала могут одновременно находиться до ста двадцати человек, хотя им пришлось бы смириться с довольно аскетичными условиями. Наша усовершенствованная версия требует минимального обслуживания — для этого потребуется не больше трех или четырех человек. Таким образом, на борту можно разместить дополнительно до двадцати слуг и до двадцати пассажиров. Последней категории могут быть обеспечены условия, более или менее достойные названия роскошных. Конкретная конфигурация аппартаментов и кают настраивается по желанию пользователя, то есть по вашему собственному.

— Гм, — протянул Вепперс. — Ну что ж, я подумаю об этом.

— Хорошо сказано. Как и вдохновившая нас цивилизация, мы не поклоняемся никому, но если бы мы — и они — почитали бы кого-то или что-то, предметом нашего поклонения были бы Мысль, Здравый Смысл и Рациональность. Ваше намерение подумать оставляет нас в уверенности, что наше предложение вы сочли настолько же щедрым — хотя и не совсем правильно позиционированным, — насколько и мы бы этого хотели.

— О, я уверен, что ваша творческая смелость вдохновит нас всех.

ДВАДЦАТЬ

Впервые увидев Цунгариальский Диск, Вепперс был слегка разочарован. Триста миллионов космических промплощадок, весом полмиллиона тонн каждая — это звучало весьма внушительно. Однако на деле оказалось, что они разбросаны по всей окружности газового гиганта, от верхушек самых высоких облаков Ражира, отделенных от планеты лишь несколькими сотнями километров, до полумиллиона и более. Полоса фабрикаторов была не толще сорока тысяч километров, и пространство вокруг планеты, не занятое космофабриками, выглядело очень пусто.

Фабрикаторы были угольно-черными, но внушительности это всей конструкции не придавало; они не отражали свет, не блестели и вообще ничем не выдавали своего присутствия, если на них специально не нацеливали источник света. Даже в этом, лучшем, случае глазу они представлялись скоплением силуэтов. Сам Ражир, против лика которого эти силуэты сгрудились, был цвета красной глины — если не темно-красной, то коричневой с редкими желтыми вкраплениями на полюсах, — так что выделить на этом фоне очертания пояса фабрикаторов было задачей нелегкой.

Куда лучше они смотрелись в искусственных цветах на синтезированном, усиленном изображении, когда точки их размещения были отмечены маленькими световыми пятнышками, наложенными на реальную картинку системы. Глядя на такую схему, уже можно было получить примерное представление, как много здесь этих чертовых мельниц.

Корабль ГФКФ Вспомогательного класса Вестник истины выскользнул из гиперпространства, стараясь не шуметь, всего в нескольких сотнях кликов от места его назначения — Первичной Контактной Площадки Диска. То был один из сравнительно редких на орбите Ражира космических хабитатов, а не промплощадка. Крохотный космопорт медленно обращался вокруг планеты на расстоянии полумиллиона кликов, дальше, чем какая бы то ни было часть основного Диска.

Контактная Площадка представляла собой темно-серый сплющенный бублик десяти кликов шириной и одного клика во внутреннем диаметре. Края Площадки были ярко освещены, внешняя поверхность пучилась причальными платформами, заякоренными на гигантских грузовых консолях. Всего на Площадке насчитывалось двадцать пять причалов, но сейчас работали только шесть из них. Впрочем, даже это было вдвое больше, чем Вепперсу когда-либо доводилось тут видеть.

Вепперс сидел, небрежно развалившись в косметическом кресле посредине роскошной, даже слишком богато украшенной, как на его вкус, ложи на мостике корабля ГФКФ. Вокруг него суетилась парочка нервно хихикавших педикюрш. Обнаженные женщины выглядели плодами сомнительного компромисса между стандартами красоты ГФКФ и Сичультии. Вепперсу сообщили их имена, но после третьего «хи-хи» он потерял к педикюршам интерес.

Он отведал гарнира и теперь потягивал какой-то напиток из высокого бокала, в котором сновали мелкие и, как его заверили, полностью съедобные рыбешки. Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III восседал рядом в косметическом кресле, несколько уступавшем размерами креслу Вепперса. Сферовидный робот парил рядом с креслом на уровне макушки инопланетника и тщательно приглаживал поросшие легким пушком чешуйчатые кожевыросты на его голове мягко поблескивавшим полем.

— Всего лишь инспекционный визит, — заверил его Беттлскруа, сделав ихящный жест элегантно вылепленной ручкой. В их общем поле зрения, повинуясь его команде, развернулся экран. — А вот это так называемая Целевая Первичная Контактная Площадка Диска. Мы предпочитаем называть ее просто Рецепцией.

— Я уже бывал там, — сказал Вепперс. Эту ремарку он постарался смягчить, хотя сомневался, что в переводе на язык чужаков она окажется бесцеремонной. — Мне принадлежат девяносто шесть тамошних фабрик, дорогой Беттлскруа, и я порядком утомлен пребыванием в должности отсутствующего землевладельца.

— Да-да, разумеется, — закивал инопланетник с умным видом.

Вепперс показал на экран, где медленно поворачивалась космическая станция.

— Разве это не корабль Культуры? Вот этот, который только что вплыл в поле зрения?

— Именно. У вас острый глаз. Это скоростной сторожевик, бывший ограниченный наступательный корабль класса «Убийца». Он называется Гилозоист[111] и прикреплен к миссии Культуры, представляющей секцию Рестория. Он находится здесь на приколе уже около стандартного года и сопровождает миссию Рестории на Диске.

— Похоже, что он так же следит за вами, как вы следите за всем, что здесь происходит?

— О, это было бы весьма бесцеремонно, — сказал инопланетник с чарующей улыбкой. — В любом случае боевое оснащение Вестника истины, одного из лучших наших кораблей, позволяет с легкостью отразить любые попытки несанкционированного вмешательства корабля класса Гилозоиста в нашу работу. Без нашего явного соизволения и активного содействия он на такое не отважится. Мы быстрее Гилозоиста и лучше оснащены с военной точки зрения. Какие бы действия мы ни предприняли в ближайшем будущем, вреда от него нам не будет. Мы давно осведомлены о присутствии этого корабля и включили его во все наши планы и симуляции. Кроме того, — бледное лицо Беттлскруа зарделось, и он поднял одну тонкую ручку жестом, словно бы призывающим к воздержанности, — для вас, думаю, не будет секретом, что Вестник истины здесь, или, точнее сказать, в области Диска, не один. Это всего лишь номинальный флагман нашей флотилии, разместившейся здесь, и даже не самый мощный в военном отношении корабль этой космической группировки.

— А есть ли в окрестностях другие суда Культуры? — подозрительно спросил Вепперс, следя краем глаза, как скоростной сторожевик медленно надвигается на них и заходит в причальное гнездо на внешней стороне Контактной Площадки.

— Нет, — ответил Беттлскруа.

Вепперс посмотрел ему прямо в глаза.

— Вы уверены в этом?

Существо улыбнулось ослепительно прекрасной улыбкой.

— Мы совершенно в этом уверены.

Грациозный, чарующий жест обеих ручек.

— Мы зарегистрировались на Площадке и прошли все проверки. После этих формальных процедур мы можем приступить к более ответственным занятиям.

— Надеюсь, обо мне без нужды толковать не станут? — поинтересовался Вепперс.

— О, безусловно. Мы прибыли сюда, по официальной версии, с регулярной рутинной инспекцией, чтобы бегло осмотреть наши производственные площадки, разбросанные по огромному Диску. Мы можем тут летать везде, где пожелаем.

— Это очень кстати, — кивнул Вепперс.

— Корабль, — сказал Беттлскруа, — можете следовать к пункту назначения.

Картинка на экране мигнула и переменилась. Вместо космической станции появился сам газовый гигант Ражир. Его озаренный отраженным светом диск занимал значительную часть экрана, и на ее фоне вновь обозначились тонкие пятнышки фабрикаторов. Казалось, что по рыжевато-красной полосатой поверхности гиганта разметана почти невидимая светлая пыльца. Изображение пояса фабрикаторов поползло куда-то вверх, потом без предупреждения расширилось, заняв весь экран: это корабль нырнул в самую гущу светового роя, и теперь точки проносились мимо судна, будто фары встречных машин на скоростной наземной автотрассе. Корабль начал разворот, следуя орбитальному вращению части отмеченных космофабрик, и картинка соответственно сдвинулась.

Беттлскруа негромко хлопнул в ладоши и отослал робота.

— Нам следует перебраться в челнок, — сообщил иномирец.

Челнок отчалил от корабля, висевшего возле Первичной Рецепции на дальнем краю Диска, и направился в космос. Одновременно и неожиданно Вестник истины лег на новый курс. Таким образом, как объяснил Беттлскруа, они надеялись замаскировать отбытие челнока даже от самых хитрых приборов наблюдения.

Челнок, казалось, дрейфовал в пространстве, хотя сомнений в том, что курс его на одну из темных, невидимых, безвестных космофабрик тщательно выверен, не было. Сидя перед обзорным экраном в компании Беттлскруа и пилота, Вепперс увидел, как темное безвидное ничто приближающегося объекта заслоняет яркие пятнышки остальных фабрикаторов. Постепенно чернота залила весь экран, будто челноку вот-вот предстояло столкнуться с чем-то громадным. Вепперс инстинктивно вжался в спинку кресла. Какое ж оно огромное, сказал он себе.

Он глядел на темную массу, которая к тому моменту уже поглотила все пространство экрана, словно пытаясь оттеснить нависшую над кораблем тушу фабрикатора одной лишь силой воли.

Скорость скачком упала, за этим последовало долгое, не столь заметное, точно рассчитанное замедление, и вот они уже подошли к темной поверхности спутника достаточно близко, чтобы детали ее были хоть как-то различимы невооруженным глазом. Однако на экране по-прежнему светилось синтетическое, искусственное изображение, составленное из множества сканов на разных длинах волн электромагнитного спектра, в большинстве своем лежащих далеко за пределами доступного глазу пангуманоида оптического диапазона. Вепперсу трудно было оценить размеры объекта, хотя по рассказам он знал, что средняя космофабрика представляет собой толстый диск диаметром два километра и втрое меньшей длины. Размеры фабрикаторов могли несколько различаться, но разброс, как правило, был не более чем двукратным. Та фабрика, подле которой они сейчас находились, довольно точно соответствовала среднестатистическим параметрам, но выглядела, как ни странно, менее искусственным объектом, почти природным образованием.

Поверхность объекта выглядела невероятно древней, изборожденной следами кометных ядер и астероидов, и лишь несколько подозрительно прямых линий и слишком плоских выступов выдавали ее искусственное происхождение. Челнок медленно вплыл в сердцевину того, что больше всего напоминало темный глубокий кратер. Экран почернел окончательно, однако свет тут же вернулся; он был неярок, но медленно разгорался. Желто-белая люминесценция озарила все вокруг и постепенно затопила весь экран. Изнутри космофабрику, казалось, затянула паутина: массивные серебряные нити ее образовали почти идеальную решетку шириной около километра. В ячейках решетки виднелись неисчислимые темные машины, похожие на части развалившегося исполинского часового механизма; диски, шестерни, цилиндры, валы, пластины, веретена, станки, сопла...

Челнок остановился, когда до центра спутника оставалось не более сотни метров.

— Хотите посмотреть, как все это будет выглядеть, когда и если мы двинемся дальше? — предложил Беттлскруа.

— Да, пожалуйста, — сказал Вепперс.

На экране начала развертываться последовательность кадров, по всей видимости, взятых из симуляции. Они демонстрировали вид фабрикатора изнутри в рабочем состоянии.

Внезапно части часового механизма пришли в движение, засновали вверх-вниз по серебристым нитям паутины. Большинство их устремилось к далеким стенам фабрики, смутно рисовавшимся в полумраке, но приблизительно двадцатая часть от общего числа скучилась в самом центре системы, как ядрышко ореха.

Машины ездили туда-сюда, загорались и гасли огоньки, и постепенно от машин, обосновавшихся на периметре фабрики, к центральному узлу по нитям заструились какие-то темные обломки и огрызки. Они проваливались к ядру паутины и исчезали там. Ядро разрасталось, разбухало, к нему то и дело подстраивались другие машины, отступая с периметра, чтобы помочь собратьям, трудившимся в центре. Над чем бы они там ни корпели, творение их стремительно увеличивалось в размерах, проходя через ряд довольно простых, приятных глазу своим изяществом форм; у всех были две общих черты: соотношение длины к ширине составляло примерно два к одному, а общие очертания приближались к цилиндрическим.

Форма, слепленная машинами центрального узла, продолжала расти. Обозначилась ее поверхность, хотя разглядеть корпус в подробностях удавалось очень редко, да и тогда он нисколько не напоминал корпус корабля в представлении Вепперса. Конструкторские машинки стекались от периферии к центру, спеша поучаствовать в акте творения, что вершился там. Сеть серебристых волокон трепетала, колыхалась, выгибалась в центре, как будто на решетку навели рассеивающую линзу, и центральный узел стал похож на эллипсоид. С периметра не переставая поступали все новые и новые куски строительного вещества всевозможных размеров и форм, и разнообразие их все увеличивалось. Постепенно во внутренней стене спутника образовались дыры и лазы, и через них тоже стало сеяться и сыпаться сырье.

Через считанные минуты после начала сборочного процесса волокна растянулись так сильно, что почти прильнули ко внутренним стенам фабрикатора. Самые крупные части ожившего часового механизма ускользнули туда вместе с решеткой и застыли неподвижно. Сырье перестало поступать. Ни частички его больше не падало, не струилось и не сеялось через дыры-лазы-щели в стенах и не подвозилось машинами с периметра фабрики.

А в центре паутины возник корабль.

Он был приблизительно эллиптической формы в поперечном сечении, но только очень приблизительно. Длина большой полуоси составляла около шестисот метров, короткой — две сотни метров, а высота достигала сотни. Корпус новорожденного мерцающе поблескивал в неверном свете, будто колеблясь, каким ему стать — черным, как ночь, или мутно-серебристым. Хотя внешняя поверхность рябила и шла волнами, было заметно, что она во множестве мест испещрена темными, глубокими, идеально эллиптической формы кратерами и усажена черными пузырчатыми ягодами кабин разной величины.

— Прошу любить и жаловать! — торжествующе захихикал Беттлскруа и взглянул на Вепперса. — Один боевой звездолет, — пояснил он.

— Какую скорость он может развить?

— Предельная скорость составляет около 2.4 килосветовых.

— И он полностью работоспособен? — скептически спросил Вепперс.

— Полностью, — ответил Беттлскруа. — Конечно, он не идет ни в какое сравнение с кораблем, который мы сооружаем для вас. Тем не менее этот звездолет оснащен выращенным в режиме реального времени субстратом искусственного интеллекта среднего уровня компетентности, способным обеспечить выполнение всех релевантных функций системами внутреннего контроля. Также корабль располагает полным спектром радиационных и электромагнитных сенсоров, в том числе и на обшивке. Система первичного поджига готова к синтезу нужного для работы варп-двигателя количества антиматерии. Судно располагает обширным набором боевых систем, в том числе термоядерными боеголовками и плазмогенераторами. Все эти системы активируются после обмена кодами по соответствующим протоколам с вычислительным субстратом корабля, эта задача тривиальна и отнимает считанные минуты. После подтверждения активации корабль готов к перемещению в пространстве и бою. Впрочем, ему все еще потребуется несколько дней, чтобы накопить достаточно антиматерии. Хотя и в таком состоянии его боевые и скоростные характеристики весьма неплохи. Если снарядить корабль предварительно изготовленным на той же космофабрике запасом антиматерии, его силовые установки, орудия и боеголовки выйдут на полную мощность даже с опережением указанного срока.

— Сколько времени это займет? — спросил Вепперс.

— Для корабля таких размеров? Чтобы довести продемонстрированный вам процесс до этой стадии, понадобится от девяти до пятнадцати дней, в зависимости от точной спецификации. Запасы исходного сырья, разумеется, уже накоплены.

— Это лишь поверхностные слои самого фабрикатора, не так ли? — поинтересовался Вепперс.

Он опять постарался никак не выдать своих истинных чувств. На самом деле он понятия не имел, что фабрикатор способен соорудить полнофункциональный корабль — особенно полностью снаряженный военный корабль — так быстро. Он всегда полагал, что фабрикаторы, которые дозволено было использовать на предприятиях корпорации «Веприн», были существенно урезаны в функциональности перед тем, как их передали в руки технологов Вепперса, но он даже не догадывался, насколько существенно урезаны. Конечно, он интересовался этим вопросом, но все, кому он смог его задать, профессионально отделывались расплывчатыми отговорками.

Фабрикаторы, которыми располагала корпорация «Веприн», тоже могли построить корабль, готовый к использованию заказчиками, за пару дней — корабль куда меньших размеров, далеко не столь совершенный технологически. Но дьявол засел в деталях термина готовность к использованию. Самая тяжелая работка в таких случаях была еще впереди. Даже отвлекаясь от процессорных субстратов (их всегда можно было купить в готовом виде у компаний, которые на этом специализировались), следовало принять во внимание затраты на подготовку сенсорных систем, силовых установок и двигателей. А сколькими еще подсистемами — головокружительной сложности и ошеломляющего разнообразия — надо оснастить космический корабль! Изготовление самых существенных компонентов отнимало месяцы дорогостоящей, сложнейшей, тончайшей работы, а ведь еще надо было расположить их в нужных местах и обеспечить бесперебойную работу всех систем на протяжении гарантийного срока. Юстировка эта занимала, по самым скромным оценкам, недели две.

— Внешние слои фабрикатора, которые традиционно поставляют полупереработанное исходное сырье, — подтвердил Беттлскруа. — Для нужд многостадийных сборочных процессов у нас есть скоростные челноки-разборщики, готовые в любой нужный момент смотаться в другой конец системы за действительно редким сырьем. Но здесь мы постарались обустроить все так, чтобы в их услугах нужды не было. Задача этой производственной площадки — изготовить флотилию военных кораблей в как можно более сжатые сроки для последующей отправки на боевые позиции. Разработка самоподдерживающегося бесперебойного долгосрочного производственного процесса не входила в наши намерения.

— О каком количестве кораблей идет речь? — спросил Вепперс.

Беттлскруа издал хрипловатый свист.

— Теоретически фабрикатор способен изготовить любое число кораблей от одного до... двухсот тридцати миллионов.

Вепперс ошеломленно уставился на инопланетника.

— Сколько?

На сей раз ему не удалось утаить своего изумления. Он полагал, что лишь несколько фабрикаторов Диска способны строить корабли или перенастроены для этой задачи. Названное чужаком количество означало, что почти все космофабрики можно использовать для кораблестроительства.

— Приблизительно двухсот тридцати миллионов, — любезно повторил инопланетянин. — По меньшей мере. Фабрикаторы могут соединяться в более крупные производственные комплексы и в таком состоянии приобретают способность сооружать все более крупные и/или все более сложные в техническом отношении суда. Пределы возможной агрегации комплексов не определены с достаточной точностью. Мы располагаем лишь приблизительными оценками. В согласии с ними, сложность продукции, выпускаемой Диском, может возрастать, пока предельная кораблеемкость индивидуальной флотилии не станет в тридцать-сорок раз меньше названной мною цифры. Нельзя также исключать, что на самом деле фабрикаторов здесь куда больше, чем мы предполагаем, так как значительное количество их было в прошлом выведено из строя или частично повреждено интеллект-инфекцией. Еще большее число фабрикаторов пострадало от мер, принятых для обуздания вышеупомянутой инфекции.

— Но все же — вплоть до двухсот тридцати миллионов?

— Приблизительно.

— И все они будут готовы одновременно?

— В состоянии полной боевой готовности будут находиться более 99.5 процентов флотилии. У нас нет достоверного опыта кораблестроения в таких масштабах и на производственных площадках столь почтенного возраста, и мы вынуждены смириться с неизбежными случаями задержек, частичных отказов, сбоев и выпуска незаконченных единицами продукции. Возможны даже несчастные случаи; иногда фабрикаторы выходят из повиновения: взрываются, разрушают сами себя или — гораздо реже — нападают на остальные производственные площадки по соседству.

Вепперсу не хотелось пялиться на инопланетника, но он ничего не мог с собой поделать.

— Миллиард кораблей? — спросил он. — У меня все в порядке со слухом? Я вас правильно понял?

Беттлскруа, выглядевший смущенным, даже обиженным, неохотно кивнул.

— Совершенно верно.

— Я чего-то недопонимаю, — сказал Вепперс. — Это же невероятная, просто сногсшибательная цифра. Разве нет?

Беттлскруа поморгал.

— Да, это довольно значительное число кораблей, — ответил он осторожно.

— Вы ведь, наверное, могли бы всю гребаную Галактику завоевать с этой флотилией?!

Смех чужака был как звон маленьких колокольчиков.

— Что вы, совсем нет. Располагая флотом такого рода, приходится ограничить свои устремления цивилизациями вашего уровня развития. Да и потом, высокоразвитые цивилизации быстро пресекли бы такое безобразие. — Инопланетянин усмехнулся, махнув ручкой в сторону застывшего на экране военного корабля. — По меркам цивилизаций Седьмого и Восьмого уровня этот флот чрезвычайно примитивен. Даже для нас он вряд ли представил бы серьезную угрозу, пускай даже нам и пришлось бы выслать на его усмирение довольно значительный флот собственных кораблей. Одного всесистемника Культуры хватило бы, чтоб уничтожить всю эту флотилию, даже если бы она ринулась на него вся разом. Стандартная их тактика состоит в том, чтобы принудить флот разделиться на несколько меньших субфлотилий и затем стравить их друг с другом, перехватив управление субъединицами флота с помощью дальнодействующих эффекторов. Они уничтожат друг друга сами, прежде чем всесистемник сделает хотя бы первый залп. И даже если бы по мановению волшебной палочки корабли этого флота получили в распоряжение гипердвигатели и оказались способны к исполнению сложных и неожиданных четырехмерных маневров окружения противника, я бы все равно поставило на всесистемник, если бы побилось с кем-то об заклад. Он просто размажет их.

— А если они разделятся и примутся разрушать меньшие корабли, атаковать хабитаты и примитивные планеты? — спросил Вепперс.

— Тогда придется бить их поодиночке, — неохотно признал Беттлскруа. — В таком случае всю эту ситуацию следует трактовать как вспышку Гегемон-Роения с высокой начальной энерговооруженностью. Но угроза ее эскалации низка, коль скоро новоявленный Рой не проявляет тенденции к самокопированию. Мы располагаем эффективными системами вооружения и кластерными боеголовками, способными погасить такую Вспышку. Однако тем, кто выпустил на свободу столь разрушительную, практически всесокрушающую силу, не будет пощады. На ком бы ни лежала ответственность за эти деяния, его разыщут и приволокут на Совет, где он вынужден будет скрепить своей подписью Акт Постоянного Заточения.

Маленького инопланетника неподдельно передернуло при одной мысли об этом.

— Тогда какого черта мы вообще обсуждаем такую возможность?

— Не спешите с выводами, — заговорщицки понизил голос Беттлскруа. — Смотря по расположению и распределению намеченных целей — вычислительных субстратов и кластеров, а их, по всей вероятности, поместили далеко за пределами густонаселенных областей, пятидесяти миллионов кораблей может оказаться достаточно. Они будут использованы, по существу, как пушечное мясо: мы намерены превозмочь силы противника, брошенные на оборону субстратов, исключительно своим численным превосходством. Первичную селекцию целей следует выполнить особо тщательно. Наши силы запрограммированы на самоуничтожение в конце миссии, а следовательно, прежде чем кто-то вообще догадается об их существовании, они уже будут совершенно безвредны. Но надо сказать, что большинство Вовлеченных Игроков галактической сцены будут втихомолку только счастливы, что война наконец окончится, поэтому угроза настоящего расследования весьма невелика, чтоб не сказать — пренебрежимо мала. Если им и не понравится способ, каким будет окончен конфликт, то уж его результатами они наверняка останутся довольны.

Чужак сделал паузу и беспокойно поглядел на Вепперса.

— Но позвольте мне внести ясность: мы ведь говорим о так называемых Альтруистах, противниках существования Адов?

— Именно о них.

Беттлскруа ощутимо расслабился.

— Что ж, тогда у меня все.

Вепперс откинулся в кресле и посмотрел на изображение корабля, потом сделал жест в сторону экрана.

— Насколько достоверна показанная мне симуляция? На самом ли деле процесс постройки корабля так отлажен и безошибочен?

— Это не симуляция, — сказал Беттлскруа. — Это ускоренный повтор записи. Мы построили этот корабль около стандарт-месяца назад. После этого мы запустили в него микродронов, чтобы те проверили исправность всех важнейших узлов и установок, прежде чем разобрать корабль. Просто для верности, знаете ли. Затем мы приказали фабрикатору превратить корабль обратно в полуфабрикаты, чтобы замести следы. Корабль был построен в точном соответствии со спецификациями и полностью готов к работе. Объект Диска, на котором проходил тестовый сборочный процесс, неотличим от четверти миллиарда остальных фабрикаторов пояса.

— Вы не могли бы оставить мне копию, чтобы я изучил ее на досуге? — спросил Вепперс, указав на экран.

— Это сопряжено с определенным риском, — улыбнулся Беттлскруа. Он махнул ручкой: корабль исчез, а на его месте возник реальный, если верить титрам в углу, вид космофабрики изнутри. Оплетенные серебристыми нитями паутины, в недрах фабрикатора недвижно висели обломки исполинского часового механизма. — Кроме того, мы полагали, что вы возьмете необходимое аналитическое оборудование с собой, и если б это было так, мы бы охотно предоставили вам пустить его в ход. — Маленький инопланетянин смерил Вепперса таким взглядом, словно искал на его одежде знаки частной собственности. — Однако вы явились как без такой техники, так и безо всяких подозрений в наш адрес, насколько можем мы судить. Нам польстило ваше доверие. Мы искренне благодарны вам.

Вепперс одарил инопланетника тонкой улыбкой.

— Я предпочел путешествовать налегке.

Он опять обернулся к экрану.

— А зачем они все это построили? Почему так много? С какой целью?

— Вероятно, для страховки, — ответил Беттлскруа. — В целях обороны. Разумнее построить средства сооружения флотилий, чем сами флотилии. Средства созидания реже тревожат соседей, чем средства уничтожения. Им все еще придется дважды подумать, прежде чем ввязаться в драку с вами. — Маленький чужак помолчал немного. — Однако я бы сочло нужным подчеркнуть, что те из нас, кто специализируется на гребаной теоретической истории, настаивают, что Диск первоначально был построен с иной целью, а в нынешнее состояние пришел либо после небольшой Вспышки Монопатического Гегемонизирующего Роения, либо вследствие колоссального перепроизводства военной техники. — Существо пожало плечами. — Кто знает?

Какое-то время они молча взирали на исполинскую темную сеть угроз и надежд, раскинутую перед ними.

— Но тех, кто возьмет все это на себя, ожидает определенное общественное порицание? — спросил Вепперс тихо. — Неважно, что цели точно определены, а флот проворно удалится с боевых позиций для самоуничтожения, — все равно с них потребуют определенной компенсации?

— О да! — воскликнул Беттлскруа. — Вот почему мы намерены представить все так, будто за этим стоит Культура!

Она стала ангелом Ада.

Чей очнулась после объятий чернокрылого существа, которое объявило себя ангелом жизни и смерти, чтобы обнаружить, что она сама теперь не слишком от него отличается.

Она открыла глаза и осознала, что висит вниз головой в темном пространстве, слегка подсвеченном исходившим снизу красным сиянием. Характерный запах дерьма и горящего мяса, хотя и слабый, оставлял мало сомнений в том, куда ее занесло.

Ее затошнило.

По правде говоря, наперекор всему, вопреки своим лучшим намерениям, в противовес ежедневно обновляемым обетам, данным себе самой, она хоть немножко, да надеялась. Надеялась, что не вернется в Преисподнюю, но взамен попадет в любое другое место, например, воплотится снова в Убежище и проживет в его реальности еще одну жизнь, начав все сначала как новообращенная монахиня или даже с более скромного положения. Пусть. По крайней мере, она надеялась прожить жизнь, в которой градус боли и раздиравших сердце страданий не поднимался бы выше среднестатистической отметки.

Она огляделась, насколько позволяла поза. Она все еще не полностью пришла в себя. Поглядела вверх, то есть в каком-то смысле вниз, и увидела, какое тело ей досталось.

Она стала огромным темным крылатым существом. Ноги были снабжены мощными, похожими на серпы или лезвия бритв, когтями. Каждым когтем она могла бы ухватить взрослого павулианца. Она согнула передние ноги/руки/крылья. Они раскрылись легко, без сопротивления, и распростерлись далеко в обе стороны тела.

Эти ее члены были готовы к полету. Эти члены ее тела позволяли ей ходить по воздуху так же легко, как по земле, ловя ветер. Она сложила крылья, как они были, и обхватила ими свое новое тело.

Боли не было.

Она висела в огромном пространстве, где пахло в точности как в Аду. Но она была почти уверена, что здесь пахнет иначе, нежели в Преисподней из ее памяти. Ее обоняние изменилось, стало чувствительнее, утонченней, спектр воспринимаемых запахов расширился. Но она не испытывала боли. Ее ноги без труда цеплялись за все, чего она ими касалась, безо всяких усилий, неосознанно, будто это было самое обычное для нее дело. Она цапнула ими первую попавшуюся вещь. Это оказалась железная балка толщиной с ногу взрослого мужчины. Она стискивала когти до тех пор, пока не ощутила слабую боль, и тут же расслабила.

Она разинула пасть. У нее не было рта — вместо него зияла пасть хищника, с уложенным в ней длинным пятнистым языком. Она сомкнула усаженные острыми зубами челюсти вокруг языка и осторожно прикусила его.

Слабая боль и вкус крови.

Она встряхнула широкой, слишком массивной головой, прочищая мозги, и осознала, что смотрит на все вокруг через какие-то мембранные перепонки на глазах. Перепонки можно было сдвигать в сторону по желанию. Она знала, как, и сделала это.

Она висела внутри огромного полого плода, пронизанного жилами и выглядевшего органическим. Через всю внутреннюю полость плода, впрочем, тянулась массивная железная балка. Наверное, специально затем, чтоб ей было где висеть. Она разжала хватку когтей сперва одной ноги, затем другой, чтобы проверить, не прикована ли к балке. Нет. Каждая нога и стопа могли, казалось, выдержать полный ее вес. Она поняла, что это тело очень сильное.

Ее крылья повисли за спиной. Она даже не поняла, что они снова раскрылись, пока она осторожно пробовала разжать ножную хватку. Что-то на уровне инстинктов, наверное.

Прямо под ее голвоой, если смотреть туда, где был настоящий низ, имелся гофрированный проход с отверстием на конце. Он неприятно напоминал сфинктер. За ним виднелось нечто вроде мерно плывущего облака с красноватым отливом.

Увидев отверстие, она вдруг поняла, что крылья надо сложить только наполовину, ощутила странный голод и непреодолимую жажду полета.

Она разжала хватку обеих ног и упала в отверстие головой вперед.

Вепперс сидел за большим круглым столом на борту Вестника истины, направлявшегося обратно на Вебецуа. С ним были Беттлскруа, остальные представители ГФКФ из числа тех, кто приветствовал его по прибытии на корабль, а также несколько проекций — голографических двойников тех, кто по тем или иным причинам не смог посетить совещание физически. Впрочем, даже эти последние не общались по лучу, а присутствовали на корабле в той или иной форме, хотя бы и как личностные слепки, спрятанные глубоко в субстратах судна. Этого требовала политика безопасности — или политика умножения отрицаний, как они ее называли. Все голограммы, кроме одной, тоже представляли людей ГФКФ, маленьких и невыразимо прекрасных собою.

Единственное исключение составлял голографический образ другого представителя панчеловеческого метавида. Это был мужчина в форме космического маршала, и звали его Ватуэйль. Он был высокий, грузный и седой. Все черты его облика безошибочно указывали на инопланетника, хотя и пангуманоида. Вепперсу он показался слишком грузным, бочонкогрудым, с непропорционально удлиненной головой и маленькими, невыразительными чертами лица. Ему рассказали, что это герой, дослужившийся до самых высоких рангов на великой Войне в Небесах. Правда, Вепперс никогда о нем не слышал, но это мало что значило. Конфликт этот его вообще мало интересовал и всегда казался чрезмерно затянувшейся многопользовательской военной игрой. Он ничего не имел против затяжных многопользовательских военных игр — в конце концов, его предки сколотили на них первое значительное состояние. Но ему было не совсем понятно, с какой стати все, что творится внутри такой игры, должно расцениваться как чрезвычайные новости.

Ему оставалось надеяться, что ГФКФ знают цену своих поступков и понимают, с кем им предстоит иметь дело. Один из присутствовавших открыл совещание речью, в которой воспел хвалу Ватуэйлю, представив его как облеченного всеми полномочиями члена какой-то группы Трапеции в Стратегическом Операционном Пространстве (ну или что-то вроде) и расписав с красочными подробностями, как долго тянулись подготовительные мероприятия, сделавшие возможными встречу с ним, или с этим. Похоже, что вступление это преследовало единственную цель: дать Ватуэйлю время прийти в себя и собраться с мыслями.

— Итак, — начал Беттлскруа, несильно приподняв одну ручку в формальном приветствии Ватуэйлю, — наш гость, космический маршал сил тех участников нынешнего, проходящего под надзором Ишлорсинами, состязания, что известны нам как Альтруисты, обратился к нам — представителям корпорации «Веприн» и конституированной соответственно обстоятельствам подсекции Специального Подразделения Контакта Гезептиан-Фардезильской Культурной Федерации — с просьбой применить производственные мощности фабрикаторов Цунгариальского Диска для постройки флота военных кораблей (численностью от шестидесяти до ста миллионов единиц, хотя это количество может быть пересмотрено), каковые суда в дальнейшем должны атаковать вычислительные субстраты и процессорные ядра, управляющие Виртуальными Реальностями, где осуществляется хостинг вышеупомянутых Преисподних. Корпорация «Веприн» предоставит искусственные интеллекты систем управления кораблями и субкомплексы программного обеспечения для навигации, в каждом случае модифицированные так, чтобы казаться украденными, и умеренно усовершенствованные нашей стороной в стиле Культуры. Мы по мере необходимости обеспечим также скорейшую транспортировку кораблей во множество удаленных отсюда точек Галактики, предусмотренных планами тактического развертывания сил. От Альтруистов потребуется предоставить достаточно одноразовых личностных слепков командного состава для построения иерархии флота, в частности, слепки командующих кораблями в количестве примерно одной шестьдесят пятой от общего числа. На предварительно определенных кораблях будут расквартированы хакерские подразделения под командованием виртуальных специалистов того же уровня. Хакерским командам предстоит осуществить массированное вмешательство во внутриадский информационный обмен с прерыванием траффика и, где это окажется возможным, временный перехват контроля над субстратами и системами технической поддержки, в том числе и путем физического взаимодействия, перед самоуничтожением.

Последовали кивки, то, что их заменяло, и другие приемлемые формы выражения поддержки жестами и звуками.

Беттлскруа вышел вперед.

— Мы, ГФКФ, берем на себя задачу отвлечь внимание наших дорогих друзей из Культуры, а именно представителей ресторианской миссии, работающих сейчас на Цунгариальском Диске, тем, что будет им представлено как внезапная бурная Вспышка ослабевшей было «дилетантской инфекции» в различных компонентах Диска. Вначале это посеет в рядах представителей Культуры панику, свяжет те мощности, какими они здесь, по нашей информации, уже располагают, а вскоре вынудит их стянуть к Диску все присутствующие на разумном расстоянии силы. Исходя из неминуемых последствий планируемой к осуществлению атаки, мы ожидаем, что внезапное извержение гегемонизирующего роя из недр Диска будет выглядеть как нечто санкционированное и втихую подстроенное самой Культурой, чтобы обеспечить себе прикрытие для более агрессивных действий, где ее неоспоримые вдохновляющая роль и присутствие скоро станут очевидны.

— Вы уверены, что не оставите отпечатков, по которым вас можно будет поймать? — спросил Ватуэйль.

— Да, уверены, — ответил Беттлскруа. — Мы уже делали это, и не раз. — На губах инопланетника возникла подкупающе искренняя улыбка. — Хитрость в том, что Культура уже давно подумывала вмешаться в развитие событий именно таким способом. А поэтому любые последующие следственные мероприятия окажутся гораздо более поверхностными, чем были бы в противном случае.

— Доводилось ли вам прежде успешно проводить операции такого уровня? — уточнил Ватуэйль.

— Нет, никогда, — ответил Беттлскруа, глядя в пол. Его личико разрумянилось. — Это вмешательство значительно превзойдет масштабом все операции, какие мы планировали и осуществляли прежде. Однако мы исключаем всякую возможность неудачи.

Вепперс проследил за выражением лица Ватуэйля и пришел к выводу, что маршала это заявление как будто бы не убедило. Впрочем, по лицам чужаков всегда трудно читать.

— Если Культура поймет, что ею манипулируют, что ее обманывают, используют, — произнес космический маршал медленно и очень серьезно, тоном человека, вынужденного разъяснять очевидное, — она обыщет все Послежизни, чтобы установить истину, и не успокоится, пока не сочтет, что перелопатила их сверху донизу, не останавливаясь ни перед чем. И, — продолжал он, оглядев собравшихся, — в Культуре всегда будут оставаться силы, жаждущие возмездия. Их тоже ничто не остановит. — Ватуэйль сделал паузу. У него был очень мрачный вид. — Я думаю, мы все знаем поговорку: Культура — это вам не хрен собачий.

Беттлскруа усмехнулся, снова зардевшись.

— Уважаемый, — сказал он, — некоторые инциденты, на которые, как мне думается, вы намекаете, происшествия, создавшие почву для возникновения известной поговорки, которую я не стану здесь повторять...

— Да? — переспросил Ватуэйль, когда догадался, что от него ждут именно этого.

Беттлскруа остановился, как бы взвешивая, что стоит раскрывать, а что нет, и наконец сказал:

— ... были делом не их рук, а наших.

Сомнения Ватуэйля определенно усилились.

— Правда?

Беттлскруа снова скромно опустил глаза в пол.

— Правда, — подтвердил он очень тихо.

Ватуэйль нахмурился.

— Но... не задумывались ли вы, кто кого использовал?

Маленький инопланетник красноречиво вздохнул и улыбнулся.

— У нас есть определенные соображения на сей предмет, уважаемый маршал.

Он поглядел на собравшихся вокруг стола представителей ГФКФ. У тех был вид фанатиков, перед которыми только что провозгласил достойную костра проповедь наглый еретик. Вепперса это несколько встревожило. Беттлскруа сделал плавный примирительный жест обеими ручками.

— Мы считаем, что данные ситуационного анализа и поведенческого моделирования, имеющиеся в нашем распоряжении, отвечают реальному положению вещей.

— А насколько отвечают реальной действительности ваши планы обмишулить НР и Флекке? — спросил Вепперс. — Если запахнет порохом, я лучше уберу свои яйца с линии огня и займусь бизнесом.

— НР это дело не так сильно занимает, как вы могли бы предполагать, — успокоил его Беттлскруа. — Они стремятся к собственной великой цели — Сублимации, и они к ней ближе, чем полагает кто бы то ни было — только не мы. Флекке вообще не стоит принимать в расчет, мы и включили их туда только по старой памяти, ведь некогда они были нашими наставниками, а вашими остаются и поныне, господин Вепперс. Их великие и разносторонние достижения сейчас уже померкли в лучах славы ГФКФ, пусть даже как вид они в целом развиты выше — теоретически, — тут Беттлскруа позволил себе смешок, — во всяком случае, в согласии с негибкими и почти наверняка устаревшими Критериями Ранжирования Цивилизаций по Уровням Развития, которые упрямо продолжает использовать Галактический Совет! — Маленький инопланетник снова прервал свою речь и был вознагражден тем, что по стандартам ГФКФ соответствовало шквалу одобрительных возгласов и аплодисментов: сериями размашистых кивков, громким дружным бурчанием аудитории, а также пристальными, очень значительными взглядами друг другу в глаза. Вепперс готов был поклясться, что некоторые из представителей ГФКФ с трудом сдерживаются, чтобы не застучать своими маленькими наманикюренными ручками по столу.

Сияющий Беттлскруа продолжал:

— Флекке втайне завидует нашим достижениям, и в том же косвенном смысле превосходства над ними, без сомнения, вскоре добьются и представители Сичультианского Установления. — Он лучезарно улыбнулся Вепперсу. — Одним словом, оставьте их нам.

Вепперс перекинулся взглядами с Ватуэйлем. Он опять напомнил себе, что в чтении по лицам инопланетников не так уж искусен, будь то пангуманоиды или другие чужаки. Но, казалось, они оба одновременно почувствовали, что кто-то должен разбавить общую атмосферу самовосхваления толикой реализма. Может быть, даже здорового цинизма.

С другой стороны, по большинству вопросов они уже достигли консенсуса. Не так уж и много предстояло уладить. Надо было работать с тем материалом, какой есть, заглушив все сомнения. Возможная награда была слишком значительна, чтобы презреть такую попытку.

И Вепперс просто улыбнулся.

— Ваша вдохновенная уверенность заразительна, — сказал он Беттлскруа.

— Спасибо вам! Ну что, договорились? — спросил Беттлскруа, окинув взглядом стол. Вепперсу показалось, что с равным успехом инопланетник мог бы спрашивать у сородичей, подавать ли им к легкой закуске сэндвичи или соус. Надо признаться, это впечатляло.

Все обменялись взглядами друг с другом. Никто не выдвинул возражений. Беттлскруа с трудом удерживался от широкой улыбки.

— Когда мы начинаем операцию? — наконец спросил Ватуэйль.

— Прямо сейчас, — ответил Беттлскруа. — Наш маленький дилетантский фейерверк запланирован на следующую половину суток — он должен состояться не позже чем через час после того, как мы доставим господина Вепперса обратно на Вебецуа. Фабрикаторы начнут работу немедленно, как только мы увидим, что силы Культуры полностью связаны и отвлечены Вспышкой. — Беттлскруа сел обратно с очень довольным выражением личика. — Все, что нам требуется, — задумчиво сказал он, — так это координаты субстратов для селекции целей. Без этой информации у нас ничего не получится.

Он плавно обернулся к Вепперсу.

— Итак, Вепперс, старый мой друг?..

Теперь все смотрели только на него, а космический маршал Ватуэйль — так и вовсе ел глазами. Впервые с начала встречи Вепперс остался доволен вниманием и уважением, какое ему оказывали окружающие. Он медленно улыбнулся.

— Давайте сперва построим корабли, хорошо? А потом уже наведем их на цели.

— Некоторые из нас, — сказал Беттлскруа, снова окидывая взглядом собравшихся перед тем, как сосредоточить все внимание на Вепперсе, — по-прежнему настроены слегка скептически в отношении того, насколько легко нам будет уничтожить достаточное количество вычислительных субстратов Преисподних за столь ограниченное время, какое будет в нашем распоряжении.

Вепперс следил за своим лицом, стараясь, чтобы оно ничего не выражало.

— Я обещаю вас удивить, Беттлскруа, — ответил он. — Даже поразить.

Маленький инопланетник подался вперед, сложив маленькие, безупречных очертаний и пропорций руки на столешнице. Какое-то время он неотрывно смотрел Вепперсу прямо в глаза.

— Мы все... очень рассчитываем на вас в этом деле, Джойлер, — тихо сказал он.

Несомненно, это угроза, хотя и очень хорошо обставленная, подумал Вепперс. Он мог собой гордиться. Вопреки апокалиптической природе всего, что они обсуждали на этом совещании, то был первый случай за все время — может быть, даже и за все время, что они друг друга знали, — когда Вепперсу показалось, что под отороченной бархатом мантией, словно бы прикрывавшей все движения и помыслы инопланетника, блеснуло острое стальное лезвие.

Он тоже подался вперед, к Беттлскруа.

— Но у меня нет иного пути, — мягко произнес он.

Она летела над Преисподней. Запах — вонь — этого места находились в точном согласии с его именем. С огромной высоты — чуть ниже темно-коричневых бурлящих облаков — она видела череду холмов, иногда сменявшихся иззубренными горными цепями. Основными цветами пейзажа были пепельно-серый и коричневый, оттенка дерьма; встречались также кислотно-желтый, желчно-зеленый и, в тенистых низинах, почти чисто черный. Красные пятна означали костры и пожары. С такого расстояния вой, крики и стоны звучали одинаково.

Место, в котором она пробудилась, действительно выглядело как огромный плод какого-то фрукта. Набухший, ядовито-фиолетовый, он висел, как будто бы без поддержки, в удушливом вонючем воздухе, и казалось, что он привязан прямо к синюшным кучевым облакам. Поблизости не было других плодов такого сорта. Во всяком случае, сколько бы она ни летела, новые огромные луковицы, свисавшие с облаков, ей не попадались.

Она попыталась подняться выше облаков: ей просто стало интересно, что там, за ними. Облака оказались кислотными, ей стало нечем дышать, а глаза тут же заслезились. Она была вынуждена снизиться, глотнуть более чистого воздуха, подождала, пока глаза не прояснятся, потом снова набрала полные легкие и, задержав дыхание, стремительно вознеслась вверх на огромных темных крыльях. Она летела все выше и выше, чувствуя, что легкие начинают гореть, и в конце концов врезалась во что-то твердое, прочное, словно бы зернистое, испытав при этом сильную боль. Воздух выбило из легких. Она сильно ушибла голову и расцарапала кончики крыльев.

Она камнем полетела вниз, вызвав своим падением небольшой дождь ржавых железных опилок.

Она отдышалась, собралась и полетела дальше.

На некотором расстоянии от себя она заметила огненную полосу: то был фронт бесконечной войны, которая велась в Преисподней. Полоса напоминала распоротый желтыми, оранжевыми и красными вспышками шов какого-то огромного одеяния. Она устремилась туда, влекомая отчасти любопытством, отчасти же тем странным, похожим на голод, ощущением, которое преследовало ее с того самого момента, как она очнулась здесь.

Она описывала круги над головами сражавшихся, наблюдая, как волны и ручейки бойцов медленно захлестывают укрепления или просачиваются меж них, частично закрывая от взора опаленный огнем и обметанный пеплом взрывов, простреленный множественными разломами и трещинами пейзаж внизу. Армии сражались любым доступным бойцам холодным оружием, а также примитивными ружьями. Использовали они и взрывчатые смеси. Некоторые поднимали головы, прекращали сражаться и только смотрели на нее. По крайней мере, ей так показалось, хотя она не хотела подлетать слишком близко, чтобы выяснить это.

Раскаленные снаряды, остывая, сильно шипели. В вихрях поднятых ими искр и бурях стрел носились демоны. Некоторые из них последовали за ней. Она пришла в ужас и приготовилась спасаться бегством, но, пролетев некоторое расстояние, демоны словно бы потеряли к ней интерес и повернули обратно на поле боя.

Ее мучил голод. Какая-то часть ее хотела опуститься на землю. Зачем? С какой целью? Стать демоницей? Неужели это чувство, которое она теперь испытывает, не что иное, как потребность мучить и пытать других? Неужели она обречена стать одной из этих пыточников? Да она лучше уморит себя голодом, чем такое. Покончит с собой. Или откажется, если такое будет ей позволено. Однако по всему, что она знала о Преисподней, она сомневалась, оставят ли ей выбор.

Она заметила, что летевшие за ней часть пути демоны значительно уступали ей размерами. Кончики крыльев у нее были усажены ястребиными когтями примерно посередине — там, где у двуногого существа могли быть большие пальцы рук. У нее были сильные острые зубы и крепкие челюсти. Каждым когтем она могла выворотить из земли хоботовое дерево. Она подумала, не поохотиться ли ей на демонов.

Снизу донеслись новые вопли, завоняло сожженной, орошаемой кислотными дождями плотью. Вверх поднимались удушливые клубы ядовитого газа. Она поневоле отклонилась от взятого курса, но вскоре вернулась на прежний.

К ней летело что-то большое и черное.

Она оглянулась, присмотрелась внимательнее и узнала огромного жука. Жук поднялся на ее высоту и теперь держался в сотне метров с лишним. Он немного покачался в воздухе, не отставая от нее, потом улетел прочь. Она же полетела дальше. Вскоре насекомое вернулось и проделало то же самое. На третий раз она решила последовать за ним.

Она взмахивала огромными кожистыми черными крыльями так медленно, что со стороны казалось, будто она стоит в воздухе на высоте исполинского лица владыки демонов, который больше жизни назад осыпал ее насмешками и в конце концов казнил.

Как и раньше, вместо головы у него была огромная газовая лампа, освещенная изнутри пульсирующими огненными языками; пламя непрестанно меняло форму, и в нем ей виделись искаженные страданием лица пытаемых. На четырех углах квадратной головы твари высились подобные башням свечи. Они потрескивали, чадили и пылили искрами, корявые, изломанные поверхности их были пронизаны, будто венами, обрывками нервных систем несчастливцев, обреченных на вечное заточение внутри свечного сала. Ниже она видела его огромное, сверкавшее, как зеркальная амальгама, тело, которое составляли восстановленные из порошка кости, издырявленные или оплавленные с поверхности бруски металлов, скрученные, трещавшие от натуги сухожилия; плоть шипела, пузырилась, дрожала и сочилась жиром из-за невыносимого жара, исходившего от накаленного докрасна, тускло мерцавшего престола. Из отвратительных испарений и курившихся дымков тварь на миг создала себе смутно знакомое лицо, прильнувшее изнутри к стеклам фонаря, что заменял ей голову. Чей узнала Прина. Ее сердце, молотом стучавшее в бочонкообразную грудь, забилось еще сильнее. На миг ее обуяло тоскливое, безнадежное наслаждение, а потом накатила тошнотная слабость. Сотканный из дыма и пламени Прин улыбнулся ей, а потом призрачное лицо исказилось болью и пропало. Плоская, уродливая, чужая физиономия явилась ему на смену и осталась внутри лампы, выкатив глаза и презрительно гримасничая ей. Тварь заговорила.

— С возвращеньицем, — прогромыхал властелин демонов. Звук его голоса, как и тогда, рвал ей уши, но на сей раз не причинял непереносимой боли.

— Зачем ты призвал меня? — спросила она.

— А как ты думаешь?

— Я не стану твоей демоницей, — ответила она.

Ей подумалось, что в этом теле она могла бы на него напасть. Выпустить когти, ринуться ему в лицо, попытаться хоть как-то его ранить. В ее голове тут же промелькнул новый образ: она в щепоти одной из колоссальных рук чудовища, которая сминает и давит ее тело одним движением, как могли бы раздавить маленькую пташку сдвигающиеся прутья пыточной клетки. Ей явилось и другое видение: она увидела себя уловленной внутрь ламповой головы — брошенной туда с переломанными крыльями, сломанными челюстями и выколотыми глазами, вообразила, как суматошно колотится о несокрушимые стекла и задыхается там — навеки, до конца времен...

— Ты была бы никудышней демоницей, маленькая сучка, — сказало существо. — Ты здесь не поэтому.

Она била крыльями воздух перед ним и ожидала решения своей судьбы.

Тварь внезапно склонила к ней увенчанную свечами голову. Свечи издали ревущий вопль.

— Голод, что тебе кишки все гложет...

— Что это?

Новый приступ дурноты. Что еще измыслило чудовище?

— С ним лишь убийство совладать тебе поможет.

— Неужели?

Она подумала, что может бросить ему вызов, воспротивиться решению. Выказать открытое неповиновение. Во имя всего добра, что еще можно отыскать в Аду.

Хотя... достаточно сильная и долгая боль способна сломить любое сопротивление. Если ей повезет, она снова утратит рассудок.

— Смерть — реальная смерть — в Аду почитается за благодеяние, — сказала она повелителю демонов. — Так я слышала.

— И это совершеннейшая правда! — проревело чудовище. — Одно убийство каждый день. Вот что ты должна будешь для меня делать.

— И что это даст?

— Они умрут. Полностью и окончательно. Их не станут воскрешать, будь то в этой Преисподней или где-то еще. Их сотрут. Удалят.

— Но зачем?

Тварь откинула назад громадную голову и расхохоталась. В долине у подножия престола заколебались языки пламени и прижались к земле дымные клубы. Свечи затряслись и зачадили еще пуще, с них потекли капли воска.

— Чтобы вернуть в Ад надежду! Ты будешь их ангелом, шлюха! Они станут взывать к тебе, чтобы ты явилась и избавила их от вечных мук. Они станут поклоняться тебе, как богине. Они постараются задобрить, умилостивить тебя, понесут на твои алтари бесчисленные жертвы и дары, и любая бессмысленная хуйня, которая, по их мнению, способна будет сработать, тоже пойдет в ход. А тебе я предоставлю выбор: кого же одарить истинной смертью? Внимай их идиотским молитвам или бесстрастно игнорируй их. Делай что хочешь. Если тебе это по душе, позволь, чтобы тупые пидоры учредили ебучие коллегии выборщиков, а те пускай определяют демократическим голосованием имя маленького счастливого личинкососа, которому повезет стряхнуть с себя невыносимую тяжесть вечной боли. Мне похер. Просто убивай одного из них ежедневно. Ты, конечно, постараешься меня обхитрить, прикончив больше маленьких засранцев, но я тебя сразу предупреждаю, что это не сработает. Они, конечно, умрут. Но потом воскреснут — здесь же, и от этого им станет только хуже.

— А если я никого не стану убивать?

— Тогда голод будет нарастать внутри, пока не станет так невыносим, что тебе покажется, будто какая-то зубастая тварь проедает себе путь наружу через твои потроха. Он сделается совершенно нестерпимым. Да и наши маленькие негодники будут без тебя тосковать. Кто еще даст им надежду на освобождение?

— А какой в этом смысл? Вырвать одну душу из этой бесконечной круговерти страданий?

— Не бесконечной! — заорала тварь. — Преисподняя огромна, но у нее есть границы. Ты уже ободрала себе тупую башку о небосвод, пиздоголовая идиотка! В свободное время можешь летать куда глаза глядят — авось и доберешься до железных стен Ада, царапнешь их когтями и вернешься, чтобы рассказывать мне басни о бесконечности! Конечен Ад, конечен. Он действительно огромен, но и тут существуют пределы. А душ мучеников тут уже охрененно много!

— Сколько?..

— Миллиард с четвертью! Ну что, довольна, блядь? Лети и пересчитай их по головам, если у них есть головы и ты мне не веришь! Мне похуй. Ты мне уже надоела. Ах да, чуть не забыл: тебе это с рук не сойдет. Не думай, что заполучила непыльную работенку. Каждый, кого ты убьешь, передаст тебе частицу своей боли. Чем больше ты прикончишь, тем сильнее станет мука, которую тебе предстоит испытать. Думаю, что в конце концов боль, впитанная тобой из тех, кого ты освободила, сравняется с муками голода. Ты, наверное, опять сойдешь с ума, но мы тебе как-нибудь поможем. У меня будет время подыскать местечко, которое бы лучше отвечало твоим талантам!

Властелин демонов стиснул раскаленные докрасна подлокотники трона, сделал несколько шагов вперед, так что ей пришлось отлететь назад, и заревел:

— Съебывай отсюда и начинай убивать!

Она почувствовала, что страшно голодна. Живот свело, а крылья, казалось, сами начали развертываться под гнетом ужасной, непереносимо острой жажды полета. Она напрягла каждую мышцу своего огромного тела и чудовищным усилием удержала себя на месте.

— Прин! — прокричала она. — Что с Прином?

— С кем? Что?

— Прин! Мой возлюбленный, мы с ним вместе сюда проникли! Скажи мне, что с ним, и я сделаю все, что ты хочешь!

— Ты сделаешь то, что я тебе прикажу, независимо, блядь, от того, нравится тебе это или нет, ты, тупая червивая пизда!

— Скажи мне!

— Убей для меня тысячу, и я подумаю над твоей просьбой.

— Обещай мне! — завыла она.

Гигантский демон снова расхохотался.

— Обещай? Ты в Аду, кретинка глистоголовая! Какого хера я тебе должен что-то обещать, если только не затем, чтобы потом разбить твою надежду? Вали отсюда, пока я не передумал и не оборвал твои инкрустированные спермой крылья чисто по приколу! Приходи сюда опять, когда положишь существованию десяти раз по сто душ нежелательный конец, и я подумаю, стоит тебе что-то рассказывать про твоего ненаглядного Прина или нет, а теперь пошла на хер!

Тварь протянула к ней огромные руки, каждую шириной со все ее тело. Скрюченные пальцы с хищными когтями стригли воздух, словно пытаясь дотянуться до нее и раздавить.

Она метнулась назад, прочь от него, петляя и делая нырки, а оказавшись на безопасном расстоянии, с подозрением и страхом воззрилась на владыку демонов, который уже опустился обратно на раскаленный престол. Сажа и клубы дыма от его недавних движений заполнили воздух вокруг исполинского трона.

Она убила свою первую душу вечером того же дня. И без того тусклый свет померк еще больше, стал красновато-рыжим бессолнечным сумраком.

То была молодая павулианка, распятая на кольях рогатки, водруженной на стылом склоне холма над вяло сочившимся кислотой потоком. Мученица почти не переставая кричала, замолкая лишь на недолгие мгновения, чтобы запастись воздухом для нового крика.

Чей снизилась, подлетела к ней и стала слушать вопли жертвы. Потом попробовала поговорить с ней, но для пытаемой слова уже не имели никакого смысла. Колеблясь, она оглядела жуткий пейзаж. Почему-то он показался ей знакомым. Но нет, это был не тот же самый холм и не та же самая рогатка, за которой некогда прятались от демонов-костеедов они с Прином.

Она сомкнула два огромных черных крыла вокруг девушки и выпустила из тонких кожистых мембран на кончиках крыльев острые лезвия. Ей хотелось плакать, но воли слезам она не давала.

Чей ощутила, как душа несчастной покидает искалеченное, разъятое, скрученное тело и сперва перебирается в ее собственную оболочку, а потом исчезает совсем, как маленькое облачко в сухой жаркий полдень.

Теперь терзавший ее голод изменился. Она стала грызть тело, выламывая и отбрасывая в сторону кости, чтобы проще было подобраться к сочным ягодицам.

Улетая на свой дальний насест, она размышляла, насколько вырастет боль после того, что она только что сделала.

Она думала об этом и позже, пока висела в гнезде и переваривала съеденное.

Но она отделалась одним больным зубом.

Так она и стала ангелом.

В Аду.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Когда взрослых поблизости не было, им иногда удавалось забраться в места, где обычно разрешалось играть только старшим. У нее была компания приятелей примерно одного с нею возраста, и время, свободное от занятий в маленьком классе на верхнем этаже главного особняка, они посвящали играм.

Другие часто бывали жестоки с ней, особенно когда им хотелось подлить ложку дегтя в бочку меда после очередного выигранного ею конкурса. Они тут же находили способ напомнить ей, что на самом деле все эти победы не имеют никакого значения. Без разницы, пришла ли она первой в забеге, получила ли лучшие оценки на экзамене; в конечном счете она даже не служанка, она хуже служанки, ведь слуги могут уволиться, если захотят, а она не может. Она была чем-то вроде чучела, охотничьего трофея, игрушечной собачки, потому что принадлежала не самой себе, а поместью — Вепперсу.

Ледедже постепенно научилась не делать вид, что ее не волнует такое отношение остальных детей, но она не сразу сообразила, какая именно реакция на их издевки и придирки будет наилучшей из возможных. Если она принималась плакать и убегала к маме, детей это раззадоривало еще пуще, и они повторяли свои насмешки раз за разом, просто чтобы развлечься: нажми кнопку «Ледедже», глупая девчонка подскочит и зальется слезами. Так что эта тактика не могла сработать. Она пробовала вообще никак не отвечать им, стояла с каменным лицом и смотрела на мучителей. Это тоже не помогало, они выкрикивали еще более злые и обидные слова. Все это рано или поздно заканчивалось дракой, и она волей-неволей требовала для них наказания, чувствуя, однако, что это неправильно. Такой метод тоже не годился. Всего лучше было немного поплакать, дать им понять, что она уязвлена и обижена, а потом, словно ничего не случилось, вернуться к играм.

Подчас это не срабатывало: на лицах других детей появлялось особенное выражение, означавшее, что, по их молчаливому мнению, обидеть ее достаточно сильно им пока не удалось. Тогда насмешки и оскорбления продолжались, они задирали и били ее. В таких случаях она просто говорила им, что они недоразвитые идиоты. Пускай себе тешатся. Со временем поумнеют, авось и научатся чему-то полезному. Они были как раз в том возрасте, когда эти взрослые слова могли оказать должное воздействие.

И они возвращались к играм в местах, предназначенных для этого, на площадках, откуда никто не стал бы их сгонять. Но лучше всего было забираться в места, где играть им не позволяли ни под каким видом.

Когда она чуть повзрослела, любимой из этих тайных игровых площадок стал водный лабиринт — сложная сеть мелководных каналов, прудов и озер, по которым взрослые пускали большие игрушечные боевые кораблики, чтобы полюбоваться зрелищем потешных морских боев с высоких башен, парящих акведуков и арочных мостиков, возносившихся к небесам.

Однажды ей разрешили посмотреть такое сражение вместе с мамой, хотя, чтобы ее туда взяли, пришлось ныть и клянчить дольше обыкновенного, и мама должна была нижайше испрашивать разрешения хозяина. И даже когда такое разрешение было дано, то оказалось, что это не одна из действительно важных и грандиозных морских битв, куда приглашали богатых и знаменитых гостей, а просто тренировочное сражение, на которое пускали даже слуг, когда у тех выпадала свободная минутка. Маме морской бой не понравился, потому что она боялась высоты и просидела большую часть представления с закрытыми глазами, вцепившись в бортик маленькой плоскодонки, на которой они плавали по обзорным акведукам.

Ледедже битва сперва очень понравилась, но потом она устала от этого зрелища. Ей казалось, что было бы куда интересней забраться в один из боевых корабликов, чтобы понаблюдать, как другие люди приводят их в движение. Она сказала об этом маме, и та, не открывая глаз, назвала идею дурацкой. Во-первых, объяснила мама, Ледедже еще слишком маленькая. И потом, только мужчины могли выдумать такое тупое и агрессивное развлечение, как забираться в плавающие бронированные крысоловки и палить друг в друга из настоящего оружия на потеху богатеям.

Вдалеке Ледедже увидела один из старых постаментов для спутниковых куполов, вокруг цоколя суетились рабочие, там были целые команды приглашенных высотников с кранами и большими, напичканными хитрой электроникой, приспособлениями для демонтажа. Два десятка спутниковых куполов окружали главный дом, сколько она себя помнила, кольцом нескольких километров в диаметре. Когда она убежала из дому в первый раз, ее поймали как раз у подножия одного из этих каменных постаментов. Это было много-много-много лет назад, полжизни назад, если прикинуть. А теперь сверкавшие на солнце белые спутниковые купола сделались бесполезны, устарели и подлежали разборке.

И в ту минуту она впервые почувствовала себя старше.

Им пришлось подождать своей очереди для швартовки у маленького пирса на одной из башен, потом спуститься в гробообразной кабине лифта и пройти по туннелю, который выходил на поверхность в безопасном отдалении от озера, арочных башен, каналов и кораблей. Даже на таком расстоянии можно было слышать залпы корабельных пушек.

Она вместе с остальными детьми — ну ладно, почти всеми остальными детьми, потому что двое так перепугались, что отказались идти дальше, — по-пластунски прокрались под забором, окружавшим весь водный лабиринт, держась подальше от миниатюрных доков, где корабли содержались между сражениями и ремонтировались. В доках пару-тройку дней до и после крупного сражения со множеством приглашенных стоял дым коромыслом, но и в остальные дни, даже такие сравнительно тихие, как этот, там постоянно работали несколько человек.

Туманные дни были лучше всего. В тумане все казалось очень странным, загадочным, каким-то слишком большим, будто игрушечный ландшафт каналов и озер вдруг разросся до размеров, достаточных, чтобы вместить настоящие, полномасштабные боевые корабли. Вместо кораблика у нее была старая пенометаллическая доска, остальные подобрали кто на что сподобился — такие же обломки, обрезки и обрубки пенометалла, пластика и дерева. Они научились приклеивать к своим кораблям разные снасти и обрезки пластиковых бутылок, чтобы улучшить плавучесть игрушечных судов. Пристань для корабликов устроили в густых камышах, где никто бы не смог их выследить.

Они устраивали собственные гонки, соревнования, групповые турниры и игры в прятки. Когда сражение разыгрывалось не на шутку, они швырялись комьями ила и грязи. Один раз они устроили соревнование, измазались по самые уши и тут услышали, как их зовут взрослые. Остальным пришлось нехотя признать, что она победила, но они не преминули добавить — лишь потому, что ее кожа была черной, как ночь, без единого светлого пятнышка.

Однажды кто-то из обслуги, возившейся с плоскодонками на одном из небесных каналов, заметил сверху пару их кораблей. Эти игрушки отобрали и прочли им длинную лекцию об опасности Неожиданных Разрывов Снарядов. Они клятвенно пообещали больше не делать ничего такого, но исподтишка наблюдали, как дыру в заборе, через которую они пробирались, затягивают проволочной сеткой. Но жалеть об этом было некогда — они загодя отыскали запасную дыру в другом месте.

После этого происшествия им выдали коммуникаторы — ребятофоны, чтобы взрослые всегда могли проследить, чем они заняты. Тогда они обратились за помощью к парочке старших пацанов, которые показали им, как полностью отключить коммы от сети или заставить устройства подавать фальшивые сигналы позиционирования, как будто на самом деле они в сотнях метров от настоящего местоположения.

Когда они забрались поиграть в водном лабиринте в последний раз, день выдался такой солнечный, что даже после школы там было очень светло. Все взрослые как раз оказались страшно заняты, потому что господин Вепперс возвращался после долгой деловой поездки на звезды, так что поместье вообще и главный особняк в частности следовало вычистить и отдраить до блеска.

Она терпеть не могла пересудов о скором возвращении господина Вепперса, потому что это был человек, которому она принадлежала. Она, вообще говоря, не так уж часто с ним виделась, даже в его приезды в главный особняк — их пути редко пересекались, да и мать ее старалась прятать от его глаз. Но даже просто зная, что он здесь, в доме, было все равно что споткнуться на полном бегу, упасть на спину и выбить воздух из легких, так что несколько минут ты бессильна даже легонько продохнуть. Что-то в этом роде, с тем лишь исключением, что в те часы и дни, когда Вепперс был дома, это ощущение становилось перманентным.

Ледедже больше не убегала, но не переставала об этом думать. Прежде ей хотелось сбежать на следующий день, когда вернется Вепперс, но теперь все эти мысли как-то вылетели у нее из головы, и она просто забавлялась, наслаждалась солнечным жарким днем, полнившимся писком и жужжанием насекомых в густых зарослях. Небо было ясное, красновато-желтое.

Она лежала на носу своего старенького кораблика и гребла. Это был проверенный во многих боях корабль, который она изготовила сама из найденных на одном причальном понтоне обрезков пенометалла. За несколько лет она слегка модифицировала кораблик, улучшив его гидродинамику, и теперь на суденышке имелся миниатюрный капитанский мостик впереди и углубление позади, куда можно было упереть ноги. Вообще говоря, называть его боевым кораблем было неверно, ведь настоящие боевые корабли такие большие, медленные и тяжелые, но когда она правила своим корабликом, то не задумывалась об этих досадных тонкостях; она сама была такая легкая, тонкая и быстрая, что без труда воображала себя легким крейсером.

Они играли в групповые салочки. Она укрылась возле одной из переправ, сооруженных между островками, а остальные тихо скользили или шумно шлепали мимо. Большинство выкликали два имени: ее и Хино. Хино был самым младшим в компашке, если не считать Ледедже, и почти так же мал ростом, как она сама. И, как сама девочка, он очень хорошо умел играть в салочки и прятки. Это означало, что если их даже разыщут и «пометят», то наверняка это случится под самый конец, а может, их и вообще не смогут найти. Ей очень нравились такие игры. Она любила оставаться последней несхваченной, а если повезет, то и вообще ускользнуть от преследователей. Иногда они слышали, как их зовут взрослые, или же кому-то из старших ребят на комм падало сообщение, которое он не мог оставить без внимания, так что игру приходилось прерывать раньше срока, и, если к этому моменту их еще не сумели разыскать, то это значило, что они победили! Однажды она так пригрелась на солнышке в своем легком крейсере, что заснула как убитая, и остальные так намаялись, пытаясь разыскать ее, что в конце концов бросили ее одну и пошли полдничать. Она решила, что это, пожалуй, можно бы зачесть как победу.

В грязи рядом с ее укрытием торчал неразорвавшийся снаряд в оболочке из металла и пластика. Их редко можно было увидеть так близко, потому что снаряды снабжались локаторами, вроде ребятофонов, так что после каждого сражения неиспользованные боеприпасы можно было отследить и обезвредить. Но у этого был сильно помят нос, наверное, от столкновения с бортом какого-то судна. Она осторожно подняла снаряд, просто чтобы присмотреться поближе, и держала двумя пальцами, отведя от себя на некоторое расстояние, на тот случай, если бы он взорвался. Снаряд был очень старый и грязный на вид. На корпусе имелась маркировка, которую девочка не сумела расшифровать. Она подумала, не воткнуть ли снаряд обратно в ил, не зашвырнуть ли на ближайший остров, чтобы он взорвался там, или в самое глубокое из окрестных озерец. Можно было бы оставить снаряд там, где его бы легко обнаружили слуги. Но в конце концов она взяла его с собой, соорудив для находки уютное гнездышко прямо под бортиком пенометаллического легкого крейсера.

Наверное, копаясь во влажной грязи, она шумела или подняла брызги, потому что в следующее мгновение откуда-то сверху донесся победный клич, и Пурдиль, один из старших ребят, значительно крупнее и сильней ее, очутился прямо перед ней. Он протолкнул свой пластиковый военный корабль по каналу, энергично работая обеими руками, и поднял высокую, захлестывавшую борта легкого крейсера волну. В красных лучах заходящего солнца гребень волны ослепительно засверкал. Он пер на нее на всех парах через камыши. Она встряхнулась, выгнулась луком и кинулась через прореху в качавшихся стеблях, но в глубине души уже знала, что не уйдет от него; Пурдиль был слишком силен и слишком быстро греб.

Пурдиль иногда бросался камнями вместо комьев ила или земли, когда они затевали серьезные битвы, и часто отпускал злые шуточки насчет ее тату и того обстоятельства, что она в нераздельной собственности господина Вепперса. Лучшее, на что она могла сейчас надеяться, так это ускользнуть от него в другой канал и по крайней мере сдаться на милость другого игрока.

Она почти распласталась по борту и гребла отчаянно, выбиваясь из сил, погружая обе руки глубоко в теплую воду, взбаламучивая ее, поднимая к поверхности целые облака придонного ила. Что-то пролетело над ее головой и плюхнулось перед носом корабля. Пурдиль кричал, улюлюкал и гоготал совсем близко. Она слышала сухой треск камышовых стеблей, которые расступались перед килем его пластикового кораблика и снова смыкались за кормой.

Она выскочила в канал и почти столкнулась с Хино, за которым уже гнались два других преследователя. Они с трудом увернулись друг от друга. Он привстал, увидев, что это она, и получил в лицо комок земли с торчащими из него острыми стеблями; от этого удара Хино почти вывалился за борт своего корабля, его суденышко перегородило Ледедже путь, запрудило поток. Она не видела, как бы мимо него протиснуться, и отчаянно напрягала руки, пытаясь замедлиться так, чтобы не врезаться в потерпевшего крушение Хино, а проскользнуть рядом с ним.

Ой-ой-ой, подумала она. Только бы снаряд не разорвался, когда наши кораблики столкнутся.

Этого не произошло.

Фью-уть, подумала она.

Хино вытер с лица грязь и посмотрел через ее голову на Пурдиля. Лед почувствовала, как брошенный Пурдилем комок грязи врезался в ее собственную спину. Тем временем Хино увидел слепленный из придонного ила и прибрежной грязи ком, лежащий под бортом ее легкого крейсера. Внутри скрывался снаряд. Хино, не задумываясь, поднял то, что он считал обычным комком земли, и метнул его в преследователя. Ледедже перестала дышать. Снаряд разорвался за ее плечом, на расстоянии меньше полуметра.

У нее загудело в ушах, взрывная волна снова ударила по спине и шее. Потом звук стих. Она все еще тянула к Хино руку, словно желая остановить, упредить его. По всему ее телу катилась звонкая дрожь. Хино побледнел — это случилось очень быстро, стремительнее даже, чем она могла бы щелкнуть пальцами. У двоих ребятишек, преследовавших его, выражение лиц было не лучше. Это выражение она никогда не забудет; до этого дня она никогда не видела, чтобы люди выглядели так скверно. Лица. Три лица. Они смотрели на что-то за ее спиной. Рты широко раскрыты, глаза — распахнуты еще шире. В лицах ни кровинки.

Она заставила себя обернуться и посмотреть на то, что их так ошеломило. Ей показалось, что она поворачивала голову очень долго. Но все же ей удалось отвернуться от Хино, двух других ребятишек и канала за их спинами, от заходящего солнца и камышовых зарослей, тянувшихся вдоль канала. Обернувшись, она увидела низкий склон миниатюрного острова — один бережок канала, а над ним арку и шпиль, небесный канал и башенку. А еще она увидела что-то красное, даже не осознав сперва, что это.

То, что оставалось от Пурдиля, все еще сидело, накренившись, на борту его пластикового суденышка. Большая часть его головы исчезла, будто ее никогда и не было. Пока она смотрела, тело накренилось и обрушилось за борт, в канал, частично скрывшись под водой.

И тогда они все начали кричать.

— И никакого РКЛ?

— Конечно же, нет. Мы не практикуем подобного. Мы не можем. Мы же не такие, как вы.

Ледедже хмуро взглянула на Демейзена. Она только что рассказала ему о втором или третьем по силе болезненном переживании в своей жизни. На корабельного аватара ее рассказ не произвел особого впечатления.

— Значит, — сказал Демейзен, — он умер реальной смертью.

— О да. Реальной и окончательной.

— А что случилось с Хино?

— Мы никогда больше его не видели. Прилетела полиция и забрала его в город. Потом мы слышали, что у него был психический срыв и интенсивный курс посттравматического восстановления. Его...

— А почему? Что полиция с ним сделала?

— Что? Ничего! Это была пустая формальность, только и всего. Конечно же, они не причинили ему никакого вреда. Да за кого ты нас принимаешь?

Ледедже возмущенно покачала головой.

— Посттравматическая терапия понадобилась, так как он был уверен, что снес пацану башку обломком камня, торчавшим из комка земли.

— А, понятно.

— Отец Хино был консультантом по ландшафтному дизайну, и его контракт с нашим поместьем все равно истекал в конце того года. Так что Хино продержали на другом конце света до тех пор, пока он снова не смог вменяемо вести себя в обществе, а тем временем его папа решал для богатеньких неотложные проблемы с видом из окон и с крыш особняков...

— Ага, — покивал Демейзен задумчиво. — Я и не знал, что вы тогда уже додумались до пенометалла.

Ледедже взглянула на него прищуренными глазами.

— Я вот, если честно, не могу понять, как это мы до него еще раньше не дошли, — процедила она. — О чем бишь я думала? Ага. Следующим утром я сбежала из особняка, и меня тоже чуть не убило снарядом. Спасибо, что проявил интерес.

— В самом деле? — Теперь аватар выглядел удивленным. — А почему же ты раньше об этом не сказала.

— Я как раз собиралась к этому перейти, — ледяным тоном ответила Ледедже.

Они сидели в двух передних креслах пилотской рубки маленького челнока, оперев ноги на пару средних сидений. За пределами нормальных моральных ограничений готовился войти в пространство, контролируемое Установлением, а Ледедже выпала возможность поведать кораблю немножко больше о своей жизни в этом месте, коль скоро она вознамерилась вернуться туда, где выросла и откуда была спасена.

Демейзен кивнул.

— Прошу меня извинить, — официально сказал он. — Я был грубоват. Конечно, для тебя это переживание было из разряда весьма травматичных, да и для двух остальных ребят тоже, не говоря уж о ваших родителях. Тебя наказали за то, что ты пробралась на поле битвы, или за то, что спровоцировала взрыв снаряда? Или же за побег?

Ледедже коротко вздохнула.

— За все вышеперечисленное, — ответила она и помолчала минутку. Потом добавила: — Не думаю, чтобы Вепперса особенно порадовала так некстати совпавшая с его возвращением домой суматоха в службе безопасности по поводу сбежавшей воспитанницы — отродья, как они меня величали, — и неожиданно обнаруженной дыры в системе охраны боевых кораблей.

