Элемента.L

Елена Лабрус

Пролог

Большой хрустальный шар качнулся и начал своё величественное движение. Густой дым внутри него всколыхнулся и ожил, переливаясь всеми оттенками красного. Сестра Агата скорее почувствовала, чем увидела это. Она обернулась к центру зала, где находилось Дерево, и обмерла. Нарушая все законы гравитации, по прозрачной спиральной трубе, оплетённой крепкими корнями, шар катился вверх, поднимаясь медленно, но неумолимо.

Много сотен лет это Дерево считалось мёртвым. И эти хрустальные шары, лежавшие у основания прозрачного куба, в который оно вросло, считались давно угасшими. Их называли Души Свободной Воли, но никто не верил, что они живы. И это Дерево, стоявшее по центру огромного Зала Судьбы, почитали просто как памятник. В обиходе его называли Лимон, или Лимонное дерево, из-за букв L.M.N.T., выбитых в каменном полу перед ним — в них так удачно вписывалось английское LeMoN Tree. Но само Дерево было больше похоже на оливу, только очень старую и давно засохшую.

Неуверенно переставляя ставшие ватными ноги, юная сестра Агата подошла к кубу. Положив руки на холодное стекло, она заворожено наблюдала, как движется мерцающий шар. Он поднялся по лабиринту, и Агата вздрогнула от неожиданности: на площадке ярко загорелась буква "L". Несомненно, это - начало больших перемен.

Но шары не могут оживать по одному, только все разом. Так сказано в древней легенде, связанной с этим Деревом. И подтверждая это, со своего места сорвался шар, переливающийся всеми оттенками жёлтого. Буква "M" выпуклая и блестящая, засияла перед ним, не оставляя больше сомнений - следующими будут "N" и "T".

«ЭЛЕМЕНТА» — сестра Агата знала настоящее название этого загадочного симбиоза дерева и хрусталя. ELEMENTA. И буквы «L», «M.», «N» и «T» засверкали за прочным стеклом, когда каждый шар занял своё место напротив соответствующей буквы. Их было всего четыре. Четыре буквы и четыре хрустальных шара четырёх разных цветов. Они поднялись и торжественно выстроились на верхнем ярусе, ожидая, когда настанет их день.

Сестра Агата открыла пустой журнал учёта событий и дрожащей рукой записала: «ELEMENTA. 72-й год 27-го Великого индиктиона, месяц Листопада, день седьмой».

Время пришло!

Глава 1. Один оборот луны

Телефон зазвонил не вовремя. Настолько не вовремя, что более неудачное время сложно было себе даже и представить.

Рука Феликса, скользкая от мыльного геля, только опустилась по её влажному животу вниз. В ответ на его движение девушка застонала, выгнулась, как гимнастка, и уперлась двумя руками в запотевшее стекло — единственную преграду, что отделяла её сейчас от бескрайнего сизого моря и облачного неба такого же странного голубичного оттенка из-за цвета затемнённого стекла. Ещё несколько минут назад ей было страшно смотреть, как незначительно с высоты семнадцатой палубы выглядели волны, бегущие по диагонали к кораблю мелкими барашками, а сейчас она бесстрашно уперлась в стеклянную стену и замерла, как натянутая тетива тугого лука.

Её бронзовая кожа пахла безмятежностью, степными травами и совсем немного пудровой ванилью — он чувствовал это даже сквозь удушающе-лавандовый запах геля для душа. Горячая вода тропическим ливнем лилась на его плечи, змеистыми струями стекала на манящие женские ягодицы, и он не хотел останавливаться. Девушка слегка повернула голову, призывая его продолжать — он видел, как чувственно приоткрылись её пухлые губы, как мелкие пружинки её длинных тёмных волос липли к глянцевой спине. Если бы не этот телефон! И, судя по звонкому голосу рингтона, это был звонок, который нельзя пропустить.

— Прости! — он заставил себя убрать руки и сделал два шага к двери. Сквозь сплошную стену льющейся воды он видел, как она замерла, не зная, чего ожидать. И только потом, уже через стеклянную дверь ванной, услышал поток гневной брани. Что это было? Суахили? Проклятия на всех языках мира звучат одинаково убедительно.

— Внимательно! — сказал он в трубку вместо «алло».

— Феликс, ждём тебя в Замке! — тоже без приветствия сообщил ему взволнованный голос отца. — Сейчас!

От его ног на мягком ковре оставались мокрые следы — он не обращал внимания. Он не замечал ни капавшую с волос воду, ни удивлённо наблюдавшую за ним девушку, уже стоящую посреди каюты. Думая о неожиданном звонке, он рассеянно искал чем бы вытереться. Она молча протянула ему своё полотенце. Он благодарно кивнул. А эта танзанийка всё же была хороша! Девушки, снимающиеся для рекламы нижнего белья и купальников, всегда выгодно отличались от своих подиумных коллег — у них была грудь. И эта темнокожая красавица с тяжёлой упругой грудью не была исключением.

— Mimi na kwenda, — сказал он ей на суахили «я должен идти».

— Тогда до вечера, — ответила она на английском. Пару минут спустя он услышал, как за ней хлопнула дверь.

Он не помнил, в чём она пришла, и понятия не имел, в чём вышла, он уже забыл про неё. Его ждали в Замке, значит, это срочное собрание Ордена. Значит, произошло что-то важное, чрезвычайное, существенное.

Феликс выбрал себе каюту на самой верхней палубе корабля. Он мог себе позволить выбирать. В этом просторном двухкомнатном сьюте VIP-зоны круизного лайнера были панорамные окна, и краем глаза Феликс видел вдалеке город: белоснежные яхты, терракотовые крыши домов и зелёные холмы над ними.

Корабль для скромной гавани города Канны был слишком большим. Он стоял далеко в море, и всех желающих прогуляться по суше вывозили тендерами — большими спасательными шлюпками на несколько сотен человек, которые курсировали между кораблём и портом весь день. С утра Феликс тоже прошёлся по набережной Круазет, пошатался по «блошиному» рынку, поел в Макдональдсе.

В начале ноября на Лазурном берегу не сезон. Туристы зябко кутались в тёплые куртки. Их лайнер совершал свой последний в этом году круг почёта по холодному Средиземному морю. Он ещё пройдёт вдоль побережья Испании, но через несколько дней его ждут тёплые воды Канарских островов, а потом — дальний трансатлантический маршрут до Пуэрто-Рико. Лайнер с туристами отправится к побережью Америки, а Феликс, как и все остальные модели, приглашённые круизной компанией для съёмок рекламы нового лайнера, останется на песчаном побережье Санта-Крус. Дальше им предстоит сниматься для каталога нижнего белья. Если, конечно, его планы не нарушит это экстренное собрание.

Он вышел на балкон и невольно зажмурился. Несмотря на холод, после затемнённого помещения солнце было невыносимо ярким, небо нереально близким, а море пронзительно синим. Синим, неприступным, далёким, загадочным — именно таким, каким он его любил. Он перекинул через ограждение балкона сначала одну ногу, потом другую, отклонился от перил, насколько позволяли вытянутые руки. На несколько секунд замер, подставив лицо солнцу и не обращая внимания на ледяной ветер. Вдохнул полной грудью солёный воздух и отпустил руки.

И только чайки, стремительно носящиеся над волнами, видели, как, не долетев каких-то нескольких метров до воды, он исчез.

— Здравствуй, Феликс! Рад, что ты пришёл! — серьёзное, покрытое глубокими морщинами, словно шрамами, лицо Командора не выражало радости, по нему вообще ничего невозможно было понять, кроме усталости, вселенской скорбной усталости, хотя Командору едва ли перевалило за пятьдесят.

Правильнее было бы сказать «прибыл», а не пришёл, так как способ, которым они перемещались в пространстве и времени, трудно было назвать «шагом», но в Ордене было принято встречать прибывших на Совет рыцарей именно так, и Феликс не возражал.

— Доброго времени суток, Командор! — он зашёл лишь зафиксировать своё почтение, но, оказалось, что ждали только его — все остальные восемь рыцарей уже прибыли.

Командор тяжело поднялся из старого кожаного кресла и вместе с Феликсом пошёл в Зал заседаний.

Молча поприветствовав присутствующих, они заняли два из четырёх свободных места. Один пустой стул во главе стола был предназначен Магистру, второй — всегда оставался пустым. За массивным прямоугольным столом было всего двенадцать мест, хотя Феликсу казалось, что стол рассчитан на четырнадцать.

Уши до сих пор болели от ветра и холода, но Феликс переборол желание погреть их руками. Он поправил длинные волосы, освобождая их из-под воротника рубашки. Тряхнув головой, он заметил, как в ответ на его движение, иронично улыбнулась сидевшая напротив него Ирис, сверкнув своими яркими как воды Нила глазами из-под тёмной чёлки.

За столом, не смотря на молчание, ощущалось приподнятое настроение, необычное для столь внезапного сбора. Неужели повод был хорошим? Строить предположения было бессмысленно – в коридоре уже слышались лёгкие шаги отца.

— Спасибо, что пришли! — поприветствовал всех собравшихся Магистр и тут же, не теряя ни секунды, сразу перешёл к делу, положив руки на высокую резную спинку своего стула. — Сегодня для нашего Ордена знаменательный день! Дерево Великой Судьбы ожило!

Феликс крутил головой, наблюдая за сидящими людьми, не зная, как реагировать на это сообщение. Большинство из них, видимо, было в курсе новостей: утвердительные кивки головой, улыбки. Но были и те, кто был растерян и озадачен не меньше Феликса.  И только лицо Командора по-прежнему ничего не выражало.

— Много сотен лет мы ждали этого события, — продолжал говорить Магистр. — Много сотен лет мы искали, собирали, хранили знания, которые помогут нам исполнить наше предназначение.

— Значит Особенная определена? – спросил мужской голос где-то в начале стола.

Магистр повернул голову и не изменил своей спокойной интонации, только крепче вцепился в потемневшую от времени древесину.

— Да, у неё есть только один оборот Луны, чтобы сделать свой выбор. А у нас — один лунный месяц, чтобы её найти. И тот, кого выберет девушка, должен стать одним из нас. Нашим двенадцатым Рыцарем. Все три круга должны замкнуться, чтобы она выполнила свою миссию. А мы выполнили свою клятву. Наше время пришло!

Феликс искренне не понимал, чему некоторые из них сейчас так радуются. «Наше время пришло! Увы!» - мысленно произнёс он и заметил, что Ирис снова скептически улыбнулась, словно нечаянно скользнув по нему взглядом. Наверно, со своим недоумением на лице в такой «великий» день он выглядел глупо, и он собрался уже проявить рвение достойное рыцаря и слушать Магистра дальше, но собрание неожиданно закончилось. Так, как обычно оно и заканчивалось. Словами клятвы, которые каждый в этом зале знал наизусть:

«Из мёртвого мира в женском облике придёт Несущий великое знание и Обладающий голосом. Он отдаст свою душу, своё тело и свою кровь тем, кто будет любить его, будет предан ему, будет благодарен ему, чтобы исчезнуть в них и возродить погибших. Быть достойными его жертвы клянёмся!»

Феликс чувствовал себя идиотом каждый раз, когда приходилось прижимать к сердцу сжатую в кулак правую руку и вливаться в этот стройный хор мужских и женских голосов. А он только собрался быть примерным рыцарем!

К счастью, это было самое короткое собрание Ордена за всю его историю.

— Вы знаете, что делать! — сказал Магистр и вышел.

— Остаётся Первый круг, остальные свободны! — предупредил Командор.

И только после этого заскрипели по полу отодвигаемые стулья, и те самые «остальные» негромко переговариваясь, начали покидать зал. Феликс выскочил одним из первых, успев заметить укоризненный взгляд Ирис. Но он так уже привык, что она вечно его осуждает, что не придал ему значения. Тем более, он действительно торопился, потому что хотел поговорить с отцом.

— Папа! — окликнул его Феликс в коридоре.

— Магистр! — поправил его отец, останавливаясь и медленно поворачиваясь к сыну. — В Ордене я для тебя Магистр.

— Да ладно, пап! — отмахнулся Феликс. Даже в полумраке было видно, что та бесстрастная маска, которая была на лице отца во время короткой речи, уже исчезла, он был очень взволнован. — Ты его видел? Дерево?

— И Дерево, и цветные шары, и светящиеся буквы. С чего вдруг такой интерес? Ты всегда считал это глупой сказкой.

— Я до сих пор так считаю, — признался Феликс. — Но я же рыцарь этого, мать его, Ордена. Значит, меня всё это тоже касается.

— Я рад, что ты это осознал, — улыбнулся отец. — Очень рад!

Высокий, уже скорее седой, чем светловолосый, с неизменно прямой спиной он направился к своему кабинету, а Феликс всё смотрел ему вслед, не понимая, какие чувства испытывает он сам. Точно не радость! Радость и прилив сил он всегда испытывал после такого экстремального прыжка, который он совершил перед собранием. Его не обязательно было делать, но он не мог отказать себе хоть в таком удовольствии. А теперь он чувствовал тоску. И растерянность. И тяжёлый груз ответственности, неожиданно свалившийся на их плечи. Не могло это дерево поспать ещё немного? Какую-нибудь лишнюю сотню лет.

С этими невесёлыми мыслями он открыл дверь своей комнаты и направился к большому письменному столу, чтобы в его пыльных недрах найти текст той дурацкой легенды про Дерево, в которую он не верил. На темной поверхности древнего стола глянцевый прямоугольник современного журнала выглядел ненастоящим. «Шутники!» — криво улыбнулся он своей фотографии в строгом светлом костюме и чёрной рубашке на его обложке. Он был очень похож на своего отца. Тоже высокий, светловолосый, с правильными чертами лица. Весь Орден посмеивался над ним из-за его работы моделью, и сейчас ему пририсовали покосившуюся корону, торчавшие из неё рожки, усы и хвост с кисточкой, лихо перекинутый через засунутую в карман руку.

Феликс непроизвольно отметил, что журнал был старыми. В этой комнате и в Замке Ордена Феликс появлялся нечасто, в отличие, например, от Командора, который здесь жил, и комната которого была рядом. Кстати о Командоре! Феликс развернулся, услышав его уверенные шаги.

— Хорошо, что ты не ушёл, — сказал Командор, заглядывая в открытую дверь.

— Я же в третьем круге, — удивился Феликс тому, что вдруг понадобился. — Моя работа начнётся после того, как девушку найдут.

— Уже во втором, — поставил его в известность Командор.

— Ну, значит, во втором, — обречённо согласился парень и внимательно посмотрел на наставника, понимая, что и это ещё не всё.

— Каждый день ты должен выходить со мной на связь, — строго, но спокойно продолжил Командор. — Я знаю, что у тебя свои дела, и ты, как правило, забываешь про происходящее здесь. Но всё, Феликс, шутки кончились.

— Я работаю, — попытался возразить парень.

— Я знаю, — перебил его Командор, и добавил, уже уходя. — Просто выходи на связь.

Да, да, да. На связь. Феликс тяжело вздохнул. Как он и чувствовал, теперь из забавной игры с поисками артефактов, чтением старинных книг и изучением старых сказок это превратится в головную боль и проблемы. Вот, уже нужно отзваниваться. А он ненавидел эти видеозвонки и телефонные разговоры. Он звонил только в такси, в службу доставки пиццы и по работе. Он не звонил даже Еве, хотя её единственную он всегда рад был слышать. А теперь эти обязанности Ордена стали грубо вмешиваться в его жизнь. «К чёрту эту легенду! Почитаю потом!»