— Ну... — сказал Демейзен и вдруг оборвал начатую фразу. Это было для Демейзена в высшей степени нехарактерно.

— Чего там? — поинтересовалась Ледедже.

Аватар спустил ноги с сиденья между ними, повернулся и уставился в главный обзорный экран челнока. Из темноты на экране медленно выплыло звездное поле.

— Там что-то странное, — сказал Демейзен, но таким тоном, что она усомнилась, а говорит ли он именно с ней. Но он покосился на нее, потом указал на экран. — Видишь это?

— Что?

Ледедже наклонилась поближе, прищурилась, поморгала.

— Что там?

— Угмм, — промычал Демейзен задумчиво.

Картинка на экране сменила масштаб, цвета и обрела что-то вроде текстуры. Теоретически это был голодисплей, но объекты, на нем показанные, были удалены на такое громадное расстояние, что ощущение глубины терялось. По боковым экранам летели потоки цветных графиков, числовых данных, столбчатых и круговых диаграмм. Очевидно, они отображали манипуляции, которые Демейзен производил с основной картинкой.

— Вот, — сказал он довольно, указав на экран и откинувшись в кресле.

В центре дисплея появилась странная гранулярная структура, и тьма в этом месте начала едва заметно посверкивать, осциллируя между двумя очень близкими и очень темными оттенками серого.

— Что это за хрень? — спросила Ледедже.

Демейзен молчал в течение нескольких ударов сердца, потом усмехнулся и сказал:

— Я уверен, что нас преследуют.

— Преследуют? Ты имеешь в виду, не с помощью ракеты или чего-то такого?

— Не с помощью ракеты, — подтвердил аватар и снова уставился на экран.

Несколько минут спустя он отвернулся от него и улыбнулся ей.

— Понятия не имею, зачем мне заставлять эту штуку пялиться на идиотский обзорный экран модуля, — сказал он.

За его спиной экран почернел и стал таким, каким был.

— Да. Нас преследует другой корабль.

Демейзен опустил ноги на сиденье между ними и откинул голову на подголовник, подперев ее сплетенными пальцами закинутых за шею рук.

— Мне казалось, что ты по определению...

— Быстрый. Да. Я очень быстр. Но последние пару дней я замедлялся, проводил реконфигурирование полевой структуры. Просто... на случай, если произойдет нечто как раз в этом роде.

Он снова посмотрел на пустой экран.

— Зачем?

— А зачем выглядеть так, как ты в действительности выглядишь, если тебе по силам обмануть наблюдателей? — ослепительно улыбнулся аватар.

Она подумала.

— Я рада, что мне удалось тебя чему-то научить.

Демейзен ухмыльнулся.

— Эта штукенция, — произнес он, и экран снова блеснул смутным светом, показав странное сгущение серых пикселей в центре картинки, но тут же почернел опять, прежде чем она успела рассмотреть его как следует, — не знает, за кем гонится.

— Ты уверен?

— На все сто.

Голос у аватара был самодовольный.

— А за кем, как она думает, она гонится?

— За непритязательным скоростным наступательным кораблем класса «Палач», вскормленным на пепле великих побед, — сказал Демейзен почти с наслаждением. — Вот кого они преследуют, по их же собственному мнению. Ну, это в предположении, что они на отлично выполнили свою домашнюю работу. Структура полевой оболочки, сенсоры, тяговая часть: одним словом, все, что сейчас доступно их восприятию, выглядит в точности так же, как очень незначительно обновленная машинка класса «Палач». В пользу такого предположения говорит каждая деталь моей энергосигнатуры. Так что они, по всей вероятности, уверены, будто против современного боевого корабля я — сущий галечный камушек. Но это не так. Я, блядь, настоящая висячая скала. — Аватар испустил протяжный счастливый вздох. — Кроме того, эта хреновина уверена, что я не в состоянии ее заметить. Просто потому, что настоящему «Палачу» это не под силу.

— А что это такое? Та штука, которая нас преследует?

Аватар прищелкнул языком.

— Понятия не имею. Она выглядит примерно так, как ты сейчас видишь на экране. Мне доступно не больше. Я вижу ее там, и только. На таком расстоянии это означает, что, скорее всего, за нами гонится корабль ЭТ-цивилизации Восьмого уровня или довольно высокоразвитой — Седьмого.

— Но не корабль Установления?

— Нет, ни в коем случае. Это может быть корабль Флекке, НР, Джлюпе, может быть, ГФКФ, коль скоро они проявляют такой пристальный интерес к Ученым Запискам Института Шизанутых Дизайнеров Космических Кораблей.

— Зачем им это? Кому бы то ни было из них?

— Вот в этом и засада, не так ли? — риторически вопросил Демейзен. — Я думаю, они хотят посмотреть на мою реакцию. — Он усмехнулся. — И, может статься, проверить, на что я способен. Не исключено, что они заинтересовались, а чем это я тут занят, и решили добиться от меня ответа на этот вопрос.

Ледедже заломила одну бровь.

— У тебя заготовлена правдоподобная легенда?

— О, у меня их целые концентрические слои, этих историй прикрытия, — сообщил аватар. — В конечном счете, я же исключительный эксцентрик и немножко психопат, даже по меркам сторожевиков-«Мерзавцев», так что я, в принципе, и не обязан удовлетворять любопытство этих мудознатцев. Тем не менее большинство моих алиби разнятся лишь в деталях и сводятся в основном к истории о скромном бродяге-«Палаче», который особо интересуется событиями на Цунгариальском Диске. Может, полезно добавить, что у меня связи или встреча с кем-то или чем-то в миссии Культуры, расквартированной там. В общем-то это не такая уж и ложь, потому что миссия как раз сражается с особо активной Вспышкой дилетантской инфекции и зовет на помощь во всех диапазонах. Любой корабль Культуры, которому вздумается прилететь в этот район сейчас, не вызовет никаких подозрений. Не должен бы, во всяком случае.

Ледедже беспомощно покачала головой.

— Ты знаешь, я понятия не имею, что такое Вспышка дилетантской инфекции.

— Это сбежавшие нанотехи. Рои нанороботов. Отголоски МГР: Монопатического Гегемонизирующего Роения. Иногда их называют просто Гегемон-Роями. Ну что ты на меня смотришь стеклянными глазами? Вот такая нечисть и окопалась на Диске... постой, ты хоть знаешь, что такое Диск?

— Там полным-полно заброшенных ничейных инопланетных кораблей, которые никому не дозволено использовать.

— Там полным-полно заброшенных ничейных инопланетных промплощадок, которые никому не дозволено использовать... как правило, — кивнул аватар. — В любом случае дела обстоят так: на этом Диске в незапамятные времена завелась дилетантская инфекция, а наши чрезвычайно услужливые и доброжелательные специалисты уже некоторое время торчат на краешке Диска — и, смею заметить, уже порядком там засиделись. Ну как тебе объяснить? Это такая работенка, которую совершенно точно никогда не удастся довести до конца, потому что тем, кто ею занят, просто нравится там находиться... Но теперь говно хлещет им в физиономии полными ведрами, и они заебались его вычерпывать. И, по несчастливому стечению обстоятельств, наши коллеги, котоые тоже там дежурят, ВНЕЗАПНО сами оказались заняты обузданием аналогичной Вспышки. — Аватар умолк и напустил на лицо то выражение, каким иногда пользуются аватары, желая продемонстрировать, как сверхразумные существа, которые им выпало представлять среди людей, наблюдают за чем-то весьма занимательным, но происходящим в таинственных измерениях высшего порядка и потому абсолютно недоступным пониманию смертных биологических тварей. Наконец он покачал головой. — Веселенькие там дела.

— Ты собираешься прийти им на помощь? — спросила Ледедже.

— Упаси тебя, ни за что! — воскликнул Демейзен. — Для этого есть Служба борьбы с вредителями. Это их проблема. Они заварили всю эту кашу с отправкой миссии, они пускай ее и расхлебывают. — Он передернул плечами. — Хотя, говоря откровенно, мне бы ничего не стоило притвориться, что я лечу им на помощь, чтобы сделать свою завесу дезинформации еще более плотной перед носом нашего преследователя. Система Цунга прямо по курсу. Я просто не собирался туда заходить, хотя и мог бы. — Аватар пощелкал ногтями по консоли управления под экраном. — Досадно, досадно. — Он вздохнул. — Но самое любопытное, что это не первый сук, упавший кому-то на голову в нашем лесу. Менее чем в миллионе кликов от точки встречи, что в обиходе зовется Семзаринской Метелкой, именно той, куда они пытались тебя затащить, зафиксирован абляционный шлейф. Это случилось девять дней назад.

Она покачала головой.

— Ты крутой подросток, — сказала она.

— Прости?

— Ты все еще уверен, что у девчонок сразу отмокает между ног, когда они слышат эту страшно заумную номенклатуру. Думаю, что ты сам от себя тоже просто млеешь.

— А? Ты не поняла, что такое абляционный шлейф?

— Угу. Что это за херня?

— Да брось ты, кончай придуриваться. Это просто сигнал бедствия, мольба о помощи, которую я случайно услыхал на днях. — Если бы Ледедже знала его хуже, то могла бы решить, что аватар уязвлен. — Итак, абляционный шлейф, — продолжил он со вздохом. — Это происходит, когда корабль пытается избежать столкновения с землей и не успевает этого сделать, говоря, конечно, в приблизительных аналогах терминам Решетки. Его полевые двигатели теряют контакт с Решеткой, но не взрываются и не глохнут, его не выбрасывает на берег навечно. Они просто распыляют часть себя, чтобы смягчить энергетический выброс. Замедляют корабль до безопасной скорости, хотя и дорогой ценой. После этого требуется немедленное восполнение истощенного энергозапаса. Хитрость в том, что результирующий шлейф энергии виден очень далеко, говоря опять-таки в терминах Решетки, так что его можно использовать как своеобразный сигнал бедствия. В чрезвычайной ситуации. В мирное время это не очень желательно, а на войне и вовсе может привести к роковому исходу. — Аватар умолк, словно бы задумавшись над этим странным вариантом развития событий.

— ... Решетки? — озадаченно переспросила Ледедже.

— Кончай дуру из себя корчить! — взмолился Демейзен. Голос у него был не на шутку раздраженный. — Тебя, что ли, в школе вообще ничему не научили?

Кто-то называл ее по имени. Все плыло, казалось каким-то непрочным, в том числе и ее чувство самоидентификации. Она с трудом поняла, что выкликают именно ее имя. Затем оно прозвучало снова. Кто-то называл ее по имени.

А вот они — кто бы это ни был — говорят что-то еще. Сперва она была уверена, что ее называют по имени, но теперь усомнилась в этом.

У нее сложилось впечатление, что звуки его теперь означают не то, что раньше, а нечто иное, и в их новом значении она не могла быть уверена. Она могла знать. Даже должна была. Но она не была уверена, что это за звуки и для чего они нужны. Нет-нет, они явно значили не то, что она сперва подумала. Все плыло.

Йиме.

Но ведь это ее имя, не так ли?

Она не была уверена. Это слово должно было означать что-то очень важное, необычное, неординарное, и она знала, что оно действительно что-то значит. Оно было похоже на имя, вполне могло сойти за имя. Да, скорее всего, это и было имя. Но вот только чье? Вполне вероятно, что оно принадлежало ей.

Йиме?

Надо открыть глаза. Она захотела открыть глаза. Она не привыкла делать усилие, открывая глаза, осознавать его. Обыкновенно это происходило, стоило ей только захотеть.

Но если подумать хорошенько...

Йиме, ты меня слышишь?

... о том, что это может означать, то смысл может проясниться. Надо только постараться. Вот опять, прямо у нее над ухом, пока она думала, как бы лучше взяться за выполнение трудной задачи — открыть глаза. Опять явилось это... чувство, ощущение, что кто-то или, может быть, что-то называет ее по имени.

— Йиме? — позвал тоненький пронзительный голосок. Он был какой-то дурацкий. Будто кто-то притворялся, говоря таким голосом. Нарочно это делал. А может, с ней говорит ребенок, надышавшийся гелиевой смеси?

— Йиме? Йиме, как ты? — спросил скрипучий голосок. Такой противный, что даже слышать его было мукой. Вместе с тем... он уходил, отдалялся, пропадал. Его заглушал рев большого водопада или, во всяком случае, того, что очень походило на водопад; это мог быть и рев ветра в кронах высоченных деревьев.

— Йиме, ты меня слышишь?

Голос, похоже, принадлежал механической кукле.

Она решила проверить это, открыла один глаз и действительно увидела куклу.

Я угадала, подумала она. Кукла стояла и смотрела на нее. Очень близко. Она стояла на полу. Из этого можно было сделать вывод, что она сама лежит на полу.

Кукла стояла, согнувшись под каким-то странным углом. В принципе, ей бы давно уже полагалось упасть. Наверное, у нее были специальные подпорки или магниты в ногах. Когда-то в детстве у нее была похожая игрушка, так та умела лазать по стенам. Она прищурилась и попробовала оценить размеры куклы. Похоже, что они совершенно обычные. Человеческий ребенок, только начавший ходить, мог бы взять ее на руки, как взрослый берет его самого. У куклы были желтовато-коричневая кожа, черные кудряшки, непропорционально большая голова, длинные пухлые конечности. Она была полнощекая. Из одежды на кукле имелись жилетик и брючки темного цвета.

— Йиме? Ты слышишь меня? Ты видишь меня?

Голос шел откуда-то изнутри куклы. Рот двигался, словно кукла сама произносила слова, но ей тяжело было судить, так ли это, потому что у нее что-то случилось со зрением. Наверное, в глаз что-то попало. Она попыталась дотянуться рукой до лица, чтобы вытереть то, что заливало ей глаза, или вытащить то, что там застряло. Кисть не слушалась. Да что там кисть — вся рука онемела и не двигалась. Она испытала другой вариант, другую комбинацию предплечье/локтевой сгиб/кисть/ладонь, но это не помогло. Ее мозг, казалось, посылал сигналы обеим рукам, обеим кистям, пытался принудить их к повиновению, но где-то на середине пути команды эти глушились. Она понятия не имела, что с ней. С другими частями тела вышла похожая заковыка. Чудеса, да и только. Она устала об этом думать, устала сражаться со своим телом. Ей захотелось зевнуть, но что-то сковывало движения челюсти и подбородка.

Она открыла второй глаз и увидела двух кукол. Они были одинаковы, обе наклонились к ней под одним и тем же углом.

— Йиме! Ты пришла в себя! Ты вернулась! Отлично!

— Ийуась? — переспросила она. Она хотела сказать Вернулась?, но у нее не получилось правильно произнести это слово. Губы и зубы не работали так, как надо. Она попробовала глубоко вздохнуть, это тоже не получилось. Все ее тело будто защемило чем-то очень большим и крепким, как если бы она пыталась вырваться из чьей-то почти необоримой хватки и не могла. Она попала в ловушку.

— Не уходи, Йиме, — пропищала кукла.

Она попыталась кивнуть в ответ, но... нет.

— Ага, — удалось ей выговорить.

До нее внезапно дошло, что на самом деле кукол не двое, а только одна. У нее просто двоилось в глазах. Кукла была слишком близко, а у нее в глазах плясали какие-то черные пятна. Все, на что бы она ни бросила взгляд, виделось под неправильными углами. Потолок, если его условно так называть, угрожающе нависал над кудрявой головкой куклы. В темном, тесном, заваленном всякой рухлядью помещении сияющая кожа куклы казалась единственным источником света.

Куда это ее занесло?

Она попыталась вспомнить, где была перед тем, как отключиться.

Она стояла под кораблем, слушала его инструкции, под ней сверкали звезды, скопления и планетные системы, а огромная темная громада корабля висела прямо над макушкой. Нет, не так. Она шла под прикрытием этой громады по какому-то обширному пространству, обильно поливаемому дождем; тупоносый корпус корабля висел над ней, как огромная гора из черного стекла, исполинский плоский нож, готовый рассечь Вселенную до основания, до самого донышка...

— Йиме! — проскрежетало что-то. Она заставила себя открыть один глаз. Ага. Перед ней по-прежнему стояла эта странная крохотная кукла, согнувшись под неестественным углом.

— То? (Что?)

— Не делай этого. Не проваливайся. Не уходи. Будь со мной.

Ей захотелось рассмеяться, но она не смогла. Не проваливаться? Не уходить? Куда бы она могла уйти? Она поймана, она в ловушке.

Кукла подошла к ней на коротких толстых ножках, походка ее была ужасно неловкой. В одной ручке кукла что-то держала, вроде иголки с продернутой в ушко блестящей ниткой. Нить уходила за спину куклы, где между двух наклонных плитообразных поверхностей лежал узкий участок полной тьмы. Зрелище двух очень близких, почти сходящихся поверхностей за спиной куклы показалось ей знакомым, но отчего-то неправильным, искаженным.

В другой ручке кукла тоже что-то сжимала. Игрушка подковыляла так близко к ее голове, что она больше не могла ее толком видеть. Но чувствовала. Маленькое тело куклы протискивалось где-то совсем рядом с ее головой.

— То ты делаешь? — спросила она. Что-то холодное надавило на шею. Она попыталась пошевелиться. Подвигать, все равно, чем. Глазные яблоки и веки работали. Рот тоже, но не до конца, губы плохо ее слушались, сомкнуть их и нажать ими друг на дружку стоило немалого труда. Лицевые мышцы более-менее в порядке. Язык, горло, дыхательный аппарат: немножко. Пальцы на руках? Не слушаются. Пальцы на ногах? Тоже. Мочевой пузырь? Она чувствовала какое-то напряжение. Чудесно. Если очень постараться, она сможет описаться.

Всеми остальными частями тела, туловищем и головой она пошевелить не смогла.

Внезапно картинка наклонной плоскости за спиной куклы обрела смысл, и она сообразила, что находится на борту корабля. В той же гостиной, где и раньше, когда началось внезапное ускорение. Ускорение? Разве корабли ускоряются?

Это был пол, вывернутый и прижатый к стене. Она лежала на стене. Пол соприкасался со стеной, утыкался в нее. Ее зажало там, где пол утыкался в стену. Очевидное объяснение неспособности двигаться.

— Что? — пропищала кукла, перебравшись через ее лицо на другую сторону шеи.

— То ты делаешь? — повторила она.

— Я подключил к тебе микропакет экстренной медицинской помощи и пытаюсь подтащить тебя к тому месту, где лежит другой пакет, так близко, как это в моих силах. Он в нескольких метрах от тебя.

— А я оукке?

— Ты в ловушке? — повторила кукла, сражаясь с каким-то препятствием, недоступным ее зрению. — Да, Йиме, боюсь, что ты в ловушке.

Она ощутила и краем глаза увидела блеснувшую длинную серебристую нить, затем что-то холодное опять коснулось ее шеи, на сей раз с другой стороны. Игла пронзила плоть, но боли не было. Даже намека. Это ее удивило: было вполне логично ожидать боли от укола, хотя бы небольшой, прежде чем включится система болеподавления.

Разве что... разве что все тело по сути агонизирует, а наркосекреторные миндалины уже выделили вещества-болеподавители в таких количествах, что мозг попросту оглушен чудовищной дозой анальгетиков и утратил способность отличать болевые сигналы от обыкновенных, потому что восприятие всех раздражителей притуплено до крайности; такая малость, как игла медицинского аппарата, протыкающая плоть, в ее нынешнем состоянии едва ли достойна внимания.

Наверное, так оно и было. Она в западне. Обездвижена, зажата внутри расколошмаченного, изуродованного корабля. Едва дышит, все тело в буквальном смысле почти по стенке размазано. Невеселые перспективы, если это так. Но это единственное правдоподобное объяснение.

Она подумала, что ведет себя на удивление тихо и спокойно. Впрочем, что было толку паниковать?

Она сглотнула, потом прошептала:

— Аого ера ут оиосло?

— Какого хера тут произошло? — расшифровала ее вопрос кукла, закончив возиться с ее шеей и вновь оказавшись в поле ее зрения. Теперь игрушка встала немного дальше, чем в прошлый раз, поэтому смотреть на нее было легче. — Мне — нам — нанесло сокрушительный удар что-то очень мощное: либо сама бальбитианская структура, хотя если это так, то она проявила неслыханные доселе боевые возможности, либо же... ошивавшийся поблизости ЭТ-корабль. Мы только что покинули атмосферный пузырь бальбитианского хабитата. Я был вынужден перейти в гиперпространство прямо изнутри пузыря — у меня не было выбора, в противном случае нас бы просто размазали. Это очень старый и грубый способ, и мы по-прежнему находимся под атакой. Я попытался дать отпор, но понятия не имею, удалось ли мне поразить врага: мои немногочисленные орудия довольно сильно пострадали. Мне пришлось отстреливаться ракетами и капсулами гиперперехода, используя их как мины — решение отчаяния, но я потерял ориентацию в четырехмерном пространстве и вынужденно пропахал Решетку вплоть до ближайшего междоузлия, чтобы нас не разнесло в щепки. Сейчас мы дрейфуем, утратив сцепление с Решеткой.

— Ы оешь аать, о ас аетно ыеали.

— Нет, не совсем, — пропищала кукла. — Нас действительно выебали, и даже очень жестоко, однако мы остались живы, и это очень хорошо, тебе так не кажется? Более того, у нас очень неплохие шансы на спасение.

— Ада?

— Правда-правда. Моими стараниями, а также благодаря твоим системам болеподавления и ранозаживления, тебя удалось перевести в стабильный режим и даже принять кое-какие меры по срочной терапии. Тем временем я отбиваюсь от тех, кто нас атаковал, мои собственные системы стабилизации и ремонта работают по полной, а сигналы бедствия, которые я успел подать перед сбросом полевой структуры, как и сам абляционный шлейф, видны на достаточном удалении от нас, чтобы кто-нибудь их заметил и пришел на помощь. Я склонен полагать, что помощь уже спешит к нам, в этот самый момент, когда я с тобой говорю.

Она попыталась недоверчиво нахмуриться. Это потребовало поистине нечеловеческих усилий.

— Иде уклы?

— В виде куклы? Все остальные мои выносные модули либо взяты противником под контроль, либо повреждены каким-то иным образом, либо чересчур велики, чтобы успешно действовать в такой тесноте. Кукла эта у меня валялась в загашниках еще с тех времен, как я однажды вез группу детишек. Я не стал ее утилизировать, а сохранил по соображениям, которые вполне можно назвать сентиментальными. Я оставлю ее здесь, с тобой, если тебе по силам удерживать себя в сознании. Но лучше, если ты немного поспишь, раз уж мы наконец переместили тебя к основному медпакету и присоединили к его системам жизнеобеспечения. Я нескоро смогу тебя оттуда отцепить.

Она обдумала его слова.

— Спа, — вымолвила она.

Но, уже соскальзывая в беспамятство, она вдруг подумала: Стой! Мне нельзя спать! Что-то очень важное... она отчаянно напрягла меркнущее сознание, пытаясь вспомнить, о чем ей нужно рассказать.

Ей это не удалось.

— Эта штукенция преследует нас, — хмуро сказал Демейзен, — и приближается. Что за херь? Она что, на обгон решила пойти?

— Ты уверен, что это не беспилотная боеголовка? — спросила Ледедже. Она попросила корабль вернуть изображение преследователя обратно на экран модуля — ей так было спокойнее. По крайней мере, хоть какая-то возможность самой следить за тем, что творится у них, так сказать, сразу за спиной. Гранулема в центре экрана выглядела так же, как и раньше. Пара оттенков серого не сдвинулась по цветовой шкале.

— Кем бы — чем бы — она ни была, — сказал аватар, — я сомневаюсь, что она рассматривает себя как одноразовый боеприпас. Так что ее вряд ли можно назвать боеголовкой или ракетой в классическом смысле этих слов. Но она летит прямо за нами, и ее поведение заслуживает определения ... частично враждебного.

— А когда ты удостоишь его определения вполне враждебного?

Демейзен пожал плечами.

— Когда она выйдет на позицию, где стала бы доступна локаторам обыкновенного скоростного наступательного корабля класса «Палач». До сих пор она и не подозревает, что я ее вижу, так что у меня нет строгих оснований рассматривать ее как врага. Но вскоре она подойдет на такое расстояние, на каком бы ее заметил и обыкновенный скромняга-«Палач». Тогда, если она хочет вести себя вежливо, она обязана будет окликнуть нас.

— Когда это случится?

— Если ничего не изменится, при сохранении нынешнего соотношения скоростей... через два часа. — Аватар прищурился. — Тогда мы уже подойдем вплотную к системе Цунга, где располагается Диск. Разве не забавное совпадение? — Аватар явно не ожидал ответа, поэтому Ледедже промолчала. Демейзен постучал ногтем по одному из передних зубов. — Немного беспокоит меня следующий маленький нюанс: эта штуковина, по всей вероятности, ожидает, что я замечу ее на полпути к моему пункту назначения... в предположении, разумеется, что это система Цунга, поскольку такое предположение не лишено здравого смысла. — Аватар понизил голос, теперь он скорее бормотал себе под нос, чем говорил вслух. Ледедже хранила молчание. — Но я замедляюсь, я уже сбросил скорость почти вдвое, и она не могла не учуять этого своими сенсорами, — продолжал Демейзен очень тихо, сидя вполоборота к экрану. — И, если уж быть параноиками до конца, не является ли уже само по себе враждебным актом сохранение ею полной скорости и атакующей траектории в таких обстоятельствах? Пока что она не проявляет желания замедлиться или уйти с избранного курса.

Аватар коротко рассмеялся и поднял брови.

— А ты какого мнения, Ледедже? Что нам делать?

Она подумала, прежде чем отвечать.

— Принять самое умное решение?

Демейзен прищелкнул пальцами.

— Блестящий совет, — произнес он, разворачиваясь в кресле, чтобы взглянуть на экран. — Не следует, однако, упускать из виду, что, когда такое решение приходит тебе на ум, возможность его осуществить уже частенько миновала. Но это не наш случай. — Он обернулся взглянуть на нее. — Есть очень, я подчеркну это слово, очень небольшая вероятность, что наши дела обернутся скверно, Ледедже. На такой случай мне стоит приготовиться к бою.

Аватар широко усмехнулся, его глаза засверкали.

— Вряд ли тебя это ужасает.

Демейзен расхохотался, но потом внезапно посерьезнел, будто его задела ее реплика.

— Дело в том, — сказал он, — что грандиозные космические сражения между большими дядями — отнюдь не та сцена, на которой желательно выступление такой молоденькой девушки, как ты. Мне бы следовало спровадить тебя в безопасное место. Прямо сейчас ты, безусловно, находишься в полной безопасности и здесь, внутри меня, но все может измениться в мгновение ока. Тогда ты рискуешь обнаружить себя в челноке внутри одной из моих подсекций или даже отделиться с ним от основного корабля и отойти на некоторое расстояние. А может, ты окажешься в доспехокостюме или даже обычном гелекоконе всего в нескольких миллиметрах от смертоносного вакуума. И все это может случиться без предупреждения, понимаешь? Жаль, что у тебя нет нейрокружева, мы бы в случае чего воскресили тебя по его психослепку. Ты стала бы почти такой же ударопрочной, как я... Хе. Ладно, не бери в голову. Ты вообще носила когда-нибудь гелекокон?

— Нет.

— Правда? Я думал, что носила. Ну ладно, не бери в голову. В этом нет ничего особенного. Вот как он выглядит.

Прямо перед креслом Ледедже из пола выросло серебристое яйцо. В следующее мгновение яйцо с тонким хлопком исчезло, а на его месте оказался некий сумасбродный гибрид медузы и тонкого презерватива размером и формой со взрослого человека. Она только посмотрела на него.

Кокон напоминал человека, чью кожу сделали прозрачной и затем ободрали заживо.

— И это космоскаф? — недоверчиво спросила девушка. В ее представлении космоскафандры были куда более сложными объектами. И значительно более объемистыми.

— Тебе стоит опорожнить мочевой пузырь и кишки, прежде чем залезть в него, — участливо сообщил Демейзен, ткнув пальцем в направлении жилой ячейки челнока. Та, как по мановению волшебной палочки, превратилась в сияющий компромисс между высокотехнологичной ванной, душевой кабинкой и туалетом. — После этого просто растяни его руками и заберись внутрь. Об остальном позабочусь я.

Она потрогала гелекокон, взвесила его на руке. Тот оказался тяжелее, чем ей казалось по внешнему виду. Присмотревшись внимательнее, она различила множественные прослойки костюма — те казались даже тоньше, чем обычные кожа и ткани, а границы слоев отливали всеми цветами радуги. Некоторые слои были явно толще остальных, они казались и менее прозрачными, почти матовыми. Это делало костюм визуально прочнее, но ненамного.

— Думаю, с моей стороны было бы весьма наивно поинтересоваться альтернативными моделями.

— Это не просто наивно, это неосмотрительно и бессмысленно, если быть точным, — ответил аватар, — но если кокон кажется тебе слишком непрочным и тонким, не беспокойся. Есть еще внешний слой доспехов, эту броню надевают поверх геля. Я тебе уже подобрал такие доспехи. — Он снова показал в сторону многофункциональной душевой кабинки, которая устаканилась в новой конфигурации. — Теперь отправь свои биологические потребности. И не мешкай.

Она посмотрела на аватара, но тот уже отвернулся к экрану.

Пришлось ей слезть с кресла и направиться к душевому отсеку.

— А тебе разве не нужно пописать и покакать? — язвительно окликнула она его оттуда. — В этой человеческой форме?

— Нет, — сказал аватар, — не в буквальном смысле слова. Но я могу. Точно так же, как мне было бы несложно есть и пить, если б это возымело нужный общественный эффект. Органика просто прошла бы насквозь. Хотя — в случае относительно твердой пищи — в пережеванном и измельченном виде. Пригодная к повторному употреблению, конечно, если я не продержал ее внутри достаточно долго, чтобы там начали развиваться какие-нибудь микроорганизмы. Так что в каком-то смысле я могу рыгать, ссать и пердеть. Некоторые люди находят это забавным и с удовольствием поедают то, что прошло через организмы аватаров. Понятия не имею, зачем им это. Но таковы уж люди.

— Жаль, что я вообще об этом спросила, — пробормотала Ледедже, подтираясь.

— Ха! Уж я думаю, — отозвался аватар довольным тоном.

Иногда ей случалось забывать, какой хороший у него слух.

Она для виду помочилась и подняла гелекокон с пола. Матовые, почти непрозрачные участки располагались преимущественно на спине. Или на груди. Трудно было сказать навскидку. Они были слегка конической формы, вытянутые в длину, как прозрачные, но сильные мускулы.

Она полюбовалась на себя в Отражатель. Татуировка была как зимняя буря, замерзший вихрь черных линий, разметавшийся по всему ее телу. Она убила кучу времени с тех пор, как они сбежали со всесистемника, обучаясь управлять татуировкой. Она теперь умела делать линии толще и тоньше, менять их число, цвета и коэффициент отражения света, выпрямлять или закручивать, делать волнистыми, свивать в завитки и спирали, превращать в круги, прямоугольники или придавать любую другую геометрическую форму по своему желанию. В память татуировки были заложены многие тысячи узоров.

Она покосилась на серебряное кольцо, которое носила на левой руке.

— А как насчет терминала? — спросила она.

— Не беспокойся, костюм сам подстроится.

Она передернула плечами.

Ну ладно, валяй. Она шагнула вперед и наступила ступнями на то, что в костюме соответствовало носкам. Там не было никаких видимых отметок, куда ставить ноги. Сначала ничего не случилось, и она даже успела подумать, все ли правильно делает и не лучше ли отойти на пару шагов и попытаться как-то натянуть гелекокон на себя. Потом гелекостюм внезапно ожил, распрямился, вытянулся вверх, оплел ее ногу, пополз по коленям и бедрам, окружил туловище, спустил два ответвления по кистям рук и напоследок собрался в складчатый рюш или воротничок вокруг шеи.

Он двигался даже быстрее, чем татуировка, когда меняла рисунок. В гелекоконе не было ни холодно, ни тепло, его температура примерно соответствовала температуре ее крови. Как и татуировку, она его почти сразу перестала ощущать.

— Он остановился у меня на шее, — сообщила она.

— Так и должно быть, — отозвался Демейзен, — он не пойдет дальше, пока нет непосредственной опасности.

— А как можно приказать ему пойти дальше?

— Скажи Поднять шлем или просто окликни его. Эй! или как там у вас это заведено; мне говорили, что этого достаточно.

— Он... разумен? — не поверила она. Это восклицание больше походило на крик ужаса, чем ей бы хотелось.

— Ножеракета — и та умнее, — ответил аватар насмешливо. — Но он понимает человеческую речь и способен поддерживать разговор. Он должен охранять тебя от всякой внешней угрозы, даже когда ты спишь, Лед. Он не может быть чересчур глуп.

Ее глаза полезли на лоб, дыхание сперло, она почувствовала, как ее поднимает на цыпочки.

— Эта хрень только что вставила мне что-то типа анальной затычки и маточной спирали, — сказала она, следя за тем, чтобы голос оставался повышенным на несколько тонов. — Это, надо полагать, тоже часть стандартной последовательности его действий?

— Угу. Но это тоже можно настраивать и регулировать. На тыльной стороне предплечья есть контрольные точки, и на подушечках пальцев тоже; ну, как с татуировкой, ты знаешь. Он может работать в камуфляжном режиме и принимать любой цвет по твоему желанию. Если оттенок покажется тебе слишком резким, ты всегда можешь его приглушить. Все условия для застенчивых девочек, разве нет?

Она снова посмотрела в Отражатель. Гелекокон не отражал свет, как она сперва решила. Она могла видеть под ним ставшую уже привычной татуировку. Гелекостюм оставался почти невидимым, за исключением серых тонких линий, словно бы окаймлявших края ее тела. Казалось, что эти серые полоски прочерчены прямо в воздухе.

— Он умеет говорить? — крикнула она.

— Угу-мм, — ответил аватар.

— А тебе не пришло в голову нас познакомить? — спросила она. — Мне это показалось бы уместным.

— Он хорошо воспитан и никогда не заговаривает с дамой первым, — сообщил Демейзен. — Костюм, скажи Привет!

— Привет, — произнес гелекостюм. Она подскочила от неожиданности. Голос был мягкий, холодноватый, бесполый. Источники его располагались словно бы сразу под каждым ее ухом.

— Ну, привет, — сказала она.

И поняла, что улыбается, как последняя дура.

— Госпожа Юбрек? — уточнил костюм.

— Вы угадали! — Она рассмеялась чуть громче и сердечнее, чем это входило в ее изначальные намерения.

— Не были бы вы так любезны позволить мне запустить микроволоконца в ваши ушные раковины, чтобы мы могли общаться напрямую?

— А это обязательно? — спросила она, почему-то перейдя на шепот.

— Желательно, — ответил гелекокон. — Компоненты оборудования воротничка подготовлены к восприятию глоттированной речи. Это значит, что в случае необходимости мы сможем общаться, не привлекая постороннего внимания.

— Ладно, — согласилась она. — Давай.

Пауза. Она ничего не почувствовала. Потом в ушах что-то коротко зазвенело, как очень тихий колокольчик.

— Это оно? — уточнила она.

— Да, — ответил голос гелекостюма. Его звучание слегка изменилось. — Тест: слева, справа, — сказал он, соответствующим образом перемещая кажущийся источник звука относительно центра ее головы. — Все в порядке?

— Кажется, да, — сказала она.

Новая пауза.

— Нет, костюм, я не подслушиваю, — сказал Демейзен.

Ледедже набрала воздуху в грудь.

— Костюм, подними шлем, пожалуйста.

Шлем гелекокона сомкнулся вокруг ее головы почти в то же мгновение, как затих последний звук этого приказа. Он выскочил из воротничка с тихим свистом.

Она понимала, что теперь ее голову что-то окружает, но не видела, что именно. На зрении присутствие шлема никак не сказалось. Она могла моргать. Поднеся пальцы к глазам, она обнаружила, что каждая глазница прикрыта какой-то невидимой выпучиной. Она расслабила стиснутые челюсти и высунула язык. Такая же выпучина закрывала ее рот, но теперь растянулась, следуя за языком. И такие же выпуклости прикрывали каждую ноздрю.

— Чем я дышу? — тихо спросила она.

— Воздухом, наверное, — крикнул аватар.

— Воздухом из окружающей среды, — подтвердил гелекокон. — Я зарядил резервные емкости сжатым воздухом модуля в качестве меры предосторожности, однако я способен снабжать вас кислородом, синтезированным в реакторе из выдыхаемого вами углекислого газа.

— Реакторе? — переспросила Ледедже обеспокоенно.

— Химическом реакторе, — уточнил костюм.

— А-а.

— О, то, о чем ты привыкла думать как о настоящем реакторе, тут тоже есть, — прокричал Демейзен от экрана.

У нее было такое впечатление, что он наслаждается происходящим.

— Стандартный микрореактор на реакции аннигиляции материи и антиматерии, — объяснил костюм.

У Ледедже округлились глаза.

— Опустить шлем, — скомандовала девушка. Шлем тут же утянулся в воротничок.

— А можно сделать его черным? — спросила она.

Костюм стал черным с матовым отливом.

— Пускай тот участок, под которым находятся контрольные точки татуировки, останется прозрачным.

Участок гелекокона над ее левым предплечьем сделался прозрачным. Когда она коснулась этого места, ей показалось, что там кокон истончился до субмиллиметровой толщины, обеспечивая почти полную чувствительность обычной кожи. Она приказала линиям татуировки стать толще, и лицо ее почернело. Довольная, она вышла из душевой кабинки.

— Все в порядке, — сказала она. — Я с ним освоилась. А теперь что?..

Она остановилась в паре шагов от кресел.

— Какого хера?.. — начала она и остановилась. — Ой, я забыла про доспехи. — В среднем кресле челнока сидело, чуть наклонившись вперед, что-то вроде воина древних времен. Доспехи были гладкими и ярко сверкали, отражая свет. Толщиной они, наверное, раза в три-четыре превосходили гелекокон. Вместо головы у доспехов было некое подобие мотоциклетного шлема с черным экраном визора.

— Да, — согласился Демейзен, — тебе понадобятся доспехи.

Он смерил ее взглядом.

— Ты очаровательна, — сказал он.

— Угу.

Она села назад в свое кресло. Изображение на экране не изменилось, и это ее разочаровало.

— А теперь что?

— Теперь, — сказал аватар, — ты облачишься в доспехи.

Она посмотрела на Демейзена.

— Это просто мера предосторожности, — сказал он, пренебрежительно взмахнув руками.

Она встала. Доспехи поднялись ей навстречу, куда мягче и плавнее, как ей показалось, чем мог бы привстать человек. Они сделали шаг вперед и остановились перед ней, а потом расползлись, будто облезлая кожура, и молниеносно продублировали ее профиль, отобразив каждую часть ее тела: ноги, руки, туловище, все. В немного уплощенном виде, разумеется.

Она тоже сделала шаг вперед и осмотрела доспехи.

Погляделась в их сверкающую зеркальную поверхность и нервно глотнула. Оглянулась назад.

Демейзен сидел, уставившись в экран.

Он, казалось, заметил, что она замялась, и оглянулся.

— Что там?

— Ты, — начала она и запнулась, прочистила горло, — ведь не причинишь мне вреда, правда? — И тут же у нее вырвалось то, что она не намеревалась произносить. — Ты обещал.

— Да, я обещал, Лед, — он мгновение глядел на нее с непонятным выражением, потом усмехнулся.

Она кивнула, повернулась и вошла в доспехи. Костюм тихо сомкнулся вокруг нее, мягко прижав гелекокон. Казалось, он совсем ничего не весит. Шлем не закрылся полностью: экран визора уполз вверх, не ограничив поле зрения.

— Пройдись, — сказал Демейзен, не глядя на нее.

Она сделала несколько шагов, подсознательно ожидая, что костюм потянется за ней или свалится на пол. Вместо этого доспехи двигались так, словно они гуляли с ней рядом. Она подошла к креслу и осторожно села в него, стараясь как можно аккуратнее передвигать свой новый серебристый скаф.

— Я себя чувствую, как настоящий космический воин, — сказала она аватару.

— Но ты не воин, — ответил Демейзен, — это я воин.

Он ослепительно улыбнулся.

— Ура. Так что теперь?

— Теперь мы постараемся сфокусировать внимание нашего энтузиаста обгонов по скоростной трассе на том, что будет выглядеть в точности как луч сканера корабля класса «Палач», пущенный назад по курсу. Это его немного остепенит.

— А это не будет выглядеть подозрительно?

— Не слишком. Корабли — особенно старые корабли, в частности, старые военные корабли — часто так поступают. Сплошь и рядом. Просто на всякий случай.

— А ты часто что-то находишь?

— Практически никогда.

— А все ли старые корабли так... прытки?

— Те, кто выжил? Да, — сказал Демейзен. — Встречаются среди нас и откровенные параноики. Мне вполне позволительно круто развернуться и нацелить первичный передний сканер прямо назад, просто чтобы убедиться, что ко мне никто не подкрался втихаря. Конечно, я это ненадолго. Это немного страшно, все равно что бежать спиной вперед в темноте.

Аватар рассмеялся.

— Но не так страшно, как украдкой красться за кораблем, который, как ты полагаешь, ничего об этом не знает, и внезапно угодить прямо под луч переднего сканера корабля класса «Мерзавец», так чтобы ты весь аж заискрился и заблестел. — Аватар какое-то время сидел, с наслаждением внимая отзвукам собственных слов. — Ну ладненько, начнем.

Ледедже посмотрела на экран.

Гранулированная структура в центре дисплея изменилась. Теперь она была похожа на слегка закругленную по краям черную снежинку с осью симметрии восьмого порядка.

Пауза.

Она увидела, как брови Демейзена круто заломились.

— А? — нарушила молчание Ледедже через несколько мгновений. — И? Что происходит?

— Ебать-копать, — протянул Демейзен. — Они увеличивают скорость. И очень резко.

Ледедже посмотрела на экран и никаких перемен не заметила.

— Что ты намерен делать? — спросила она у аватара.

Демейзен посвистел сквозь сжатые зубы.

— Ты бы знала, как меня одолевает искушение просто прыгнуть и оставить их с разинутыми ртами. Или просканировать их в режиме полной боевой готовности, а потом приветственно заорать: Ау, собратья-космопроходцы! Чем могу помочь? — Аватар тяжко вздохнул. — Но мы узнаем о них больше, если еще ненадолго задержимся под личиной скромненького невинного «Палача»; они догонят нас приблизительно через сорок минут. — Демейзен посмотрел на девушку взглядом, который, вероятно, должен был ее успокоить. Получилось не слишком убедительно. — Но ты все это не принимай всерьез. Думаю, что ты скоро сможешь вылезти из этих доспехов.

— Мне в них очень уютно.

— Правда? Ну, смотри. В любом случае, тебе лучше будет в безопасном местечке, когда и если я перейду в полную боевую готовность.

— Заступишь на боевой пост? — уточнила она.

Демейзена будто бы огорчили ее слова.

— Это ужасно старое выражение. Оно возникло еще в те времена, когда на кораблях были команды, экипажи, а люди из этих команд, в свою очередь, не могли постоянно оставаться в полной готовности к битве. Но... да.

— Я могу чем-то помочь?

Демейзен расплылся в улыбке.

— Девочка моя, ты хоть знаешь, когда Культура преодолела этап развития, на котором люди, как замечательны и интересны они бы ни были во многих других отношениях, еще могли на что-то пригодиться в серьезном космическом сражении, а не только восхищаться красотой взрывов или, в некоторых случаях, добавлять к ней кое-что от себя? Девять тысяч лет назад. И это одна только Культура.

— Добавлять кое-что от себя?

— Химию менять, цвета регулировать... Ну, ты поняла.

ДВАДЦАТЬ ДВА

— Ну, помощь в любом случае уже на подходе.

— Да? Еще и эти кролики-паралитики нам на голову... Кто они? Что это?

— Старый корабль класса «Палач».

— Что, настоящий корабль?

— Настоящий. Военный корабль. Но, как я уже сказал, старый. Он будет тут через несколько часов.

— Так скоро? А нас и не предупредили.

— Это старые корабли, у них это в обычае. Они могут шляться в округе, никому не говоря, где они и чем заняты, годами, десятками лет, а потом — снова и снова кто-то из них оказывается в нужном месте в нужное время, чтобы отличиться чем-нибудь полезным. Я так думаю, им просто охота скуку разогнать.

— Ну что, он таки выбрал себе блядски правильное местечко.

— Вау. Ты порядком измоталась.

— Не больше, чем ты, колл.

— Я для тебя глубокоуважаемый коллега.

— Ой, хватит нос задирать. Выкури мне сначала еще несколько тысяч этих мудаков — и то этого не хватит, чтоб я тебя настолько зауважала. А до тех пор ты остаешься в ранге коллеги. Колла, если коротко.

— Черт побери, ну и флирт у нас выдался, а?

— Эт’ точно, — сказала с усмешкой Аппи Унстриль. Усмешка пропала втуне — коммуникатор работал только на звуковом канале. — Кажется, я тут весь гадюшник прочистила. Есть еще новости?

— Наши неизменно услужливые глубокоуважаемые коллеги из ГФКФ докладывают, что им только-только удалось обнаружить и локализовать очередную Вспышку, — ответил Ланьярес Терсетьер, ее коллега и любовник. — Как и мы, они думают, что взяли все под контроль, как тут — бац! — вылезает новый Очаг. Большую часть времени они, впрочем, заняты именно тем, о чем нам докладывают: проверяют остальные фабрикаторы.

— Думаю, нам стоит их поблагодарить за усердие.

— И за то, что у них очень вовремя оказалось так много кораблей поблизости.

— Угу. Интересно, что они тут делали.

— У тебя отрос длинный зубик на этих малышей, не так ли?

— А что, это именно так звучит?

— Ага.

— Чудненько. Я и в самом деле не доверяю этим маленьким пройдохам.

— Они о тебе очень высокого мнения.

— На словах они о ком хочешь очень высокого мнения.

— Что, так все плохо?

— Да. Это просто означает, что им нельзя доверять.

— Ты на редкость цинична.

— Я страдаю параноидальной психопатией, когда я на работе. Параноидальной. Не забывай об этом.

— Ты уверена, что выбрала правильное место работы? Может, тебе стоило податься в ОО?

— Нет, не стоило. Что слышно от Гило? — Так они сокращенно прозвали скоростной сторожевой корабль Гилозоист, который в этот момент находился на противоположной стороне Диска. По каким-то непонятным причинам очередная внезапная Вспышка дилетантской инфекции случилась в опасной близости от Первичной Контактной Площадки Диска, основной — а если вчитаться в договор о протекторате, то, пожалуй, и обязательной — базы представителей всех разумных видов, у которых в настоящий момент были виды на Цунгариальский Диск. И эта вспышка была серьезней, чем те, с которыми они возились прежде, уступая им в разнообразии типов свежевылупившихся машин, но превосходя абсолютной численностью Роя, вырвавшегося из фабрикаторов, скученных совсем рядом с Площадкой. С Гилозоиста давно сняли основные орудия, и с нынешними своими боевыми ресурсами он и так разрывался между Вспышками, а эта его и совсем загрузила на неопределенный срок. Он почти прополол вредителей на своем личном участке, но помочь Аппи и ее друзьям с остальными Вспышками уже не мог.

— Ничего нового. Выкуривает свое гнездо.

Представители ГФКФ всерьез подозревали заговор. По их убеждению, такое удивительное совпадение во времени двух Вспышек, разделенных значительным расстоянием по Диску, не могло быть простой игрой случая. Они уверились в подлом вмешательстве недоброжелателей извне и дали обет пропалывать инфекцию не покладая рук, пока все очаги не будут потушены, а преступники — разоблачены. Пока этого не случилось, они намерены были храбро сражаться на стороне глубокоуважаемых товарищей из Культуры, помогая им обуздывать, обращать вспять и в конечном счете искоренять дилетантскую инфекцию. Они рассылали свои корабли по всему Диску, чтобы воспрепятствовать дальнейшему распространению инфекции в систему, а своим воинственно настроенным собратьям из Культуры оставили то, что в сложившейся ситуации сошло бы за рукопашную разборку. (Каждый должен задействовать свои сильные стороны, и трали-вали...) Даже прилагая все усилия, чтобы обуздать наиболее опасные Очаги, они то и дело натыкались на новые места проникновения инфекции. Они делали все, что могли, чтобы совладать с ними (полагаясь, разумеется, на руководящие и направляющие указания Культуры), хотя это было и не совсем в их природе.

— Ага. А какие новости у тебя лично, любимый?

— Я по тебе скучаю, а так все в порядке. Я жутко занят.

— А что, есть среди нас такие, кто до сих пор ничем не занят? Ну ладно. Я полетела. У меня тут еще предостаточно этого гнуса. Новое облако только что поднялось с Уровня Семь. Надо его прижечь, пока не поздно.

— Давай, отжигай. Смотри не обожгись.

— Взаимно. До скорого.

— Ты забыла сказать: Я по тебе тоже скучаю.

— Ой, правда! Блин. Я хреновая подружка. Я по тебе скучаю. Я тебя люблю.

— И я тебя. Ладно. Снова лезем в драку.

— Давай. А у этой посудины класса «Палач» имя хоть есть?

— Как ни странно, нет. Наверное, он из самых-самых чудаковатых. Готов побиться об заклад, что это какой-нибудь дедуля-ветеран, летавший еще в И-войну. Должно быть, у него до сих пор чешется в одном месте, вот и решил тряхнуть стариной через полтора тысячелетия.

— Ой бля. Безымянный корабль, давно выживший из остатков Разума, решил преподать урок искусства войны малолетним неслухам. С нашим счастьем он еще сослепу вздумает присоединиться к Рою вместо того, чтобы помогать нам в его прижигании.

— Ты страдаешь параноидальной психопатией, осложненной цинизмом и пессимизмом. Полный набор, а?

— У меня есть четыре часа, чтобы придумать и показать тебе несколько свеженьких заморочек. Сделаю все, что в моих силах. Доброй охоты.

— Мы тут избалованы выбором, скажу я. И ты тоже. Пока.

— Увидимся. Пока.

Аппи Унстриль отключила коммуникаторы, секретировала еще немножко крайка и глубоко вдохнула, чувствуя, как наркотик разносится по кровяному руслу. Экраны сразу обрели резкость и яркость, их третье измерение сделалось явственней, да и остальные сигналы, поступающие к ее обновленному сознанию, будь то сигналы слуховые, осязательные или какие угодно еще, стали восприниматься быстрей и четче. Выделялась и еще одна нотка в послевкусии прихода. Теперь она была начеку и рвалась в бой.

— Наркоманка, — констатировал корабль.

— Ага, — ответила она. — Я ловлю кайф.

— Ты меня иногда беспокоишь.

— Когда это случается постоянно, мы так или иначе уже движемся в новую точку равновесия, — отпарировала она, хотя это был просто дежурный обмен репликами под свежим крайком, к ее истинным переживаниям он имел весьма отдаленное отношение. Корабль о ней на самом деле не беспокоился, это она за него переживала. И это чувство ей тоже нравилось.

Корабль в действительности не заслуживал так называться, потому как был слишком мал. Так что у него даже не было полного имени, только номер такого-то и такого-то Скоростного Модуля Флота Поддержки с ограниченными возможностями милитаризации в чрезвычайных ситуациях или что-то в этом роде. Но его все равно переоборудовали, совсем как военный корабль, и снабдили кабиной для пилота-человека. Ибо, как и великолепный в своем лихачестве Ланьярес Терсетьер, коллега и любовник, она приняла для себя решение не оставлять машинам всю славу, но очертя голову кинулась обуздывать неожиданную, полуширокомасштабную и практически неисчислимую в количественном отношении Вспышку дилетантской инфекции. Это было так прикольно, что у нее просто дух захватывало. Она решила дать кораблю имя — Испепелитель, даже ей самой это показалось детской выходкой. Пофиг.

Аппи и корабль были очень заняты: они вышибали мозги, или что их там заменяло, изо всех подряд элементов Роя, порожденного Вспышкой. Задача их была проста и недвусмысленна: выжечь Самовлюбленную Пыль дочиста, чтобы она осыпалась с небес горелой трухой. Представлялось несомненным, что ей угрожает смертельная опасность. Она не спала дольше нескольких минут уже очень, очень много дней (она не помнила в точности, сколько) и понемногу начинала уподобляться в привычках и повадках скорей машине, чем вполне здоровой и очень привлекательной женской особи пангуманоидного метавида. Ну и наплевать. Ей это нравилось. Она ловила кайф.

Существовали тренировочные стрелялки полного спектра погружения, и в каком-то смысле они были лучше. Но лишь в каком-то. Она их все прошла до последнего уровня. То, чем она занималась сейчас, обладало колоссальным преимуществом перед стрелялками. Это происходило на самом деле. В Реальности.

Одно неудачное столкновение с валуном, камнем, небольшим метеоритиком, а может, и рядовой песчинкой из Роя, если та будет лететь на достаточной скорости — и ей повезет, коли она останется в живых. То же самое относилось и к орудиям, которыми оснащали себя некоторые Рои поздних поколений Вспышки. (Это само по себе служило новым поводом для беспокойства: Гегемон-Рой перевооружался, совершенствовал себя — довольно нечастое явление.) Конечно, эти орудия против основательно подготовленного наступательного корабля Культуры, вроде того, в котором она сама сейчас летела, были сущими игрушками. Без разницы, кем был этот корабль в прошлом — скромным гражданским грузовозом или еще кем-то. Но — это стоило подчеркнуть — одно неудачное стечение обстоятельств, и она обратится в мясной фарш, высокодисперсную кровяную взвесь или вовсе плазму.

Ланьярес и остальные соглашались, что это знание кое-что прибавляет к целостной картине нового опыта. По большей части — ужас. Но и дополнительный уровень восторга, переходящий в откровенную экзальтацию, когда ты вновь и вновь выходишь из такой переделки живой-невредимой. На эти переживания накладывалось чувство, которого немыслимо было искать в симе: ощущение, что ты только что совершила нечто важное, жизнеопределяющее, чего-то добилась.

Когда разгорелась Вспышка, в ресторианской миссии на Цунгариальском Диске было около шестидесяти человек, все — добровольцы. Им пришлось тянуть жребий, кому пилотировать двадцать четыре микрокорабля, которыми они располагали. Потом оказалось, что два дронокорабля повреждены и требуют ремонта; их пришлось отбуксировать на базу. Пока что ни один человек-сотрудник миссии не погиб, не пропал без вести и не получил никаких травм.

Люди запустили собственные симуляторы и порылись в кипах старых сценариев. После жарких споров был сделан вывод, что шансы выйти из этой передряги без потерь составляют приблизительно четыре к одному, если Вспышка станет развиваться в прогнозируемом направлении.

Вот только она не стала развиваться так, как следовало из симуляций. Сперва они даже не сочли нужным докладывать о ней, потому что первоначальный маленький Очаг представлял определенный исследовательский интерес. На следующий день, когда стало ясно, что это настоящая Вспышка, они легкомысленно заверили вышестоящих и тех, кто предлагал помощь издалека, что справятся сами; даже теоретически, прежде чем какая-то помощь прибыла бы в миссию, прошло бы больше местных суток, да и не было никого почти на день полета вокруг.

Все эти заявления основывались на однодневном прогнозе; к тому времени, как прогноз был выполнен, они еще больше уверились, что знают, как обуздать Вспышку, и займет это пару дней, не больше. Ну, максимум четыре. Ну ладно, никак не больше шести. Сейчас шел восьмой (или уже девятый?) день, проклятая Вспышка и не думала гаснуть, и даже более того, она проявляла признаки разрастания — а как еще можно было трактовать появление орудий, пусть даже таких грубых? Все сотрудники миссии были уже, пользуясь словечком Лана, вконец измотаны.

А их средневзвешенные, тщательно проверенные по всем статистическим критериям, постоянно дополнявшиеся с учетом вновь полученных данных симы, которым вроде как полагалось целиком и полностью доверять, за последние несколько дней понизили их шансы выбраться из инцидента без потерь с четырех пятых до трех четвертых, а потом до двух третьих и, наконец, до половины. Понижение вероятности казалось неотвратимым. И это всех порядком отрезвило. Конечно, это была всего-навсего симуляция, прогностический комплекс, но все равно такие оценки внушали тревогу. Последняя из них была получена не больше пяти часов назад. Были серьезные основания подозревать, что шансы на успех уйдут в негатив. Если Вспышка только каким-то чудом не утихомирится или хотя бы не пойдет на спад с ошеломляющей скоростью, если только им неслыханно, неправдоподобно не повезет. В противном случае... надо было ожидать потерь среди боевого состава.

Ну что ж, потери так потери. Но до нее им не добраться. Они могут потерять больше одного человека, да, но ей никак не хотелось открывать этот мартиролог. Бля, пусть даже им всем суждено погибнуть, но она-то выживет, или, в крайнем случае, продержится дольше остальных. Свирепое воодушевление, которого Аппи в себе доселе никогда не замечала, поселилось в ней, раскрасило нервическим румянцем щеки, бурлило и горело в груди и по ту сторону глаз, когда ей на ум являлись подобные мысли. Да, она рождена для боя. Это ее стихия. Она почти слышала, как Ланьярес насмешливо хихикает на другом конце комм-линии. Ты-де насосалась слишком много крайка, рукоблуда, ускорителя, фокали, дырокола и втыка, девочка моя. Пускай себе острит. Дыхание разрушения, битвы, славы — может быть, даже смерти во славе — само по себе опьяняло, оно было как похоть, как лучший из наркотиков. Оно вызывало к жизни нечто, чему даже не было имени, что-то, давно погребенное под спудом культурных наслоений, заброшенное за ненадобностью, но так и не искорененное окончательно из панчеловеческого бионаследия.

Она облачилась в доспехокостюм, заковала себя в ощетинившийся спешно накрученными орудиями внешний панцирь Скоростного Модуля Флота Поддержки — четырехметровой толщины, с гелепенными прослойками, отделявший ее от вакуума. Если измерять с хищно заостренного передка, то длиной этот панцирь был двенадцать метров. У нее было дохера оружия: один основной боевой лазер, четыре вторичных, восемь третичных, шесть точечных оборонительных орудий с лазерной накачкой, умевших вести сверхбыстрый серийно-залповый огонь шрапнелью, а еще несколько нанопушек — их боезапас исчерпался на семь восьмых, так что в скором времени придется отступить на базу и пополнить его; был у нее и тормозивший полет, тяжелый, объемистый, но полезный контейнер ракет — полное лукошко сладких смертоносных приветиков. Этот контейнер опустел только наполовину: корабль полагал, что она слишком жадничает, расходуя ракеты. Она же рассматривала это как разумную меру предосторожности. В ее распоряжении имелся только один неисчерпаемый боевой ресурс: ее собственное желание сражаться и уничтожать, испепелять в прах и повергать в небытие.

Она с отвращением подвергала себя РКЛ. Настоящий воин не должен тратить время на эти телячьи нежности. Истинный воин обязан встретить смерть и небытие лицом к лицу и не устрашиться их, но сохранять совершенное спокойствие и хладнокровие, бросая свою жизнь на чаши весов судьбы затем лишь, чтобы с максимальной эффективностью израсходовать ее.

Ну и хер с ним. Великие воины древности в каком-то смысле тоже полагались на РКЛ. Они ведь верили, что, погибнув на поле боя, попадут прямиком на особенные воинские небеса, куда открыт доступ только самым славным и смелым. В этом был свой резон. Некоторых наверняка глодал червяк сомнения на сей счет, но они предпочитали вести себя так, словно тоже верят в посмертное воздаяние истинным храбрецам, етить их мать. Это всего лишь полезный прием, чтобы всегда оставаться в форме. (А может, глупость, доверчивость или нарциссизм — кто знает? Точная характеристика зависит от твоего собственного личностного склада, от того, как ты себя поведешь и проявишь в аналогичной критической ситуации.) Если бы им пообещали РКЛ, настоящее, технически гарантированное РКЛ, воспользовались бы они этим шансом? Готова ручаться, что они бы с радостью ухватились за такую возможность. Никогда нельзя забывать, что те люди убивали себе подобных, представителей своего же вида, а не разлагали тупую материю, которой повезло поумнеть до стадии, на которой она уже способна кого-то вывести из себя. Под таким углом аналогия с играми проступала еще рельефнее; дилетантскую инфекцию можно истреблять без каких бы то ни было угрызений совести, как и порождения симулятора для стрелялок.

И все же она не забывала сохраняться каждые четыре часа. Так же поступали и другие, когда им выпадало наконец перевести дух в безопасном месте. Прослушав последние новости, она записывала свежайшую версию своей слишком смертной души и отправляла ее на ресторианский хабитат у внутренней кромки Диска, всего в тысяче кликов над верхушками самых высоких облаков газового гиганта Ражир. Туда вскоре предстояло направиться и ей самой, чтобы немного отдохнуть и пополнить боезапас. Вне сомнения, ее дополнительные личностные слепки уже перенаправлены по лучу на ближайший корабль Рестории, где бы он сейчас ни находился, и, вероятно, переброшены дальше, в субстраты, подконтрольные различным Разумам по всей необъятной Галактике... или даже за ее пределами.

Сохранена, снаряжена для боя, рассержена вусмерть. Пора подыстощить боезапас.

Она навела фокус и поигралась с масштабом обзорной картинки, приближая целое облако валунов, вылетевших из фабрикатора на Уровне Семь, на среднем ярусе Диска. Фронт облака был меньше чем в минуте полета, большая часть его продолжала извергаться из недр невероятно древней космофабрики через круглые, проделанные на равном расстоянии друг от друга отверстия в темном корпусе фабрикатора. Ей подумалось, что это очень похоже на выброс семян из огромного стручка, и такую аналогию она сочла вполне удачной.

— Две целых восемь десятых минуты, — сказала она. Проверяя, в какой форме усиленная сенсорика, она просканировала пространство вокруг себя справа налево, потом начала позади и двинулась вперед, а затем, напоследок, во всех направлениях одновременно и независимо. (Она помнила, какие чувства испытала, когда ей впервые показали, как это делается. У нее помутилось в голове. Смотреть в двух противоположных направлениях вращения одновременно, а потом, того круче, во всех направлениях одновременно — задача не из легких для древней зрительной коры головного мозга панчеловека. Обработка результатов повергла лобную кору в замешательство, чтобы не сказать больше. Ей казалось, что она никогда не придет в себя, но в конце концов она очухалась. А теперь это стало рутинной процедурой.) — Есть еще ближе эти маленькие поганцы? Или дальше, но те, что опасней? Если и есть, я их не вижу.

— Согласен, — ответил корабль. Он уже начал накачку орудий, нацеливая их на зараженный фабрикатор и облако разумных валунов, вылетавшее оттуда.

— Сколько их?

— Двадцать шесть тысяч, и они прибывают; скорость пополнения облака составляет по меньшей мере четыреста единиц в секунду, судя по этим отверстиям. Эта скорость остается более или менее постоянной. Когда мы туда доберемся, их будет сто тысяч, и еще по меньшей мере столько же в проекте.

— Где шляются гребаные спецы из отрядов внутрифабрикаторной зачистки ГФКФ?

— Вряд ли они орудуют в этом фабрикаторе, — резонно заметил корабль. — Я пошлю его идент-код на Первичную Контактную Площадку, чтобы они пометили этот фаб как подлежащий стерилизации.

— Даже не думай. Мы сами с ними справимся.

Корабль, казалось, хмыкнул вокруг нее: это увеличилось ускорение. Она почувствовала, как ее тело отвечает на возросшую нагрузку. Большую часть перегрузок, которым подвергался корабль, удавалось смягчить так, что от них не оставалось и следа, но, если на некоторые аспекты гравиизоляции закрывали глаза, им удавалось перемещаться куда быстрее. Корабль ворвался в поле высвобожденных компонентов Диска, устремившись в самую середку тороидальной структуры, пронесся мимо темной громады фабрикатора. Она задумалась, сколько еще проявлений у этой дилетантской инфекции, как долго они еще смогут бороться с распространением Вспышки.

Был и другой выход. Выход есть всегда. И это решение позволяло сохранить жизни Лану и остальным; они просто могли выйти из драки и всецело поручить усмирение инфекции машинам. Кроме того, в котором она летела, у них имелось еще двадцать дроно- или самоуправляемых кораблей, и все они сейчас пытались прижечь Рой, по большей части тщетно. Если бы люди бросили операцию и отошли покурить, корабли бы продолжали сражаться до тех пор, пока оставался активен и боеспособен единственный выгруженный член команды каждого судна, он же и командир. Без биологических компонентов на борту кораблям было бы легче разгоняться и маневрировать на высоких скоростях. В пылу сечи они бы вряд ли существенно пострадали. Корабли отдавали должное преимуществам некоторых полезных аспектов человеческого мышления, как то: распознавание сложных образов, самоконцентрация на цели и реакция на болевые раздражители. Безусловно, человеческие компоненты кораблей выполняли некоторую полезную и важную работу наряду с искусственными интеллектами, но в глубине души любой сотрудник миссии понимал, что войну эту ведут машины против машин, а люди в нее влезли просто затем, чтобы потешить самолюбие. Участники-наблюдатели: они вмешались, потому что не вмешаться почиталось за позор и бесчестье. В долгосрочной, крупномасштабной перспективе это был просто небольшой показательный пример для всех, кто интересовался ответом на вопрос, а сводится ли Культура к одним машинам или за ними есть кто живой.

Аппи это не очень занимало. Полезная или бесполезная, препятствие или подмога, она проживала свою жизнь. Ей хотелось верить, что когда-нибудь, через много лет, у нее будут праправнуки, которых можно будет качать на колене и рассказывать им, как давным-давно прапрабабушка сражалась с мерзкими исчадиями механизированной адской кухни Цунгариальского Диска силами лишь одного — очень сложного, но легковооруженного — микрокорабля, выгруженная в неразрывное мозгоединство с бортовым искусственным интеллектом и более экзотическими видами оружия, призванными как следует разворошить это осиное гнездо. Но это будет другое время, для других чувств. И, несомненно, совсем другая жизнь.

А сейчас она была на войне, и у нее прямо перед носом роились вредители, которых надо было выжечь любой ценой.

Она время от времени размышляла, а чем вообще сможет помочь в этой драке «Палач», который, по слухам, уже на подлете. Ей почти хотелось, чтобы он так вообще и не появился.

Они пришли за ним; он ожидал их появления, и вот они наконец нашли его. Представительница Филхэйн, ее помощник Кемрахт и многие, многие другие (операция постепенно приобрела значительный размах) работали день и ночь, охраняя его от зевак и недоброжелателей. Они увезли его из здания Парламента сразу же после знаменитых слушаний, на которых он дал показания, и постоянно перевозили с места на место в течение следующих нескольких недель; он редко спал две ночи подряд под одной крышей.

Он останавливался в огромных аппартаментах на верхних этажах небоскребов, принадлежавших тем, кто сочувствовал их делу, ночевал в дешевых гостиницах на обочинах шумных сверхскоростных трасс, жил в плавучих домах на глади мелководных лагун у самого моря, а последние две ночи провел на старой даче в горном лесу, где представители высшего и высшего среднего классов сотни лет назад, когда еще не было изобретено кондиционирование воздуха, любили отдыхать жарким летом. На дачу вела единственная дорога — узкоколейка, по которой он и прибыл с двумя постоянными сопровождающими, а также немногочисленной сменной командой добровольных помощников и телохранителей, которая теперь повсюду странствовала вместе с ним.

Домик стоял на водоразделе у горного гребня, из него открывался вид на величественные кроны деревьев, простиравшихся до самого горизонта, вдоль которого вытянулось дрожащее дымчатое марево. Его заверили, что в ясный день отсюда видны равнины и даже самые высокие из небоскребов ближайшего мегаполиса, но проверить это утверждение он не смог, потому что погода стояла пасмурная, туманная, влажная, над горами неспешно проплывали нитевидные полосы облаков, временами цепляясь за вершины и как бы оборачиваясь вокруг них, словно тонкие, не очень прочные на разрыв шторы.

Они рассчитывали перебраться в другое жилище уже этим утром, однако ночью сошел оползень и перекрыл дорожное полотно.

Прин стал звездой, как бы ни стыдился этого. Ему было нелегко с этим примириться. Все хотели взять у него интервью, переубедить его, указать ему на ошибки и логические нестыковки в показаниях, поддержать, осудить, спасти, уничтожить, помочь, воспрепятствовать и помешать. В большинстве случаев они стремились добраться до него, чтобы выполнить все вышеперечисленное.

Прежде Прин был ученым, профессором права; он посвятил жизнь теории и практике юстиции. До определенного момента вся его профессиональная жизнь была посвящена теоретической юстиции, но потом он решил поверить свои знания практикой и постепенно втянулся в громкие дела, чреватые скандальными разбирательствами и демонстрациями протеста под окнами университетского кабинета, перешел к полулегальным публикациям на сетевых ресурсах и в конце концов дал согласие проникнуть в Ад, существование которого отрицали все. Кто-то напрямик и по неведению, кто-то же, напротив, прекрасно знал, что там творится, но делал вид, будто не в курсе, потому что в определенном смысле соглашался с самой концепцией Преисподних, с возмездием для тех, кто заслужил посмертную кару. Такие полагали, что Ад — это для других[112].

Ему было кое-что известно об ужасной реальности этого места: он читал немногочисленные официально опубликованные и незнакомо распространяемые отчеты. Он и одна из его младших сотрудниц отважились проникнуть в Преисподнюю сами, чтобы принести обществу информацию из первых хоботов, рассекретить нежелательную правду. Конечно, их с Чей никто бы не назвал естественными и первоочередными кандидатами на выполнение столь необычной, опасной и устрашающей миссии. Тем весомей должны были звучать их свидетельства, когда и если они вернутся. Они не были одержимыми искателями славы, не подвизались в бульварной прессе, чтобы создать себе сомнительную репутацию, никогда даже не пытались привлечь к себе такой напряженный общественный интерес, какой неизбежно должно было повлечь за собой успешное возвращение из странствий по Преисподней.

Постепенно, пока шли тренировки, призванные подготовить их к миссии прикрытия (сперва они предполагали ограничиться штудированием секретных источников о предмете исследований, но соратники по их маленькой подрывной ячейке настояли, чтобы в курс подготовки была включена серия упражнений по психологической «закалке», немногим — прежде всего по интенсивности переживаний — отличавшихся от того, что им предстояло пережить в случае провала), они стали любовниками. Это несколько осложняло всю затею, но они вынесли свои чувства на суд товарищей и внимательно обсудили их между собой. Решили, что в каком-то смысле любовь даже пойдет миссии на пользу: она поможет им работать в связке, когда они попадут в Преисподнюю, и сотрудничество их окажется более продуктивным и слаженным, чем если бы они были просто коллегами и друзьями.

Оглядываясь вспять на их патетические и пылкие речи, на искренние, жутко серьезные дискуссии и добросовестные приготовления, он не ощущал ничего, кроме смущения, горечи и нежности. Как вообще могли они надеяться, что несколько дней психологической закалки подготовят их к такому ужасу? Небольшие электрошоки, показное удушение, крики и оскорбления, которыми осыпали их волонтеры из числа армейских ветеранов? Ха! Да все это не стоило и минуты тех кошмаров, что обрушились на них в Аду с первого дня, с самого начала миссии.

Да, их закружило в ужасающем водовороте жестокости, ярости и ненависти, повлекло и обезоружило сразу по прибытии, но все же они оставались вместе почти до конца и, по крайней мере отчасти, выполнили порученное им задание. Он вырвался. Он сумел вернуться, пусть даже Чей потеряла рассудок, значит, миссия увенчалась успехом. Он сумел пробраться на самый верх и дать ясные, трезвые, разумные, непререкаемо убедительные показания — лучших они бы и ожидать от себя не могли в те далекие дни, когда впервые начали обсуждать планируемую миссию с программистами, хакерами, бывшими правительственными осведомителями, вообще всеми, кто входил в первоначальное ядро маленькой подпольной организации.

Но для этого ему пришлось разлучиться с Чей, бросить ее в Аду. Он сделал все, что смог, чтобы спасти ее, вытащить за собой, но он не мог поставить ее выше интересов миссии. И в самую последнюю секунду, когда они уже пролетали в отчаянном прыжке через слабо мерцавший портал, который вел назад в Реальность, он извернулся так, чтобы пройти в портал первым, спиной вперед, прижав ее к груди. Он в буквальном смысле слова поставил себя на первое место, выше ее.

У него сохранялась слабая надежда, что портал пропустит их обоих, но он понимал, как это маловероятно. И он не мог не задаваться вопросом (и он им задавался тогда, точно так же, как сейчас): если бы Чей не утратила разум, поступил бы он с ней иначе?

Он полагал — нет, он надеялся, что поступил бы. В этом случае у него не оставалось бы сомнений, что она даст такие же информативные и убедительные показания, как и он сам недавно. После этого он, скорее всего, поступил бы как порядочный павулианец, как мужчина, как рыцарь, и спас бы девушку — сохранил бы ее, потому что в той ситуации это слово бы имело буквальное значение. А сам претерпел муки и пытки, какие было бы угодно для него определить бездушным чинушам из Адской бюрократии. Но он поступил бы так только в том случае, если бы у него оставалась уверенность, что в базовой Реальности она придет в себя, снова обретя здравый ум, а не останется проливать слезы до конца дней своих беспомощной жертвой душекрушения.

В Аду она отрицала само существование базовой Реальности, потому что только так могла сохранить остатки распадающейся личности. Так разве мог быть он уверен, что, вернувшись в мир живых, она не примется — по механизму вытеснения — отрицать существование Преисподней? Это при условии, что она вообще бы вышла из того жалкого состояния, в которое была ввергнута под конец операции.

Ну, под конец его личной операции, если быть честным в словах. Для нее настоящие мытарства и ужас, наверное, только начинались.

Конечно, у него тоже были кошмары, и он пытался не думать о том, что с ней там происходит. Гееннисты павулианского общества, возглавляемые Представителем Эрруном и ему подобными, задались целью разрушить его репутацию, втоптать его имя в грязь, опорочить его, свести на нет потрясающий эффект его свидетельств, объявив эти показания ложью или гротескным преувеличением. Они не гнушались ничем, прибегали к услугам всех его недоброжелателей, отыскали даже школьную подружку, которую он, по ее мнению, слишком резко и оскорбительно отчитал за то, что она надралась в компании с ним в университетском баре, когда они еще учились на первом курсе. Ну и так далее: все эти смехотворные проступки — а ничем лучшим они не могли заручиться — тем не менее накапливались, отягчая его душу, даже в свете великой и неоспоримой победы, которую, как все в один голос соглашались, одержала партия Представительницы Филхэйн, когда он согласился дать показания перед Парламентом. За месяцы, истекшие с тех пор, Филхэйн стала его близкой подругой.

Впрочем, они редко сейчас виделись, чтобы не дать врагам возможности его выследить. Они говорили по телефону и обменивались простыми текстовыми сообщениями. Иногда — преимущественно по вечерам — он видел ее на экране, ее лицо выплывало в новостных подборках, газетных передачах, в документальных программах или на агрегаторах по интересам. Как правило, ее выступления были выдержаны в одном и том же ключе; она клеймила позором Ады и Гееннистов и отважно кидалась в драку за него самого. Она ему нравилась. Он мог бы, пожалуй, представить ее своей подругой или даже спутницей жизни, теперь эта идея вовсе не выглядела столь дико, потому что все изменилось. Но он продолжал думать о Чей, он ни на миг не забывал о ней.

Представлялось несомненным, что павулианская Преисподняя запущена и работает в субстрате далеко за пределами самой планеты Павуль. Ее искали годами, десятками лет, и никаких следов ее физического присутствия не было обнаружено ни на Павуле, ни в его ближайших окрестностях. Некоторое время как перспективные цели для поиска Ада рассматривались орбитальные колонии у внутренних планет системы, заселенные преимущественно анархистами, но потом это предположение было опровергнуто. Чей могла находиться в заточении в десятках, сотнях, даже тысячах световых лет от родного мира, погребенная в субстрате глубоко в недрах непостижимого, совершенно чуждого ей инопланетного общества.

По ночам он выходил во двор и смотрел на звезды, гадая, где она.

Вы чувствуете себя виновным? Вы ощущаете вину за то, что оставили ее там? Вас тяготит, что вы ее там бросили? Каково вам жить с сознанием того, что вы ее там оставили, вам крепко спится? Вы о ней вспоминаете? Вас, наверное, гложет стыд — но если бы вам довелось еще раз побывать там в аналогичной ситуации, вы поступили бы так же? А она бы вас там бросила?