Он вернулся в свою каюту. Убедившись, что в ней никого нет, шумно выдохнул и появился прямо из воздуха.

За окнами стемнело, но тёплый жёлтый свет неярких светильников создавал иллюзию заката. Комната мерно вздрагивала в такт работающим двигателям корабля — лайнер готовился к отходу. Феликсу казалось, что он отсутствовал совсем недолго, но оставленный им бардак уже убрали. На столике под прозрачной крышкой пряталось блюдо с фруктами и клубникой в шоколаде. В ведёрке со льдом охлаждалось шампанское. А в тонкой вазе стояла одна кроваво-красная роза. Он достал из воды цветок. «Схожу-ка я за этой африканской красавицей!»

Обычно Феликс никогда не приглашал к себе одну и ту же девушку дважды, но то, что у них было в душе, за «раз» не считается.

Глава 2. Ева

Странно, наверно, любить кладбище, но это старое деревенское кладбище нравилось Еве с детства. Даже в детстве оно не казалось ей страшным, а подростком она любила приходить сюда просто так и каждый раз чувствовала, что на этих квадратных метрах земли не существует времени — прошлое, настоящее и будущее здесь присутствуют одновременно. Прошлое — молчаливые памятники, кресты и холодные плиты, под каждой из которых прожитая жизнь, своя судьба и своя история. Настоящее — она и все те люди, что приходят сюда со своими воспоминаниями, мыслями, заботами и мечтами. И будущее, которое ещё не свершилось, но уже было предопределено. Ещё тогда она знала, что будет связана с этим кладбищем навсегда, потому что здесь похоронят бабушку и дедушку, и она будет приезжать навещать их могилы. И вот она здесь.

В ноябре здесь уныло. В этой части кладбища уже давно никого не хоронят, и старые деревья плотно сомкнулись кронами. Мягкой подушкой лежит толстый слой облетевшей листвы. На пожухлой листве местами лежит снег. Никто не нарушает эту грустно-торжественную тишину, размахивая граблями: сгребать прошлогодние листья принято весной. В ноябре здесь можно просто побыть одной. Не красить оградку, не мыть таблички, не втыкать нарядные искусственные цветы. Можно просто стоять и вспоминать, каким радостным, каким цельным было её детство благодаря этим простым людям.

И если бы они не лежали сейчас здесь, то она побродила бы среди чужих могил, читая надписи и вычитая даты на памятниках, а потом побежала бы домой, к теплу натопленной печки, к аромату жареной картошки в большой чугунной сковороде и радости бытия, которую давала ей их любовь… Но увы… Ева смахнула невольно скатившуюся слезинку, сказала «Спасибо! Спите спокойно!» двум припорошённым снегом бетонным плитам и побрела к выходу. Сегодня ей надо ещё зайти в местную больницу и в семь часов вечера сесть на поезд и уехать обратно в город.

На втором этаже поселковой больницы, расположенной в небольшом белом здании из силикатного кирпича, несколько лет назад организовали Дом Престарелых и Инвалидов для тех людей, кто не мог больше сам о себе позаботиться. Там сейчас жила тётя Зина, двоюродная мамина тётка. Бабушка ещё была жива, когда тётка упала и сломала шейку бедра. Не позволив себе обременять детей, тётя Зина стала первой из его постоялиц, и сейчас Ева шла её навестить.

После прогулки по свежему морозному воздуху встретивший Еву в дверях аромат варёной капусты хоть и не вызвал аппетита, но напомнил о том, что время обеденное.

Исхудавшая и постаревшая с прошлого посещения ещё сильнее тётя Зина была в своей комнате не одна. На стоявший у кровати основательный деревянный стол только что поставил поднос с обедом парень в обычной для персонала больничной униформе. Ева увидела их обоих, заглянув в палату и уже почти сняв на ходу куртку.

— Здравствуйте, я навестить.

— Здравствуйте, у нас обед, но вы проходите, — сказал медбрат, подставил поближе к кровати единственный стул и протянул руку, чтобы взять у неё одежду. Но снять до конца куртку мешал зажатый в руке пакет с гостинцами. И Ева, пытаясь снять оставшийся рукав, и он, пытаясь перехватить падающий пакет, неловко столкнулись, потом одновременно стали извиняться и в результате, наконец, разошлись — он к дверям, а она к стулу. «Боже, какой красавчик!» — подумала девушка, когда он, наконец, исчез за дверью, и ещё больше покраснела от этого. Впрочем, особо об этом некогда было думать: подслеповатые тёти Зинины глаза, внимательно наблюдавшие за всей этой сценой, теперь смотрели на посетительницу.

— Тёть Зин, привет! Это я, Ева, бабы Шуры внучка.

Хотя смысла говорить, как её зовут, не было никакого — ни разу ещё эта тётка не назвала Еву правильно. Может, правда, не могла запомнить непривычное имя, а может, просто не считала нужным утруждать себя запоминанием. Еву она чаще всего звала Веркой, иногда Светкой.

— А, узнала тебя, милая! Своих приехала проведать? На кладбище? А меня вот боженька все никак не забирает, — и она стала вытирать внезапно потёкшие слезы концом повязанного на голову платка и хотела ещё что-то сказать, но не смогла и только плакала.

Обнять старушку мешал огромный стол, и, пытаясь как-то ободрить её, Ева присела на кровать и гладила то сухонькую ногу под казённым одеялом, то наклонялась вперёд и дотягивалась погладить худенькое плечо.

Не будь на столе обеда, возможно, слёзы лились бы дольше. Но дурно пахнущее капустой варево остывало, и Ева позволила себе напомнить тётке о еде. Удивительно, но та нашла в себе силы успокоиться и принялась за еду.

— Что там на улице-то? Холодно? — спрашивала она периодически и сама же себе отвечала. — А в городе как? Да, в городе-то оно завсегда холоднее… а цены как выросли! Это же уму непостижимо! А пенсию-то не добавили! Да, говорили, вроде, добавят со следующего года. Но в следующем году кто жив будет.

Старушка справилась со щами. Ловко орудуя ложкой, расправилась с котлеткой, судя по удушающему запаху, с большой примесью все той же капустки. Запила всё компотом в неизменном с советских времён гранёном стакане и, деловито вытерев рот всё тем же уголком платка, невинно спросила:

— Ты-то как? Замуж не вышла?

Глупо раздражаться на старую прикованную к постели женщину, но этот вопрос, как удар под дых, всегда заставал Еву врасплох. Нет, она помнила про этот коварный вопрос, она готовила ответы на него, как домашнее задание, тщательно продумывая слова и интонации для разных людей и разных случаев. Но когда вопрос звучал, она всегда была к нему не готова. И мямлила что-то после слова «нет», словно заранее оправдываясь за свою непутёвость, что как-то не сложилось пока и бла-бла-бла… Но жестокая старуха, не подозревая о своей жестокости, продолжала добивать:

— А парень-то есть?

И Ева снова сказала «нет» и, опустив глаза, опять собралась оправдываться, но взгляд упал на спасительный пакет:

— Тёть Зин, я же вам гостинцы принесла! Чуть не забыла!

И она хотела их доставать из пакета, но подумала, что одинокой бабке будет большей радостью самой разобрать подарки, когда Ева уйдёт. И положила пакет на стол. «Может, она даже специально будет оттягивать этот момент. Надеюсь не очень надолго, а то яблоки сгниют», — подумала Ева и подвинула его поближе. «О, этот чёртов пакет!» — вспомнила она неловкую ситуацию. «О, этот чёртов медбрат!» — она бессильно опустилась на стул, услышав за спиной звук открывшейся двери и его голос:

— Зинаида Ивановна, вы пообедали? Я могу забрать посуду?

— Да, Серёжа, спасибо! И скажи там, на кухне, Лидке, что котлета сегодня лучше, но соли маловато, — обратилась она к парню.

— Я скажу, но Лидка сегодня не вышла, вроде внук у неё заболел. Елизавета Петровна её подменяет.

— А, тогда понятно! Эта старая хрычовка даже на соли экономит! — старушка недовольно поёрзала на кровати.

Все это время смиренно молчавшая на стуле Ева разглядывала аккуратно составляющие посуду руки медбрата. А там было на что смотреть! Рукава у униформы были короткие, хоть и зима почти — то ли топили у них хорошо, то ли парень горячий. А руки были смуглые, и обтянутые гладкой кожей упругие мышцы двигались вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

— Вы не подержите? — словно зачарованная этим движением, она не сразу поняла вопрос. — Я стол отодвину, подержите, пожалуйста!

Парень протягивал ей поднос с грязной посудой.

— А, да, конечно! — до неё, наконец, дошло, о чём он говорит, и Ева вцепилась в пластмассовые ручки. И снова получилось не очень элегантно. Особенно если сравнить с тем, с какой лёгкостью парень отодвинул от кровати и переставил к окну огромный деревянный стол, да ещё с пакетом сверху.

— Спасибо! — он аккуратно принял на открытую ладонь поднос и с грацией жонглирующего акробата так и вынес его на одной руке за дверь. Не оглядываясь. Хотя, может, он и оглянулся, Ева не видела, потому что не в силах была посмотреть ему в след.

«Господи, да что это со мной?» Она встряхнула головой, словно просыпаясь, и посмотрела на часы. Почти два. До поезда ещё полно времени, но и разговаривать уже особо было не о чем, хотя… про этого парня она хоть что-то, но обязана узнать.

— Тёть Зин, а Елизавета Петровна — это случайно не бывшая буфетчица со школы? Как же её фамилия-то? — начала Ева сильно издалека.

— О, да то когда было! Вспомнила! Уже буфета в той школе не было, когда я на своих двоих бегала. А Лизка в то время в столовке нашей поселковой работала. Сметану воровала, да ей всё борова своего откармливала, Гришку.

Старушка говорила и время от времени словно разглаживала на одеяле несуществующие складки.

— Какого борова? — не поняла Ева.

— Какого-какого! Да мужа своего! Вот от той сметаны он раньше времени-то в ящик и сыграл.

— От сметаны? — с сомнением переспросила Ева.

— Ясно дело от сметаны! Сметану-то нам в столовку с совхоза привозили, настоящую, не с сухого молока, как сейчас лепят. Жирнющая была сметана-то! А Гришка её от сердечного приступа помер.

— А сметана-то причём?

— Нет, вот ты вроде грамотная, а простых вещей не знаешь, — возмутилась старая. — Сердечный приступ он не на пустом месте возникает, а от холестерину. А холестерин он в масле да в сметане весь и есть.

— А давно её муж умер?

— Да, лет пять уж как, — стала припоминать старушка, — только Антипова похоронили, деда, а следом и Гришка.

— Так, а столовой той уж лет десять как нет, а совхоза и того больше! — припомнила Ева.

— Правильно, совхоза нет, а холестерин остался! Я сразу так и сказала, что это та сметана ворованная его и убила!

— Что прямо Лизке так сказала?

— Ты что, Лизке! Мне с ней ещё здесь век доживать! А рассерди её, так подсыплет чего в еду со зла. Ладно бы с того помереть, и дело с концом, так нет, будешь животом мучиться, а оно мне с моей ногой хуже смерти. Не дойду до горшка вовремя, такой позор терпеть. Ладно, раньше Светка работала рыжая, Кривого дочка. Она хоть и заикалась, а добрая девка была, терпеливая. А теперь вот взяли этого.

Тётка махнула рукой в направлении двери.

— Медбрата? — подпрыгнула на стуле Ева.

— Серёжку-то, — подтвердила её надежды бабка.

— Он что, плохо работает? — удивилась девушка.

— Нет, работает он хорошо, — снова расправила морщинистой рукой невидимые складки старушка, — только в богадельне нашей одни бабки, а он вроде хоть и медик, но ведь мужик. Неловко как-то. Мы уж и Екатерине Петровне говорили, что стесняемся. Но она женщина суровая, сказала, что к нам парня не то, что в богадельню поселковую, в больницу-то работать не заманишь. А этот приехал сам вроде. И она скорее богадельню нашу прикроет, чем его попросит уйти. Говорю ж, сурьёзная она женщина!

Потом тётя Зина ненадолго задумалась о чём-то на пару секунд, которые Еве показались бесконечными, и продолжила:

— Может, парень-то к нам и ненадолго приехал, но девки местные как с ума посходили. У больницы дежурят, морды друг другу бьют за него и проходу ему не дают.

— А он? — выдавила Ева чужим голосом и застыла в ожидании ответа.

— А что он? — тянула с ответом коварная старуха.

— Ну, есть у него кто? — не выдержала Ева.

— Да мне-то почём знать! Я ж даже со второго этажа спуститься не могу! — заворчала было она. — Хотя, слушай!

Можно подумать, Еву надо было просить! А старуха продолжила, хитро улыбнувшись и слегка понизив голос:

— Мы его невестой Заячиху зовём! Он её летом на прогулку каждый день на руках выносил, хотя она и жирная, как корова.

Ева вспомнила, как он переставил стол, и эти накачанные мышцы на его руках и не удивилась.

— Он её снесёт — продолжала бабка, — посадит на лавочку аккуратненько и даже не запыхается, бывало!

— Так уж и не запыхается!? — спросила Ева скорее для поддержания беседы, чем от недоверия.

— Вот те крест! — подтвердила бабуся.

— Ты ж вроде спуститься не можешь на улицу, а как он Заячиху выносил, видела? — засомневалась посетительница.

— Да у нас все видели! Даже Липова лежачая, которая не вставала год, как услышала, что он Заякину понёс, сама к окну с кровати приползла! А окна у нас у всех на одну сторону! — убеждала её бабка. — А Екатерина Петровна сказала, что раз он Липову сумел на ноги поставить, то нам всем и подавно хватит лениться, надо вставать, пока он не сбежал.

— Так он здесь кто? Сиделка?

— Вот скажешь тоже, сиделка! Он вообще-то доктор! В больнице, — и она показала рукой вниз, имея в виду первый этаж, — он доктор, а здесь так, подрабатывает. Да оно и понятно, платят-то тут поди мало, вот они все и совмещают. Даже сама Екатерина Петровна, хоть вроде и главная в больнице, а здесь тоже должность имеет.

И дальше, возможно, тёте Зине хотелось бы поговорить и о Екатерине Петровне, но зов плоти после обеда оказался сильнее. А процесс перехода с кровати на костыли, до туалета и обратно, как бы ни старалась ей помочь девушка, отнял у неё слишком много и сил. Она кулём упала на подушку, и говорить больше не могла.

Чтобы скоротать с ней ещё какое-то время, Ева взяла с подоконника книжку, приоткрыла окно и начала читать вслух с заложенного конвертом места. Это был Марк Твен «Простаки за границей»:

«…Здесь, в Милане, в обветшалой церкви находятся жалкие остатки самой знаменитой в мире картины — «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Мы не считаем себя непререкаемыми знатоками живописи, но, разумеется, мы отправились туда, чтобы увидеть эту удивительную, некогда столь прекрасную картину, вызывавшую неизменное поклонение всех великих художников и навеки прославленную в стихах и прозе…»

Сквозняком открылась дверь и окно захлопнулось. Ева встала и повернула пластиковую ручку, чтобы оно больше не громыхало. Посмотрела на часы — время ещё есть, а перед ней на редкость интересная книжка. «Ну, не воровать же её у старушки, чтобы скоротать время на вокзале. Почитаю здесь». Она пересела за стол, поближе к окну, и склонилась над книгой, продолжая бубнить:

«…Но вернёмся к самой картине. «Тайная вечеря» написана на облупившейся стене маленькой часовни, прежде, если не ошибаюсь, соединявшейся с главным зданием. Роспись облупилась и потрескалась во всех направлениях, загрязнилась и выцвела от времени, а наполеоновские лошади пооббивали копытами ноги большинства апостолов, когда для них (для лошадей, а не для апостолов) более полувека тому назад здесь были устроены стойла.»