Этот вопрос, в незначительных вариациях, ему задавали сотни раз, и он отвечал на него со всеми оставшимися у него терпением и сдержанностью.

Они пытались и до нее добраться. Они осаждали ее — ту Чей, которая очнулась в плавучем доме, у которой не было и не могло быть никаких воспоминаний о сошествии во Ад. Они хотели, чтобы она обратилась против него. Но она не позволила им использовать себя в этих целях. Она неизменно отвечала, что сперва была уязвлена, оскорблена, но потом, обдумав все, о чем ей поведали, смирилась и поняла, что решение Прина было верным, единственно возможным в той ситуации. Она действительно поверила ему и всецело поддерживала.

Масс-медиа (особенно вражеские, контролируемые Гееннистами) не получили от нее желаемых ответов и быстро оставили ее в покое.

Гееннисты — Эрруны их мира, те, кто заправлял всей системой Адов, взялись за него. Они пытались достать его публичными речами, намекая, что могут посодействовать в возвращении виртуального двойника Чей из Преисподней, если он откажется от первоначальных показаний и согласится впредь хранить молчание. Прин дал Представительнице Филхэйн и Кемрахту разрешение фильтровать для него такую информацию, чтобы не впасть в соблазн, но он не мог полностью от нее заслониться. Журналисты — как те, кому они соглашались дать интервью, так и одиночки, которые пробивались к нему по комм-линиям — часто спрашивали его, как он намерен отреагировать на эти недвусмысленные намеки. Он не находил ответа.

Через неделю ему предстояло выступить перед Галактическим Советом. И Гееннисты все-таки его выследили.

Проснувшись, он сразу понял: что-то не так. Это было трудноописуемое ощущение. Наиболее точной аналогией была бы, пожалуй, такая: он словно бы заснул на краю высокой скалы и, проснувшись в темноте, понял, что уступ обрывается прямо под его спиной, а с другой стороны сейчас, уже прямо сейчас, если протянуть руку, ничего нет. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Ему показалось, что он вот-вот упадет, и он рывком привел себя в чувство.

— Прин, сынок, с тобой все в порядке?

Этот участливый голос принадлежал Представителю Эрруну, старому Гееннисту, который пытался помешать ему выступить в Палате. Как же давно это было, два долгих месяца назад. Конечно, теперь ему казался вполне естественным такой выбор переговорщика с их стороны, но он уверил себя, что это простое стечение обстоятельств.

Прин поднял голову и огляделся. Он был в довольно большой, но тесно заставленной, хотя в целом и комфортабельной, комнате, которая выглядела так, словно ее спроектировал и обставил сам Представитель Эррун, по своему вкусу.

Так, значит, он на самом деле и не просыпался, а комнаты в действительности не существует; они отыскали лазейку в его снах.

Здесь они и станут его соблазнять. Он удивился, как им это удалось. Может, просто спросить?

— Как вы это сделали? — поинтересовался он.

Эррун покачал головой.

— Я не разбирался в технических деталях, сынок.

— Пожалуйста, прекратите называть меня «сынок».

Эррун вздохнул.

— Прин, я просто пришел с тобой побеседовать.

Прин встал и подошел к двери, дернул за ручку. Дверь не открылась. Он повернулся к окну, потом обошел их все по кругу. Вместо оконных стекол были зеркала.

Эррун наблюдал за ним.

Прин указал на стол.

— Глубокоуважаемый член Палаты представителей, — сказал он, — мне ничего не стоит схватить со стола вот эту старинную лампу и попытаться размозжить ей вашу башку. Я не знаю, получится ли, но попробовать могу. Как вы думаете, что из этого выйдет?

— Прин, — промолвил Эррун, — я думаю, что тебе лучше сесть и позволить мне поговорить с тобой.

Прин не ответил, но подошел к столу, снял с него тяжелую масляную лампу, поудобнее перехватил ее обоими хоботами, чтобы кованая подставка выдавалась вперед, и пошел на старого павулианца.

Тот встревоженно посмотрел на него.

В следующий миг Прин обнаружил, что сидит за столом, уставившись старику в лицо.

Он поглядел на столешницу. Лампа стояла на прежнем месте. Представителя Эрруна его выходка, казалось, вовсе не задела.

— Вот это и произойдет, Прин, — сказал Эррун.

— Говорите, зачем приперлись, — ответил Прин.

Старик поколебался, на его лице появилось выражение участливого беспокойства.

— Прин, — начал он, — я не могу знать в подробностях, через что ты прошел, но...

Прин предоставил старому пердуну выговориться. Они могли заточить его здесь, обезоружить, лишить возможности оказать какое бы то ни было сопротивление. Это был чужой сон, и Представитель Эррун в нем хозяйничал. Но не слышать велеречивых рассуждений старика он мог. В этом они ему бы никак не воспрепятствовали; техника была отточена многолетним сидением в лекционных амфитеатрах и впоследствии доведена до совершенства на собраниях факультетского ученого совета. Он вычленял и схватывал общую суть сказанного, не утруждая себя деталями. В студенческие годы он воображал, что может себе это позволить, потому что чертовски умен и знает наперед, чему его будут учить. Позже, на казавшихся нескончаемыми заседаниях комитета, он научился принимать как неизбежное зло методы информационного обмена и доведения до сведения, которые буйным цветом распускаются в любой иерархической забюрократизированной организации, где каждый блюдет свою должность и страшится за нее, избегает критики, ищет чинопочитания, стремится уйти от любой мыслимой ответственности за ошибки и недочеты, порожденные его несоответствием занимаемому посту. Эти ритуалы были предсказуемы от начала до конца, но совершенно неизбежны. Он научился говорить другим то, что от него ожидали услышать, вставляя уместные реплики как раз в нужных местах. Хитрость заключалась в том, чтобы оперативно отреагировать на малейшее изменение темпа речи и включиться в беседу прежде, чем кто-то заподозрит, что ты перестал слушать выступающего сразу же, как тот открыл рот. Представитель Эррун трепался на темы лжи во спасение, сконструированных миров и необходимости указывать пролетариям из люмпен-стада на их место. Он также осветил некоторые деликатные аспекты детского опыта, который и привел его к таким убеждениям. Стиль речи был похвально свободным, раскованным, что называется, близким к народу. Теперь Представитель приступил к заключительной части своего выступления, причем у Прина возникло чувство, что делает он это скорее по обязаловке, нежели с положенным вдохновением. Поэтому он мысленно оценил речь Представителя тройкой по пятибалльной шкале университетской успеваемости. Выступление было небесталанным, но скучным. Если бы оратор проявил чуть больше выдумки, он удостоил бы речь тройки с плюсом.

Иногда ему не хотелось вовремя подключаться к беседе, как будто бы он внимательно слушает оратора с самого начала. Иногда приходилось дать понять студенту, постдоку, коллеге или официальному оппоненту, что ты утомлен его речами.

Он безвольно глазел на Эрруна добрую минуту, прежде чем оставить вежливость и прервать старого сенатора:

— Э-э, я понял. Но, Представитель, мне казалось очевидным, что вы явились предложить мне сделку. Почему бы вам просто не озвучить ваши условия?

Эрруна покоробила его реплика, но он не без усилий совладал с раздражением.

— Она жива, Прин. Чей все еще там, и она жива. Она не пострадала. Она оказалась крепче, чем можно было подумать, так что ты все еще можешь ее спасти. Но их терпение на исходе. Это касается вас обоих, ее и тебя.

— Ага, — кивнул Прин. — Продолжайте.

— Ты хочешь увидеть это?

— Что?

— Увидеть, что с ней случилось с тех пор, как ты ее там оставил.

Прину показалось, что его ударили по голове чем-то тяжелым, но он постарался не выдать своих чувств.

— Я не уверен, что мне это по силам.

— Это... не так отвратительно, как ты думаешь. Первая, более длинная, часть... это вообще не Ад в строгом смысле слова.

— Не Ад? А что же тогда?

— Место, куда они ее отправили подлечиться, — ответил Эррун.

— Подлечиться? — Прина это не очень удивило. — Потому что она потеряла рассудок, и это не давало ей возможности воспринять муки и пытки во всей их полноте?

— Я полагаю, что да. Но после возвращения они не стали ее наказывать. Даже наоборот. Позволь, я покажу тебе.

— Я не хочу.

Но они его заставили.

Ему показалось, что он сидит привязанным к стулу перед круговым экраном, бессильный пошевелиться или даже моргнуть.

Он увидел, как ее отправили в место, называемое Убежищем, в каком-то средневековом месте и времени, где монахини копировали древние манускрипты, потому что книгопечатание и подвижные литеры тогда еще не были изобретены. Он слышал ее голос, видел, как ее стращали подземной темницей, когда она осмелилась усомниться в догматах религии и символе веры, видел, как она отступила и неохотно подчинилась, смотрел, как она переписывает манускрипты год за годом, одновременно продвигаясь по монастырской служебной лестнице, хотя иерархия там была для нее мелковата. Он наблюдал, как она ведет дневник все это время, и видел, как она стала настоятельницей обители. Он смотрел, как она поет в часовне и утешается ритуалами давно забытой веры, наблюдал, как она упрекает новенькую за маловерие теми же словами, какими увещевали ее саму много лет назад, и подумал, что начинает понимать, к чему они клонят. Но затем ему показали ее на смертном одре, и стало ясно, что она вовсе не изменилась, не допустила, чтобы напускное благочестие изуродовало ее душу. Он даже всплакнул, потому что почувствовал гордость за нее. В то же время он понимал, что никакой заслуги его в этом нет, и все, что он сейчас испытал, есть не более чем приступ мужской зависти к достижениям подруги, пускай даже окрашенной в сентиментальный оттенок. Но он гордился ею.

После этого ему продемонстрировали, как она стала ангелицей в Аду, Той, Кто Освобождает узников Преисподней от бесконечных мук, прекращает их терзания — но освобождает только одного в день, не больше, и с каждым таким спасением к ней переходит частичка боли пытаемых, так что всевозрастающие страдания она принимала по собственной доброй воле, став объектом почитания мучеников Преисподней, центральной фигурой культа смерти в Аду, чудотворицей-мессией новой веры. Она принесла в Преисподнюю толику надежды, как мала бы она ни оказалась, и те, кого она выбирала своими жертвами, в каком-то смысле вытягивали счастливый билет, главный приз в импровизированной роковой лотерее, спонсируемой жутким государством смерти. Один розыгрыш ежедневно. Остальные, наблюдая за освобождением счастливчиков, терзались еще горше. Прина это изрядно впечатлило. Какой изощренный, дьявольский способ избрали заправилы Ада, чтобы использовать ту, кто потеряла рассудок, в своих целях: предотвратить спасительное сумасшествие других узников, принудить их прочувствовать пытки с еще большей полнотой.

Экран, или что это было, померк, и он снова оказался перед Эрруном. Тот сидел и внимательно смотрел на него.

— Предположим, что это правда, — проговорил Прин, — надо сказать, подборка дает замечательно полное представление о складе ума и образе мысли вовлеченных в это дело лиц. И что? Каковы условия сделки?

Старый павулианец некоторое время смотрел на него, словно в затруднении, но потом овладел собой.

— Наша цена — не навлекать позор на все общество этими слушаниями, Прин, — заявил он. — Не думайте, что вы лучше знаете, каков должен быть порядок жизни, чем это определено многими поколениями предков. Не поддавайся желанию очернить и ославить их ради пустого позерства. Откажись от показаний. Не свидетельствуй. Вот все, о чем мы просим. И тогда ее отпустят.

— Отпустят? В каком смысле?

— Она сможет вернуться, Прин. В базовую Реальность.

— Но в базовой Реальности уже есть одна Чейелезе Хифорнсдоухтир, Представитель.

— Мне это известно, — кивнул Эррун. — И я отдаю себе отчет в том, что реинтегрировать две версии ее личности может оказаться невозможным. Но ничто не препятствует поселить ее в сколь угодно прекрасной Послежизни по ее выбору. Есть сотни Небес, пусть выбирает себе любые. Я думаю, что-нибудь да найдем. Но ведь существует и другая возможность... для нее вырастят новое тело, Прин, специально для Чей.

— Мне казалось, что нашими законами это возбраняется, — прокомментировал Прин с усмешкой.

— Так и есть, Прин, но законы можно отменить или улучшить, — теперь настал черед Эрруна усмехаться. — К счастью, для этого у нас есть единомышленники в Палате представителей. — Он снова посерьезнел. — Одним словом, я уверяю, что не возникнет абсолютно никаких препятствий для ревоплощения Чей, абсолютно никаких.

Прин кивнул. Он от всей души надеялся, что выглядит задумавшимся над предложениями Представителя.

— И, если ее воплотят в новом теле или вознесут на Небеса, — уточнил он, — личностный слепок, оставшийся в Аду, будет стерт, удален?

Внезапно он почувствовал себя виноватым. Теперь он, а не сенатор, знал, как на самом деле пойдет дальнейший разговор, но все же манил старого павулианца ложной надеждой. Это было жестоко. Но не слишком жестоко, разумеется; в контексте обсуждаемых проблем жестокостью этой, пожалуй, стоило бы пренебречь, не моргнув глазом.

— Да, — согласился Эррун. — В Преисподней не останется никаких следов ее личности.

— И все, что от меня требуется, это не выступать на Совете.

— Да, — старик был похож на доброго дядюшку, который увещевает неслуха-племянника. Он вздохнул и устало повел обоими хоботами. — Со временем тебе, возможно, придется взять назад некоторые из своих утверждений. Но об этом мы поговорим позже, когда такая необходимость возникнет.

— А если я не сделаю этого? — спросил Прин, стараясь, чтобы его голос звучал прагматично, рассудительно. — Если нет, тогда что?

Представитель Эррун грустно посмотрел на него и еще повздыхал.

— Сынок... Прин, ты умен, и у тебя есть принципы. Ты пользуешься очень хорошей репутацией в академической среде, и в твою пользу высказались многие уважаемые члены ученого сообщества. Очень многие. И они о тебе очень хорошего мнения. Но если ты будешь упорствовать или вилять... те же хоботы, что помогали тебе сделать карьеру, станут давить на тебя и опускать на то место, какое мы сочтем для тебя подходящим. — Он поднял оба хобота жестом молчаливой защиты от возражений, которые Прин, однако, не озвучил. — Не будет никакого заговора, в нем нет нужды. Такова наша природа. Мы помогаем тем, кто нам помогает. Если нам вредят, мы стараемся напакостить в ответ. Нет нужды строить теории заговора или выдумывать тайные общества зловещих интриганов.

Прин несколько мгновений глядел в сторону, на резной деревянный столик и узорчатый ковер, лениво гадая, насколько детализирована эта реальность сновидений. Если посмотреть на древесину столешницы под микроскопом, обнаружит ли она сложную глубинную структуру? Или начнет распадаться на пиксели?

— Представитель, — проговорил он, надеясь и подозревая, что голос его звучит устало, — позвольте мне быть честным. Я полагал, что мне надо будет подумать. Я не хотел вводить вас в заблуждение. Я намеревался сообщить, что дам вам ответ через несколько дней.

Эррун покачал головой.

— Я боюсь, что мне нужно... — начал он, но Прин поднял хобот и перебил его.

— Но в этом нет необходимости. Я решил ответить отказом. Я не буду заключать с вами сделку. Мой ответ: НЕТ, и я намерен выступить перед Советом.

— Прин, нет! — старик рывком подался вперед. — Не делай этого, ты только все испортишь! Если ты откажешься, я не смогу все переиграть еще раз, я не смогу удержать их. Они сделают с ней все, что захотят, и покуражатся вволю, уж поверь. Ты видел, что они делают с узниками вообще и с женщинами в частности. Ты же не посмеешь обречь ее на это! Ради Бога, Прин, подумай! Я уже спрашивал, имеет ли мне смысл рассчитывать на твое снисхождение, но...

— Заткнись, ты, глупый старый извращенец, — произнес Прин ровным тоном. — Нет никаких «их». Есть только вы. Ты один из них. Ты помогаешь им, ты контролируешь их. Не притворяйся, что ты не имеешь к ним отношения.

— Прин, я же не в Аду, я не управляю тем, что там происходит!

— Ты на той же стороне, Представитель. И ты определенно располагаешь определенным влиянием в Преисподней, иначе бы ты ко мне вообще не пришел и не предлагал бы сделки. — Прин махнул хоботом. — Но в любом случае нам не стоит друг друга дурачить. Ответ — нет. А теперь не был бы ты так любезен убраться ко всем чертям из моего сна? Мне надо поспать. Или это мне не позволено, и я проснусь с криком ужаса? А может, вы подвергнете меня какому-то наказанию в этом маленьком уютненьком виртуальном сновидении?

Эррун смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Ты хоть представляешь, как с ней поступят? — прохрипел он. — Каким же варваром, каким мерзавцем надо быть, чтобы после такого на голубом глазу уверять, что ты ее любишь?

Прин покачал головой.

— До вас так и не дошло, что вы сами из себя сделали чудовищ, а, Представитель? Вы же сами и творите эти безобразия, или, если мы примем как данность вашу наивную попытку оставаться чистенькими и не марать рук о нужники тех окружений, которые вы с такой готовностью обеспечиваете технической поддержкой, оставляете эту работенку другим (поправьте меня, если я вам польстил), и вы мне будете рассказывать, что это я — чудовище? Ваша позиция порочна, смехотворна и столь же неудовлетворительна с интеллектуальной точки зрения, сколь омерзительна по критериям морально-этическим.

— Ах ты хладнокровный мерзавец! — Представителя, кажется, проняло. Прин подумал, что, будь старик немного моложе и в лучшей форме, он бы, пожалуй, сорвался со своего стула и накинулся бы на него, в крайнем случае взялся бы ошалело трясти за плечи. — Как ты можешь оставить ее там? Как ты вообще осмеливаешься просто взять и бросить ее?

— Потому что, Представитель, если я спасу ее, то предам остальных, а вот если мне все же удастся обрубить вам хвосты и засунуть ваше щедрое предложение туда, куда его вам имеет право вставлять только любовник... тогда, быть может, я и смогу покончить со всей этой Преисподней мерзостью, избавить от скверны не только Чей, но и всех прочих мучеников.

— Ты тщеславный самонадеянный говнюк! Да кто ты, блядь, такой, чтобы решать, как мы должны управлять нашим обществом?

— Все, что мне осталось вам сказать...

— Нам нужны Преисподние! Мы падшие твари, склонные ко злу!

— Ничем, что требует бесконечных, беспредельных пыток ради пыток, нельзя...

— Вы шляетесь там по своим блядским университетам с головами в облаках и витийствуете, прекраснодушно полагая, что все так чистенько и чудненько, как у вас в студгородках и на факультетах, что все вокруг такие же цивилизованные, рассудительные, вежливые, благородные, интеллектуально развитые и готовые к сотрудничеству, такие же, как вы, и вы воображаете, что лучше всех знаете, что нам делать и как! Да вы себе даже вообразить не можете, что случится, если у нас больше не будет возможности стращать людей Адом! Мы их не удержим!

— Я выслушал вас, — ответил Прин спокойно. Благородные, цивилизованные, рассудительные? М-да, Эрруну явно никогда не доводилось высиживать целый день на ежегодной факультетской конференции по вопросам научной работы, учебной нагрузки, ставок, трудового стажа и конструктивной самокритики. — Конечно, вы несли полную чушь, но мне было интересно узнать, что вы придерживаетесь таких взглядов.

— Ты, напыщенная эгоистичная маленькая тупая пизда! — завизжал Представитель Эррун.

— А вы, почтенный Представитель, совершенно определенно страдаете от моральной миопии, потому что заботитесь только о тех, кто входит в ваш ближний круг. Вы бы спасли друга или любимое существо, о да, и остались бы очень довольны собой, и вам было бы совершенно наплевать, на какие неимоверные муки вы тем самым обрекаете бесчисленных товарищей вашего ближнего по несчастью.

— Ах ты самонадеянный маленький ебанатский... — ревел тем временем Эррун.

— Вы полагаете, что все остальные разделяют вашу точку зрения, и так трогательно негодуете, когда оказывается, что возможны и альтернативные трактовки.

— ... И я не сомневаюсь, что ты поймешь, как горько ошибался, когда увидишь, как они заебывают ее насмерть каждую ночь, а потом воскрешают и ебут снова, и так сто раз...

— Это вы варвар, Представитель, потому что вы один из тех, кто о себе такого высокого мнения, что воображает, что каждый, кто для него представляет хоть какую-то ценность, должен быть автоматически возвышен над быдлом, — закончил Прин и перевел дыхание. — Да вы только послушайте себя. Вы меня стращаете такой гнусью только за то, что я не выполнил ваших требований. Это мерзкий, порочный поступок. Как вы потом отваляетесь, Представитель, когда все закончится?

— Иди в жопу, самодовольный ученый говнюк с ледяной печенкой. Тебе не удастся завысить свою блядскую самооценку настолько, чтобы ты перестал просыпаться по ночам оттого, что тебе приснилось, как ее пытают. И так будет до конца твоих дней.

— Вы себя зря распаляете, Представитель, — заметил Прин. — Такому уважаемому государственному деятелю, как вы, да еще в столь почтенном возрасте, едва ли пристало выражаться подобным образом. Думается, на этом наш приятный разговор стоит закончить, правда?

— Он так просто не закончится, — с ненавистью и презрением проскрежетал старый павулианец.

Но он все же закончился, и Прин проснулся в поту, хотя крик ему все же удалось подавить, а это уже кое-что значило. В животе у него засел ледяной комок.

Он подумал немного, потом протянул хобот и резко позвонил в старинный колокольчик, зовя на помощь.

Они нашли в его комнате что-то вроде тонкополосного цереброиндукционного генератора. Он был прилеплен (и немного косо, как если бы это делалось в страшной спешке) к изголовью кровати. Заэкранированный кабель уходил от нейроиндуктора в стену, а оттуда — на крышу, к спутниковой антенне, замаскированной под черепичную плитку. Вот как им удалось пробраться в его сны. Днем раньше этих устройств там не было.

Кемрахт, помощник Представительницы Филхэйн, искоса поглядел на него, пока машина (полностью колесная, наземная) уносила их по дороге к следующему временному пристанищу. От фар машины сопровождения, следовавшей вплотную за ними по той же наземной трассе, по сиденьям пассажирского отделения метались причудливые тени.

— Ты по-прежнему намерен свидетельствовать перед ними, Прин?

Прин ограничился тем, что уронил:

— Я скажу то, что всегда намеревался высказать, Кем.

Он не мог быть уверен, что это не Кемрахта подкупили Гееннисты, да и заседания факультетского комитета научили его никому не доверять без веских на то оснований.

Кемрахт посмотрел на него долгим взглядом, затем осторожно наклонился к нему поближе и ласково потрепал по плечу одним хоботом.

Это было как утонуть с головой в метели разноцветного мокрого снега, как погрузиться в водоворот из десятков тысяч мельтешащих, лихорадочно мигающих точек и пятен света, которые неслись на нее со всех сторон на фоне абсолютной, всепоглощающей тьмы. Аппи Унстриль непрерывно секретировала все, что стоило сейчас вырабатывать ее миндалинам, искусственно поддерживая себя в экстремальном, запредельном состоянии непрерывной устойчивой концентрации, для которого и предназначались эти препараты. Она полностью срослась со своей машиной. Стала ее неотъемлемой частью, научилась ощущать сенсорные купола, источники энергии и орудия как совершенное продолжение собственного тела, перешла на следующий уровень интеграции биологического сознания в общую с искусственным интеллектом маленького корабля систему. Ей казалось, будто искусственный разум Испепелителя стал дополнительным слоем нервной ткани, наросшим поверх ее собственного мозга; что он тесно переплелся с ним, проник (и продолжал проникать, пока она формулировала для себя эту мысль) по всем отросткам ее нейросетевого кружева и добавочной сети аттенюирующих волоконец, которые предоставил корабельный модуль тонкой настройки пилотского интерфейса. В такие минуты она чувствовала себя истинными душой и сердцем корабля, животным ядром его естества, наряду с остальными элементами этой системы — ее накачанным наркотиками телом, усиливающими тканеимплантами, ответственными за боевые качества и неутомимую изобретательность в разрушении, и все это нанизывалось концентрическими слоями на ее первоначальную личность; каждый кольцевой слой что-то добавлял, умножал, усиливал, интенсифицировал.

Она летела в буре разноцветных мотыльков, кружившихся во всех направлениях. Цветные искорки на черном фоне — каждая представляла валун размером с грузовик, сгусток материи, контролируемый не такой уж безмозглой дилетантской инфекцией; были там сырые, почти бесполезные в серьезном бою, баллистические копья с ракетными движками, кассетные бомбы, маневрировавшие несколько искуснее, микрокорабли с химическими лазерами и, наконец, закованные в зеркальную, устойчивую к абляции броню, но в остальном безоружные Воспроизводящие Машины, высокотехнологичные заводы в миниатюре, которым следовало уделить особое внимание — они-то и представляли для нее главную ценность. Если их не сжечь в пепел, в мертвый бесполезный мусор, они ускользнут и продолжат разносить дилетантскую инфекцию в другие места.

В первые дни Вспышки Воспроизводящие Машины, или заводчики, как они их между собой прозвали для краткости, составляли девятнадцать из каждых двадцати механизмов новорожденного Гегемон-Роя. Корабельные сенсоры немедленно засекли их и оценили количественно, представив в тактическом пространстве в виде облака маленьких синих точек, посверкивавших то тут, то там в небесах вокруг газового гиганта Ражира. Казалось, что исполинская планета, мучаясь тяжкими родами, выталкивает из своих недр миллионы крошечных водных лун. Стремительно густевшие облака дилетантского Роя были кое-где скупо утыканы точками иных цветов, означавшими машины других разновидностей.

О первых днях, когда эти синие точки впервые разукрасили собою монохромные поля легкоотслеживаемых естественных целей, сотрудники миссии теперь вспоминали со счастливыми улыбками, как о днях доброй охоты. Но мащины — дилетантская инфекция — обладали способностью к обучению. И они учились на ошибках, притом быстро. В первоначальном компонентном соотношении Рой был обречен; прощальные сигналы уходили обратно к породившим машины зараженным фабрикаторам, сообщая им, что в ближнем космосе ничто не выжило. Тогда инфекция сменила приоритеты. За пять или шесть дней облака синих точек существенно поредели, уступив место грандиозным, величественно перекатывавшимся на черном фоне приливным волнам зеленого, оранжевого, красного и желтого цветов. Все это были роящиеся механизмы других разновидностей, с преимущественно наступательными задачами.

Аппи смотрела в облако, окружавшее корабль, и видела, что это хронологически последнее порождение Вспышки состоит преимущественно из красных точек, а значит, механизмы облака вооружены главным образом лазерами. Красный туман, подумала она рассеянно, когда они с добрым кораблем Испепелитель врезались в самую гущу тучи и продолжили снижение к планете. Словно брызги крови. Для воина это добрый знак, удачное предзнаменование. Ну что ж, идем на них!

Они с кораблем совместно зарегистрировали почти девяносто тысяч точек и распределили их по релевантности, избрав синие точки, которых была примерно одна сотая от общей массы, первоочередными целями атаки. Это значительно упрощало селекцию целей, потому что даже в нынешнем своем состоянии, с мозгом, пропитанным наркотиками до скальпа, сведенным, можно сказать, к одному лишь кружеву боевой нейросети, ускоренному до запредельной для человека, сопоставимой с быстродействием искусственного интеллекта, скорости реакции, ей было тяжело оценить общее число и типологию многодесятитысячных целей за один краткий взгляд.

Всего лишь девяносто тысяч. Странно. Они ожидали большей численности. Обычно оценка не составляла труда. Где же вкралась неточность? Ей следовало бы порадоваться, что задача уничтожения нечисти упростилась, по крайней мере в количественном отношении, сразу на десять тысяч единиц. Но она встревожилась, поняв внезапно: что-то не так. Что-то не в порядке. Может, просто глупый суеверный страх?

Немногочисленные синие точки, распыленные глубоко в недрах густо-красного облака, по наивности еще не воспринимали Испепелитель как угрозу, потому что он никак не проявлял враждебных намерений. Пока что ни одна синяя точка не проявилась на поверхности облака, не приступила к продвижению за его границы. Все они окопались глубоко внутри. Корабль показал ей оптимальный вычисленный курс атаки — он тоже, естественно, вел глубоко в сердцевину красной тучи.

Давай повернем рядом с теми двумя и выпалим по ним боеголовками, запрограммированными на замедленный подрыв, передала Аппи кораблю. У нее словно бы отросло несколько фантомных конечностей, способных изменять курс машины.

Хорошо, ответил корабль. Они вильнули, подходя к двум синим целям, выполнили несколько ложных маневров, чтобы запутать роящиеся механизмы. Такая тактика по-прежнему представлялась девушке странноватой.

Конечно, в этом был свой резон — вгрызться в самую середку облака и начать прижигание Роя оттуда. Но пусть даже из симуляций следовало, что такой подход всего целесообразней с точки зрения разрушительного эффекта, ее всю сводило от желания открыть огонь тут же, прямо сейчас, никого не слушая. По сути, ее это желание обуревало еще с той минуты, как они вошли в первый, считая от условной поверхности, слой облака.

Но другой частью своего естества она жаждала сбить фабрикаторы с небес; какой смысл прижигать поверхностное изъязвление, когда можно атаковать источник заразы? Но это, конечно, было невозможно; они взяли на себя обязанность защищать Диск, фабрикаторы, из которых он состоял. Древний памятник, э? Руками не трогать.

Решение было бы простым и эффективным, но, к сожалению, нецивилизованным. Бескультурным.

И она согласилась с этим мнением — разумеется, согласилась, а как же иначе? Она поступила на службу в секцию Рестория не потому, что ей так уж нравилось прижигать дилетантские Рои, а в первую очередь оттого, что ей всегда была интересна древняя техника, особенно такая, которую нет-нет, да и охватывало это заразительное детское стремление превратить всю остальную Вселенную в набор маленьких копий себя самой. Но после девятидневного практически непрерывного, изматывающего сражения с противником, которого лишь весьма условно можно было причислять к живой материи, в автоматическом режиме выцеливая и прижигая каждую синюю точку, какой случалось запорхнуть в расширенное сенсорами корабля тактическое пространство, она стала мыслить, как корабельное орудие. Для пушки нет проблем, кроме отсутствия явных целей. Когда пушка бездельничает, ей всегда не по себе. Фабрикаторы и есть источник заразы, изначальный повод к заварушке, ergo[113]... Но нет. Пусть даже какая-то нечисть и останется невыжженной, сохранность фабрикаторов и Диска превыше всего.

Она ощутила, как вылетают боеголовки, запрограммированные на активацию; корабль начал обновлять карту тактического пространства. Когда боеголовки нацелят себя на синие машины-заводчики, им будут посланы дальнейшие указания.

Там охеренно много этих красношапок с лазерами, сообщила Аппи кораблю. Я предлагаю быстро подорвать все мины, а потом на полной скорости вырваться из облака и сразу прыгнуть для перезарядки, как ты на это?

Согласен. Я распределяю цели между боеголовками. Осталась половина.

Ладно. Есть?

Есть.

Превосходный охват целей.

Спасибо.

Так, мы совсем близко...

Мы в центральном слое толщиной одну десятую...

Мы им сейчас вжарим, закрутим и ка-а-ак всех прижжем с самой изнанки...

Сейчас-сейчас...

Давай-давай-давай!

Так, хватит. Достаточно близко. По местам.

Хупа-дупа!

Аппи показалось, будто она стала цифровым счетчиком в момент переполнения разрядов. Это было так, словно каждый ее палец, на руках и ногах, оплели маленькие волоконца и нитки, привязанные к спусковым крючкам орудий, и каждой нитью можно было управлять независимо, прикладывая точно рассчитанное усилие. У нее глаза разбежались от изобилия целей — да это просто праздник какой-то, сущая роскошь! И рванула нити на себя, разрядив все орудия, опустошив боезапас, разом подсветив в поле зрения все первоочередные цели.

Она словно попала внутрь батисферы из алмазного стекла и медленно опускалась в океанские глубины неведомой планеты, где каждый организм источал свет собственного оттенка. Со всех сторон, так что у нее в глазах заискрилось, неслись листочки, цветки, розетки, маленькие копья, мутноватые разметанные полотнища и шатровые конусы света. Она вращалась, следуя движениям корабля, приступившего к селекции следующего массива целей. Ее дергало, швыряло и вертело во всех направлениях, но колебательные и вращательные движения эти ее не очень беспокоили. А ведь если бы не изматывающие тренировки, она бы сейчас не то что ориентацию в пространстве потеряла; ее бы уже давно выворачивало наизнанку.

Лазеры и коллиматоры привязались к сетке селекции целей, построенной по данным с первичных сенсоров корабля. Она спросила:

А что это за серые капельки?

Роящиеся механизмы неясного типа, ответил корабль.

Блин, передала она, обстреляв небеса очередной серией залпов и подсветив их сотней ярких царапин. Неясного типа? Не было раньше никаких засранцев неясного типа. Что это еще за херня?

Она видела, как боеголовки подрывали свои цели одну за другой. Две взорвались прямо по курсу, который прокладывал корабль к центру тучи, другие — в стороне, а несколько лишь начинали разгораться. Тем временем Рой пробуждался от оцепенения, свыкаясь с неприятной мыслью, что эта стремительная, выписывающая дикие коленца в самом центре облака штуковина настроена совсем не по-дружески. Некоторые лазерники Роя, каждый размером с вагон грузового поезда, уже нацеливали на корабль устьица своих орудий. Один из таких лазерников, случайно взяв корабль на прицел в нужной фазе цикла зарядки, выстрелил почти немедленно, и маленькое суденышко тряхнуло. Но луч в основном соскользнул, отразился, был отброшен зеркальным полем корабля.

Пропорциональное соотношение? В перекрестья сетки вплыл следующий массив целей.

Около одного процента, и в этой...

Она/оно/они дали залп, сея опустошение во мраке. батарейной очереди я по ним специально выпалил, продолжил корабль. Подождем данных анализа обломков.

Они подошли к фабрикатору достаточно близко, чтобы приходилось учитывать его присутствие в тактическом секторе при перенацеливании. Так близко к непосредственным целям атаки, которые к тому же двигались на сравнительно низких скоростях, вероятность промаха и ошибочного попадания в фабрикатор практически равнялась нулю. Следовало учитывать, однако, что основной лазер мог прожечь какой-нибудь из механизмов Роя насквозь и случайно поразить фабрикатор. Кроме этого, в последних поколениях Рой иногда порождал машины с полуинтеллектуализированным противолазерным покрытием, способные отразить или частично отклонить по крайней мере часть пучков со вторичных и третичных лазерных орудий корабля. Ну и, чтобы два раза не вставать, ей — кораблю — приходилось думать и о векторах движения оставшихся после взрыва главной цели тел, об угловых профилях разлета шрапнели и обломков. Аппи тихо радовалась, что эту уборку домашнего мусора корабль полностью взял на себя, позволив ей сосредоточиться на любимой работе — прижигании вредителей. Они снова вильнули и выполнили повторную селекцию целей. В них попали еще несколько пучков от лазерников Роя. Все эти попадания были высокоадаптивной тяжелой броне зеркального поля нипочем.

Ну что?.. передала она. Цветки взрывов последних целей уже распустились, так что у корабля было время проанализировать спектр и энергосигнатуры релевантных обломков.

Они как новенькие, сообщил корабль. Все там. Я даю залп из всех орудий по ближайшему серому/неопознанному объекту. Посмотрим, что выйдет, если вмазать по ним со всей дури.

Корабль еще не закончил передавать это сообщение, а двадцать целей, по которым они метили, внезапно пропали из виду. Их просто не стало.

Сука.

Мощь корабельных лазеров, а равно относительная уязвимость вредителей Роя, была такова, что раньше, наметив себе какую-нибудь жертву, им обычно приходилось коллимировать пучок во избежание лишнего ущерба, дробя его на двадцать четыре независимых луча. Теперь же корабль намеревался собрать всю энергию залпа и ударить по одной цели одним лучом. Это было что-то новенькое. Неслыханная избыточная мощность.

Нанопушки истощены, сказал корабль. Он лишь подтвердил то, что она и так уже видела на своих экранах. Она выстрелила по объектам из нового, сокращенного списка целей. Главная была очевидна. На эту цель словно низверглась молния, распыляя суетившихся вокруг вредителей помельче; изображавшие их точки застыли, будто на моментальной фотографии, которую корабль, разумеется, видел подробнее и лучше, чем сама Аппи. Но даже без его помощи она различала многочисленные точечные световые следы, которые тянулись, как поднятые ударом камня по воде сверкающие брызги, от основной цели. Это его проймет, пообещал корабль. Все опять завертелось. Судно продолжало накручивать спиральные витки, в сердцевине дилетантского Роя постепенно расширялось пространство, расчищенное от мусора. Зеркальное поле звенело, щелкало и потрескивало, это означало, что по ним непрерывно палят. Аппи посылала снаряды, мины и боеголовки в недра тучи, и в указанных ею местах распускались пышным цветом диковинные цветы разрушения.

Вмазать по двум серым с половинной мощностью? предложила она.

Выполняю, передал корабль. Сетка снова дрогнула, переконфигурировалась. Она разрядила орудия, пальцы напряглись, посылая незримые лучи смерти, как благословение. Затем она сосредоточилась на двух главных целях этого залпа; прочие не стоили внимания, их уже поглощало стремительно разбухавшее во все стороны облако мусора и обломков. Каждая цель сверкнула чистым ослепительным светом, но затем поблекла. В другие сектора тактической сферы разлетались новые боеголовки, мины, ракеты и снаряды, боезапас продолжал таять.

Нет? спросила она.

Нет! досадливо отозвался корабль.

Новый головокружительный кувырок в небесах, и вот уже газовый гигант Ражир влетает в поле зрения, его полосатая физиономия, покрытая сыпью целеуказателей, заполнила весь экран. Основной лазер корабля снова выцеливал индивидуальные серые объекты для удара с полной мощностью пучка.

Ублюдки. Что там показал анализ?

Эти серые крупнее среднего по Рою, у них противоабляционное отражающее покрытие. Быстрые, верткие. Сложные. Обломков очень много. Я попробую уменьшить число выбранных целей.

Вот, подумалось ей. Я же знала: что-то не в порядке. Не могло все быть так просто. Девяносто тысяч, меньше, чем они ожидали. Проклятая Вспышка снова изменила режим воспроизводства. Теперь она усложняет продуцируемые объекты. Надеется выжить, взяв умением, а не числом.

Собраны сигнатуры мощности, продолжил корабль. Аппи дала новый залп. Встречный лазерный огонь напоминал грохот градин по стеклянной крыше теплицы. Еще один беспокойный кувырок, фокусировка на новом массиве целей, привязка к тактической сетке. Теперь, пока готовился очередной залп, Аппи выискивала серые шарики — где они там прячутся в красной метели? Небольшие участки сенсорного поля стали попеременно включаться и выключаться: встречный заградительный лазерный огонь вынудил корабль усилить зеркальное поле, перекрыть часть датчиков, по тактическому пространству беспорядочно замелькали, задевая глаз пиксельными краями, крошечные шестиугольники, она едва успевала заметить их, как они уже пропадали и возникали в новых местах.

Она отшвырнула прочь накопленную для нового залпа энергию, будто стряхивая капли света с пальцев.

Основной лазер теперь выцеливал только один объект за каждый залп, и это позволяло коллимировать дополнительные пучки на массиве целей среднего и низшего порядка важности, который был вверен вторичным орудиям, и подтянуть общий энергоэквивалент их залпа. Несколькими подбитыми целями больше — только подбитыми, но не уничтоженными. Впрочем, так тоже неплохо.

Этот уходит, сказал корабль, высветив один из парочки серых объектов, по которым они без толку дали уже два залпа. И за ним второй.

Ты только глянь, передала Аппи. Они заебись какие быстрые!

В поле зрения проскользнула еще одна стайка целей, которой им было недосуг заняться. Она не отреагировала. Она смотрела на пару серых капель. Через несколько секунд они вылетят за пределы экрана. Мы можем послать им вдогонку что-нибудь?

Первого уже не догоним. А вот второго, пожалуй, еще можем.

Прикажи всем ракетам сконцентрироваться на этой серой дряни, предложила она. Конечно, ей бы хотелось запустить вслед серым козлам куда больше ракет. Но вот незадача: запас снарядов был почти исчерпан.

Вот дерьмо! Мы их разгоняем, огорченно заметил корабль.

Корабль, я и не знала, что ты умеешь ругаться.

А я понятия не имел, что машинки Роя научились использовать энергию наших выстрелов для разгона, да еще до такой скорости, ответил корабль, соединив необычно длинным вектором точку, в которой был один из серых объектов, когда они по нему выстрелили, со второй, где он находился сейчас, продолжая ускоряться.

Мы должны их догнать, передала она.

Это тебе так кажется.

То, что мы обнаружили, придает им первостепенную важность.

Еще одна стайка целей, быстро упорхнувшая, и новый рой, внезапно влетевший в поле зрения. Началась расфазировка орудий, накапливались отставания между моментами перезарядки лазеров, дополнительное коллимирование на целях вторичных орудий тоже вносило небольшую задержку.

Может, этого-то оно от нас и хочет, возразил корабль.

Звук ответного огня стал похож на тяжелый ливень. Везде в тактическом пространстве мелькали и носились запикселенные темные маячки, будто непомерно подробные субтитры на незнакомом языке.

Я не думаю, что оно настолько хитро.

Ты хочешь его догнать?

Да. Только этого. Она отметила первый из пары серых объектов, отделившейся от облака целей. Дала полузалп. В тот же миг от красного облака, окружавшего их, оторвалась еще одна лента свежих целей.

Хорошо, попробуем.

Картинка снова запрыгала, завертелась, новый набор целей сверкнул в уже и без того щедро засеянном ими тактическом пространстве. Она попыталась было перенацелить орудия, но корабль уже уходил, уплывал прочь. Медленный дрейф к центру Роя сменялся молниеносным падением и головокружительными поворотами, те мало-помалу сложились в нацеленный вслед серому объекту вектор. Она выполняла микрозалп за микрозалпом, но красная метель становилась все гуще, эхо-сигналы слились в непрерывную какофонию, она почти не снимала пальцев со спуска, меняя только темп огня. Красный снег ослепительно засиял, превратился в вишнево-красное пламя, и ей подумалось, что на пути к поверхности роевой тучи они оставляют за собой туннель искрошенного, испепеленного, тускнеющего в пустоте мусора и обломков, а отмеченные красными символами лазерники Роя непрерывно кружатся вокруг них, увиваются, выцеливают, осыпают заградительными залпами; отраженным светом этих-то пучков и сиял похожий на раскаленное копье корабль. Так много красных, так много...

Он резко увеличивает скорость, передал корабль.

Вот дерьмо, подумала она и послала ответ: Мы накачиваем его энергией наших залпов.

Да.

Мы разгоняем его лазерами.

Да. Ой...

Ты понял? Они не только по нам бьют.

Они тут...

Они тут, чтобы разгонять серых.

Это отступление.

Да пофиг, они могут отступать сколько хотят. Эти серые мудаки — корабли, микрокорабли.

Вспышка утихла, уведомил ее корабль. Последняя машина Роя вылетела из зараженного фабрикатора.

Аппи и корабль теперь все время работали в параллельном режиме, выделяя среди красного тумана щедрые пригоршни перспективных целей и затем перекладывая всю работу по их уничтожению на подчиненные искусственные интеллекты субъединиц. По существу, орудия теперь сами выбирали, когда и в кого стрелять.

Сотни лазерников Роя непрерывно ведут огонь по серым, за которыми гонимся мы, сообщил корабль. Я отслеживаю обратное рассеяние. Другие лазерники собираются вокруг серых. Вскоре они тоже смогут их подпитывать.

Возможно, нам имеет смысл запросить подмоги, передала она. Тут простыми тумаками не обойдешься, понадобится избиение с нанесением увечий. Того, что у нас есть сейчас, недостаточно, это оружие слишком слабо, да и точечного действия.

Серьезный эффектор?

Во, работенка как раз для нашего «Палача».

Думаю, что так и следует поступить. Ладно. Еще раз, во всем диапазоне.

Аппи выжала из орудий все, на что они сейчас были способны, и таки размазала улетающий серый кораблик по темным небесам. Неизвестный взорвался, испустив пульсирующую вспышку света, его обломки продолжали раскаляться в импульсах лазерников помогавшего ему перед тем Роя. Что до этих, то они лишь увеличили интенсивность обстрела: теперь им не надо было отвлекаться на подпитку серого микрокораблика, и, коль скоро тот был уничтожен, Рой переключился на Аппи с ее Испепелителем. Корабль описал петлю, сбросил скорость, плавно повернул, уходя от облака обломков, которое только что сам и создал.

Сколько там еще серых? спросила Аппи.

Тридцать восемь.

Да нам ни за что их всех не перебить.

Мы можем попытаться уничтожить столько, сколько удастся.

А летит ли кто-то из них к планете?

Этот сценарий преследовал ресториан в ночных кошмарах: Рой, как следует одичав, направляется к газовому гиганту с намерением разобрать его на составляющие атомы. До сих пор, однако, ни один Рой не проявлял такого стремления.

Нет. Большинство будто прилипли к плоскости системы. Несколько повисли чуть выше или чуть ниже.

А кто ближе всех?

Этот, корабль подсветил один из серых микрокораблей. Тот направлялся к другому фабрикатору, задняя часть корпуса миниатюрного суденышка сияла в лазерных пучках механизмов Роя, накачивавших его энергией.

Извести Лана и остальных, приказала она. Попроси Базу связаться с «Палачом», чтобы тот сразу приготовил эффектор. Единственный способ справиться с этим выводком — натравить их друг на друга. Только так.

Согласен. Выполнено.

Оставив ракеты и мины разбираться с синими заводчиками, они отправились за микрокораблем. Этот оказался не робкого десятка и тут же перенацелил на них с помощью хвостового отражателя некоторые пучки из питавших его лазерников Роя. Зеркальное поле Испепелителя на миг погасило все сенсоры, нейтрализуя залп.

Это уже не смешно, передала она.

Залп во всем диапазоне, ответил корабль.

Светлой тебе задницы, пожелала Аппи серому, выпалив по нему всей мощью основного лазера. С излучением такой частоты и интенсивности зеркальное поле маленького серого кораблика справиться не смогло. Порождение Роя ярко вспыхнуло и взорвалось, все еще на солидном расстоянии от них. Испепелитель лег на новый курс, выискивая следующую цель.

Они загнали еще десятерых, на каждого следующего уходило все больше времени, поскольку серые корабли удалялись от изначального Очага Вспышки. Убивая время, они основательно потрепали красную роетучу лазерников (та все еще медленно расширялась), ныряя туда на полном ходу, отгрызая от облака солидные клочья и снова вырываясь в окружающее пространство. Так опытная хищная рыба могла бы раз за разом срывать с удочки приманку.

Погоня за следующим серым корабликом увела их за пределы сектора, первоначально пораженного Вспышкой. Не упуская из виду подсвеченный пучками собратьев-лазерников хвостовик микрокорабля, они проносились мимо неповрежденных, по первому впечатлению, пребывающих в режиме сна фабрикаторов.

Этот ускоряется даже быстрее, чем теоретически позволяет ему расстояние от облака накачки, сообщил корабль. На него уйдет еще какое-то время. Это может означать, что они научились перенастраивать соотношение коэффициентов поглощения и отражения хвоста.

Мы в опасности?

Да вроде бы нет, не должны. Зеркальное поле не перегружено.

Голос корабля у нее внутри казался безмятежным.

Полная мощность во всем диапазоне.

Она выстрелила. Взрыв, последовавший затем, выглядел как-то подозрительно, слишком скромно, что ли.

Он не уничтожен, передал корабль, только поврежден.

Вау. Это с нами впервые.

Он продолжает ускоряться, но уже медленней. Семьдесят процентов. Курс тоже сменил. Направляется прямо вон к тому фабрикатору. Ожидается столкновение.

Корабль подсветил целеуказателем медленно кружащуюся на орбите менее чем в тысяче километров от них темную громаду.

Столкновение? повторила Аппи. Блядь, только этого еще нам не хватало, подумала она. Корабль Роя на полной скорости врезается в фабрикатор.

Готовность, передал корабль. Вжарь ему снова.

Она повиновалась. Особого результата это не принесло. Кораблик стал тверже, меньше, его коэффициент отражения вырос.

Ускорение сорок пять процентов от первоначального, сообщил корабль. Он летит прямо на фабрикатор.

Давай, блядь, козел сраный, сдохни!

Они продирались сквозь тучи мусора, оставшиеся после того, как их полный залп впервые принес лишь частичный успех.

Корабль поспешно сканировал еще не остывшее облако обломков, от мимолетных столкновений с ними силовой щит начал вибрировать.

Интересный спектропрофиль вещества обломков, сказал корабль. Он определенно учится прямо на лету.

Тот же курс?

Да, он порыскал чуток после нашего удара и снова на него лег.

Когда столкновение?

Три секунды.

Они успели еще дважды выпалить по кораблю Роя. Когда серый столкнулся с фабрикатором, он уже перестал ускоряться и, строго говоря, не мог больше называться кораблем, а превратился в плотное облако мусора, которое двигалось, впрочем, примерно в том же направлении. Но остаточная скорость обломков оказалась достаточно велика, чтобы в момент столкновения с трехкилометровой грузной глыбой фабрикатора они исторгли ослепительную вспышку.

Блядь, блядь, блядь сука блядь, только и сказала Аппи, беспомощно глядя на распухающую тучу мусора.

Я с тобой полностью согласен, передал корабль.

Они пролетели в оставленную серым дыру, уже разворачиваясь, сбрасывая скорость и готовясь вернуться на курс, от которого так существенно отклонились. Все это происходило одновременно.

Неожиданный спектропрофиль обломков от столкновения, удивленно сказал корабль.

Ох ты ж блядь, неужели эта херовина сломалась?

Обломки корабля врезались в фабрикатор на скорости более тридцати кликов в секунду. К счастью, удар пришелся скорее по касательной, чем в лоб, но его хватило, чтобы проделать в корпусе солидную дыру. Туша космофабрики завертелась и затряслась, колоссальная промплощадка по спирали сошла с орбиты и начала снижение к верхним слоям атмосферы Ражира. Без постороннего вмешательства она в конце концов врежется в атмосферу и сгорит там.

Теоретически Диск мог существовать вечно, а на практике случайные кометы и даже проходившие на сравнительно близком расстоянии звезды могли нарушить его устойчивость. Фабрикаторы были снабжены системами автоматической коррекции орбиты, и обязанностью каждой цивилизации, в той или иной мере ответственной за Диск, было поддерживать эти системы в работоспособном состоянии. Но разработчики заложили в них способность компенсировать лишь слабое отклонение от нужной орбиты, и даже если при столкновении устройства эти уцелели, кумулятивная нагрузка от ворвавшихся в фабрикатор и ударивших по нему остатков Роя на много порядков превосходила пределы устойчивости космофабрики, обеспечиваемые автоматикой.

Такое впечатление, продолжал корабль, и в голосе его прозвучало неожиданное сомнение, как если бы он ожидал поступления новой, контрольной порции данных со своих сенсоров, sf что поверхность вся источена изнутри. Внешняя оболочка должна быть твердой, чтобы защитить сам фабрикатор и, когда он активен, поставлять для его работы исходное сырье, а вместо этого похоже, что обломки проткнули ее насквозь и частично провалились внутрь, частично же столкнулись с элементами внутренней структуры, но элементов этих там очень мало.

Они замедлились почти до полной остановки, продолжая сближаться с пострадавшим фабрикатором, но все медленнее, по мере того как двигатели, работавшие, как и прежде, в режиме полного разгона, компенсировали первоначальный вектор движения.

Выруби двигатели, приказала она. Сальто назад. Я хочу попасть внутрь и осмотреть его.

Ты уверена?

Корабль отключил двигатели где-то за полсекунды до того, как они начали бы разгоняться, уходя от продырявленной, медленно крутящейся волчком космофабрики.

Они были теперь почти неподвижны относительно фабрикатора, но все еще продолжали едва заметно смещаться к точке столкновения.

Не совсем, призналась она, но...

Ладно.

Корабль развернулся, ненадолго врубил двигатели, описал петлю, выключил, зажег снова и, немного подкорректировав траекторию, направил их по локально-стационарной относительно стометровой прорехи в туше фабрикатора орбите. Теперь Аппи и Испепелитель могли заглянуть в разъятое чрево космофабрики. Поле зрения обрамляли сиявшие от накала участки раздербаненной внешней оболочки. Она уже и без того была подточена, изъедена, от нее оставалась только тонкая кожица, с трудом поддерживавшая хрупкую на вид сеть ферм, балок, кабелей, которая соединяла этот обшелушенный остов и стену собственно фабрикатора, который начинался примерно в двадцати метрах от поверхности. Внутренняя структура тоже пострадала от столкновения с обломками роекораблика, так что им открылся вид до самой сердцевины фабрикатора, где когда-то сновали древние сборщики и располагалось необходимое им затравочное оборудование.

Это был старый-престарый аппарат чужаков, и к нему, по идее, никто не должен был прикасаться уже несколько миллионов лет. Все это время устройство должно было покоиться здесь, как, образно говоря, муха в паутинном коконе, затянутое в толстую предохранительную оболочку, которая в рабочей фазе истончалась и превращалась в обширную полость. Именно так и произошло сейчас.

Упредив возможную просьбу, Испепелитель описал круг рядом с основной прорехой в корпусе фабрикатора; они обследовали разные участки внутренней поверхности через меньшие дыры в шкуре космофабрики, надеясь составить более полное представление о том, что творится внутри. Корабль вывел в тактическую сферу результаты.

Картинка местами мерцала, пестрила и переливалась, поскольку в фабрикаторе — даже после столь серьезного удара — кое-где продолжалось движение, хоть и вялое.

Но в целом она получилась довольно четкой.

А это, медленно передала Аппи, что еще за хрен с горы?

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Она проснулась и огляделась вокруг.

Она покоилась в медицинском коконе стандартного вида, требовавшем нерегулярного человеческого надзора, в столь же стандартной палате больницы или какого-то еще медицинского учреждения. Палата могла находиться где угодно — на корабле или на хабитате.

С ней было все в порядке. Физически она была совершенно цела, хотя со всех сторон ее тело слегка стискивала противоперегрузочная пена, а голову опоясывали какие-то бандажи, из-за которых она не могла свободно ею двигать. Показатели болеиндикаторов минимальны. Быстрая оценка телесного ущерба показала, что она проходит процесс восстановления после множественных переломов почти всех основных костей. Травмы мозга нет, основные внутренние органы слегка пострадали, но их функционированию это сейчас не грозило. Обширное поражение тканей тоже легко излечить. Спустя пару дней она уже сможет передвигаться самостоятельно. Еще денек, и здоровье придет в шаткую норму, а еще через день полностью вернется к обычному состоянию. Она могла сгибать-разгибать руки и шевелить пальцами. На обеих руках лечебной пены не было. Она попробовала помахать ими и преуспела в этом; медицинский кокон показался ей полужидким. Подняв левую руку, она почувствовала натяжение противоперегрузочной пены: мышцы напрягались и расслаблялись, но пострадавшие кости оставались неподвижны.

— Ну что ж, — сказала она, — а теперь-то где мы?

— Госпожа Нсоквай! — прозвучал вежливый голос, похожий на голос корабля. Или, может быть, голос самого корабля. Или хотя бы пангуманоида, прилагавшего все усилия, чтобы голос его звучал убедительно. В поле зрения вплыл корабледрон, в целом похожий на луковицу, но сильно сглаженных очертаний, как огромный галечный камень. — Добро пожаловать на борт. С вами говорит корабль Культуры Я так считаю, это я.

— О, — сказала Йиме, — я рада встрече с вами. Я вас везде разыскивала, но вы нашли меня первым. А что с Бодхисаттвой?

— К сожалению, он серьезно пострадал. Я удерживаю то, что от него осталось, в своей полевой структуре и постараюсь передать его первому встречному всесистемнику. Повреждения так значительны, что я опасаюсь, не проще ли будет переселить Разум на новый корабль. Большая часть физической оболочки, к сожалению, годится только на переработку. Как бы там ни было, в скором времени мне, вероятно, придется предложить Разуму Бодхисаттвы покинуть изувеченные обломки своего корабля и перебраться ко мне на временное жительство во всех своих формах, чтобы я мог выбросить обломки судна в пространство и восстановить привычную структуру своих полей. Это значительно улучшит мои оперативные характеристики.

— А почему?

— Потому что, госпожа Нсоквай, мы летим на войну. Или туда, где она в очень скором времени разгорится, если этого уже не случилось.

За долгие годы активной сексуальной жизни Вепперс немало попотел над тем, чтобы обучиться искусству управления ритмами и стадиями сексуального слияния, а на каждом этапе получать максимально возможное удовольствие. Это была трудная, но несомненно благодарная задача. Когда ему хотелось сдержать себя, он намеренно думал о скучных, никак не связанных с половой жизнью вещах, а когда стремился достичь оргазма, призывал на помощь воспоминания о самых восхитительных мгновениях прошлых сексуальных эскапад. Неприятный побочный эффект от продления жизни состоял в том, что в эти дни, когда он уже был очень стар, эпизоды, приходившие ему на ум, всегда выглядели в его воображении лучше, чем тот половой акт, которым предстояло заняться здесь и сейчас, но он решил, что такую цену стоит уплатить.

Тем вечером он как раз трахал Дайамле, одну из великолепных девушек его Гарема. Они возлежали на роскошной кровати в хозяйской спальне убруатерского дома, а Соне стояла и смотрела на них. Соне — это была вторая, наряду с Плер, Импрессионистка его труппы; она могла принимать любое обличье. Сейчас он заставил Соне надеть личину очень известной актрисы и в немногие свободные мгновения строил планы, как бы удачно оттрахать и ее. Но прямо в эту минуту он был занят другим, оседлав своего любимого конька. Его длинные светлые волосы, стянутые на спине в конский хвост, увлажнял трудовой пот. Он поставил себе цель: кончить не позже чем через минуту. Я же ничего больше не требую, подумал он.

Он только этим утром вернулся из поездки на Вебецуа и в ее окрестности, а теперь был твердо настроен наверстать ебаное потерянное время.

Внезапно в комнате прозвучал громкий хлопок, и он замер, крепко вцепившись в идеально очерченные бедра Дайамле. Его чуть удар не хватил, а сама девушка, вплоть до этой минуты издававшая визги и стоны деланного экстаза, неотрывно глядела в одну точку прямо перед собой, где только что появился маленький, по-своему красивый большеглазый инопланетник. Его молочную, слегка отливавшую розовым кожу почти полностью скрывал облегающий серый форменный костюм. Существо материализовалось как раз там, где были навалены подушки и валики, стянутые со всех сторон огромной кровати. При его внезапном появлении некоторые из них разодрались или вообще разлетелись в клочки, в каждом случае извергнув достаточно легких, как пушинки, перьев из набивки в воздух, где они теперь и повисли медленно опадавшей светлой завесой.

У чужака теперь был такой вид, словно он перенесся в спальню из центра снежной бури. Существо без особого результата хлопало себя по бокам и отмахивалось от перьев, взгляд инопланетника бегал туда-сюда.

Дайамле издала короткий испуганный вскрик.

Обычно в ушах Вепперса он звучал, как торжественные фанфары, но теперь нисколько не помог заглушить поднявшуюся в нем бурю разочарования и шока. Он чувствовал себя оскорбленным, даже преданным. Соне упала в обморок и грянулась всем своим весом на кровать, голова ее ударилась в одну из растопыренных голеней Дайамле.

Дайамле жалобно заскулила. Вепперс велел ей убираться. Девушка неумело напялила на талию растерзанную подушку, спрыгнула с кровати, но тут ей словно отказали ноги, и она застыла, воззрившись на низкорослого инопланетника. Потом резко закашлялась, выплюнув перья, и ее пробила мелкая дрожь.

Инопланетянин повертелся из стороны в сторону в перьевом вихре, затем, явно отыскав точку равновесия, подобрался и выкатил грудь. Теперь Вепперс узнал в нем одного из ближайших подчиненных Беттлскруа.

— Господин Вепперс... — начал чужак, посмотрев сперва в лицо, затем на вздыбленный член магната. — О, милостивые небеса! — Он снова поднял взгляд ему в лицо.

— Старший лейтенант Врепт, — представился он и коротко кивнул. — Прежде чем продолжить, подчеркну, что я отвечаю за свои действия непосредственно перед высокочтимым Беттлскруа-Бисспе-Блиспином III.

— Да какого, вы думаете, хера вы тут делаете? — завопил Вепперс. Это было уже не смешно. Такое не прощают.

— У меня есть для вас важная информация. Мы должны поговорить, — продолжил представитель ГФКФ, покосившись на девушек. Соне валялась на кровати, все еще не придя в себя после обморока, Дайамле же больше не дрожала, только жадно глотала воздух. — Отошлите этих людей.

— Господин, с вами все в порядке? — донесся из-за дверей голос Джаскена. Дверные ручки ходили ходуном из стороны в сторону, их кто-то дергал снаружи. Потом отпустил, и раздались тяжелые гулкие удары. По всей видимости, двери готовились выломать. — Господин?

Вепперс нацелил палец в сторону дверей.

— Сейчас мой начальник службы безопасности вышвырнет вас отсюда, а до тех пор...

— Информация. Поговорить наедине. Немедленно, — раздельно повторил маленький инопланетник. — Задержки недопустимы. У меня приказ.

— Господин? — кричал Джаскен из-за дверей. — Вы в порядке? Это я, Джаскен, со мной двое Зей.

— Да! — крикнул Вепперс. — Подождите там!

Он повернулся к Дайамле.

— Мой халат!

Девушка нагнулась и подцепила халат с пола. Вепперс поднял Соне за золотистые волосы и отвесил несколько чувствительных оплеух по каждой щеке. Это подействовало: девушка тупо заморгала, поднялась и села на постели. У нее был одурманенный вид. Щеки порозовели.

— Вон! — заорал Вепперс на обеих девушек, натягивая халат. — Обе вон! Не запирайте дверей, скажите Джаскену и Зей, чтобы стояли там, где стоят. Расскажете ему, что тут случилось, и ничего больше не говорите никому.

Дайамле завернулась в простыни и потащила Соне к дверям. Вепперс еще услышал, как Дайамле что-то возбужденно объясняет Джаскену, потом двери захлопнулись.

Вепперс обернулся к маленькому инопланетнику.

— Вам известна фраза Лучше бы вы принесли хорошие вести, старший лейтенант Врепт? — спросил он, на коленях забираясь на кровать и садясь перед иномирцем. Даже в такой позе он возвышался над маленьким существом.

— Да, — ответило оно. — Но у меня нет для вас хороших вестей, только дурные. Мой командир, вышеозначенный высокочтимый Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III, обязывает меня проинформировать вас, что на Цунгариальском Диске имела место утечка секретной информации. Один из фабрикаторов, занятых строительством кораблей, был поврежден в ходе осуществлявшейся одновременно с сооружением флота диверсионной акции отвлечения внимания, имитировавшей Вспышку дилетантской инфекции. Легкий корабль, принадлежавший ресторианской миссии на Диске, уловил и зарегистрировал признаки присутствия недостроенного корабля внутри вышеупомянутого фабрикатора и разослал эту информацию остальным сотрудникам миссии Культуры на Диске. Те, в свою очередь, известили о случившемся остальные элементы Культуры, после чего приступили к инспекции других фабрикаторов с целью проверить, какие из них заняты сооружением кораблей. Естественно, результаты этой проверки оказались положительны, хотя с нашей стороны предпринимались и продолжают осуществляться закамуфлированные попытки нейтрализовать представителей миссии Культуры и принадлежащее им оборудование. Исходя из вышеизложенного, следует признать, что Культуре и, вероятно, остальным заинтересованным сторонам стало известно о военной флотилии, постройка которой в настоящее время идет на большинстве секторов Диска. До завершения базового кораблестроительного процесса осталось полтора дня, и даже тогда флот будет лишь в первичной готовности, с отключенными накопителями антиматерии. Несколько кораблей Культуры уже направляются к Диску. НР, насколько можно судить, не имеет полного доступа к вышеизложенным разведданным, но они уже проявляют настойчивый интерес к текущему положению дел на Цунгариальском Диске. Мы также располагаем непроверенными отчетами, из которых явствует, что значительные военные силы Реликварии, возможно, уже выдвинуты на боевые позиции или в скором времени займут их. Таково основное содержание моего послания. Есть ли у вас какие-то вопросы, уважаемый господин? Если нет, то на такой случай вышеозначенный высокочтимый Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III сообщает, что был бы крайне вам признателен, если вы сочтете возможным раскрыть ему точное расположение ранее обсуждавшихся, но все еще не определенных с достаточной точностью целей, имеющих отношение к запланированной миссии флота, сооружение которого продолжается в настоящий момент. Если же у вас есть вопросы, то было бы крайне желательным, чтобы вы совместили поиск ответов на них с предоставлением нашей стороне вышеуказанных сведений.

Вепперс остался смотреть на маленького чужака с разинутым ртом и провел в такой позе не меньше двух ударов сердца, прежде чем его посетила мысль, а не будет ли достойнее хлопнуться перед инопланетником в обморок.

— Ну что, доброго гребаного дня! — воскликнул Демейзен и обернулся к Ледедже. На его губах играла усмешка, постепенно преобразившаяся в широкую ухмылку.

Она посмотрела на него.

— Есть у меня такое чувство, что вести, которые ты считаешь великолепными, вряд ли покажутся такими уж добрыми кому-то еще.

— Какие-то психи строят целую кучу кораблей на Цунгариальском Диске! — провозгласил Демейзен, откидываясь в кресле. Глядя на единственный экран модуля, он продолжал улыбаться.

— И разве ж это хорошие новости?

— Нет. Это блядская катастрофа, — всплеснул руками Демейзен. — Помяни мое слово: отольются кошкам мышкины слезки.

— Так чего ты лыбишься?

— Так я не могу иначе! Для меня это естественно... Ну ладно, вообще-то могу, — сказал аватар и снова обернулся к ней. На сей раз лицо его выражало такую тоску, что ей немедленно захотелось подойти к нему, крепко обнять закованными в доспехи руками, похлопать по спине и заверить: все будет в порядке! И хотя Ледедже тут же сообразила, как легко ею манипулируют, она разозлилась не только на Демейзена, но и на саму себя. Аватар между тем отбросил деланную грусть и расцвел в прежней счастливой улыбке. — Я мог бы им помочь, — признал он, — я всего лишь не хочу этого делать. — Он снова всплеснул руками. — Да ладно тебе! Этот аватар, естественно, распознает мое эмоциональное состояние и отображает его в себе, если только я прямо не запрещаю ему это. А что бы ты предпочла? Чтобы я тебе лгал?

— Если впереди катастрофа, — начала Ледедже, пытаясь вложить в голос побольше льда и не заразиться очевидным энтузиазмом аватара, — чему ты так радуешься?

— Начнем с того, что не я ее вызвал! Она не имеет ко мне никакого отношения. А это всегда можно считать бонусом. Но ты пойми, мне с каждой минутой становится все очевидней, что назревает большая драка. Очень скоро начнется именно такая заварушка, для которых я и построен! Я не собираюсь тут распускать перья. Я просто радуюсь возможности вести себя так, как я хочу, солнышко мое, и это все! Я просто сгораю от нетерпения!

— Мы говорим о серьезном столкновении? — уточнила она.

— Да, да, да! — Радостное возбуждение Демейзена достигло предельной точки. Он снова всплеснул руками. Ей показалось, что ему понравился этот переоткрытый на ходу жест.

— Но погибнут люди.

— Люди? Ха, погибнут целые корабли!

Она ответила ему красноречивым взглядом.

— Ледедже, — начал аватар, вытянув в ее сторону закованную в доспехокостюм руку. — Я — военный корабль. Такова моя природа. Меня так задумали и таким построили. Близится моя минута славы, и я не пойму, отчего тебе непостижима обуявшая меня радость. Мне было предначертано провести весь срок активной службы в самой середке безвидной пустоты, тыча метафорическими кулаками в столь же метафорические боксерские груши. Изредка я мог бы приглушить кипение бурлящего котелка разношерстных цивилизаций одним своим появлением — может быть, в компании друзей, но это не обязательно. Принуждать к миру, расписывая угрозы кромешного ада, который бы завертелся в случае, если бы кто-то вызвал к новой жизни давно похороненную идею войны как продолжения политики иными средствами! И вот чью-то безрассудную жопу обуяло такое желание смерти, что нам всерьез угрожает именно такая свистопляска! А у меня появился реальный шанс прославиться, деточка, как же ты этого не поймешь?!!

Когда аватар произносил слово «прославиться», его брови поползли вверх, голос подскочил сразу на пару тонов и стал значительно громче. Даже сквозь армированные перчатки она почувствовала его крепкое рукопожатие, завершившее вдохновенный монолог.

Ледедже в обеих своих жизнях ни разу никого не видела таким счастливым.

— А что же будет со мной? — тихо спросила она.

— Ты вернешься домой, — ответил аватар. Он покосился на экран, в центре которого по-прежнему висела огромная черная снежинка-многоножка. — Я мог бы отправить тебя туда сию же минуту, в челноке, а сам бы занялся неотложными делами. Но беда в том, девочка моя, что эти говнюки, кем бы они на поверку ни оказались, могут принять тебя за боеголовку или какой-нибудь другой снаряд, а то и выпалить по тебе просто для тренировки систем селекции целей. Так что, боюсь, тебе придется подождать, пока я с ними не разберусь. — Аватар одарил ее странным, долгим взглядом. — К сожалению, это опасная работенка. Так что не убегай далеко. — Демейзен глубоко вздохнул. — Ты боишься умереть, Ледедже Юбрек?

— Я как-то раз уже умерла, — сказала она.

Он развел руками и воззрился на нее с искренним интересом.

— И как там, на том свете?

— Я хлебала говно ложками.

— Хороший ответ, — сказал он и, поудобнее расположившись в командном кресле челнока, переключил все внимание на экран. — Давай-ка выпалим в одного из них, просто чтобы проверить. Спишем это на прискорбную ошибку, если что. Только от них зависит, не превратится ли она во вредную привычку.

Ледедже увидела, как кресло само собой подстроило форму по очертаниям тела аватара, выдвинув многочисленные подножки, подлокотники, подголовники и массажные опоры для спины. Затем что-то задвигалось вокруг нее самой и под ней. Она сообразила, что ее собственное кресло выкинуло такую же серию фокусов, плотнее прильнув к ней. Между гелекостюмом и внешними доспехами возникла еще одна защитная прокладка. Ее что-то мяло и тискало, она завозилась, подалась назад, устраиваясь так, чтобы придирчивое кресло осталось довольно соответствием ее позы новоизбранному контуру.

— А теперь пустим пенку, — возвестил Демейзен.

— Что? — переспросила она, и на ее лицо тут же опустился шлемовизор. В челноке стало темно, однако обзорная система визора в каком-то смысле компенсировала отсутствие видимых источников света. Синтезированное по данным сенсоров изображение представляло собой довольно точную картинку кипящей и пузырившейся, словно бы раскаленной докрасна, жидкости, наполнявшей пространство, где она прожила крайние двадцать дней; темно-красная приливная волна быстро докатилась до ножек кресла и поползла вверх, захлестнув ее облаченное в доспехи тело. Вскоре пена покрыла все вокруг, в том числе и стекло визора, и на краткий миг она осталась в полной темноте, да так неожиданно, что почти ослепла, а потом аватар заговорил снова:

— Что бы ты предпочла? Вид космоса вокруг нас или какую-нибудь заставку, чтобы скоротать время?

Внезапно визор показал ту же картинку, которая прежде была выведена на экран модуля, но повернутую под непривычным углом. В центре по-прежнему застыла черная восьминогая снежинка, но выглядела она как-то неправильно.

— Ты бы это, спросил моего согласия, прежде чем обездвиживать, — сказала Ледедже. — Я недолюбливаю неподвижность и замкнутые пространства.

— Я забыл, прости. Костюм может просто отключить тебя на все время ... короче, пока все не закончится.

— Нет уж, спасибо.

— Тогда подумай как следует: вид реального пространства и веселухи в нем или что-то другое: что-нибудь совсем для расслабухи, комедия со смыслом, пиршество для острого, как лезвие бритвы, ума, буйно веселящий фарс, захватывающая драма о человеческих отношениях, исторический эпик, учебная документалка, бродилка на природе, чистое искусство, порнуха, ужасы, спорт, новости?

— Вид из реального пространства, пожалуйста.

— Сделаю все, что в моих силах. Но все может закончиться слишком быстро, чтобы ты успела рассмотреть зрелище в подробностях — если вообще что-то произойдет. Но приготовь себя к разочарованию от бездарно слитого финала. Есть некоторые шансы разрешить назревающий конфликт мирным путем. Эти недоноски в последний момент, как правило, обсираются.

— Если ты так пытаешься скрыть свои истинные чувства, то получается это у тебя на редкость скверно, — сказала она кораблю. — Остается надеяться, что твои приемы космического боя тоньше и эффективнее.

Аватар рассмеялся.

И вдруг ее с головой накрыла тишина. Она слышала, как где-то очень далеко бьется ее сердце. Потом послышался шум, подобный задержанному в груди вдоху, и голос аватара тихо произнес:

— Та-а-ак...

Черная снежинка на экране перед ее глазами ослепительно вспыхнула.

И однажды она отыскала неглубокую долину, уставленную железными клетками, которые постоянно орошал кислотный дождь, усиливая терзания заточенных внутри мучеников. Каждый день демоны вытаскивали их из клеток и, не слушая криков и стонов, волокли к скошенным плитам, по которым свежая кровь стекала в булькающий поток. Не сворачиваясь, вязкая жидкость вяло текла по дну долины, пока не вливалась в головной бассейн, расположенный чуть выше маленькой мельницы.

Зависнув над крышей, она била огромными черными крыльями и смотрела, как приближается огромный жукофлайер, прибывший выгрузить последнюю группу тех, кто за плохое поведение временно попал в Ад и уже с трудом сохранял рассудок после туристической поездки вокруг всей Преисподней. Жукообразная машина приземлилась в жарком пылевом вихре, который внес разнообразие в черный кровяной поток, окрасив его патиной, и осыпал мельницу поднятой им спекшейся грязью.

Чуть в стороне от мельницы натужно вращалось колесо, выжимая вопли и стоны из костей, связок и сухожилий, из которых оно было сделано и в которых вопреки здравому смыслу все еще теплилась жизнь.

Каждый взмах могучих крыльев доставлял ей слабую боль.

Чей убила свою тысячу душ, отправила их в небытие, освободила от мучений. С тех пор минуло уже некоторое время. Она по-прежнему не могла определить, как быстро оно течет в виртуальном окружении Ада. Для нее прошло тринадцать сотен дней, иными словами, почти три года по павулианскому счету, которым она пользовалась в базовой Реальности[114].

С каждой новой смертью в нее переходила частичка боли, и в этом лампоголовый владыка демонов, по крайней мере, точно не соврал. Тут болит зуб, там тянет желудок, постоянно ноет голова, в одном бедре точно нерв защемило, каждый раз, как ее когти сжимаются и разжимаются, она точно высекает ими болевые искры, а когда она определенным образом напрягала крылья, их сводила нестерпимая судорога... тысяча почти неисчислимо малых частиц муки от укусов, уколов, растяжений, вывихов, язв, царапин, потертостей — каждая могла обосноваться в уже облюбованном другой месте или найти себе свежее, нетронутое дотоле гнездилище по собственному предпочтению. Она уже давно бросила себя обнадеживать, будто в ее истерзанном огромном темном теле не найдется таких нетронутых мест, потому что они обнаруживались раз за разом. Она вспоминала, как под конец своей жизни в Убежище стала Верховной Матерью. Тогда ее тело тоже болело, ныло, саднило.

Но там смерть хотя бы исполняла свою функцию, даруя спасение от страданий.

Никакую боль она не могла выделить особо, и даже все вместе они не сильно ее ослабляли. Однако все они ее грызли, каждая играла отведенную роль, заполняя дни ее нынешнего бытия непрерывной, неизбывной, истирающей терпение мукой, и хуже всего было то, что она постоянно ворчала на себя, жалела и корила за то, что так повелась на разводку, дала себя в это втянуть.

Но она все еще способна была подниматься в воздух и много летала, изучая горемычную географию Преисподней. Ее видели. Ее полеты принимали за знамения. Ей поклонялись, как божеству. Но она еще не отдавала себе полного отчета, что сделалась элементом новоявленной мифологии этого искусственного мира. Пожалуй, если бы она по-прежнему была безумна и блуждала в оголенных, почерневших от огня, но пахнущих болотной тиной лесах, бродила по истыканным воронками от снарядов бетонным отмелям и засыпанным окалиной холмам, если бы она до сих пор не преодолела душевную травму, под воздействием которой взялась некогда отрицать само существование базовой Реальности, где протекала ее нормальная жизнь, — тогда бы она тоже поклонялась самой себе и молила овеянную легендами, иногда мелькавшую в просветах меж тяжелых облаков ангелицу смерти явиться за ней и освободить наконец от страданий.

Она облетала всю Преисподнюю, добралась до ее границ, хотя на это путешествие у нее ушло много десятков дней. Она колотилась о железные стены, грызла их и царапала когтями, пытаясь безо всякого результата пробить в них проход, и в конце концов смирилась с тем, что, по-видимому, место это действительно не бесконечно. У него были границы, хотя и очень далекие.

Она закартировала его в уме и все время держала эту карту перед внутренним оком. Вот там — обугленные равнины и отравленные болота, засушливые бесплодные земли, исходившие паром горячие топи и земли засоленные, похожие на донышко белой кастрюли, щелочные озера и кислотные пруды, грязевые гейзеры и потоки лавы, катящиеся через поразительно разнообразные пустоши этого края; вон там — исполинские пики железных гор и красные от крови ледники, а вот окружающие всю Преисподнюю моря, что тянулись до подножия железной стены и кишели жуткими прожорливыми тварями.

Вот там — огромные двери с тяжеленными створками, впускавшие новоосужденных, и дороги для башенных колесниц, сложенные телами мертвых и умирающих: по ним доставляют ужасные грузы в огромные тюрьмы и концентрационные лагеря, в казармы и на заводы, где обреченные на рабский труд из века в век тянули лямку бессмысленной, опустошающей работы. У других свои судьбы; вон здесь обретаются те, кого приговорили к вечным блужданиям по пустыне или среди руин, а вон там бредут те, кого мобилизовали на бесконечную войну, сраженные на которой тут же поступали на вторпереработку, и война продолжалась, не утихая и на день, хотя и пожирала тысячи и десятки тысяч жизней ежедневно с обеих сторон.

Ибо у Преисподней было две стороны, хотя тем, кто внезапно перенесся бы с одной стороны на другую, найти мельчайшее различие между ними было бы очень сложно. Несчастных узников Ада обычно распределяли на каждую загодя, чтобы соблюдалось примерное равенство живой силы: половина на ту сторону, половина на другую.

Было две пары дверей с двумя парами тяжелых створок, но в них можно было только войти, на выход они не работали. Было две сети улиц и бульваров, вымощенных разъятыми спинами и размозженными костями. Два полных набора заводов, тюрем, лагерей и бараков. И даже — что ее больше всего поразило — двое огромных королей-демонов: каждый владычествовал на своей стороне Преисподней. Они сражались за центральную область Ада, бросая в бой свои силы с каким-то маниакальным наслаждением, ибо знали, что недостатка в новобранцах никогда не будет, и те, кого убьют сегодня, непременно воскреснут завтра для новых пыток и наказаний.

Иногда, очень редко, одной из сторон удавалось достичь военного превосходства, то ли волею случая, то ли благосклонностью удачи, а может, благодаря умелому руководству. Тогда создавалась угроза для равновесия сил и территорий, и возникала перспектива прекращения войны. Тогда стороне, которой временно угрожало поражение, поставляли новых рекрутов, закрыв одни ворота и оставив работать другие, так чтобы все новоприбывшие в Ад узники отправлялись к тем, кто в данный момент терпел неудачу. Мало-помалу за счет простого численного превосходства равновесие восстанавливалось, и война могла продолжаться в прежнем режиме.

Она думала о тех вратах, через которые они с Прином проникли в Ад, как о Восточных, за неимением лучшего выбора. Итак, она была сейчас на стороне Востока, но почти каждая деталь существования на Восточной стороне колоссального конфликта в точности повторяла положение дел на Западе. Обе стороны на таком отдалении представлялись одинаково отвратительными. На Западе, впрочем, ее не очень-то привечали. Маленькие быстрокрылые демоны вылетали ей навстречу и атаковали, как только она забиралась слишком далеко от линии фронта бесконечной войны, поэтому она старалась держаться оттуда подальше или просто летала так высоко, что они бессильны были ее достать. Оттуда не было видно, что творится внизу.

И все же она время от времени летала к Западным вратам, пронизывая темные кучевые облака, нависшие над ними, и даже, если была такая возможность, опускалась — обычно лишь на несколько минут — на вершины иззубренных оледенелых пиков, подальше от мест, в которых разыгрывались самые жаркие битвы и где роилось больше всего вражеских демонов.

На Западе ли, на Востоке она смотрела с этих вершин, укрываясь от холода огромными крыльями, которыми сама легко бы подняла бурю, и наблюдала за тем, как проплывают клочковатые синюшные облака над далекими равнинами ужаса и боли. В ее душу вливался ужасавший ее саму восторг.

Избавив от страданий тысячную душу, она вцепилась когтями в полусъеденное тело, прилетела к раскаленному докрасна железному престолу лампоголового великана-демона, который сидел, задумчиво воззрившись на вонючие задымленные равнины, внимая долетавшим оттуда стонам и воплям, и швырнула обглоданные останки к его ногам.

— Чего тебе? — бухнула огромная тварь, презрительно отпихнув то, что осталось от трупа, исполинской ножищей.

— Тысяча душ, — ответила она, ловя воздушные течения и удерживаясь на уровне его лица, но на почтительном расстоянии от трона, чтобы он не мог ее схватить без предупреждения, — тысяча дней с тех пор, как ты сказал мне: как только я освобожу десять раз по сто душ, ты откроешь мне, что случилось с моим возлюбленным, с моим спутником в первом пребывании здесь — Прином.

— Я сказал лишь только, что подумаю об этом, — прогромыхал голос.

Она оставалась там, где парила, неспешно помахивая черными кожистыми крыльями и отводя ими некоторые дымы из долины в лицо владыки демонов. Она смотрела в сотканное из газовых завес подобие лица, что корчилось, извивалось и выбивалось за ламповые стекла, каждое размером с дом, и пыталась игнорировать четыре толстых сальных свечи по четырем углам лампоголовы. Их покрытые бородавчатыми затеками воска, словно бы воспаленные поверхности змеились переплетениями сотен стонущих нервов. Тварь взглянула на нее в ответ. Она принудила себя остаться в относительной неподвижности и не кинуться прочь.

— Умоляю, — сказала она наконец. — Пожалуйста.

— Хорошо, — заполнил все вокруг гулкий голос. Она слышала биения слов в своих крыльях. — Он давно уже умер. Время здесь отстает от Реальности, а не опережает ее. От него и памяти-то не осталось. Он умер от собственной руки, в одиночестве и нищете, терзаемый стыдом и опозоренный перед всеми. Нет никаких свидетельств, что он вспоминал тебя перед смертью. К великому сожалению, от повторной отсылки сюда ему удалось отмазаться. Довольна?

Она некоторое время висела на том же месте, потом подлетела выше и захлопала своими крыльями, как полами плаща. Кому-то звук бьющихся крыл напомнил бы медленные издевательские аплодисменты.

— А, — сказала она наконец. — Ага. Ну да.

Она развернулась и устремилась вниз, прочь от него, но только для того, чтобы на некотором расстоянии снова набрать высоту и рвануться вверх по склону долины, а затем поперек, в направлении гребня дальних холмов.

— Как твои болевые ощущения, сучка? — орал ей вслед огромный демон. — Ловишь кайф?

Она не обращала на него внимания.

Она дождалась, пока они не выйдут с мельницы: трое демонов и одна перепуганная, отчаянно вопящая душа туриста поневоле, которой так не повезло. Павулианец брыкался и орал как резаный. Два демона в конце концов сграбастали его и потащили вместе, так что первый держал новоявленного узника за пару передних ног, а второй — за пару задних. Они смеялись и перебрасывались издевательскими шуточками, передразнивая визжащего павулианца, и уже собрались было запихнуть его в жукофлайер, когда она стрелой рванулась на них с высоты.

Она накинулась на троицу демонов и без труда растерзала их. Тех двоих, что были сзади, она проткнула одним движением огромного когтя. Оставшийся в живых бедолага-павулианец лежал на склоне холма, очумело глядя, как потоки демонской крови текут по пыли в трех разных направлениях, и непрерывно трясся от ужаса. Жукофлайер пытался улететь, но она догнала его и сперва оторвала ему крыло слаженным ударом двух ног, а потом смела на землю. Жук беспомощно лежал кверху брюшком, стрекотал и щелкал челюстями. Когда пилот в панике выскочил из кабины в голове жука, ей захотелось разорвать его на части, но вместо этого она позволила ему скрыться.

Она осторожно подцепила мужчину одним когтем и вгляделась в его окаменелое лицо.

Бедняга с шумом обосрался, и его испражнения шлепнулись на землю.

— Когда ты покидал Реальность, — спросила она, — какой тогда был год?

— А? Чего?

Она терпеливо повторила вопрос, и на сей раз он ответил ей.

Она задала ему еще несколько вопросов о банальностях, в основном о политике и цивилизационном статусе павулианцев, и отпустила. Несчастный чухнул по дороге, ведущей от мельницы, только она его и видела. Она подумала, не оказать ли ему еще одну услугу, но вспомнила, что в тот день уже освободила одну душу. Все это пронеслось у нее в голове в одно мгновение, пока она смотрела, как он несется прочь от мельницы.

Потом она занялась самой мельницей и основательно над ней поработала. Она разгромила здание, раскидала его вопящие, скулящие обломки по всей долине, запрудила мусором мельничный кровяной поток, отчего верхний бассейн переполнился, и тонны крови выплеснулись из него. Операторы мельницы в ужасе бежали, моля о пощаде.

Мерцавший некогда голубым сиянием портал, конечно, не мерцал, потому что превратился обратно в грубо сколоченную деревянную дверь. Она сорвала ее с петель. Дверь перекосилась и вела теперь в никуда.

Удовлетворившись произведенным разгромом, она вознеслась назад в бурлящие хмурые небеса одним могучим взмахом крыльев и полетела через долину. Она сжимала в когтях массивную, грубо обточенную балку, некогда бывшую притолокой мельничного портала. Догнав операторов мельницы, которые улепетывали что есть сил, она швырнула в них это бревно. И промахнулась меньше чем на метр.

Она описала величественную петлю над долиной, поглядела еще немного на скопище боли и расколотых, растерзанных жизней, а потом поднялась в облака и, все время набирая высоту, полетела на свой насест.

Если допустить, что горемыка говорил правду, то получалось, что владыка демонов ей, напротив, соврал.

Ибо в базовой Реальности прошло немного больше четверти года.

Ватуэйль висел вниз головой и вяло размышлял, при каких обстоятельствах это может быть добрым знаком.

Он был в физическом теле — по крайней мере, так ему казалось. Трудно, впрочем, было судить, что это на самом деле такое — базовая Реальность или виртуальность полного сенсорного спектра. Боли он не чувствовал, но кровь, прилившая к голове под воздействием силы тяжести, шумела в ушах, и это совсем сбивало его с толку. Очевидно было одно: он находится в неправильном положении.

Он открыл глаза и встретился взглядом с каким-то летающим существом. Тварь внимательно смотрела ему прямо в зрачки. Она тоже висела вниз головой, но, в отличие от Ватуэйля, не испытывала никаких заметных неудобств. Размером примерно с человека, глаза — большие, умные, ярко-желтые. Судя по выражению удлиненного лица, интеллектом она обделена не была. Тело существа покрывала серо-золотистая шерсть. Тонкие мембраны — вроде бы из той же мягкой шерсти — соединяли каждую из четырех длинных конечностей с туловищем.

Существо открыло рот, полный мелких и очень острых зубов.

— Ты... ессть... Ватчой? — произнесло оно с сильным акцентом.

— Ватуэйль, — поправил он. Попытавшись оглядеться, насколько позволяла поза, он сообразил, что подвешен к ветви высокого раскидистого дерева с сине-зеленой листвой. Переведя взор дальше, он заметил и другие такие деревья.

Они оказались не столь высоки, как то немыслимо огромное древо, где он провел немало выходных в прогулках и полете, но все же он не мог разглядеть земли. Ветви и сучья были достаточно прочными и толстыми. Его ноги были туго стянуты чем-то похожим на веревку, а другая веревка, продернутая через этот узел, была привязана к ветке примерно метровой ширины, на которой он, собственно, и висел.

— Ватэй? — переспросило существо.

— Довольно близко, — согласился он. Ему захотелось выяснить, что это за тварь и к какому виду принадлежит, но доступа к базам данных у него не было. Казалось, что он просто человек. Кусок мяса, висящий на дереве. И все, чем он способен был распоряжаться здесь, это обрывки давних воспоминаний о жизни за пределами симуляции, чудом переживших бессчетные годы и воскрешения, да еще, вероятно, пострадавших от бесцеремонного вмешательства, которое и послужило причиной его появления тут. Вряд ли им можно было вполне доверять. Он прошел через сотни воплощений во множестве специально сконструированных симов. Большую часть субъективного жизневремени память его была по необходимости виртуальна, размыта, выражаясь метафорически, грубо сшита из военных клише.

— А я Лагоарн-на, — сообщило существо, стукнув себя в грудь.

— А, — сказал Ватуэйль. — Привет. Рад познакомиться.

— И я тоже, — ответило оно, глядя на него немигающими желтыми глазами.

Ватуэйль был слегка дезориентирован. Он тщетно пытался вспомнить, что с ним происходило прежде и каков был последний момент непрерывного сознательного существования этой версии. Трудная задача, когда тебя так часто копируют и делают копии с копий.

Кажется, он сидел за столом на каком-то совещании. В компании иномирцев. Это было на корабле? Может, и так. Корабль.

По крайней мере, это не было очередным эпизодом войны, таким, как ...туннели, лазы, проходы... внутренности наземного корабля ... морского судна... дирижабля в форме огромной бомбы, дрейфующей в атмосфере газового гиганта...

Он мог припомнить и то, как его выгружали в небольшой роботанк и какой-то уродливый гибрид ракеты и разведывательного кораблика, и... и... и... воспоминания вспыхивали в его мозгу и тут же гасли, возрождая ушедшие мгновения сложного многоуровневого конфликта, в котором он играл не последнюю роль. То была война за Ад. Последнее его задание отличалось от предшествующих тем, что ему не нужно было бродить по колено в крови и обмениваться залпами с противником. Это была встреча, совещание — в окружении, не представлявшем большой угрозы. Возможно, столь же утомительное задание, как любая боевая операция, но во всяком случае страх не заползал в его кишки. С другой стороны, у него осталось ощущение, будто его каким-то образом... просканировали. Или сканируют прямо сейчас. Все воспоминания, все этапы военной карьеры, все ступени иерархической лестницы, приведшей его к высшим должностям, означавшим тяжкий груз полномочий и ответственности, промелькнули перед его внутренним оком, точно колода карт, перетасованная рукой опытного игрока. Потом он ощутил, как одну из карт — их было, пожалуй, около сотни — резко выдернули.

Встреча. Совещание. На корабле. Множество маленьких иномирцев и один пангуманоид. Крутой мужик. Большая шишка. Он должен был бы вспомнить название его биовида, но не смог.

Встреча проходила в каком-то укромном уголке симулятора... Нет. В Реальности. Он снова был в физическом теле, одноразовом, приспособленном для переработки на вторсырье, но тем не менее — в Реальности. Ох, ни хрена себе. Он присутствовал на совещании физически. Как и маленькие чертовски смышленые инопланетяне. Как и большая шишка — представитель какой-то панчеловеческой расы. Этот последний глядел исподлобья, и каждое слово из него точно клещами надо было вытягивать. Нет, бесполезно пытаться вспомнить, как называется вид, к которому принадлежал тот чувак. Может, удастся припомнить, как его звали?

Вистер. Пеппра. Что-то вроде. Очень важная персона, представитель тамошней властной верхушки. Круче некуда. Пепрус? Шеприс?

Бесполезно. Однако он припомнил, что совещание, вопреки ожиданиям, не вымотало его, хотя встреча оказалась и вправду важной. Напротив, он ощущал тогда нервное возбуждение и прилив бешеной энергии при мысли о том, что считанные минуты назад случилось нечто великое, было принято исключительно важное решение, и он оказался к нему причастен.

Его передали в специально подготовленное тело по лучу и переписали в нетронутый мозг. После совещания личность следовало отправить обратно — вернуть туда, откуда он прибыл — и стереть копию. Так и было сделано.

Наверное, так и было сделано. Он глянул на большое шерстистое создание перед собой. Желтые глаза твари не мигали.

— Как я сюда попал? — спросил он. — Как вам удалось меня выкрасть?

— Гуфф-Фуфф-Куфф-Фуфф... не такккк умммны, какккк они ссебее воображают-т-т-тссс.

Он некоторое время смотрел на собеседника, потом смежил веки и покачал головой.

— Повторите первую часть своей фразы, пожалуйста. Я не понял.

— ГФКФ не так умны, как они себе воображают, — сообщило существо.

Повертев как следует головой, он почувствовал себя лучше и смог разглядеть многочисленные сумки и кушаки, привязанные ремешками к покрытому густой серовато-золотистой шерстью телу существа. Какой-то обруч вроде головного телефона — тонкий, металлически посверкивавший, как ювелирное изделие — охватывал заднюю часть черепа. Маленькие шпоры — или, может быть, антенны? — вокруг ушей, глаз, ноздрей и рта. Но сквозь плоть они не проходили.

— ГФКФ? — переспросил он. Странная смесь чувств — ужаса и досады — овладела им. Он попытался не выказать мыслей, нахлынувших на него.

— Протоколы обмена сообщениями, — сказало существо по имени Лагоарн-на. — Дары. Знания. От вышестоящих нижестоящим. От более развитых менее развитым. Не всегда протокол обмена односторонний. То, что было даровано, может быть отдарено обратно. Хоть и спустя долгий срок. Иногда, впрочем, не сстоль значиттельнный. Это когда знание — нацелено — есть для крючкотворства. Покража. И вссе ттакое прочее. Туда-сюда. Там и здессь. Неппонняттно? Хоррошо. Буду попроще. Поккоррроче. Старый код. Давно погребенный под грудами унаследованного программного обесссспечччения. Ловушки. Потайные ходы. О которых им неффвветтдомо.

Он вспомнил. ГФКФ. Гезептиан-Фардезильская Культурная Федерация. И НР. Науптрианская Реликвария. Вот как называлась раса, к которой принадлежало существо, представившееся ему как Лагоарн-на.

Собственно, изначальным их самоназванием было «науптрианцы«. Вторая часть названия — Реликвария — имела отношение к машинам, которые взяли на себя заботу о расе, пока науптрианцы — биологическая составляющая этой сверхцивилизации — готовились... к чему? По общему мнению, к сублимации. Он был введен в заблуждение тем обстоятельством, что представители НР всегда являлись в обличье машин. Биологических родоначальников цивилизации принято было воспринимать лишь как давно пройденный исторический этап.

Они влезли в его код, вмешались в работу устройств, которые применяли представители ГФКФ, пересылая его личностный слепок обратно в военный симулятор. Они похитили его душу.

Он задумался, к чему такое вмешательство может привести, и решил, что это очень-очень плохо. Если его вообще не вернули в симулятор, коллеги непременно встревожатся. Если же с него просто сняли копию и даже, быть может, пустили дубликат своей дорогой, никто ничего не заподозрит.

Он попробовал припомнить, по какой технологии работали коммуникационные устройства. Можно ли было счесть их недоступными для взлома? Вряд ли. Сперва эти ребята говорят, что теперь-то уж точно нельзя подслушать сигнал, не обнаружив себя, потом меняют свою точку зрения, и взлом оказывается легкой, даже тривиальной задачей. А потом — снова невыполнимой.

Ладно, все это ерунда. Существенно, что он попал не туда, куда направлялся, и угодил прямо в лапы НР. Ну или только Н — науптрианцам (хотя у него были причины в этом сомневаться). Они подслушивали переговоры по линиям связи ГФКФ, потому что когда-то, давным-давно, сами же осчастливили ГФКФ кодом, используемым по сей день в протоколах передачи данных, или же позволили ГФКФ украсть это программное обеспечение, предварительно внедрив туда бэкдоры и уязвимости. Не так умны, как они себе воображают.

Гуфф-Фуфф-мать-вашу-Куфф-Фуфф. Черт, черт, черт.

Он удивлялся, зачем им вообще понадобилось ревоплощать его, будь то в физическом теле или в бренном симе. Но даже располагая всей нужной информацией об исходниках, бывает подчас нелегко сообразить, какой именно фрагмент кода является ключевым. Ревоплощение здесь весьма полезно. Особенно если то, что ты втихаря выкачал, кажется тебе не более чем странноватым инопланетянином.

А именно таким он им и кажется. Инопланетянином. Чужаком.

— Всстрречча, — сказало существо по имени Лагоарн-на. На лице его возникло подобие улыбки. — ГФКФ. Пангумманноид Випперц. Планы. Война ззза Послежизззнннь. Цунгдиск? Цунгдиск.

Оно покивало собственным словам. Черт, ему уже известно больше, чем он предполагал. Откуда они это узнали? Не от него же случаем? А что им еще может понадобиться? Сумки и кисеты, которыми было увешано существо, не были похожи на вместилища орудий пытки, но он не мог доверять этим впечатлениям.

Да нет, какие могут быть пытки. Столько с ним провозиться — и ради чего? Ради пыток? Но мы устроены так, что мучимы болью и боимся страданий, подумал он. Он сам проходил через боль и подвергал страданиям других. Только не пытки. Только не боль. Пожалуйста, не надо больше. Только не это.

— Не бесспокойсся, — сказало существо, сделав широкий жест одной лапой. — Всссее ппуттем. Это одно из трриилллионна твоих площщщенний. Квантовая магия, если хочешшшь. Кто-нибудь из вассс рассскажеттт вссю праввду. Почччемму бббы и нне ты?

Существо склонило голову набок. Ватуэйль вдруг почувствовал прилив радости и облегчения, сменившийся почти немыслимым наслаждением. Он понял, что им управляют, манипулируют, но не имел понятия, как. Лагоарн-на не желает ему зла. У них уже есть все данные, какие можно было из него вытащить. Им нужна правда.

Правда. Так просто. Просто говори правду, всем и всегда, и жизнь станет легче. Всего лишь один набор фактов и утверждений. Внутренняя сила этой правды — правды о правде — потрясла его. Он ощущал истинное блаженство, сопоставимое с сексуальным экстазом.

— А что ты хочешь узнать? — услышал он собственный мечтательный голос.

— Рассскажи про вссстречу, — сказало существо, скрестило длинные лапы с шерстистыми мембранами на груди и поглядело немигающими желтыми глазами ему прямо в душу.

— Хорошо, — услышал он свой голос и поразился: таким расслабленным и безмятежным тот звучал. — Думаю, мне стоит сперва представиться. Меня зовут Ватуэйль, Дьерни Ватуэйль, и мой ранг — ныне действительный, сколь я могу припомнить, — соответствует космическому маршалу...

Он никогда еще не получал такого наслаждения от беседы с кем бы то ни было. Существо по имени Лагоарн-на очень хорошо умело слушать.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Капитан-Администратор Квар-Квоачали, командующий кораблем ГФКФ класса «Малый Разрушитель» Капризуля, ответил на срочный вызов Беттлскруа-Бисспе-Блиспина III, Адмирала-Законотворца, не с командирского мостика, а из личной каюты, как ему было приказано. Адмирал-Законотворец, сколь можно было доверять картинке, сидел за своим столом, положив руки на виртуальную круговую клавиатуру. Пока Квар наблюдал за ним, Беттлскруа пару раз постучал пальцем по столу, нажав несколько клавиш, потом сцепил элегантные руки под подбородком, а локтями уперся в стол. На клавиатуре призывно мигала клавиша Выполнить.

Командующий флотилией ГФКФ посмотрел на Квара и улыбнулся.

— Господин командующий, приветствую вас! — Квар выпрямился в своем кресле, насколько смог.

— Квар, день добрый.

— Спасибо, что осведомились, господин командующий! Чем обязан чести вашего неожиданного звонка?

— Квар, но ведь к такой чести никогда нельзя быть готовым, не правда ли?

— Никак нет, господин командующий! Приношу вам искренние извинения, господин командующий. Я всегда надеялся, что смогу...

— Ладно. Извинения приняты. Я подумало, что нам пора бы перейти к новому этапу наших служебных взаимоотношений. В связи с этим я сочло необходимым рассекретить для тебя кое-какие наши планы относительно корабля Культуры под названием Гилозоист.

— Есть, господин командующий! Для меня это большая честь, господин командующий!

— Я не сомневаюсь. Итак, дело в том, что Гилозоисту недавно удалось получить информацию о кораблях, самовольно сооружаемых фабрикаторами Диска.

— У меня нет никаких предложений по этому поводу, господин командующий!

— Я знало, что у тебя их нет, Квар. Мы это уже обсудили.

— Не понял вас, господин командующий!

— Ладно, проехали. Будем говорить прямо, Квар. Нам придется совершить определенные действия против корабля Культуры. Как минимум — вывести его из строя, если не уничтожить полностью.

— Как, господин командующий? Вы имеете в виду, что нам предстоит атаковать его?

— Как и всегда, твои проницательность и непревзойденная тонкость понимания тактических изысков восхищают меня, Квар. Да. Я имело в виду, что нам предстоит атаковать его.

— А... но это же корабль Культуры, господин командующий! Вы уверены?

— Мы абсолютно в этом уверены, Квар.

Квар шумно сглотнул слюну, потом еще раз.

— Господин командующий, — сказал он, постаравшись сесть еще прямее, — я, равно как и остальные офицеры Капризули, в полном вашем распоряжении. В то же время я отдаю себе отчет, что корабль Культуры в последнее время держался в окрестностях Первичной Контактной Площадки и не предпринимал никаких враждебных действий в наш адрес.

— Но так оно и есть, Квар. Нам удавалось удерживать его там методами административного воздействия, но он готовится покинуть прежнее место своего расположения. Когда он отчалит оттуда, мы атакуем его.

— Есть, господин командующий! Как я уже сказал, господин командующий, я и остальные офицеры Капризули в полном вашем распоряжении. Однако мы в настоящее время находимся на противоположной стороне Диска в сопровождении нашего сестринского корабля Рекомендация по разрушению. Чтобы добраться до Контактной Площадки, нам потребуется немалое время, господин командующий. Но я уверен, что вы приняли это во внимание, составляя...

— О да, Квар, я уже приняло во внимание все тобою сказанное. В отличие от тебя, Квар, у меня мозги еще не вытекли из ушей. Мне следует известить тебя, что в непосредственной близости от вас находится еще несколько судов нашей флотилии. Они вне пределов досягаемости твоих сканеров и сохраняют дистанцию.

— Они здесь, господин командующий?

— Да, Квар. Они там.

— Но я полагал, что мне известна полная картина дислокации нашего флота, господин командующий.

— Да, я это знаю. Но дело в том, Квар, что вокруг Диска размещены две флотилии ГФКФ. Корабль, который в настоящее время сопровождает тебя, делает это втайне, потому что он относится к военному флоту.

— Военному флоту, — без всякого выражения повторил Квар.

— Да. Военному флоту. Когда мы атакуем корабль Культуры, нам потребуется произвести впечатление, словно это сделал кто-то иной, а не мы. Один из лучших способов создать иллюзию вражеского нападения — это обстрелять свой собственный корабль одновременно с атакой. Собственно, всего предпочтительнее, чтобы этот корабль был полностью разрушен. Ты знаешь, что война требует жертв. Самопожертвования, если мне будет дозволено так выразиться, Квар. Иногда это неизбежно. Боюсь, что и в данном случае дела складываются именно так. Нам нужно уничтожить один из собственных кораблей.

— И мы это сделаем, господин командующий?

— Мы это сделаем, Квар.

— Кто это будет, господин командующий? Неужели Рекомендация по разрушению?

— Нет, Квар. Не Рекомендация по разрушению. Но ты был очень близок к верному ответу.

— Что-что, господин командующий?

— Прощай, Квар. Поверь, радости мне от этого будет куда больше, чем тебе — вреда.

Адмирал-Законотворец Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III разомкнул сцепленные под подбородком пальцы и опустил один из них — изящный, с безукоризненно наманикюренным ноготком — прямо на призывно посверкивавшую клавишу Выполнить. Капитана-Администратора Квар-Квоачали захлестнула волна нестерпимого жара, сопровождаемая вспышкой ослепительно яркого света. Он еще успел осознать, что свет этот исходит одновременно отовсюду.

Широкий аэролет с блестящими, словно лоснящимися боками покачался из стороны в сторону и словно бы зачерпнул носом воду, прежде чем с ревом пронестись над мелководьем широкой реки, распугав бродивших на берегу животных и переполошив ринувшихся врассыпную рыбок, что мирно плавали возле усыпанной галькой отмели. Флайер совершал долгий полет на низкой высоте, держась всего в нескольких метрах над верхушками деревьев лесополосы, простиравшейся от исполинского тора главного дома усадьбы Эсперсиум на девяносто километров, до самой границы поместья. Над горизонтом поднималось рыжевато-красное солнце, но свет его с трудом пробивался через кучевые облака, и высокие деревья лесопосадки, ловя верхушками первые рассветные лучи, отбрасывали тонкие длинные тени на пастбища и луга в одной стороне усадьбы. Вепперс сидел в охотничьей ложе и бездумно смотрел на поздний осенний восход. Первый дневной свет уже отражали и высочайшие из убруатерских небоскребов, их зеркальные стены отливали розовым.

Вепперс перевел взгляд на лазерник, лежавший перед ним. Ружье было включено, однако стояло на штативе без дела. Он был один на галерее для стрельбы. Ему никого не хотелось видеть. Даже Джаскена он выгнал, и теперь начальник СБ беспокойно мерял шагами главную пассажирскую каюту. Сквозь кроны деревьев лесополосы пробивалась к небесам огромная птица, роняя перья и обламывая ветки. Вепперс потянулся было за лазерником, но передумал и с полдороги отдернул руку. Птица, величаво покачивая роскошным плюмажем, полетела прочь.

Он не хотел охотиться, и это было давним дурным знаком. Он утратил интерес к охоте. Ну, по крайней мере, к отстрелу. Едва ли, как ему сейчас подумалось, можно удостоить это истребление гордого сравнения с настоящей охотой. Распугивать птиц шумом низколетящего флайера и потом отстреливать их — тоже мне подвиг. Но ему часто требовалось отвлечься, и такое занятие всегда помогало развеять тоску. Поэтому он велел посадить здесь леса.

Он безвольно обмяк в кресле, потому что флайер помчался вдоль склона холма, и у него неприятно отяжелел желудок.

Все пройдет. Но разве он этого не знал? Все однажды закончится. Настанет день, и придет конец всему.

Он наблюдал за извивами холмов на трассе флайера и в некотором смысле чувствовал их — когда флайер перевалил через высокий холм и начал спуск в долину, его посетило ощущение, близкое к невесомости. Потом тело отяжелело опять. Далекий еще Убруатер скрылся за склонами долины. Восход окрасил только дальний гребень.

Вепперс устал и ни на что не мог отважиться. Может, выебать кого-нибудь? Он вспомнил дочь Сапультриде, Кредерре: как она оседлала его и в экстазе закачалась взад-вперед. В этом самом кресле. Сколько прошло дней? Десять, одиннадцать — всего-то...

Сгодится ли Плер? Стоит ли вызвать другую девчонку? А может, сразу двух — пусть удовлетворят друг друга прямо на его глазах. Но вряд ли это его успокоит.

К сексу он тоже стал равнодушен. Еще одно недоброе предзнаменование.

Может, легкого массажа окажется достаточно. Он мог бы вызвать Херрита, чтобы тот его как следует помял, расслабил ноющие узлы, прогнал усталость и тревогу. Но он откуда-то знал, что сейчас и это не сработает. Он подумал, не прибегнуть ли к услугам Сефрона, его Посредника по Веществам. Нет-нет, никакой наркоты. Святая поебень, да он и в самом деле не в духе сегодня. Что такого случилось?

Ничего особенного. Просто... из него словно воздух выпустили. Это нервы.

Он был самым богатым и могущественным человеком во всей этой долбаной цивилизации, у него было больше денег и власти, чем у кого бы то ни было еще, он превосходил их могуществом и состоянием в разы, на порядки, но нервы его изводили. И он знал причину. Он ввязался в переплет, из которого мог выйти еще богаче и влиятельнее, чем был, а мог — но это оставалось маловероятной возможностью — потерять все. Деньги. Репутацию. Имя. Даже жизнь.

У него всегда появлялось такое чувство, когда великий замысел близился к претворению в жизнь. Но обычно — в полном соответствии с его планами. И это чувство быстро отступало.

Безумие какое-то. Куда же он влез! Он рискнул всем, поставил на кон все, что имел. Прежде он никогда не рисковал всем, что у него было. Напротив, он рисковал как можно реже и меньше. Да что там: он продавал плодотворную идею рискнуть всем тем идиотам, которые досаждали ему вопросами, как стать богатым, но сам всегда старался свести риски к абсолютному минимуму. Всегда, в каждой ситуации. На этом пути ошибка — неудача, ибо каждый делает ошибки, а кто не совершает их и не терпит неудач, тот, вообще говоря, ничего не делает — не представляла смертельной угрозы. Она не могла его прикончить, свалить, уничтожить. Такого никогда и не происходило. Он оставлял другим сомнительную честь саморазрушения, потому что на развалинах всегда было чем поживиться. Сам же Вепперс никогда не рисковал сверх меры.

Никогда. А теперь рискнул.

Хотя был у него уже сходный опыт. Эта затея с космическим отражателем, куда он втянул Граутце. Если бы все пошло не так, как надо, он бы не только обанкротился сам, но и утащил бы за собой на дно всю Семью.

Поэтому он подставил Граутце, принес его в жертву. Семья Граутце претерпела позор и лишения, а он вышел сухим из воды. На самом-то деле у него не было дурного умысла в отношении Граутце. Это случилось само собой, когда он был вынужден привести в действие защитные механизмы, встроенные в сделку на его стороне. Эти же механизмы, если бы все пошло по их совместному плану, моглм бы обогатить Граутце, вдвое прирастить его пай. Он тоже мог бы вовремя умыть руки и выйти из игры, забрав себе все деньги, все фирмы, все инструменты богатства и власти, которыми они пользовались. Граутце не мог не видеть этой возможности, но не воспользовался ею. Это его проблемы. Он был слишком честен и доверчив. Ослеплен договоренностями, которые они условились соблюдать, пусть даже только молчаливо, в форме обета.

Простофиля.

Дочка несчастного придурка оказалась безжалостнее, чем ее папашка. Вепперс осторожно потрогал нос. Кончик почти регенерировал, но был еще слишком тонок, нежен и воспален. Он почувствовал касание фантомных зубов негодяйки, снова прокрутил в памяти момент укуса.

Его пробила дрожь. Он с тех пор не мог ходить в оперу. Стоило бы снова посетить ее, показаться на публике, не то он заимеет досадную фобию. Он пообещал себе это сделать, как только нос совсем заживет.

Все будет в порядке. Пройдет, как по нотам. Не может быть иначе, и он выйдет из этой переделки еще сильнее и богаче. Он тот, кто он есть. Он победитель, ебать вас всех с высокой колокольни. В прошлом этот рефрен всегда срабатывал, и сработает еще раз. Успокоит его.

Строящуюся военную флотилию обнаружили на несколько дней раньше срока. Ну и хрен с ней. Это не такая уж и катастрофа. И потом, он ведь по-прежнему водит мудаков за нос.

Он до сих пор не сообщил мальчику на побегушках при Беттлскруа, где искать цели. Он не мог себе этого позволить; слишком рано. Еще не время. Корабли должны быть выстроены полностью. И они будут готовы, он знал это. Фабрикаторы слишком близко подошли к завершению процесса, чтобы кто-то мог теперь остановить их. С миссией Культуры на Диске можно как-то сладить. Даже военный корабль Культуры, который вот-вот прилетит на вонь, можно обезвредить, хотя и не без труда. Оставалось лишь надеяться, что парни из высшего командования ГФКФ знают, что делают. Впрочем, они наверняка были того же мнения о нем.

Нельзя паниковать, нельзя терять гребаную голову, потому что только на нее можно сейчас положиться. Имей же смелость встретить последствия. Неважно, во сколько это тебе встанет. Деньги всегда можно возместить. Вложения окупятся сторицей.

Он перегнулся через подставку, выключил лазерник, положил на место и сел обратно. Не хотелось ему ни трахаться, ни охотиться, ничего не хотелось. Ни даже застыть, окаменеть, дождаться, пока все пройдет. Этого ему тоже не хотелось.

Ему хотелось только одного: вернуться домой. Но с этим желанием он как-нибудь разберется.

Он нажал кнопку в подлокотнике.

— Да, хозяин? — откликнулся пилот.

— Я не буду охотиться, — сказал он. — Сосредоточься на полете. Лети как можно быстрее.

— Слушаюсь, господин. — Аэролет немедленно набрал высоту и ушел далеко от лесопосадки. Его тело опять отяжелело, но постепенно нагрузка начала спадать. И тогда он увидел вспышку.

Пейзаж под флайером озарило ослепительное сияние, и на миг он вообразил, что разрыв в облаках и прореха в линии далеких восточных гор удачно совместились, пропустив в долину такой поразительно сильный и острый луч солнечного света, чтобы он озарил, как в самый светлый полдень, деревья и низкие холмы. Свет мигнул и разгорелся еще сильнее (все это уложилось меньше чем в секунду).

— Радиационная тре... — начал искусственный голос и, булькнув, замолк. Радиация? Что за...

Аэролет так тряхнуло, будто это была прогулочная шлюпка, которую занесло в цунами. Вепперса смело с кресла и так припечатало о пол, что он поневоле не то хрюкнул, не то охнул. Это из его легких ударом вышибло воздух.

Вид со стрелковой галереи — по-прежнему залитый нестерпимым, безумным светом — завертелся волчком перед его глазами, словно связанные вместе огромные тюбики флуоресцентной краски одновременно открыли и очень быстро закрутили, опорожняя, вокруг общего центра масс. Затем раздался титанический хлопок — звук его, невесть почему, пришел откуда-то изнутри его черепа. Перед ним мелькнул облачный небосвод: нижние края облаков были чем-то очень сильно подсвечены, и свет этот бил из долины. Еще один кувырок: далекие, но тоже слишком яркие леса, поля и холмы, и напоследок (на краткий миг): огромное расширявшееся облако дымного пламени, оно словно бы кипело, возносясь на длинной тонкой темной стебленожке над видимой даже сквозь пламя лужей тьмы. До него доносились какие-то слабые писки — наверное, крики. Они сменились шумами: что-то трещало, скрипело, прогибалось и корежилось. Сверхпрозрачное стекло стрелковой галереи помутнело — в одно мгновение и все сразу. Это выглядело так, словно материал стекла кто-то искусно прошил очень тонкими белыми стежками. Потом вес его тела опять куда-то исчез, а еще через секунду его швырнуло головой в потолок, а может, в окончательно сбрендившую сверхпрозрачку, он так и не успел понять. Кресло врезалось в него сзади и накрыло собой. Послышался безумный рев: от этого звука его глаза словно бы красной пеленой затянуло, и он потерял сознание.

Первые шаги без посторонней помощи нелегко дались Йиме Нсоквай. Даже в облегающей одежде она чувствовала себя странно обнаженной без страховочной пенной сетки, оплетавшей ее тело последние несколько дней и перераспределявшей нагрузку. Кости ее ног все еще слегка ныли и казались неприятно хрупкими, а глубоко дышать было больно. Позвоночник тоже не отличался привычной гибкостью. Только руки двигались, как им и положено, без учета некоторой мышечной слабости. Она приказала телу отключить все системы болеподавления, желая оценить, насколько скверно обстоят дела на самом деле. Оказалось, что все не так уж плохо. Она вполне могла передвигаться на своих двоих без выделяемых миндалинами анальгетиков.

Тем не менее в прогулках по мягко освещенной гостиной Я так считаю, это я ее сопровождал, придерживая под локоть, корабельный аватар Химерансе — высокий и тощий, совершенно лысый мужчина, чей голос звучал на диво глубоко и раскатисто.

— Вам не обязательно меня поддерживать, — сказала она.

— Не согласен, — ответил аватар. — Я чувствую, что должен. Я отвечаю за вас, хотя бы отчасти. Я буду делать для вас все, что в моих силах, пока ваше состояние совершенно очевидно не улучшится.

Так получилось, что Я так считаю, это я оказался ближе остальных кораблей к Бодхисаттве, когда последний подвергся атаке Непадшей бальбитианской структуры. Корабль направлялся к ней для одного из более или менее регулярных визитов: их устраивали, чтобы пассажиры Полного внутреннего отражения, корабля Забытого флота Культуры, могли свидеться со своими близкими и, если пожелают, обменяться с кем-нибудь местами на борту.

Именно этот корабль, а не какой-то иной из числа находившихся на всесистемнике, взял на себя роль пассажирского челнока, и это действительно было волей случая. С равным успехом очередь могла выпасть трем другим кораблям. Если бы так и случилось, то корабль бы никого не высадил на хабитате, а лишь забрал кого-то на всесистемник. Когда поступил сигнал бедствия и был зафиксирован шлейф, стало ясно, что где-то вблизи терпит бедствие корабль, и Я так считаю, это я почел за лучшее произвести разведку и, если получится, помочь терпящему бедствие судну.

— Вы до сих пор храните образ Ледедже Юбрек? — спросила Йиме, как только снова смогла говорить. Вместо дрона, похожего на огромный галечный камушек, с ней теперь общался Химерансе, человекоподобный аватар, которого корабль до этого не использовал больше десяти лет. Когда Химерансе кивнул, она почти удивилась, что с его макушки не облетела пыль.

— Да, — ответил он. — Но только как образ.

— А можно на нее посмотреть?

Аватар обеспокоенно нахмурился.

— Я дал обещание не показывать этот ее полный образ никому без ее на то разрешения, — объяснил он. — Я стараюсь ответственно относиться к своим обещаниям, если для этого не возникает срочной необходимости. Я должен удостовериться, что обещание стоит нарушить. Вы хотите посмотреть на образ по каким-то особым соображениям? В сичультианской медиасфере полным-полно высококачественных изображений госпожи Юбрек, да и в других легкодоступных источниках — тоже. Может быть, вам ограничиться просмотром этих картинок?

— Нет, не надо, — улыбнулась она, — я их видела. Мне просто стало интересно, крепко ли вы держите свое слово.

— Почему вы интересуетесь этой женщиной? — спросил корабль.

Йиме изумленно уставилась на него, но тут же напомнила себе, что он ничего не может знать об истории с Ледедже. Он ведь всего лишь слуга, аколит чрезвычайно нелюдимого отшельника-всесистемника Забытого флота Культуры. Конечно же, он утратил всякую связь с тем, что происходило на Сичульте.

— Разве Бодхисаттва вас не просветил?

— Сразу после того, как я спас его, он попросил меня поспешить к Сичультианскому Установлению, и в настоящий момент я именно туда и лечу на всей скорости. Но он также настоял, чтобы я вел себя как можно осторожнее, поскольку события там могут повернуться совершенно непредсказуемо. Бодхисаттва добавил, что вы можете ответить на мои вопросы насчет этой спешки.

Аватар слегка улыбнулся.

— Я, кажется, прослыл таким эксцентриком, что многим легко поверить, будто мне приятнее общаться с людьми, а не с кораблями. Понятия не имею, почему.

Она рассказала ему, как Джойлер Вепперс убил Ледедже и как она потом воскресла из мертвых на борту Смысла апатичной маеты в анахоретовых фантазиях, а впоследствии была, с ее же согласия, тайно похищена кораблем класса «Мерзавец» За пределами нормальных моральных ограничений. Молчаливо подразумевается, что она держит путь обратно на Сичульт — скорее всего, задавшись целью отплатить своему убийце той же монетой.

Рассказ, казалось, ошеломил Химерансе.

— Это ведь вы поместили в ее голову нейросеть, не так ли? — спросила Йиме.

— Да. Да, это был я, — медленно ответил аватар и смущенно пожал плечами. — Она попросила ее удивить. Мне не удалось придумать ничего лучше — как бы иначе я мог существенно улучшить ее жизнь? Я и не предполагал, что так все закрутится. Думаю, господин Вепперс сохранил свои власть и богатство?

— И даже приумножил.

Она поведала ему о Цунгариальском Диске и близкой развязке великой войны за Преисподнюю.

Теперь Я так считаю, это я по собственной инициативе возложил на себя груз ответственности за все случившееся и принял решение. Он поможет Йиме и Бодхисаттве завершить их непредвиденно прерванную миссию. Он согласился доставить квиетистку туда, куда она пожелает, чтобы наконец настичь беглянку Ледедже Юбрек. Разум Бодхисаттвы, естественно, отправится вместе с ними, как часть бортового вычислительного субстрата Я так считаю, это я. Два Разума отказались от бесплодной идеи дожидаться встречи с другим кораблем и решили отсортировать обломки старого Бодхисаттвы, оставить лишь то, что может пригодиться, а остальное выбросить в космос.

Маленький ящик — корабельный дрон Бодхисаттвы — парил у другого локтя Йиме, готовый поддержать ее, споткнись она ненароком.

— В сложившихся обстоятельствах, — сказал дрон, — несомненно предпочтительнее посетить Сичультианское Установление в компании военного корабля, а не в обличье скромного общеэкспедиционного корабля Контакта. Тем более что нас там не очень-то ждут.

Он качнулся вперед, потом в сторону, словно бы окинув быстрым взглядом Йиме и человекоподобного аватара.

— Наш друг, так вовремя рискнувший прийти нам на помощь, может рассчитывать на вечную признательность всех сотрудников секции Квиетус за этот благородный поступок.

— Не надо меня возвеличивать, — проворчал аватар. — Я военный корабль только по названию. Я давно устарел и открыто провозгласил себя эксцентриком. Если хотите знать, против той машины, на которой сейчас путешествует Ледедже Юбрек, я просто заводной медвежонок. Я безнадежно скис и потерял форму.

— Ах да, тот сторожевик, — протянула Йиме. — Он где-то рядом.

— Очень близко, — уточнил Химерансе. — Ему несколько часов лететь до границы Сичультианского Установления и до Цунгариальского Диска, куда он, по всей вероятности, и направился.

— Как раз подоспел ко Вспышке дилетантского роя, — добавил корабельный дрон. — Очень подозрительное совпадение. Остается надеяться, что наши тут ни при чем.

— Наши — это кто? — уточнила Йиме. — Культура? Рестория? ОО?

Она добралась до стены гостиной, неловко покачнулась и чуть не упала, повернув обратно; аватар и дрон помогли ей сохранить равновесие.

— Хороший вопрос, — глубокомысленно заметил дрон. Было похоже, что ему приятнее обсуждать вопрос, а не рисковать лишний раз, формулируя ответ на него.

— А что там на бальбитианском хабитате? — поинтересовалась она.

Дрон промолчал.

На мгновение повисла мертвая тишина, потом аватар начал:

— Скоростной сторожевик Никто не знает мыслей мертвых попытался связаться с бальбитианской структурой восемь часов назад, вежливо поинтересовавшись, какое объяснение она могла бы дать очевидной агрессии в ваш с Бодхисаттвой адрес. Бальбитианская структура не только отрицала факт нападения, но и заявила, что вы никогда не посещали ее. Что еще тревожнее, она наотрез отрицала, что миссии Культуры от секций Рестория или Нумина вообще присутствовали там. Если быть точным, она заявила, будто представители других цивилизаций ни разу ее не навещали, сколько она себя помнит. Однако скоростной сторожевик настаивал, требуя, чтобы она позволила ему поговорить с кем-то из сотрудников миссии Культуры из числа присутствовавших на кораблехабе в тот день и убедиться, что с ними все в порядке. На это требование бальбитианская структура ответила отказом. Тогда сторожевик предложил послать к ней представителя, чтобы тот мог проверить, как обстоят дела в миссии. Эту просьбу она также решительно отвергла. Скоростной сторожевик не зафиксировал никаких сигналов из бальбитианской структуры с тех самых пор, как вскоре после атаки Бодхисаттва подал сигнал бедствия, и ответа на свои сигналы тоже не получил.

Они все мертвы, подумала Йиме. Я это знаю. Это я принесла им смерть.

— После этого Никто не знает мыслей мертвых покинул атмосферный пузырь бальбитианской структуры, но оставил там небольшой тщательно замаскированный дронокорабль, — продолжил Химерансе. — Этот последний попытался проникнуть в бальбитианскую структуру без ее ведома, используя меньших дронов, ножеракеты, разведчиков, Вездесущую Пыль и так далее. Все эти устройства были уничтожены. В конце концов скоростной сторожевик отважился напрямую Переместить сенсорную аппаратуру внутрь бальбитианской структуры, но без всякого результата. В ответ бальбитианская структура атаковала его. Будучи заблаговременно предупрежден и располагая некоторыми боевыми ресурсами, унаследованными от прежней своей инкарнации — общецелевого наступательного корабля Ангел разрушения, скоростной сторожевик успешно отразил бальбитианскую атаку и отошел на безопасное расстояние. Он продолжает наблюдать за поведением структуры и ожидает прибытия всесистемника Экватор-класса Пелагианец[115], который от него сейчас в пяти днях полета. Есть основания полагать, что в тот же район направляется и всесистемник Континент-класса, приписанный к секции Особых Обстоятельств, однако он предпочел не разглашать ориентировочное время своего прибытия. Другие виды/цивилизации, располагавшие в момент инцидента представительствами на борту бальбитианского кораблехаба, также бессильны наладить какую-либо связь со своими сотрудниками. Как и мы, они почти уверены, что бальбитианская структура уничтожила их всех.

Йиме сбилась с шага, взглянула на Химерансе, потом повернулась к похожему на скелет дрону Бодхисаттвы, которого собирали по кусочкам. Наряду с Разумом корабля дрон представлял собою один из немногих фрагментов Бодхисаттвы, годившихся не только на переработку для повторного использования.

— Они все погибли? — переспросила она упавшим голосом.

Ей вспомнились элегантная старушка Двелнер и порывистый, слишком серьезный Нопри, которого убивали и воскрешали столько раз, что она бы на его месте уже потеряла счет.

— Это весьма вероятно, — признал дрон. — Мне очень жаль.

— Это наша вина? — Йиме нашла в себе силы тронуться с места, но ее качало. — Мы тому причиной?

Она снова остановилась.

— Я это натворила?

Она замотала головой.

— Там что-то случилось, — сказала она внезапно. — Я вспомнила... Какой-то спор, разногласия, что-то... я ее чем-то разозлила. Что-то не так сказала, что-то не то сделала... — Она постучала костяшками согнутых пальцев по виску. — Что же это было? Что же там такое стряслось?

— Представляется вероятным, что нам стоит разделить техническую ответственность поровну, сделать ее коллективной, — мягко сказал дрон. — К сожалению, чья-либо конкретная вина в таком случае труднодоказуема: убийственная нестабильность, в которую впала бальбитианка, уничтожила все следы. Но вполне возможно, что гнев уже упомянутых видов/цивилизаций, чьи посланники и граждане погибли в ходе бальбитианского инцидента, обратится именно на нас. То несомненное обстоятельство, что поведение самого этого существа чрезвычайно труднопредсказуемо, а мы были его первыми жертвами (и нам малого не хватило, чтобы открыть список первых смертей), вряд ли что-то значит для тех, кто примется призывать проклятия на наши головы.

— О, мне так жаль, — со вздохом уронила Йиме. — Будет Дознание, не так ли?

— И, думается, не одно, — покорно согласился дрон.

— Прежде чем рассуждать о печальных последствиях, — заметил Химерансе, шумно прочистив горло, — нам неплохо бы проложить немедленный курс.

— Наша цель — госпожа Юбрек, — ответил дрон Бодхисаттвы. — В этом смысле наша миссия не претерпела изменений. Они последуют незамедлительно, если поступки или намерения этого лица утратят чрезвычайную значимость, но в настоящее время мы склонны полагать, что все события закрутились именно вокруг нее, и через нее мы сможем повлиять на их ход.

— Несомненно, — продолжил Химерансе, — поступки и намерения господина Вепперса обладают не меньшей значимостью.

— Как и таковые — госпожи Юбрек, — вмешалась Йиме, которая уже прошагала до дальнего угла гостиной и пустилась в обратный путь: у нее не было сил стоять неподвижно, — если ей повезет подобраться к нему на расстояние выстрела или удара каким бы то ни было оружием.

— Последние сведения, доступные нам, указывают на то, что господин Вепперс находится в Чжунцзунцанском Вихре, на планете Вебецуа, в пещерном городе Айобе, — сказал дрон.

— Значит, летим туда, — отозвался Химерансе, явно колеблясь. На его лице проступило удивленное выражение. — О! Ресторианская миссия Культуры на Цунгариальском Диске только что обнаружила признаки строительства кораблей в зоне, пострадавшей от Вспышки дилетантского роения, — добавил он.

— Как много там этих кораблей? — спросила Йиме.

Ответил дрон Бодхисаттвы.

— По одному в каждом фабрикаторе, который они успели обследовать, — сообщил он.

Йиме застыла как вкопанная.

— Сколько фабрикаторов они уже осмотрели? — спросила она. Ее взгляд метался от дрона к аватару.

— Около семидесяти, я думаю, — ответил Химерансе.

— Они действуют с похвальной быстротой, но Вспышка распространяется еще быстрее, — добавил дрон. — Довольно представительная выборка.

— Это значит?.. — начала Йиме.

— Это значит, — сказал дрон, — что все фабрикаторы могут быть задействованы в строительстве кораблей.

— Все? — У Йиме глаза полезли на лоб.

— Говоря более сдержанно — подавляющее большинство из трехсот миллионов, — сказал дрон.

— Этого нам только не хватало! — возопила Йиме. — Но зачем им триста миллионов кораблей?

— Можно начать войну, — предположил дрон.

— Располагая таким количеством кораблей, — заметил Химерансе, — можно не только начать войну, но и выиграть ее.

— И все же мы отправимся туда, — настаивал дрон.

— Время сбрасывать балласт, — сказал Химерансе.

Он махнул рукой на стеноэкран в дальнем углу гостиной. Повинуясь его жесту, тот засветился и показал останки Бодхисаттвы, плававшие в полевой оболочке, созданной для них Я так считаю, это я. С того места, откуда велась трансляция, корабль казался исковерканным, помятым, покореженным, изувеченным, но, пожалуй, вряд ли непоправимо поврежденным. Тем не менее ущерб был очень серьезен, просто удар пришелся в основном на внутренние системы.

— Последняя посланная мной туда команда дронов докладывает, что все готово к очистке полей, — возвестил Химерансе. — Они интересуются, не позабыл ли я про это досадное дополнение к передней доле моей полевой структуры.

— Хорошо, — сказал дрон, — я согласен.

Маленькая машина застыла в воздухе, стараясь держаться очень прямо. По всему было видно, что ее внимание полностью сосредоточилось на обломках корабля.

— Думаю, такой приказ лучше отдать тебе, — сказал Химерансе.

— Да, конечно, — проронил маленький дрон.

Слабо мерцавшая дальняя кромка полевой оболочки оттянулась, откатилась до разломанного корабля, а потом плавно отползла еще дальше, оставив его снаружи, наедине с далекими светилами. Картинка на экране изменилась: теперь она показывала вид изнутри полевой структуры. Бездыханный нагой труп Бодхисаттвы плавал в космическом пространстве, полностью сбросив все поля и оболочки. Теперь он медленно, едва заметно падал куда-то вниз, в бездну.

— Давай, — сказал дрон.

Останки Бодхисаттвы сотряслись, будто пробуждаясь от долгого сна, потом стали раскалываться, будто ожившая диаграмма взрыва тестовой модели. Вокруг них на миг полыхнуло зеркальное сферическое поле, затем, когда оно пропало, внешняя оболочка уцелевших фрагментов корпуса улетучилась вместе с ним. Корабль полыхал. Каждая его частица источала свет, разгоралась все ярче и ярче под их взглядами, но горение это не давало пламени, как не имело оно ничего общего и с обычными взрывами. Тем не менее интенсивность его нарастала. Чистый, бездымный, беспламенный светлый огонь полыхал какое-то время, а потом стал тускнеть и отдаляться. Когда он погас, от корабля не осталось ничего, кроме сравнительно медленного светового излучения, которое уплывало во все стороны к далеким солнцам.

— Полетели, — промолвил дрон Бодхисаттвы, оборачиваясь к аватару и Йиме. — Полный вперед.

Химерансе просто кивнул, и звезды на экране задвигались.

— Поля на минимуме, корпус практически оголен, — сообщил он. — Я разгоняюсь до скорости, которая может повредить двигатели часов через сорок.

— А когда мы доберемся туда? — спросила Йиме.

— Через восемнадцать часов, — ответил аватар.

Химерансе снова посмотрел на экран. Картинка померкла еще раньше, чем он это сделал.

— Пойду-ка я лучше перечитаю руководство и вспомню, каково это — быть военным кораблем. Нужно проверить все, что у меня осталось из боевой начинки. Подготовить щиты, откалибровать эффекторы, изготовить боеголовки и всякое такое.

— Все, чем могу... — вырвалось было у Йиме. Потом она прикусила язык, сообразив, какой чушью это покажется кораблю. — Простите. Не обращайте внимания, — пристыженно пробормотала она, досадливо махнув рукой. Кисть разболелась.

Аватар посмотрел на нее и усмехнулся.

Он пробудился в страшно шумной тишине.

Везде что-то звенело, пищало, свистело, трещало; слышал он и другие звуки, которых не мог сейчас опознать, но все они показались ему ужасно тихими. У него было впечатление, что все они раздаются на противоположном конце очень длинного и узкого туннеля, и какие бы события их ни вызвали, его они не должны занимать. Он открыл глаза и осмотрелся. Все, что предстало его взору, показалось ему бессмысленным. Он снова смежил веки, но тут же подумал, что вряд ли это верное решение. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Может быть, оно еще даже и продолжается. Надо оставаться начеку. Держать глаза открытыми, сфокусировать взгляд.

Он ощутил странную тяжесть, будто вес его тела сместился к голове, плечам и шее. Он повернул голову в одну сторону, в другую. Он понял, где находится.

Он лежал в заднем отсеке аэролета. Весь этот искореженный хлам вокруг был не чем иным, как обломками флайера. Да что, блядь, такое произошло?

Он полулежал в кресле, в котором и сидел, когда все это началось... случилось. Ему захотелось потрясти головой, чтобы мысли пришли в порядок. Но потом он решил, что это нецелесообразно. Поднял руку к лицу, ощупал его. Кожа была липкой. Он посмотрел на ладонь. Кровь.

Он тяжело задышал.

Его ноги задрались в воздух, указывали в небеса. Над ним нависли искореженные ошметки хвостовой части флайера. На месте сверхпрозрачной стеклянной пластины была пустота. Мусор и пыль продолжали падать с затянутого облаками темного неба и засыпали его. Вокруг все было серым и черным, цветов сажи и пепла. Он вспомнил огненный шар, который мельком увидел перед тем, как потерять сознание. Была ли это ядерная бомба? Мог ли какой-нибудь ебаный мерзавец покушаться на него с помощью ядерного заряда?

Что за гребаный членосос совершил покушение на него с помощью боеголовки, запущенной по его собственному флайеру, по его собственному поместью?

— Гребаный членосос, — выдохнул он тяжелым, невнятным, непостижимо далеким голосом.

Он вроде бы не получил серьезных травм. Ничего не сломано. Он огляделся (никаких телесных повреждений, разве что пара синяков), потом сполз по сиденью головой назад, цепляясь за штатив для лазерника, чтобы не завалиться на переборку, покореженную так, что она была теперь ближе к полу, чем к стене. Лазерник был включен, маленькие огоньки призывно мигали. Он с трудом поднялся на ноги и некоторое время стоял, пьяно покачиваясь, потом принялся счищать смешанную с осколками стекла и ошметками металла кровавую грязь с одежды. Ну и видок у меня.

Сажа и пепел продолжали падать с небес через дыру на месте пластин сверхпрозрачки, укрывая плотным ковром все вокруг. Если выбираться этим путем, придется лезть вверх. Он стряхнул с волос немного пепла, наверняка радиоактивного.

Когда я найду тех, кто в этом виноват, я с них сдеру кожу заживо и полью соленой водой.

Он задумался, а кто же это может быть. Может, кто-то должен был полететь вместе с ним, но в последний момент отказался под благовидным предлогом? Он не помнил. Подозреваются все. Все его люди, весь его ближний круг.

Он посмотрел на дверь, ведущую в передний отсек, потом обернулся и с немалым трудом открепил со штатива лазерное ружье.

Похоже, что флайер упал носом в землю. Это означало, что пилоты почти наверняка мертвы. Интересно, сколько выживших в основной пассажирской каюте. Если вообще кто-то выжил. Он нажал на ручку двери (теперь она больше напоминала дверцу крысоловки), попытался открыть ее, но безрезультатно.

Он опустился на колени и нажал на нее обеими руками, приложив все оставшиеся силы и разодрав при этом кожу на одном из пальцев о торчавший металлический заусенец. Чертыхнувшись, он пососал окровавленный палец, облизал его.

Как животное, подумал он яростно, как блядское загнанное животное. Пожалуй, он был слишком мягок. С тех, кто это устроил, мало будет содрать кожу. Надо бы придумать что-нибудь посерьезнее. Проконсультироваться со специалистами. В такой области непременно найдутся эксперты.

Он лег навзничь и стал протискиваться во тьму под порогом хвостового отсека. Дверь над ним недовольно скрипела.

— Что у меня с глазами?

Ей хотелось спросить об этом тихо, а вырвался жалобный визгливый всхлип. На глазные яблоки что-то с силой надавило, ей показалось, будто глазницы разом воспалились.

— Доспехи готовятся накачать пеной твой шлем, — проскрипел корабль. — Сперва надо закачать туда газ до необходимого давления, чтобы внезапный впуск пены не вызвала отслоения сетчаток. Ты ведь не хочешь, чтобы они отслоились?

— Как всегда, искреннее спасибо за предупреждение.

— Как всегда, приношу свои искренние извинения. Пусть предупреждения тебя не занимают. Какая жалость. Так тяжело не причинять вам, людям, вреда.

— А что сейчас происходит?

— Боевой костюм использует нейроиндукцию, чтобы проецировать изображения прямо в зрительные центры мозга. У тебя может двоиться в глазах, но калибровка поможет устранить этот эффект.

— Я хотела сказать — снаружи. Что там с другим кораблем?

— Он вроде бы задумался над моим последним сообщением: Прекрати погоню, или я буду рассматривать тебя как угрозу. Вот, он изменил конфигурацию, изготовился к обороне. Я дал ему полминуты на размышление. Начинаю подозревать, что это был слишком щедрый дар. Я допустил ошибку.

— Угу.

Ледедже смотрела, как движется перед ее глазами восьмиконечная снежинка, не будучи вполне уверена, видит ли это своими глазами на экране шлемовизора, или же изображения передаются в мозг напрямую.

Картинка снова сверкнула.

— Что...

— Вот видишь? — досадливо отозвался корабль. — Слишком долго я ждал. У него даже полминуты на это не ушло.

— Что он сделал?

— Этот мудак попытался расплющить мне нос, говоря спортивными терминами. Приказал мне сдаться и готовиться к абордажу, если ты предпочитаешь более классическую терминологию. Он сообщает, что, по его мнению, я принадлежу к Гегемон-Рою, и это очень странно, чтоб не сказать — неправдоподобно. Претензия на оригинальность, хм?

Голос корабля сделался озадаченным.

— Он также попытался отрезать меня от коммуникационных линий связеблокиратором. Это уже совсем не по-добрососедски. Это означает, что он либо очень большой и мощный, либо располагает целой командой меньших судов на подхвате — их должно быть не меньше трех. Я бы мог их обнаружить, если бы поискал, и вырубить, но это бы означало, что мне придется сбросить личину старого доброго бумажного кораблика класса «Палач».

Корабль испустил тяжелый шумный вздох.

— Ладно. Я пускаю пену, сладчайшая моя. Закрой глазки.

Она повиновалась. Давление на глазные яблоки спало, понизилась их кажущаяся температура. Она постаралась снова разлепить веки, но ей это не удалось. Глаза были словно заклеены. Странно: вид пространства вокруг корабля почти не изменился, она продолжала его воспринимать.

— Я... — начала было она.

— А теперь рот.

— Чего?

— Рот, я сказал.

— Как я смогу с тобой говорить с закрытым ртом?

— Тебе не понадобится его закрывать, это во-первых. Тебе придется его открыть пошире, чтобы я мог протолкнуть туда пену иного рода, это во-вторых. Она оплетет твою глотку углепластовыми волокнами, чтобы она не закрылась при перегрузках, и только потом ты сама сомкнешь губы. Опорная пена заполнит твой рот, а другая порция пены — носовые пазухи. Это не помешает дыханию, но говорить ты действительно не сможешь. Ты можешь, однако, думать словами или глоттировать, если тебе так удобнее. Открой рот, пожалуйста.

— Мне это не очень нравится. Такое... грубое вмешательство. Ты знаешь из моей краткой биографии, что мне такое не по душе.

— Я снова приношу глубочайшие извинения. Можно и не делать этого, но в таком случае я не смогу маневрировать достаточно быстро, чтобы тебя не убило перегрузками. Смерть не очень вероятна, но неприятная травма или дискомфорт иного плана — вполне. Если будешь сопротивляться, я посажу тебя в модуль и...

— Давай! — почти выкрикнула она и добавила уже шепотом: — Ты учти, в случае чего я вызову адвоката.

Теплая пена забила ей рот. Она почувствовала (если это было верное слово), как пена заполняет междущечное пространство и проскальзывает дальше в глотку, но при этом не смогла бы точно указать, по какому маршруту пена движется.

— Отлично, — передал корабль. — А теперь прикуси пенку, Ледедже: не спорь и не брыкайся. Наши преследователи начали обратный отсчет, но у меня есть то, о чем они и не подозревают: куча времени. Гм. А вот и первые идентификаторы. ГФКФ. Очень странно.

Она прикусила пену, как было велено. Что-то заползло ей в нос, но и это ощущение быстро померкло.

Молодчинка! прозвучал беззаботный голос в ее голове. Теперь ты готова к бою. Попробуй что-то передать, а не произнести вслух.

Ва хакк ифо? А, пвять.

А как это, ты спрашиваешь? Ты слишком напрягаешь связки. Глоттируй без напряжения. Просто сделай это. Не думай, а делай.

А теперь лучше?

Гораздо. Вот видишь? Это легко. А сейчас мы покажем им, что такое настоящий боевой звездолет!

Прикольно.

Все будет пучком.

Что происходит?

Изображения перед ее глазами изменились. Одна сторона черной снежинки коротко сверкнула, потом сползла назад и к центру конструкции. Через миг она замерцала в другом месте, но быстро восстановила изначальный вид. Она по-прежнему совсем ничего не чувствовала; какие бы маневры ни совершал сейчас корабль, доспехокостюм и пена амортизировали любое физическое воздействие на ее бренную плоть. Все шло подозрительно гладко. Она задумалась, насколько обманчиво такое ощущение.

Я помахал у них перед носом личиной скромного «Палача», сообщил корабль. Энергетические показатели несколько выше, чем у корабля, сработанного по оригинальным исходникам, но не настолько, чтобы маскировка стала неправдоподобной. Старые корабли часто совершенствуют и обновляют. Я сделал вид, что попытался закатить им хорошую оплеуху. Пустил им под дых серию снарядов под головокружительными углами.

Ледедже стиснула кулаки, не отдавая себе в этом отчета.

Черная снежинка пропала из виду, потом появилась снова, сместившись в одну сторону. Ей показалось, что структура понемногу пробует вернуться на прежнее место. Снежинка замерцала, зарябила, исчезла и снова появилась в другой части ее поля зрения.

Она ничего не чувствовала. Еще один мерцающий сполох, внезапное перемещение куда-то в совсем иную позицию, и еще раз то же самое. Между вспышками она на несколько секунд теряла из виду черную снежинку.

Что мы делаем? спросила она.

Мы притворяемся, что впали в полное отчаяние, сказал корабль. Пускай себе думают, что я стараюсь стряхнуть их с нашего хвоста. И, разумеется, безрезультатно. Я выпустил разрывные заряды как бы в расчете на одно сквозное попадание максимальной мощности и готовлюсь соскочить с прежнего курса на полной тяге так, что остаточная вспышка покажет небольшое повреждение двигателей; это допустимо, если они поверят, что критически важные узлы до сих пор не задеты. Это будет выглядеть как лучший выстрел, на который мы еще способны. Или, во всяком случае, я очень надеюсь, что это будет выглядеть как лучший выстрел, на который мы до сих пор еще способны. Хо-хо!

Надо ли мне уточнять, что ты конкретно торчишь со всего этого?

Конкретно, мать твою, это не то слово. Смотри-ка. Черная снежинка-многоножка на миг исчезла. Совсем. Она напрягла зрение, пытаясь ее найти. Куда делись эти мудозвоны? прошептала бы она ворчливо, если бы до сих пор говорила вслух.

Да здесь они, ответил корабль. Область экранного пространства сразу позади и в то же время как бы на периферии ее странно искаженного зрения опоясало зеленое колечко. Очерченный им сектор растянулся на все поле зрения. Она снова увидела снежинку, но теперь очень маленькую. И структура продолжала уменьшаться в размерах.

Прости, передала она. Не хотела сбивать тебя с толку.

А ты и не сможешь, ответил корабль. Я общаюсь с тобой через доспехи. Все основные вычислительные мощности корабля заняты маневрированием, тактическими симуляциями и тонкой подстройкой полевой структуры. Ну и про маскировку не забудь. С тобой говорит подпрограмма. Тебе бы при всем желании не удалось исказить мои тактические построения. Спрашивай о чем хочешь.

Зеленый кружок померк. Снежинка снова выросла в размерах и заскользила через поле зрения, направляясь к центральной области задней полусферы.

Не очень обнадеживающе.

Ха! Я его сделал, сказал корабль.

О чем ты? Ты в него попал?

Ха-ха! Да нет. Я его идентифицировал. Это корабль класса «Глубочайшие извинения». Скорее всего, Множественный натиск. Я думаю, он где-то совсем рядом. Это уже само по себе любопытно. Чего это он здесь околачивается?

Ты с ним справишься? спросила она беззвучно. Черная снежинка все увеличивалась, скользя вокруг нее и подстраиваясь к центру. Ей показалось, что объект движется задом наперед. Или это запись, которую отматывают в прошлое?

Ты еще спрашиваешь! Голос корабля показался ей пресыщенным. Я с легкостью бы мог его разоружить, содрать с него броню и перегнать на дальней дистанции. Но возникает более интересный вопрос: а сколько еще у него тут маленьких друзей? «Глубочайшие извинения» — гордость флота ГФКФ, их Абсолютное Оружие, их так мало, и требует их постройка такой тонкой работы, что они ими ужасно гордятся. Он не мог бы прилететь сюда в одиночестве. Такое впечатление, что они тут целый военный флот рассредоточили. Куда метят эти маленькие говнюки? Что они разнюхали?

О чем?

О внезапной Вспышке Роения и необычайном кораблестроительном энтузиазме некоторых фабрикаторов диска, ответил корабль. Это главная здешняя новость, если тебе больше подойдет такое определение.

Именно так я и хотела выразиться.

Ага! Я сканирую окружающее пространство словно бы методом случайного поиска, продолжая корчить из себя «Палача». И ты знаешь, что я обнаружил? воскликнул корабль. О Вселенский праведный хуй, тут полный экран этих маленьких извращенцев. Они притащили сюда целую флотилию, ну да я и раньше был готов побиться на это об заклад. Блин. Это последняя напасть, которой нам тут не хватало.

Мы в опасности?

Хмм, вряд ли. Я не стану тебя зря пугать, ответил корабль. Присутствие такого мощного флагманского корабля, как судно класса «Глубочайшие извинения», значительно повышает вероятность того, что в округе крутится еще какая-нибудь грозная пукалка ГФКФ, может, даже сопоставимая с «Палачом». Не исключено, что они спрятали что-то внутри флагмана. Конечно, «Палач» — страшное старье, но для таких пацанчиков, как эти из ГФКФ, и его было бы достаточно... в нормальной обстановке. Но что бы тут ни творилось, оно явно выходит далеко за пределы нормального. Похоже, у них совсем крыша поехала.

Как, у тебя наконец нашлись в запасе свежие ругательства?

Типа того. Это значит, что они все ставят на кон и отступают от любых правил.

В хорошем смысле?

А как ты думаешь?

Думаю, что в плохом.

И ты права.

А что теперь будет?

Я перестану с ними заигрывать.

Ты готовишься к атаке?

Ай, да нет же! Ты такая кр-р-р-ровожадная... Нет-нет. Я уйду из опасной зоны: сброшу маскировку старого скромняги-«Палача» и на всех парах отчалю за горизонт, пока они не отвалят и не перестанут за нами гнаться. Так им не будет видно, чем мы на самом деле заняты. А когда все пройдет, я посажу тебя в челнок... ну, может, и не обязательно в челнок; возможно, я даже выделю для тебя один из своих кораблеэлементов, принимая во внимание, сколько смертоносной хрени тут вокруг летает. Ты полетишь на Сичульт побеседовать с милейшим господином Вепперсом, а я немного задержусь, чтобы промыть мозги ГФКФ — надеюсь, что лишь в переносном смысле слова, — и отправлюсь тушить Вспышку Роения, потому что там, исходя из последних новостей, реальная засада.

Ты уверен, что можешь безболезненно пожертвовать этим кораблеэлементом?

Я бы не стал употреблять таких... ой, прости, меня снова отвлекают. Эти хуесосы предлагают нам сдаться на их милость, в противном случае они начнут бла-бла-бла. Ну и хрен с ними.

Изображение перед ее глазами замерцало и прокрутилось на некоторый угол, потом все светила разом поменяли цвет, те, что были впереди и вверху, окрасились синим, а те, что позади и внизу — красным.

Делаем ноги, начал было объяснять корабль, и тут все погрузилось во тьму.

Темнота? ошеломленно подумала она. Темнота?

Она немного успокоилась и передала: Корабль?

Корабль ответил с неожиданной задержкой: Извини за временные неудобства.

Картинка вернулась на место, но теперь ее значительно разнообразили десятки тонких острых зеленоватых объектов, которые плавали прямо перед носом Ледедже. К ним тянулись линии-указатели кричащих цветов, некоторые утыкались прямо в тот или иной объект и меняли оттенок. Еще она заметила концентрические кольца пастельных тонов, унизанные непонятными ей символами инфографики. Кольца сновали туда-сюда, целясь в зеленые объекты, но явно не успевали, потому что зеленых становилось все больше, от них всплывали и летели через все поле зрения иконки и вспомогательные сообщения — как будто невидимый крупье стремительно тасовал и сдавал одну колоду карт за другой. Приглядевшись к одной из них, она различила скученные в гнезда страницы текстовых и графических данных. Изображения, в том числе многомерные, мелькали так стремительно, что у нее заболели глаза, и она отвела взгляд, с некоторым трудом охватив общую картину происходящего. Ей показалось, что тысячи ярких светлячков беспорядочно порхают в кромешной тьме громадного помещения размером с собор.

Что стряслось? передала она.

Вражеская атака. Сдается мне, говнюкам захотелось поиграть в настоящую войнушку, ответил корабль. Такой залп разнес бы в пыль настоящего «Палача». Ну ладно. Сейчас я им устрою, солнышко. Размажу их по стенке. Извини, но тебе может быть больно.

Что?

Они это назвали пощечиной. Но все будет в порядке. Ты жива, а я продолжаю функционировать. Не тревожься. Комплекс подпрограмм отслеживает состояние твоей нервной системы, и если что-то пойдет не так, боль просто отключат. Так, ладно, хватит трендеть! Время уходит! Скажи, как будешь готова.

Ой, бля. Все в порядке. ГОТОВА!

И тут все тело сотряслось так, будто по каждому его органу одновременно врезали. Ощущение это явилось с определенной стороны — справа, но ни одна клеточка от него не укрылась. Ей не было так уж больно, просто неприятно. Но это чувство ее определенно насторожило.

Как мы там? справился у нее корабль через миг после того, как еще один толчок, на этот раз пришедший слева, сотряс все тело Ледедже.

Мы там в порядке.