Вечерело, буквы начали сливаться, тётя Зина мирно спала. Пора! Ева потянулась, отложила книгу. Конверт, закладка из книги, лежал на столе. Надо бы положить его туда, где она закончила читать вслух. Хотя, наверно, тётка заснула раньше. Она крутила конверт. Крупным, но неразборчивым почерком на нем был указан адресат. Дэну Брауну. Дэну Брауну!? Да ладно! Чего только не почудится в полумраке! Дэну Мойеру? Что за почерк! Майеру!? Что за бред? Откуда в поселковой больнице может быть человек с именем Дэн Майер? Такое впечатление, что письмо выпало из содержания книги, и написал его никто иной, а сам Марк Твен. А у тёти Зины фамилия вообще Иванцова. Интересно, из чьей библиотеки эта книга?

Тем не менее, адрес на конверте был местный. И район, и посёлок, и улица, по иронии судьбы Больничная, так как была переименована в честь построенной на ней больницы. Вместо обратного адреса стоял штамп. Но уже было не разобрать в темноте ни букв, ни цифр на нем. А судя по плотности конверта, в нем было и письмо. Чёрт! Чёрт! Проклятое любопытство! Но не заглянуть было невозможно. Обычный лист формата А4 сложен на три части. Обидно, но он пустой. Ева ещё раз подняла его поближе к глазам, наклонилась с ним к окну. Ничего. Бумага нигде даже не продавлена. С наружной стороны листа вроде что-то есть… «Дэну». А, да, это писали адрес!

Она сложила все, как было, и сунула в книгу наугад. «Может деньги присылали? — мелькнула глупая мысль. — Но кто сейчас пересылает в письмах деньги? Сейчас и писем-то никто не пишет!» — думала она, пока брала со стула свою одежду и сумку. Тётку будить не стала, помахала ей спящей на прощанье рукой. Уже открыв дверь, прошептала: «Надеюсь, ещё увидимся!» — и вышла.

На ходу одеваться было неудобно, но время поджимало, а на улице не лето, потому пришлось исхитряться. Как же быстро стемнело! За стеклянными дверями больницы Еву ждали серость зимнего вечера и толпа девиц. Что тоже, впрочем, серость, только расфуфыренная. Ах да, Серёгу ждут! И забытый на время Серёга со всеми своими мышцами тут же всплыл в памяти. И такой потянуло тоской, что презираемые секунду назад девицы вмиг стали соперницами. Но так близки и понятны были их мотивы, что невольно захотелось остаться среди них и дождаться, и ещё разок хоть глазком…

Стоявшая ближе всех «дамочка» посмотрела на едва замешкавшуюся Еву с таким вызовом, что Ева шарахнулась от неё в сторону, как от тарантула, и, не оглядываясь, побежала в сторону вокзала. «Они реально поубивают друг друга, если этот Серёга не уедет или не женится».

Так, с мыслями о чьём-то чужом уже Серёге, она дошла до приветливых огней вокзала. На самом деле до одного огня, отбрасываемого единственным фонарём, прикрученным к стене станции. Станция теперь выполняла и роль вокзала, где покупали билеты и ждали поезда редкие пассажиры, и роль командного пункта дежурной.

Билеты были. Место даст проводница в вагоне, так как поезд проходящий. Стоянка две минуты. Вагон дали второй, значит, идти от станции по перрону недалеко, это радует, так как на улице холодает, а перрон продувается насквозь. Отъезжающих, кроме Евы, только ещё один парнишка, видимо, студент. «К родителям, наверно, приезжал, как когда-то я к бабушке с дедушкой. Странно только, что он на станции сидит, местные обычно идут сразу к поезду, а билеты покупают заранее днём», — думала Ева.

А парень бросил свою неподъёмную сумку (точно родители нагрузили едой) и бегает туда-сюда. Чего бегает? Входных дверей на станцию две, одна за другой и обе деревянные — ничего не видно. А подходить и следить в окно, что там делает этот тощий студент, Еве неловко.

Ну, вот опять! Возвращается. Хлопнула первая дверь. Открылась со скрипом вторая. Ева подняла глаза. Мама дорогая, а это не студент! Это был Он! Прямо с большого экрана. Брэд Пит! Вновь помолодевший или просто побритый. Да что там с экрана, прямо с Ветхого Завета! Прекрасный, как Давид. Тот самый Давид Микеланджело, которого её соседка по парте срисовала с фотографии статуи, раскрасила и слегка приодела, да так удачно, что они вдвоём влюбились в него без памяти и плакали, как дуры, то ли над его совершенством, то ли над своими несбыточными мечтами.

И вот он здесь, этот безупречный Давид, только в брюках и кожаной куртке — так оно и понятно, зима у нас тут! И в руках у него шарфик. Цветной такой мягкий шарфик. «Что, интересно, делает мой шарфик в руках у Давида?» — завис над этим вопросом Евин мозг. К счастью, ненадолго. «Этот чёртов медбрат реально действует на меня как гипноз!» — Ева видела его третий раз за день и третий раз столбенела. Видимо, он тоже это заметил. Ему пришлось некоторое время махать у неё перед носом шарфом. Наконец, она смогла осознать, чего он от неё хочет и вздрогнула.

— Простите, задумалась! — с надеждой на то, что он поверит, соврала она.

— Простите, что напугал. Мне кажется, это ваше, — голос у него был сейчас низкий, мягкий и бархатистый, и как камертон издавал эталонную для Евы высоту звука, она могла бы слушать его бесконечно. — Вы обронили его на лестнице в больнице.

— Спасибо, я даже не заметила, что он потерялся, — сумела взять себя в руки Ева, тем более что она и правда не заметила пропажу. — А как вы узнали, что он мой?

— Ну, я видел его на вас, когда вы пришли, — он улыбнулся и опустил глаза. — А ещё он пахнет вашими духами, — он поднял на неё глаза, и впервые за все эти три встречи глаза их встретились. Ева несколько раз водила рукой по воздуху мимо, пока смогла, наконец, взять этот благословенный шарф. Не в силах отвести взгляд, всё так же вслепую она стала надевать его на шею. Если бы не запах варёной капусты, резанувший в нос от шарфа и разрушивший эту магию, она бы, кажется, простояла так всю жизнь.

— Я бы сказала, он пахнет капустой, которую готовили сегодня в вашей столовой, — сморщилась она, подняв к носу один из концов шарфа.

— Скажу вам по секрету, они готовят эту капусту каждый день, — сказал он ей доверительно, — и я ей пропах, наверно, уже насквозь, — он широко улыбнулся, и Ева готова была поклясться, что в помещении стало светлее.

За дверями был слышен какой-то шум, потом снова хлопнула первая дверь, открылась вторая, и в дверях появилась одна из расфуфыренных селянок, что дожидались Серёгу у больницы. Он тоже повернулся на звук, но, увидев девушку, словно её появление его не касалось, снова повернулся к Еве. Девица постояла, не отпуская дверь, смерила Еву с головы до ног вызывающе наглым взглядом и вышла на улицу.

— Эти девушки, они, э… ваши поклонницы?

— Ну, я вроде не Роберт Патиссон, чтобы толпы поклонниц собирать, — сказал он и снова улыбнулся. В этом Ева сейчас сильно сомневалась.

— Но да, они повсюду ходят за мной, — скромно констатировал он. — К счастью, я живу прямо в больнице, поэтому могу неделями не выходить из здания. Можно сказать, они мне не сильно докучают! — ответил он и стал поправлять на Еве шарф.

И гром небесный раздался в этот момент — надтреснутым голосом динамика дежурная по вокзалу сообщала, что скорый поезд номер 664 прибывает на второй путь.

Потом в дверь в явной спешке влетел студент с красным от холода носом и совершенно безумными от счастья глазами, взвалил на плечо свой баул и кое-как протиснулся с ним назад на улицу через двойные двери.

И тот, кого она ждала всю жизнь, сказал: «Я провожу!» — и открыл для Евы эту ненавистную дверь. Как она хотела, чтобы вторую дверь заклинило! Хорошо бы навсегда! Но он открыл и вторую дверь и вывел девушку на стужу, навстречу поезду и её, видимо, навсегда разбитому сердцу.

По небольшому перрону они дошли до места, где должен был остановиться по их подсчётам вагон номер два. «О боги! У них уже были совместные решения!» Когда снова затрещал динамик, Ева уже готова была услышать окончательный приговор: поезд прибывает, но дежурная неожиданно прохрипела что-то про осторожность. «Как своевременно! Поздно, тётя, поздно!» — Ева восприняла это предостережение исключительно на свой счёт, дежурная же предупреждала, что по первому пути будет проходить «нечётный».

Самый страшный кошмар всех Евиных поездок — ты уже стоишь на перроне, а в каком-то метре от тебя проносится товарняк. И этот товарный поезд уже был виден, светя перед собой огромными жёлтыми фарами-глазами, как насекомое из фильма ужасов. В такие моменты Ева чувствовала себя Анной Карениной. И ей казалось, что будь сейчас в её душе чуть меньше теплоты и мира, она бы, наверно, шагнула на рельсы перед поездом, поддавшись гипнозу этих безжалостных глаз. Но сегодня её самый страшный кошмар вдруг обернулся её самой большой удачей за весь день — едва жёлтые огни приблизились, парень обнял Еву, развернувшись спиной к ужасному железному насекомому. Он нежно прижимал её к себе, защищая от ветра и грохота, и Ева хотела, чтобы в этом поезде было сто тысяч вагонов. Но это был самый короткий в мире товарняк! И парень шепнул ей: «Пора!» Прильнув к его груди другим ухом — она ни за что не хотела с ней расставаться — Ева увидела свой скорый поезд номер 664, любезно предупреждающий о прибытии длинным басистым гудком. А потом они побежали за ним, потому что почтово-багажных вагонов было меньше, чем они думали, и второй вагон стремительно пронёсся мимо них, прежде чем поезд начал тормозить. И когда они добежали, студент уже затягивал туда свою огромную сумку прямо под ноги проводнице, которая хотела подойти к Еве и не могла. И Ева начала нервничать и суетиться, а её рыцарь, подсаживая её на подножку, сказал:

— Я ведь даже не представился. Я — Дэн.

— Ева, — сказала Ева машинально, благодарно улыбнувшись ему за помощь.

— До свидания, Ева, — сказал он, улыбнувшись в ответ. И так и остался стоять в темноте, улыбаясь удаляющемуся поезду.

Глава 3. Дэн

— Привет, пап! — крикнул Дэн сидящему за большим столом в просторной столовой мужчине.

— Привет, сын! — оторвавшись от телевизора и повернув голову на снимающего в прихожей обувь парня, сказал он. — Завтракать будешь?

— Естественно! А что у нас на завтрак? — раздевшись, парень уже дошёл до стола и с интересом поглядывал на стоящие на столе тарелки.

— Ай! — он отдёрнул руку от румяного гренка, получив от отца шлепок.

— Руки мыть! — в этот раз уже не поворачивая головы, сказал отец.

— Что показывают?

— Чего только не показывают! И то не показывают, и это не показывают, — откинувшись на спинку удобного мягкого стула с подлокотниками, ответил отец. — Тебе, смотрю, в твоей богадельне еда поднадоела? Решил домой на завтрак заглянуть?

— Угу, — промычал Дэн с набитым ртом, — и вообще-то я по делу.

— Почему-то я не удивлён. Не знаешь, случайно, почему? — как обычно с иронией спросил отец.

— Наверно, потому, что припереться домой в воскресенье утром даже ради этих волшебных гренков было бы нелогично? — ляпнул наугад Дэн.

— Нет, ну что ты! Ради этих волшебных папиных гренков я бы преодолела дцать тысяч километров. Пешком! — раздался сзади него знакомый голос, и тёплые руки обняли его сзади за плечи, а потом взъерошили волосы. — Привет, сынок!

— Привет, мам!

— Как всегда всухомятку? — и она, завернув за барную стойку, стала наливать ему чай.

По телевизору показывали, как готовить «правильные» сырники. И ведущая с приятной улыбкой в студии местного телевидения расспрашивала очередного приглашенного повара о его секретах. И он охотно ими делился и наглядно демонстрировал на камеру.

— Надеюсь, ты надолго?

— Надеюсь, ты ненадолго?

Мать с отцом сказали это одновременно и вместе засмеялись. Мама, конечно, надеялась на большее, она поставила Дэну кружку чая, себе чашку кофе и села напротив.

— Какие новости? — неопределённо спросила она.

— Да особо никаких, — Дэн пожал плечами, отхлебнул густой ароматный чай и взял очередной симпатичный гренок. — А если ты про работу, то …тоже никаких.

— А бабка-то настоящая помещица? — мама всегда интересовалась его работой и старалась быть в курсе всего.

— Да кто ж её знает! Может, и настоящая. Пока всё, что она помнит — это как она в детстве, лет в пять, стоит на краю поля, у дороги. Босая, в длинной белой рубахе — и ни души вокруг. Бескрайнее жёлтое поле и только редкие деревья вдалеке. И чаще всего она просто завороженно смотрит, как это огромное поле перед ней колышется на ветру.

— А поле-то чего? Ячменя? Пшеницы?

— Да откуда я знаю! Я даже не могу понять, настоящее ли это воспоминание. Я пытался идти от этого места до деревни, но в какую бы сторону ни пошёл — ни деревни, ни путника, ни даже коровы какой тощей не увидел.

— Так посмотри настоящий ли колос!

— И что ему это даст? — вмешался отец. — Если это воспоминание искусственное, то тот, кто его создал, уж наверняка позаботился о том, чтобы пшеница была настоящая.

— Зато он, возможно, поймёт, не ложное ли оно, — не унималась мать.

— Сонь, ну допустим, ложное. Допустим, в детстве ей говорили, что она как-то убежала и нашли её возле этого огромного поля. Чем нам это поможет?

— Герман, если оно ложное, значит, это тупик и нужно просто бросить это дело и забыть. И не тратить на него время. Но если оно настоящее, — не унималась София, — или искусственное, то есть надежда, что эта ниточка куда-нибудь да выведет.

И она обратилась к сыну:

— Смотри морфологические особенности соцветий зерновых хлебов, а там видно будет.

— Соня, пей ты уже свой кофе. Ребёнку двадцать с лишним лет, а ты его всё поучаешь, что да как ему делать на его работе. Он разберётся сам. Правда, сын? — и он потянулся и ободряюще похлопал сына по плечу.

По левому плечу. Так уж с детства повелось, что отец всегда сидел во главе стола, Дэн по правую его руку, а мать напротив Дэна по левую. Алька же, которая была младше Дэна на три года, всегда сидела рядом с матерью. Но сегодня или ещё спала, или тоже была где-то на работе и отсутствовала.