Отлично. Ты моя девочка.

Я... начала она.

А теперь держись.

Еще один титанический удар, проникший в каждую клетку ее тела. У нее помутилось в глазах, сознание начало отключаться, но потом скачком вернулось. Она чувствовала себя скверно. В поле зрения плавали сотни изящных маленьких символов, оттененных пастелью.

Ты еще с нами?

Думаю, да, ответила она. Мне... у меня легкие болят. Это вообще возможно?

Не имею представления. Все путем. Калибровка поможет. Хуже тебе вряд ли придется.

Они в нас попали?

Э, нет. Мы просто уходим от их сканеров. Они нас потеряли, несчастные ублюдки. Они не знают, где мы.

Ага.

И это означает следующее: то, что свалится им на головы, придет как бы из ниоткуда. Гляди-ка на это, как они любят выражаться...

И в тот же момент она словно стала наконечником летящего в цель копья, картинка ринулась ей навстречу, корабль будто навалился на нее всей тяжестью, потянул за глазные яблоки и швырнул в бешеный, безнадежно сумбурный коловорот немыслимого разноцветья, ошеломляющих скоростей и невероятной детализации, составлявший его собственное сверхразвитое, непостижимое, неуловимое восприятие. Она бы протестующе завопила, если бы в груди осталось для этого дыхание.

По счастью, вся эта непостижимая сложность почти немедленно померкла, оскудела, сфокусировалась на ней, сделалась целенаправленной и целеполагающей. Незримая камера наехала на один из зеленых объектов и окружавшие его концентрические кольца; они размыкались и смыкались, символы мерцали и менялись слишком быстро, чтобы она могла уловить заключенный в них потайной смысл. Два кольца сверкнули особенно ярко и поменялись местами; то, что было сперва внутренним, тут же засияло снова, но на этот раз сияние не собиралось меркнуть, а разгорелось еще сильнее, да так, что у нее виртуальные веки непроизвольно дернулись. Сверкающее кольцо исчезло, а на его месте остались крохотные зеленые зернышки или, может быть, брызги. Все это отняло меньше секунды.

Она попыталась проследить за дальнейшими перемещениями зеленых брызг, но точка обзора уже прыгнула в другое место, изображение завертелось, потом она снова уставилась вниз, туда, где висел еще один зеленый объект. Кольца сомкнулись вокруг него в немного отличной относительной конфигурации. Ослепительная вспышка, и зеленого объекта не стало.

Ее снова оторвали от наблюдения за движениями — чего? Ракет, снарядов, еще каких-то расходных боеприпасов? Постоянства не было; ее вырывали из одного крупного плана только затем, чтобы опрокинуть на нее следующую картинку, и так она металась от одной цели к другой на засеянном звездами темном поле. Когда эта последовательность — увеличение-мерцающая вспышка-факельный выброс огня — повторилась в пятый или шестой раз, туча крохотных зеленых частиц — столь маленьких, что собственными глазами, глядя на обычный экран, она бы их точно не увидела, — понемногу стала расползаться во все стороны, накрывая сразу несколько иззубренных зеленых объектов; к ним и от них тоже вели аккуратно прорисованные линии с прицепленными к ним стопками рисунков, графиков и текстовых описаний. Направляющие линии то истончались, то заново набирали толщину, сверкали и тускнели, становясь то светлыми, то темными, то ярко-синими. Она вдруг поняла, что это векторы атаки, и ее тут же швырнуло прямиком на один из самых крупных зеленых объектов. Она оказалась достаточно близко, чтобы увидеть, что это на самом деле такое.

Это был корабль.

За ними-то За пределами нормальных моральных ограничений и охотился, их выслеживал и уничтожал. Корабли, а не ракеты и не снаряды. Ракеты — это вон те зеленые объекты, тоньше и меньше.

Концентрические гало, опоясывавшие каждый объект и постоянно менявшие оттенок, символизировали выбор оружия.

Гало появились вокруг каждой ракеты или боеголовки, их были сотни и сотни, они походили на крошечные ожерелья из световых бисеринок.

Они вспыхнули. Все одновременно. А когда погасли, не осталось ничего, даже мусора. Точка обзора оттянулась назад, масштаб измельчал, большой зеленый корабль затрясся, как в лихорадке, и вдруг застыл неподвижно, а кольцевые ореолы вокруг него, напротив, замерцали, засверкали, заполыхали. Ее вдруг потянуло отвести взгляд в сторону, но там оказалась всего лишь другая цель. Картинка тут же переключилась на следующий корабль, показала, как следящие лучи высветили и обездвижили его. Потом еще один корабль заморозило в кольце света. И еще один, и еще, а потом по два за раз; у нее помутилось в голове, будто полушария рассекли по соединительному телу.

Адова срань, услышала она собственный беззвучный голос.

Тебе понравилось? спросил корабль. Это еще не все, мой самый любимый эпизод через пару секунд.

Как понимать — самый любимый эпизод? переспросила она. Еще один обреченный корабль угодил, точно в перекрестье прицела, в ловушку из концентрических колец и замер там.

Ха! восхищенно воскликнул корабль. А ты, что ли, решила, будто это трансляция в реальном времени?

Так это запись? Она сорвалась на безмолвный крик. Маленький зеленый корабль ослепительно сверкнул и стал пригоршней унесенной ветром пыли от мгновенно скошенной и измельченной травы. Изображение мигнуло и переместилось к следующей обездвиженной цели, поплыло, но снова сфокусировалось. Замедленный повтор, известил ее корабль, смотри внимательно, Лед.

Зеленая цель казалась сложнее и крупнее остальных, а стиснувшие корабль кольца — больше, толще и ярче, хотя было их меньше, чем во всех остальных случаях. Корабль начал было менять обличье, превращаясь обратно в черную снежинку-многоножку. Снежинка немедленно раскололась, выбросив из себя меньшие кристаллы, а те поодиночке уплыли прочь. Из каждого кристалла словно бы вырос зеленый туманный росток. Их было очень много; в укрупненном масштабе они заполонили все поле зрения, и ей стало немного не по себе. В этот миг, вмешался наставительным тоном корабль, они все еще были уверены, будто я не успею до них добраться.

Внезапно центральный сектор картинки окружило плотное фиолетовое гало, тут же воссиявшее ослепительным светом. Когда ореол померк, корабль все еще был на прежнем месте, но тоже сделался фиолетовым. Уплывавшие за пределы поля зрения кристаллы тоже попали в окружение маленьких фиолетовых колец. То же самое произошло и с мельчайшими обломками снежинки, такими маленькими, что даже зеленый туман, сочившийся из них, пропал и появился снова, уже став тускло-фиолетовым. И тут от центрального объекта полетели сполохи. Туман улетучился, разъятый выброшенными во все стороны, точно из мощного распылителя для краски, искрами и ошметками, которые последовательно вспыхивали фиолетовым и светло-зеленым, после чего рассыпались, заполняли все пространство перед ее глазами и понемногу гасли. Ей показалось, что она смотрит на самый роскошный и дорогой фейерверк из всех когда-либо ею виденных.

Фейерверк продолжался какое-то время, а потом корабль в центре поля зрения стал ярче: светимость его возросла от умеренного, вполне явственного, но не дающего теней сияния до ослепительной, заливавшей небеса вспышки всего за пару секунд. Впрочем, признаки атаки проявлялись куда медленней, чем у остальных зеленых кораблей. Когда и эта вспышка угасла, фиолетового/светло-зеленого мусора значительно прибавилось. Осколки, обломки, пылинки летали во всех направлениях, по медленно расходящимся траекториям, тускнели, меркли, делая снова видимыми фоновые звезды. Зрелище показалось спокойным, малозначительным, тихим по сравнению с сокрушительным, поражающим воображение, повергающим в ступор и шок буйством красок и мерцающих образов, после которого она так толком и не пришла в себя.

Она с шумом втянула воздух.

И тут перед ней неожиданно — она даже перепугалась — возник Демейзен; он сидел в чем-то вроде пилотского кресла рядом с ней, но казалось, что оно каким-то образом выдвинуто вперед, в самую гущу звездного поля. Откуда-то снизу исходила мягкая подсветка. Ноги аватара покоились на незримой подставке, пальцы он сплел под шеей.

Он подался вперед/обернулся к ней и решительно кивнул.

Вот и все, передал он. Куколка моя, ты только что наблюдала одно из самых масштабных космических сражений нашего времени. К моему сожалению — и восхищению, преимущество одной из сторон в нем было подавляющим. Сдается мне, они попросту не дали своим Разумам полного допуска к тактическим схемам, добавил он, презрительно качнув головой. Жалкие любителишки. Он пожал плечами и расслабился. Ну да ладно. Будем надеяться, что полномасштабной войны между Культурой и этими чрезвычайно милыми, хотя и безмозглыми, фанбоями удастся избежать. От них не осталось и следа, так что спросить не у кого. Но всем ясно, что они первые начали, ударив всей своей мощью, и будь я тем, кем притворялся, они бы меня прикончили. Я был в полном праве дать этим сраным зазнайкам беспощадный отпор. Он вздохнул. Хотя неминуемое разбирательство мне и не очень-то по вкусу, я утешаюсь тем, что мне так или иначе наконец-то выдадут аттестат зрелости.

Он вздохнул снова, и на сей раз явно с большим энтузиазмом.

Ну ты поняла. Мы, «Мерзавцы», должны блюсти свою репутацию. Ох, как же остальные будут мне завидовать! Ай-яй-яй. Они опоздали. М-м.

Он помедлил.

У тебя есть вопросы?

В тех кораблях были люди? спросила она.

Конечно, были, это ж ГФКФ. Но они умерли очень быстро. Очень. Даже в их субъективном восприятии — а они, верно, все были подключены к тактическому симулятору и ускорены. Я решительно отметаю все угрызения совести и прочие моральные препоны, от которых так страдаете вы, бедненькие люди. Они военные. Они знали, на что идут, и подписывали контракты с этим знанием. Они были готовы рисковать. К сожалению для них, несчастные пустоголовые ублюдки так и не поняли, с кем имеют дело. Это война, куколка моя. Режим справедливости отключен.

Изображение Демейзена, явственно двоившееся и оттого почти нереальное, висело в космосе перед нею. Он, казалось, следил за мельчайшими, практически невидимыми обломками мусора, плававшими вокруг него.

Надеюсь, такая трепка кое-чему научит этих мудаков, пробормотал аватар.

Ледедже выждала мгновение. Демейзен продолжал разглядывать космическую панораму. Он расплылся в широченной улыбке. Казалось, все на свете, не исключая и ее самой, перестало его интересовать.

Ядрена вошь, услышала она его тихий, полный счастья голос. Я только что расхерачил целый их флот. Не напрягаясь. Если даже не флот, то эскадру так уж точно. Ох, я крут. Я реально окрутел по самые адские яйца.

Если все уже в порядке, мне стоит вернуться на Сичульт, сказала она.

Разумеется, солнышко, сказал Демейзен, повернувшись к ней. На его лицо вернулась обычное нейтральное выражение. Если я не ошибаюсь, тебе там надо кого-то убить?

Протиснувшись под дверью, Вепперс медленно пополз по узорчатому, устланному ковриками полу. Теперь коридор шел под уклон, и притом так круто, что спускаться по нему, стоя на ногах, было немыслимо.

Первым живым существом на его пути оказался Джаскен. Начальник СБ пытался вскарабкаться ему навстречу, толкая перед собой щербатую дверную створку. За спиной Джаскена что-то слабо светилось, а еще оттуда доносились стоны и плач. По коридору тянуло ветерком.

— Господин, с вами все в порядке? — облегченно зашептал Джаскен, не сразу узнавший Вепперса в полумраке.

— Живой я, и даже ничего не сломал. Мне показалось, что в нас метили ядерной боеголовкой. Ты тоже видел этот блядский огненный шар?

— Я думаю, что пилоты погибли, господин. Я не могу пробиться в рубку управления. Мы открыли дверь наружу. Там еще несколько трупов, господин. И несколько раненых.

Он махнул в указанном направлении рукой, все еще затянутой в фальшивый лубок.

— Я полагаю, нам пора выбираться...

— Помощь будет?

— Еще не знаю, господин. Где-то здесь должны быть защищенные коммуникаторы. Двое Зей стерегут склад НЗ.

— Двое? Их осталось двое?

Вепперс уставился на Джаскена с подозрением. Он помнил, что на борту флайера было четверо клонов-телохранителей. А может, кто-то из них в последний момент отпросился?

— Двое Зей погибли в катастрофе, хозяин, — ответил Джаскен.

— Вот же ж блядь, — не выдержал Вепперс.

Всегда можно нанять новых, но придется угрохать кучу времени на тренировки.

— А еще кто?

— Плер погибла, господин. И Херрит тоже. Астиль сломал ногу, Сульбазги в отключке.

Они спустились в пассажирский отсек. Там горели лампы, питаемые от аварийного генератора. Кроме того, через маленькие овальные отверстия в крыше и распахнутую наружу дверь экстренного выхода сочился скупой дневной свет.

Вепперс унюхал вонь, услышал плач, стоны, скулеж. К счастью, при таком освещении было трудно что-то разглядеть. Ему захотелось сбежать отсюда. Немедленно.

— Господин, мы рады, что вам удалось выжить, — обратился к нему один из клонов. У него текла кровь из рваной раны на голове, а рука сгибалась как-то неестественно.

Зей пробрался к ним через хаос разломанных кресел и багажа из раскрытых чемоданов. В неповрежденной руке у него лежал двусторонний коммуникатор.

— Да-да, спасибо, — рассеянно ответил Вепперс. Зей отдал приемопередатчик Джаскену. — Ну все, идите.

Он кивнул клону, отпуская его. Великан поклонился, обернулся и с трудом зашаркал обратно, разбрасывая обломки мебели.

Вепперс наклонился к уху начальника СБ и зашептал, наблюдая, как Джаскен проверяет исправность прибора и включает его:

— Что бы ни случилось, кто бы ни прилетел первым, даже если это будет флайер скорой помощи, — держись со мной рядом и никого не подпускай, понял?

— Да, господин? — моргнул Джаскен.

— Убедись, что всех вывезут и уберут обломки, но мы сядем в первое, что прилетит, и смотаемся отсюда. Только мы. Больше никто. Понял?

— Да, господин.

— Окулинзы при тебе? Они нам пригодятся.

— Нет, господин, они разбились.

Вепперс досадливо покачал головой.

— Какое-то чмо хотело меня убить, Джаскен, ты понимаешь это? Пускай думают, что я погиб. Пусть воображают, что добились своего. Ясно тебе?

— Да, господин. — Джаскен тоже затряс головой, как бы прочищая мозги. — Мне сообщить остальным о вашей гибели?

— Нет. Вели им говорить всем, что я жив, но тяжело ранен, отделался легким испугом, получил серьезные травмы, пропал без вести, впал в кому; чем больше вариантов, тем лучше. Главное, пускай твердят, что мне нельзя показываться на людях. Кто бы их потом ни расспрашивал, им станет ясно, что все лгут. Они подумают, что я мертв. И, возможно, ты тоже. Поиграем в прятки, Джаскен. Ты играл в прятки мальчишкой? Я очень любил прятаться, у меня это лучше всех получалось. Именно этим мы и займемся прямо сейчас: поиграем с ними в прятки.

Вепперс похлопал своего спутника по плечу, едва обратив внимание, что Джаскен поморщился от боли.

— В бизнесе начнется полный раздрай, но тут уж ничего не поделаешь.

Он показал на коммуникатор.

— Давай, звони. А потом найди, во что бы мне переодеться: пилотскую форму или что-нибудь другое.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Аппи Унстриль было нестерпимо жарко. В конце концов холод, вероятно, победит: он уже просачивался через дыры в корпусе Испепелителя, тянулся к ней, неподвижно лежавшей в самом центре корабля. Собственное тепло корабля улетучивалось, вытекая в космос. Ей подумалось, что она, вероятно, замерзнет последней, станет косточкой в сердцевине плода... впрочем, уместней было бы назвать ее мякушкой.

Надо держаться. Иначе она замерзнет... хотя смерть придет тем или иным путем. Она либо заживо изжарится, либо задохнется.

В последнем сообщении Гилозоиста говорилось, что он атакован и выведен из строя. Корабль отделился от Первичной Контактной Площадки и успел пролететь не больше десяти километров, как на него обрушили удар энергетического оружия примерно равного технологического уровня, подкрепленный действием высокотехнологичного полевого разрезателя. Двигатели корабля отказали, генераторы полевой структуры разлетелись вдребезги, несколько членов команды погибли. Судно известило, что попробует вернуться в порт.

Почти одновременно аналогичным атакам подверглись и корабли ГФКФ на другой стороне Диска. Один из Малых Разрушителей был уничтожен, а остальные корабли его группировки получили очень серьезные повреждения; их вообще-то можно было привести в порядок, но случилось бы это нескоро. Тем временем Аппи и ее Испепелитель рыскали по фабрикаторам и как раз заглянули в один из них, проверяя, не ведется ли там строительство кораблей.

В этот момент началось нападение. Они старательно игнорировали близкую дилетантскую Вспышку, хотя она казалась достаточно серьезной, а позиция корабля была почти идеальна, чтобы хорошенько обкурить гнездо Роя. Но они решили, что сейчас есть дела поважнее.

Ей это казалось ошибкой; Испепелитель все-таки не был общецелевым миниатюрным кораблем, его затачивали под совершенно определенные боевые задачи. Он, как-никак, военный корабль. Достаточно сообразительный, инициативный, но тем не менее заточенный под военные нужды. Мышление его носило несомненный их отпечаток, было, если можно так выразиться, узкопрофильным. Держать орудия зачехленными, пока в нескольких минутах полета бушует дилетантская Вспышка, казалось ей абсолютно неправильным.

Но, проверив достаточно фабрикаторов, чтобы истинный размах кораблестроительной активности сделался вполне очевиден, даже Аппи признала, что есть дела поважнее. Она бы с удовольствием спустилась поглубже в распотрошенный фабрикатор, чтобы посмотреть, как именно выглядит недостроенный корабль, который они случайно обнаружили, но результаты дистанционного сканирования были недвусмысленны: конструкция простая, но достаточно опасная, так что проникновение в сам фабрикатор они после недолгого совещания сочли необдуманным риском. Фабрикатору уже ничто не помешает закончить изготовление судна. Сборщики продолжали сновать туда-сюда от периметра к центру сети, сплетенной из нитей и кабелей. Даже застынь они в неподвижности, Испепелителю пришлось бы немало потрудиться, прокладывая путь из одной ячейки в другую так, чтобы не повредить всю конструкцию. А при сборщиках за работой, мечущихся из стороны в сторону на непредсказуемых скоростях, это было бы равносильно самоубийству.

Так что они игнорировали загадочный строящийся корабль и свежую Вспышку дилетантской инфекции по соседству, сосредоточившись на задаче, которую признали более важной. Случайно выбирая один фабрикатор за другим на достаточном расстоянии друг от друга, иногда на разных сторонах Диска, они носились между ними и заглядывали внутрь, используя прискорбно ограниченные твердотельные сканеры импровизированных атакующих кораблезондов. Это оказалось проще, чем они сперва думали, ибо все осмотренные ими фабрикаторы выглядели одинаково; их стены будто короеды прогрызли в одних и тех же местах. Там, где полагалось быть толстой внешней корке, они обнаруживали тонкую кожицу, поддерживаемую балочными фермами, за ней — обширную полость, в которой суетились сборщики, сооружая что-то огромное, покамест беспомощно повисшее в центре паутины. У немногочисленного вспомогательного флота миссии Культуры едва хватило времени выбрать методом тыка каждый четвертый фабрикатор и обследовать их. После этого их атаковали.

Она смотрела на результаты очередного сканирования — да, и здесь тоже строится корабль... и тут через разноголосый щебет на открытом канале, который они все регулярно слушали, пробился сухой, обрезанный сверху и снизу по частотной полосе, сжатый от кодирования-раскодирования голос Гилозоиста. Корабль вел передачу в чрезвычайном режиме. Он сообщил, что перенес атаку неопознанного противника, получил значительные повреждения и вынужден возвратиться к причальным платформам Площадки. Когда он ушел с общего канала, там некоторое время царила полная тишина. Ее сменил бессвязный шум перекрывающихся возгласов навроде Какого хера? Что он сказал? Это учебная тревога? Да не может...

Их перекрыл вопль Ланьяреса:

— Эй! Я теряю...

И еще пара сдавленных возгласов или воплей кого-то из них, а потом снова воцарилось молчание. Она успела выговорить:

— Что проис...

В Испепелителе тоже стало очень тихо.

— Тревога! Зафиксировано проникновение эффек... — начал корабль мгновение спустя. Наверное, это говорил резервный резидентно загруженный субстрат чрезвычайного положения. У маленького корабля насчитывалось четыре внешних вычислительных слоя, окружавших ядро искусственного интеллекта, но чтобы общаться с ней через доспехокостюм, требовалось оборудование, зависимое от эффекторов. Так что, когда ее окружила темная неподвижная тишина, это произошло очень быстро, а тишина действительно оказалась неподвижной и лишенной всяких звуков. Ей подумалось, что в корабле должна еще оставаться искра разума, на атомном или биохимическом уровне, но где бы она ни теплилась, разговоры между ней и Аппи оказались невозможны.

Каким бы подавителем эффекторов ни воспользовался нападающий, на нейросети это оружие действовало так же хорошо, как и на всю прочую начинку Испепелителя. Нейрокружево выпало из сети. Последним сообщением, по ней ушедшим, вероятно, стал аварийный сигнал бедствия Я в полной жопе или что-то в этом роде. Она точно знала, что сообщение отправлено: где-то в центре ее головы с легким треском разломилась тонкая стеклянная нить. Впрочем, эта аналогия была далека от точной. Если пытаться подыскать определение получше... то было глуховатое, плоское дзыннь! между ушей. Она его наполовину услышала, наполовину ощутила остальными органами чувств. Теперь она хотя бы знала, что предоставлена самой себе. Не слишком утешительное знание.

Она рассеянно размышляла, почему разработчики тревожной сигнализации вообще позаботились о том, чтобы в подобных ситуациях нейросеть забивалась мусором. Оставить человека в такой переделке с мертвой нейросетью в сохранявшем способность мыслить органическом мозгу — решение не из самых очевидных. Но ведь это Культура, детка. Правда превыше всего, правда предпочтительнее лжи — сколь неприятна она бы ни была и как бы ни умножила печаль. Она слыхала о поборниках чистоты настроек, которые даже отказывались от наркосекреторных миндалин и систем болеподавления. Дескать, это все так, фальшивые нашлепки.

Чудаки они, однако.

Она была обездвижена, стала узницей своего костюма, бессильная даже пошевелиться внутри гелепенного кокона. А даже если б и могла, то после освобождения из костюма ей непременно пришлось бы гадать, как открыть заблокированную дверь тесной аскетичной рубки управления, до отказа набитой дополнительным оборудованием. Да и из самого корабля выбраться, наверное, не так-то просто.

Спустя четверть часа после того, как стало темно и тихо, она услышала мягкий далекий хлопок и почувствовала радостное возбуждение. Не иначе, надежды оправдались, кто-то пришел ей на помощь, и сейчас ее спасут! Но за этим ничего не последовало. Подумав, она решила, что корабль просто столкнулся с фабрикатором, который они сканировали в момент атаки, но, скорее всего, отскочил в сторону. Как бы там ни было, они куда-то падали, хотя и очень медленно — она не чувствовала ни вращения, ни кручения.

— Что проис...

Дерьмовые последние слова, исключительно дерьмовые. Даже с Ланом она не сможет попрощаться. Ни с кем не сможет. И с кораблем тоже.

— Что проис...

Безнадежно.

Очень, очень жарко. Она старалась отсчитывать про себя время, но даже это ей сейчас давалось с немалым трудом. Все затуманилось и поблекло. Все чувства, самосознание, юмор. Осталось только ощущение тепла, источник которого был где-то глубоко внутри. Ей показалось, что это нечестно, неправильно, ведь снаружи царил страшный холод — на таком-то расстоянии от центральной звезды системы. Корабль мертв или, во всяком случае, бессилен обеспечить себя энергией и теплом. А она покончит жизнь самоубийством с помощью теплового удара, если не успеет задохнуться. Она была слишком надежно укрыта пеногелем. Холод, без сомнения, найдет путь внутрь доспехов, но это займет немало времени: дни, десятки дней, а то и больше. Тем временем биохимические внутренние процессы, что делали ее человеком, поддерживали в ней жизнь и обеспечивали питание мозга, уже убьют ее, потому что теплу нет выхода из ее тела: костюм и корабль уже мертвы и не могут его отводить. Какой мрачный способ умереть...

Ей оставались считанные часы. До недавних пор она отсчитывала время с точностью до минуты, но потом жара стала давить на мозг, и она сбилась со счета. Теперь даже для исчисления остатка жизни она бы не смогла его возобновить. В какой-то момент, думала она, ее труп остынет до нормальной температуры тела, охладится после самоиндуцированного температурного скачка. Она не знала, когда это случится. В корабле очень тепло, а двойной слой доспехов сам по себе — прекрасный термоизолятор. Чтобы улетучиться наружу, такому количеству тепла потребуются дни.

Она начала плакать. Даже не поняла, когда. Страх, разочарование, первобытный ужас зверя, пойманного в ловушку, навалились на нее. Слезы скопились в уголках глаз — в мертвом, наглухо закупоренном костюме им не нашлось иного места. Если бы костюм функционировал в нормальном режиме, они бы уже давно стекли по капиллярным отводным трубочкам наружу. Она продолжала дышать, но очень медленно и неглубоко; на спине костюма были резервуары, соединявшиеся с остальными системами механически, а запасов регенерирующих поглотителей в них ей хватило бы, чтоб выжить в течение десятков дней. Проблема заключалась в том, что костюм облегал ее слишком плотно: она не могла нормально дышать, потому что грудные мышцы бессильны были полностью расширить легкие. Но так и должно было быть, иначе бы она получила несовместимые с жизнью травмы при огромных перегрузках. Костюм просто сделал свою работу, обездвижив ее в гелепенном коконе, но тогда он еще был исправен.

Она чувствовала, как мозг отнимает кровь от остальных частей тела, а те понемногу отмирают, лишенные питательных веществ. Теперь потребление кислорода упало до минимально допустимых значений, но этого все еще было недостаточно; через некоторое время клетки мозга тоже начнут умирать от удушья, а следом и целые участки ткани. Она непрерывно секретировала размягчитель, чтобы не сорваться. Нет смысла паниковать, если это заведомо бесполезно; если ей суждено умереть во тьме и безмолвии, нужно сделать это с некоторым достоинством. Спасибо вам, наркосекреторные миндалины.

Она от всей души пожелала, чтобы виновников всей этой заварушки нашли и хорошенько выебали. Кто угодно. ГФКФ или Культура. Возможно, кому-то ее мечты о воздаянии показались бы детскими, незрелыми. Ну и хер с ними. Пускай эти гребаные ублюдки умрут ужасной смертью.

Да любой смертью, что уж там. Без разницы. Она уж как-нибудь смилостивится над ними.

Зло победило, если ты ведешь себя так, как ему от тебя и было надо, и тыры-пыры.

Ей было очень, очень, очень, очень жарко. Накатывала слабость. Сознание то и дело меркло. Она подумала, что это от кислородного голодания — или от перегрева, или от того и другого вместе? Неважно. Ей было очень одиноко. Она чувствовала себя брошенной, затерянной. Мысли плыли и двоились, личность словно бы распадалась. Смерть. Вот что это такое. Она умирает.

Ее ревоплотят, теоретически это несложно. Резервная копия у нее есть, она не забывала сохраняться точно по графику, каждые шесть часов с перезаписью поверх прошлой копии. Но разве это имеет значение? Это же будет не она. Другое тело, свежевыращенное, заполнят ее воспоминаниями, восстановлено будет все, кроме последних шести часов. И что с того?

Она здесь. Она умирает и умрет окончательной смертью; сознание и самосознание нельзя переписать, душу не переселишь. Восстановят только общую схему поведения.

Все, чем ты была, — лишь маленький, неощутимо крохотный кирпичик Вселенной, подумала она. Очень своеобразный кирпичик; он был здесь и прямо сейчас.

А все остальное — вздорные выдумки. Нет двух абсолютно совпадающих вещей, потому что их пространственные координаты всегда различаются. Ничто не может полностью соответствовать чему-то еще, потому что уникальность не воспроизводится. Ну и тыры-пыры.

Она поплыла куда-то вдаль и вглубь. Вспомнила детство, давно, казалось бы, стертые из памяти уроки в начальной школе.

— Что проис...

Сколь патетичны сии предсмертные слова.

Она стала думать о Лане.

Ее любовник, ее возлюбленный, ее любовь. Наверное, он умирает сейчас такой же смертью, в сотнях или тысячах кликов, задыхаясь от невыносимой жары в самом сердце холодного мрака. Она подумала, не поплакать ли ей напоследок, и вдруг почувствовала, как на коже проступил обильный пот. Сразу по всему телу. В кожу словно вонзились сотни крошечных колючек. Системы болеподавления сразу же активизировались и приглушили это чрезвычайно противное ощущение, помогли к нему как-то притерпеться.

Все ее тело плакало навзрыд.

Наступило время прощального поклона.

Спасибо всем. Спокойной ночи...

— Это ты тот чувак, с которым мне надо побазарить?

— Я не уверено. С кем конкретно вы бы хотели поговорить?

— С тем, кто у вас тут главный. Это ты?

— Я Адмирал-Законотворец Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III. Моя привилегия — командовать силами ГФКФ в этом секторе пространства. А вы кто?

— Я военный корабль Культуры в-человечьей-шкуре, мое имя За пределами нормальных моральных ограничений.

— А, так это вы тот самый корабль класса «Палач», которого, как нам сообщалось, сюда направили? Как вы кстати! Мы — ГФКФ и наши друзья из миссии Культуры на Цунгариальском Диске — находимся под непрерывной и тяжелой атакой. Мы отчаянно нуждаемся в любом подкреплении, так что мы вам очень рады.

— Слышь, так это же был я. Я просто притворялся «Палачом».

— Притворялись? Я...

— Чувак, тут вот какая непонятка вышла. Вы меня обсели со всех сторон. Совсем недавно. Целая блядская эскадра: один флагманский корабль, четырнадцать поменьше и прорва кораблей поддержки плюс несамостоятельные оружейные платформы. Ну, мне пришлось их всех вырубить на хер. Извини.

Беттлскруа уставился в лицо похожему на человека существу, которое обращалось к нему с экрана.

Адмирал-Законотворец разместил свой штаб на Мечте, превосходящей ожидания — то был его флагман, один из трех кораблей класса «Глубочайшие извинения», которыми он командовал. Беттлскруа лично приказал Множественному натиску и его вспомогательной флотилии открыть огонь по кораблю класса «Палач», подоспевшему на поле боя. В ходе выполнения этой команды связь со всеми кораблями внезапно оборвалась; сперва все шло как будто бы по плану, но потом, очевидно, возникли проблемы. Корабли выпали из сети так быстро, что казалось невозможным, чтобы за столь краткое время их все могли уничтожить, поэтому в штабе Беттлскруа предположили, что пострадали сами коммуникационные устройства. Бесплодные попытки наладить связь с кораблями флотилии продолжались все время, что он вел этот разговор.

Хуже всего было то, что они потеряли из виду Вепперса на Сичульте. Согласно последним сведениям, поступившим буквально за минуты до этой неприятной беседы, в поместье Вепперса случился мощный взрыв, подробности происшествия уточнялись. Скорее всего, катастрофа имела место на пути флайера назад в главный дом. Беттлскруа пытался держать нервы под контролем и не думать о том, что эта новость может для него значить. Но теперь у него возникло ощущение, что держит себя в руках и старается не думать о неприятностях кто-то другой.

— Вырубить их всех? — повторил Беттлскруа осторожно. Это ведь не то, чего он боялся, ведь верно, ведь правда? — Прошу прощения, но мне не вполне ясен смысл неофициального термина, который вы только что употребили. У нас имеются некоторые сведения о столкновении, имевшем место за внешней границей системы...

— На меня напали без предупреждения, — сказало похожее на человека существо с экрана. — Я дал отпор. К тому моменту, как я закончил давать отпор, пятнадцать кораблей были уничтожены. Их не стало. Они удалены. Распылены на атомы. Ты пойми, прикол в том, что они выглядели точнехонько как корабли ГФКФ. В точности так же. Самый большой и вооруженный основательнее прочих очень похож на тот, которым ты сам сейчас управляешь. Класса «Глубочайшие извинения», если я не ошибаюсь. Странно, а? Что ты об этом думаешь?

— Признаюсь, мне сложно что-то комментировать. Ни один корабль ГФКФ никогда еще не атаковал судно Культуры.

Беттлскруа чувствовал, как у него что-то переворачивается в кишках, а кровь приливает к лицу. Он был очень близок к тому, чтобы вырубить все линии связи и отдышаться, привести мысли в порядок, найти в себе силы для ответа. Возможно ли, чтобы это... эта... это существо одним махом истребило почти треть его военного флота? Отважится ли он подтвердить, что корабли были посланы туда по его приказу? Чего хочет эта тварь? Провоцирует его на ошибку? Ищет оправдания для дальнейших своих действий?

Беттлскруа боковым зрением внимательно следил за своими офицерами на командном мостике. Они стояли очень тихо и старались не дышать. Их взгляды были скрещены на командире.

Человек на экране заговорил снова:

— Единственное, что мне приходит в голову: они ошибочно приняли меня за врага, который только притворяется кораблем Культуры.

Ему показалось, что мостик уходит у него из-под ног.

Он потерял корабль класса «Глубочайшие извинения». Великие Древние Боги! Его оппоненты в высшем командовании ГФКФ дали согласие на эту рискованную миссию в полном сознании того, что они могут потерять корабли и оборудование, но никто не заходил в самых мрачных своих помыслах так далеко, чтобы предположить даже на секунду, что он может потерять один из флагманских кораблей. Потерять гордость флота, корабль из линейки «Глубочайших извинений»!

Теперь все оставшиеся операции должны пройти как по маслу, чтобы его голова вообще удержалась на плечах.

— А. Я понимаю. Да, действительно. Я понимаю, — мертвыми губами проговорил Беттлскруа, прилагая все усилия, чтобы не утратить над собой контроль. — Конечно же, я не могу не обратить ваше внимание на то, что, как вы уже сказали, вы притворялись, или же продолжаете притворяться, кораблем класса «Палач»...

— Ага, было такое. Ты думаешь, корень ошибки именно в этом?

— Э-э, вам, э-э, виднее. Вы ближе к месту событий.

— А то. Ну так что ты скажешь? Это ваши корабли были? Или как?

Беттлскруа хотелось плакать, кричать, выть, скатиться из кресла под стол, свернуться там клубком и больше никогда никого не видеть, ни с кем не разговаривать.

— В составе флотилии, которой я имею честь командовать тут, на Диске, один корабль среднего класса, судно невоенного предназначения, а также восемнадцать меньших кораблей. Корабль, на котором вы меня, э-э, застали, прибыл совсем недавно, мы, э-э, вызвали его на подмогу, осознав всю сложность обстановки в этом районе.

— Вау. Круто. Быстро ты это. Передай мои искренние поздравления вашим ребятам из отдела симуляции/планирования/диспозиции.

— Спасибо. Благодарю. Я не могу передать словами, как я сожалею о случившемся.

— Из того, что ты мне говорил, я так и не допер: ты подтверждаешь, что это были ваши корабли, или отрицаешь это? Ну, те, что меня атаковали.

— Очевидно, наши. Но если они действительно были нашими и при этом атаковали вас, они могли отважиться на такое только в крайнем заблуждении.

— А то. Ладно, я тут все проверю, и мы еще перетрем. А, и ты, это самое, помни: я продолжаю полет вглубь системы. На всех парах. Вы, ребятки, уж меня там дождитесь, у Диска, я буду через двенадцать с половиной минут. Я просто хотел, чтобы не было никаких недопониманий. Чтобы ты знал.

— А, да, конечно, разумеется, а вы...

— Как я уже сказал, мое имя — За пределами нормальных моральных ограничений. И, как я уже упомянул, я корабль Культуры. Это главное. Ты будь как дома, проверяй мои идентификаторы и происхождение. Я тебе помогу, чем смогу. Я твой союзник. Друг. Мир. Дружба. Культура. Все вместе. Понимаешь? Чувак, я тоже, наверное, что-то не так понял, и мне очень приятно, что мы помирились. Я счастлив буду тебе помочь. Ты не мог бы выделить мне уголок в своем тактическом субстрате? Когда я займусь тем, что мне поручено, мне очень пригодятся ваши наработки.

— А? Да, да, естественно. Все протоколы, конечно, будут согласованы.

— А я так и думал.

— Если вы не корабль класса «Палач», то каков же ваш класс? Мне нужно его указать.

— Я сторожевик. Почетный ночной дозорный.

— Сторожевик. Сторожевик. Сторожевик. Сторожевик. А. Да. Я понимаю. А, э, приветствую на борту, не сочтите за фамильярность.

— Чувак, ты че? Расслабься. Всем привет. Я буду у вас через двенадцать минут.

Беттлскруа сделал знак, чтобы линию отключили, и резко развернулся к своему начальнику службы безопасности.

— Мы передаем опознавательный сигнал Вестника истины. Какого хера эта штука разнюхала, что мы в действительности на корабле класса «Глубочайшие извинения»?!

— Понятия не имею, командующий.

Беттлскруа позволил себе выдохнуть и усмехнулся горькой, неуверенной усмешкой.

— Ну что, это сойдет за наш новый девиз, а? Мы, кажется, ни о чем понятия не имеем.

Офицер по связям с флотилией прочистил горло и робко сообщил:

— Господин командующий, один из Малых Разрушителей — он был ближе остальных к той точке, откуда вначале поступали отчеты о планируемом столкновении, — докладывает, что наблюдал вспышки орудий и прочие признаки сражения. Среди обломков, обнаруженных в этом секторе, нет следов иных кораблей, только наши.

Беттлскруа молча кивнул и повернулся к секции командного мостика, отведенной под связь с Диском и управление фабрикаторами; дежурный офицер сел в знак внимания.

— Прикажите каждому второму фабрикатору выпустить корабли, немедленно, в порядке случайного выбора, — скомандовал Беттлскруа. — Половине оставшихся выпустить корабли в течение срока от следующей четверти часа до следующих четырех часов, опять-таки в случайном порядке и случайным образом варьируя время запуска. Половине оставшихся после этой операции приказываю выпустить корабли между четырьмя и восемью часами, и так далее, пока это уже не будет иметь значения. Понятно?

— Господин командующий, большая часть из них еще...

— Не готовы и не могут выполнять боевые функции. Я знаю. Наплевать. Сделайте, как я сказал, даже если придется вытащить их из какого-нибудь фабрикатора силой. Снарядите как можно большее число кораблей из тех, чья функциональность окажется наивысшей, антиматерией из флотских запасов. Выгребайте оттуда все. Некоторые наши корабли могут и на термояде продержаться... но, конечно, не этот корабль. Не мы.

— Слушаюсь.

Беттлскруа обернулся к связистам и усмехнулся главному офицеру связи ледяной усмешкой.

— Найдите мне Вепперса. Если не Вепперса, так Джаскена. Если они пропали, найдите их. Из-под земли достаньте. Сделайте все, что в ваших силах.

Соединение прервалось.

На экране перед ними застыло изображение прекрасного Адмирала-Законотворца ГФКФ Беттлскруа-Бисспе-Блиспина III. Адмирал был как шелковый.

Демейзен обернулся к Ледедже.

— Что ты об этом думаешь?

— Он даже не моего вида, — запротестовала она. — Откуда же мне знать?

— Ну да, но у тебя же есть какие-то впечатления; давай, выкладывай...

Ледедже пожала плечами.

— Лжет, скрипя своими безупречными зубками.

Демейзен довольно покивал.

— И я того же мнения.

Она никак не могла закончить обед, для которого и опустилась на землю. Вокруг увивались просители и почитатели, они подлизывались к ней и умоляли об одном и том же. Она вздохнула, раскрыла пасть и заревела, отгоняя их, но все, кроме нескольких трусов, остались стоять там, где и были. Оторвав заднюю ногу, она взвилась в тяжелый вонючий воздух с намерением занться добычей поплотнее где-нибудь в более уединенном местечке. Каждый взмах крыльев причинял ей боль. Каждое перо и каждая связка огромных темных крыл, казалось, безмолвно вопили.

По приблизительному Адскому времясчету была середина дня; что-то слабо напоминавшее солнечный свет пробивалось через серую облачную завесу, которая в этом месте неожиданно истончалась, представлялась тонкой и непрочной, а не тяжелой и мрачной, как на остальном небосклоне. Это было так близко к солнечному свету, насколько вообще было возможно по здешнему миропорядку. Воздух, в общем-то по-прежнему вонявший гнилью и гарью, в какой-то мере очистился.

Толпа разношерстных почитателей выстроилась широким плотным полукругом, но теперь эта форма понемногу рассасывалась: люди, осмелев, подбирались ближе, высовывались вперед, желая поглазеть на останки убитого ею. Может быть, они пытались понять, по каким соображениям она выбрала именно его. Она уже давно отчаялась объяснить им, что поиск глубинного смысла в данном случае бесполезен.

Она совершенно случайно выбирала, кого убить — кого благословить смертью. Она летела, пока ее не одолевал физический голод, потом опускалась ближе к земле и смыкала крылья вокруг первой встречной души. Иногда она прилетала в отмеченное загодя место и ожидала там — опять-таки первого, кто подойдет к ней. Она меняла время дня и место убийства. Особой схемы в этих изменениях распорядка не было. Она пустила все на самотек. Не до конца, разумеется, но в достаточной мере, чтобы для этих невежественных бедолаг ее поведение оставалось полностью непредсказуемым, они тщетно силились вычислить, куда она явится и когда, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время; впрочем, посвященная ей религия от этого не утратила популярности. Как и желал, как и предсказал владыка демонов, она вернула в Ад крошечную надежду.

Временами ей хотелось остановиться, бросить все это, но она никогда не выдерживала дольше суток. Еще в самом начале она решила, что будет освобождать от страданий не более одной несчастной души в день, но несколько раз пыталась увернуться и от этой обязанности, не убивать никого. Тогда ее скручивали мышечные и кишечные судороги, едва позволявшие двигаться, не то что летать; и она осмеливалась на такие эксперименты лишь трижды. Тем не менее ей удалось выяснить, что в каждый следующий день ей дозволено освободить только одного; если предшествующая попытка оставалась неиспользованной, ее просто обнуляли. Отложенное со вчерашнего дня убийство не засчитывалось. Те, кого она, желая проверить это, убивала сверх нормы, почти сразу же воскресали, иногда — мгновенно, жизнь снова наполняла их истерзанные, раскрошенные, выпотрошенные тела, чудовищные раны чудесным образом залечивались и затягивались на ее глазах, а взгляды воскрешенных наполнялись упреками в беспричинном предательстве надежд.

Те, кого ей удавалось умертвить реальной смертью, переходили в небытие с чувством, которое ей очень хотелось принимать за признательность; его-то она научилась ценить. Выражение лиц тех, кто собрался вокруг, было куда проще: на них проступала обыкновенная зависть, видения райского блаженства смешивались в их сознании с нестерпимой ревностью. Поэтому она старалась иногда выбирать одиночек или кого-то из небольшой группы, просто чтобы избежать этих надоедливых взглядов, проникнутых безумным желанием смерти.

Не так-то легко вырвать человека из хватки веры; она пыталась это сделать, но потерпела неудачу. Правда была одна: она не могла обещать освобождение всем; она стала ангелицей, которая существовала на самом деле, пусть даже в пределах этой реальности, но неспособна была осчастливить всех. Это ведь не слепая вера — то, что они к ней испытывали. У этой системы верований была вполне четкая, рациональная и прочная основа.

Она вознеслась высоко в небеса, ловя более-менее чистый воздух, свободный от теплых зловонных испарений, в которые она погружалась до этого. Толпа, окружившая мертвое растерзанное тело, уже уменьшилась в размерах почти до невидимости, слилась с изуродованным, словно бы струпьями усеянным пейзажем далеко внизу, потерялась в плотном дыму.

Далеко впереди она увидела что-то необычное, незнакомое. Объект блестел, почти сиял. Он располагался там, где, как она знала, простирались небольшие горы и высокие холмы обрывались в кислотные озера. Это явно не были отблески пламени, нет; свечение скорей напоминало рассеянный, смутный солнечный свет. Чушь какая-то: в Аду никогда не видели солнца.

Он походил на колонну с широким основанием, почти невидимую под определенным углом зрения, а под другими — серебристо сверкавшую на полпути от земли до туч. Она закончила обгрызать плоть с костей, отшвырнула останки, из которых уже ничего нельзя было высосать, и с новым интересом полетела к необычному объекту. По мере приближения колонна казалась только загадочнее. Она напоминала странный занавес неправильных форм, кучно стянутый в одну сторону, ширина ее составляла как бы не пару километров, а глубина достигала тысячи метров. Поверхность колонны была зеркальной. Собственного света она не испускала, зато идеально отражала весь тот, что на нее падал. Подобравшись еще ближе, она увидела, как под зеркальной поверхностью извивается что-то темное, длинное, гибкое, точно потеки черной жидкости разлились в толще колонны.

Она взвилась в облака, прикидывая, доходит ли серебристая колонна до железных небес, и убедилась, что это действительно так. Насколько она могла видеть, колонна простиралась до небосвода, высилась на десятки километров. Она залетела так высоко, как только могла, мышцы горели, как в огне, но колонна все не кончалась.

Она снизилась и села на почву. Ноги сильно болели, как бы с трудом выдерживая ее собственный вес. Так было всегда. Когда она садилась на землю, сводило ноющие ноги, когда же она поднималась в небеса, боль уходила в крылья, а стоило ей вцепиться в отведенный для нее насест и повиснуть вниз головой, начинало ныть все тело. Она приучилась не думать об этом.

У подножия сверкающей серебристой завесы валялись несколько изувеченных тел. Казалось, что их рассекли очень острым лезвием. Она подцепила когтем отрезанную ногу с земли и ткнула ею в серебристую колонну. Нога отскочила, будто натолкнувшись на металл. Она потыкала другим концом, нажала на барьер, но тот оставался тверд. Она постучала по колонне гигантским когтем. Материал колонны был очень твердым, тверже железа, и слегка холодил коготь. Так, как могли бы холодить чистое железо или стальной сплав.

Изуродованное создание, прятавшееся поблизости, заскулило, когда она вытащила его из зарослей ядовитого кустарника. Его кожу покрывали многочисленные нарывы. Это было существо мужского пола, но без одного хобота, одноглазое, ослабевшее, кем-то безжалостно искусанное.

— Как это случилось? — поинтересовалась она, взяв его когтем и помахав им перед безмолвным зеркальным барьером.

— Внезапно! — завопил несчастный. — В одно мгновение! Без предупреждения! Госпожа, добрая госпожа, это вы Та, Кто Освобождает нас?

— Ага, это я. Ты видел поблизости что-нибудь подобное? — спросила она, не выпуская его.

Она плохо знала эту местность и теперь силилась припомнить детали. Здесь были холмы и горы, а в горах — небольшой военный завод. Она посмотрела в том направлении, где он должен был стоять, и действительно увидела дорогу, по которой подвозили сырье и рабочую силу. Вдоль дороги стояли каменные статуи. Изваяния были живы и слабо попискивали.

— Нет, никогда прежде! Ничего похожего ни разу не случалось! О Святая Госпожа-Освободительница, избавьте меня от страданий, дайте мне покой, убейте меня, пожалуйста-а-а-а-а!

Она огляделась и заметила нескольких сородичей несчастного. Все они прятались там, откуда она его и вытащила.

Она отпустила мужчину.

— Я не могу тебе помочь, — объяснила она ему. — Я убиваю только одного за сутки.

— Завтра, госпожа! Умоляю, явитесь за мной завтра! Я буду ждать вас!

Он упал на колени и начал отбивать земные поклоны, обхватив ее коготь.

— Я не назначаю никаких блядских свиданий! — заревела она.

Мужчина стоял на коленях и трясся. Она отвела от него взгляд и посмотрела на блестящий зеркальный занавес. Что бы это могло быть? Ладно, будет хоть какой-то повод прилететь сюда завтра.

Когда она вернулась, то обнаружила, что занавес исчез.

То, что появилось на его месте, отличалось от уже виденного ею здесь. Все выглядело совсем не так, как она помнила: пыльная песчаная равнина, поросшая кустарником, заместила собой, вытеснила, перекрыла все, что было укрыто за сверкающей завесой. Равнина была превосходно подогнана к холмам и горам, что начинались теперь за бывшей границей барьера, никаких следов склейки она не заметила. Но все же равнина казалась в этом пейзаже заплаткой, нашлепкой, фрагментом местности, явившимся из ниоткуда, добавленным, пропатченным.

Как же это возможно? Что могло послужить тому причиной?

Перепуганный мужчина, моливший об избавлении от мук днем раньше, так и стоял на прежнем месте.

Она приземлилась, тяжко вздохнула, обхватила его тяжелыми темными крыльями и освободила его душу. У нее же самой только прибавилось боли. Твою ж мать, блядские свидания в блядской Преисподней: какой у нас там следующий номер программы?

— В этом местечке мои изящные манеры стали совсем ни к черту, — пробормотала она, на лету обгладывая оторванный кусок плоти.

Я так считаю, это я переместил Йиме Нсоквай в примыкавшую к скале комнату без окон номера суперлюкс роскошной гостиницы в центре пещерного города Айобе на планете Вебецуа, а сам остался за пределами атмосферы, наблюдая за развитием событий и пререкаясь со Службой Контроля за Движением Околопланетного Космического Транспорта.

Корабельный ящикодрон, сопровождавший ее в качестве эскорта, и Химерансе зажгли в номере весь свет. На великолепной просторной кровати никого не было.

— Под кроватью скрыт потайной проход, — сообщил Химерансе. Дрон привел в действие нужные механизмы, и огромная круглая кровать исчезла в полу.

Они встали на край отверстия и глянули вниз, пытаясь оценить его глубину.

— Этот проход ведет к туннелю в пустыню? — спросила Йиме.

Она впервые за много дней оделась в обычную одежду, на ней были блузка с жакетом. Конечно, ее здоровье еще не вернулось к норме, временами накатывала неприятная слабость, но волосы она уже уложила в обычную прическу. Привычный распорядок понемногу... восстанавливался.

— Да, — подтвердил Химерансе. — Вепперс отсутствует уже несколько дней, хотя официально он не покидал гостиницы. Скорее всего, он отбыл на джлюпианском корабле, но я не уверен. Его сопровождающие вернулись на Сичульт сегодня утром, однако подтверждения, что он был с ними, не имеется. Это последнее место, в котором его пребывание точно зафиксировано.

Дрон подплыл к дыре, в которую утянулась кровать. Химерансе развернул для нее в воздухе экран, который покачивался и прокручивался туда-сюда, демонстрируя изображение с камер дрона. Машина проследовала по короткому коридору, вырубленному в скале за комнатой и уходившему вглубь. В конце темного туннеля стоял похожий на толстую пулю вагончик подземки.

— Что-то нашлось? — спросила Йиме.

Химерансе пожал плечами.

— Ничего существенного. Тут полным-полно записывающего оборудования. Это место — сущий музей «жучков» всех эпох. Весь номер ими оплетен, как паутиной. Целые коллекции шпионских устройств, как современных, так и давно устаревших. Большинство устройств давно забыты и брошены теми, кто их сюда внедрял. Батарейки разряжены. Рухлядь.

Это значило, что корабль, висевший на орбите в сотнях километров над их головами, протянул один из главных своих эффекторов в город, нацелил его на гостиничный номер и сканирует его в поисках всего, что может представлять интерес. Если тут что-то такое есть, он его непременно отыщет.

— Наиболее свежие устройства изготовлены с помощью техпроцесса уровня, примерно эквивалентного нашему, — сообщил Химерансе, просматривая список находок корабля. — Скорее всего, НР.

Он оглянулся на Йиме.

— НР?

— Это наиболее вероятно. Они совсем недавно тут установлены, — добавил Химерансе, — и полностью работоспособны. Они бы записывали и ретранслировали все, что мы тут говорим, если бы я их не заблокировал. Они синхронизированы с потайными камерами наблюдения гостиничной сети и устройствами блокировки коммуникационного траффика.

Химерансе указал на четыре различных точки в комнате.

— Они везде: в стенах, шторах, коврах, картинах.

— Что-нибудь записано?

— Не могу сказать. И я не знаю, куда они передавали информацию, — признался Химерансе.

— Они зарегистрировали, как Вепперс ускользнул через потайной ход под кроватью?

— Скорее всего, нет, — ответил Химерансе, покосившись на толстые шторы, задернутые вокруг кровати. — При сомкнутых шторах — вряд ли. — Он прищурился; Йиме почти физически ощутила, как корабль смещает свой эффектор на доли минуты углового градуса. — На них нет распыленных жучков, — заключил Химерансе. — И к тому же эти шторы сделаны из куда более высокотехнологичного материала, чем простая органика, на которую они похожи. Они укрывают спящего от любых попыток скрытого наблюдения, пока не отдернуты полностью.

Йиме вздохнула.

— Я и не думала, что он окажется здесь, — признала она. — И уж конечно, не ожидала застать ее тут.

Заглянуть сюда им было несложно, поскольку они и так уже направлялись в Сичультианское Установление, а Вебецуа лежала на кратчайшем пути. Естественно, было куда логичнее ожидать, что Вепперс и Ледедже Юбрек находятся на Сичульте, но быстрый осмотр места, откуда поступили последние достоверные сведения о местопребывании Вепперса, показался ей полезным. Он бы в любом случае отнял не больше нескольких часов.

— Я все еще не располагаю точными сведениями из ресторианской миссии, — добавил Химерансе озадаченно. — Такое впечатление, что коммуникационные линии намертво заглушены. Что-то серьезное творится на Диске.

— Вспышка дилетантской инфекции? — уточнила Йиме.

— О, изготовленные фабрикаторами корабли никак не заслуживают определения дилетантских, — возразил Химерансе, пока они наблюдали за продвижением дрона обратно по туннелю. Йиме знала, что корабль разрывается между стремлением поучаствовать в событиях на Диске и добровольно принятым обязательством доставить квиетистку в любое нужное той место. — Там, похоже, развернулась полномасштабная битва, — Химерансе выглядел обеспокоенным. — Это настоящее сражение за Диск, на окраине Установления, и оно слишком высокотехнологично, чтобы обозвать его дилетантским. Я отчаянно надеюсь, что «Мерзавец» туда не успеет. Если он вмешается в происходящее, последствия могут быть печальны. Он вполне способен затеять настоящую войну.

Дрон появился из отверстия в полу, куда опустилась кровать; Химерансе жестом свернул экран прокрутки и спрятал его в карман своего жилета.

— Что там известно о взрыве в поместье Вепперса? — спросила Йиме.

— Ничего нового, фильтрация новостей, — Химерансе вдруг остановился. — О нет, а вот и что-то свеженькое. Несколько новостных агентств, над которыми у Вепперса нет контроля, сообщают, что многие из его свиты погибли или получили тяжелые травмы в катастрофе флайера. Выжившие доставлены в один из его частных убруатерских госпиталей. — Он помедлил. — Ага. Гм. Похоже на откровенную утку, но кто его знает...

— Что там еще?

Химерансе пристально посмотрел на нее.

— Сообщается, что Вепперс, возможно, мертв.

— Я думаю, что тебе лучше улететь, дальше ты сама о себе позаботишься. Этот Демейзен-элемент, конечно, займется тобой, а я-то останусь, я сам, я-корабль. Вынужден задержаться и уладить неотложные дела в округе. Время засучить рукава и как следует поработать. А для тебя безопасней будет укрыться на это время в челноке с моим элементом, который сопроводит тебя на Сичульт.

— Хорошо, — отозвалась Ледедже, — спасибо, что подвез почти до самого дома.

— Рад стараться, дорогая, береги себя; надеюсь, еще свидимся.

— Я тоже.

Изображение Демейзена прощально помахало рукой звездному полю. Экран шлемовизора показывал, как основной сегмент корабля отклонился от первоначальной позиции, между ним и элементом, на борту которого она теперь оказалась, заблестели полевые перемычки. Корабль все еще имел форму вытянутого эллипсоида, но каждый его скругленный сегмент теперь перемещался независимо, отделенный от остальных небольшим расстоянием, что придавало кораблю сходство с большим, нарезанным на мелкие дольки мячом для какой-то странной игры.

Под ее взглядом щель, оставшаяся после отделения вверенного ей сегмента, начала зарастать, но другие секции еще отдалились друг от друга; потом они достигли внешней кромки защитных полей, прошли сквозь более тонкие, почти прозрачные слои, выскользнули наружу.

Снаружи За пределами нормальных моральных ограничений выглядел, как и прежде, огромным серебристым эллипсоидом. Он коротко сверкнул и исчез.

А Демейзен остался парить перед нею в пространстве.

Он обернулся.

— Теперь мы одни, девочка моя, не считая субРазума этой корабельной секции.

— У нее есть отдельное имя?

Демейзен передернул плечами.

— Можешь называть ее Элемент Двенадцать.

— Пойдет.

Он скрестил руки на груди и нахмурился.

— Что сначала? Хорошие новости или плохие?

Она нахмурилась в ответ.

— Хорошие.

— Мы прибудем на Сичульт через несколько часов.

— А какие же плохие?

— А дело в том, что Вепперс почти наверняка уже мертв.

Она уставилась на изображение аватара. Она ожидала всего, но только не этого.

— Это точно? — спросила она, помолчав минуту.

— Угу. Тебе не очень-то хочется в это верить, не так ли?

Она пожала плечами.

— Неважно. Я хотела его убить. Если он уже сдох, это лучше, чем ничего. Но что значит почти наверняка? Что стряслось-то?

— Кто-то сбросил на его поместье ядерную бомбу, когда он летел над ним во флайере. Несколько сопровождающих погибли, остальные ранены. Сам Вепперс... пропал без вести.

— Ага. Значит, он жив. Готова побиться об заклад. Я поверю, только если мне покажут его труп. И то не забуду проверить, нет ли в его голове нейросетевого кружева.

Демейзен улыбнулся.

Улыбка вышла странная, можно сказать, неувереннная, и она задумалась, каковы отличия этой версии Демейзена от контролируемой основным кораблем.

— Я считал, что ты хочешь сама с ним покончить, — сказал он.

Она мгновение пристально смотрела на него.

— Я никогда раньше ни у кого не отнимала жизни, — ответила она, — и мне этого не хочется. Даже сейчас. Я... не уверена, стоит ли мне убивать Вепперса. Даже Вепперса. Я думаю, что могла бы это сделать, но не уверена, не уверена ни в чем. Я мечтала о том, как убью его, сотни раз, но... если он и правда погиб, я вздохну с облегчением, честно тебе признаюсь. Часть меня рассердится, что он погиб не от моей руки, но другая часть будет на свой лад благодарна судьбе; я понятия не имею, могла бы я с ним покончить или все-таки нет, я запуталась.

Демейзен поднял бровь.

— Сколько раз он тебя насиловал?

— Я сбилась со счета, — ответила она, сделав несколько тщательно выверенных коротких вздохов.

— А потом он тебя убил.

— Да, — сказала она, — но, справедливости ради, только однажды.

Аватар молча смотрел на нее.

— Я — не он, Демейзен, я и близко на него не похожа. Если даже я подберусь к нему вплотную с ружьем, ножом или иным оружием, а потом окажется, что я не смогла его убить, я об этом пожалею, рассержусь на себя, что не смогла сделать над собой усилие, превозмочь колебания, дала ему уйти, оставив шансы убивать и насиловать дальше.

Она снова коротко вздохнула.

— Но если я смогу себя превозмочь, если я смогу это сделать, это будет означать, что я опустилась на тот же уровень, что я ничем не лучше его. Это будет означать, что он выиграл. Если я переняла его методы — он победил. — Она пожала плечами. — Не пойми меня неверно, пожалуйста; если бы подвернулся случай, я с радостью пустила бы ему пулю в голову или перерезала ему горло, но дело в том, что я не знаю, как в точности поведу себя, когда этот миг настанет.

Еще одно пожатие плечами.

— Если он вообще настанет.

Демейзен неодобрительно покачал головой.

— Это самая жалкая, неубедительная и мягкотелая попытка самооправдания, самозащиты и самомотивации, о какой мне только доводилось слыхать. Бля буду, мне придется преподать тебе несколько уроков. Было бы у нас несколько дней, которые нечем занять, я бы из тебя сделал первоклассную наемную убийцу. Сколько нам еще лететь? Пять часов? — Демейзен в показном отчаянии обхватил голову руками. — Бля, мы не успеваем. Готовься пожертвовать собой, детка. Это единственный шанс.

Ледедже снова нахмурилась, теперь сердито.

— Спасибо за доверие и поддержку.

— Эй, полегче. Ты первая начала.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

— Вепперс мертв? — повторила Йиме Нсоквай. — Как это произошло?

— Считается, что он погиб при взрыве флайера, — ответил Химерансе, — но сообщения новостных агентств по-прежнему противоречивы.

— Ледедже Юбрек ведь еще не вернулась туда, не так ли? — спросила Йиме.

— Трудно сказать, — проронил Химерансе. — Но я очень сомневаюсь, что ей по силам организовать ядерную атаку на поместье Вепперса. Она, в сущности, обиженная девчонка, а не суперагент ОО. Впрочем, если бы суперагенту ОО и пришло в голову столь топорное решение проблемы, как запустить по аэролету ядерную боеголовку, он вряд ли промахнулся бы.

— Но что, если ей помогает «Мерзавец»?

— Я не осмеливаюсь даже рассматривать такую возможность, — со вздохом ответил Химерансе.

Йиме хмуро оглядывала роскошный номер. Внезапно она встрепенулась.

— Что там за шум? Вы тоже слышите?

— Это, — объяснил корабельный дрон, — дубасит в двери управляющий гостиницей, выражая таким образом разочарованное недоумение в связи с тем, что кодовая карточка отказалась пропустить его в лучший номер, где меж тем явно творится что-то неладное.

Теперь нахмурился и Химерансе. Корабельный дрон замолчал и на миг завис в воздухе.

— Я хочу провести маленький эксперимент, — сообщил Химерансе.

— Давай вон ту статую, — предложил дрон. Химерансе повернулся в указанном направлении и осмотрел исполненную в масштабе три к четырем статую пышногрудой нимфы, стоявшую в углу комнаты. В одной руке нимфа держала стилизованный факел.

— Да что тут... — начала Йиме. Серебристый эллипсоид появился из ниоткуда и окружил статую, а в следующее мгновение исчез с тонким хлопком. Статуя пропала вместе с ним. На ее месте Йиме увидела девственно чистый уголок ковра.

— ... происходит? — договорила Йиме, бросая взгляды по очереди на человекообразного аватара и корабельного дрона. Она начинала тревожиться.

Машины, казалось, призадумались, потом маленький дрон произнес:

— Ох-хо-хох.

Химерансе обернулся к Йиме.

— Это была импровизированная модель корабля, который попытался совершить Перемещение.

— Микросингулярность не появилась, — пояснил маленький дрон.

— Что? — оторопела Йиме. — Но почему?

Химерансе сделал шаг вперед и настойчиво взял Йиме за локоть.

— Уходим, — велел он, подталкивая квиетистку ко входной двери комнаты.

— Слетаю-ка я проверю туннель, — заявил маленький дрон, пронесся через комнату и ухнул в дыру на месте кровати с секретом.

— Корабль получил недвусмысленное повеление покинуть систему только через посредство корабля НР, — начал объяснять Химерансе, оттеснив Йиме в гардеробную. — НР понимает, что мы что-то задумали, и они очень встревожены, по стандартам Реликварии, разумеется. Они блокируют все Перемещения. Дрон...

Химерансе вдруг издал звук, похожий на скулящий визг, и поспешно прикрыл уши Йиме — так быстро, что ей стало больно. Из спальни раздался мощный взрыв, и они полетели на пол. Химерансе исхитрился повернуть тело в воздухе так, что Йиме приземлилась на него. Хотя падение было смягчено, Йиме раскровянила нос, ударившись им в его костистый подбородок. Каждая косточка в ее с трудом восстановленном теле протестующе заныла.

Аватар дернул ее за ногу и куда-то пополз через тучи дыма, пыли и летающих обломков мебели, увлекая ее за собой.

Йиме раскашлялась.

— ... хера тут происходит? — выговорила она, задыхаясь. Тем временем Химерансе перебрался уже в прихожую.

— Туннель обрушили и замуровали, — объяснил Химерансе, — а сделал это корабль НР.

— А что с дроном?

— Он погиб, — коротко ответил Химерансе.

— А разве мы не...

— Корабль, — прервал ее Химерансе, — делает все, что может, и реагирует так быстро, как только способен — в присутствии превосходящего силой судна НР, и покамест слишком медленно. Скоро он будет вынужден спасаться бегством или принять бой. Ему не до нас. Мы предоставлены сами себе.

Аватар глянул на двери номера, и те раскрылись. За ними оказался широкий, роскошно отделанный коридор. В дверях стоял низкорослый мужчина со свирепым выражением лица, а над ним нависали трое верзил в полувоенной униформе. Крутящееся облачко дыма и пыли вежливо обогнуло Йиме с Химерансе и выплыло в коридор, навстречу новоприбывшим. Разъяренный коротышка в неподдельном ужасе уставился на пылевое облако.

Один из верзил наставил на Химерансе какое-то оружие с толстым коротким стволом, но Химерансе сказал:

— Я жутко извиняюсь, но на это у нас нет времени.

И сорвался с места. Он двигался так быстро, что Йиме не поверила своим глазам — на какое-то время он выпал из ее ритма восприятия. Его движения были стремительными, но плавными, даже текучими; он врезался в троих верзил, вырвал у первого из руки короткоствол (со стороны казалось, что почти случайно), второму врезал локтем под дых (и снова могло показаться, что аватару повезло). Второй верзила с шумом выдохнул выбитый из легких воздух, глаза у него вылезли из орбит, и он мешком осел на пол. Йиме едва успела осознать, как это произошло, а двое напарников верзилы уже повалились на пол вслед за ним. Один рухнул, как подкошенный, после того, как аватар наставил на него новообретенное оружие (раздался щелкающий лязг — и больше ничего). Что же до второго, которому сперва и принадлежало оружие, то его Химерансе просто ударил раскрытой ладонью, но от этого удара нападавший отлетел к стене, врезался в нее головой и затих там.

— Ага, — сказал Химерансе, взяв коротышку рукой за горло и без видимого труда приподняв над полом. Ярость коротышки сменилась ужасом, а стоило аватару наставить на него странную пушку, как коротышка впал в полный ступор. — Это разновидность нейробластера.

Это замечание вроде бы никому в частности не было адресовано, а вот следующая фраза предназначалась, без сомнения, управляющему, в которого аватар ткнул нейробластером: — Вы забыли пожелать нам доброго дня, уважаемый. Но спасибо, что вызвались помочь нам скрыться.

Управляющий что-то сдавленно пробулькал. Химерансе явно извлек из этого звука полезную информацию, поскольку на его губах появилась довольная улыбка. Он незначительно ослабил хватку, полуобернулся к Йиме и указал вниз по коридору.

— Думаю, нам туда.

— Что сейчас? — спросила Йиме, пока они бежали по коридору, следуя полузадушенным указаниям болтавшегося в позе жабы управляющего. — Как нам убраться с планеты?

Она резко остановилась и посмотрела на аватара. — А мы вообще собираемся бежать с планеты?

— Нет, — ответил Химерансе, — нам сейчас безопаснее перекантоваться тут.

Он остановился перед лифтовой шахтой и сделал управляющему знак вызвать лифт вне очереди с помощью универсальной карточки.

— А мы сможем? — подозрительно спросила Йиме.

Лифт прибыл. Аватар отобрал у своего пленника кодовую карточку, вставил ее в нужную прорезь на контрольной панели, отпихнул управляющего подальше от кабины и, прежде чем створки сомкнулись, оглушил его из нейробластера. Они спускались в технический подвал, куда обычно не было доступа никому, кроме гостиничного персонала. Химерансе оглядывал кабину. От решетки динамика экстренной связи с диспетчером на контрольной панели потянулась тонкая струйка дыма.

— Хотя, если подумать, то нет — здесь нам не будет безопаснее, — задумчиво произнес Химерансе, — так что корабль нас Переместит без предупреждения.

— Переместит без предупреждения? — переспросила Йиме. — Это звучит...

— ... опасно. Да. Я согласен. И так оно и есть на самом деле, хотя оставаться здесь еще опаснее.

— Но если корабль бессилен Переместить нас отсюда...

— Он не может нас Переместить, потому что в соответствующей системе отсчета он и мы покоимся, поэтому силы НР успевают прервать Перемещение. Однако через некоторое время он на очень высокой скорости пройдет на опасно близком расстоянии от планеты, разгонится до сверхсвета почти на краю ее гравитационного колодца и попытается Переместить нас не так, как обычно, а за считанные пикосекунды.

Аватар говорил так, словно речь шла о самых обычных вещах.

Он посмотрел на экранчик, где медленно уменьшались отмечавшие этаж цифры. В свете потолочной лампы лифтовой кабинки лысина Химерансе ярко блестела.

— Если это проделать на достаточно высокой скорости, судно НР, возможно, не успеет вмешаться в работу сингулярности, через которую осуществляется Перемещение, — продолжал Химерансе с улыбкой. — Вот почему мы сейчас делаем вид, что корабль повинуется требованиям НР и покидает систему. Он будет ускоряться всю дорогу, затем неожиданно для них сменит курс так, чтобы потеря скорости была наименьшей из возможных, и устремится обратно, продолжая ускоряться. Если он сможет выдернуть нас отсюда, мы направимся на Сичульт. Пока он будет набирать скорость, пройдет несколько часов. Они должны поверить, что он и впрямь взял курс прочь из системы; кроме того, если он разгонится до такой скорости, у нас будет больше уверенности, что судно — или суда — НР не успеют ему помешать. А пока нам предстоит прятаться от Реликварии.

— Это сработает?

— Не знаю. Скорее всего, да. Тсс.

Кабинка остановилась.

— Скорее всего? — эхом повторила Йиме в опустевшей кабинке, глядя, как аватар плавно выскальзывает наружу.

Она последовала за ним.

Они очутились в просторном подземном помещении, полном колесных наземных транспортных средств.

Она хотела что-то сказать, но аватар обернулся к ней, приложил палец к губам и жестом подозвал ее к шестиколесному, громоздкому на вид автомобилю, корпус которого казался вырезанным из одного листа обсидианового стекла.

— Вот что нам нужно, — похожая на крыло чайки дверца отъехала в сторону, — хотя...

Они заняли места.

— Вы не забыли пристегнуться? Спасибо. Так вот, НР, в принципе, может догадаться, что задумал наш корабль, и либо воспрепятствует Перемещению, либо попытается его прервать. Впрочем, я не исключаю и прямой атаки на корабль, хотя это было бы крайностью.

— Они уничтожили корабельного дрона и пытаются убить нас. Разве это не крайние меры?

— В принципе, да, — раздумчиво проговорил аватар. Огоньки индикаторов на панели управления зажигались один за другим. — Но дроны, аватары и даже люди — это одно: потеря кого бы то ни было из них повлечет за собой определенные трудности морального и дипломатического толка, но такие инциденты еще можно списать на недопонимание и досадное стечение обстоятельств, замять, уладить по обычным каналам. А вот нападение на корабль — это совсем другое. Оно приравнивается к объявлению войны.

Экран осветился, выводя перед ними что-то вроде дорожной карты города.

— Спасибо, — сказала Йиме, — вы знаете, всегда так приятно, когда тебе вовремя указывают на положенное тебе место в порядке вещей.

— Да, — кивнул Химерансе, — я знаю.

На некотором расстоянии от них начала раскрываться большая дверь в конце короткой рампы. За ней, похоже, был выезд наружу.

— Многие другие машины тоже управляются автоматически, — пробормотал Химерансе, — это нам очень кстати.

По всей подземной парковке зажигались фары других машин. Некоторые автомобили уже тронулись с места, направляясь к покатому въезду и двери.

— Думаю, нам стоит пристроиться где-то посередине, — сказал аватар. Их машина издала далекий низкий гудящий шум, медленно покатилась к набиравшему скорость кортежу и присоединилась к остальным. Судя по тем, что были ей видны с пассажирского сиденья, ни в одной из машин не было людей.

— Это вы сделали или корабль? — спросила Йиме. Они выехали из подземного гаража.

— Я, — ответил аватар, — корабль улетел девяносто секунд назад.

Снаружи тянулся бесконечный туннель пещерного города, весь в огнях искусственного освещения, с обеих концов словно запечатанный туманными пробками. Окраина города — перпендикулярная разноцветная друза высоких зданий — была всего в километре от них, но в темноте казалось, что она гораздо дальше. Управляемые аватаром машины без водителей выезжали наружу одна за другой и устремлялись в разных направлениях, быстро теряясь из виду в тесно сплетенной сети узких городских улиц.

Над ними по исполинской пещере туда-сюда деловито сновали на рельсотросах маленькие воздушные аппараты.

Пока Йиме смотрела, одна из самых больших пустых машин, следовавшая по их полосе чуть впереди, состыковалась с несколькими тросами, свисавшими со свода пещеры, и взмыла вверх.

— Мы проделаем то же самое, — сказал Химерансе, и вскоре то же самое проделала их собственная машина. Они, однако, направились совсем в другую сторону.

Автомобиль стремительно поднимался в воздух, окруженный сотнями других рельсотросовых машин.

Они остановились на средней высоте и двигались по рельсотрассе около двадцати секунд, и тут размеренное дыхание аватара внезапно сбилось. В тот же миг черное стекло, окружавшее их, разошлось прямо впереди, и рассеченные листы его стали медленно падать по сторонам автомобиля. Прежде чем расколотое стекло опустилось до уровня плеч, Химерансе сделал молниеносное движение, вышвыривая наружу похожий на тупорылую дубинку нейробластер. Стекло тут же сомкнулось вокруг них, линии раскола заросли. Сверху ударила ослепительная вспышка, за ней последовал тяжелый глухой удар, и автомобиль замотало из стороны в сторону. Скорость тут же автоматически понизилась, чтобы демпфировать колебания. Йиме с Химерансе оглянулись: за ними в самом центре пещерного города распускалось похожее на исполинский цветок облако дыма и обломков огромного моста, рассеченного посередине. Через несколько мгновений две половинки моста накренились и стали величественно рушиться в реку, протекавшую по дну туннеля. В пещерном своде прямо над ними появилось маленькое светло-желтое отверстие, из него сыпались раскаленные ошметки каких-то конструкций, смешанные с пеплом. Эхо взрыва прокатилось по туннелю, отражаясь от стен пещеры, и медленно затихло в нижней части города.

Химерансе озабоченно покачал головой.

— Это моя ошибка, — сказал он, когда они взяли курс на высокую каменную башню, — мне следовало учесть, что они за нами следят. Прошу прощения.

Стекло опять утянулось вниз, по сторонам автомобиля, полностью открыв салон. Машина сердито запищала, но этот звук терялся в раскатистом вое многочисленных сирен, включившихся по всему городу. Они мягко опустились на вершину башни.

— Выходим, — скомандовал аватар, поднялся со своего места и, взяв Йиме за руку, заставил ее перепрыгнуть вместе с ним через парапет башни на маленькую, поросшую травкой и мхом площадку. Она приземлилась на колени и ощутила вспышку боли. Машина перестала пищать и поплыла вверх; стеклянные панели вернулись на место, тросы подтянули автомобиль на прежнюю высоту. Химерансе отыскал старый, но крепкий на вид вентиляционный люк и рванул дверцу на себя. Та отвалилась, на площадку посыпались комья земли и заклепки. Они протиснулись в давно заброшенный ход и начали спуск по темной винтовой лестнице.

Йиме шла за Химерансе, полностью положившись на него, потому что темнота стояла — хоть глаз выколи. Даже усовершенствованные зрительные клетки сетчатки ее глаз бессильны были уловить хоть лучик света.

Они спустились на два полных оборота, и тут снаружи донесся новый мощный удар. Башня покачнулась, хотя и едва заметно.

— Это был тот автомобиль, в котором мы ехали, не так ли? — спросила она.

— Именно, — ответил аватар. — Кто бы за нами ни охотился, он очень быстро соображает. НР это, больше некому. — Они стали спускаться быстрее, насколько это было возможно, обороты винтовой лестницы проносились под ногами Йиме так стремительно, что у нее помутилось в голове. У нее сильно разболелась спина, но колени и лодыжки ныли не меньше.

— Лучше не мешкать, — сказал аватар, припустив еще быстрее. Она слышала его слова, но с трудом поспевала. Когда она начала очередной оборот лестницы, он уже скрылся за следующим.

— Я не могу так быстро! — закричала она.

— Конечно, не можете, — он остановился, она уткнулась ему в спину. — Извините. Знаете что, а залезайте-ка мне на спину; так будет быстрее. Пригните голову, чтобы не разбить ее о стены.

Она сбилась с дыхания и не смогла ответить, но просто забралась ему на спину, обхватив ногами его за пояс, а руками уцепившись за шею.

— Крепче, — попросил аватар. Она послушалась.

Они устремились дальше, спускаясь по ступенькам так быстро, что это скоро стало напоминать падение.

Люди снаружи видели, как вишнево-красный луч, пробивший свод пещеры, сперва рассек пополам большой мост, а затем испепелил в воздухе колесный автомобиль, который почему-то занесло на рельсотросовую трассу. В каждом из этих случаев луч должен был безошибочно прорезать многие сотни метров скальной породы, прежде чем поразить цель.

Когда луч появился в пещерном городе Айобе в третий, последний, раз, от него пострадала старинная, украшенная декоративными орнаментами каменная башня, часть изначального комплекса зданий Центрального университета. Луч ударил в старую башню почти у основания, отчего древняя постройка тут же обрушилась. Сперва полагали, что происшествие обошлось без жертв, однако через полдня при раскопках развалин были найдены два трупа — тела мужчины и женщины, погребенные вместе под сотнями тонн булыжников и щебня. Они все еще держали друг друга в объятиях, когда их откопали. Руки женщины обвили шею мужчины, а ноги оплели его талию.

Дом имел форму Галактики. Конечно, это был виртуальный дом, но степень его детализации и качество отрисовки превосходили всякое воображение, и хотя внутренние масштабы, в каких он отвечал реально существующей Галактике, заметно разнились от одной комнаты к другой и от одного момента времени к иному, общий эффект вполне отвечал замыслам существ, вызвавших его к жизни, так что пространство это им казалось родным и хорошо знакомым.

А жили в этом доме Разумы Культуры, искусственные интеллекты высочайшего уровня, самые сложные разумные существа этой цивилизации, значительно превосходившие мощью интеллекта остальных ее обитателей, одни из самых сложных и высокоразумных существ всей пангалактической метацивилизации.

Дом был построен так, чтобы отмечать местопребывание каждого Разума в реальной Галактике, и Разумы, обосновавшиеся на хабитатах ближе к Ядру, расположились в луковицебразном многослойном центре дома, а те корабельные Разумы, что предпочитали странствовать по пустынным окраинам галактических рукавов, обычно появлялись в одном из внешних крыльев дома, часто состоявших всего из одной комнаты. Учитывались также интересы Разумов, не желавших разглашать свое истинное местонахождение: они населяли специально сооруженные для них под фундаментом дома помещения и общались по специальным каналам.

В обычном восприятии дом казался обставленным с поразительной роскошью и пышностью — стилистически они восходили, как правило, к старым традициям барокко, — украшенным богатейшими орнаментами. Каждая комната была размером с собор, деревянные стены покрывала искуснейшая резьба, а ширмы — причудливые узоры; натертые до блеска паркетные доски были украшены полудрагоценными камнями, потолки — декорированы металлическими панелями и отделаны редчайшими минералами. Населяли (обычно полупустой) дом аватары Разумов, которые, естественно, могли принимать форму почти любого известного объекта или живого существа.

Здесь были отменены занудные ограничения трехмерной перспективы, так что каждая из тысяч комнат просматривалась изо всех остальных, если не через дверные проемы, то через щели в стенах, экраны или картины, которые при внимательном рассмотрении предоставляли детальнейший обзор даже самых дальних помещений. Разумы, конечно, воспринимали пребывание в четырех измерениях как самое что ни на есть обыденное занятие, так что никаких проблем с этими топологическими трюками у них не было. Ловкость рук и никакого волшебства.

Единственным ограничением, пришедшим в Галактический Дом из базовой Реальности, было то досаднейшее обстоятельство, что даже в гиперпространстве никакое излучение не может распространяться с бесконечной скоростью. Поэтому для того, чтобы вести обычный разговор с другим Разумом, надо было сперва оказаться с ним в одной комнате или хотя бы на относительно небольшом расстоянии. Даже двум Разумам, находящимся в одной и той же пустой комнате, было бы тяжело перекрикиваться друг с другом. Задержка становилась слишком заметной.

На более значительном расстоянии приходилось ограничиваться сообщениями. Они обычно имели форму деликатно поблескивавших в воздухе перед получателем символов, но это не являлось правилом: Разумы — как в целом, так и в частности — отличались иссушающей воображение изобретательностью, а многие отправители славились крайне эксцентричными выходками. Так, не были чем-то необычным стремительные балетные пары, состоявшие из инопланетян-многоножек, чьи пламеневшие, но неопалимые, причудливо искривленные тела на мгновение принимали, допустим, форму марейнских символов.

Ватуэйль никогда не бывал в этом месте, только слышал о нем, да и то в самых общих чертах. Он часто пытался вообразить себе, на что оно в действительности может быть похоже, а теперь просто стоял и глазел вокруг, ошеломленный, бессильный подобрать слова хотя бы для приблизительного описания его неслыханной, дикой, яростной роскоши и невероятной сложности. Ему подумалось, что, наверное, эта задача по силам лишь поэту.

Он принял облик мужчины панчеловеческого типа, высокого и худощавого, в форме космического маршала. Он стоял посредине просторной комнаты, напоминавшей изнутри пустынный скалистый пляж, а в целом пропорционально отвечавшей Доплиоидному Спиральному Фрагменту, и смотрел, как что-то вроде массивной люстры медленно спускается с потолка. Если приглядеться внимательнее, то и весь потолок состоял преимущественно из таких люстр. Когда середина нижней секции поравнялась с его головой, люстра — буйство прихотливо закрученных спиралей и штопоров разноцветного стекла — остановилась.

— Космический маршал Ватуэйль, приветствую вас, — сказала она; голос был мягким и вежливым, звонким, словно колокольчик, вполне подходящим к такому случаю. — Мое имя Заив. Я Разум-Концентратор и занимаюсь главным образом делами секции Квиетус. Мои спутники представятся сами.

Ватуэйль обернулся и увидел двух гуманоидов, парящую в воздухе огромную синюю птицу и существо, больше всего похожее на грубо вырезанный и безвкусно размалеванный манекен чревовещателя. Оно восседало на маленьком многоцветном воздушном шаре. Он не заметил их появления.

— Я — Застывшая усмешка, — сообщил сереброкожий гуманоид. Было в облике этого аватара что-то женское. — Я представляю секцию Нумина.

Оно/она кивнуло/кивнула/поклонилось/поклонилась.

— Очаровашка со шрамом, — сказала синяя птица. — ОО.

— Сторонник жестокого обращения с животными, — сказал второй гуманоид, выглядевший худощавым мужчиной. — Я представляю интересы Рестории.

— Лабтебриколефил[116], — сказал манекен. Было похоже, что у него какие-то проблемы со звуком «л». — Я гражданское лицо. — Он помедлил и зачем-то добавил: — Эксцентрик.

— А это, — сообщила люстра по имени Заив, когда все остальные выжидательно воззрились в одну сторону, — Нарядившийся для вечеринки.

Нарядившийся для вечеринки оказался маленьким оранжево-красным облачком, более или менее постоянно парившим над головой синей птицы.

— Нарядившийся для вечеринки, — сказала Заив, — находится на неопределенном расстоянии от нас и также не примет активного участия в этом деле. Его вклад в беседу будет спорадическим.

— Более чем вероятно, что скажет он полную чушь, да и то задним числом, — заметила синяя птица, представлявшая Очаровашку со шрамом. Она воздела гордую голову, украшенную роскошным плюмажем, чтобы посмотреть на оранжево-красное облачко, но никакого видимого отклика не последовало.

— Мы вместе, — сказала Заив, — образуем нечто вроде Комитета Оперативного Реагирования Специальных Агентств, или, во всяком случае, составляем его локальную ячейку. Есть и другие заинтересованные стороны, чья забота о собственной безопасности ничуть не уступает нашей, однако они будут слушать нашу беседу на расстоянии и, возможно, сочтут нужным что-то добавить от себя. Требуются ли вам дополнительные разъяснения касательно наших рангов или иных терминов?

— Нет, спасибо, — ответил Ватуэйль.

— Мы подразумеваем, что вы посланы к нам как представитель высшего стратегического уровня командования Альтруистов по вопросам нынешней битвы за Ад. Так?

— Именно, — подтвердил Ватуэйль.

— Итак, космический маршал Ватуэйль... — протянула синяя птица, лениво помахивая короткими крыльями — слишком лениво, чтобы эти движения могли удержать ее в воздухе... если бы дело происходило в базовой Реальности. — Вы сообщили, что вопрос, с которым вы сюда прибудете, не терпит отлагательств. Что же вы такое хотите нам сообщить?

— Это касается войны за Преисподнюю, — сказал Ватуэйль.

— Да это как бы самоочевидно, — сказала синяя птица.

Ватуэйль вздохнул.

— Вы наверняка заметили, что Альтруисты проигрывают сражение.

— Разумеется, — сказала птица.

— И мы пытались взломать вычислительные субстраты Гееннистов.

— И об этом мы тоже догадались, — сказал худощавый мужчина.

— Но эти попытки потерпели неудачу, — продолжил Ватуэйль. — Поэтому мы решили перенести войну в Реальность и построить боевой флот, который бы физически уничтожил столько субстратов Преисподней, сколько удастся.

— Так что же, несколько десятилетий пролетели впустую? — проскрежетала синяя птица. — Получается, вы откатились на тот самый уровень, на котором были в самом начале войны? Когда вашим стратегам больше ничего в голову не приходило, кроме тех решений, о каких вы только что любезно изволили нам поведать?

— Это... довольно ответственное решение, космический маршал, — заметил манекен. Его челюсти заскрипели, как шарниры.

— Нам было нелегко принять его, — согласился Ватуэйль.

— Думается, вам вообще бы не стоило его принимать, — сказала ему синяя птица.

— Я здесь не для того, чтобы оправдывать в ваших глазах собственные поступки или решения моих друзей или сообщников, — сказал Ватуэйль, — но затем, чтобы...

— ... чтобы впутать нас во все это? — прервала синяя птица. — Да половина Галактики уверена, что мы стоим за спинами Альтруистов и дергаем их за ниточки. Вероятно, явившись сюда и удостоившись внимания аудитории, у которой, хочу заметить, полным-полно других неотложных дел, вы думали убедить в этом другую половину?

Над головой птицы оранжево-красное облачко пролилось дождем, но, насколько можно было судить, ни одна капля так и не попала на голову Очаровашки.

— Я здесь, чтобы сообщить вам: Альтруисты пришли к соглашению с ГФКФ и некоторыми элементами Сичультианского Установления относительно постройки флота на Цунгариальском Диске, и сделано это за спиной НР и ее союзников, Флекке и джлюпиан. Тем не менее мы получили разведданные о существовании другого соглашения между Сичультией и НР, по которому они — Сичультия — отвергнут сотрудничество с Альтруистами и поступят так, как велит им НР, чтобы саботировать постройку любого военного флота. Во всяком случае, НР так считает.

— Сичультия, кажется, так же свободно обращается со своими обязательствами, как вы и ваши друзья — с вашими собственными фанфаронскими планами, космический маршал, — сказала синяя птица, представлявшая ОО.

— Стоит ли быть такой невежливой с нашим гостем? — спросил Очаровашку со шрамом сереброкожий аватар. Птица встопорщила перья.

— Да, — сказала она.

— Мы также слышали, — сказал Ватуэйль, — что НР, Культура и ГФКФ в настоящее время уже ввязались в дела Сичультианского Установления, в особенности те, что касаются Цунгариальского Диска. Учитывая это, мы решили, что полезно будет проинформировать вас — на высшем уровне — о том, что Сичультия в действительности примет сторону тех, кому вы, как любому и так ясно, желаете победы.

— Вам, наверное, тяжело себе представить, как это — держать свое слово при любых обстоятельствах, космический маршал, — участливо сказала синяя птица. — Так почему же вы считаете, что Сичультия более склонна соблюдать соглашение с вами, чем тот договор, который они заключили с НР?

— Соглашение, заключенное с НР, обязывает их к бездействию. Соглашение, подписанное с нами, означает, что они будут вовлечены в заговор, контролируемый внешними силами, разворачивающийся за пределами сичультианской юрисдикции и независимо от первоначальных действий. Это грозит им суровым возмездием НР, даже если они вдруг и решат переметнуться на другую сторону, прежде чем их участие в заговоре станет явным. Им нет никакого смысла подписывать такое соглашение, если только они всерьез не намерены его соблюсти.

— В этом что-то есть, — прозвенел голосок Заив.

— Итак, — сказал худощавый мужеподобный аватар, — нам ничего не надо предпринимать, и пусть Сичультия продолжает начатое на Цунгариальском Диске и в прилегающей к нему области?

— Я не вправе вам что-то указывать, — пожал плечами Ватуэйль. — Я даже не уполномочен строить какие-то предположения. Мы просто подумали, что вам будет полезно узнать, как у нас дела.

— Мы поняли, — сказала Заив.

— А у меня есть свои разведданные, — возвестила синяя птица.

Ватуэйль обернулся и спокойно взглянул на нее.

— Из моих разведданных следует, что вы предатель, космический маршал Ватуэйль.

Ватуэйль продолжал неотрывно смотреть на птицу, пока та лениво помахивала крыльями прямо перед ним. Шедший из оранжево-красного облачка над головой Очаровашки со шрамом дождь прекратился. Тогда Ватуэйль обернулся, обращаясь к Заив:

— Мне больше нечего вам сообщить. Если позволите...

— Да-да, — оживилась люстра. — Видите ли, сигнал, доставивший вас сюда, не содержал никаких инструкций на предмет того, что нам делать с копией вашей личности, когда сообщение будет передано. Я думаю, мы все сойдемся на том, чтобы вернуть ваш личностный слепок обратно в симулятор высшего командования, но у вас, похоже, иные планы?

Ватуэйль усмехнулся.

— Меня надо удалить, — сказал он. — Так лучше. Сотрите меня, чтобы не было потом неуместных подозрений в пособничестве Альтруистам.

— Какая глубокая мысль... — казалось, проговорила сереброкожая женщина — Ватуэйль решил уверить себя, что она имела в виду именно это.

— Я не сомневаюсь, что мы можем предоставить вам достаточно места в Виртуальной Реальности, — сказала Заив. — Может, вам лучше...

— Нет, спасибо. Мой оригинал прошел больше виртуальных миров, загрузок и ревоплощений, чем он мог себе изначально представить. Все личности, которые он посылал с заданием, подобным моему, давно свыклись с мыслью об удалении ненужных копий, ведь мы знаем, что оригинал продолжает где-то существовать. — Космический маршал улыбнулся, зная, что выглядит смирившимся с неизбежностью. — Но даже если это и не так... война была очень долгой. Я так устал. Мы все устали, все мои итерации. Смерть нас больше не пугает. На всех уровнях, знаете ли.

— На этом, — сказала синяя птица, — все точно так же. — Ее голос впервые смягчился.

— Да ну? — протянул Ватуэйль и оглядел собеседников. — Спасибо за внимание. Прощайте.

Он поднял голову к люстре и кивнул.

И его не стало.

— Ну и? — сказала Заив.

— Ну что, примем это за чистую монету? — спросил сереброкожий аватар.

— Это превосходно соответствует тому, что нам уже известно, — сказал деревянный манекен. — Даже лучше, чем большинство симуляций.

— А стоит ли доверять словам космического маршала? — поинтересовалась Заив.

Птица фыркнула.

— Этого ветхого бродячего призрака? — сказала она презрительно. — Он был преславен встарь[117]; я сомневаюсь, что он и сам помнит, кем предпочитал тогда считаться. Не говоря уж о том, во что он верит и что обещал намедни.

— Нам не обязательно доверять ему, чтобы использовать предоставленную им информацию в наших расчетах, — сказала сереброкожая женщина.

Худощавый мужчина посмотрел на люстру.

— А вот тебе надо вправить мозги своему невезучему агенту и сказать ей, чтоб перестала тратить время зря и занялась делом — и пускай хоть на этот раз обойдется без гибели невиновных. Не дайте этой Юбрек убить Вепперса.

Мужчина повернулся к синей птице, у которой над головой парило оранжево-красное облачко.

— Хотя, разумеется, в этом не будет особой нужды, если Особые Обстоятельства просто прикажут За пределами нормальных моральных ограничений оставаться в стороне и прекратить свои эксцентричные фантазии насчет содействия в галантной мести чужими руками, или какой бишь там черной магией он сейчас развлекается.

— Да не смотрите на меня так, — сказала Очаровашка со шрамом, возмущенно замахав крыльями. — К проделкам этого курвенка, недостойного называться сторожевым кораблем, я не имею никакого отношения.

Птица взметнула голову и посмотрела на оранжевое облако.

— Эй ты, да послушай же наконец, — прокаркала она. — У тебя же были на него выходы. Вот ты и поболтай со всесистемником, из икры которого вылупилась эта мерзость. Пускай сделает все, что может, и зарядит наконец хоть каким-то смыслом ту мудоебскую шрапнель, что заменяет субстраты Разума этой сбрендившей машине.

...спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи...

Ее кожу что-то холодило — наверное, надо бы поежиться, но у нее не осталось сил даже для этого. Она уже некоторое время назад впала в летаргию; ее тело словно бы туго спеленали и засунули в раскаленную духовку для выпечки.

В тумане, крутившемся перед ее глазами, прозвучал какой-то голос: клацающий, лязгающий, неприятный и поразительно реальный.

— Эй, есть кто живой? — спросил голос. — Есть тут кто?

— А-а?

Это она ему ответила. Чудесно: вот и слуховые галлюцинации начались.

— Привет!

— А? Что? И вам привет.

Она говорила по-настоящему, а не глоттировала, как до нее только что дошло. Как странно! После нескольких неудачных попыток ей удалось разлепить веки; она поморгала, и зрение наконец сфокусировалось. Свет. Она смотрела на свет, тусклый, но реальный.

Забрало шлема, она видит его изнутри, с экраном визора. Экран показывал одни статические помехи, но она поняла: внешний и внутренний слои доспехов распались, раскололись, как яичная скорлупка, и свежий воздух овевает ее открытое тело; поэтому-то у нее и бежали мурашки по коже. Она дышит!

Она несколько раз втянула воздух — жадно, глубоко, полной грудью, наслаждаясь тем, как он наполняет ее легкие через рот и ноздри. Грудная клетка вздымалась и опадала, и ничто ее не стесняло. Изумительное ощущение.

— Аппи Унстриль, не так ли? — продолжал задавать вопросы голос.

— А, э, м-м, да.

Глотка забилась, слиплась, и вообще у нее во рту все будто склеилось, как и в глазах. Она с трудом растянула губы, они опухли и стали слишком чувствительны.

— Вы кто?

Она прокашлялась.

— С кем я говорю?

— С элементом сторожевого корабля Культуры класса «Мерзавец» За пределами нормальных моральных ограничений.

— Элементом?

— С Элементом Пять.

— Вы здесь? Откуда?

Какой еще «Мерзавец»? Никто и словом не обмолвился ни о каких «Мерзавцах». Неужели это правда? Ей все еще не верилось. А вдруг это сон, предсмертный бред? Она нащупала гибкую водоподводную трубку шлема, приложила к губам сосок и впилась в него. Вода: холодная, свежая, чудесная.

Это Реальность, сказала она себе, настоящая вода, настоящие мурашки, настоящий голос.

Реальность, Реальность, Реальность.

Она чувствовала, как вода поступает к ее иссушенным тканям, омывает горло, проскальзывает через пищевод и струится в желудок.

Она глотала и не могла остановиться.

— Разве имеет значение, откуда я прибыл? — резонно заметил голос. — Если вам важно это знать... я-полный притворялся раньше кораблем класса «Палач».

— Ага. А... вы меня спасаете, Элемент Пять?

— Да. Я только что Переместил внутрь вашего модуля нанопыль, она починит, что сможет. Через несколько минут модуль снова будет функционировать. Вы в принципе могли бы отправиться на нем к Пятой станции наблюдения за планетой, это ближайшая база миссии, но, учитывая немалую активность вражеских сил, я вам этого настоятельно не советую. Гораздо разумнее и просто безопаснее было бы, чтобы вы остались со мной и нашли укрытие в моей полевой структуре. Однако выбор за вами.

— А что бы вы сделали на моем месте?

— О, я бы остался наедине с собой. Но вы же понимаете, что я не мог ответить иначе.

— Да уж.

Она выпила еще немного драгоценной, восхитительно прекрасной воды.

— Я останусь с вами.

— Это мудрое решение.

— Как там остальные? Вы их тоже спасете? Там было двадцать три пилота микрокораблей и сорок остальных сотрудников, не считая команды Гилозоиста. Как они там?

— Гилозоист потерял четырех членов команды. Один человек погиб на Пятой станции наблюдения за планетой, сама станция получила серьезные повреждения. Погибли также и двое пилотов модулей/микрокораблей, один в столкновении с фабрикатором, а еще один — сгорел в атмосфере Ражира. Остальные пилоты либо спасены, либо будут спасены в скором времени, либо же операция по их спасению проходит прямо сейчас.

— Кто были эти двое? Те, погибшие?

— Лофгир, Инхада: причина смерти — столкновение с фабрикатором. Терсетьер, Ланьярес: причина смерти — корабль сгорел в атмосфере газового гиганта.

Его восстановят, пронеслось в ее голове, восстановят из резервной копии. Ничего страшного не случилось, он вернется. Это займет определенное время, и он, конечно, не будет в точности той же личностью, но в основном — той же. Конечно, он будет любить тебя, как и прежде. Он будет полным идиотом, если разлюбит тебя. Ведь верно? Ведь не будет?

Она поняла, что плачет.

— Беттлскруа, я так и понял, что ты меня ищешь.

— Именно так, Вепперс. Для мертвеца у тебя на редкость цветущий вид.

Изображение Адмирала-Законотворца ГФКФ на маленьком плоском экране коммуникационного компьютера шло волнами. Связь и так оставляла желать лучшего, к тому же сигнал подвергли многократному шифрованию.

Вепперс и Джаскен сидели в маленьком кабинете одного из запасных убруатерских домов магната. От главного городского дома его отделяли несколько кварталов и парк.

В запасном доме имелись коммуникационные линии, подключенные к системам главного жилища. Вепперс озаботился приобретением потайных домов еще очень давно, рассудив, что рано или поздно у власти могут оказаться неправильно настроенные политики или судьи, чьи действия будут неприемлемы для креативных бизнесменов, которые никогда не разделяют общих методов ведения бизнеса и не чураются предпринимательского или финансового флибустьерства. Как только они прибыли сюда, все еще в форменной одежде врачей экстренной помощи, Вепперс принял душ, старательно смывая и соскребая остатки радиоактивных сажи и пепла с волос и кожных покровов. Тем временем Джаскен, возвратив к жизни довольно архаичное оборудование кабинета, принялся осторожно просматривать новостные каналы и листать агрегаторы. Серия срочных звонков и сообщений первостатейной важности от Адмирала-Законотворца Беттлскруа-Бисспе-Блиспина III прервала их рабочее уединение. К сожалению, игнорировать эти вызовы не представлялось возможным.

— Спасибо за комплимент, — вежливо сказал Вепперс в ангельское личико инопланетника. — Ты выглядишь отлично, как и всегда. Каково наше положение?

Экран низкого разрешения наверняка исказил и растянул мимолетную улыбку, пробежавшую по лицу маленького чужака.

— Наше положение таково, что ты, Вепперс, должен немедленно сообщить мне, где расположены наши цели. Это больше, чем необходимость. Это срочная, неотложная мера. Все, что мы задумали, все, над чем работали, зависит от этой ключевой информации.

— О да, я знаю. Все в порядке. Я тебе их назову.

— Этот ответ мог бы принести мне огромное облегчение, но, увы, он изрядно запоздал.

— Но в первую очередь, как ты наверняка понимаешь, я интересуюсь тем, кто пытался взорвать меня в воздухе, в моем собственном флайере, над моей собственной усадьбой.

— А, это, — Беттлскруа пренебрежительно махнул рукой. — Почти наверняка это Реликвария.

— По всему судя, союзничек, ты предоставил мне повод для долгих раздумий, — тихо произнес Вепперс.

Беттлскруа выглядел донельзя раздраженным.

— НР, очевидно, так или иначе догадались, что ты предал их, хотя возможно также, что это Флекке, они в таком деле всегда на подхвате как субподрядчики. Джлюпиане тоже наверняка чувствуют себя униженными. Твой дружбан Сингре, насколько мы можем судить, пропал без вести, а это что-нибудь да значит. Мы выделяем все ресурсы, какие можем отвести под эту задачу, для выяснения точного ответа на вопрос, кто же покушался на тебя. Однако расположение целей нас по-прежнему интересует куда больше.

— Согласен. Понимаю. Но сначала введи меня в курс дел. Я тут ненадолго отвлекся, что произошло за это время?

Беттлскруа окончательно потерял контроль над собой.

— Очевидно, — тихо проговорил он, — я не слишком ясно выразилось, когда сообщило тебе, что информация о точном расположении целей сейчас для нас жизненно важна — прямо сейчас! — На последних двух словах он сорвался на крик.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сочувственно ответил Вепперс. — Ты узнаешь цели очень скоро. Но сперва мне надо понять, что происходит.

— А происходит вот что, Вепперс, — прошипел Беттлскруа, подавшись вперед и почти уткнувшись носом в камеру на своем конце линии, так что лицо его странно, даже уродливо исказилось. — Гребаный гиперкорабль Культуры, способный одним пуком расхерачить флотилию, тратит свое драгоценное время на то, чтобы как следует разобраться с нашим проклятым военным флотом новопостроенных кораблей — он ими занимается, даже пока мы тут с тобой болтаем и пока ты, как ни сложно мне в это поверить, продолжаешь убивать время зря. Он уничтожает тысячи кораблей каждую минуту! Через полтора дня там не останется ни одного корабля! И это даже с учетом того факта, что я, изменив своим первоначальным планам, приказало всем исправным фабрикаторам приступить к изготовлению кораблей — всем, а не только той их части, о которой мы первоначально условились.

— Нет ли нужды мне вернуться и обсудить эти вопросы зано... — начал Вепперс, придав лицу подобающе печальное выражение.

— Заткни ебальник! — заревел Беттлскруа, стукнув кулачком по столу, на котором стоял его экран. — Корабль Культуры уже разработал метод, позволяющий стравить построенные фабрикаторами корабли друг с другом, и если бы он к нему прибег, корабли были бы уничтожены еще быстрее. Это отняло бы считанные часы. Он воздержался от применения этого способа, поскольку он переживает, как бы некоторые корабли случайно или по ошибке не повредили производственные площадки фабрикаторов, а этого он стремится избежать, дабы сберечь в неприкосновенности, цитата, «уникальный памятник технической культуры, каким является Цунгариальский Диск», конец цитаты! Это очень остроумно, как ты думаешь? Ты не думаешь, что это очень остроумно? А вот я думаю, что это охеренно остроумно.

Беттлскруа глядел с экрана прямо на них — с безумной, неестественной, свирепой улыбкой, в которой не было ни следа юмора.

— Однако ж эта тварь, этот чудесный сверхмощный союзник, которым нас так неожиданно облагодетельствовали, не только сообщила нам с поразительной беспечностью, что предпочитает оставить этот способ в тайне до того момента, когда его применение действительно потребуется, но и продолжает как бы между делом уничтожать корабли самостоятельно, ссылаясь на, цитата, «критерии точности определения боевых целей», конец цитаты, и желая минимизировать, цитата, «непредвиденный побочный ущерб», конец цитаты, хотя, говоря откровенно, я подозреваю, что он просто получает от этого удовольствие, и мои офицеры со мной в этом согласны; точно такое же несомненное и искреннее удовольствие, с каким он распылил на атомы треть нашего военно-космического флота, услужливо заявившись в систему Цунга. Надеюсь, мой рассказ помог тебе, Вепперс, получить слабое, отдаленное, весьма общее представление о том, как у нас связаны руки, как мы сейчас беспомощны и бессильны повлиять на развитие событий, старый дружок мой, пока ждем от тебя бесценных сведений о наших гребаных целях. Между делом мы продолжаем обуздывать нами же вызванную Вспышку дилетантского Роения — не просто делаем вид, а на самом деле с ней боремся, потому что Рой оказался значительно хитрее, чем мы себе напланировали, и нам даже пришлось собственноручно уничтожать построенные для нас же нашими же фабрикаторами военные корабли, чтобы убедить Культуру, что мы просто-таки закадычные друзья-приятели, военные союзники и сражаемся на стороне добра в той же веселой компании. Ах да, у меня начисто вылетело из головы! Вокруг Вебецуа, на планете и в ней самой переполох — там сеет опустошение корабль НР! Да-да! Другой корабль, скорее всего — корабль Культуры, и не абы какой, а военный корабль Культуры, согласно последним данным, удирает из Вебецуанской системы с реликваристами на хвосте. Не совсем ясно, что он там делал — может, доставил на планету кого-то или что-то, зато достаточно ясно, что он теперь собирается делать: он помчится к Диску, пока вечеринка еще в разгаре, чтобы внести свой скромный вклад в боевые успехи дружка и помочь тому истребить весь наш с-пылу-с-жару новюсенький флот военных кораблей еще проворнее. НР тоже расшумелась по самое не могу, они настроены крайне подозрительно, я бы даже сказало — почти враждебно, когда речь идет о нас с тобой, Вепперс, и я так поняло, что они не помогают Культуре справиться с нашим недолговечным военным флотом только потому, что им самим любопытно посмотреть, на что способен военный флотокорабль Культуры, когда его хорошенько раззадорить; как нам дали понять, это для них ценная информация. Однако постоянное присутствие настроенных с нескрываемой враждебностью сил НР в округе наверняка означает, что любой наш корабль, которому вздумается спастись бегством с Диска, наверняка получит от НР хорошеньких пиздюлей. Вот так обстоят наши гребаные дела, таково наше ебанутое на всю голову положение. Я опозорено, обесчещено, меня ждет понижение в должности, военный трибунал и взыскания, но уж поверь мне, дражайший мой господин Вепперс, если таков будет мой удел, я сделаю все, что в моих силах, чтобы утянуть тебя следом за собой, мой ненаглядный дружище и соратник по заговору.

Беттлскруа совсем выбился из сил, поэтому остановился, набрал полную грудь воздуха, взял себя в руки и продолжил уже тише, энергично жестикулируя ручками:

— А теперь вот что. Я даже неспособно себе представить, сколько в точности наших кораблей было уничтожено впустую, пока мы тут вели светскую беседу, но подозреваю, что число это измеряется тысячами. Пожалуйста, Вепперс, пойми, что, если мы хотим спасти что-то, хоть что-нибудь в этом, как постепенно становится почти очевидным, совершенно безнадежном предприятии, в этой безвыходной ситуации, то мы это сможем спасти, только если ты нам укажешь цели. Хотя бы некоторые цели, по крайней мере самые близкие, ведь у нас останется так мало плохо снаряженных медленных кораблей, когда ты наконец закончишь ходить вокруг да около и откроешь нам, где... — Беттлскруа задохнулся, — эти... — он снова запнулся и сделал глубокий вдох, — гребаные... — и последняя пауза, — ...цели.

Вепперс вздохнул.

— Большое спасибо, Беттлскруа. Это все, что мне нужно было знать.

Он улыбнулся.

— Подожди минуточку...

Он отключил звук и повернулся к Джаскену. Беттлскруа на экране безмолвно орал и потрясал скрюченными ручками. Джаскен отвел взгляд.

— Да, господин?

— Джаскен, я истощен донельзя. Ты даже не представляешь, какая каша у нас тут заварилась... Принеси что-нибудь перекусить и вина поприличнее. Даже вода сойдет... но лучше бы все-таки вина. И себе тоже прихвати что-нибудь. — Вепперс усмехнулся, искоса поглядывая на компьютер. Беттлскруа на своем конце линии, казалось, грыз зубками край экрана. — Я с ним разберусь.

— Слушаюсь, господин, — ответил Джаскен и вышел из комнаты.

Вепперс плотно прикрыл дверь, обернулся к экрану и снова включил звук.

— ... где? — истошно орал Беттлскруа.

— Ты готов услышать ответ? — тихо спросил Вепперс.

Беттлскруа сидел, тяжело дыша, и смотрел на экран глазами навыкате. По его безупречно очерченному подбородку стекало что-то, принятое Вепперсом за плевок.

— Вот так гораздо лучше, — похвалил Вепперс и улыбнулся. — Наиболее важные цели — те, которыми сейчас стоит заняться, учитывая оставшиеся боевые ресурсы, находятся совсем рядом и легкодостижимы. Они расположены под лесопосадками и колейными дорогами моего поместья Эсперсиум. И вот что тебе следует хорошенько обдумать: кто-то — вероятнее всего, НР, как ты уместно предполагаешь, уже облегчил вам задачу их уничтожить, атаковав мой флайер. И еще раз, чтобы до тебя хорошенько дошло: под каждой лесополосой или колейной дорожкой находится то, что неопытный глаз примет за какой-нибудь огромный грибок. Это не грибки. Это субстраты. Они построены на биологической основе, имеют низкое энергопотребление, не слишком быстро работают, но отличаются высокой надежностью и чрезвычайной устойчивостью к повреждениям. Все слои почвы на глубинах от десяти до тридцати метров под корнями деревьев и между ними заняты субстратами, в общей сложности их объем составляет больше половины кубического километра, и эти вычислительные мощности разбросаны везде, по всей усадьбе. Двусторонний коммуникационный траффик проходит через фазированные антенные решетки, установленные вокруг главного дома, и дальше через спутниковую группировку. Все думают, будто эти системы до сих пор управляют Виртуальными Реальностями игровых пространств. Вот по ним-то и должны вы ударить, Беттлскруа. Субстраты под лесопосадками и дорогами моего поместья содержат больше семидесяти процентов Преисподних во всей Галактике.

Он снова улыбнулся.

— Конечно, здесь учтены лишь те, о которых я располагаю достоверными сведениями. Раньше их было больше, но совсем недавно я спихнул Ад НР субподрядчикам, просто на всякий случай. Я покупал Ады больше века, Адмирал-Законотворец, то есть почти всю свою предпринимательскую жизнь. Самостоятельно улаживал все требования к аппаратному обеспечению, никому не доверял решение правовых проблем и вопросов юрисдикции. Я никого не подпускал. И теперь большинство Преисподних здесь, в этой системе, на моей родной планете. Именно поэтому я всегда позволял себе роскошь не беспокоиться о выборе целей. Как думаешь, у тебя осталось довольно кораблей, чтобы послать их к Сичульту и выжечь мое поместье дотла?

— Это правда? — Беттлскруа тяжело дышал и делал глотательные движения. — Наши цели — это твое собственное поместье? Зачем ты это сделал?

— Чтобы меня никто не заподозрил, Беттлскруа. Тебе придется сровнять с землей лесопосадки и дороги, испепелить мои земли, выжечь устройства спутниковой связи, причинить определенный ущерб моему дому, может быть, даже полностью уничтожить его. Моя Семья владела этим домом столетиями, он для меня практически бесценен, как и сама усадьба. Во всяком случае, многие так и считают. Кто поверит, что я способен навлечь весь этот хаос на свое поместье?

— И все же ты... нет, нет, стой. Погоди. Я должно отдать необходимые приказы. — Адмирал-Законотворец перегнулся через стол, потом снова посмотрел на экран. — Это все? Лесополосы и дороги поместья Эсперсиум? И дом в центре?

— Да, — ответил Вепперс. — Вот и все твои цели.

Беттлскруа потребовались считанные секунды, чтобы отдать распоряжения; экран на несколько мгновений потемнел, а потом осветился опять, и когда это произошло, Вепперс заподозрил, что за эти мгновения Адмирал-Законотворец собрался с мыслями, пригладил встопорщенные чешуйки на макушке, вытер лицо и взял себя в руки. Когда разговор возобновился, инопланетник куда больше напоминал себя прежнего, безукоризненно выдержанного, невозмутимого.

— И ты позволишь, чтобы это с тобой сделали, Вепперс? С твоим родовым имением?

— Если это приумножит мое достояние? Да. Потенциальная выгода превышает возможные потери. А я получу на порядок больше, чем потеряю, могущество мое возрастет; дом всегда можно отстроить, произведения искусства — заменить, лесопосадки... если честно, я от этих деревьев давно уже устал, они мне вусмерть надоели. Но, к слову, даже их можно высадить заново, и деревья вырастут до прежней высоты. Остаточной радиоактивностью после залпов энергооружия можно пренебречь, гиперзвуковые кинетические снаряды, как я понимаю, оставят по себе даже меньше, да и все боеголовки чистые, не так ли?

— Термоядерные, но, да, чистые, — согласился Беттлскруа. — Они разрабатывались для уничтожения, а не для загрязнения территории.

— Ну и отлично. Конечно, мне будет уже не так приятно отдыхать и развлекаться в поместье, как в лучшие деньки, но даже если некоторые участки так и останутся радиоактивны, я не буду сильно убиваться по этому поводу. Давай будем откровенны: эти земли, в сущности, не более чем буферная зона между мною и ордами завистливых пролетариев. Если этим холмам и долинам суждено вовеки разгонять ночную тьму остаточным свечением, то ценность их как барьера при восстании масс даже возрастет. Да и потом, я ведь могу купить себе другое поместье, десяток других, если захочу.

— А как же люди?

— Какие люди?

— Твои слуги. Что с ними будет, если мы сотрем усадьбу с лица планеты?

— Ой, я и забыл. Да. Мне представлялось очевидным, что у меня будет несколько часов на приготовления к атаке.

— Гм. — Маленький инопланетник, поколебавшись, стал перелистывать свой экран. — ... Да. Самая быстрая волна кораблей — маленькая эскадра, которую мы успели снарядить антиматерией из флотских запасов для варп-двигателей, прибудет через три с половиной часа, в предположении, что отправятся в путь тут же и будут лететь на предельной скорости, без остановок. Однако на такой скорости выбор целей может оказаться не вполне точным, погрешность в селекции целей может достигать сотни метров и более. Ракеты и интеллектуальные боеголовки бьют точнее, хотя силам планетной обороны Сичульта, вероятно, удастся обезвредить некоторые из них, а если пытаться, образно выражаясь, попасть в игольное ушко, корабли вынуждены будут замедлиться почти до полной остановки и попадут под удар ваших сил самообороны. Впрочем, численность атакующих, скорее всего, окажется столь велика, что сопротивлением сил сичультианской обороны можно пренебречь. Положим, четыре-пять часов. Можно сделать так, чтобы высокоскоростные суда первой волны атаковали сами лесопосадки, а остальные корабли, которые появятся позднее на меньшей скорости, пускай выцеливают системы спутниковой связи.

— Короче, у меня найдется время эвакуировать нескольких человек, — подытожил Вепперс. — Но не всех, разумеется, иначе это возбудит ненужные подозрения. Впрочем, я всегда могу нанять больше людей, Беттлскруа. В людях никогда нет недостатка.

— Но все же твои потери будут довольно значительны.

— Разве не приходилось тебе подчас чем-то жертвовать, чтобы добиться большего, Беттлскруа? — бросил Вепперс маленькому инопланетнику. — Многолетний хостинг Преисподних принес мне колоссальные деньги, но они рано или поздно поставили бы меня в неудобное положение, ну или их бы просто пришлось отключить, и мне бы за это вчинили нехилые иски. Репарациями они бы меня даже по миру могли пустить. А вот то, что я сейчас потеряю, вполне можно возместить. Не забывай о комиссионных за участие в этом деле, которые ты мне обещал, и об этом чудесном корабле... как там дела с этим удивительным кораблем, Беттлскруа?

— Он твой, Вепперс, — ответил Адмирал-Законотворец, — но его все еще переделывают под твои вкусы.

— Чудесно. Просто прекрасно. Итак, мы пришли к общему мнению, что я вполне переживу потерю пары деревьев и коттеджика в сельской местности. Но давай внесем ясность. В ближайшие три с половиной часа мне ничто не грозит, так?

Маленький инопланетник снова взглянул на экран.

— Первая времяпролетная бомбардировка с одновременным запуском ракет по лесопосадкам и дорогам состоится через 3.41 часа, считая от настоящего момента. Реактивные снаряды поразят цели в течение одной — пяти минут после запуска. Вторая волна кораблей, которой будет поручена прецизионная бомбардировка систем спутниковой связи вокруг главного дома, появится через 0.5 — 1.0 часа после этого. Мы не можем точнее разнести их по времени, потому что следует считаться с неотъемлемой, но плохо предсказуемой вероятностью отказа варп-двигателя, особенно так глубоко в гравитационных колодцах звезды и планеты. Прости. Я обеспечило тебе такую фору, какую только могло. Тебе хватит ее на все дела.

— Хм. Да, полагаю, что мне этого времени хватит, — сказал Вепперс, делая широкий покровительственный жест. — Не пугайся ты так, Беттлскруа! Вперед и вверх, разве это не прекрасно? Согласен? Я не могу бездействовать и почивать на лаврах, мне позарез нужны новые вызовы. Пора обновляться. Иногда нужно снести старые здания и построить на их месте новые — выше и лучше. Иногда приходится поставить все на кон, чтобы забрать все фишки. И все такое прочее. Я думаю, в твоей культуре найдется достаточно уместных в данной ситуации клише.

Адмирал-Законотворец покачал маленькой, безупречно вылепленной головой.

— Ты выдающаяся личность, Вепперс.

— О, мне это известно. Я иногда сам себя удивляю, — он услышал, как скрипнула дверь, и повернулся к ней. — А, Джаскен, отлично! Ты не догадался разложить все это по пакетам, как бы для пикника? Нам скоро в путь. Снова.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Лабтебриколефил → ОНК (Эксцентрик) Я так считаю, это я

Привет, детка. К сему прилагаю запись недавних переговоров между личностным слепком космического маршала Ватуэйля и представителями Комитета Оперативного Реагирования Специальных Агентств. Пожалуйста, проставь отметку о получении и действуй соответственно.

∞

Всесистемник Нарядившийся для вечеринки → Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений

Взгляни-ка на это. КОРСА представляют сотрудники локальной франшизы. А вот космический маршал В. — похоже, наш сукин сын.

∞

Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений → ОНК (Эксцентрик) Я так считаю, это я

Так получилось, что я сперва принял тебя за неопознанный корабль и послал не слишком четкий луч связи в твоем направлении, просто чтоб ты отцепился, но теперь в исходящих от тебя локальных сигналах виден несомненный порядок, чтоб не сказать — личностный почерк, и более того, меня уведомили, что ты, оказывается, еще и добропорядочный корабль Культуры! Приветик! Как у меня дела, хочешь ты знать? Ну, я сейчас очень занят: выколачиваю дерьмо из жоп зомбаков, поднятых как бы не самой крупной Вспышкой дилетантского Роения во всей огромной и чудесной Галактике. Чего конкретно ты от меня хочешь? Перезвони. Мы уже достаточно сблизились, можем поговорить.

# Приветствую тебя. Я дал опрометчивое обещание одному человеку, путешествующему с особой миссией, и теперь должен его выполнить до конца, прежде чем смогу подсобить тебе с дилетантской Вспышкой, если, конечно, ты пригласишь меня поохотиться вместе. Я высоко ценю твои заслуги в этом деле, но полагаю, что моя помощь может быть тебе полезна. Оттуда, где я сейчас нахожусь, видны здоровские сполохи орудий.

# Скорее всего, оттуда, с орбиты солнечной Вебецуа, они производят впечатление полета какого-то космического тела по очень узкой петле на огромной скорости. Местные могли бы принять их за кометный хвост, правда, не простой, а на сверхсвете. Ну что, поговорим? Я уверен, что у тебя свои соображения. Но спасибо, я, как ты совершенно справедливо заметил, жутко занят.

# Тем не менее через несколько часов я освобожусь и был бы рад к тебе присоединиться.

# Так, не спеши. Это ты тот корабль, у которого есть образ Ледедже Юбрек?

# Я. Меня преследует ощущение, что я несу определенную ответственность за все, что случилось.

# Очень мило с твоей стороны. Обстановка следующая: мой одиночный элемент сопровождает ревоплощенную госпожу Ю. на Сичульт — прямо сейчас, пока мы тут сидим в уютненьком чатике. Тебе ведь не приходило в голову воссоединить ее с образом?

# Нет, конечно. Образ у меня на хранении, он пока не одушевлен и не будет одушевлен, потому что я предпочитаю коллекционировать их именно в таком виде. Я дал обещание доставить мою невольную гостью, куда та пожелает, но моя более насущная задача — избежать атаки корабля НР, который, как мне кажется, сильно заинтересовался событиями на Вебецуа и, в частности, моим посильным вкладом в них. Или, может быть, деятельностью моей милой гостьи, а то и Разума, спасенного мной с разрушенного квиетистского ОКК Бодхисаттва — его обломки я подхватил своими полями вскоре после того, как этот корабль разнесла на куски Семзаринская Метелка, бальбитианка из Непадших. Реликварист ведет себя довольно агрессивно, зато крайне сдержан в ответах на мои просьбы разъяснить, какие у него конкретно ко мне претензии. Меньше всего мне хотелось бы пополнять твой список неотложных дел, ведь ты сейчас так увлечен отстрелом беззащитных табунов почти безмозглых кораблей Роя. Но мне кажется, что пора бы дать этому не в меру ретивому и очень хорошо вооруженному реликваристу понять: порядочные корабли Культуры просто так обижать не рекомендуется. Я скромный ограниченный наступательный корабль весьма почтенного возраста, Эксцентрик по природным наклонностям, официально причисленный к их лику больше века назад. Мой боевой опыт даже в виртуальных сражениях прискорбно мал, а обсуждать последние достижения цивилизаций ЭТ-уровня в области оружия и тактики я вряд ли способен, хотя, полагаю, ты весьма искусен именно в этих областях. Впрочем, когда ты немного разгрузишься, я тебе выскажу кое-какие мысли. Просто так, ни к чему никого не обязывая. А теперь, извини, мне надо подготовить высокоскоростное Перемещение двух лиц, в том числе одной женщины даже без нейросети, с поверхности планеты, не забывая о нависшей надо мною угрозе корабля НР. Это все в предположении, что я смогу отыскать двух вышеупомянутых лиц, а они куда-то исчезли.

# Потрясающе. Да-а, поля у тебя явно прокачаны по полной. Так держать. Сейчас разберемся.

— Я так считаю, это я? Корабль Химерансе? — переспросила Ледедже, внезапно перенесшись мыслями в свою убруатерскую спальню, на десять лет в прошлое, представив себе, как слушает во тьме высокого сгорбленного лысого старика, а тот мягким вежливым тоном объясняет, что намерен снять с нее идеально точный, соответствующий оригиналу до последнего атома образ.

— Именно он, — подтвердил Демейзен. Элемент Двенадцать сторожевого корабля Культуры За пределами нормальных моральных ограничений вошел во внутренние области системы Квайн и через несколько мгновений должен был оказаться на высоте не более нескольких сотен километров над Убруатером, столицей Сичультианского Установления. Элемент корабля энергично сбрасывал скорость, но слетевшиеся отовсюду представители властной верхушки планеты и окрестных хабитатов забрасывали его всевозможными запросами даже энергичнее. — И в его распоряжении все еще находится твоя точная копия, только на десять лет моложе.

— Что он там делает? — спросила Ледедже. Демейзен решил, что ее тон заслуживает называться подозрительным.

Они уже высвободились из пенных коконов и сидели на своих обычных креслах в модуле. Шлемовизорное забрало доспехокостюма Ледедже было откинуто, так что аватар смотрел ей прямо в лицо.

— Я предполагаю, что он везет с собой сотрудницу Квиетуса по имени Йиме Нсоквай, — ответил он. — Разумеется, он не назвал ее по имени, но его легко установить, проведя небольшое исследование.

— А что там делает эта сотрудница?

— Ты только что разморозилась, маленькая моя ревоплощенная сосулька, и можешь представлять для квиетистов немалый интерес. Я даже рискну предположить, что они чувствуют за тебя некую ответственность.

Она несколько секунд смотрела на аватара.

— А они всегда так... энергично плачут по покойницам?

— Не всегда, — покачал головой Демейзен. — У них, очевидно, есть какие-то личные причины для этого.

— Какие же?

— Кто может сказать, куколка моя? Их наверняка интересуют подробности твоих взаимоотношений с милейшим господином Вепперсом, особенно с учетом того факта, что их последствия могут проявиться в самом близком или среднем будущем. У них нет оснований полагать, что ты к нему мирно расположена, и в свете этого их желание упредить нежелательный дипломатический казус видится вполне естественным.

— А как насчет тебя? Ты тоже намерен упредить нежелательный дипломатический казус?

— Я, скорее всего, обязан, но это зависит от того, сколь желательны будут его последствия. Я тебе симпатизирую и не боюсь говорить об этом открыто, но даже мне приходится делать вид, что я учитываю, как все выглядит в целом, а не только с твоей колокольни. Последствия — это наше все.

Аватар жестом указал на экран.

— О, смотри: мы уже подлетаем.

С экрана смотрел лик планеты Сичульт — толстый туманный полумесяц белых облаков, серо-зеленой земли, исполосованный сверкающими морями, сперва показался в одном углу картинки, а потом заполнил собой весь экран. Они подлетели уже так близко, что Ледедже могла смотреть сквозь тонкие слои атмосферы, без труда различала отдельные области буреобразования, будущие ураганы и штормовые ливни, и видела, как удлиненные мрачные тени от них падают на плоские белые равнины облаков, простиравшиеся уровнем ниже.

— Наконец-то дома, — проговорила Ледедже без особого энтузиазма. Аватар подумал, что весть о появлении другого корабля Культуры с ее образом вызвала у нее куда больший интерес.

Он никогда толком не понимал людей.

— Я его нашел, — сообщил Демейзен, широко улыбаясь.

Ледедже уставилась на него.

— Вепперса?

— Вепперса, — кивнул Демейзен.

— Где? — спросила она.

— Хм, в довольно интересном местечке, — ответил аватар, пристально глядя на нее. — Тебе бы стоило одеться для выхода в свет. Стяни наконец с себя эти громоздкие доспехи.

Она насупилась.

— Я очень люблю эти доспехи. И они совсем не громоздкие.

Демейзен заметил примирительно:

— Там, куда мы отправимся, они тебе ни к чему. И кроме того, это ведь изделие Культуры. Извини.

Кресло Ледедже вежливо подтолкнуло ее встать. Ему на смену явились ванная кабинка и тесная гардеробная.

Йиме Нсоквай стояла на выступе краевой породы иззубренного карстового каньона. Наверху проносились косматые длиннохвостые облака, закрывая то один участок небосвода, то другой, появлялись и пропадали медленно вращавшиеся звезды; в одном месте нагромождение облаков подсвечивалось чем-то вроде огромного поискового прожектора, лучи которого били в небеса из щелеобразного проема окраинного малозначительного туннеля пещерного города Айобе. Было похоже, что пятно загадочного света парит всего в паре километров над пустыней, продолжавшей остывать в ночи. Оно подозрительно напоминало корабль.

— В той башне были люди, — тихо проговорил Химерансе Йиме на ухо. Аватар отслеживал сигналы со всей планеты, пытаясь наладить связь с Я так считаю, это я.

— Были? — Йиме прикрыла глаза и затрясла головой.

По дороге прочь от города они прихватили с собой еще пять машин, прежде чем аватар остался доволен созданной неразберихой и счел, что теперь их следы запутаны достаточно. Химерансе, впрочем, продолжал контролировать автомобили через тот предположительный аналог эффектора, которым корабль сумел оснастить его тело, выглядевшее в точности как человеческое. Повиснув у него на спине, будто заплечный рюкзак, во время перебежек с места на место, Йиме не почувствовала ничего особенного.

Она вспомнила старую башню, озаренную последними лучами предвечернего солнца. Она вынуждена была уцепиться за спину аватара, чтобы не упасть, пока он стремительно, перейдя с обыкновенного бега почти на полет, нес их по винтовой лестнице к удачно тонкой двери в самом низу (Химерансе еще что-то пробормотал на тот счет, что, дескать, дверь очень вовремя оказалась запертой изнутри); потом, уже соскочив на землю, она побежала за ним сама через вымощенный каменными плитами старинный дворик, спустилась еще по какой-то лестнице и наконец выскочила на запруженную людьми улицу у подножия башни. Почти сразу же со свода пещеры ударил луч ослепительного розоватого света и сотряс башню, а в следующее мгновение она обрушилась за их спинами. Ей захотелось пригнуться к земле, накрыть чем-нибудь голову и пуститься бежать, но, конечно, это бы привлекло к ним всеобщее внимание, поэтому они остановились и, как ни в чем ни бывало, глазели на развалины какое-то время, изображая испуганное любопытство обычных зевак.

— Сколько? — нашла в себе силы спросить она.

— Двое, — сказал Химерансе. — Судя по характерной позе, любовники.

Йиме вздохнула и еще раз посмотрела вниз. По дну каньона была проложена грунтовка, отсюда почти неразличимая, тонкая, словно бы процарапанная иглой; она была похожа на шелковую нить, натянутую меж иззубренных валунов, скатившихся туда с огромной высоты, и низких, чахлых, выжженных беспощадным солнцем кустарников.

— Кто-то из нас принес им пробуждение в смерти, — сказала квиетистка, — и боюсь, Химерансе, что это я.

— Нам некогда этим убиваться, — заметил аватар, покосившись на нее. — Меня беспокоит другое: я не могу наладить контакт с кораблем. Ну, то есть могу, но это тут же выдаст наше местонахождение кораблю НР.

— Я понимаю. И что дальше?

— Придется, в качестве отчаянной меры, прибегнуть к невероятно старой форме сигнализации, — улыбнулся Химерансе.

На горизонте, в той стороне, откуда вскоре должен был начаться рассвет, что-то едва заметно замерцало. Аватар указал туда.

— Мы знаем, с какой стороны прилетит корабль; если нам повезет и мы правильно рассчитаем время, это сработает. А теперь... извините меня.

Аватар встал перед нею, поднял на уровень лица руки, сложил их чашечкой ладонями наружу, повернул к туманным проблескам преждевременного рассвета, занимавшегося за дальними холмами, и обернулся к Йиме.

— Вы бы лучше отвернулись; прикройте руками глаза и зажмите уши.

Йиме не отводила от него взгляда несколько секунд, но потом нехотя подчинилась. Еще несколько секунд ничего не происходило.

— Что... — начала она, но внезапная вспышка заставила ее замолкнуть. Свет погас, едва она успела его заметить.

— Все чисто, — тихо сказал Химерансе. Она повернулась и обнаружила, что аватар энергично машет руками вокруг тела, а от почерневшей, обгорелой кожи на тыльной стороне его ладоней и пальцев исходит дым. Он подул на руки, потом снова улыбнулся ей и повелительно ткнул пальцем в землю под ногами.

— Мы должны занять эту позицию, — сообщил он.

Они опустились на колени, скрючились в три погибели и прижались друг к другу. Ее ноги и спина отчаянно заныли. Вот же дерьмо, подумала она, обхватив руками голени и уткнувшись головой в колени. Опять то же самое.

— Это ненадолго, — сказал аватар. — Так или иначе мы очень ско...

— Я не хочу, чтобы он меня увидел, — сказала Ледедже. — Я не хочу, чтобы он меня узнал.

— Ага, — покивал Демейзен. — Так тебе захотелось удивить его позже, преподнести ему сюрприз. Ну да, конечно же.

Она смолчала.

— Надо что-то придумать с твоей татуировкой, — сказал Демейзен. — Перераспределить узоры на твоем лице так, чтобы они скрыли твои черты. Можно это сделаю я?

Аватар помахал руками перед ее лицом.

Она стояла в проеме ванной комнатки модуля, одетая во что-то вроде того, что она и проносила всю свою вторую жизнь: в этой одежде она была счастлива и чувствовала себя совершенно комфортно большую часть времени после воскрешения из мертвых. Тем не менее ей казалось, будто она раздета донага, выставлена на всеобщее обозрение, уязвима, подставлена незримым недоброжелателям. А появилось такое чувство у нее сразу же, как Демейзен заставил ее снять бронедоспехи и гелевый костюм-прокладку.

Сам Демейзен был одет в повседневную свободную одежду бледных тонов.

Она, по правде говоря, думала сделать татуировку прозрачной, чтобы Вепперс при встрече не узнал, что она у нее вообще есть. Она все еще строила планы, как бы использовать свои сверхъестественные, по сичультианским меркам, способности, чтобы подобраться к нему как можно ближе — когда-нибудь в будущем, когда у нее появится подходящее оружие. Для этого было бы весьма уместно пустить слух о загадочной женщине с телом, покрытым татуировками невероятной, неслыханной красоты и сложности, работы столь тонкой и эксклюзивной, что она затмила бы всех, кем Вепперс когда-либо обладал, и сблизиться с ним, не пробудив никаких подозрений.

— Хорошо, — согласилась она.

Она смотрела в Отражатель, пока татуировка на ее лице меняла конфигурацию. Это отняло меньше секунды, и когда все закончилось, она не узнала себя. Эффект поражал воображение; всего-то изменений — сделать линии толще здесь и тоньше там, а вот тут — очень тонкими, оттенить в одном месте, добавить градиентной заливки, немыслимой для обычной кожи, там, там и вот тут, придать всей коже едва уловимый рыжевато-красный оттенок... однако этой почти незаметной, но очевидной работы плоскостей и линий, эволюции текстур, игры оттенков и коррекции поверхностей вполне хватило, чтобы ее лицо стало выглядеть совсем иначе.

Она вертелась, наклоняясь и выпрямляясь, двигая головой из стороны в сторону, превратила Отражатель в обычное зеркало, просто чтобы проверить, не пропадет ли эффект при перемене угла обзора или подсветки. Он не исчезал, лицо ее казалось шире и темнее, брови истончились, нос стал более плоским, губы — пухлыми, скулы — не такими острыми.

Она кивнула.

— Этого вполне достаточно, — сказала она, обернувшись к аватару. — Спасибо.

— Добро пожаловать домой, — ответил Демейзен. — Ну что, теперь пойдем?

— Как будто у меня есть выбор.

— Это заявление мне кажется довольно торжественным. Сказано от всей души.

— Но погоди; что мы скажем... — начала она, но тут же перед ней явилось искаженное туманное отражение собственного обновленного лица незнакомки, и несколько мгновений слова ...кто я? отдавались странным громким звоном в ее ушах.

Прежде чем она успела осознать Перемещение, оно уже закончилось.

Они стояли в просторной, ярко освещенной комнате какого-то здания — видимо, высокого. Воздух был прохладен и нес приятные ароматы. Она поморгала, оглядываясь вокруг.

Она смотрела со значительной высоты на широкий парк. Наверху было предвечернее небо, по небу плыли пушистые белые облачка, а за парком расстилался величественный город.

Город был похож на Убруатер.

Комната оказалась очень длинной, с высоким потолком, в одном углу стоял большой стол, вокруг которого в горшках росли высокие комнатные растения. Отполированный до блеска пол устилали красивые ковры. За исключением этих предметов, комнату можно было назвать аскетично обставленной, в интерьере чередовались кремовый и серый цвета.

На мягкой длинной кушетке, закинув одну руку за спину, а в другую взяв небольшую чашку, вольготно возлежал Джойлер Вепперс. Рядом с ним по одну руку сидел Джаскен, а по другую, за низким столиком, высокая, с очень прямой осанкой женщина средних лет, которая Ледедже была смутно знакома. На колене женщина баюкала ребенка. За плечом женщины парил дрон, напоминавший маленький гладкий чемоданчик. Стеноэкран работал, но в беззвучном режиме. На нем переключались новостные каналы; размытые изображения и более четкие графики летящих плотным строем кораблей заполняли экранное пространство, время от времени пропадая, чтобы картинки эти могли прокомментировать холеные, важные, очень серьезные эксперты и ведущие.

Женщина небрежно помахала им свободной рукой.

— Господин Вепперс, позвольте представить: это аватар Демейзен, можно просто Ав, представляющий корабль Культуры За пределами нормальных моральных ограничений, и его гостья. Корабль, это господин Джойлер Вепперс, его сопровождающий, господин Хайбин Джаскен, дрон Трачельматис Ольфес-Хреш Стидикрен-тра Мюольтц...

— Но я откликаюсь просто на Ольфа, — вставил дрон, исполнив нечто вроде реверанса в воздухе. — Этим половицам вредно, когда на них, захлебываясь от учтивости, капают слюной.

— ... и мой сын Лисс, — закончила женщина, коротко улыбнувшись и погладив по светловолосой головке прикорнувшего на колене ребенка. Мальчишка жевал бисквит, но оторвался от этого занятия, чтобы приветственно помахать им. Потом он взъерошил волосенки по новой.

— Я Буойте-Пфальдса Крейт Лей Хюэн да’ Мотри, — представилась женщина, — посол Культуры в Установлении.

Она сделала изящный жест, указывая на кушетку рядом с ней, стоявшую перпендикулярно той, которую заняли Вепперс и Джаскен.

— Добро пожаловать. Садитесь.

— Всем привет! — весело откликнулся Демейзен, излучавший искреннее радушие.

Ледедже чувствовала, что Вепперс непрерывно за ней наблюдает с того самого момента, как они с аватаром очутились в переговорной комнате. Вепперс мало изменился, волосы были безупречно причесаны и сверкали в свете ламп, кожа выглядела молодой и здоровой. Он оделся гораздо скромнее и цивильнее, чем во время обычных визитов в город, и предметы одежды не очень хорошо сочетались друг с другом, словно он пытался кого-то ввести в заблуждение. На носу магната было розоватое пятно, кожа над ноздрями казалась слишком тонкой. Она позволила себе перехватить его оценивающий взгляд лишь однажды и постаралась, чтобы в ее глазах ничего особенного не отразилось. Он улыбнулся. Эта улыбка была ей знакома. Такой улыбкой Вепперс безмолвно отдавал должное ее красоте, не забыв, однако, намекнуть, как эта красота уязвима перед лицом житейских невзгод, и в целом это выражение соответствовало непроизнесенной вслух фразе: Я, может, и самый богатый человек в мире, но меня все еще одолевают легкие сомнения, как же себя правильно вести с такой красавицей, как ты. Она заметила боковым зрением, что и Джаскен тоже на нее смотрит, но проигнорировала его.

Она быстро сориентировалась и за несколько быстрых шагов к предложенной кушетке заняла такую позицию, чтобы сесть к Вепперсу ближе, чем, казалось, изначально рассчитывал Демейзен. Аватар сел справа от нее, Вепперс оказался слева и впереди, они расположились под прямым углом друг к другу. Низкий столик украшали следы чего-то вроде импровизированного пикника: чашки, горшочки, маленькие подносы, непокрытые тарелки из-под закусок, блюдца и другие столовые приборы, расставленные без видимого порядка.

— Не хотите ли познакомить нас с вашей гостьей, Демейзен? — спросила посланница.

— Упс! — аватар картинно хлопнул себя по лбу. — Я так невежлив, угу? — И Демейзен размашистым жестом обвел Ледедже и Вепперса.

— Куколка моя, вот твой насильник и убийца. Вепперс, тупая ты пизда голимая, это Ледедже Юбрек — вернулась из царства мертвых.

Повисла гробовая тишина. Ледедже едва успела понять, что произошло, но тут же, сорвавшись с кушетки, на которую едва присела, схватила самый острый из лежавших на столике ножей и бросилась на Вепперса.

Только спустя мгновение она поняла, как малы были на самом деле ее шансы. Нож исчез у нее из руки. Демейзен, хоть и сидел далеко от Вепперса, без труда отобрал у нее оружие. Джаскен среагировал не так оперативно, казалось, что он задумался на долю секунды. Но как только Ледедже потянулась рукой с ножом к горлу Вепперса (увидев, как она ринулась на него, магнат в ужасе отшатнулся, глаза его полезли на лоб), Джаскен стиснул ее запястье стальной хваткой. Спустя мгновение к ней подлетел дрон Ольфес-Хреш, и между Вепперсом и туловищем Ледедже опустилась завеса сверкавшего бледно-голубым светом заградительного поля. Дрон тоже схватил ее за руку, отведя кисть в сторону и вверх. Ледедже продолжала тянуться к глотке Вепперса, безнадежно пытаясь сомкнуть вокруг нее скрюченные пальцы, и слышала непрерывное глухое страдальческое рычание. Этот звук исходил из ее собственной груди.

Потом раздался другой звук — короткое шумное жужжание, и по ее телу прокатилась холодная волна, отчего на коже выступили мурашки, но она продолжала тянуться к Вепперсу, а тот в панике забился в дальний угол диванчика. Тогда ее что-то схватило поперек туловища и с силой рвануло назад. Она пыталась отбиваться, но ее ноги будто оторвались от тела и перестали выполнять команды мозга. Она ощутила детское, невыносимо тоскливое отчаяние бессилия, ее руку рвануло назад той же непреодолимой силой, а в следующую секунду все тело слегка приподнялось, и ее швырнуло через столик (еда, салфетки, столовые приборы разлетелись во все стороны, придя в окончательный беспорядок) и припечатало к ранее отведенной им кушетке, но не там, где она сперва присела, а на другом конце, так что теперь между ней и Вепперсом оказался Демейзен. Вепперс тем временем уже немного оправился от потрясения. Он сидел к ней спиной и потирал пальцами горло.

Демейзен обхватил Ледедже поперек груди и крепко прижал к спинке диванчика, вдавив ее тело в подушки. Одной ногой он без труда удерживал под кушеткой обе ее ноги.

— Тупая ты фиста халимая! — сказал мальчишеский голосок.

Крейт Хюэн взглянула на аватара.

— Вот видите, что вы наделали? — промурлыкала посланница, прижав к себе ребенка. Она ласково потрепала его по затылку и шее.

— Сукаблядьнена... — сдавленно бормотала Ледедже, пытаясь высвободиться из хватки Демейзена. Поняв, что это бессмысленно, она попробовала достать ему пальцами до лица — выцарапать глаза, поранить губы, что угодно, чтобы он почувствовал боль и, может быть, выпустил ее.

— Горячая маленькая штучка, а? — тихо проговорил Вепперс, жестом отпуская Джаскена, который, вскочив с места, закрывал хозяина своим телом.

— Веди себя прилично, — тихо и спокойно сказал Демейзен Ледедже.

— Я тебя... — прошипела она, сбросив наконец его руку и рванувшись прочь. Прежде чем она успела оторвать спину от кушетки хотя бы на сантиметр, ее швырнуло обратно.

— Лед, — сказал аватар с легкой улыбкой, — тебе бы никогда не позволили его убить. А теперь сиди тихо и веди себя спокойно, иначе я тебя опять обездвижу, и на сей раз пострадают не только твои ноги. — Он осторожно ослабил хватку.

Она затихла и села, глядя на него с холодным омерзением.

— Ты, кусок вонючего навоза в человечьей шкуре, — сказала она очень тихо, — почему ты вообще подарил мне надежду, зачем помог сюда вернуться?

— Обстоятельства меняются, Ледедже, — сообщил ей аватар наставительным тоном. Он отвел руку и ногу, которыми прижимал ее к подушкам. — Обстоятельства и вероятные последствия. Так случается, и ничего нельзя поделать.

Ледедже посмотрела на Хюэн и ее ребенка.

— Иди и выеби себя в задницу, — прошипела она, обращаясь к аватару. Тот лишь покачал головой и издал звук, похожий на «Тсс!»

Вепперс тоже поглядел на Хюэн.

— Почему этот невоздержанный грубиян, чтоб не сказать — психопат, позволяет себе уверять меня, будто эта свирепая молодая женщина — не кто иная, как госпожа Юбрек, которая, как вам известно, безвременно покинула сей мир, и я продолжаю ее оплакивать? Что он вообще здесь делает?

— Он может искренне полагать, будто она и есть госпожа Юбрек, — пояснила Хюэн, затем обернулась к дрону и передала ему ребенка. — Пожалуйста, уведи Лисса в детскую. Было неправильно приводить его сюда. Я идиотка.

— Тупая ты фиста халимая! — торжествующе повторил Лисс. Рубиново-красные поля дрона облекли мальчишку, и его потащило к дверям.

Хюэн с улыбкой сожаления поглядела сыну вслед и помахала ему.

Когда двери затворились за дроном и мальчишкой, она обернулась к Вепперсу.

— Я не совсем понимаю, отчего Ав Демейзен принял решение взять с собой на эту встречу молодую женщину, в сопровождении которой явился, но я смею заверить вас, что его присутствие на наших переговорах весьма желательно, поскольку именно он представляет самый мощный военный корабль в ближайшем пространстве и может внести сумятицу в любую достигнутую нами договоренность, если не согласится действовать с нами заодно. Поэтому нужно, чтобы он оказался на одной с нами стороне, Вепперс.

Демейзен подумал, что мимолетный взгляд, какого удостоил его Вепперс, может называться расчетливым. Судя по частоте сердечных сокращений, натяжению кровяных сосудов и влагосодержанию поверхностных слоев кожи, магнат был растерян, смущен, сбит с толку, хотя и очень тщательно скрывал истинные свои эмоции. Взгляд сичультианца перескочил с посланницы на Ледедже, глаза чуть сузились.

— Но от меня все еще требуют поверить, будто эта женщина в некотором смысле представляет собою реинкарнацию госпожи Юбрек, — сказал он наконец, уставившись на Демейзена. — А этот... оскорбительно грубый и заносчивый юный лжец, по вашим уверениям, представляет сверхмощный космический корабль Культуры? Если так, то ему, очевидно, дозволено выдвигать в мой адрес возмутительные, абсолютно беспочвенные обвинения, при этом не рискуя стать ответчиком судебного разбирательства и объектом санкций, которым я бы, уж поверьте, постарался подвергнуть любого другого на его месте, скажи он нечто столь оскорбительное, насквозь лживое и недопустимо порочащее мою репутацию — все это, разумеется, в предположении, что этот кто-то оказался бы недостаточно серьезно болен психически, чтобы я мог с чистой совестью не принимать всерьез его голословный бред. Я правильно понял вашу точку зрения?

— Типа того, — дружелюбно ответствовал Демейзен, методично расчищая столик от беспорядка, произведенного внезапным путешествием Ледедже по его крышке. Джаскен, косясь на девушку одним глазом, наводил чистоту на своем конце стола.

— Тебе нравится трахать твоих женщин сзади, — тихо сказала Ледедже, глядя Вепперсу прямо в глаза. — Обычно ты поворачиваешь их лицом к зеркалу. Иногда, особенно будучи навеселе, ты любишь навалиться на девушку, которую ебешь, и укусить ее за правое плечо. Всегда за правое и никогда за левое. Не знаю, почему так. Ты бормочешь: О да, да, ты моя, блядь, когда кончаешь. Под правой мышкой у тебя маленькое черное родимое пятно, это единственный недостаток, который ты оставил на своем теле, очевидно, чтобы тебя могли по нему опознать. Когда ты встревожен и решаешь, как дальше поступить, ты обычно дергаешь себя за правый уголок рта. Ты втайне презираешь своего адвоката Пешля, потому что он гомосек, но продолжаешь ему платить, поскольку он профессионал высокого класса, а еще потому, что тебе невыгодно, чтобы люди прознали о твоей неприязни к гомосексуалистам. Думаю, что гомофобия у тебя развилась под впечатлением от полового акта с твоим дружком Сапультриде в школьные годы. Ты считаешь, что режиссер Кострле, цитата, «гротескно переоценен», конец цитаты, но продолжаешь финансировать его фильмы и при каждом удобном случае хвалишь его на все лады, потому что он считается модным, и ты хочешь, чтобы он...

— Да-да-да, — рассеянно протянул Вепперс, — ты хорошо выучила свой урок, умненькая девочка. Очень хорошая работа. Вы меня прекрасно изучили. (Один только Демейзен заметил, что язык тела Вепперса выражает крайнюю степень озабоченности, а Джаскен, по-видимому, прилагает чудовищные усилия, чтобы не пялиться ни на своего нанимателя, ни на Ледедже.) Вепперс обернулся к Хюэн. — Госпожа посол, нельзя ли наконец перейти к делу?

— Ав Демейзен, — ответила посланница, выпрямившись и стряхнув с пальцев крошки сладостей, — вам бы стоило выслушать предложения господина Вепперса.

Она кивнула магнату.

Вепперс посмотрел на аватара, глубоко вдохнул, выдохнул и снова обратился к Хюэн:

— Это... лицо действительно представляет корабль Культуры? Вы меня не разыгрываете?

— Никоим образом, — ответила посланница, глядя скорее на Демейзена, чем на Вепперса, — это и в самом деле он. Приступайте.

Вепперс недовольно покачал головой.

— Ну-ну. — Он улыбнулся аватару неискренней улыбкой, тот ответил ему тем же.

— Вспышка дилетантской инфекции — это результат диверсии, — начал Вепперс. — Я подписал одно соглашение с Флекке и НР, и в соответствии с ним должен держаться в стороне от любого конфликта, затрагивающего Преисподние. Я блефовал. В мои планы никогда не входило соблюдать этот договор. Другое соглашение, которое я подписал, было заключено с ГФКФ, и оно обязывало меня указать им цели военного флота, который они собирались построить на Цунгариальском Диске, пока Культура и кто угодно еще, кому вздумается ввязаться в заварушку, будет отвлечена усмирением Вспышки дилетантской инфекции. Это соглашение я был намерен соблюдать, пока выполнение его не навлекает никаких неприятностей на мою голову. Эти цели — Преисподние, вернее, субстраты, управляющие этими Виртуальными Реальностями. Подавляющее большинство их, как бы ни подсчитывать абсолютное количество. Все самые важные Ады.

— И они ведь здесь? — спросила Крейт Хюэн. — На Сичульте. Так?

Вепперс усмехнулся.

— Да. Или в окрестностях.

Хюэн медленно кивала.

— В последних оперативных сводках, какими я располагаю, сообщается, что значительное число кораблей, построенных на Цунгариальском Диске, неожиданно вырвались из системы Цунга. Очевидно, они располагали достаточными для этого ресурсами. Никто и не предполагал, что у них есть доступ к таким ресурсам, — сказала она, переведя взгляд на Демейзена. — Они направляются сюда. В систему Квайн, на Сичульт.

— В их движки внезапно впрыснули хорошенькую порцию антиматерии, — с сожалением признал аватар, решительно покивав. — Я отрядил пару элементов разбираться с ними, но много этих клопов все-таки ускользнуло.

— Эти цели, — повторил Вепперс, — расположены на Сичульте или вокруг планеты. Я уведомлю корабли об их точном размещении, когда они подойдут на достаточное расстояние.

Глаза Демейзена расширились.

— Правда?! Это их основательно сдерживает.

— Залог успеха — правильный расчет операционного времени, — поучительно заметил Вепперс и улыбнулся. — Дело в том... — он подался вперед на кушетке, уселся поудобнее, потом пересел ближе к Демейзену. Тот почувствовал, как напряглась Ледедже, и тут же, не оборачиваясь к ней, вытянул руку назад и прижал ее к груди девушки, препятствуя ей двинуться с места.

— ... что я на твоей стороне, юнга.

Вепперс еще раз улыбнулся аватару неискренней улыбкой — прямо в лицо, и на этот раз Демейзен никак не отреагировал.

— Обо мне достаточно сказать, — продолжил Вепперс, — что я буду рядом и дам нужные указания, и если кораблей хватит для выполнения этой разрушительной миссии, то все отвратительные, омерзительные, ужасающие Преисподние будут разрушены, а несчастные души мучеников, томившиеся там, — выпущены на волю и освобождены от невыносимых страданий. — Вепперс наклонил голову к аватару, словно бы интересуясь его мнением. — Так что от вас мне нужны гарантии бездействия. Вы должны пообещать, что не станете вмешиваться в мои — их — дела. Если бы вы нашли в себе силы пропустить к планете по крайней мере некоторые суда флота Альтруистов, ну или хотя бы воспрепятствовали попыткам других сторон конфликта — под каковыми я подразумеваю, скажем, НР — сорвать атаку флотилии, это было бы и вовсе замечательно. — Вепперс оглянулся на Ледедже и только потом вернулся взглядом к аватару. — Договорились?

— И вы еще спрашиваете! — Демейзен с восторженной улыбкой наклонился к сичультианцу. — Конечно! По рукам!