— Да я не сомневаюсь, что ты разберёшься. Только если по этому делу пока ничего, то что привело тебя сегодня домой? Неужели соскучился? — и она пристально смотрела на сына в ожидании ответа.

Да, кое-что его беспокоило. Он почесал голову, поёрзал на стуле, не зная, как начать.

— Короче, вчера в дом престарелых приезжала одна девушка…

Отец с матерью многозначительно переглянулись, но пока оба промолчали.

— …И я не знаю, как описать, но она… она не такая как все…

София не выдержала:

— Что, прямо особенная? — с нарочитым удивлением спросила она и, всплеснув руками, сложила их перед собой в замок.

Герман тоже, глядя на сына, как-то многозначительно улыбался.

— Что за… — и тут до Дэна дошло, как это прозвучало и к чему они клонят, — да нет, вы всё неправильно поняли!

Он покраснел, понимая, что поздно оправдываться, хотя всё на самом деле было не так, как поняли родители.

— Так как же тебя понять-то, если ты ничего не говоришь? — вмешался отец.

— Короче…

— Не, «короче» мы уже слышали. Нам, пожалуйста, про девушку и, по возможности, подлиннее и поподробнее, — сказал отец и приготовился слушать.

— Пап, мам, она не то что сама по себе какая-то особенная, — он собрался и говорил ровным равнодушным тоном, — у неё в памяти просто всё не так, как у остальных людей.

Родители молча ждали продолжения.

— Она читала книжку, вслух, когда я решил узнать, что есть у неё в памяти. И я вышел в воспоминания автора книги! Я был в шоке, когда понял, что стою в Италии 19 века перед «Тайной вечерей» Да Винчи и рядом со мной Марк Твен. А ещё рядом стояли его друзья, с которыми он путешествовал, и другие люди, и всё это было настоящее.

Отец с матерью все так же молчали, и по их недоумевающим лицам Дэн понимал, что то, что он увидел, было действительно странно и непонятно.

Отец взял вилку и начал задумчиво стучать ей по столу.

— То есть ты хочешь сказать, что она так явно представила себе картинку, которую описал автор, что смогла заставить её двигаться?

— Нет, я хочу сказать, что через её воображение я вышел в настоящие воспоминания Марка Твена. Ну, так мне, по крайней мере, показалось. Я же говорю, что не ожидал такого. И когда почувствовал этот запах, а там реально чем-то воняло, и увидел всех этих людей, которые двигались, говорили… я, я сразу вернулся.

Отец откинулся на спинку.

— То есть ты не уверен?

— Нет, в том то и дело, что я уверен. Но у меня не было времени перепроверить. Девушка пробыла там всего несколько часов.

— Ты хотя бы узнал, как её зовут? — вмешалась мать.

— Да. Ну, то есть, только имя. Но я приехал с ней сюда, в Эмск, и узнал, где она живёт. И я подумал, что может быть, вы что-то об этом знаете? Или Шейн?

— Надеюсь, с Шейном, ты ещё не успел поговорить? — нахмурился отец.

— Нет, я же прямо с поезда. Узнал, где она живёт, и сразу домой.

— Ясно. Погоди пока с Шейном. Надо бы сначала все проверить. Давай переодевайся и приходи в мой кабинет. Надо всё не спеша обсудить, — он уже почти вышел из кухни, но обернулся, — и… рад тебя видеть, сынок!

В отцовском кабинете всегда был полумрак. Несмотря на то, что имелись довольно широкое окно и мамины протесты не портить зрение, отец всегда держал окно плотно зашторенным и работал за столом при свете настольной лампы. Иногда, как сегодня, например, он включал верхний свет. Когда Дэн пришёл, отец уже сидел за столом и что-то искал в раскрытой перед ним книге. Мама сидела на диванчике для чтения. Дэн присел в единственное оставшееся свободным кресло.

Отец Дэна — Герман Валентинович Майер — был специалистом по старению людей. В отличие от своего коллеги доктора Шейна, занимавшегося биологией старения, он занимался социальной геронтологией. Работали они с Шейном вместе в Российском отделении Института Старения Человека. Дэн работал на кафедре Шейна, Алька, младшая сестра Дэна — под руководством отца. А София, мать Дэна и Альки, работала в фармацевтической компании, которая по счастливому стечению обстоятельств занималась разработкой препаратов от старческой деменции. Вот на одной из конференций, посвященных этой теме, однажды двадцать пять лет назад мать с отцом и встретились. И, несмотря на то, что работа эта для всех них была скорее прикрытием, занимались они ей всерьез и были по-настоящему увлечены. Особенно Алька. Как и мать, она окончила фармацевтический институт и училась с таким усердием и с такой самоотдачей, что получила по окончании института красный диплом. Чем повергла в шок своих школьных учителей, знавших её как ученицу посредственную, вялую и безынициативную, интересовавшуюся своей внешностью больше, чем учёбой. Перелом произошёл в десятом классе, когда неожиданно для всех она решила, что будет поступать именно в этот институт. И, окружив себя репетиторами вместо подруг и обложившись книжками вместо косметики, она подтянулась по всем предметам и поступила. Конечно, ни родители, ни Дэн даже не подозревали, что её попрёт именно по учёбе, но причину столь резких перемен они знали наверняка.

А причина была в том, что в шестнадцать лет ей, также, как и Дэну и другим таким же как они детям, говорят, что они не такие, как все остальные люди. Точнее было бы сказать, что они не совсем люди, даже совсем не люди, но для нежной подростковой психики и эта-то информация становится испытанием. Когда-то давно детям сообщали об этом в десять лет, но в таком юном возрасте они редко настолько сознательны, чтобы не использовать свои особенности для баловства. Поэтому Советом старейшин было принято решение: шестнадцать лет и ни днём раньше.

Теперь на своё шестнадцатилетие каждый потомок древней расы АлиСанг узнаёт, что он может быть невидимым, и это — всего лишь способ, которым они перемещаются и во времени, и в пространстве. И что алисанги есть разные. Мемо (мемориаты) — перемещаются по памяти людей, азуры — могут «ходить» в сны, венетам открываются картины, фотографии и прочие изображения, а керы умеют проникать в события, которые описываются словами. Но, что чтобы активировать свои способности, нужно пройти инициацию или Пробуждение.

Всего в течение года этот «обряд» проводится четыре раза — один раз в три месяца для всех, кто достиг своего шестнадцатилетнего возраста в этот срок. Потом все «новобранцы» ходят на занятия, где их учат всем этим пользоваться, рассказывают, кто они и чем отличаются от людей и дают ещё много разных полезных сведений, которые должны им или помочь в этой новой жизни, или предостеречь от ошибок. Кроме этого, есть правила, даже законы, которые каждый должен соблюдать. И по окончании Школы АлиС каждый выпускник подписывает документ, который сильно ограничивает его возможности на этой планете, но без этого, увы, никак. А потом бал выпускников, и — тадаммм! — ты полноценный член своего нового мира.

Дэна, как и почти всех мальчишек-мемо, обретя новые возможности, потянуло было на подвиги во имя человечества. Он чувствовал себя Суперменом и Робин Гудом одновременно, он хотел идти работать в полицию или в службу спасения. Медицину он выбрал не сразу, и не столько под давлением отца, сколько вдохновившись его работой, о которой отец наконец смог рассказать ему всерьёз.

А Алька как-то сразу прониклась именно особенностями анатомии и физиологии, а точнее свойствами крови, которыми и определялись прежде всего все отличия алисангов от людей. Алисанг пишется на латыни Alii sanquis и переводится как «другая кровь».

Химия, к которой до этого Альбертина не проявляла интереса, стала для неё всем, и как только София ей сказала, что в институте у них было двенадцать разных химий, вопрос о том, куда поступать, для неё больше не стоял. Она окончила институт всего год назад, и отец с радостью принял её под своё крыло. И она с радостью хваталась за все предложения, что казались ей интересными, а интересно ей пока было всё.

Вот и сегодня Алька была «в командировке». Её место в папином кабинете, как обычно, рядом с матерью, пустовало. И раз её, вечно опаздывающую, ждать не пришлось, то отец отодвинул книгу и сказал:

— Даниэль, я надеюсь, ты понимаешь насколько странно то, что ты нам сказал?

Даниэлем его обычно звала только мать, которая и выбрала ему это имя. Отец назвал его полным именем только в день его шестнадцатилетия. Поскольку Дэн отлично помнил, что было потом, ему стало не по себе. Отец продолжил:

— Я не знаю, насколько прилежно ты учился в Школе АлиС, поэтому хочу повторить для тебя некоторые истины. Люди не могут открывать проходы в чужие воспоминания! Они в своих-то воспоминаниях блуждают как в потёмках, и мы вместе с ними! Поэтому давай разберёмся. Зачем ты вообще полез к ней в голову? — отец смотрел на него в упор и ждал ответа.

— Я не знаю, — потупившись, сказал Дэн, — но разве это уже запрещено?

Он с тревогой посмотрел на отца.

— Нет, Дэн, конечно, не запрещено, но должна же быть какая-то причина?

— Гер, да какая разница, какая была у него причина, — вмешалась мать. — Давайте дальше! Что было дальше, сынок?

— Ну, я стал невидимым и увидел открытую дверь.

— Ты хотел сказать, что перешёл в состояние инспирации и увидел апертат? — уточнил отец.

— Сразу? — уточнила София, — ты хочешь сказать, что ты увидел открытый проход, который уже был открыт?

— Мам, я знаю, чем отличаются клаузум и апертат, — возмутился Дэн.

— Ты хочешь сказать, что у тебя там не закрытый, а открытый… перелом? — пошутил отец. И хоть шутка была сильно с бородой, все заулыбались.

— Я, честно говоря, подумал, что она просто вспомнила что-то своё. Но она читала вслух! И я увидел всё то, о чём она читала, — пытался убедить их в своей правоте Дэн.

— А может, она там была? Потому и вспомнила? — предположила София.

— Ма-а-а-ам! Где была? В Италии? В девятнадцатом веке?

— Ой, ты знаешь, в этой Италии вечный девятнадцатый век, и даже скажу больше, там с годами всё ветшает только сильнее. Так что ты с перепугу легко мог принять Италию современную за средневековую, — не сдавалась она.

— А Марк Твен? Он был в точности как на портрете в молодости, только с щетиной. И эти их старомодные сюртуки!

— Ой, ну, это вообще не аргументы! Разве ты знаешь, как на самом деле выглядел Марк Твен? — вмешался отец. — Ты мог принять за него любого мало-мальски похожего мужика. А в сюртуках могли быть хоть актёры какие-нибудь, хоть амиши, например.

— Да, вдруг там кино какое-нибудь снимали? — это снова София. — И это был павильон киностудии. Девчонка была там, может, на съёмках фильма, вот и вспомнила.

— Да, я понял. Это может быть что угодно, но только не то, за что я это принял.

— Да! Да! — одновременно подтвердили мать с отцом.

И отец продолжил:

— Но ты, бесспорно, молодец, что узнал, где живёт эта девушка!

— Спасибо!

— Не торопись благодарить, ты же понимаешь, что теперь будешь обязан завязать с ней знакомство и пообщаться.

— Понимаю, — обречённо вздохнул Дэн.

— Мне показалось, или ты надеялся, что это поручат кому-то другому? — пристально посмотрела на него мать.

— Ты же понимаешь, что это не должно пока выйти за пределы нашей семьи? — уточнил отец.

— Я надеялся, что вы поручите это Альке, — зачем-то соврал Дэн, — они же девочки, им проще найти общие темы для общения, и вообще.

— Святые угодники! — всплеснула руками София и хитро прищурилась. — Она что, страшненькая?

Дэн прищурил один глаз, припоминая, почесал затылок:

— Да нет. Так, обычная, — он махнул рукой и продолжил, — только есть одна проблемка.

Мать с отцом молча переглянулись и посмотрели на него с недоумением.

— Вообще-то я работаю! — с негодованием развёл руками Дэн.

Его всегда возмущало, что когда дело касалось семьи, он должен был всё бросать и, нравится ему это или нет, заниматься делами семьи. И сейчас родители словно забыли, что он живёт за тысячу километров отсюда и у него работа, которую он не собирался бросать, хотя бы потому, что она ему нравилась.

Да, он приехал за этой девушкой в город, но только потому, что она, оказалось, живёт именно здесь. Живи она в соседней деревне, он бы вышел за ней там. Но раз уж приехал сюда, то решил зайти домой, поделиться, посоветоваться. Но родители тут же перехватили инициативу в свои руки и как всегда указывают, что он должен делать. Зачем он вообще им всё это рассказал!

— Сынок, давай я поговорю с Шейном, скажу, что забираю тебя в свою команду, — сказал Герман.

От возмущения Дэн встал, демонстративно закрыл рукой глаза, потом подошёл к отцу, уперся руками в стол:

— Пап, ты серьёзно? Я что, трёхлетний мальчик, которого ты за ручку привёл в ясельки, а теперь так же за ручку ведёшь домой? Я сам пошёл работать к Шейну, сам выбрал этот проект и уехал в эту богадельню. («Чтобы быть подальше от тебя» — подумал он со злости, но вслух не сказал). Если я решу уйти в другой проект, я уйду и скажу об этом Шейну сам. Но, как вы сами сказали, эта суета с девчонкой яйца выеденного не стоит и, скорее всего, ни о чём. Поэтому я буду делать то, что делаю, а когда закончу, возможно, познакомлюсь с этой Евой поближе.

Дэн засунул руки в карманы и пошёл к двери. Он видел, что отец вопросительно посмотрел на мать, но она отвернулась. Он понимал, что это значит. Отец неправ. Хотя София обычно в их спорах поддерживала сына.

— Понятно! — сказал отец ему в спину. — На том и остановимся. Только будь добр, если будет что рассказать, поделись этим с нами.

— Да, хорошо, — сказал Дэн спокойно и вышел, не обернувшись. «Только не говори Шейну!» — передразнил он мысленно отца и пошёл в свою комнату.

Какое-то время после ухода Дэна оба родителя молчали, потом София встала, раздвинула плотные шторы на окне, подошла и обняла сзади мужа:

— Никак не могу привыкнуть, что он уже взрослый.

Он прижал к себе её руки:

— А когда-то ты радовалась, что они наконец выросли, — посмеялся над ней Герман. Она стукнула его в отместку по голове, и вернулась к окну. Шёл снег. Косым белым дождём он засыпал сад. Каждый кустик в этом саду когда-то давно София посадила собственными руками так, чтобы из этого окна был особенно красивый вид. «А он даже не раздёргивает шторы!» — она с укором посмотрела на вновь склонившегося над книгой мужа.

— Как ты думаешь, он мог на самом деле попасть в воспоминания писателя? — обратилась она к нему.

— Не знаю, — Герман не повернулся к жене, — но не думаю, что стоит сейчас этим заморачиваться. Он большой мальчик, разберётся.

София молча улыбнулась и кивнула:

— Мне показалось, или он назвал её Евой? — спросила она через какое-то время и искоса посмотрела на мужа.

Он промолчал.

— Что ищешь? — она кивнула на раскрытую перед мужем книгу, которую он сосредоточено листал.

— Сказку.

— Не поздновато сказки читать? — удивилась она.

— Просто когда он начал рассказывать, я вспомнил почему-то одну поучительную историю. Сказку о мальчике, который очень любил сказки, — пояснил Герман.

— Серьёзно? Что, есть такая сказка? — заинтересовалась жена.

— Ну, она когда-то давно попалась мне на глаза в очень старом журнале «Детская психология». Я запомнил автора. Там был целый цикл его статей. Потом как-то при случае купил вот эту его книгу, но что-то так к стыду своему её и не читал.

— Да это, вроде как, и не по твоей части — детская психология, — прокомментировала Софья, присаживаясь на свой любимый диванчик напротив, — так что за сказка?

— Я дословно не запомнил, но попробую близко к тексту, — Герман собрался с мыслями и начал рассказывать:

«Жил-был один мальчик, который очень любил сказки. Прохода не давал своей маме, всё просил: почитай да почитай, — а сам учиться читать не хотел. И вот однажды читает ему мама сказку, а у самой от усталости уже глаза слипаются. Но мальчик настырный, слушает. И вдруг в окне, непонятно откуда ночью, появляется свет. И всё ярче, ярче, а потом и совсем там стало светло как днём. И видит он за окном полянку, и тропинку, что ведёт в лес. И даже не заметил мальчик, что мама-то уже уснула над книжкой, а он встал, вылез в окно и пошёл по той тропинке. Видит: там всё как в сказке, которую мама только что читала. И замок, и храбрый принц. И подошёл он к принцу и говорит:

— Я хочу быть таким же храбрым, сильным и умным как ты!

А принц ему отвечает:

— Как же ты сможешь стать таким как я, Ваня, если ты даже читать не умеешь? Все к маме пристаёшь: почитай да почитай!

И мальчик сильно удивился, что принц всё о нем знает, и спросил:

— Что же я должен сделать?

А принц отвечает:

— Ты должен сам научиться читать, и тогда сможешь приходить ко мне в любое время, и я научу тебя всему, что знаю сам.

И мальчик хотел побежать быстрее домой назад по той же тропинке, но всё закружилось, завертелось, и он проснулся утром в своей постели, а рядом открытая книжка. И больше не стал он маму просить ему читать, а научился читать сам. И столько книжек он смог прочитать, столько всего узнал из них и вырос умным, храбрым и толковым на радость маме и всем людям»

Герман закончил и довольно улыбнулся:

— Вот как-то так!

— Потрясающе! — сказала София.

— Ничего не напоминает? — спросил муж.

— Надо же, вроде простенькая сказочка, которая, видимо, должна побуждать детей учиться читать, но что-то в ней до боли знакомое, наше, прямо исключительно алисанговское, — она подошла к столу, — кто этот автор?

Закрыла книгу, прочитала имя:

— Не, товарищ явно не из наших. Василий Иванов.

— Я потому и заинтересовался им тогда и сказку эту запомнил, — ответил Герман, — но в этот сборник его работ она, кажется, не вошла. Жаль, хотелось бы ещё раз прочитать оригинал.

— Да это необязательно, Гер! — успокоила его жена, — ты и так всё прекрасно запомнил. И, скорее всего, это лишь случайная аллюзия на нашу жизнь. Пойдём! — она направилась в сторону двери и махнула мужу рукой, приглашая за собой.

— Да, пойдём! — он выключил свет и вышел вслед за женой из кабинета.

Глава 4. Роза

«Дэн. Дэн? Дэн!? - Она показывала наконец-то протиснувшейся мимо баула хозяйке вагона билет, - Дэн, а где Серёга!?" Ева попыталась выглянуть и посмотреть на того, кто вдруг в одно мгновенье из Серёги превратился в Дэна, но получила от опускающей подножку проводницы ощутимый тычок и несколько неразборчивых, но вполне понятных слов вдогонку, и, смирившись, пошла по тускло освещённому вагону искать свободное место.

Мест на удивление было много - хотя, чему удивляться! - обычно она ехала в город, как и все, в воскресенье вечером, чтобы утром в понедельник сразу с поезда в институт. А сегодня была суббота. Желающих разорвать поездкой выходные было немного. Дойдя до середины вагона, она увидела в проходе знакомый багаж и ей стала понятна причина суетливости, а затем и счастья «студента». Рядом с ним сидело хрупкое существо с ещё красным от ветра и мороза носом. И судя по тому, как стискивал парень руку девушки, это ради неё он метался там по станции и, видимо, принятое ей решение стало причиной его безумных от счастья глаз. Еве совсем не хотелось сейчас быть свидетельницей чужого счастья, потому она вернулась на два купе назад и заняла одну из двух свободных нижних полок. Ту, что навстречу направлению движения поезда, как с детства приучили, хотя это совершенно было ни к чему - Еву не укачивало, в какую бы сторону головой она не ехала.

Пришла проводница, взяла Евин билет, аккуратно свернула его, написала номер места и вложила в окошечко с одноименным номером в видавшей виды кожаной папке. Сказала приходить за бельём, когда она соберёт все билеты. Ева пересела поближе к окну, но видела в нем только собственное отражение в неярком жёлтом свете. Как ни странно, оно Еве понравилось. Машинально она поправила волосы, погладила шарф. «Дэн. Дэн. Дэн», - повторяла она его имя, - Ну, конечно! Если меня эта старая балда называла, то Веркой, то Светкой, то неудивительно, что Дэна она звала Серёгой!» Ева написала на запотевшем от ее дыхания окне заглавную Д и не знала «е» или «э» писать дальше. Попробовала обе, «э» на ее взгляд выглядела лучше и как-то знакомо. В такой редакции и оставила. Дэн. Потом подумала и дописала: Майер. Дэн Майер. Это был он, загадочный адресат загадочного письма. Она улыбнулась и вытерла стекло.

В отражении она видела, как мимо прошла назад проводница, за ней проследовал уже до боли знакомый паренёк, а потом прошёл…Дэн. Она готова была поклясться, что это был он. На секунду он повернул голову и через запотевшее стекло посмотрел прямо на Еву. Ева метнулась к проходу, чтобы посмотреть ему вслед, но увидела только сутулую спину студента. Конечно, она понимала, что это просто кто-то похожий на него. Может парень из соседнего купе. Просто Ева так хотела его снова увидеть, что он ей мерещился.

Она порылась в сумке и приготовила деньги за постельное бельё без сдачи.  И когда студент пронёс мимо неё свои два комплекта, встала и тоже пошла. Ни в соседнем купе, ни во всех остальных никого похожего на Дэна не было.

Вернувшись, она стянула с верхней полки тяжеленный матрас. Как много бы она сейчас дала, чтобы этот матрас снял для неё Дэн. Он больше не был Серёгой, и она постоянно повторяла его имя, словно пробовала на вкус и привыкала. Белье было сырым, и ожидаемо пахло прачечной. Стараясь не смотреть на матрас, она застелила его, аккуратно расправляя складочки. Если бы Дэн поехал с ней она бы заправила постель и для него. Он сидел бы сейчас напротив, и она бы узнала о нем больше, чем одно необычное имя и одну короткую фамилию. Как она хотела знать о нем все! Хотела и боялась. Хотела и не могла. Он просто принёс ей шарф, просто посадил её на поезд и все. ВСЕ! Глупая, глупая курица! Интересно, если сказать просто «идиотка» - это уже подразумевает существо женского пола в крайней степени скудоумия или надо бы ещё добавить какой-нибудь прилагательное в превосходной степени? Определённо надо добавить! «Полнейшая идиотка» звучит убедительнее.

Она сняла куртку и положила её под подушку. Сняла ботинки и положила их под куртку. И хоть было еще ну очень рано, легла и укрылась одеялом с головой. В вагоне было тепло, но с окна ощутимо дуло, поэтому Еве долго пришлось пристраивать куртку так, чтобы она защищала голову. И едва получилось, наконец, устроиться более-менее комфортно, поезд начал тормозить и остановился. Сквозь одеяло она слышала, как шли по вагону новые пассажиры. Они также как Ева выбирали места, и кто-то явно сел на полку напротив. Ни видеть, ни слышать она никого не хотела - она думала о парне, который так неожиданно ворвался в ее жизнь, так некстати разрушил её уже вполне обретенный душевный покой, и так опрометчиво сказал ей на прощанье «До свидания!».

Еще Ева думала о том, что эта случайная и такая незначительная в принципе встреча совсем вытеснила из её головы мысли о том, ради чего она приезжала, а она проехала несколько сотен километров только для того, чтобы просто постоять у могилки. Она нуждалась в этом. Она хотела помнить эту часть своей жизни, она боялась забыть. Она знала, что после этой поездки будет потом несколько дней ходить больная, грустить и скорее всего даже поплачет, но без этих эмоций она не чувствовала себя живой, а значит, не могла двигаться дальше.

Её бабушка была настоящей. Она родилась еще до революции и прожила трудную полную лишений жизнь. Она была неграмотной, но понимала в этом мире больше, чем некоторые маститые ученые. Но главное, она понимала Еву, она чувствовала её как никто другой и для Евы она была самым близким человеком на свете. Она любила Еву, любила просто так, просто за то, что она есть. И Ева любила бабушку и ездила теперь на ее могилку просто так, просто потому, что не могла не ездить.

Когда бабушка умерла, их с дедом дом продали - за не Бог весть какие деньги -  просто потому, что некому там было теперь жить. Новые хозяева все там перестроили, выкорчевали сад и поставили высоченный глухой забор. Ева в ту сторону больше не ходила, чтобы не расстраиваться. Да и какой смысл? Все, что она хотела помнить - было всегда с ней. Она помнила каждую доску не раз крашеного пола, каждую неровность беленых стен, корешок каждой книги в этажерке, каждый узелок в вязанных бабушкой половиках на полу. Каждую тень, каждый звук, каждый солнечный луч, который проникал по утрам сквозь тюль на каждом окне. Она помнила это с детства и если бы не тетки, которых вечно что-то не устраивало в бабушкином доме, и они то и дело норовили поменять половики, переставить мебель, перекрасить дом, то за двадцать с небольшим лет, что она помнила этот дом, там ничего бы не изменилось. Более того, оно и, правда, не менялось. Даже после того как перестилали ковер, Ева настойчиво продолжала помнить старый.  И каким-то непостижимым образом старый ковер всегда возвращался на свое прежнее место. Повзрослев, она, конечно, поняла, что просто бабушка ничего не выкидывала. Какое-то время она терпела нововведение, а потом тихонько возвращала старый ковер назад, а новый убирала в кладовку. Более того, она умудрялась в нужный момент вернуть этот новый ковер той дочери, что его привезла, оправдывая то ли себя, толи увозившую его назад дочь тем, что ей, старухе и старый не стоптать, а той в хозяйстве пригодится. За все эти годы в доме прижились только три вещи: стиральная машинка Волна, маленький черно-белый телевизор Луч и картина Крамского «Неизвестная». С первыми двумя и так было все понятно, а вот картина хоть и не имела никакого практического применения, и не закрывала никакой дыры на стене, но просто всем нравилась.

Казалось, что не только Ева и бабушка противились переменами, их не принимал сам дом. Так, будучи изначально покрашенным в желтый цвет, и оставаясь таковым долгие годы, он был однажды летом выкрашен Евиной мамой в бежевый. И Ева точно это помнила, потому что была заставлена помогать и неохотно, но собственноручно выкрасила за день целую стену в невнятный бежево-розовый цвет. И он еще был бежевым, когда они уезжали осенью. Когда же она приехала на следующее лето, дом снова был желтый. И взрослые что-то говорили о нестойком пигменте, но Ева точно знала, что дом хотел быть желтым и он не мог быть никаким другим.

Так, думая о доме, о бабушке и о детстве, Ева незаметно заснула. И вполне сносно проспала всю ночь. Проснулась она оттого, что в вагоне на полную мощность врубили свет. Она знала, что это значит. Это значит, что пора вставать, умываться и делать прочие обычные утренние дела, потому что примерно через час начнется санитарная зона, и туалеты закроют. Тому, кто не успел, придется терпеть до вокзала конечной станции. А конечной станцией и был город Эмск, в котором она теперь жила. С маленьким вафельным полотенцем, входящим в комплект постельного белья, и зубной щеткой в руках она покорно отстояла небольшую очередь. Оказывается, до санитарной зоны было всего минут тридцать, значит, проводница попалась хорошая и, учитывая наполненность вагона лишь наполовину, дала людям лишних полчаса поспать. От начала санитарной зоны до прибытия на станцию ехать еще минут тридцать - Ева успевала еще выпить чая, что было бы не лишним, учитывая, что последний раз она сжевала тощий бутерброд вчера в Доме престарелых, пока читала книжку.

За окнами вагона начинало сереть утро. Сосед в ее купе так и не появился. Вроде она слышала, что кто-то приходил, но, то ли уже вышел по дороге, то ли пересел в другое место.  В любом случае, Ева была даже рада, что снимать мятую постель и кое-как затягивать скрученный матрас назад на верхнюю полку ей не придется под пристальным взглядом соседей. Ева сдала белье и попросила стакан. Как приятно брать в руки вещь, которая не потеряла актуальности за столько лет! Ева налила кипяток в гранёный стакан с подстаканником и понесла его к своему столику как мать новорожденное дитя, умиляясь его совершенству и восхищаясь им при этом не меньше. Подумать только, с двух сторон подстаканника в металлическом прямоугольнике был выдавлен олень! И над ним надпись: Горький. Ева понимала, что, скорее всего, это символ города, и даже вспомнила, что это уже давно не Горький, а, как и прежде Нижний Новгород. Но этот олень с ветвистыми рогами и приподнятой правой передней ногой на подстаканнике так был ей знаком! Так дорог! Ева достала из сумки шоколадный батончик. Рядом с этим чудным изделием советского времени иностранный батончик в яркой обертке смотрелся чужеродным объектом. Хотя есть его с голодухи было приятно, а запивать горячим чаем было просто необходимо - до того он был сладким. Надо было взять с собой пачку печенья, вот оно бы смотрелось органично. Под такую пару ещё бы сказку «Серебряное копытце» и полное погружение в восьмидесятые обеспечено. Но Ева не хотела погружаться в восьмидесятые. Она допила чай, вернула раритет и готова была вернуться в свое время, в свой город, в свою квартиру и свою жизнь. И так для одного дня было слишком много воспоминаний.

Утро в Энске встречало пассажиров снегом и ветром. Ладно бы просто снег, ладно бы один ветер, но снег и ветер вместе давали ощущение зимы, которая наступила слишком рано для начала ноября. Кроме прибывших пассажиров на привокзальной площади других людей не было, но нужный ей автобус терпеливо стоял на остановке, гостеприимно открыв двери. Ехать было недалеко, но и стоять в пустом автобусе было нелогично, поэтому она присела на пустое сиденье недалеко от выхода. Желающих ехать было немного, а у водителя график, поэтому долго морозить тех, кто вошел он не стал. Двери закрылись, и кондуктор пошла собирать положенную дань. Три остановки на автобусе, небольшая пробежка по заснеженному двору, и вот уже лифт приветливо принял её в свои объятья.

Когда Ева выбрала эту квартиру на последнем этаже семнадцатиэтажного дома, мама, которая ее Еве покупала, была в шоке. "Последний этаж! - сокрушалась она. - А если отключат лифт? Это ж до квартиры придется добираться полдня, да с перекурами!" Но Ева с первого взгляда влюбилась в почти панорамный вид из окон и даже не хотела больше смотреть никакие другие варианты. Теперь, когда она прожила в этой квартире уже больше года, она точно знала, что не ошиблась. Она даже и подумать тогда не могла, что жизнь в ней будет доставлять ей такое удовольствие. Несмотря на то, что микрорайон был новым, строителям удалось сохранить максимум взрослых деревьев. И с Евиного поднебесного этажа все лето было видно только это море деревьев. Ни домов, ни машин, ни людей, только зеленое море до самого горизонта. И невозможно было понять где заканчивается город и начинается настоящий лес. Точнее, это был парк, но кого интересуют такие подробности, когда видишь то, что видишь.