Он энергично закивал.

— Пожалуйста, простите меня за все предшествующие необдуманные реплики! Ничего личного!

Он протянул магнату руку и выжидательным жестом указал на нее. Вепперс покосился на раскрытую ладонь Демейзена, ожидавшего рукопожатия.

— Вы меня извините, — сказал он наконец, — но я не имею привычки пожимать руки. Никогда нельзя знать наверняка, где люди были перед этим и что этими руками делали.

— Я вас превосходнейше понимаю, — Демейзен с готовностью и, очевидно, без всякой задней мысли отвел протянутую руку.

— Мы договорились? — снова спросил Вепперс, переводя взгляд с Хюэн на Демейзена. — Я и вы оба? Вы даете мне слово, личную и представительскую гарантии безопасности, не так ли?

— Разумеется, — ответила посланница Культуры. — Договорились.

— Сделка просто заебись! — воскликнул Демейзен. — Ручаюсь, вам ничто не грозит. Я не причиню вам никакого вреда. — Аватар значительно посмотрел на Ледедже, которая сидела, прижатая его рукой к спинке диванчика, и бесновалась от безмолвного гнева. — И моя маленькая приятельница к вам тоже не пальцем не притронется!

Он приобнял ее рукой за плечи и энергично встряхнул.

Она подняла на него ненавидящий взгляд.

— Гнусный лжец, — мягко произнесла она.

Демейзен сделал вид, что не слышит. Он сел на свое место и скорчил недовольную гримасу.

Вепперс отыскал немного нетронутой настойки в закрытой чашечке, перелил ее себе в бокал и стал потягивать, следя за Ледедже. Его лицо ничего не выражало.

Потом он все же улыбнулся ей и пожал плечами.

— Да ладно, не кипятись. Просто мир так устроен. Те, кто пользуется определенным преимуществом, всегда находят, как бы его приумножить, а те, кому нужно заключить сделку, всегда садятся за стол, на другом конце которого их уже ждут не дождутся такие, как я. А ты, что ли, ожидала встретить кого-то еще?

Вепперс едва слышно прыснул, будто сделал неглубокий сдавленный вдох заживающим носом.

— Если быть откровенным, то и вся жизнь состоит преимущественно из таких вот переговоров, молодая госпожа, — сказал он, подумав, и одарил ее уже не такой напряженной улыбкой. — Ледедже, я хотел сказать. Если это на самом деле ты.

Он озабоченно посмотрел на Хюэн.

— Разумеется, если она и на самом деле та, за кого себя выдает, она должна принадлежать мне.

Хюэн покачала головой.

— Нет, не принадлежит, — спокойно возразила она.

Вепперс зачем-то подул на свой напиток.

— Правда, уважаемая госпожа посол? Я боюсь, что нам придется решить этот вопрос в суде.

— Нет, не придется, — сказал Демейзен и оскорбительно ухмыльнулся Вепперсу.

Вепперс посмотрел на его спутницу. Прежде чем он собрался с мыслями для ответа, Ледедже сказала:

— Твои последние слова, обращенные ко мне. Ты помнишь их? Мне этим вечером на людивыходить, сказал ты.

Улыбка Вепперса сделалась лишь чуть менее любезной.

— А сейчас? — Он испытующе оглянулся на Джаскена, и начальник СБ тут же опустил взгляд. — И сейчас тоже! Поразительно.

Он полез в кармашек костюма и извлек оттуда старомодные часы.

— О небеса, неужели уже так поздно?

— Корабли почти над нами, — сказала Хюэн.

— Я уже понял, — уронил Вепперс. — Разве мог бы я найти лучшее укрытие? В посольстве Культуры, под защитой военного корабля Культуры?

Он сделал широкий жест в сторону Хюэн и Демейзена. Тот кивнул.

— Несколько сотен уже здесь, — сообщил аватар. — Силы обороны Внутренней Системы и Внешних Планет стянуты на защиту Сичульта и оказывают ожесточенное, но в конечном счете бессмысленное сопротивление. Среди посвященных — паника, ожидание Конца Света. Широкие народные массы в основном безразличны к происходящему. Когда они осознают всю степень нависшей над ними угрозы, непосредственная опасность уже минует.

Демейзен коротко кивнул, как бы подкрепляя свои слова.

— Ну, почти минует, — уточнил он немного погодя. — Есть же еще вторая волна, вы не забыли? Она нахлынет позже и произведет определенную сумятицу.

— Не пора ли вам указать им на желанные цели? — спросила Хюэн.

— Там две волны, — ответил Вепперс, сделав вид, что обдумывает ее замечание.

— Я чувствую в городе какие-то... вспышки, — пробормотал Демейзен, — как будто бы преждевременные.

Он указал на высившиеся за парком здания. На стеноэкране менялись каналы, в большинстве своем забитые статическим шумом или вовсе отключенные. На некоторых говорящие головы продолжали оживленно обсуждать графики.

С верхних этажей одного из самых высоких небоскребов центрального делового района города Убруатера исходили быстрые прерывистые сполохи, похожие на фейерверки, только запущенные при свете дня, и били прямо в небеса тонкие острые копья света.

Хюэн скептически воззрилась на Демейзена.

— Вспышки? — уточнила посланница.

Аватар пожал плечами.

Вепперс поглядел на свои старинные часы, потом на Джаскена. Начальник СБ едва заметно склонил голову.

— Ну что же, дела сделаны, мне пора лететь, — возвестил магнат. — Был рад с вами увидеться, госпожа посол, — сказал он, кивнув посланнице. — Встреча с вами оставила у меня потрясающие впечатления, — это Демейзену. — А вам, молодая госпожа, я бы пожелал... покоя. — Это было адресовано Ледедже. — Любой ценой, — добавил он, широко усмехнувшись. — Это так приятно...

Джаскен трижды кивнул, в свою очередь прощаясь с остальными, и направился следом за хозяином к выходу. Дрон Ольфес-Хреш болтался в воздухе поблизости, но никто не заметил, когда он вернулся.

— Пока, штукенция, — сказал ему Вепперс, проходя мимо.

Двери затворились за ними.

Спустя мгновение закатное небо далеко за городом рассекли внезапные вспышки света. Стеноэкран ослепительно сверкнул, замерцал, померк и перешел в режим ожидания.

— Хм, — прокомментировал Демейзен. — А ведь это его собственное поместье.

Он посмотрел на Хюэн.

— Вы удивлены?

— Не передать, как, — ответила посланница.

Демейзен покосился на Ледедже и осторожно тронул ее пальцем за колено.

— Да ладно, деточка, абстрагируйся. Это же не твой личный маленький квест возмездия. Подумай только: мы разнесли к ебеням Преисподние! Причем за просто так, даже не стремясь к этому! Я серьезно. Ты вообще что себе думаешь? Что, по-твоему, значит больше: ты или триллион мучеников Ада? Да положи ты на все это с прибором и перестань печалиться! Я бы не сказал, что позволить твоему драгоценному Вепперсу ускользнуть через черный ход с натянутой улыбкой на, по общему мнению, в высшей степени бледном личике — высокая цена за все эти достославные подвиги.

Рев двигателей флайера оповестил об отбытии магната. Демейзен снова посмотрел на Ледедже.

— Ты вообще знаешь кто? Лживый развратный ветреный рыцарь-хуесос, — сообщила она.

Аватар только качнул головой и огорченно обменялся взглядами с посланницей Культуры.

— Девчонки, они такие, а?

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Она спала на своем насесте, как больная косточка внутри большого темного плода, когда что-то изменилось, что-то произошло.

Она встрепенулась, расправила одно крыло, за ним второе (связки и сухожилия противно заныли, да что там — сами перья ее крыльев словно бы взмолились о пощаде), повертела шеей, насколько это было в ее силах. У нее возникло ощущение, будто внутри и между ее позвонков перекатываются мелкие гравийные камушки. Она с трудом выпрямила одну ногу, потом вторую и повисла, держась за балку заостренным когтем.

Внезапно, совершенно без предупреждения, воздух сотрясло нечто вроде взрывной волны.

Насест и огромный стручкоплод вокруг него затряслись и вдруг застыли, будто замороженные. У нее осталось впечатление, что взрывная волна, какой бы ни была породившая ее причина, не просто прокатилась по ее импровизированной спальне, раскачав железную балку и стенки стручкоплода, но скорее вычеркнула их из местной Реальности, отменила их существование. Она тут же сообразила: происходит нечто из ряда вон выходящее, не имевшее прецедентов в прошлом. Это явилось снаружи, из-за пределов виртуального окружения, и принесло ему радикальные перемены. Может быть, они коснулись даже основ миропорядка всей Преисподней. Она вспомнила про сверкающую колонну, похожую на собранный в одну сторону зеркально-серебристый занавес. Когда он отдернулся, то оказалось, что фрагмент местности просто исчез. Непонятная заплатка удалила его и заменила собой.

Она давно потеряла счет тысячам своих жертв. Конечно, разумнее было бы вести точную статистику, но она часто ленилась процарапывать очередную черточку на стенках спальни, поскольку при этом ее пробивал неприятный озноб. Поэтому она решила вести подсчет в уме, однако, несколько раз сбившись со счета, бросила это занятие. Постепенно ей стало казаться, что все это вообще не имеет никакого значения. Последняя достоверная цифра, какую извлекла она из неверных глубин памяти, составляла три тысячи восемьсот восемьдесят пять освобожденных душ. Но это было так давно. Наверное, с тех пор она по меньшей мере удвоила ее.

С каждым новым убийством — освобождением — боль нарастала. Конечности непрерывно ныли, кожа стала сверхчувствительной, каждая жилка стонала от боли, по внутренним органам прокатывались судороги. Ее восприятие постоянно было затуманено. Все время — пока она бодрствовала и когда прилетала к себе, цеплялась за насест и со стонами и охами постепенно погружалась в забытье. Боль преследовала ее даже во сне.

Ей снилось, как куски ее плоти падают наземь или начинают жить собственной жизнью, отгрызают себя от ее тела, улетают прочь, падают, убегают, ускользают, а она остается, скуля от боли, зализывать кровоточащие раны.

Каждое утро ей приходилось буквально силком отрывать себя от жердочки, на которой она висела вниз головой, и делать это было все тяжелее. Но она исправно вылетала на работу: покидала свой насест внутри громадного стручка и отправлялась рыскать над почерневшей, будто оспинами усеянной, землей, чтобы освободить очередного везунчика. Но с каждым днем время ее вылета отодвигалось.

Некогда она любила летать, потому что полет всегда остается полетом, даже в Аду, а особенно свободной себя чувствует в нем существо, рожденное прикованным к земле четвероногим. К тому же она всегда боялась высоты и поставила себе задачу побороть этот страх, укоренившийся в ней давным-давно, когда она попала в пустынный монастырь на вершине скалы и прожила там до старости.

Некогда она любила исследовать Преисподнюю, разыскивать районы, прежде незнакомые ей. Почти всегда вновь обнаруженное повергало ее в ужас, куда бы она ни бросила пытливый взгляд, и все же эти исследования доставляли удовольствие. Сначала она изучила географию Ада, затем его логистику, после этого попыталась в полной мере осознать садистскую ненависть, с которой было придумано и разработано виртуальное пространство, и ее дотошный ум надолго погрузился в измерение этой ненависти. Облетала она также и все поля сражений в Преисподней, где ползали, ковыляли, бродили и всячески боролись за жалкое подобие жизни те, кто проявили себя неудачниками даже в Аду.

Теперь же все былые развлечения ей опостылели, и она редко выбиралась со своего насеста даже затем, чтобы кого-то убить и пожрать: дожидалась обычно, пока грызущий ее внутренности голод не станет совершенно непереносимым и не оставит ей иной возможности. Хитрость заключалась в том, чтобы найти точку равновесия, отыскать баланс между сосуще-колющими судорогами в пустом желудке и более мелкими, но постепенно набиравшими силу болевыми ощущениями, которые неуклонно пролагали путь через ее тело, точно гротескная паразитическая инфекция.

Она полагала, что ее старый статус Освободительницы утратил священный лоск. Узники стекались со всей Преисподней, предлагая себя ей в жертвы, они ползали перед ней на коленях, целовали землю под ее насестом и молили о смерти. Но культ ее был теперь далек от прежнего размаха. Она почти никуда не вылетала и ни с кем не общалась. Страдальцам приходилось преодолевать неимоверные препятствия, добираясь к ней на дом. Это все изменило.

Ее служба обрела территориальную привязку.

Ей казалось почти несомненным, что демоны наконец помудрели и приступили к сортировке узников — так сказать, по степени их заслуг. Но она и думать не хотела, как страждущие платят за победу в конкурсном отборе для смерти и освобождения, какое извращенное вознаграждение демоны от них требуют. И, что еще печальней, такие детали ее больше не волновали. Она радовалась уже самому факту: вот у нее есть возможность хоть кого-то Освободить, и этого, пожалуй, достаточно. Это было все, что она умела здесь делать, и ей не оставалось иного выбора, кроме как выполнять эту работу.

Последнюю перчинку в пресную кашу бесконечных, повторявших друг друга дней внес ее визит к владыке демонов. Она долго ломала себе голову, какова же точная природа зеркальной завесы, обнаруженной ею на окраине Ада, и с какой стати холмы, скалистая гряда и фабрика просто испарились вместе с нею. Прошло несколько недель, а эта загадка не переставала ее занимать, но своими силами ответа она не нашла. Тогда она собрала все силы и слетала туда, где высился престол короля демонов.

Она задала ему единственный вопрос: что это было?

— Ошибка, — заревел он в ответ. Она парила на высоте его лица, с некоторым трудом помахивая саднившими крыльями — все же этого хватало, чтобы не подлетать слишком близко и не оказаться в пределах досягаемости его жутких рук, способных раздавить ее тело всмятку. — Системный сбой. Что-то пошло не так. Процесс удалил все, что находилось в этой области. Ландшафт, здания, демонов, мучеников — все и всех. Они просто перестали быть. Прикинь, дура ты набитая — в мгновение ока свободу обрело больше душ, чем ты сподобилась избавить от страданий за все время с тех пор, как я взял тебя на эту должность! Ха-ха-ха! А теперь проваливай отсюда и перестань беспокоить меня по вопросам, на которыми даже я не властен!

А теперь случилось это.

Все стало совсем иным. Насест, за который она цеплялась, изменился: прикосновение когтей к балке больше не причиняло боли. Что-то вроде запоздалой расслабленности — ощущение столь контрастировавшее с ее предшествующим бытием, что оно оказалось сродни сексуальному экстазу — накатило на нее и омыло все ее тело невидимым потоком. Ей показалось, что она заполнила собой весь стручок, а не только обустроенное на балке гнездо. Понемногу это ощущение схлынуло, утратило напор, но впервые за много дней она чувствовала себя более или менее нормально. С ней было все в порядке, она была... чиста.

Она обнаружила, что без труда может слететь с насеста, но не стала разжимать хватки. Тело тоже переменилось. Оно больше не казалось ей таким огромным, ужасным, могучим и неисцелимо больным. Она перестала быть темным ангелом освобождения в Аду, но превратилась в какое-то новое существо. Она попробовала оглядеть свое новое тело и поняла, что не может понять, каков теперь ее облик; он был размытым и местами распадался на пиксели. У нее было тело, никаких сомнений, но в него намешали понемногу от всех моделей тел, доступных здесь: четвероногого млекопитающего, двуногого млекопитающего, птицы, рыбы, змеи и всех остальных, в том числе и таких, чьи названия были неизвестны ей. Как будто она стала эмбрионом, из которого вот-вот разовьется что-то новое, неожиданное, такое непредсказуемое, что оно продолжало расти и увеличиваться, по-прежнему не уверившись, кем именно хочет стать. Она подлетела — или подплыла — к выходу из стручкоплода и обнаружила, что выход уменьшился в размерах, исходивший из него вечный гул стих. Пропала и вонь, наполнявшая ее ноздри, сколько она себя помнила. Воздух, которым она дышала в новой странной ипостаси, был абсолютно нейтральным, лишенным запаха, но она так долго пробавлялась всякой дрянью вместо свежего воздуха, что это отсутствие запаха было ей милее и слаще, чем свежайшие ароматы горных лужаек.

А! Выхода не было. Из стручка не было пути наружу. Дыра в самом его низу осталась, но выход исчез, и это обеспокоило ее куда меньше, чем можно было ожидать. Стенки спального стручка потеряли всякие качества. Они были не мягкие и не твердые. Неощутимые. Она подлетала к каждой из них по очереди, но не могла притронуться, как если бы между ней и стенками установили преграду из прозрачного идеально твердого стекла. Она даже не могла бы назвать их оттенка.

Как хорошо, как хорошо, какое облегчение, ничего не болит... Она закрыла глаза и принялась покачиваться то вверх, то вниз, достигнув определенной стабильности.

Теперь: статика. Неподвижность. Она на сохранении, пока что-то происходило, что-то... уже произошло. Что бы это значило? Она даже не осмеливалась об этом думать. Надежду, вспомнила она давние поучения, следует сберечь любой ценой.

Ее тело и голову сотрясала дрожь, вроде мурашек по коже. За уже сомкнутыми веками она стала терять сознание. Уплывать куда-то далеко. Если это реальная смерть, то не так уж она и страшна, успела подумать она. Если только это реальная, полная, окончательная смерть, падение в сон, от которого не пробудишься. После всех мук Ада, через которые довелось ей пройти, после мудрости, которой научило ее невольное пособничество палачам, она наконец-то заслужила право почить с миром — возможно ли такое счастье? Слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумала она вяло.

Но она уже почти поверила в это, когда...

Всесистемник Нарядившийся для вечеринки → Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений

В НР, по всей видимости, всерьез испугались «истинной» миссии ЙН и взяли ее в плотную разработку. Наша легенда даже слишком точна. Но так и должно было быть, ведь, с нашей т. зр., ЙН давно вывели на холод, все следы подчищены, воспоминания стерты (за подробностями обращайся к диаглифам во вложении). Теперь можно все отрицать. Попытайся аккуратно отвадить НР от ЯТС,ЭЯ... я имею в виду, уговорами, а не силой.

∞

Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений → Всесистемник Нарядившийся для вечеринки

Таким образом, оставаясь в стороне, мы заимели великолепное доказательство связи между НР и бальбитианами!

∞

Всесистемник Нарядившийся для вечеринки → Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений

А вот это уже не твое дело.

∞

Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений → 8401.00 Граница частичного прохождения света (предположит. корабль НР)

Приветствую тебя. Трудно было не заметить твой внезапный интерес к одному комку мяса на борту доброго корабля Я так считаю, это я. Вряд ли это первый акт масштабной войны НР на уничтожение всей биологической мерзости в Галактике, так что у тебя, очевидно, свой резон в этом деле. Не хочешь поделиться им? Я к тому, что я и сам стараюсь как можно меньше общаться с этими отвратительными грязными мешками мяса, по которым так и снуют бактерии, потому как из дерьма, которым эти твари набиты, так и лезет всякая нечисть, но я в конце концов смирился с тем, что пытаться их извести дочиста — дело безнадежное. Соотношение результата и затраченных усилий просто плачевно. Чмоки-чмоки.

∞

8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут») → Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений

Взаимно. Я не уполномочен обсуждать детали операции, в которой участвую.

∞

Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений → 8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут»)

Да ладно тебе. Единственный неаватар на борту — человеческое существо промежуточного пола по имени Йиме Нсоквай, квиетистка Культуры, и у нее даже нейрокружева нет. Она только-только приходит в себя после того, как сбрендившая бальбитианка ее чуть на куски не разорвала. Что тебе до нее?

∞

8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут») → Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений

Я, как и прежде, не уполномочен обсуждать детали операции, в которой участвую.

∞

Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений → 8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут»)

Слушай сюда. Человеческое существо, о котором я тебе толкую, известно в Культуре тем, что она отказалась от приглашения ОО. Она совершенно точно не имеет ничего общего с ОО. Я бы знал, если бы это было не так. В конце концов, я работаю на блядские ОО. Кроме того, вдохновленный твоими неоценимой дружеской открытостью и заразительной разговорчивостью, я уполномочен тебе сообщить (и с радостью делаю это), что ее послали сюда специально затем, чтобы она помешала влезть в дела вашего ненаглядного Джойлера Вепперса той, кого в некотором приближении можно сравнить с отсоединившейся боеголовкой. Ну и? Что тебя еще колышет?

∞

8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут») → Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений

Хотя я, как и прежде, не уполномочен обсуждать детали операции, в которой участвую, предоставленная тобой информация будет принята к сведению, учтена при тактическом планировании и использована Стоящими выше по цепи.

∞

Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений → 8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут»)

Ну и лады. У меня тебе припасен маленький бонус. Хочешь немного позабавиться? Мне тут надо выкурить дилетантский Рой, ты не против поучаствовать?

∞

8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут») → Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений

К сожалению, я не в состоянии так срочно перегруппироваться, особенно в ответ на приглашение существа, не входящего в элементы НР, но я постараюсь учесть несомненную искренность, с какой было сформулировано вышеупомянутое предложение.

∞

Сторожевик За пределами нормальных моральных ограничений → 8401.00 Граница частичного прохождения света (корабль НР категории «Висмут»)

Оно остается в силе.

— Ну что, Беттлскруа, попустило тебя немножко?

Маленький иномирец выглядел так же невозмутимо, как и всегда. Разрешение экрана флайера, арендованного Вепперсом, оказалось значительно лучше, чем на антикварном компе, хотя шифроглушилки по-прежнему работали.

— Первая волна, сколь я могу судить, выполнила поставленные боевые задачи, — согласился Адмирал-Законотворец. — Элемент корабля Культуры, который был занят их преследованием, продолжает истреблять наши суда в окрестностях Сичульта, так что рассчитывать на их победоносное возвращение вряд ли приходится.

Беттлскруа с деланным огорчением покачал головой и усмехнулся. Изображение отставало от его движений.

— Повсюду в системе Квайн крутится огромное количество космического мусора, Вепперс. Конечно, не так много, как в системе Цунга, но повседневный траффик в околосичультианской зоне куда выше. Поэтому у вас могут быть очень серьезные проблемы. — Адмирал-Законотворец поглядел на соседний экран. — Ты потерял почти все спутники твоей группировки, во всяком случае, все самые важные уничтожены, а самые близкие и синхронные изменили орбиты, пускай и временно, так, что неминуемо угодят в гравитационные колодцы проходящих судов. Сильно пострадала твоя Заслонка. Два управляемых людьми маленьких круизных лайнера, в том числе один — более чем с двадцатью студентами на борту, оказались в неподходящем месте в неподходящее время, когда накатила первая волна наших кораблей. Я надеюсь, что ты следишь за происходящим в небесах. Зрелище, должно быть, просто потрясающее.

Вепперс улыбнулся.

— Так получилось, что мне принадлежат все самые крупные компании по уборке космического мусора, а также корабле- и спутникостроительные верфи, да и компании Заслонки. Я в ожидании множества весьма выгодных для меня правительственных контрактов.

— Я полагаю, что и моя искренняя печаль по поводу твоих потерь тоже найдет количественное выражение. Ты уже на пути в поместье? По самым свежим оценкам, до второй волны тебе осталось сорок-пятьдесят минут.

— Я почти прилетел, — сказал Вепперс. — Думаю, мы видели последние ракеты несколько минут назад, и притом довольно близко.

Он посмотрел на экран и сидящего рядом с ним Джаскена.

Экран показывал темную, смутно знакомую местность — та продолжала возноситься им навстречу, пока флайер сбрасывал скорость и высоту. Во всех направлениях от аэролета виднелось одно и то же — какие-то исполинские черные изгороди километровой высоты, одна за другой поднимавшиеся из земли к вечернему небосводу. У основания каждой изгороди ветвились волнистые линии кратеров, некоторые все еще излучали тусклый свет, а по ободкам кратеров торчали остатки раздавленных и подожженных деревьев. Тянулись почерневшие, продолжавшие тлеть посадки сельскохозяйственных культур, потом пошли мелкие перелески и снова — деревья и леса, только успевай отмечать очаги пожаров. Иногда попадались взорванные, разрушенные технические постройки и фермы. Они тоже горели. Дым окутывал флайер, уходя к небесам, и становился выше и гуще по мере их приближения. Уцелевшие дороги поместья были забиты автотранспортом, все водители, естественно, устремились к периметру. Вепперс увидел большую желтую машину обтекаемой формы — автомобиль на предельной скорости мчался от главного дома по основной трассе, соединявшей его с периметром. Машина была ему знакома.

— Твою мать, это ж мой гребаный «Вискорд-36», эксклюзивный выпуск, — пробормотал он, следя, как тонкая сильно вытянутая капля проносится под ними и исчезает в дыму, затянувшем трассу. — Даже я не осмеливался гонять на нем так лихо. Проклятый воришка. Видать, крепко его припекло-то, ублюдка.

Линии связи молчали. Джаскен тщетно пытался вызвонить кого-то в доме. Везде царил хаос. Разрушение спутников, электромагнитные импульсы от взорванных в Эсперсиуме боеголовок и остаточные росчерки энергетического оружия, гиперкинетические снаряды, пронзавшие атмосферу: все это не способствовало надежной связи. Собственно, не только в поместье переговорные линии оказались забиты, та же участь постигла сети всей планеты.

— Я не могу их задержать, — подчеркнул Беттлскруа. — Оставшиеся корабли второй волны уже понесли серьезный урон от атак преследующего их элемента корабля Культуры, их может не хватить для полного уничтожения субстратов. Я бы на твоем месте убралось на безопасное расстояние — на несколько десятков километров, когда они появятся. Просто на всякий случай.

— Уместный совет, — ответил Вепперс, заметив прямо по курсу крыши главного дома. Дом окружали стены дыма. — Я ухвачу что-нибудь самое ценное из имущества, прикажу всем, кто еще остается там, спасать свои задницы, если они, разумеется, этого хотят, и уберусь восвояси через полчасика.

Он отключил линию, по которой велся разговор с Беттлскруа, и посмотрел на Джаскена.

— Мы успеваем, не так ли?

— Господин... — сказал Джаскен.

Вепперс некоторое время смотрел на своего начальника службы безопасности.

— Джаскен, я хочу, чтобы ты знал, что это самое трудное решение в моей жизни.

Он до последнего скрывал от Джаскена, что же должно случиться с поместьем. Ему казалось, что тот примет это, как и любую другую информацию — к сведению, отреагирует безупречно корректно, как и подобает специалисту по безопасности. Но теперь его преследовала мысль, что даже у такого профессионала ультра-класса, как Джаскен, могут быть свои соображения на сей счет. Возможно, он счел для себя нелестным, что его так долго водили за нос.

— Это ваше имение, господин, — сказал Джаскен, — ваши земли. Вы вольны разрушить их, коли хотите.

Он посмотрел на магната.

— Вы предупредили людей в поместье, господин?

— Нет, — ответил Вепперс. — Это было бы идиотским поступком. Да и кто бы стал гулять по лесам? Я приучил всех к мысли, что леса эти для меня — все равно что люди. У меня было для этого столетие.

Вепперс понял, что Джаскен хотел вставить что-то еще, но заткнулся.

— Это все, что я могу для них сделать, Джаскен, — сказал он.

— Но, господин... — произнес Джаскен глухо, не глядя на него. Вепперс понял, что начальник СБ с трудом сдерживает себя.

Он вздохнул.

— Джаскен, мне еще повезло избавиться от Преисподней НР. Они относятся к числу тех немногих цивилизаций, что еще позволяют себе хостить Ады на своей территории, потому что их не ебет, что другие об этом думают и что знают. Все остальные предпочли держаться подальше. Никто из тех, у кого я в свое время купил Преисподние, не согласился забрать их обратно. Они с великим удовольствием сбагрили их мне много десятков лет назад и думать про них забыли. Вот поэтому я и мог выдвигать самые головокружительные условия контрактов: тогда они просто отчаялись найти подрядчика. Я даже рассматривал возможность переместить их куда угодно, спихнуть в первое попавшееся хранилище. ГФКФ дала мне пообщаться с каким-то бальбузианином, или как бишь его там, но это существо отказалось. ГФКФ утешила меня тем, что оно в любом случае было бы крайне ненадежным хостером. Я бы никогда не всучил Преисподние обратно их первоначальным разработчикам. Ты понятия не имеешь, как глубоко увяз я во всем этом, Джаскен. Я ведь не могу просто выключить субстраты. На сей предмет есть законы, и наши галактические доброжелатели предпочитают их соблюдать, такова уж их трактовка понятия живого разумного существа. А некоторые мученики Преисподних отправились туда по своей доброй воле, веришь ты в это или нет... И это даже не учитывая разбирательств, которыми мне грозил бы такой финт ушами. Я подписал кучу договоров, вступая в права распорядителя Адов. И там предусмотрены очень существенные санкции за нарушение условий хостинга — в том числе и карательные меры, поверь. Но предположим, что я бы наплевал на все это и отдал бы соответствующий приказ. Так ведь субстраты под лесополосами не так просто выключить; при их разработке закладывался многократный запас отказоустойчивости. Даже вырубив все деревья, сведя подчистую все леса, я бы не достиг желаемого. Они просто перешли бы на питание от запасенной в корневой системе биоэнергии. Чтобы и эти источники исчерпались, нужны были десятки лет. Следовало бы выкопать все субстраты до последнего корешка, измельчить мелко-мелко и сжечь в пепел.

— Или, — устало сказал Джаскен, — выжечь их ядерными зарядами, энергетическим оружием и гиперкинетикой.

Флайер пролетел через колеблющуюся дымную стену.

— Именно так, — согласился Вепперс. — То, что сейчас происходит, можно списать на force majeure[118]. Эта уловка позволит нам считать себя свободными от всех контрактов.

Он умолк, потом наклонился и осторожно коснулся плеча Джаскена.

— Я об этом давно думал, Джаскен. Иного выхода не было.

До сих пор им удавалось облетать стороной медленно дрейфовавшую главную дымовую завесу, но теперь она очутилась почти прямо по курсу, и слабый ветерок лишь изредка шевелил ее. Впрочем, пожары продолжали полыхать, поскольку распространились уже так, что подняли собственные бури.

Снаружи, за дымной завесой, царил почти непроглядный мрак. Темный безволвный дом стоял точно в центре выжженной, продолжавшей полыхать зоны всеобщего разрушения, к нему сходились остатки истыканных кратерами дорог. Он пока уцелел.

Они пересекли круг устройств спутниковой связи. Когда-то здесь стояли целые купола, а до сих пор сохранились лишь обширные массивы фазированных антенных решеток, соединявших коммуникационные линии дома и всех субстратов вокруг него и под ним с остальным миром — Установлением и Вселенной за его пределами. Частью своей личности Вепперс продолжал желать, чтобы все это остановилось, прекратилось. Он мечтал совершить такой звонок и приказать: все, хватит. Урон достаточно серьезен, лесопосадки и тайные субстраты под ними уничтожены, исчезли, перестали существовать. Коммуникаторы не имеют значения — с кем им коммуницироваться? Преисподние стерты, удалены, в худшем случае ужаты до таких смехотворных масштабов, что даже имени такого не заслуживают. Но он понимал, что на самом деле сделанного недостаточно. Все дело в стороннем восприятии. Когда дым развеется, как в переносном смысле, так и в буквальном, надо будет выглядеть жертвой. Покажется весьма подозрительным, что дом остался цел после орбитальной бомбардировки, а земли вокруг него — выжжены дочерна. Лесопосадки можно восстановить, ландшафтом займутся дизайнеры; остается сколько-то загрязненных земель, вполне пригодных для очистки и рекультивации. Тоже мне ущерб! Кто его пожалеет за такое?

— Господин, — произнес Джаскен, пока они пролетали над игровыми кортами, лужайками и большим лабиринтом — почти повсюду господствовал мрак, в котором кое-где тлели занесенные с горящих земель уголья, — они заслуживают большего, господин.

Еще один взгляд исподлобья.

— Люди. Господин, я говорю о людях. О тех, кого вы наняли. Им...

— Да, это мои люди, Джаскен, — проговорил Вепперс, глядя, как флайер выпускает посадочные шасси и устремляется сквозь тьму, огонь и хаос к окаймленному пламенем гигантскому тору главного дома поместья Эсперсиум. — Как и тебе, я им хорошо платил. Я за ними присматривал, они ни в чем не испытывали недостатка. Им следовало бы знать, что я за человек.

— Да, господин, это так.

Он наблюдал за Джаскеном. Они пролетели над крышами бокового крыла дома. На кровле тлели многочисленные ветви и сучья, занесенные ветром. Несколько слуг их оттуда сбрасывали. Вепперс подумал, что это в общем-то бессмысленно, поскольку кровля огнеупорная. Но потом он понял, что людям просто нужно чем-то себя занять.

Флайер готовился к посадке в центральном дворике.

— У тебя есть что оттуда забрать, Джаскен, о чем бы я не подозревал? — спросил Вепперс. — Если есть, то оно очень хорошо спрятано.

— Нет, господин, — ответил начальник СБ. — Ничего особенного.

Флайер резко снизился и влетел в пустую сердцевину здания.

— Ну что ж, это хорошо, — Вепперс взглянул на циферблат старинных часов. Шасси коснулись плит центрального дворика, и флайер сел. — Нам нужно уложиться в двадцать пять минут.

Он отстегнул ремни и встал.

— Пошли.

— Если хочешь, я могу остаться, — предложил Демейзен.

— Не хочу, — бросила Ледедже. — Убирайся.

— Ну ладно. Полечу тогда, поохочусь.

Посланница Хюэн подняла руку.

— Подождите, — сказала она скептически, — а разве нам не нужна дополнительная защита от второй волны?

— Я, то есть мой другой элемент, способен уничтожить почти всех, прежде чем они успеют до вас добраться, — ответил Демейзен, — а по дороге обратно в систему Цунга ко мне присоединятся еще несколько элементов. К тому же ребятки из Сил обороны планеты и внутренней системы на сей раз получили больше времени на артподготовку; такое впечатление, что они сооружают серьезный заградительный заслон. Полагаю, его хватит, в особенности если они поточнее прицелятся. — Он указал на город, где от нескольких башен и небоскребов вздымались в небеса вялые струйки дыма. — Крайние меры — вот к чему эти вспышки. — Он бросил на посланницу насмешливый взгляд и присел, пародируя реверанс. — С вашего позволения, я отбываю.

Хюэн кивнула.

— Спасибо за все.

— Ну что вы, не за что.

Демейзен обернулся к Ледедже с легкой ухмылкой на губах и подмигнул девушке.

— Не так все плохо. Ты и не такое переживала.

В следующую секунду он превратился в серебристое яйцо, стоящее на остром конце. Яйцо издало легкий хлопок и исчезло.

Ледедже испустила долго сдерживаемый выдох.

Хюэн посмотрела на Ольфес-Хреша, потом на миг прикрыла глаза, будто на нее навалилась чрезвычайная усталость.

— Ага, — произнесла она, — наконец-то у нас есть официальная версия происходящего.

Она перевела взгляд на Ледедже.

— Мне сообщили, что вы и на самом деле госпожа Юбрек. В таком случае, Ледедже, я очень рада вас снова видеть, хотя с учетом обстоятельств вашей смерти...

— Убийства, — поправила Ледедже. Она стояла у окна спиной к посланнице Культуры и дрону, парившему за плечом Хюэн, и смотрела поверх деревьев парка на город. В небесах над Убруатером в слабом вечернем свете сгущались темные облака, озаряемые многочисленными вспышками. Облака надвинулись незаметно.

— Убийства так убийства, — согласилась Хюэн. — А как насчет остальных утверждений, сделанных Демейзеном?

— Это правда от первого до последнего слова.

Хюэн молчала несколько минут.

— Мне очень жаль, Ледедже, на самом деле жаль, и я надеюсь, вы понимаете, что у нас не было выбора. Мы обязаны были отпустить Вепперса, вы же понимаете.

Ледедже продолжала смотреть на далекие башни города, от которых поднимались и рассеивались в воздухе дымные клубы. Ее глаза наполнились слезами.

Она передернула плечами и махнула рукой, надеясь, что этот жест выразит некоторое отрешение от происходящего.

Она хотела что-то сказать, но не отважилась, боясь, что не совладает со своим голосом. В оконном стекле отражалась Хюэн. Внезапно она слегка повернула голову к дрону.

— Ольфес-Хреш, — сказала посланница, — сообщает мне, что, судя по карточке в вашем кармане, вы стали обладательницей довольно значительного состояния. Позволено ли мне спросить, как вы намерены распорядиться этими...

Там, где стоял Демейзен, появилось еще одно серебристое яйцо. Затем оно исчезло, прежде чем Ледедже успела обернуться, и Демейзен возник снова.

Ледедже чуть не всхлипнула.

— У меня образовались неожиданные дела, — сказал Демейзен посланнице. Ледедже он уделил кратчайший из возможных кивков. — К вам сейчас нагрянут гости. А я лучше покручусь вокруг да около и перекинусь с ними парой словечек.

Хюэн взглянула на дрона.

— Бывший ограниченный наступательный корабль Я так считаю, это я, Затворник, — сообщил Ольфес-Хреш, — прибыл только что.

В комнате возникли еще два серебристых яйца, а из них появились два высоких пангуманоида, явно несичультианского происхождения; мужчина и андрогинного вида фигура, в которой, однако, было чуть-чуть больше от женщины, чем от мужчины. Мужчина был лыс и облачен в строгую темную одежду. Ледедже узнала его, хотя со времени их последней встречи инопланетных черт в его внешности прибавилось. Другой гость был в сером костюме, похожем на форму.

— Пребейн-Фрутелса Йиме Лейтце Нсоквай дам Вольш, — сообщил дрон, — и Ав Химерансе, представитель бывшего ОНК Я так считаю, это я.

— Госпожа Юбрек, я рад снова встретиться с вами, — мягким голосом приветствовал ее Химерансе и поклонился. — Вы помните меня?

Ледедже сглотнула слюну и подумала, что надо бы утереть слезы с глаз, но только улыбнулась лучшей из улыбок, на какую была сейчас способна.

— Я помню вас. Я тоже рада встрече с вами.

Химерансе и Демейзен обменялись взглядами и кивками. Демейзен поглядел на Йиме Нсоквай, смерив ее взглядом от подметок сапог до высокого тесного воротничка.

— Вы знаете, — вежливо сказал он, — я раньше встречал сотрудников секции Квиетус, и они были одеты в точности так же, как и вы.

— Это называется униформой, Ав Демейзен, — терпеливо ответила Йиме. — Мы, квиетисты, все ее носим.

— Да ну!

— Мы считаем, что таким образом отдаем дань уважения тем, с кем работаем.

— Ничего себе, — Демейзен выглядел изумленным. — Бляха-муха, я и не знал, что мертвяки так требовательны.

Йиме Нсоквай улыбнулась так, как улыбается человек, которому постоянно приходится выслушивать одни и те же реплики, и кивнула-поклонилась Ледедже.

— Госпожа Юбрек, я проделала долгое путешествие, желая повидать вас. Как вы?

Ледедже дернула головой.

— Хреново.

Демейзен хлопнул в ладоши.

— Ну ладно, чуваки, как бы ни было мне клево в вашем обществе, но между вами и мной уже давно должны простираться несколько гелиопауз[119]. Увидимся. До скорого, госпожа посол.

Хюэн успела задержать его порывистым жестом, чему Демейзен явно не был рад.

— Вы действительно считаете, что Вепперс не лгал? — спросила посланница. — Когда утверждал, что ему еще надо сообщить второй волне о целях бомбардировки?

— Да нет. Конечно, врал. Могу я наконец удалиться? Ну, то есть, я могу и так, но мне было бы кстати ваше разрешение, коль скоро мы руководствуемся сногсшибательно утомительным диппротоколом?

Хюэн усмехнулась и слегка склонила голову.

После ее кивка пролетела едва доля секунды, как серебристое яйцо возникло из ниоткуда, поглотило аватара и пропало, на сей раз с куда более громким, почти оглушительным хлопком. Ледедже немного расслабилась (Хюэн заметила это по ее плечам).

— Извините меня, — пробормотала девушка и снова отвернулась к окну.

— Все чисто, Ольф? — спросила Хюэн у дрона.

— Да, госпожа, — ответил тот.

— Госпожа Нсоквай, Ав Химерансе, — сказала посланница, — чем обязаны?

— Я послана сюда секцией Квиетус, чтобы проверить, как обстоят дела у недавно ревоплощенной госпожи Юбрек, — ответила Йиме Нсоквай.

— А я дал госпоже Нсоквай обещание, что доставлю ее в любое место по ее выбору, — добавил Химерансе, — хотя мне тоже очень приятно выразить наилучшие пожелания госпоже Юбрек.

От окна донесся тоскливый стон. Все посмотрели на Ледедже. Девушка уставилась на свое отражение в стекле, почти прижимаясь к нему носом. Пальцы ее правой руки отчаянно скребли кожу на тыльной стороне запястья левой.

Ледедже развернулась.

— А теперь еще и долбаная татуха глючит!

Она обвела всех собравшихся гневным взглядом. Те непонимающе смотрели на нее.

— Ольфес, ты не мог бы? — сказала Хюэн со вздохом.

— Сейчас.

В воздухе возник полупрозрачный силуэт Демейзена — достаточно яркий, чтобы отразиться в натертых до блеска половицах.

— Чего тебе? — недовольно спросил силуэт, разочарованно глядя на Ледедже, и досадливо взмахнул руками. — Я думал, тебе не терпится от меня избавиться.

— Что с моей татуировкой? — потребовала она.

— О чем ты?

— Она перестала работать!

Изображение прищурилось.

— Гм, — сказало оно. — Вижу. Такое впечатление, что она просто застыла. Заморозилась. Ну, это бывает, наверное, я ее повредил, когда оттаскивал тебя от вепперсовой глотки. Побочный эффект, незапланированный урон и все такое. Извини. Мне жаль.

— Пофикси ее!

— Я не могу. Я уже улетаю к Цунгу. Мне пришлось бы Перемещать тебя и татуировку, а я уже слишком далеко и продолжаю удаляться на всевозрастающей скорости. Попроси дрона. Может, он починит.

— Эта задача мне не по силам, — сообщил Ольфес-Хреш. — Я уже осмотрел ее. Я даже не понимаю, как она работает.

— Вернись! — взывала Ледедже, готовая разрыдаться. — Почини ее! Сделай, как было, ну пожалуйста!

Изображение кивнуло.

— Разумеется. Но не сейчас. Подожди денек-другой, я вернусь. Попозже. — И оно исчезло, прежде чем особо выделенное слово попозже успело зазвенеть в ушах девушки.

Она закрыла лицо руками и расплакалась.

Хюэн посмотрела на дрона, тот покачался туда-сюда.

— Он не задержится, — тихо сказала она.

— Могу ли я... можем ли мы чем-то помочь вам? — поинтересовалась Йиме.

Ледедже села на пол, продолжая прятать лицо в ладонях.

Хюэн задумчиво взглянула на нее, потом подняла взгляд на аватара и квиетистку. — Ну что ж, — сказала она, — позвольте тогда мне прояснить ситуацию...

— Прежде чем вы приступите к объяснениям, — вмешался голос Демейзена со стола Хюэн, — могу я кое-что вставить от себя?

— Какого хера? — выдохнула Ледедже яростно, отняв руки от лица. Она легла на пол и перекатилась по половицам, потом безразлично уставилась в потолок. — Есть ли мне спасение от этой проклятой машины?

— Я думала, нас не подслушивают? — уточнила Хюэн у дрона.

— Я был того же мнения, — подтвердил дрон. Его аура стала серой с пурпурными прожилками, что означало легкое замешательство.

— Да ладно, все свои, — сказал голос, — вас не подслушает больше никто.

— Врунишка, — пробормотала Хюэн.

— Так вот, о чем бишь я? Ага. Я решил, что вам будет полезно услышать вот это. Оно просто очутилось у меня во входящих, вы знаете, как это бывает. Теоретически отправитель неизвестен, но это определенно мой новый лучший друг, весельчак и выдумщик 8401.00 Граница частичного прохождения света — корабль «Висмут»-категории НР. После кодирования-перекодирования качество немного пострадало, но я думаю, что вы нас за это простите. Разговор между милейшим господином В. и Адмиралом-Законотворцем ГФКФ Беттлскруа-Бисспе-Блиспином III, командующим силами ГФКФ в Установлении. Беседа имела место около трех часов назад. Вот самое интересное:

И еще раз, — сказал голос Вепперса, — чтобы до тебя хорошенько дошло: под каждой лесополосой или колейной дорожкой находится то, что неопытный глаз примет за какой-нибудь огромный грибок. Это не грибки. Это субстраты. Они построены на биологической основе, имеют низкое энергопотребление, не слишком быстро работают, но отличаются высокой надежностью и чрезвычайной устойчивостью к повреждениям. Все слои почвы на глубинах от десяти до тридцати метров под корнями деревьев и между ними заняты субстратами, в общей сложности их объем составляет больше половины кубического километра, и эти вычислительные мощности разбросаны везде, по всей усадьбе. Двусторонний коммуникационный траффик проходит через фазированные антенные решетки, установленные вокруг главного дома, и дальше через спутниковую группировку.

Вот по ним-то и должны вы ударить, Беттлскруа. Субстраты под лесопосадками и дорогами моего поместья содержат больше семидесяти процентов Преисподних во всей Галактике. Конечно, здесь учтены лишь те, о которых я располагаю достоверными сведениями. Раньше их было больше, но совсем недавно я спихнул Ад НР субподрядчикам, просто на всякий случай. Я покупал Ады больше века, Адмирал-Законотворец, то есть почти всю свою предпринимательскую жизнь. Самостоятельно улаживал все требования к аппаратному обеспечению, никому не доверял решение правовых проблем и вопросов юрисдикции. Я никого не подпускал. И теперь большинство Преисподних здесь, в этой системе, на моей родной планете. Именно поэтому я всегда позволял себе роскошь не беспокоиться о выборе целей. Как думаешь, у тебя осталось довольно кораблей, чтобы послать их к Сичульту и выжечь мое поместье дотла?

— Это правда? — спросил другой голос. — Наши цели — это твое собственное поместье? Зачем ты это сделал?

Чтобы меня никто не заподозрил, Беттлскруа. Тебе придется сровнять с землей лесопосадки и дороги, испепелить мои земли, выжечь устройства спутниковой связи, причинить определенный ущерб моему дому, может быть, даже полностью уничтожить его. Моя Семья владела этим домом столетиями, он для меня практически бесценен, как и сама усадьба. Во всяком случае, многие так и считают. Кто поверит, что я способен навлечь весь этот хаос на свое поместье?

— Ну и так далее, — прокомментировал голос Демейзена. — А вот особенно прикольный фрагмент.

— А как же люди?

— Какие люди?

— Твои слуги. Что с ними будет, если мы сотрем усадьбу с лица планеты?

— Ой, я и забыл. Да. Мне представлялось очевидным, что у меня будет несколько часов на приготовления к атаке.

— Потом много трендежа от нашего крутого пацанчика Беттлскруа, — сообщил Демейзен, — а вот еще:

Короче, у меня найдется время эвакуировать нескольких человек, — услышали они голос Вепперса. — Но не всех, разумеется, иначе это возбудит ненужные подозрения. Впрочем, я всегда могу нанять больше людей, Беттлскруа. В людях никогда нет недостатка.

— Полный отпад, правда? — торжествующе спросил голос Демейзена со стола Хюэн. — Особенно тот отрывок, насчет тематического аттракциона ужасов НР — который он очень вовремя спихнул на сторону, прежде чем остальные Преисподние были уничтожены. Я готов ручаться, что он был очень доволен собой, отделавшись от НР. Точно так же, как пацанчики из ГФКФ были очень довольны собой, стырив у НР коммуникационные протоколы и спеки оборудования, хер знает когда это было. Они и вообразить себе не могли, что НР нарочно позволила им это провернуть, заблаговременно внедрив туда потайные ходы и ловушки, через которые НР в любой момент способна влезать в их траффик и подслушивать все, что посчитает для себя интересным. Вам не кажется, что это жутко прикольно, когда пацанчики воображают, что окрутели по самые яйца? Думаю, что это очень прикольно. Хотя кое-кто из нас этого определения, блядь, вполне себе заслуживает, чтоб нам провалиться. Ладненько, я здесь закончил. Ну, по большей части закончил: есть еще прорва дилетантов, которых надо размазать по стенке. До скорого!

В комнате на минуту воцарилась полная тишина.

Дрон Ольфес-Хреш покачался в воздухе.

— Что ж, — сказал он Хюэн, — я только могу повторить: я был искренне уверен, что у нас все чисто. Это оказалось не так. Но он ушел, и на этот раз, думаю, окончательно.

С пола донесся протяжный вздох Ледедже. Девушка качнула головой, но улеглась свободнее.

Хюэн перевела взгляд с Ледедже на Химерансе с Йиме.

— Конечно, есть поступки, которых мы должны избегать любой ценой, — прокомментировала она, — и ни за что в них не ввязываться, если их совершают другие. Мы обязаны воздерживаться от них как по морально-этическим — первоочередным — соображениям, так и принимая во внимание непреходящие, хотя и временами достойные лишь упреков, ценности Realpolitik[120]. — Она помедлила. — Однако...

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

— Скуденфраст лучше, я думаю. Нет, Джаскен, это Скундрундри. Скуденфраст — это вон там, рядом с ним. Фиолетовый с грязно-желтыми пятнами. Откровенно говоря, я всегда был склонен полагать, что Скундрундри значительно переоценен. Однако, если мы заберем и его, ценность оставшейся в городском доме коллекции значительно возрастет. Нольен, пожалуйста, помоги господину Джаскену отнести все это во флайер, тебя не затруднит?

— Да, хозяин.

— Быстро. Ноги в руки. Оба.

— Да, хозяин, — эхом откликнулся Джаскен. Он водрузил на закорки наскоро упакованные картины старых мастеров и направился к дальнему концу длинной петляющей галереи, за ним шел Нольен, так же тяжело навьюченный. В галерее, как и во всем доме, было довольно сумрачно, работали только генераторы резервного питания, да и то и не все; Нольен — туповатый, но физически сильный кухонный слуга — уронил одно из полотен, которые тащил, и не смог согнуться, чтобы поднять его. Пришлось Джаскену вернуться и, оперевшись на ногу парня, поднять картину обратно тому на спину. Вепперс мрачно наблюдал за их потугами.

Он был несколько разочарован тем, как себя показали его слуги. Он ожидал, что в доме его встретит больше народу, что они будут искренне встревожены судьбой пропавшего было без вести хозяина (они ведь до сих пор могли считать его мертвым). Ему бы очень пригодились их рабочие руки при спасении того, что еще можно было вытащить из дома, пока его полностью не охватило подступавшее все ближе пламя. Но он обнаружил, что дом почти пуст, и слуги без зазрения совести сбежали.

Они не ограничились повседневным колесным служебным транспортом поместья, но еще и разграбили колоссальную коллекцию экзотических автомобилей, которую Вепперс держал в подземных гаражах рядом с домом. Вокруг Эсперсиума кое-где торчали редкие флайеры, но выглядели они после электромагнитных импульсов неважнецки. Те же импульсы наглухо вырубили локальную сеть поместья.

Нольен радостно приветствовал их с крыши, когда они вышли из флайера, и прокричал что-то вроде Как я рад вас видеть в живых, господин!, пока они пересекали дворик. Больше встречающих не нашлось.

— Неблагодарные твари, — прошипел Вепперс себе под нос.

Двое добровольных носильщиков продолжали плестись по галерее, навьюченные самыми дорогими и редкими картинами из собрания магната.

— У вас четыре минуты, — прокричал Вепперс в спину Джаскену, — после этого приходи в кладовую номер три!

Джаскен не мог сделать утвердительный жест, поскольку обе руки его были заняты произведениями искусства. Поэтому он просто обернулся и склонил голову. Вепперсу пришло на ум, что они бы могли вырезать картины из рам, как и сделали до них воры, но ему это показалось неправильным.

Вепперс тихо прокрался по галерее и круговому коридору. Он проходил мимо великолепных высоких окон, но видел в них только пламя и дым. Снаружи было гораздо темнее, чем обыкновенно в эту пору дня, в середине вечера.

Он сел за стол.

В почти полной темноте рабочего крыла (кое-где скудно мерцали огни аварийной системы питания) Вепперс на миг замер, окинул роскошное убранство кабинета прощальным взглядом. Как грустно, как неизбывно печально и в то же время — странно захватывающе: вскоре все это обратится в пепел, будет стерто в порошок. Затем он стал обшаривать ящики и шкафчики. Стол был снабжен автономной системой энергопитания и опознал владельца по ароматическим меткам пота, рисунку вен на ладони и отпечаткам пальцев.

С мягким шумом, подобным легкому вздоху сожаления, письменная столешница откинулась. Маленький оазис привычного уюта и порядка во всем этом жутком хаосе. Он быстро сгреб в маленькую сумку, которую прихватил с собой, все ценности, которые стоило эвакуировать. В последнюю очередь и не без колебаний он положил в сумку пару кинжалов в мягком кожаном футляре. Раньше они принадлежали его деду, а перед этим — кому-то еще.

Поднялся ветер; дымные облака потянулись к дальнему краю комплекса едва различимых за окном садов. Несмотря на все, что творилось снаружи, сквозь пуленепробиваемые многослойные стекла долетали лишь отдельные неясные звуки. Он закрыл последний шкафчик, опустил крышку стола и приготовился делать ноги. Тут послышался мягкий хлопок. Он обернулся.

Перед ним, у запертых изнутри дверей, стояла высокая инопланетянка в темной одежде. На мгновение он принял ее за посланницу Хюэн, но тут же понял, что это кто-то еще. Слишком худая, держится подчеркнуто прямо, насколько ей это позволяет искривленный позвоночник.

Его глаза уже привыкли к сумеркам, и он различил, что на ней какая-то униформа разных оттенков серого.

— Могу я вам чем-то помочь? — вкрадчиво спросил он, поставив незастегнутую сумку у ноги и запустив в нее одну руку. Он пошарил внутри, сделав свободной рукой жест, долженствующий выразить крайнее разочарование. — Например, преподать урок изящных манер? Мы тут привыкли стучать, а уже потом входить.

— Господин Джойлер Вепперс, меня зовут Пребейн-Фрутелса Йиме Лейтце Нсоквай дам Вольш, — сказала инопланетянка. Голос у нее был довольно странный, но в целом — скорее все-таки женский. Ударения и тона звучали непривычно для его уха. Артикуляция не совсем отвечала движениям губ. — Я гражданка Культуры. Я здесь, чтобы предъявить вам обвинение в убийстве. Пройдемте со мной.

— А куда же я дену вот это? — спросил он, поднимая вторую руку с иномирским ружьем в ней, и в тот же момент выстрелил. Ружье издало громкий резкий звук, кабинет озарился ярким светом, а инопланетянка исчезла в серебристой вспышке. Дверные створки за ее спиной жалобно заскрипели и распахнулись в коридор. Поднялся вихрь черной пыли. В каждой створке осталось по одному полукруглому отверстию, из которых еще сыпались желто-белые искры. Вепперс поглядел на ружье (старый подарок от джлюпианина Сингре), потом на продолжавшие скрипеть и дымиться двери, а напоследок — на угол ковра, на котором стояла непрошеная гостья.

— Гм, — сказал он.

Потом пожал плечами, спрятал ружье в чехол, застегнул сумку и, отводя рукой ядовитый дымок от лица, быстро вышел через сломанные двери. Когда он шел по коридору, створки начали гореть.

— Джаскен?

Он услышал, как женский голос произносит его имя, и понял, чей это голос. Он осторожно положил картины в грузовой отсек флайера и повернулся к ней. Нольен стоял в дверях пассажирского отсека и смотрел поверх горы полотен на девушку, стоявшую между дверью и хвостовой частью. Наверное, его ввели в заблуждение и напугали тонкие, затейливо переплетенные линии татуировки на ее лице.

— Я, молодая госпожа, — он поклонился.

— Да это же я, Джаскен.

— Я знаю, — сказал он и слегка повернул голову, сделав знак Нольену. — Нольен, оставь это. И ничего больше не волоки. Спасай себя. Беги подальше отсюда.

Нольен положил картины на землю и заколебался.

— Уходи, Нольен, — ровным голосом повторил Джаскен.

— Хорошо, господин, — сказал молодой человек и ушел.

Ледедже проводила его взглядом и повернулась к Джаскену.

— Ты позволил ему меня убить, Хайб, — сказала она.

Джаскен вздохнул.

— Нет. Я пытался его остановить. Но, конечно, ты по-своему права. Я мог бы сделать больше. В конце концов, я мог бы убить его в отместку за то, что он убил тебя. Так что я ничем не лучше его. Ты вольна меня ненавидеть, я и не стану объявлять себя особенно хорошим человеком, о Лед. Но есть такая вещь, как профессиональный долг.

— Я знаю. Я думала, что ты ко мне неравнодушен.

— В первую очередь мои чувства и эмоции были направлены на него, нравится нам обоим это или нет.

— Потому что он тебе хорошо платил, а я с тобой однажды переспала?

— Нет, потому что я посвятил себя службе ему. Я никогда не говорил тебе ничего, что бы противоречило этому заявлению.

— Действительно.

Она улыбнулась ему.

— Я бы заметила. Как вежливо с твоей стороны. С вашей стороны, хоть вы и... основательно подчистили имущество. Все эти словечки о нежности, о том, как много я для тебя значила, о том, что у нас может быть совместная жизнь, когда-нибудь в будущем. Ты хоть отдавал себе отчет в том, что говоришь, анализировал, передавал их для критической оценки адвокату, вмонтированному тебе в подкорку, в поисках логических петель?

— Вроде того, — Джаскен поднял голову, встретился с ней взглядом. — У нас бы не могло быть совместной жизни, Лед. — Он покачал головой. — Не такой, какой бы ты хотела. Мимолетные свидания за его спиной, втайне от всех, пока кто-то из нас не устанет или пока все не выплывет наружу. Ты была его пожизненной собственностью, ты этого разве не понимала? Мы бы не смогли уйти вместе.

Он посмотрел себе под ноги, потом снова поднял глаза на нее.

— Или ты собиралась сказать ему, что влюблена в меня? Я, признаться, всегда считал, что ты меня расцениваешь в первую очередь как любовника по нужде, как способ ему насолить или заручиться моим содействием на случай следующего побега.

— Но эта хитрая задумка не сработала, так ведь, еб твою мать? — спросила она горько. — Ты помог ему меня выследить.

— У меня не было выбора. Тебе не стоило убегать. Коль...

— Ты хоть соображаешь, что несешь? Мое восприятие ситуации в корне отлично от твоего.

— Коль скоро ты уже сбежала, мне пришлось выполнять свой долг.

— Значит, все эти слова ничего не значили, — она начала было плакать, но быстро вытерла слезы, растекшиеся по татуировке и исказившие рисунок, тыльной стороной запястий. — Ты просто дурил мне голову. Ты знаешь, я прилетела не затем, чтобы убить Вепперса, но явилась спросить... — Она остановилась, не докончив фразы. — Для тебя это все пустой звук?

Джаскен вздохнул.

— Конечно, нет. Они значили кое-что. Мне было тебя жалко, хотелось как-то ободрить, проявить нежность. Но я не вкладывал в них того смысла, какой ты прочитала.

— Ну и дура же я!

Она рассмеялась грустным смехом.

— Я и вправду вообразила, что ты в меня влюблен. Какая ж я жалкая идиотка!

Он едва заметно усмехнулся.

— Нет. Я любил тебя всем сердцем. С первого дня.

Она уставилась на него.

Он тоже смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

— Но одной любви не всегда достаточно, Лед. Не всегда. Не в эти дни — так точно, а может, и вообще никогда. В окружении таких людей, как Джойлер Вепперс.

Она опустила глаза на пол флайера, подняла руки и обхватила ими голову. Джаскен наблюдал за ее движениями, время от времени переводя взгляд на часы, прикрепленные к переборке.

— Осталось едва больше четверти часа до второй волны, — сказал он. Его тон стал заинтересованным, даже дружелюбным. — Ты сюда добралась чертовски быстро. Ты сможешь так же быстро улететь?

Она кивнула, снова отерла слезы со щек и провела пальцем под глазами.

— Сделай мне одно одолжение, — сказала она.

— Какое?

— Улетай.

— Что? Я не могу...

— Нет. Сейчас же. Возьми флайер и улетай. Спасай слуг и остальных, сколько сможешь. А его предоставь моим заботам.

Она поглядела ему в глаза. Джаскен ожесточенно жевал челюстями, во взгляде была неуверенность.

Она энергично покачала головой.

— Ему конец, Хайб, — сказала она. — НР — Науптре — знает. Они подслушивали все переговоры между ним и ГФКФ. Они знали о тайном соглашении и о том, как он намеревался их обвести вокруг пальца. Культура тоже все знает. Преисподние уничтожены, так что он даже там не найдет укрытия. Он столько всего натворил, что ему не дадут уйти. Даже если допустить, что Установление закроет глаза на все происходящее, ему тем не менее отвечать перед НР и Культурой, а уж они его откуда угодно достанут. — Она усмехнулась: едва заметно, и это был скорее жест отчаяния. — Он наконец столкнулся с теми, кого не рекомендуется оставлять в дураках. — Она снова покачала головой. — Но ты не можешь его спасти. Все, что тебе сейчас по силам, это спасти самого себя, — она указала на открытую дверь флайера, — и еще кого-нибудь, кого тебе удастся здесь разыскать.

Джаскен поглядел через один из припотолочных иллюминаторов на слабо освещенный дом и небеса над ним; стена дыма надвигалась, слегка подсвеченная огнем пожаров, и казалось, что за ней кончается мир.

— А как же ты? — спросил он.

— Я не знаю, — ответила она. — Я попробую его найти. — Теперь был ее черед выглядеть неуверенной в себе. — Я убью его, если смогу. Не могу обещать, впрочем.

— Его не так просто убить.

— Я понимаю.

Она передернула плечами.

— Но мне вообще-то нет нужды его убивать собственноручно. У меня и возможность-то такая появилась только потому, что кое-кто из Культуры решил еще раз поговорить с ним — вдруг бы он сдался добровольно?

Джаскен издал фыркающий смех.

— Неужели вы вообразили, что это сработает?

— Да нет, в общем-то.

Она попыталась улыбнуться и не смогла.

Джаскен посмотрел ей в глаза, потом запустил руку куда-то за спину и достал небольшой револьвер. Держа оружие за ствол, он протянул его девушке. — Поищи его в кладовке номер три.

Она приняла оружие.

— Спасибо.

Их руки не соприкасались, пока он передавал ей оружие. Она бегло осмотрела револьвер.

— Он еще работоспособен? — спросила она с сомнением. — Корабль собирался заблокировать всю оружейную электронику в доме.

— Там ее не так много, — сказал Джаскен, — большая часть уже сгорела. Но это будет работать, в нем нет электроники, только металл и химические вещества в патронах. Десять зарядов. Взводишь вот здесь, эта клавиша[121] смотрит на тебя, медленно надавишь на нее, пока не увидишь красную точку.

Он следил, как она взводит курок. Ее движения выдавали человека, который ни разу в жизни не держал в руках оружие.

— Осторожно, — проронил он. Некоторое время он размышлял, не поцеловать ли ее или хотя бы обнять, но не успел — она сказала:

— И ты тоже, — затем развернулась и пошла по дворику прочь от флайера.

Джаскен долю мгновения смотрел в пол, потом перевел взгляд на картины в монументальных багетах.

Ледедже нашла молодого слугу Нольена под аркой, ведущей в главный вестибюль. Тот сидел на корточках и ждал.

— Кто бы еще остался, как не ты, Нольен, — сказала она.

— Я знаю, госпожа, — ответил он.

Она заметила, что он тоже плачет.

— Но теперь уходи, беги к флайеру, спасай себя, — продолжала она. — Господину Джаскену понадобится помощь по спасению остальных слуг. Быстрее же, Нольен. Времени очень мало.

Нольен бросился к флайеру, и они с Джаскеном сперва выбросили картины наружу, а потом улетели искать выживших.

Он спустился по лестнице в подвал. Лестничная клетка была плохо освещена, и он забыл, на каком уровне расположены самые глубокие кладовые. Он мог бы вызвать лифт, и он так и сделал, но, посмотрев немного на дисплей индикатора этажей, который то включался, то выключался, а в промежутках высвечивал коды ошибок, он понял, что, даже если лифт и приедет, он не сможет себя заставить в него забраться.

Он остановился на последнем освещенном пролете, дальше начиналась непроглядная тьма. Порылся в сумке, достал очки ночного видения — облегченная, упрощенная версия Окулинз, которые некогда носил Джаскен. Очки не работали, и он отшвырнул их в сторону. Потом испытал карманный фонарик, но тот тоже отказался включаться. Он разбил фонарик о стену, и ему стало немного легче.

По крайней мере, сумку чуток подразгрузил.

Он спустился на последние несколько ступенек, прокрался во мраке и нашарил дверь. Открыл, за дверью начинался более-менее освещенный коридор. Потолок скрывали переплетенные трубы, пол был бетонный, лишь тяжелые металлические двери нарушали однообразие грубо выкрашенных стен без всякой отделки. Горели считанные лампы, остальные мигали, но пока что этого хватало.

Джаскена еще не было, и это его удивило. Может, у него сбилось чувство времени из-за всех этих напастей? Но нет — старинный хронометр показывал, что на все про все осталось двенадцать минут.

Дверь кладовой представляла собой массивную круглую металлическую плиту метровой толщины и высотой в человеческий рост. В нее был врезан дисплей — он и позабыл, что здесь есть дисплей.

На экранчике тоже мигали сообщения об ошибке.

— Ебать! — заорал он, ударив по двери кулаком и разбив его в кровь. Он все же набрал код, но механизм не поддался (даже звуки щелчков были какие-то не такие), сообщения на дисплее не изменились. Не услышал он и серии обнадеживающих звонких щелчков по окружности двери, которые обычно предшествовали ее открытию.

Он подергал за ручки и рычаги, но без всякого результата. По коридору, почти уже за дальним поворотом, прошмыгнула тень. Там были двери на резервную лестничную клетку.

— Джаскен? — позвал он. В смутном свете потолочных ламп было тяжело различить, кто это. Может, опять та лунатичка из Культуры, которая пыталась его арестовать? Он вытащил джлюпианское ружье. Но нет, фигура, скользившая к нему по коридору, выглядела обычно, как сичультианец.

— Джаскен? — окликнул он уже громче.

Фигура остановилась метрах в тридцати от него, подняла руки к груди. Она что-то держала. Пушка! — понял он, когда фигуру озарила короткая вспышка света, и начал падать на колени. Что-то бахнуло, звякнуло, завоняло, у него совсем над головой и слева, потом в коридоре эхом отдался лающий шум. Привстав на колено, он нацелил на фигуру джлюпианское ружье и нажал на спуск.

И ничего не случилось.

Он попробовал снова. Фигура тем временем, в свою очередь, еще раз навела на него свое оружие, и от верха двери кладовой срикошетила пуля. Он почувствовал затылком волну воздуха, а дальше вниз по коридору опять что-то рявкнуло. Он видел, как от фигуры тянутся дымные колечки. Дым? Из чего она стреляет? Из долбаного порохового оружия?

Справедливости ради, ее оружие до сих пор работало, чего нельзя было сказать о джлюпианском бластере. Нож, конечно, тоже будет работать.

— Блядь блядь блядь, — пробормотал он лихорадочно, отбросив ставшее бесполезным ружье и рывком поднимаясь на ноги. Закрываясь сумкой от фигуры, он отступал к тем дверям, через которые вошел в коридор. На первом лестничном пролете он что-то уронил, споткнулся о него, нога поехала, и он расшиб колено о следующую ступеньку. Он яростно выругался, отряхнулся и захромал дальше. Проклятое ружье испортилось — как это вообще могло быть? Оно ведь работало! Или это какой-нибудь долбаный церемониальный дар с одним зарядом? Сингре, подонок этакий, ему заливал, что из этой пушки можно подбить танк, смести с неба самолет и стрелять, пока не поседеешь. Гребаная лживая иномирская мандавошка!

Он поднялся на один пролет и услышал, как двери, через которые он вошел в коридор и вернулся, хлопнули. Потом по лестнице начал подниматься кто-то еще. Преследователь быстро перешел на бег.

Блядь, да хер с ним со всем, только бы добраться до Джаскена, до флайера, залезть туда и дать деру. Какой мудоеб осмелился стрелять в него из мудацкого порохового оружия? Не иначе это та самая сумасшедшая сучка, что объявила себя воскресшей Юбрек. Она стреляет так, как он от нее и мог ожидать. Его легкие горели, дыхание сбилось после стремительного бега по ступенькам. Колено серьезно пострадало, но ему не было времени его зализывать. Он распахнул двери коридора, ведущего на первый этаж, добежал до выхода во дворик и замер, как вкопанный. Флайера не было. Дорожка в двадцать с лишним шагов, или сколько их там, от дверей отлично просматривалась из ближайшего большого окна вестибюля, выходившего прямо во дворик, но он, не веря своим глазам, сдвинул ноги с места, подбежал к дверям и вышиб их.

Он выскочил наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как флайер тает в небе. Было очень похоже, что он только что стартовал с одной из крыш главного крыла.

— Джаскен! — отчаянно завопил он так, что чуть не охрип.

Он в панике забегал по дворику. Этого просто не могло произойти. Флайер же не мог просто исчезнуть, бросить его. Невозможно. Флайер должен был быть здесь, чтобы он мог улететь, спастись. Это, наверное, не тот флайер — другой, похожий. Это немыслимо, невозможно, невообразимо. Он полностью зависел от присутствия здесь этого суденышка — значит, оно должно было его дождаться. Не может же быть так, что оно улетело само, решило выкинуть эдакие коленца? Обыкновенный гражданский флайер, не военный, не иномирский, лучший, правда, какой могут нанять деньги, построенный на одном из его собственных заводов, и он никак не мог просто раствориться в воздухе. Он еще раз обвел дворик мечущимся взором, отчаянно надеясь, что на этот раз увидит флайер. Но во дворике не было никого и ничего, кроме кучи полуразодранных картин.

Тем временем в коридоре, которым он только что воспользовался, промелькнула та же тень. Он увидел ее за окном.

Он побежал к ближайшему сводчатому проходу наружу. Пушка, ему нужна пушка: револьвер, пистолет, ружье, проклятое старомодное химическое ружье. Что стряслось с Джаскеном? У него был револьвер. Джаскен всегда носил при себе несколько видов оружия. В том числе и маленький ручной револьвер без вспомогательных экранов, вообще безо всякой электроники — последнее средство. Блядь, а что, если это Джаскен?

Он бежал под аркой в сторону выхода из дома, его топот отдавался под высокими сводами. Он оглянулся — фигура не отставала — и при этом чуть не упал, запнувшись. Нет, это не Джаскен, она слишком тонкая и малорослая. Кроме того, Джаскен не промахнулся бы и однажды, не говоря уже, чтобы дважды. Это точно та сука, что называет себя Юбрек. Наверное, она заморочила Джаскену голову и склонила его на свою сторону; не исключено, однако, что ей помогала та маньячка из Культуры, которая явилась его арестовывать. Они, наверное, и завладели флайером. Проклятая Культура!

Ружье. Где здесь можно найти ружье? Он выбежал на круг плитняка, которым были вымощены подступы к дому. Снаружи все полыхало. Дым закрывал небо, но даже ночью было светло, как в аду. Языки пламени поднимались из сотен мест, огонь охватил уже все деревья и окрестные хозяйственные постройки. Оружие. Ему позарез нужно оружие, ружье: любое, старомодное, даже откровенно древнее, и на стенах дома они висели — просто для украшения, как и все остальные предметы коллекции — мечи, копья, секиры, щиты, но среди этих ружей не было исправных. От них сейчас не было ровным счетом никакой гребаной пользы. Да и кто сейчас пользуется долбаными ружьями, скажите на милость? Лесники? Они ведь тоже перешли на лазеры, как и все, разве нет? Он даже не помнил, где расположены хижины лесников. Разве их не снесли, когда он строил рейсбольные корты?

Он выбился из сил, колени ныли, легкие горели. Может быть, укрыться в лабиринте? Хе, да проще кинуться на преследователя и перерезать ему горло одним из кинжалов. Он с трудом припомнил карту лабиринта и, посмотрев туда, где тому полагалось быть, увидел центральную башню, объятую пламенем. Огромную деревянную конструкцию пожирал огонь, языки пламени развевались, как оранжевые знамена или рекламные баннеры. Он огляделся вокруг, чувствуя, как подступает отчаяние — ни флайера, ни аэролета, ничего; надо было бежать к гаражам, как он с запозданием понял. Может, некоторые машины еще работают. Он полез в карман для часов, но хронометр пропал. Он его где-то выронил.

Высокие тонкие башни, связанные парящими арочными мостиками, чернели на фоне подступающей стены пламени. А как насчет боевых кораблей? Есть ли там химическое оружие? Гранаты, ракеты, пули, взрывчатые вещества... наверное, там. Он ничего больше не мог придумать.

Он устремился к прудам для кораблей. На бегу он оглянулся: фигура только-только показалась из сводчатого прохода, по которому бежала следом за ним, и остановилась, осматриваясь. Наверное, она его не видит. К счастью, он был в темной одежде.

Горло горело, ноги подкашивались, в колено точно острую длинную иглу воткнули. Он вывернул с таким трудом собранную сумку, отыскал мягкий двойной футляр и извлек из него пару кинжалов. Он отшвырнул футляр, а за ним и сумку.

Она никогда прежде не стреляла из револьвера, даже не притрагивалась к такому оружию, и надеялась, что обращается с ним правильно, держа его обеими руками. Звук выстрела древнего оружия, работающего на пороховых патронах, был оглушителен, отдача — такой сильной, что она подсознательно ожидала, будто ей оторвет пальцы. Она не видела, куда попала пуля. Вепперс опустился на одно колено и наставил на нее что-то. Пальцы, которыми она сжимала оружие, онемели. Она закашлялась, разогнала рукой дымок пороховых газов, исходивший из ствола, и снова выстрелила. Опять ревущий шум, от которого закладывало уши. Ей не верилось, что такое маленькое оружие может так шуметь.

Она опять промазала. По крайней мере в этот раз она увидела, куда пришелся выстрел: далеко над головой Вепперса, почти в верхушку большой круглой двери кладовки. Она знала из курса истории, что для этого древнего вида оружия характерна значительная отдача, но ей всегда казалось, что это происходит уже после того, как пуля вылетела из ствола и отправилась по своим делам. Наверное, эти пушки работали иначе. Вепперс повернулся и побежал по коридору к выходу на лестницу. Она пустилась в погоню. Добежав до дверей, она выбила их ногой на случай, если бы он прятался сразу за ними.

На лестничных пролетах было темнее, чем в коридоре, но ей хватало и этого света, чтобы видеть все четко. На полу первой лестничной площадки лежал разбитый вдребезги карманный фонарик, на первой ступеньке следующего пролета — старинный хронометр, на который Вепперс все время поглядывал в кабинете Хюэн. Она посмотрела вверх — увидела и услышала его в нескольких пролетах наверху.

Она добралась до коридора, в конце которого был выход наружу, и увидела его во дворике, пробегая мимо окон. Он затравленно оглядывался вокруг, потом устремился под главную арку. Он бежал не очень быстро, заметно прихрамывая.

Снаружи, преодолев сводчатый арочный проход, она остановилась, пораженная апокалиптическим размахом вихрей пламенного хаоса, подступавшего к дому. Порывистый ветер налетал отовсюду, завывал под перевернутым обгоревшим котелком небосвода, нес клубы дыма. Везде плясало пламя, яростно-подвижное, перескакивавшее с одного места на другое. В воздухе кружился горящий мусор, его было, наверно, не меньше, чем опадающей листвы в первую осеннюю бурю. Шок, настигший ее, был почти физическим; лицу стало жарко от дыхания вездесущего пламени, как от экваториального солнца, она замедлилась, побежала трусцой, не отдавая себе в этом отчета. Потом встряхнулась и огляделась.

На миг ей показалось, будто она его потеряла, потом она увидела, как он убегает к бывшему водяному лабиринту. Его силуэт четко обрисовался на фоне огня, она прицелилась в него и почти выстрелила, но потом решила, что не стоит тратить пулю: слишком далеко, револьвер ближнебойный, а стрелок из нее, прямо скажем, неважный. Оставалось восемь патронов.