И кстати, лифт еще ни разу не отключали, как и сегодня. Он неспешно поднял ее на последний этаж к ее единственной на этом этаже квартире. Лестница к ее площадке была перекрыта кованой решетчатой дверью с замком, а возле кнопки вызова лифта была установлена кнопка блокиратора. Если ее нажать, то никто не сможет подняться без твоего разрешения на твой этаж на лифте. Эта повышенная система безопасности очень понравилась маме. Возможно из-за нее, а еще из-за огромной закрытой террасы, на которую можно было выйти из квартиры, маму не пришлось долго уговаривать - мама выложила кругленькую сумму почти в два раза превышавшую первоначально запланированный на покупку квартиры бюджет. Кроме того, именно к этой квартире прилагались два места на подземной парковке, к которым можно было спуститься все на том же лифте. К остальным квартирами место продавалось одно, а потому за неимением пока даже одной машины, Ева сдавала оба места двум разным соседям с нижних этажей.

Дом, милый дом привычно пах ванилином, любимым Евиным запахом. Она его почти не замечала, а вот на работе по утрам ее частенько спрашивали, что она все время печет. Да и пусть! Ей этот запах выпечки давал ощущение уюта и «безодиночества», как она это называла, потому что у слова «одиночество» нет противоположного значения. В-общем, он давал ей ощущение, что она живет не одна. Как будто кто-то приходил, спек что-то, а потом ушел. "И унес с собой то, что спек", - добавила как-то, ничего не найдя вкусненького, приходившая в гости подруга, редкостная сладкоежка. Выпечки в Евином доме, действительно, почти никогда и не было.

Кстати о подругах. После душа, в домашнем костюме с чашкой кофе на маленьком блюдце Ева села проверить почту. Удалила всякий спам, одним глазком посмотрела новинки и акции в любимых интернет-магазинах - это потом.  Наконец, нашла то, что искала – письмо с фотографиями. Славный кучерявый темноволосый малыш неизменно улыбался на каждой: вот он стоит в кроватке, вот сидит в вязаной жилетке на диване, вот стоит с машинкой в руках. Как подрос! Она открыла программу и начала писать сообщение:

- Привет, моя! Получила фотки твоего сокровища! Какой же он красавчег! И как кокетливо улыбается, засранчик! Чую вырастет сердцеедом. А как же он быстро растет! Сколько уже зубов! Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! Что там у тебя? Какие новости?

Сообщение отправлено, но город, в котором живет её лучшая подруга, еще спит. Быстрого ответа не будет. Ну, ничего, это подождет…наверно.  Как же хотелось поделиться! Она снова открыла окно:

-А я... я, кажется, встретила своего ТКЯВЖ  ("Тот Кого Я Всегда Жду" - так они, обе любившие произведения Марии Семеновой больше, чем сериал "Секс в большом городе" называли «мужчин своей мечты») Его зовут Дэн Майер. Он работает в том доме престарелых...

И она стала описывать все, что пережила вчера, стараясь ничего не упустить.

Ее лучшую подругу звали Роза. Ева никогда с ней не встречалась и даже не видела. Только на фото. Но это совсем не мешало им быть лучшими подругами. Так получилось, что они начали общаться по работе, а потом сдружились и общались уже именно ради общения. Они так много всего пережили за эти годы! Встречи и расставания, неурядицы на работе, смерть близких. Проблемы серьезные и мелкие неприятности. Небольшие будничные радости и крупные удачи. Они делились друг с другом всем- всем, даже самым сокровенным, даже тем, чего Ева никогда никому, наверно, не смогла бы рассказать. А Роза понимала ее, и, что бы ни случалось, всегда была на ее стороне. Наверно, это и есть самое главное в дружбе - всегда быть только на одной стороне. Без вариантов! И Ева писала и знала, что Роза все поймет именно так как надо. Поймет и даст какой-нибудь дельный совет. Может быть, это будет что-нибудь очень емкое, например, «Забей!». Но может быть это именно то, что Еве надо? И она старалась не опустить ни одной детали, ни одной самой незначительной мелочи и писала, писала, писала…

Ноги ужасно затекли, так и недопитый кофе остыл, Ева последний раз нажала «отправить» и ничего не стала перечитывать. И не хотела больше думать об этом.  Она дождется ответа, и потом они вместе обо всем этом подумают. Может даже завтра.

Импровизированную спальню от остальной части этой квартиры-студии отделял огромный стеллаж с книгами. Ева их покупала сама, принимала подарками, собирала у всех знакомых, которые почему-то постоянно норовили избавляться от бумажных книг. Что-то досталось ей в наследство из бабушкиного дома. Собрание сочинений Марка Твена бабушке для Евы принесла соседка, они продали дом и переезжали в город. Как же она называлась? Ева искала книгу, которую читала в Доме Престарелых. Чудаки за границей? Паломники? Странники? Нашла! «Простаки за границей».

Она бросила на диван увесистый томик. И хотя хотелось немедленно начать читать, нужно было поесть, а для этого приготовить обед. И она покорно пошла на кухню.

Готовить Ева не любила. Нет, это слишком мягко сказано! Ева ненавидела готовить. Она готова была есть что угодно, лишь бы это не надо было готовить. К сожалению, с детства приученный к здоровой пище, организм был не согласен переваривать что угодно, поэтому Ева сварила суп. Обычный куриный суп с вермишелью. Она даже не стала зажаривать лук с морковью, покидала так. И все равно супом так волшебно пахло, что Ева с удовольствием проглотила две тарелки подряд. Горячий, свежий, ароматный этот волшебный суп так замечательно лег, что Ева заметно ожила и взбодрилась. Она помыла посуду. Потом помыла плиту, мойку, а затем и полы в кухне. Включила стиральную машинку. Принялась за уборку в комнате. Уборка шла легко, редкий случай. И наконец, закончив, села на диван с книжкой.

В чистой пахнущей свежестью любимой квартире находиться было как никогда приятно. Евина мама всегда говорила, если у тебя порядок в комнате, то порядок и в голове. Ева и сама любила чистоту и порядок, и хоть мамины слова она помнила, но, как все дети, не сильно обращала внимание, пока однажды не увидела передачу про Микаэла Таривердиева. Этот удивительный человек и гениальный композитор не мог работать, пока в комнате не было идеального порядка. И Ева неожиданно поняла, что тоже не может сосредоточиться, если на столе лежат ненужные бумаги или стоит грязная кружка. И хоть она не музыку к фильму "Семнадцать мгновений весны" или "Ирония судьбы" писала, но все равно сосредоточиться не получалось пока она не устраняла эти раздражающие мелочи. Незаметно как-то это стало частью ее натуры.

На сытый желудок в идеально убранной комнате хотелось если не творить, то хотя бы помечтать. И вместо книжки она открыла любимый интернет-магазин.

Новая коллекция. Платья. Ева выдохнула. Да, ведь скоро Новый год! Корпоративная вечеринка, а значит, надо новое платье! "Это я удачно зашла!" И она на несколько часов погрузилась в мир идеальных фигур и красивой одежды. Бляк! Она уже почти определилась с новым нарядом, когда пришло сообщение.

-дева моя, думаешь он и правда твой ТКЯВЖ? и что серьезно такой прямо весь из себя красавец? привет! и спасибо за восторги! мне, как матери засранчика, очень это приятно)))

-привет! нет, конечно, приврала… он в сто раз лучше! там вся деревня сходит по нему с ума

- да ладно! ТАКИХ не бывает! и плевать на всю эту деревню! я боюсь, как бы ты там с тоски на каждого встречного не начала бросаться!)))

- я и не бросалась! ты че! я просто как дура то пакеты роняла, то столбенела. но он, наверно, привык, потому что особо не обращал на это внимания

- а как он должен был реагировать, по-твоему? сказал бы тебе что-то типа… девушка, держите себя в руках!

- нет, он должен был сказать: ну ты и дура! и брезгливо сморщиться

- ага! и получил бы по морде)))

- ты что! я не такая! я бы ударила ...ээээ

- в пах!)))

- в живот! ... кулаком!

- сломала бы, дура, руку))) там же поди пресс))

- черт! там и правда ...такой пресс... ммммм. зачем ты мне напомнила?

- когда ты пресс то увидеть успела?

- я не видела! он же меня на перроне обнимал! я чувствовала! скажи мне лучше, что мне делать теперь?

- нашла у кого спросить! мне-то откуда знать!

- а у кого мне спрашивать!?

- у себя! и вообще не пори ты горячку! вот завтра увидишь своего ВанюВасю и забудешь этого деревенского доктора

- я ВанюВасю завтра не увижу, он только через неделю вернется… и он женат…. вообще он - козел!

- ВаняВася!?

- да, я же тебе не рассказала! я девочку встретила знакомую в пятницу, мы в институте вместе учились. она в нашем здании только в другой конторе работает. мы с ней на лестнице трындели, и тут ВаняВася этот с нашего этажа вышел, и мимо нас, вниз. я смотрю у нее глаза округлились от удивления, она у меня спрашивает: это Ваня или Вася? ну, они, видимо, везде вдвоем ходят. а я то и сама не знаю. это ВаняВася, говорю. а ей всё равно не по себе. он что, говорит, у вас работает? я говорю - нет, у них с нашим директором типа переговоры пока, хотят ему совместный проект предложить. она выдохнула облегченно, ну и рассказала, что у нее с ним типа шуры-муры были, но она тоже имени не знает, то ли Вася он, толи Ваня, в-общем, с тем, что проходил… они на какой-то вечерине встретились, потом в гостиницу поехали, все дела… и он типа такой весь крутой, деловой, независимый…а потом ему утром давай жена названивать - ребенка надо к бабушке отвезти, бабушку в сберкассу, жену в магазин и прочая хня... он ноги в руки и слинял, а с нее еще в гостинице бабки содрали за обслуживание в номере или типа того.

- вот сволочь! жена, ребенок, хозяйство, а он шлюхается(((

- ага! так что этот ВаняВася все! кроме презрения больше ничего ему не обломиться!)))

- ишь как все меняется-то быстро! а еще недавно все уши мне им прожужжала!

- я не жужжала! просто он все мне улыбался ходил! я и подумала - не замутить ли!? тьфу, тьфу, тьфу, чуть бес не попутал!

- да уж, можно сказать, повезло, что девочку ты эту встретила!

- еще как повезло! )))

- так и с этим доктором, ТКЯВЖ не ТКЯВЖ, а ты особо не парься пока… вдруг он тоже женат, с детьми, козел или еще что не ладно с ним

- неееееет! с ним все ладно! не рви мне душу! он мне шарф принес! мам! и сказал "ДО СВИДАНИЯ!" …до нового, следующего свидания, значит

- да!? и когда у вас следующее свидание, я стесняюсь спросить?

- когда надо!

- а знаешь, ты как ни странно права…я тут подумала, мы в этот наш век эмансипации и прочих личных неудач что-то совсем стали забывать о том что такое нормальные отношения

- ты это к чему, друх?

- к тому, что мужики они не перестали быть мужиками, они где-то есть, настоящие. уверенные в себе, сильные, мужественные, умеющие брать на себя ответственность, принимать решения

- я поддержу в плане помечтать! есть же они еще где-то такие щедрые, мудрые, великодушные!

- так, не перебивай! я не в плане помечтать, если че! я пытаюсь сказать мысль, что, знаешь, на самом деле, если твой Дэн не просто так принес тебе этот шарф, то тебе не надо ничего делать. он сам найдет способ встретиться с тобой снова.

- так так так, продолжай!

- это все

- что значит ВСЕ? я почти поверила!

- что значит, почти поверила? ты поверь! если ему будет надо, он тебя найдет!

- я верю! ))) только как он меня найдет?

- спросит твой адрес у бабки и приедет

- она даже имени моего толком не помнит, не то что адрес! мы же так, седьмая вода на киселе, можно сказать и не родственники даже

- и что никто в деревне не знает, где ты живешь?

- конечно, нет! там даже номера телефона моего ни у кого нет!

- как так?

- очень просто! я же там и не жила никогда, так, к бабушке в гости приезжала! у соседки бабушкиной был телефон моей тетки на всякий случай, но я не уверена, что она звонила по нему хоть раз, и сохранился ли он у нее

- засада, однако!

- а то! увы, дорогая моя, чудес не бывает!

- ну, если в них не верить, то они и не случаются!

- я тебе почти поверила, если что!

- ты не мне верь, а в чудеса! и что в соцсетях ты нигде не зарегистрирована?

- да зарегистрирована, конечно, только я там так часто бываю... да и фамилия у меня по отцу, а в деревне меня если кто и помнит, то по маминой девичьей...

- неважно!

- конечно! забить?

- нет

- НЕТ!?

- нет. просто не думай об этом. не думай о том как бы ты поступила на его месте. он поступит по-своему.  и если захочет - найдет способ.

- ключевое слово "если"

- ключевое слово "по-своему".прости, больше не могу болтать, дела у меня.

- да, спасибо, друх! беги!

Ева закрыла окно с перепиской. Хотелось жить. Жить, любить, верить, надеяться. Может потом она пожалеет об этом, но сейчас она действительно верила, что они с Дэном снова встретятся. "И, если что, уж я-то точно знаю, где его найти!" И она улыбнулась своим совершенно материальным, приземленным и вполне себе прагматичным мыслям.

На экране висело изображение все еще незаказанного платья. Она удалила из корзины то, что подешевле и заказала то, что понравилось больше. Что ж, придется поднять аренду за места в гараже!

Ева потянулась и закрыла планшет. На улице почти стемнело. Вот и день прошел! Вот и закончились выходные! Завтра снова на работу.

Она развесила постиранное белье, включила воду в ванну. Пока ванна наполнялась горячей водой и ароматной пеной, она налила в бокал вино, нарезала грушу и сыр. Вечер обещал быть приятными. Сейчас пару серий любимого сериала под вино в ванной, потом пару серий сериала в кровати перед сном. Чужая сериальная жизнь, полная опасностей, интриг и приключений очень способствовала здоровому полноценному сну.

Глава 5. Шейн

Дом был большим, и пока Дэн шел в свою комнату, он уже принял решение, что именно ему сейчас нужно сделать. Он закрыл за собой дверь и набрал нужный номер:

- Здравствуйте, Аркадий Виленович! Я сегодня в городе... Нет, по семейным делам... Да, давайте встретимся! ... Хорошо, на машине... Да, через час!

Аркадий Виленович Шейн был худым высоким очень бледным и невероятно привлекательным мужчиной средних лет. Почти прозрачные голубые глаза и всегда идеально уложенные светлые волосы довешали образ прожженного сердцееда. И обе официантки этого пустого в середине дня ресторана могли бы кровью подписаться под этими словами. Судя по их раскрасневшимся лицам, они  слегка подрались за возможность обслужить этого единственного пока клиента. К столику подошла та, что была толще. (Законы природы неумолимы: более крупная особь обычно сильнее.) Своими идеальными длинными пальцами профессор Шейн неторопливо листал меню, когда перед кафе остановился черный новенький седан. После того как в кафе зашел Дэн, обе официантки снова испытали шок и, возможно, будь они чуть более впечатлительными, попадали бы в обморок, так как в отличие от первого джентльмена второй был не только сногсшибательно красив, но еще и молод. Дэн был шатеном с серыми глазами, высоким, стройным, широкоплечим. Статным, как говорили еще совсем недавно.

К слову сказать, не смотря на свою головокружительную внешность оба они были не падки на женское внимание, так что максимум на что могли рассчитывать официантки - это щедрые чаевые. А привлекательная внешность была у обоих от природы, от их не совсем человеческой природы. Определенно к счастью, физиогномия их лиц и прочие почти неуловимые черты всех  алисангов считались очень привлекательными у людей, несмотря на то, что были они совершенно разными внутренне. Дэн был мемо, то есть мемориат, а Шейн сомн, то есть сомниат, хотя их чаще звали азуры.

- Доктор Шейн! - поклонился Дэн

- Доктор Дэн! - в тон ему шутливо поклонился Шейн.

Дэн повесил свою куртку рядом с дорогим кашемировым пальто Шейна и сел напротив. На этот раз меню принесла вторая официантка, одарив его наиобворожительнейшей из своих улыбок и густым ароматом едких духов. Улыбку Дэн не оценил, а вот духи заметил. На их запах он повернулся и поблагодарил за меню, слегка улыбнувшись в ответ. Есть он особо не хотел, но не за пустым же столом разговаривать. А поговорить было о чем. Прежде всего, конечно, о работе. Для всех в институте, в том числе и для Германа, отца Дэна, команда Шейна занималась биологией старения, то есть изучала все эти конечные деления соматических клеток и взаимосвязь интенсивности обмена веществ с продолжительностью жизни. На самом деле все душевные и физические силы Аркадия Шейна были вовлечены в процесс поиска бессмертия.  Казалось бы, это же лежит на поверхности и что может быть логичнее, изучая процесс старения, искать путь к бессмертию. Но у этих ученых всё так сложно! И с точки зрения науки биология старения - фундаментальный труд, а поиск бессмертия - алхимия, химера и определенно антинаучная ересь. Поэтому свои глобальные цели он скрывал пока от всех, кроме Дэна.  Шейн и Дэн скрывали от всех то, над чем они работают. Все работающие в Институте алисанги скрывали от людей, то, что они алисанги и что работают не только своими "особыми методами", но и прежде всего на благо своей малочисленной цивилизации. Дэн решил скрывать от Шейна встречу с необычной девушкой. Как кольца удава ложились вокруг Дэна круги этой лжи, ему было неуютно, но некуда деваться, приходилось с этим мириться.

Дэн заказал салат Цезарь и стейк. Шейн был вегетарианцем и заказал какие-то шпинатные блинчики, морковный шницель и салат с авокадо. Безалкагольное пиво. Дэн, потому что за рулем, Шейн из солидарности, хотя считал, что пить пиво - дурной тон, а пить безалкогольное пиво - вопиющее преступление против хорошего вкуса. Дэн это знал, как и удивительную способность Шейна иметь свое мнение, но не выделяться при этом среди окружающих. Он мог выпить с коллегами разведенного лабораторного спирта и не поморщиться и мог отличить Шато Мутон-Ротшильд 1996 года от 1994-го не только по этикетке, но и на вкус. Но эти сомниаты все были странными, и кто знает, чему еще их обучают в их классах кроме как разбираться в вине. В Школе АлиС у мемо с другими родами алисангов часть занятий проходили вместе, но основную часть дисциплин каждый род изучал исключительно в своей группе.

Официантки шушукались, выглядывая через двери кухни, на которую они отнесли заказ. Их не было слышно, а значит, и им не услышать о чем говорят здесь за столиком. Первым начал Шейн:

- Если я правильно понял, сдвигов по нашему делу пока нет.

- Нет, если эта бабка что и помнила, то давно уже забыла. Я вообще сильно сомневаюсь, что она что-то знает и понимает, что живет уже вторую сотню лет и почему. Единственное воспоминание, которое ее не отпускает - это поле, на краю которого она стоит маленькой девочкой. Но это тупик.

- Да, я видел это поле, - сказал Шейн, - теперь можно с уверенностью сказать, что она видит его и во сне и наяву, - и он усмехнулся.

- Я плохо представляю себе как вы видите чужие сны, но скажите, Аркадий Виленович, сны бывают ненастоящими?

- Шейн, зови меня просто Шейн, - поправил он и продолжил, чертя вилкой на салфетке произвольные узоры, - в том смысле в котором бывают ненастоящими воспоминания? Думаю, нет. Сны - это бессознательное и управлять ими с помощью сознания собственного или чужого невозможно, но есть разные простые приемы, которые влияют на сны.

Он посмотрел на Дэна, Дэн смотрел на него, не отрываясь.

- Ты смотришь на меня так, словно ждешь, что я попрошу накормить тебя бабку "волшебными грибами", - он засмеялся.

- Честно говоря, я думал не о галлюциногенных грибах, а просто о травке, - рассмеялся в ответ Дэн, - кстати, Вы знаете, что бабка курит?

- Курит!? - Шейн искренне и сильно удивился, - Конечно, не знаю! Всё то время, что мы общались, старушка спала.

Дэн оценил иронию.

- Подумать только, курит и дожила до стольких лет! Теперь я точно перестал сомневаться в том, что долголетие этой бабки ненастоящее. Я не хочу даже спрашивать что именно она курит. Но кто покупает ей сигареты? И как вы позволяете ей курить в постели?

Ден изобразил виноватое лицо, потупив глаза:

- Я. Это я покупаю ей теперь сигареты. Но в свое оправдание хочу сказать, что курить ее учил не я. И все кто там работал до меня, все приносили ей сигареты. И она всегда пересаживается курить к окну. Кстати, одна медсестра мне как-то рассказывала, что до того как в Доме Престарелых установили пластиковые окна, летом, чтобы не летели комары, на окна натягивали пластиковую сетку. Так эта старушенция всегда покурит, а потом проплавляет бычком сетку и щелчком отправляет его через дырку на улицу. И каждый новый бычок - новая дырка! Сейчас ее этой забавы лишили. Сетки стали металлические.

Принесли салаты и пиво, не дав Шейну вдоволь навозмущаться чужими вредными привычками. Они с Дэном начали вяло жевать, без особо интереса тыкая вилками в овощи.

- Шейн, так что насчет простых приемов? - напомнил Дэн.

-Мммм, да, - он прожевал и тыкнул пустой вилкой в сторону Дэна, - о приемах. Ничего вредного, запрещенного или криминального. Все банально. Так же как и появлению снов, появлению определенных воспоминаний способствуют запахи.

Он снова отвлекся на салат, прожевал и продолжил:

-  А поскольку старушка зациклена на поле, есть предложение принести ей что-нибудь, например, набитое сеном, и положить под подушку.

- Может ей просто пук сена принести? Не уверен, что получится достать сноп пшеницы, но сена в деревне достать не проблема, - предложил Дэн, - я правда не совсем уверен, что это пшеничное поле.

- Думаю, это не важно. Пока. На данном этапе. Что-нибудь еще удалось увидеть?

- К сожалению, ничего вразумительного. Отрывки, отрывки, отрывки... и все вперемешку, то прошлое, то настоящее. Я даже зафиксироваться нигде не могу.

- А как ты видишь эти отрывки? Прости, я знаю, это личное и каждый из вас видит это как-то по-своему, мне чтобы яснее понимать, о чем ты говоришь.

- Ну, отрывки воспоминаний я вижу как кадры старой кинопленки. Словно стоишь в темной комнате со множеством дверей. Все двери закрыты, хотя из-под некоторых вроде пробивается тусклый свет, а на стене показывают какой-то странный фильм, собранный из разных кадров или обрывков пленки. Иногда это довольно большие куски и, кажется, что вот-вот картинка станет трехмерной и сможешь в нее войти, но внезапно она сменяется всего одним новым кадром, а потом опять кусочек жизни подлиннее. Я так однажды простоял целый час. Несколько раз видел себя, несколько раз Екатерину Петровну.

При упоминании главврача больницы, в которой находится Дом Престарелых, сосредоточенный взгляд Шейна  потеплел, он едва уловимо улыбнулся. И хоть Дэн усердно делал вид, что исключительно увлечен нанизыванием на вилку сухарика, трудно было не заметить, что воспоминания связанные с этой женщиной, были доктору Шейну приятны.

- О, кланяйся ей при случае от меня - как ни в чем не бывало, обратился Шейн к Дэну.

- Всенепременно, - поддерживая уклон в старорусский язык, ответил Дэн.

Шейн промокнул губы салфеткой, поднял бокал с пивом:

- За женщин, которые умеют делать нашу жизнь лучше! - произнес Шейн двусмысленный тост и слегка стукнул по бокалу парня. Дэн кивнул в ответ, поддерживая.

Остальную часть обеда они проговорили о рядовых буднях Дома Престарелых и о рядовых буднях престарелых вообще. Шейну все было интересно, а Дэн рад был рассказывать.

Глава 6. Арсений

Что-то не нравилось Дэну в воспоминаниях этой бабки. Дэн не хотел говорить об этом Шейну, не смог бы объяснить и родителям, почему он не хотел там фиксироваться. Хотя он подумал о том же что и София – взять образец колоса, но для этого нужно выдохнуть, материализоваться, зафиксироваться, перейти из невидимого состояния в видимое, чтобы превратить это чужое воспоминание в свое собственное – по-разному можно было это назвать, но суть одна. Правда, София сказала – рассмотреть колос, а не взять. Это можно попробовать. Обо всем этом думал Дэн пока ехал из ресторана к дому друга, которого не мог не навестить.

- Давай открывай! - сказал он в домофон.

- О, старина, Дэн! – поприветствовал его Сеня, приобняв и похлопав по спине.

- Слушай, а можно как-то без этих телячьих нежностей? – ответил, отстраняясь, гость.

- Можно, но сначала потанцуем, - парировал Сеня, дождался, пока Дэн разуется, снимет куртку и жестом пригласил его на кухню.

- Чайку-с? - осведомился хозяин.

- Нет, спасибо, я только отобедавши, - не поддержал предложение гость.

- Ну, а я, пожалуй, выпьют-с, - и он стал доставать чашки, причем две, чтобы когда Дэн надумает (а он надумает!) уже не вставать.

- Слушай, брат, это что-то у меня со зрением или что-то у тебя с волосами? - только усевшись на удобный кухонный диванчик, Дэн заметил, что неприлично длинные волосы друга, обычно убранные в хвост, висели неровными ступенчатыми прядями закрывшими шею и челкой падали на глаза,  - Случайно перепутал свой шампунь с кошачьим?

- Так, прошу без комментариев, я в творческом поиске, вернее, в процессе. Вот подумываю, а удобно ли быть лысым?

- Я стесняюсь спросить, а оно тебе зачем?

- Нада! - ответил стриженый друг, ставя на стол две чашки кипятка с торчащими из них пакетиками. Потом он достал из шкафа огромную чашу с конфетами, водрузил по центру стола и сел напротив Дэна на стул. Дэн понял, что это был вполне исчерпывающий ответ и никаких других разъяснений не будет.

Как и предполагал товарищ, от чая Дэн отказываться не стал, активно пополоскал в кипятке пакетик, нажал на него несколько раз чайной ложкой, чтобы лучше заварился, и с наслаждением отхлебнул. Он вдруг понял, что устал. Сеня сделал все в точности тоже самое в своей чашке, тоже отхлебнул и пристально посмотрел на внезапно нахмурившегося друга.

- Что-то ты неважно выглядишь, брат, - резюмировал он, - случилось чё?

- Вроде нет, просто не спал толком, - он потер глаза, - всю ночь ехал в поезде.

- Что забыл, что ты волшебник? - вопрос подразумевал, что дом - одна из немногих зафиксированных точек в которую можно было вернуться в любой момент из любого места, где бы мемо. И Сеня, который был вовсе и не Семен, а Арсений, хоть и был вен, то есть венет, а не мемо, это тоже знал и умел. Не было нужды ехать до дома на поезде, можно было просто вдохнуть и оказаться дома. Точно также он мог бы оказаться и в том ресторане, где они с Шейном обедали, но Шейн попросил "на машине", то есть как все люди, и Дэн не стал спорить.

Венеты были теми из алисангов, что могли перемещаться в изображения. В далеком прошлом их возможности были сильно ограничены, так как картины не так уж часто писали с натуры, и ходить было некуда или они были настолько исхожены и изучены соплеменниками, что ходить туда было скучно. С появлением же фотографии они стали популярны как никогда и, можно сказать, это стало неожиданно щедрым подарком судьбы их расе, которая обрела большую силу и уважение. С Дэном они познакомились в Школе АлиС, с той поры и дружили.

- Там такое дело, - вяло начал Дэн, - я как раз приехал с тобой об этом поговорить. Родители, правда, просили никому пока ничего не рассказывать, так что, если что – это строго между нами.

- Ой, Дениска, давай не нуди, рассказывай. И так понятно, что между нами. Так что там за дело?

- Я через одного человека попал в воспоминания другого, давно умершего, - он посмотрел на Сеню.

Арсений смотрел на него совершенно спокойно, толи ему это ни о чем не говорит, то ли просто ждал продолжения.

- Одна посетительница в моем доме престарелых читала своей бабке вслух книжку. Там Марк Твен рассказывал о своем путешествии. Он приехал в Италию, и посетил место где Леонардо да Винчи на стене нарисовал свою «Тайную вечерю».

- Милан, Санта-Мария-делле-Грацие, - невозмутимо добавил Арсений.

- Что? - не понял Дэн.

- «Тайная вечеря» написана на стене в церкви доминиканского монастыря в Милане.

- А, да - дошло до Даниэля, что его друг знает о таких вещах если не все, то почти все.

- Так вот, она это читала вслух, а я увидел открытую дверь и решил узнать о чем она вспомнила в этот момент. Я пошел и оказался перед этой чертовой Вечерей рядом с Марком Твеном.

- В Милане? - не понял друг.

- Да, и не просто в Милане, а в Милане 19 века!

- Ты видел Вечерю в 19 веке!? - выручил глаза Семен, - До бомбежек и последних реставраций!?

- Слушай, что ты так орешь? Да, была там на стене какая-то облупленная штукатурка, вроде что-то нарисовано было, я толком не рассмотрел, - равнодушно сообщил Дэн.

Сеня вскочил со стула, наклонился к Дэну:

- Что значит, не рассмотрел? У тебя была возможность увидеть шедевр да Винчи в почти первозданном виде, а ты не рассмотрел!? - он начал мерить шагами кухню, не в силах справиться с эмоциями.

- Слушай, не мельтеши, а? Сядь! - он показал рукой на стул, - Дело не в том, что я там что-то не рассмотрел на стене, дело в том как я мог туда вообще попасть.

Семен сел. Судя по недоумению на его лице, он не понимал, о чем говорит Дэн:

- А как ты мог туда попасть?

- Ну, я мог бы попросить Марка Твена рассказать мне о его поездке. Он бы начал вспоминать, а я оп-ля! и в Италии! Рядом с ним.

- Не понял, - Сеня смотрел с недоумением.

- Нет, все ты понял, - заверил его друг,- это единственный доступный способ.

- Без вариантов?