Вниз по заросшему высокой травой бережку, потом с изрядным грохотом перелезть через забор, перехваченный железной цепью. Прячась под холмом так, чтобы из главного дома его было не увидать, пробежать по тропинке к воротам, за которыми начинается сеть соединяющих озерца и пруды каналов. Ворота, проклятые ворота, что, если они заперты, закрыты? Он увидел что-то перед собой, там сверкало пламя, и, подбежав поближе, обнаружил уткнувшийся носом в землю флайер, одну из приусадебных малолитражек; пропахав в земле длинную борозду, маленький аэролет врезался в забор и повалил его. Теперь участок ограждения лежал на земле сразу под смятым носом суденышка.

Он забрался на короткую переднюю утку[122] корабля, перепрыгнул через разломанный нос, ударился о землю, вскочил, побежал дальше, чертыхаясь, постанывая и прихрамывая, по внутренним дорожкам лабиринта между высокими арочными башенками и каналами. Сараи для стоянки боевых кораблей стояли на другом краю лабиринта, далеко от главного особняка, почти на опушке леса. Безумие, сущее безумие; что он делает? Проклятые сараи наверняка закрыты. Но, может, и нет; там часто крутятся люди, и он запланировал очередной морской бой на ближайшие несколько дней, так что инженеры и техники, еще не зная, что поместье обречено, трудились над кораблями, не покладая рук, тестировали их, готовили к сражению. Когда началась вся эта неразбериха, было еще далеко до ночи, пусть даже сейчас вокруг черным-черно, как в полночь. Когда начался хаос, день только-только клонился к вечеру; в сараях, вокруг них, в кораблях и на палубах были люди, и разве мыслимо, чтобы в начавшейся панике оружие и вообще все, что полагалось положить под замок, спрятали в нужное место? Вряд ли.

Вот видите? Его шальное предположение оказалось оправданным. Это нюх, чуйка, инстинкт, который принес ему столько денег. Умение найти нужное место и вовремя появиться там.

Он, а не проклятая свихнувшаяся шалава, которая гонится за ним с миниатюрной копией пороховой корабельной пушки, выйдет сухим из воды. Он выживет. Он победит. Потому что именно он — блядский победитель, ебать вашу мать, он триумфатор. У него долгая история успеха. Сучья пизда, если это и впрямь она, то однажды он ее уже убил. Как вам это понравится?

В тридцати метрах от него стало медленно валиться высоченное горящее дерево, уже наполовину подрубленное. На глаз оно достигало высоты многоэтажного дома. Дерево раздавило забор, покорежило и скрутило летучий контрфорс и, подняв бурю искр, плюхнулось в канал. Взвилось густое облако тлеющей золы и дымного пламени. Контрфорс, казалось, некоторое время колебался, потом медленно накренился и упал на истерзанное каменное ложе, по которому еще струилась вода. По каналу покатился вал пара. Теперь дорога в этом направлении оказалась перекрыта.

Он побежал к ближайшей переправе через болотце, ведущей на первый остров. Перед его внутренним оком пламенела карта озер и каналов, она была ему знакома куда лучше, чем лабиринты из живых изгородей — он ведь столько раз видел ее сверху. Переправы через болота, вымощенные покрытыми сеткой плитами, находились примерно на середине береговой линии каждого острова. Ближнюю из них отделял от сараев и пока недоступных ему станций технического обслуживания всего лишь один остров — ну и пруд. Он мог бы перейти его вброд или даже переплыть, если бы мелководный участок оборвался.

Она увидела, как он петляет по водному лабиринту, как перелезает через разбившийся флайер, как падает на его пути горящее дерево. Она поспешила за ним, обогнув смятую носовую часть маленького судна, подняла голову, прислушиваясь и отыскивая направление звука, когда он плюхнулся в воду и зашлепал вброд, уходя к ближайшему острову. Ветер разносил горящие уголья и раздувал дымные занавеси по всему водному лабиринту, одновременно затемняя и освещая миниатюрный ландшафт, открывая ее глазам и пряча от них хромавшую впереди фигуру. Куда это он? Кто знает. Возможно, он подумал о сараях, где стояли на приколе боевые кораблики. Наверное, он рассчитывал забраться в один из них и разрядить в нее все игрушечные пушки. Она бежала по той же переправе, какую выбрал он, вода канала закручивалась вокруг ее ног, холодила их, замедляла. Это было похоже на бег во сне. В центре канала вода разлилась так широко, что поднялась до самых бедер, но затем снова отступила. Вепперс пробежал по островку и начал перебираться через следующий канал на более крупный остров, а она еще только выбиралась на сушу, всячески понукая ноющие ноги. Его фигура канула в задымленную тьму. Когда дымную пелену разнесло ветром, он пропал.

Спотыкаясь, она обежала вокруг островка, зашлепала по воде, добралась до следующей переправы, вылезла на новый остров. Она внимательно осмотрелась, ужаснувшись, что потеряла его, потом ей пришло в голову, что он мог найти себе укрытие и теперь затаился в засаде. Ей приходилось руками отводить горящие ветки от лица и отбрасывать несущиеся со всех сторон, пламенеющие в полете листья. В сорока метрах от нее внезапно вспыхнула целая роща, озарив яростным оранжево-желтым светом весь низкий, похожий формой на скрюченного старикашку, остров. Что-то блестящее пролетело совсем рядом с ней и упало в камышах. Она обернулась.

Он упал, поскользнувшись на чем-то, колено и нога подвернулись и поехали в сторону. Он кубарем скатился по грязному склону в камышовые заросли, окаймлявшие остров. Плутая по каналам, он совсем выбился из сил, ему даже встать удалось не сразу, а бежать он и вовсе больше не мог. Перед тем, как ноги и ступни плюхнулись в темную воду, он больно ударился спиной о землю и камни, этим ударом его полуразвернуло в сторону. Он скорчился и повалился на бок, приподнял голову, огляделся. Позади была стена черного дыма, она только-только начинала рассеиваться. Он понял, что эта стена, возможно, скрыла от нее его падение. На миг его обуяло отчаяние, он почти уверился, что никогда не доберется туда, куда захотел, и что она его схватит. Но тут же он сообразил, что у него появилось неожиданное преимущество, и подумал, как бы его использовать: теперь она должна смотреть в оба. Это я собираюсь тут победить, и мне это суждено, а не ей. Даже просчеты и кажущиеся неудачи можно повернуть себе на пользу, если обладать правильным складом ума, правильно относиться ко Вселенной — как будто она всегда чуть-чуть, а на твоей стороне, просто оттого, что это ты к ней приспособился чуточку лучше, чем кто-то иной, изучил ее истины и секретные возможности лучше, чем кто бы то ни было еще.

Он лежал, полускрытый камышами, и ждал ее. Он пошарил в кармане жилета, где лежали кинжалы, и вытащил один из футляра. Когда она взобралась на берег острова, мокрая, задыхающаяся, измученная, он понял, что она его потеряла.

Да. Он отыскал свое преимущество.

Он немного приподнялся на локте и метнул кинжал со всей силой, какая у него оставалась. Метание ножей не относилось к числу его любимых видов спорта, да и кинжалы эти, строго говоря, не были метательными ножами. Оружие несколько раз кувыркнулось в полете, посверкивая в оранжевых отсветах пламени пожаров, горевших повсюду вокруг них. Она, вероятно, уловила этот отблеск, потому что стала наклонять голову, уходя с траектории броска, и инстинктивно приподняла руку, ближайшую к пути кинжала, надеясь отвратить его. Рукоятка кинжала смачно ударила ее в висок, оставив неглубокую рану. В руке, которую она помимо воли приподняла, желая защитить себя, был револьвер, и рука эта бессильно запрокинулась за голову. Через секунду после того, как девушка получила удар в голову, револьвер выстрелил. Ночь осветилась вспышкой. Грохнул звук выстрела, но он показался ему плоским, не таким резким, как в туннеле под особняком. Он увидел, как револьвер вылетел из ее рук. Она пошатнулась и начала оседать на землю.

Он заметил, где упала пушка, хотя, поскольку дело было на вершине острова, револьвер покатился на другую сторону и снова исчез в густой траве. Впрочем, он знал, где тот должен находиться.

Он встал на колени, подтянул себя на ноги, почувствовав неожиданный прилив новых сил. Он выпачкал руки грязью, илом и травой, потому что большую часть пути наверх прополз на четвереньках. Когда он добрался до вершины, девушка немного очухалась, но шаталась, как пьяная, выписывая дикие коленца, и тупо глядела на него, пока он карабкался к ней, а потом прыгал на одной ноге, разыскивая в траве револьвер и не рискуя опуститься на больное колено.

Потом он сообразил, что может просто зарезать ее — у него же остался второй кинжал. Он зациклился на револьвере, но не род оружия имел первостепенное значение. Главным было убить ее, прежде чем она прикончит его самого. Пушка ничего не значит. О чем только он думает? Он был придурком.

Он наконец увидел револьвер на краю камышовых зарослей, на расстоянии вытянутой руки от темного, слабо поблескивавшего зеркала водного потока. Тут же передумав, он рванулся за ним, вытянув руки со скрюченными пальцами, упал на землю и сомкнул их на барабане револьвера, отчаянной хваткой вцепившись в оружие и пытаясь перевернуть его рукояткой к себе. Через некоторое время это удалось, он взялся за револьвер правильно.

Он поднялся, ожидая, что она побежит на него, бросится, попытается сбить с ног, заколоть подхваченным с земли кинжалом, который он прежде метнул в нее, или просто попытается задушить его голыми руками. Но она исчезла. Он сел — ноги подкосились, грудь отяжелела, вдохи и выдохи колотились в горле.

Он заставил себя встать, хотя и с трудом. И увидел ее — она только-только начала выбираться на сухую землю из камышей.

По одну сторону все больше и больше деревьев исчезали за стеной огня, выхватывая из мрака языками собственного пламени сараи, где хранились боевые кораблики. От пожаров начинала закипать вода в каналах. Он увидел несколько кораблей — один на колесной платформе у причала, другой уже отогнало от пристани по воле бешеного ветра. Некоторые сараи занялись, когда на них закинуло горящие ветки, или от подожженной случайными угольями травы у основания построек. Пламенные вихри облизывали их металлические стены и курчавились над мелкоскатными крышами. Горящий сук упал с дерева и обрушился в ближайший сарай, пробив крышу и окатив ее волной искр.

Он медленно побрел к тому месту, где девушка пыталась вытащить себя наверх по грязи и смятым камышинам. Ноги шатались, дышать раскаленным, пронизанным искрами воздухом было почти нестерпимо. Из раны, оставленной ударом рукояти кинжала, по лицу девушки текла кровь. Частью своей личности он не желал признавать, что она та, за кого себя выдает, и ему захотелось сказать ей об этом. А если даже это и правда... тем лучше. Победители победили, успешные добились успеха, агрессия, хищничество и безжалостность одержали верх. Какая неожиданность! Такова жизнь. Ничего личного.

Хотя нет, напротив, тут, бля, ничего неличного.

Но вряд ли стоило тратить дыхание на патетическую речь.

— Пошла на хер, сука, — сказал он ей вместо этого. Девушка скорчилась в камышовых зарослях, он подшаркал вплотную и навис над ней, нацелив револьвер в голову (волосы беспорядочно сбились в колтуны). Он постарался выговорить это так громко, как только смог, но все же слова эти были практически неотличимы от визгливого хрипа.

Она резко замахнулась на него рукой и кистью, сделав круговое движение. Она нашла кинжал, который он в нее швырнул. Она и забралась-то в густые камышовые заросли, чтобы разыскать оружие. Лезвие рассекло ему голень под здоровым коленом. Болевые толчки отдались во всей ноге, позвоночнике и черепе. Он вскрикнул, отшатнулся, схватился за револьвер обеими руками, но едва удержал равновесие. Девушка, обессиленная броском кинжала, который теперь торчал из его ноги, завалилась на один бок.

— Пиздоебская маленькая!.. — заорал он на нее. Он выпрямился, превозмогая боль, навел на нее револьвер и с силой надавил на спуск. Но тот остался неподвижен. Он поднатужился, попытался еще раз, но ничего не получилось: сдвинуть его не удалось. Было такое ощущение, что его палец просто отказывается двигаться. Он попробовал нажать на спуск другой рукой, но даже слегка переменить позу было пыткой. Ему показалось, что руки так замерзли, что бессильны исполнять приказания мозга. Он понял, что скулит и хнычет.

Он посмотрел на рукоять револьвера, проверил, снято ли орудие с предохранителя. Снято. Он попытался выстрелить снова. Этого не случилось, просто не случилось, хоть ты тресни. Он в бешенстве попытался отшвырнуть револьвер прочь, но оружие будто прилипло к его ладоням. Наконец, приложив просто невероятные усилия, он выбросил револьвер во мрак. Полез в жилет за вторым кинжалом и, зашатавшись, почувствовав, что вот-вот потеряет сознание, понял, что может просто вытащить из ноги тот, которым она его ранила.

Девушка все еще лежала у его ног. Она попыталась подняться на четвереньки, потом снова осела в грязь, стукнувшись крестцом, и кое-как оперлась о землю рукой, заведя ее за спину.

Он все же решил воспользоваться вторым кинжалом и, нашарив его в кармане жилета, извлек из футляра. Где-то раздались небольшие взрывы, как от серии фейерверков. Везде засверкали огни. Над головой раздался стонущий, скрежещущий звук. Он не обратил на него внимания, но сделал шаг к ней. Она смотрела на него мутным, вялым взглядом без единой мысли.

И тут его скрутило, обездвижило что-то, что не было частью его самого. Прижало к земле так крепко, будто он в нее врос. Словно в его организме заела каждая часть: мышцы, скелет, абсолютно все.

Девушка продолжала смотреть на него, но теперь в ее взоре появилось неожиданное облегчение. Выражение лица изменилось. Плечи и грудь один раз дрогнули, будто она подавила смех.

— Ага, — сказала она и подтянула ноги, осторожно вскарабкалась на четвереньки, встала на колени, выпрямилась. Она коснулась раненого виска, ощупала кровь, отняла руку, посмотрела на нее в мигающем оранжевом сиянии. Потом снова поглядела на него.

Он не мог двинуться с места, просто не мог пошевелить ни одним пальцем. Его не парализовало — мышцы сокращались, пытались перемещать тело, но полностью обездвижило. На него будто наложили заклятие неподвижности.

— Взгляни на свои руки, Вепперс, — проговорила девушка, достаточно громко, чтобы он слышал ее сквозь взрывы, а тех становилось все больше. Неверный свет выхватил из мрака ее покрытое грязными разводами лицо и мокрые рваные волосы.

Глазами он еще мог шевелить.

Он посмотрел на свои руки.

Их оплела тонкая паутина серебристых нитей, поблескивавших в свете пожаров.

Где я влез...

— Да-да-да, — сказал мужской голос где-то совсем рядом. — Отличный вечерок для таких развлечений, правда?

Высокий, болезненно худой мужчина в свободном одеянии неброской расцветки прогулочным шагом приблизился к нему. Когда новоприбывший оглянулся через плечо, Вепперс увидел, что это Демейзен. Аватар мгновение глядел на него, потом встал перед девушкой.

— Ты в порядке?

— В жизни не было мне так хорошо. Я думала, ты меня бросил.

— Да. Мне это и нужно было. Тебе подать руку?

— Дай мне отдышаться минуточку.

— С удовольствием. — Он обернулся и посмотрел на Вепперса, скрестив руки на груди. — Это не она сделала, — сообщил он. — Это я.

Вепперс не мог даже разомкнуть губы или пошевелить челюстями. Дышать ему тоже было непросто.

Затем тысячи тоненьких очажков боли вспыхнули по всему его телу, как если бы сотни тоненьких, как волосок, и очень острых нитей стали шинковать каждый сантиметр его плоти, проникая все глубже, разрезая на крохотные кусочки каждую часть его тела.

И тогда из его рта наконец вырвался булькающий, хрипящий стон.

Мужчина снова поглядел на девушку.

— Конечно, ты можешь пожелать и сама прикончить его, — сказал он, оглянувшись на Вепперса с легкой гримасой, — а я бы не стал. Сознание — иногда такая ужасная штука.

Он улыбнулся.

— Так я слышал.

Он передернул плечами.

— Но, разумеется, ты не похожа на меня, — промурлыкал он. — Я бы не стал его щадить.

Девушка посмотрела в глаза Вепперса, следя, как нити татуировки медленно нарезают его на куски.

Он понятия не имел, что на свете существует такая боль, никогда не подозревал, что можно испытать такие муки.

— Кончай его, — ответила она и закашлялась: мимо них пронесло дымное полотнище и несколько угольков. — Быстро.

— Что? — переспросил аватар.

— Быстро, — повторила она. — Не затягивай. Просто...

Аватар заглянул в глаза Вепперса и подбородком показал на девушку.

— Вот видишь? — спросил он. — Она и правда добрая.

Боль, и раньше уже непереносимая, еще усилилась, стала дикой, немыслимой, сконцентрировалась вокруг шеи и в голове.

Сoup de grâce[123] для Вепперса выразился в том, что его голову резко повернули, и на лице, уже залитом кровью, отобразилось почти забавное выражение, когда линии татуировки блеснули, свернулись в спираль, приподнялись и резко осели. Голова будто скомкалась, вжалась в себя, как если бы это был внезапно похудевший высокий цилиндр, и пропала в фонтанчиках крови.

Ледедже пришлось отвернуться. Звук был жутким — как если бы большой горшок с переспелыми, гнилыми фруктами, превратившимися в кашицу, разом опорожнили на землю. Потом раздался глухой стук удара мертвого тела о траву.

Она открыла глаза. Обезглавленное тело несколько раз дернулось на земле из стороны в сторону, кровь фонтанчиками била из искромсанного горла и распоротой шеи.

Ноги девушки стали ватными.

Она завела руки за спину.

— Чистая работа, — тихо сказала она, глядя, как струи огня и арки пламени вылетают и вздымаются из миниатюрных доков и сараев, где стояли раньше модели боевых кораблей. Везде горели и взрывались потешные суда, бухали пороховые снаряды и ракеты.

— Она перескочила с тебя на него, когда ты пыталась задушить мерзавца в кабинете Хюэн, — вежливо объяснил Демейзен, приблизившись к телу. Он один раз пнул его ногой, точно желая убедиться, что труп реален. — У тебя не осталось ничего, кроме замечательного загара.

Она снова закашлялась, оглядела окрестности. Повсюду вокруг них властвовало неприкрытое безумие разрушения.

— Другие корабли, — напомнила она, — скоро прилетят. Нам надо...

— Нет, — Демейзен потянулся и сладко зевнул, — не надо. Не будет никакой второй волны. Ни одного корабля не осталось. — Он нагнулся и вытащил кинжал из ноги обезглавленного трупа, который наконец перестал конвульсивно дергаться. — За исключением последней горстки — я их оставил пацанчикам из Сил обороны Сичульта, чтобы они тоже потешились и почувствовали себя героями.

Он внимательно разглядывал кинжал. Взвесил его в руке, покрутил туда-сюда пару раз.

С диким воющим шумом из одного полуразрушенного, пожираемого пламенем боевого кораблика вырвался пороховой снаряд, за ним последовала едва заметная вспышка света. Рука аватара молниеносно метнулась вверх и отразила снаряд. Он сделал это не глядя, не отрываясь от изучения ножа. Снаряд с жужжащим визгом отлетел в камышовые заросли и взорвался там на мелководье, испустив фейерверк оранжево-белых на черном искр и подняв фонтан брызг.

— Я думал оставить им только один корабль или даже выкурить их всех самому, чисто по приколу, — добавил Демейзен, — а потом притвориться, что непонятка вышла. Но в конце концов я решил поступить иначе: пусть на поверхности планеты останется больше свидетельств атаки. К тому же нельзя исключать, что некоторые Ады не были уничтожены, а перешли в режим гибернации, и личности мучеников по-прежнему заточены там. Надо постараться спасти оттуда тех, кого еще стоит спасать.

Аватар протянул руку, и татуировка, нетронутая, сверкающая, взвилась с трупа Вепперса, по спирали взлетела в воздух и обернулась вокруг его кисти, как нить ртути. Она быстро приняла оттенок кожи аватара и слилась с ней еще до того, как доползла до верха кисти. В полете она напоминала маленький ураган на поле несжатой пшеницы.

— И все это время она была жива? — уточнила Ледедже.

— Угумс. И не просто жива — разумна. Ее интеллект настолько высок, что я ей, бля, даже имя дал, прикинь.

Он явно настроился на длинный рассказ и уже набирал для него в грудь воздуха, но девушка протестующе подняла руку.

— Не сомневаюсь. Но я не хочу его знать.

Демейзен недовольно ухмыльнулся.

— Это был эскадрон, персональный защитник, оружие — все вышеперечисленное, — подытожил он и снова потянулся, как будто татуировка продолжала укладываться поудобнее и теперь распределилась по всему его телу. Он взглянул на девушку сверху вниз.

— Ты возвращаться вообще намерена? Если так, то, надеюсь, ты уже к этому готова?

Она села на землю, держа руки за спиной. Из одного ее глаза текла кровь. Все тело ныло. Самочувствие у нее было самое что ни на есть говенное.

Подумав, она кивнула.

— Думаю, да.

— Хочешь? — он протянул ей кинжал рукояткой вперед.

— Да, так лучше, — сказала она, принимая кинжал, затем тяжело встала, помогая себе рукой, — это семейная реликвия.

Она глянула на аватара и озабоченно прищурилась.

— Их было два, — напомнила она.

Он помотал головой, бросил сквозь зубы: «Упс!», потом нагнулся и поднял второй кинжал с земли оттуда, где он в ней застрял. После этого он обыскал жилет Вепперса, нашел двойной футляр и с церемонным поклоном вручил его и кинжалы девушке.

Тем временем модель боевого корабля переломилась посредине. Она уже кренилась к пристани, огонь охватил судно от кормы до носа, но только теперь корабль внезапно завалился на корму и взорвался, разбрасывая искры, разметывая горящие уголья, мусор, шрапнель, снаряды и ракеты во все стороны. Они разрывались с жутким визгом, свистом и ревом.

В свете первого сгустка пламени, который вылетел после этого взрыва из недр корабля, на миг стали видны два серебристых яйца, что стояли на острых концах на берегу маленького низкого островка поблизости. Затем они исчезли бесследно — в мгновение ока, точно так же стремительно, как и возникли.

DRAMATIS PERSONAE[124]

Посланница Хюэн, образно выражаясь, спрыгнула с поезда, прежде чем ее оттуда столкнули, ну да так уж повелось. Даже то весьма ограниченное участие и содействие, которое она себе позволила в сложившихся обстоятельствах, несколько превышало строго регламентированную степень допустимого. Она подала в отставку, вернулась домой, посвятила несколько лет воспитанию ребенка и за следующие века ни разу не пожалела ни об одном своем поступке.

Сторожевой корабль Культуры класса «Мерзавец» За пределами нормальных моральных ограничений был вызван на разбирательство в Комиссию по Расследованию Недавних Событий, Имевших Место в Сичультианском Установлении. Он явился туда в облике замысловато татуированного карлика-альбиноса, хромого заики, страдавшего недержанием мочи и кала. Его быстро признали невиновным по всем статьям обвинения, за исключением только самых вопиющих (и в целом ожидаемых от корабля класса «Мерзавец») злоупотреблений должностным положением.

Он вернулся к обычным своим занятиям: продолжил бессрочное одиночное дежурство в сердце холодной безвидной пустоты, ожидая, когда случится неладное, и прилагая все силы, чтобы не слишком расстраиваться, когда ничего такого не происходило. Он получил от братьев-сторожевиков Культуры и других кораблей секции Особых Обстоятельств именно такие поздравления и восхищенные послания, каких и ожидал после всех своих свершений в системах Цунга и Квайн; из каждой строчки этих посланий сочилась нескрываемая зависть, но он дорожил ими почти так же сильно, как и записями сражений, которые любовно смонтировал воедино и снабдил исчерпывающим комментарием.

Прежде чем снова заступить на вахту, он довольно активно болтался в обществе других кораблей — как правило, всесистемников крупнейших классов, просто для компании. Его аватар Демейзен продолжал вести себя совершенно возмутительным образом.

Репутация Джойлера Вепперса оставалась более или менее нетронутой несколько недель после его кончины, но когда недели превратились в месяцы, а месяцы — в годы, начали выплывать наружу истории о его жестокости, бесчинствах и эгоизме, и постепенно стал очевиден истинный размах его беспощадного замысла по отношению к собственным слугам и, в каком-то смысле, родному миру. Лишь спустя десять с лишним лет имела место первая попытка реабилитировать его за авторством историка-ревизиониста крайне правых взглядов, но особого результата эти труды не принесли.

Йиме Нсоквай все это время действительно была глубоко законспирированным агентом Особых Обстоятельств в секции Квиетус, хотя она и сама об этом, можно сказать, не подозревала, потому что, согласившись выполнять эту миссию, она одновременно дала согласие и на то, чтобы ей стерли всю память о достигнутой договоренности. Как бы там ни было, осознание того факта, что даже в одной из самых успешных операций Специальных Агентств за последние века ей отвели преимущественно роль мальчика на побегушках, столь уязвило ее, что она подала в отставку из квиетистской организации. В этом было больше отчаяния и разочарования, чем гадливости и желания кому-то насолить, но что сделано, то сделано. Она вернулась на хабитат, который избрала себе новым домом, и сделала изрядную политическую карьеру, начав на своей Плите с должности старшего инструктора службы спасения и в конце концов дослужившись до поста Представительницы целой орбитальной колонии. Как и все формально-иерархические должности в Культуре, этот пост был учрежден больше затем, чтобы удовлетворить чье-то честолюбие, и не давал реальной власти, но ей и этого было достаточно.

Она избрала для себя оптимальным чередование мужского, женского и среднего полов, пребывая в каждом лет по десять или около того, и обнаружила, что в каждом из этих состояний можно с успехом завести тесные, нежные, вполне содержательные взаимоотношения (с тем исключением, что, будучи существом третьего пола, она, конечно, не могла себе позволить половых контактов). Но, если бы ее кто-то об этом спросил, она бы первая с готовностью признала, что истинная любовь и подлинная страсть, если такие чувства вообще есть на свете, неизменно ускользают от нее.

Бывший ограниченный наступательный корабль Я так считаю, это я ненадолго вернулся на борт всесистемника Забытого флота Полное внутреннее отражение и вскоре возобновил жизнь галактического бродяги. Он нашел себе новые увлечения.

Хайбин Джаскен отсидел некоторое время в тюрьме, куда угодил за пособничество своему хозяину в некоторых лучше всего исследованных преступлениях, хотя его попытки спасти людей в поместье Эсперсиум от огненной бури и исчерпывающее сотрудничество со следствием были ему зачтены. Выйдя на свободу, он стал консультантом по системам безопасности и впоследствии успешным бизнесменом. Несмотря на значительные доходы, он вел относительно скромный образ жизни и регулярно отчислял большую часть нажитого в бизнесе на благотворительные цели, особенно в фонды поддержки и жизнеобеспечения сирот и обездоленных детей. Он превратил Гало VII в передвижной приют для пострадавших от банкротства и бедняков, а также прослыл ревностным сторонником законодательного запрета Глубокой Татуировки. В конце концов его старания увенчались успехом.

ОКК Бодхисаттва, вернее его Разум, которому дали новый корабль «Эскарп»-класса, остался в секции Квиетус, но большую часть времени впредь посвящал очень осторожным исследованиям бальбитиан, как Падших, так и Непадших. В будущем он планировал представить на суд общественности научную работу об этих загадочных существах.

Аппи Унстриль воссоединилась с ревоплощенным, немного изменившимся Ланьяресом Терсетьером, но их отношения вскоре расстроились.

Адмирал-Законотворец Беттлскруа-Бисспе-Блиспин III был очень близок к полной потере влияния, отставке, позору и разорению — как личному, так и семейному, пока в ГФКФ пытались понять, какая трактовка событий на Цунгариальском Диске и в Сичультианском Установлении достойна считаться правильной: то ли это был прямой и явный провал, катастрофа, то ли своеобразный, хотя и сильно омраченный, триумф. С одной стороны, ГФКФ лишилась влияния и доверия вышестоящих, Культура больше не хотела с ней дружить, значительную часть ее флотилии разнесли в пыль в неожиданном и позорном сражении, причем назвать преимущество противника в этом бою явным было бы слишком слабо. ГФКФ потеряла должность надзирателя за Диском, и, что самое скверное, следующей цивилизацией, заступившей на этот пост, оказалась как раз Культура. ГФКФ также проинформировали, в ясных и недвусмысленных выражениях, что НР держит за ней глаз да глаз, и в будущем это положение наверняка сохранится.

С другой стороны, все ведь могло быть хуже. Но, признай они, насколько скверно в действительности обернулось их предприятие, они бы нанесли себе еще больший ущерб.

Кончилось дело тем, что Беттлскруа-Бисспе-Блиспина III возвели в ранг Великого Адмирала-Первого Законотворца Объединенных Флотов и наградили несколькими ужасно впечатляющими орденами и медалями. Ему также поручили ответственное направление работы: искать новых путей снова склонить Культуру на сторону ГФКФ, переубедить ее и, в конечном счете, успешно имитировать.

Чейелезе Хифорнсдоухтир, спасенная из руин Преисподних, что располагались под лесопосадками поместья Эсперсиум на Сичульте, и наконец-то избавленная от мук после многих субъективных десятилетий и лучшей части двух жизней в Аду, была помещена во Временную Реабилитационную Послежизнь в субстрате на ее родной планете Павуль. Она еще дважды встретила Прина: в первый раз, когда он пришел повидать ее, пока она поправлялась, и во второй раз — много позднее. Она поняла, что не хочет возвращаться в Реальность. Она утвердилась в Виртуальности, стала ее неотъемлемой частью, какой бы смысл в это ни вкладывать, и возврата назад не было. Другая Чей уже жила в базовой Реальности, и эта женщина никогда не испытывала ничего, что случилось с нею самой; во многих отношениях именно это существо заслуживало называться настоящей Чей. Она же стала кем-то совсем другим. Конечно, у нее оставались какие-то чувства к Прину, и она его тепло встретила, но желания разделить с ним жизнь у нее не возникло. Прин и Представительница Филхэйн постепенно построили счастливые, прочные отношения. Прин был этому рад, и Чей тоже.

К тому времени она уже нашла себе новую работу. Она осталась ангелом смерти и освобождения в Виртуальной Реальности, принося кончину тем, кто прожил долгие века в счастливых Послежизнях, наиболее подходивших им по духу, но в конце концов, устав за много жизней после биологической смерти даже от этих замечательных окружений, либо согласился раствориться в коллективном сознании, залегавшем ниже свода Небес[125], либо просто возжелал перестать быть.

Тогда-то она и повстречала Прина во второй раз, и было это много субъективных веков спустя.

Они с трудом узнали друг друга.

Неожиданно быстро, принимая во внимание невероятное разнообразие и гибкость людей, существ и морально-этических систем, во всем этом замешанных, культура Адов — и без того понесшая невосстановимый урон после событий на Сичульте и признаний таких, как Прин, — подверглась чему-то вроде анафемы почти во всей цивилизованной Галактике, и хватило, вероятно, одного-единственного взятого в среднем биологического поколения, чтобы ее отсутствие стало само собой разумеющимся признаком цивилизованной расы.

Культура осталась этим чрезвычайно довольна.

Ледедже Юбрек, или Квайн-Сичультса Ледедже Самваф Юбрек д’Эсперсиум, как ее стали называть после официального принятия Полного Имени и тем самым — гражданства Культуры, сперва поселилась на всесистемнике Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях и совершила на нем нечто вроде долгого круиза по всей Галактике, затем, двадцать лет спустя, избрала своим домом хабитат Хурсклип. Там она построила, преимущественно своими руками, полноразмерные копии боевых кораблей, которые некогда бороздили хорошо знакомый ей водный лабиринт. Этим она занималась, пребывая уже в среднем возрасте и начиная понемногу стареть[126]. Кораблями могли управлять люди, но на каждом суденышке имелась хорошо оснащенная спасательная шлюпка, на которой можно было эвакуироваться в случае любой опасности. Это место обрело чрезвычайную популярность у туристов.

Она больше никогда не возвращалась на Сичульт и не встречалась с Джаскеном, хотя он и пытался с ней увидеться.

У нее было пятеро детей от такого же числа отцов и в общей сложности больше трехсот прапраправнуков.

По меркам Культуры это считалось крайне предосудительным, чтоб не сказать — позорным.

ЭПИЛОГ

Ватуэйль снова воплотился в физическом теле и вернул себе имя, о котором любил думать как о своем подлинном, хотя оно им и не было.

Он потягивал аперитив на террасе ресторана, смотрел, как солнечный диск опускается в темное озеро, и прислушивался к писку и стрекоту насекомых в ближних зарослях и кустарниках.

Он сверился с хронометром. Она, как всегда, опаздывала. Да чего еще ждать от поэтов?

Какой долгой и ужасной была эта война — и, как он внезапно понял, совершенно напрасной. Конечно же, он и вправду был предателем. Его завербовали и внедрили в ряды Альтруистов те, кому хотелось, чтоб Ад продолжался вовеки. Тогда он поддерживал именно эту сторону — отчасти из духа чистого противоречия, отчасти из отчаяния, а оно его так часто обуревало за всю эту долгую, очень, очень долгую жизнь. Вся эта прискорбная, бессмысленная, самоубийственная глупость, присущая столь многим разумным видам жизни, в том числе и той ее метаформе, что звалась панчеловечеством — к ней он имел сомнительную честь принадлежать от рождения.

Вы жаждете страданий, боли, ужаса? Ха! Нате вам ваши страдания, боль и ужас.

Но впоследствии, по мере того, как время проносилось над ним, а он все сражался и сражался, бился снова и снова, его мнение на сей счет постепенно переменилось. И еще раз жестокость и потребность над кем-то господствовать, кого-то подавлять — показались ему детскими чувствами. Он пришел к такому выводу намного раньше, однако время от времени почему-то отступал от него.

Итак, он расстроил все планы, выдал все тайны, раскрыл всех, о ком стоило упоминать, и остался весьма доволен, наблюдая, как многие из тех, на чьей стороне ему вроде как было предписано сражаться, расточились и исчезли с лица земли. Пусть отправляются в свой Ад.

Непременно найдутся люди, которые ему никогда не простят такой измены, ну да это неизбежно. Они, разумеется, должны были догадаться обо всем раньше, но людям это несвойственно.

Вот одна черта, которая у всех предателей общая: это люди, которые хотя бы однажды переменили свою точку зрения.

Он вывел для себя простое правило на будущее: ни за что больше не лезть на высокие посты. Он наконец уверился, что выучил все положенные уроки. Если быть точным, ему их преподали столько раз, что это уже отдавало откровенным мазохизмом.

Солнце, клонившееся к горизонту, сделалось немного ярче, преодолев длинную прерывистую линию облаков, и теперь посылало сквозь чистый прозрачный воздух последние отблески своего меркнущего великолепия. На желтоватом небосклоне светило казалось оранжево-красным.

Он смотрел, как звездный диск закатывается за темные далекие холмы. Чуть ближе, окруженное все еще слабо шелестевшими деревьями, озеро сделалось темным, как чернила.

Он потягивал вино в постепенно сгущавшихся сумерках.

С первым же проблеском рассвета и почти до самого конца дня солнце сияет слишком ярко, чтобы на него можно было смотреть; приходится глядеть искоса. И лишь в такие часы, когда свет его скрадывает толщина атмосферного покрова, отягченная всем грузом поднявшейся за день пыли, когда оно уже готовится исчезнуть из виду, только и удается посмотреть на него своими глазами, исследовать и воздать должное.

Он переживал эти ощущения на сотнях планет, но по-настоящему осознал их только сейчас. Он задумался, стоит ли приравнять их к проблескам поэтического вдохновения. Наверное, все-таки нет. А если и так, в этом нет ничего особенно примечательного. С неисчислимым множеством поэтов такое уже случалось.

Но он все же расскажет ей об этом, когда она наконец появится. Она насмешливо фыркнет в ответ... или нет, все зависит от ее настроения. Столь же вероятно, что на лице ее возникнет очень странное выражение, сродни кривой усмешке, означающее, что он зашел на ее частную территорию. А было это бестактно или на редкость уместно... кто его знает.

Когда она смотрела на него так, под глазами у нее появлялись тонкие, едва заметные иронические морщинки.

Если ему повезет увидеть их снова — значит, все это было не зря.

Он услышал шаги. Метрдотель прошел через террасу, остановился рядом с ним, отвесил церемонный поклон и хлопнул в ладоши.

— Ваш заказ готов, господин Закалве.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Список кораблей и Разумов высшего уровня, упомянутых и действующих в книге[127]

Культура

Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях — всесистемник класса «Плита», в честь которого завершила свое Полное Имя Квайн-Сичультса Ледедже Самваф Юбрек д'Эсперсиум.

Я так считаю, это я — демилитаризованный ограниченный наступательный корабль класса «Хулиган». Эксцентрик-Затворник-Перипатетик.

Бодхисаттва, ДССК — общецелевой корабль Контакта, Действительный Сотрудник Секции Квиетус Контакта Культуры. Впоследствии преобразован в корабль «Эскарп»-класса.

Полное внутреннее отражение — всесистемник-Темничник Забытого Флота Культуры.

Диванный путешественник — общецелевой корабль Контакта класса «Горная цепь».

Обычный в употреблении, но неудовлетворительный этимологически — скоростной сторожевик, в прошлом — высокоскоростной наступательный корабль класса «Психопат», ныне — транспортное судно.

Теневой доход — тип корабля неизвестен. На его борту находится популярный у аватаров военных кораблей Культуры бар с сомнительной репутацией.

За пределами нормальных моральных ограничений — скоростной сторожевик, многоцелевой наступательный корабль класса «Мерзавец». Сотрудник секции Особых Обстоятельств Контакта Культуры.

Гилозоист — ограниченный наступательный корабль класса «Убийца», сотрудник секции Рестория Контакта Культуры.

Испепелитель — милитаризованный скоростной модуль Флота Поддержки миссии секции Рестория Контакта Культуры на Цунгариальском Диске.

Никто не знает мыслей мертвых — скоростной сторожевик, в прошлом — общецелевой наступательный корабль Ангел разрушения.

Пелагианец — всесистемник класса «Экватор», возможно, сотрудник секции Квиетус Контакта Культуры.

Заив — Разум-Концентратор, сотрудник секции Квиетус Контакта Культуры и Комитета Оперативного Реагирования Специальных Агентств (КОРСА).

Застывшая усмешка — тип корабля неизвестен. Сотрудник секции Нумина Контакта Культуры и КОРСА.

Сторонник жестокого обращения с животными — тип корабля неизвестен. Сотрудник секции Рестория Контакта Культуры и КОРСА.

Очаровашка со шрамом — тип корабля неизвестен. Сотрудник секции Особых Обстоятельств Контакта Культуры и КОРСА.

Лабтебриколефил — тип корабля неизвестен. Эксцентрик. Сотрудник КОРСА.

Нарядившийся для вечеринки — всесистемник. Эксцентрик. Внештатный сотрудник КОРСА.

Джлюпе

Укалегон — тяжеловооруженный крейсер, флагманский корабль Военно-Космического Флота.

Гезептиан-Фардезильская Культурная Федерация

Вестник истины — корабль Вспомогательного класса Флота Контакта ГФКФ.

Джойлер Вепперс — недостроенный корабль, нелегальная копия общецелевого наступательного корабля Культуры класса «Убийца» с ослабленными возможностями, предназначенная для передачи представителю Сичультианского Установления Джойлеру Вепперсу.

Капризуля — военный корабль класса «Малый разрушитель». Уничтожен командованием своей же эскадры.

Рекомендация по разрушению — военный корабль класса «Малый разрушитель».

Множественный натиск — военный корабль класса «Глубочайшие извинения». Уничтожен в столкновении со скоростным сторожевиком Культуры За пределами нормальных моральных ограничений.

Мечта, превосходящая ожидания — военный корабль класса «Глубочайшие извинения».

Науптрианская Реликвария

8401.00 Граница частичного прохождения света — военный корабль-элемент класса «Висмут».

Непадшие бальбитиане

Семзаринская Метелка (Джаривьюр 400.54, Мочурлиан) — искусственный интеллект заброшенного хабитата, пересадочной станции Темничников Забытого Флота Культуры. Объект научных интересов секций Квиетус и Нумина Контакта Культуры.

Список цивилизаций, представители которых упомянуты и действуют в книге[128]

Сичультианское Установление

Культура

Идиране

Павулианцы

Флекке

Джлюпе

Гееннисты[129]

Альтруисты[130]

Мейерны

Хрептазилы

Йельвы

Гезептиан-Фардезильская Культурная Федерация (ГФКФ)

Науптрианская Реликвария (НР)[131]

Челгрианцы

Бальбитиане

Хакандранцы

«Double, double, toil and trouble. Fire burn, and caldron bubble»

(послесловие переводчика)

В скандинавской мифологии есть устойчивое, впоследствии обогатившее уже почти все европейские языки, понятие о загробном мире — Вальхалле, куда попадают могучие воины, пользующиеся покровительством Одина. Картины посмертного бытия викингов удовлетворили бы, думаю, самого отпетого приверженца консьюмеристического гедонизма: время Вальхаллы замкнуто в кольцо, блюда и напитки не оскудевают, валькирии всегда готовы к эскорт-услугам. Правда, Интернета там нет, но такой просчет простителен, с оглядкой на исторический период возникновения данной концепции. Да и потом, ошибку эту всегда можно исправить, подключив обитель мертвецов к виртуальной реальности. Главное, не словить SQL-инъекцию в исходный код — в противном случае вместо Вальхаллы можно связаться с Адом. А что из этого вышло, предлагает нам посмотреть Иэн Бэнкс в своем очередном романе из цикла Культура.

Я же, пользуясь случаем, сразу снимаю с себя ответственность за корректный перевод названия этой книги. В оригинале оно весьма многозначно, и предложенный мной вариант Черта прикрытия лишь приблизительно передает исходный смысл: Surface здесь означает как физическую поверхность некоторого объекта, например, космического тела, отданного на растерзание наносборщикам миниатюрных процессоров виртуального мира, так и саму текстуру отрисовки виртуальных объектов в 3D, сетку оцифровки человеческого разума или — в переносном смысле — поверхностный, небрежный подход к тем или иным задачам. Detail может трактоваться и как деталь какого-нибудь хитрого многоярусного плана с множеством интриг, и как фрагмент рисунка или татуировки, и даже как военный наряд.

В романе отсутствуют согласованные указания на время действия, не в последнюю очередь потому, что происходят события книги по большей части в симулированных средах, слабо связанных с базовой реальностью Культуры, но, возможно, это часть какого-то авторского замысла. Есть три варианта: 2770 (если опираться на сведения из инструкции, данной кораблем Квиетуса своей сотруднице), 2870 (если исходить из внутреннего монолога самой девушки) и 2970 г. (если верить интервью Бэнкса Wired).

Культура постепенно втягивается в смутное время, когда угроза самому ее существованию, пожалуй, достигает, а то и превосходит уровень опасности времен Идиранского конфликта. Несколько цивилизаций участвуют в своеобразном ристалище за право контроля над виртуальными мирами мертвых, прозванном «Войной в Небесах». В среде этих клиентов (Бэнкс, как и в случае с Алгебраистом, едко пародирует бриновскую сагу о Возвышении, чем-то ему этот автор явно насолил; кстати, есть в романе и Галактический Протекторат, и его Высший Совет, и система передачи знаний от высокоразвитых цивилизаций более примитивным...) существует глубоко законспирированная фракция заговорщиков, науськиваемых Вовлеченной цивилизацией Высшего уровня — Науптрианской Реликварией — и поддерживаемых компьютерным магнатом с планеты Сичульт Джойлером Вепперсом, чья цель — дождаться, когда отчаявшиеся противники выведут распрю из виртуального мира в реальный, и, свалив вину за это на Культуру, стравить ее с цивилизациями примерно равного уровня.

Такое поведение резко противоречило бы исходной установке Культуры на невмешательство в структуру личности разумных существ, в том числе и оцифрованных в посмертии душ. Однако враги Культуры небезосновательно рассчитывают, что в сумятице межзвездного конфликта никто не станет вдаваться в эти тонкие детали, ведь челгрианский кризис (см. Взгляд с наветренной стороны, к которому здесь имеются прямые отсылки стилистического и технологического рода) уже показал, что Культура в целом и ОО в частности в некоторых случаях способны весьма гибко трактовать собственные законы.

Поскольку, как ранее сказано, события романа отделены достаточно обширным временным промежутком от остальных книг цикла, здесь появляются некоторые новые организации, инопланетные расы и загадки мироздания, например, целых три новых спецслужбы Культуры, которые отпочковались от непомерно разбухшего Контакта.

Язык исключительно богат и сочен, разве что чрезмерно, как на мой вкус, сдобрен матом. Но этому тоже можно найти объяснение: «хорошие девочки» в Ад не попадут...

Если вы читали Эксцессию — помните, как обошелся корабль Серая Зона с комендантом концентрационного лагеря?

— Мое имя на вашем языке значит Серая Зона. И право «залезать вам в голову», как вы изволили выразиться, мне дает то же самое, что и вам давало поступать так с теми, кого вы убили — сила. Превосходящая сила. Значительно превосходящая вашу — в моем случае. Однако меня отзывают, и сейчас я должен оставить вас. Но я вернусь через несколько месяцев, и тогда мы продолжим наше расследование. У нас достаточно времени, чтобы выстроить обвинение, следствие и защиту.

И он снова попал в свой сон.

Он провалился сквозь кровать, ледяное белое покрывало разошлось под ним, пропуская в бездонный резервуар, наполненный кровью: он падал сквозь кровь к свету, где его ждали пустыня и железная дорога, протянувшаяся через пески. Он упал в одну из вагонеток, и лежал там со сломанной ногой в окружении гниющей плоти, стиснутый со всех сторон телами, облепленный испражнениями, в черных язвах, среди жужжания мух, терзаемый лихорадкой и жаждой, не оставлявшими его ни на минуту. Он умер в вагоне для скота после агонии, казавшейся ему бесконечной. Затем наступил период коротких вспышек сознания, когда он мог видеть свою комнату в санатории. Даже в состоянии шока у него хватало наблюдательности и сил заметить, что время странным образом растягивается. Ему казалось, что в этом бреду прошел целый день, но, пока он часами погружался в свой мучительный сон, в комнате ничего не изменилось.

Он проснулся, погребенный в леднике, умирая от холода. Выстрел в голову только парализовал его. Он все чувствовал. И снова началась бесконечная агония.

Затем опять возвращение домой. Судя по положению солнца, по-прежнему было утро. Он и представить не мог, что в мире существует боль, которую чувствуешь растянутой на всю жизнь. Перед тем, как снова провалиться в сон, он успел заметить, что передвинулся на постели примерно на полдюйма.

На этот раз он оказался на корабле, в трюме, набитом тысячами людей, в кромешной тьме, и вновь был окружен гнилью, разложением и нечистотами, снова слышал стоны и крики. Он был уже полумертв, когда два дня спустя были открыты люки, и тех, кто остался в живых, начали сбрасывать в море.

Эта превосходная сцена бледнеет рядом с картинами Ада из Черты прикрытия — притом что и военный корабль Культуры За пределами нормальных моральных ограничений легко задаст жару своему предшественнику, с честью носившему кличку Живодер. Боевые сцены романа ничуть не уступают по качеству проработки Вспомни о Флебе, а некоторые эпизоды «сошествия во Ад» позволяют без тени сомнения назвать этот роман одной из лучших вариаций на тему посмертия во всей европейской литературе. «Эффект присутствия» в виртуальности поражает объемностью и визуализацией образов, что-то подобное я встречал только в классической трилогии Гибсона, которому Бэнкс, кстати, при обсуждении Черты прикрытия неизменно воздает должное. (А Гибсон не остается в долгу.)

Кстати, и с Вальхаллой, куда все никак не пробьется командир виртуального воинства альтруистов Дьерни Ватуэйль, не все так просто и однозначно. Если верить Снорри Стурлусону и Саксону Грамматику, лишь воин, погибший от удара вражеского меча, мог претендовать на попадание в загробные палаты Одина. Некоторые особо предприимчивые перцы, дожив до глубокой старости, даже нанимали удальцов, чтобы умереть от их оружия и соблюсти этот формальный критерий. Правда, скандинавские источники умалчивают о том, во всех ли случаях такой метод был эффективен.

Бэнкс, в общем, тоже: эпилог (в целом и последняя строчка в частности) книги переворачивает все восприятие сюжета с ног на голову и заставляет перечитывать роман еще раз, как собственное продолжение (прежде что-то подобное встречалось только у Приста в Лотерее).

Вот только... не обманывайтесь тем, что прочтете. Следить, как известно, лучше не за кроликом, а за руками фокусника.

У каждого свой Ад.

1

В романе «Выбор оружия» Дизиэт направляет Петрайну «уклончивое письмо», очевидно, не будучи еще готова снабдить его всей нужной тому информацией. Следовательно, действие повести происходит вскоре после финала «Выбора оружия». К вопросу датировки этого романа мы еще вернемся в гл. 5.

2

Возможно, отсылка к песне Курта Вайля «I'm a stranger here myself» (1943) из мюзикла «Одно прикосновение Венеры» или же фильма по его мотивам (One Touch of Venus, 1948) с участием Авы Гарднер, чья внешность в те годы, насколько можно судить, довольно сходна с описанием внешности Дизиэт Сма в другой книге цикла — «Выбор оружия».

3

Возможно, отсылка к песне Тома Уэйтса «In the neighbourhood» (1983).

4

Графство на юго-западе Ирландии, расположенное в достаточно гористой местности, вдалеке от границ и дорог национального значения. Известно сравнительно высоким уровнем распространения ирландского языка и девственной природой.

5

Графство на западе Ирландии, также известное прекрасными пейзажами и входящее в число регионов с наивысшим уровнем распространения и активного использования ирландского языка.

6

Графство Ирландии, граничащее с Голуэем с северо-запада. К нему приложимы все те же характеристики, что к Голуэю и Керри.

7

Малонаселенная гористая местность на северо-западном побережье Шотландии, знаменитая своими красивейшими пейзажами.

8

Уединенная историческая область на крайнем севере Шотландии, далекая от обычных туристических маршрутов и лишенная развитой транспортной сети, но вместе с тем известная великолепными морскими и горными пейзажами. Несмотря на такое географическое положение, ее название дословно означает Южный край, поскольку заселялась она первоначально норвежскими колонистами с Оркнейских островов.

9

Остров у западного побережья Шотландии, в области Аргайл и Бьют, на котором сохранилось в нетронутом состоянии значительное число средневековых фортификационных построек и традиционных гэльских жилищ. Население составляет всего 2700 человек. Использовался как съемочная площадка многих исторических фильмов, например, из циклов о Горце и Гарри Поттере.

10

Часть островов Льюис и Харрис у северо-западного побережья Шотландии. В этой местности сохраняется высокий уровень владения шотландским языком и знания традиционной шотландской культуры. Кроме того, острова известны великолепными пейзажами и уникальным видовым разнообразием дикой природы.

11

В названии главы игра слов; можно перевести и иначе, восприняв A Ship With A Wiew как редуцированную форму A Ship With A (Point Of) Wiew — «корабль со своей точкой зрения». Предложенный вариант условен и отражает изначально туристический характер путешествия Дизиэт.

12

Корабль, очевидно, имеет в виду срок, отделяющий время действия повести от окончания Культуро-Идиранской войны, описанной в первом романе цикла — «Вспомни о Флебе». Этот вооруженный конфликт межзвездного масштаба завершился в середине XIV в. по внутренней хронологии цикла. Культура вышла из него победителем и стала осуществлять свои прогрессорские миссии повсюду в Галактике.

13

Птицелов, персонаж оперы Моцарта «Волшебная флейта».

14

Нервное окончание, ответственное за передачу возбуждения.

15

Сма имеет в виду катастрофу в аэропорту Тенерифе 27 марта 1977 г., унесшую жизни 583 пассажиров.

16

Следует отметить, что Йен Бэнкс в молодости некоторое время работал на шотландском заводе этой компании.

17

Дизиэт имеет в виду, разумеется, культовую дилогию Генри Миллера «Тропик Рака» и «Тропик Козерога».

18

Мемориальный комплекс на острове Сите, посвященный памяти узников лагерей смерти, депортированных из Франции вишистским режимом. Спроектирован и построен французским архитектором и писателем Жоржем-Анри Пингюссоном «с таким расчетом, чтобы пребывание в нем вызывало приступы страха и клаустрофобии».

19

Нет-нет, подержите еще немного… если можно (франц.)

20

Напомним, что в английском и шотландском языках правописание этого слова отличается на одну букву «е»: whisky или whiskey.

21

Лоуренс Стефен Лоури (1887–1976), английский художник, известный картинами из жизни индустриальных районов и рабочих поселков Северной Англии начала ХХ века.

22

Датская компания, выпускающая аудиотехнику и телефоны премиум-класса.

23

Ночь в опере — знаменитый комедийный фильм с участием братьев Маркс (1935) по сценарию Бастера Китона. Бэнкс здесь упоминает сцену, в которой пятнадцать человек ничтоже сумняшеся набиваются в крохотную корабельную каюту, где уже стоят кровать и большой сундук, причем персонаж Гручо Маркса с изумленным видом говорит: «Я брежу, или тут действительно собралась толпа?» Эта сцена считается одной из самых известных комедийных сцен англоязычного кинематографа.

24

Сма, конечно, имеет в виду «окончательное решение» по образцу Холокоста.

25

Генри Джеймс (1843–1916) — английский писатель американского происхождения. Считается одной из самых заметных фигур реалистической литературы XIX — начала XX вв. Описывал столкновение непосредственных и наивных представителей американской культуры с утонченными, склонными к аморальному интриганству европейцами. Был замкнутым и нелюдимым человеком. Внедрил в англоязычную литературу техники «недостоверного рассказчика» и «потока сознания». Его поздний роман «Послы» (1903) рассказывает о поездке американца Ламберта Стрезера в Париж, где тот пытается вернуть в семейный бизнес (какой именно, для читателя остается загадкой) незаконнорожденного сына своей невестки, но сам переживает тяжелый душевный кризис. Телепостановка по мотивам книги действительно состоялась в 1977 г.

26

В цикле романов о Культуре это слово имеет значение, отличающееся от общепринятого в психоанализе. Бэнкс определяет сублимацию как процесс переноса сознаний индивидов, составляющих ту или иную расу разумных существ, на иной план реальности (возможно, в иную вселенную, квантовомеханически «сцепленную» с нашей) при помощи технических средств. Иными словами, во вселенной Культуры сублимацией называется то, что мы обычно обозначаем понятием «технологическая сингулярность». Этот процесс происходит почти мгновенно, в историческом масштабе, — за несколько дней или недель — и охватывает почти все население той или иной планеты (примечательное исключение приведено в романе «Взгляд с наветренной стороны», где говорится о том, что раса челгрианцев сублимировалась лишь частично). Его не следует путать с выгрузкой сознания в виртуальную реальность. Сублимация считается в Культуре одним из наиболее распространенных сценариев «конца истории». Однако сама Культура выступает решительным противником сублимации, считая такое решение крайне безответственным по отношению к технически слаборазвитым цивилизациям.

27

Сма, разумеется, имеет в виду Троцкого.

28

Реальная политика (нем.). Выражение немецкого философа Людвига фон Рохау, впоследствии популяризированное Бисмарком и Меттернихом, почему часто ошибочно и приписывается кому-то из последних. Употребляется для обозначения политики, основанной более на прагматизме, военном подчинении либо принуждении к сотрудничеству, нежели на тонкой дипломатии или идеологических соображениях.

29

Городская электричка (нем.).

30

Метрополитен (букв. подземка) (нем.).

31

В Берлинском метрополитене принято на ночь выпускать на маршруты между конечными станциями веток метро специальные дополнительные автобусы, курсирующие раз в четверть часа.

32

Это было сделано для временной консервации серьезно поврежденного во время войны фасада здания. В таком состоянии Рейхстаг находился более тридцати лет. Только после объединения ГДР и ФРГ здание начали реконструировать.

33

Пограничный КПП между Западным и Восточным Берлином в 1961–1990 гг. у выхода из станции метро «Фридрихштрассе». В настоящее время превращен в музей Берлинской стены.

34

Река, протекающая через Берлин.

35

Разновидность головоломки, основанной на перестановке букв в словах до получения нескольких перекрывающихся анаграмм. Искомое слово может также быть частично или полностью закодировано и в графической форме.

36

Японский ресторан.

37

Досл.: When in Rome, burn it. Бэнкс здесь обыгрывает как известную историю о сожжении Рима от скуки Нероном, который пожелал полюбоваться зрелищем катастрофы, так и английскую пословицу When in Rome do as the Romans do, примерно соответствующую русской «Не езди в Тулу со своим самоваром».

38

Карл-Хайнц Штокхаузен (1928–2007) — немецкий композитор, лидер европейского электронного авангарда второй половины ХХ в.

39

Песня 1969 г. о вымышленном астронавте по имени Майор Том, который затерялся в космическом пространстве и, по некоторым предположениям, не вернулся на Землю, опасаясь ядерной катастрофы. ВВС использовала ее как музыкальную тему для репортажей о высадке американских астронавтов на Луну.

40

По-английски эти слова фонетически сходны.

41

В медицине — удаление патологических тканей из здорового окружения бесконтактным путем, например с помощью гамма-ножа или лазерного импульса. В физике и астрономии — процесс послойного удаления вещества с поверхности твердого тела или космического объекта.

42

Гималайская разновидность снежного человека.

43

Город-спутник Осло, административный центр коммуны Берум. В описываемое время не имел городского статуса.

44

Крупнейший публичный парк Осло, занимающий площадь более 30 га. В парке расположена знаменитая коллекция скульптур в стилях авангарда и модерна работы норвежского скульптора Густава Вигеланда. Из-за этого иногда употребляется альтернативное название Вигеланнспаркен. Парк упоминается также в фантастическом романе Йена Уотсона «Насмешники» (Mockymen).

45

Египетский фартук (франц.).

46

Термин эпохи «равновесия страха» между США и СССР.

47

В первоначальном значении — иудейские религиозные фанатики, развязавшие террористическую войну против римлян, в современном английском языке — синоним фанатика вообще.

48

Разновидность бильярда. Отличается от аналогов сравнительно более сложными правилами, геометрией луз и размерами стола. Популярна в основном в странах Британского Содружества.

49

Сокр. от «внешнекорабельная деятельность» — работа космонавта в космическом пространстве за пределами своего корабля. В оригинале использован эквивалентный английский термин extra-vehicular activity (EVA).

50

В снукере: угол, под которым биток посылается в прицельный шар.

51

Такого числа на самом деле не существует, это авторская шутка.

52

В сериале «Звездный путь» дилитием называется минерал, используемый в сверхсветовых двигателях. В реальности такая молекула (Li_2) существует в парах щелочного металла лития. Так что предложение Сма можно и не считать совершенно издевательским.

53

Имеется в виду революция Красных Кхмеров.

54

Сма имеет в виду кхмерский революционный календарь, введенный Пол Потом после прихода к власти. Согласно этому календарю, Нулевой Год приходился на 1975 г. Поскольку ранее сказано, что корабль вышел на околоземную орбиту в 1977 г., налицо некоторое несоответствие в датах, но его можно списать на аберрации памяти рассказчицы по истечении более чем столетия. Как бы ни было, отсылка к этой дате дает дополнительную реперную точку, очень важную при составлении внутренней хронологии вселенной Культуры. В прологе к роману «Выбор оружия» цитируется стихотворение Дизиэт Сма, посвященное Шераденину Закалве и датированное 115 годом по кхмерскому календарю. Очевидно, что в данном случае не может использоваться традиционный кхмерский циклический календарь, но только система летоисчисления Красных Кхмеров. Следовательно, действие основной сюжетной линии «Выбора оружия», в которой участвует Сма, может быть однозначно привязано к 2090–2092 гг.

55

Сма имеет в виду апартеид — так переводится этот термин с голландского бурского языка, бывшего в те времена де-факто официальным в ЮАР.

56

Буквальный перевод английского идиоматического выражения, чей примерный смысл: «в жизни много странного случается».

57

Классический фантастический фильм (1976) с Дэвидом Боуи в роли инопланетного пришельца.

58

Река в Центральной Азии.

59

Фантастический фильм (1968) Стэнли Кубрика по роману Артура Кларка, знаменовавший прорыв для своего времени в технологии спецэффектов.

60

Густонаселенный штат в Индии.

61

Область на юге Судана, арена многолетней опустошительной гражданской войны между христианами и мусульманами. Недавно (2011) провозглашена независимым государством под названием Южный Судан.

62

Река в Северной Мексике, близ границы с США.

63

В романах цикла «Культура» Бэнкс изображает Вселенную как 7-мерную «матрешку», эффективно бесконечную последовательность вложенных друг в друга 4-мерных вселенных, каждая из которых отделена от своих ближайших соседок (по отношению к этой вселенной они выступают как ультра- и инфрапространства) квантовополевой «сеткой» (возможно, скалярным полем), предоставляющей Культуре практически неограниченный источник энергии. В «центре» всей конструкции находится первозданная сингулярность, порождающая все новые и новые вселенные за счет непрестанной космологической инфляции. В некотором смысле эта картина соответствует представлениям теории хаотической инфляции Андрея Линде и Александра Виленкина. Так, Виленкин в книге «Мир многих миров» писал: «Сверхсветовое расширение границ означает, что последовательные Большие взрывы не могут быть причинно связаны между собой. Они не похожи на домино, где падение одной костяшки вызывает падение следующей. Распространение распада вакуума предопределяется рисунком скалярного поля, порожденным во время инфляции. Поле меняется в пространстве очень плавно, и в результате вакуум в соседних областях распадается почти одновременно. Вот почему Большие взрывы следуют друг за другом в такой быстрой последовательности, а граница расширяется столь стремительно…»

64

О контакте Культуры с Азадианской империей, расположенной в одном из Магеллановых Облаков, можно прочесть в романе «Игрок в игры» (The Player of Games).

65

Иди Амин (1925–2003) — президент и военный диктатор Уганды в 1971–1979 гг. Установил в стране режим террора. Отличался крайней жестокостью, был склонен к сексуальным извращениям и, по некоторым данным, даже каннибализму. Лично приводил в исполнение смертные приговоры, казнив более 2000 человек, в том числе нескольких своих жен. В последние годы правления называл себя «последним королем Шотландии». Умер в изгнании.

66

Альфредо Стресснер (1918–2006) — президент и военный диктатор Парагвая в 1954–1989 гг. Формально сохранял демократические нормы, но на практике установил в стране культ личности. Предоставлял убежище и работу нацистским военным преступникам, занимался контрабандой наркотиков и оружия в государственных масштабах, преследовал и уничтожал оппозиционно настроенных священников и политиков. Известно также высказывание Стресснера: «Истребление индейцев не является умышленным убийством». Умер в изгнании.

67

Фердинанд Маркос (1917–1989) — президент и военный диктатор Филиппин в 1965–1986 гг. Несмотря на некоторые позитивные экономические преобразования, активно злоупотреблял служебным положением, был склонен к непотизму. Умер в изгнании. Иногда считается, что в 1975 г. Маркос нашел и присвоил более 1000 тонн золота, оставленного на Филиппинах японцами во время Второй мировой войны. Доподлинная судьба этих сокровищ неизвестна.

68

Хорхе Рафаэль Видела (1925) — президент и военный диктатор Аргентины в 1976–1981 гг. В настоящее время отбывает пожизненное заключение за массовые убийства.

69

Ян Дуглас Смит (1919–2007) — премьер-министр Родезии в 1964–1979 гг., впоследствии лидер зимбабвийской оппозиции режиму Мугабе.

70

Национальный парк в Танзании, расположенный в центре огромной вулканической кальдеры. Уникален тем, что за многие годы в нем образовалась специфичная среда обитания для многих видов эндемичных животных, которые не имеют возможности выбраться наружу.

71

Крупное озеро в индийском штате Джамму и Кашмир.

72

В романе «Вспомни о Флебе» Бэнкс приводит хронику Культуро-Идиранской войны, взятую из неофициального информационного пакета под общей редакцией Пархаренгьизы Листаха Джа'андезиха Петрайна дам Котоскло, предназначенного для Земли. Хотя этот пакет, судя по приложениям к роману, не был одобрен Контактом, его существование свидетельствует о том, что какие-то попытки контакта с Землей, вопреки такому интердикту, предпринимались в 2110 г.

73

Речь, естественно, о классическом фантастическом фильме Стивена Спилберга «Близкие контакты третьего рода» (1977).

74

Повесть, напомним, написана более чем за десять лет до террористических актов в Нью-Йорке в сентябре 2001 г.

75

Жан Бедель Бокасса (1925–1996) — президент Центральноафриканской Республики в 1966–1976 гг. Объявил себя императором в 1976 г. (здесь Сма путается в датах). Отличался нечеловеческой жестокостью, открыто практиковал каннибализм. Свергнут французским десантным отрядом в сентябре 1979 г. С 1986 по 1993 г. находился в тюрьме.

76

Здесь покоится неизвестный депортированный… (франц.).

77

Название одного из эпизодов английского телесериала «Театр на диване», имевшего исключительно высокие показатели зрительского интереса. Сериал в целом (1956–1974) и данный эпизод (1962) в частности считаются одним из основных источников вдохновения английских писателей и актеров из группы «Сердитых молодых людей». В сериал входит, среди прочего, телевизионная адаптация знаменитой пьесы Джона Осборна «Оглянись во гневе» (1956).

78

Страх (нем.).

79

Букв.: любитель нижних собачьих клыков (лат-англ.).

80

В английском языке слова «весна» и «ключ, родник» звучат и пишутся одинаково.

81

Один клик соответствует половине английской мили.

82

Следовательно, действие книги происходит в 2870 г. по земному календарю.

83

Рогатка (франц., воен.)

84

Инталия — в ювелирной технике изделие, выполненное методом углубленного рельефа.

85

Sense (англ.) — смысл.

86

Бестактность (франц.)

87

Ванная (франц.)

88

Цветники (франц.)

89

Эскарп — крутой внутренний откос естественного или искусственного углубления.

90

Квиетизм — мистическое направление в католицизме, отрицающее человеческую активность и ответственность. Сторонники квиетизма проповедовали безразличие к добру и злу, отказ от всех дискурсивных размышлений и активных действий, полностью вверяя себя божественной воле. В конце XVIII в. признано еретическим.

91

Игра слов. Quietus — лат. тихий, безмятежный.

92

В произведениях цикла «Культура» Бэнкс изображает Вселенную как 7-мерную «матрешку», эффективно бесконечную последовательность вложенных друг в друга 4-мерных вселенных, каждая из которых отделена от своих ближайших соседок (по отношению к этой вселенной они выступают как ультра- и инфрапространства) квантовополевой «сеткой» или «решеткой» (возможно, скалярным полем), предоставляющей Культуре практически неограниченный источник энергии. В «центре» всей конструкции находится первозданная сингулярность, порождающая все новые и новые вселенные за счет непрестанной космологической инфляции.

93

В цикле романов о Культуре это слово имеет значение, отличающееся от общепринятого в психоанализе. Бэнкс определяет сублимацию как процесс переноса сознаний индивидов, составляющих ту или иную расу разумных существ, на иной план реальности (возможно, в иную вселенную, квантовомеханически «сцепленную» с нашей) при помощи технических средств. Иными словами, во вселенной Культуры сублимацией называется то, что мы обычно обозначаем понятием «технологическая сингулярность». Этот процесс происходит почти мгновенно, в историческом масштабе, — за несколько дней или недель — и охватывает почти все население той или иной планеты (примечательное исключение приведено в романе «Взгляд с наветренной стороны», где говорится о том, что раса челгрианцев сублимировалась лишь частично). Его не следует путать с выгрузкой сознания в виртуальную реальность. Сублимация считается в Культуре одним из наиболее распространенных сценариев «конца истории». Однако сама Культура выступает решительным противником сублимации, считая такое решение крайне безответственным по отношению к технически слаборазвитым цивилизациям.

94

Описана в романе «Взгляд с наветренной стороны», что относит действие настоящей книги к 2770 г. Но это противоречит ранее приведенной датировке. Причины такого расхождения неясны.

95

Реликвария — в католическом церковном обряде собрание ковчежцев со святыми мощами или наперсных крестов с частицами таких мощей (лат.)

96

Обр. от лат. restaurare через англ. restore — возвращать в прежнее состояние, возобновлять.

97

Перипатетик — в античной философской традиции последователь аристотелизма.

98

Невидимые скопления газа и темной материи, простирающиеся за пределы видимой части галактик.

99

Амфотерный (хим.) — обладающий двойственными химическими свойствами, например, как основными, так и кислотными. Хотя описанная далее реакция окисления мелкодисперсного элементарного свинца кислородом воздуха вполне осуществима, и ничего фантастического в том, как она описана, нет (критическим параметром в данном случае является площадь реакционной поверхности), применительно к ней этот термин малоинформативен, так что, видимо, у автора здесь ошибка. По смыслу должно стоять аллотропного свинца, то есть речь должна идти о занавесях из другой, отличающейся от обычной, физико-химической модификации этого металла.

100

Numen, мн.ч. numina (лат.) — в римской мифологии движущая сила событий в определенном месте или в целом мире; впоследствии — божественность, сверхъестественная мощь.

101

Краниальный — имеющий отношение к черепной коробке и головному мозгу.

102

Счастливого пути (франц.).

103

Монокок — тип пространственнй конструкции с внешней оболочкой в качестве единственного или основного несущего элемента.

104

Без подготовки (франц.).

105

В нашей реальности такой способ погребения характерен для последователей зороастризма.

106

В «Илиаде» — близкий друг троянского царя Приама, один из наиболее уважаемых старцев Трои. В «Энеиде» (2.312) описано сожжение дома Укалегона ахейцами. Буквально имя Укалегона значит «(тот, о ком) не стоит тревожиться», но в англоязычном культурном пространстве оно используется в значении «сосед, чей дом в огне».

107

Фактическая ошибка. Будет или не будет металл плавать в жидкой ртути, зависит не от его молекулярного веса (это понятие к металлам вообще мало применимо, правильнее говорить об атомных или молярных массах), а от плотности. Ряд же плотности металлов не всегда соответствует ряду их молекулярных весов и, соответственно, последовательности расположения в Периодической таблице элементов.

108

Это неверно. На самом деле золото тонет в ртути, поскольку его плотность намного выше, при этом 1) частично растворяется и 2) химически реагирует с ней, образуя амальгаму (на чем основан старый способ аффинажа золота). Впрочем, для слитка оба этих процесса идут медленней, чем для золотого песка.

109

Как уже отмечалось раньше, такой слиток в ртути просто не всплыл бы. Кроме того, поверхность даже выловленного из ртути слитка стала бы серебристо-серой или тускло-серой, в зависимости от степени развития поверхностной амальгамы.

110

В астрономии — гипотетическая область-источник долгопериодических комет, окружающая Солнце на расстоянии около светового года. Внешняя граница облака Оорта приблизительно совпадает с гравитационной границей Солнечной системы.

111

Сторонник натурфилософской концепции, согласно которой вся материя в той или иной степени наделена жизнью и душой (но не обязательно сознанием). Идея восходит к милетской школе философов-досократиков. В данном случае такой выбор имени корабля кажется естественным: он ведь имеет дело именно с живой, хотя и неразумной, материей.

112

Здесь обыграно высказывание Жана-Поля Сартра L’enfer, c’est les autres («Ад — это другие»).

113

Следовательно (лат.)

114

Таким образом, павулианский год примерно на двадцать процентов дольше земного.

115

В средневековой теологии этот термин имеет два значения, каждое из которых обыграно автором: 1) последователь философского учения о том, что грех Адама и Евы не исказил человеческую природу, и вопрос спасения души остается предметом стараний самого человека, его свободной воли, а без содействия свыше в этом деле можно обойтись; иначе говоря, пелагианцы полагали, что грех прародителей человечества послужил всего лишь демонстрацией одной из возможных путей развития личности, но последствий для их потомков не имел. Иисус Христос, напротив, выступает в пелагианстве примером, противоположным грешнику Адаму: своей земной жизнью и смертью на кресте, равно как и последующими воскрешением и вознесением, Христос указал человечеству истинный путь. Тем не менее люди сами вольны выбирать путь подчинения воле Господа (что, однако, не снимает с них ответственности за грехи и даже усугубляет ее). Грешники для пелагианцев — не жертвы дьявольского наущения или первородного греха, но преступники, которых следует покарать или оправдать. Учение возводят к ирландскому монаху Пелагию (365 — 420/440?). После официального осуждения пелагианства Эфесским собором (431) Пелагий, как считается, отрекся от своего учения, хотя строго это не доказано; в контексте романа любопытно, что на соборе было объявлено ересью также и несторианство — ср. имя секции Контакта Культуры Рестория и ее сотрудников — ресториан; 2) сторонник мистического течения в квиетизме, основанного итальянцем Джакомо Филиппо ди Санта Пелагиа, урожд. Джакомо Казоло. Квиетисты-пелагианцы первоначально пользовались поддержкой Рима, но впоследствии перешли в оппозицию Святому Престолу. Для этого направления характерно участие женщин (даже проституток и бродяжек) в религиозных обрядах, а иногда и предоставление им отдельных молитвенных домов; полный и демонстративный разрыв со светской действительностью, в том числе родными и близкими; повышенный интерес к медитативным практикам, которые пелагианцы ставили значительно выше обычных служб и молитв. В 1656 г. течение было объявлено еретическим, а многие его последователи после жестоких пыток брошены в тюрьму. О дальнейшей судьбе самого Джакомо ничего не известно, хотя инквизиция так и не смогла его задержать. Последние сведения о тайных общинах квиетистов-пелагианцев относятся ко второй половине 1680-х.

116

Букв.: существо, предпочитающее обитать в дырах (лат.-англ.)

117

Очаровашка со шрамом цитирует первую строку стихотворения Редьярда Киплинга «Отпустительная молитва» (Recessional, 1897): Бог праотцев, преславный встарь... Стихотворение написано в честь шестидесятой годовщины интронизации королевы Виктории, в настоящее время исполняется как гимн приверженцами Церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней, т.е. мормонами.

118

Воздействие непреодолимой силы (франц.)

119

Граница, на которой уравновешивается давление «ионного ветра» звезды той или иной планетной системы и его аналога, приходящего из внешнего космоса.

120

Реальная политика (нем.). Термин введен Людвигом фон Рохау и популяризован Отто фон Бисмарком. Это формы политики, ориентированные на сугубо практические геополитические и национальные интересы, свободные от предпочтения той или иной идеологии.

121

Описанная конструкция напоминает револьверы «Смит и Вессон» начала XX века, где на задней стенке рукоятки имелась клавиша-предохранитель, поэтому выбран такой вариант перевода.

122

Здесь: органы продольного маневрирования впереди крыла.

123

Удар милосердия (франц.)

124

Действующие лица драмы (лат.). Аналогичный перечень персонажей с краткой справкой о судьбе каждого из них встречается в конце первого по времени публикации романа о Культуре — «Вспомни о Флебе» (1987).

125

Сходный сценарий посмертного существования в виртуальной реальности описан Бэнксом в романе «Безатказнае арудие» (1994), где это коллективное сознание называется хаосом, а виртуальный мир мертвых — криптом (криптосферой). Однако, хотя это произведение во многих отношениях созвучно «Черте прикрытия», оно считается внецикловым, и действие его происходит на Земле, а не на планетах другой звездной системы.

126

Следует напомнить, что обычный срок жизни человека Культуры составляет около четырехсот лет.

127

Внутри каждой цивилизации отсортированы в порядке появления в тексте.

128

В порядке появления в тексте.

129

Общее наименование цивилизаций-защитников Виртуальных Реальностей Преисподних во время Войны в Небесах.

130

Общее наименование цивилизаций-врагов Виртуальных Реальностей Преисподних во время Войны в Небесах.

131

Разделена на биологическую и машинную компоненты. Представители Родоначального вида обозначаются как науптрианцы, Науптре или просто Н.

Content

Иен Бэнкс
Последнее слово техники. Черта прикрытия

Последнее слово техники

Глава 1 Упреки и извинения

Глава 2 Я и сама здесь незнакомка…

Глава 3 Бессилен я перед лицом твоей красы

Глава 4 Ересиарх

Глава 5 Ты бы мог, если б и вправду меня любил

Глава 6 Незваный чужак

Глава 7 Вероломство, или Несколько слов от дрона

Черта прикрытия

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

DRAMATIS PERSONAE

ЭПИЛОГ

ПРИЛОЖЕНИЯ

«Double, double, toil and trouble. Fire burn, and caldron bubble» (послесловие переводчика)

1