- Ну, есть еще один способ, гипотетический. Это найти какого-нибудь древнего деда, например, который помнит события какого-нибудь 1905 года.

- Девятьсот пятый-то? Канонады, конский топот? – уточнил Семен, - Где ж ты такого древнего деда найдешь?

- Да, пожалуй, такого древнего не найду уже.

- А, если найдешь, то он вряд ли что уже и помнит, - снова уточнил Сеня.

- Тоже верно. Но суть в том, что нужно выйти в этом его воспоминании! Пусть, например, в 1920 году.  И там найти кого-нибудь, кто помнит, например, события 1880-го. Выйти и найти в  том 1880-м кого-то, кто помнит Марка Твена, желательно был с ним знаком. Обязательно перейти и в это воспоминание. Познакомиться лично с Марком Твеном, а потом  как-нибудь на досуге попросить знаменитого писателя рассказать мне об этой его поездке. Вот как-то так.

- Понял, без вариантов, - и Сеня откинул назад рукой челку и почесал голову, - тогда как у тебя получилось?

- Вот этого-то я как раз и не знаю.

- Так, давай тогда сначала. Кто-то читал вслух книжку. Кто?

- Девушка. Она пришла бабку навестить.

- Людь?

- Человек.

- Симпатичная?

- Обычная. Немного не в себе, или просто рассеянная. Мне показалась грустной.

- Чего же ты решил у нее в мозгу тогда поковыряться?

- Ты прямо как мой отец! Я не знаю. Я приносил бабке обед, когда она пришла. Раньше она никогда не приходила, ну, или была, но давно, когда я там еще не работал. Я на нее особо и внимания не обратил, - говорил Дэн, накручивая на ложку веревочку от чайного пакетика. - Потом я пришел за грязной посудой, она еще была там. Я закончил свои дела и шел обратно по коридору к себе мимо этой комнаты - вот тогда и услышал, что она читает. В коридоре никого не было, и я не знаю почему, но решил инспирироваться и зайти.

Сеня молча кивал, давая понять что он слушает, время от времени отхлебывая уже остывший чай. Пока Дэн говорил, веревочка в его руках отправилась вокруг ложки в обратный путь.

- Здесь есть еще один момент, который тебе наверно, надо пояснить, - он бросил  распутанную веревочку с ярлычком и откинулся на спинку дивана,- Люди не так часто вспоминают что-то внятное, как кажется. Впрочем, как и мы, наверно. Только когда что-то рассказывают, например. То есть нужно сделать над собой определенное усилие, сосредоточиться.

- Понимаю, - поддержал Семен, -  и если тебе нужно, чтобы человек вспомнил что-то определенное, нужно задавать наводящие вопросы. А если он сидит, задумался, то совсем необязательно, что он что-то вспоминает.

- Да, да, да, как правило, если он задумался, то это всякая фигня, типа разные мысли, не оформленные толком мечты и прочее невразумительное.  И даже если человек что-то рассказывает, и говорит при этом, например, "я помню как-то пошел на охоту"...

Сеня заржал:

- Байки! Ну как же без них!

- Вот именно! И большинство из того о чем люди рассказывают, как правило, воспоминания ненастоящие. И это не просто враки.  Иногда они сами верят, что это с ними было. Иногда они запоминают вовсе не то, что было на самом деле.

- То есть?

- Ну, приукрашают, привирают и запоминают потом именно в этом искаженном виде. А для нас все эти мнимые воспоминания - тупики. Это как открывать дверь в кладовку.

- О, так вы не всемогущи! Не разочаровывай меня, брат! - и Сеня потянулся к вазе с конфетами.

Дэн стукнул его под столом ногой. Сеня обиженно взвизгнул, и стал разворачивать выуженную из вазы конфету.

- Не расстраивайся, брат! - стал пояснять он с набитым ртом, - С нашими картинами все еще хуже. Большинство картин с натурщицами - липа. Ни с какой натуры они не писаны! Смотришь на какую-нибудь Маху Обнаженную, смотришь ...и ничего.

- Не оживают? - заржал Дэн.

- Не оживают. Хуже резиновых - и тоже заржал.

- Так и к чему ты полоскал мне мозг этими вашими мемовскими заморочками? - продолжил он.

- К тому, чтобы ты знал, что найти у человека настоящее полноценное воспоминание, в которое можно выйти и оказаться действительно в том месте и в то время что он помнит - большая редкость. Очень большая редкость! Мы называем это открытая дверь. И порой надо очень сильно постараться, чтобы найти закрытую дверь, которая предположительно может оказаться выходом. А уж увидеть открытую - просто колоссальное везение.

- Я понял, у этой девчонки в башке оказалась брешь. Через которую тебя вынесло сквозняком в другой век. Ай! - это Дэн его снова пнул, - Ты сам сказал, что она немного не в себе и рассеянная. Только погоди, а причём здесь Марк Твен?

- Вот в том то и дело! И если бы это было какое-то ее личное воспоминание - полбеды. Ну, то есть, это - норма, учитывая ее возраст, далекий еще от маразма. Но это были реальные воспоминания писателя, а не девчонки. Ты бы видел его прическу! Грива, скажу я тебе та еще! - он покосился на длинные патлы Арсения, - И эти сюртуки или как они там назывались, короче пиджаки такие длинные как у президента Линкольна. И там были еще разные люди и какая-то жуткая вонь.

- Понятно, что ни хрена не понятно, - Сеня опять поскреб свой затылок, - короче этого не может быть, я правильно понял?

Дэн кивнул.

- Но ты не гонишь? - подозрительно прищурился Семен.

Дэн отрицательно покачал головой.

- Ладно, а дальше что?

- Дальше я выскочил назад, отдышался у себя в комнате, а потом поперся за этой девчонкой на вокзал. Она уезжала. К счастью, она потеряла шарф, я его подобрал и принес ей. Познакомились. А потом я тайно ехал с ней в поезде, чтобы узнать, где она живет.

- И где она живет?

- Здесь! В Эмске.

- Повезло тебе, - осклабился Арсений.

- Да не особо, - парировал собеседник, - Я еще рассказал все родителям.

- И что они?

- Ничего. Мне кажется, не поверили. Но сказали бросать свою работу и заняться этой девчонкой, чтобы все перепроверить.

- Может мне изменяет память, - оба при этих словах заулыбались,- но мне кажется, все твои разговоры с родителями в последнее время заканчиваются одинаково: бросай работу и возвращайся.

Дэн развел руками:

- Да, они всеми правдами и неправдами хотят вернуть меня домой. И я думаю, этого хочет именно мама, а она уже настраивает отца.

- Она просто скучает! Ты всегда был ее любимчиком!

- Не знаю, мне кажется, если бы я не был выше нее ростом на целую голову, она бы до сих пор водила меня за ручку.

- Не думаю, что ее останавливает твой рост, она просто не хочет позорить тебя на людях - и Сеня опять заржал, - а что, кстати сказал тебе по этому поводу Шейн?

- Сеня, я же говорю, секрет это, не говорил я ничего Шейну. Более того, отец прямо настаивал ни в коем случае ему ничего об этом не говорить.

- Да, недолюбливает он его. А мне ты почему решил рассказать?

- Ну, я наивно подумал, что может ты что о подобном слышал где. Может, присоветовал бы чего.

- Я!? - он в недоумении смотрел на друга, - что я об этом могу знать, я же вен, у нас совсем другие заморочки.

- Вот именно поэтому! Ты видишь все как бы снаружи, отстраненно. Вдруг, какие мысли будут? - он с надеждой посмотрел на недоумевающего Арсения.

- Да какие мысли! Реально надо корефаниться с этой подругой и разбираться что там к чему.

- Семен, я работаю у черта на куличках! Я же не могу каждый день мотаться туда-сюда.

- Почему не можешь? Я тебя умоляю! Ты ж Мемо Всемогущий или тебе больше нравиться СуперМэм? - он опять заржал.

- Сам ты - СуперВен! Случайно, это не от геморроя ли мазь? - и тоже заржал.

- Короче, корефанься, а там видно будет. Она же тоже поди учится или работает, не каждый день свободна. Сколько ей, кстати, лет то?

- Да лет двадцать с небольшим, наверно.

- Работает?

- Семен, я только имя узнал, ну и адрес, больше ничего не знаю.

- Понял. Как зовут-то?

- Эээээ, Ева!

- Не самое распространенное имя. Но это все неважно, - он встал, - еще чайку?

Или может уже пожрать?

Дэн неопределенно пожал плечами.

- А я всё же настаиваю на пожрать! - уточнил Сеня и пошел к холодильнику.

- Скажи, а ты помнишь рыжую Изю? - спросил он из недр бытового прибора.

- Помню ли я  Изабеллу Кастильскую?  На которую ты запал в школе? Которая тебя отшила, и с тех пор ты зовешь ее Рыжей Изей? Помню ли я, брат? - он увернулся от брошенного в него полотенца.

- Она сама придумала себе это погоняло, - огрызнулся Семен.

- Какое? Рыжая Изя? - он увернулся от второго полотенца, - Ее настоящее имя Изабелла Кастиниди. Даже препады в школе звали ее Кастильская.

- Но не я! - Семен замахнулся на него жареной куриной ногой, выуженной из холодильника.

- Так что ты вдруг ее вспомнил? Старая рана? - не унимался Дэн. Семен замахнулся на него и вторым окорочком тоже.

- Свежая! Она теперь ассистентка моего отца.

Дэн открыл рот от удивления:

- Да ладно!

- Ни хрена не ладно, - Семен включил микроволновку и опершись спиной о стол, встал лицом к Дэну, скрестив на груди руки, - Я вижу ее каждый день! И каждый гребаный день она заново разбивает мне сердце!

Дэн собрал полотенца, повесил их на вешалку у мойки, встал рядом, также опершись о стол.

- Какого черта она вообще приперлась к твоему отцу? Она даже не вен!

- Да, у нее дажжже нет усиков! У нее дажжже есть талия! - передразнил он Дэна фразами из мультфильма про Дюймовочку, - Но какая она, сука, красивая!

И он ударил кулаком по дверце шкафа.

Изабелла Кастиниди в школе была бледной худенькой девочкой с копной рыжих локонов и если и нравилась кому в то время, то только Сене. А еще она была кера. Керы почти все были рыжеволосыми. Они умели многое, но, главное, они были собирателями душ и умели общаться с мертвыми. Правда, только с мертвыми алисангами. И как бы это зловеще не звучало, на самом деле никто из асов не считал их чудовищами, потому что испокон веков каждая их душа стояла у кер на учете и до того как ей давали новое тело керы работали с ними, записывали воспоминания, историю жизни и прочую информацию, которая становилась достоянием всей их цивилизации. Каждый алисанг знал, что когда умрет, то попадет ни в рай и не в ад, а во Дворец Кер. Некоторые души оставались там годами, и с ними можно было общаться их близким. Может поэтому, асы не боялись смерти. И была у кер еще одна особенность - в паре керы с  алисангом другого рода всегда рождались только керы. А еще в учебнике Школы АлиС по этому предмету было написано: "При скрещивании с людьми потомство невозможно. Потомство со способностями расы возможно, только если обе особи принадлежат одному виду." Называлось это потомство неоригинально - чистокровное. При скрещивании между собой венетов, мемориатов и азуров детей быть не могло. Эта печальная особенность сильно затрудняла завязывание серьезных отношений между молодыми людьми из разных кланов, и под давлением чистокровных родственников редко кто шел на смешанные браки.

Отношения Арсения и Изабеллы были изначально обречены.

- Так какого черта она крутится возле твоего отца? - повторил вопрос Дэн.

- Не знаю, может ее керы выгнали, - зло огрызнулся Сеня. Микроволновка пискнула, и он полез доставать разогревшуюся курицу.

Потом они молча накрывали на стол. Салаты в пластмассовых коробочках из супермаркета, хлеб, оливки, вино, фужеры, по горячей жареной куриной ноге на каждой тарелке. Дэн нашел в холодильнике открытую бутылку с апельсиновым соком, на всякий случай понюхал, одобрил, налил в свой фужер.

- За воскресенье! - провозгласил Семен, подняв бокал. Они слегка стукнулись бокалами, сделали по глотку и стали есть. Точнее сказать, ел один Сеня, Дэн в задумчивости просто ковырял курицу.

Отец Арсения был известным художником, знатоком живописи, искусствоведом, владельцем крупной художественной галереи и просто большим ценителем художественного искусства. К нему за консультацией приезжали со всех концов света, он курировал музеи и был одним из самых уважаемых оценщиком картин для аукционов. Любому человеку было чему у него научиться, но чтобы кера стала его ассистенткой? Зачем это кере Дэну было непонятно, и он непременно хотел это знать, но судя по тому, как Сеня уперся, сейчас тему разговора лучше было сменить.

- А что твои отношения с Лол? Судя по наличию деликатесов исключительно из супермаркета, живете вы не вместе, - попытался продолжить беседу Дэн.

- Лол уехала в Испанию, вернее в Каталонию,- уточнил он, подняв палец и давая понять другу, что это важное уточнение, - Она мне всю плешь проела этой борьбой за независимость Каталонии.

- Ну, вижу, не зря старалась, - посмеялся над другом Дэн, - хоть не с первого раза, но ты запомнил. Надеюсь, она там не лидер этого повстанческого движения?

- Ну, зная Лол, честно говоря, я бы не удивился. Поехала она туда, правда, под прикрытием работы в музее монастыря Монсеррат, - пробубнил с набитым ртом Сеня.

- Она тоже работает с древностями?

- Ну, она обожает Дарио де Регойоса, он жил всего то каких-то 100 лет назад.

- Тоже один из каталонских революционеров? - наугад брякнул Дэн.

Сеня поперхнулся, сделал над собой усилие, чтобы содержимое его рта не полетело в Дэна, хотя ему это не помешало бы, чтобы не морозил глупости. Прокашлялся и охрипшим голосом сказал:

- Всегда удивляюсь, какие вы, мемо, дремучие.

- Ой, а вы такие все, венеты, просветленные, куда бы деться, - обиделся Дэн.- Я может и не знаю кто такой этот Дарио, да думаю и ты то про него узнал от Лол, зато если бы ты сейчас подавился, я бы смог тебе помочь, - поучал он кашляющего Семена. - А если бы подавился я, то так и умер бы здесь от удушья в твоих неумелых руках.

- Я тогда постараюсь воздержаться от глупостей, чтобы тебя откачивать не пришлось, а то эти ваши приемчики типа дыхание "рот - в рот", - и он брезгливо поморщился. - Бееее!

- Сам ты Бееее! - передразнил его Дэн, - Так что за Дарио? Или мне пойти полуркать? - с вызовом обратился Дэн к Сене и в подтверждение своей угрозы направил на него свою грязную вилку.

- Да ладно-ладно, не кипятись. Там луркай-не луркай, гугли-не гугли, информации очень мало – показывая, что сдается, ответил тот.

- Да мне много и не надо, - настаивал Дэн.

- Дарио де Регойоса и Вальдес, испанский художник, родился в Астурии, – сказал Семен и запихал в рот приличный кусок курицы. Дэн не дождался пока друг прожует, спросил:

- Чего  же тогда Лолита поперлась в Каталонию, а не в Астурию? - и Дэн тоже воткнул вилку в невинную курицу.

- Она ж не роды у его матушки поехала принимать, - пояснил Семен, - а картины изучать. А его картины разбросаны по всей Испании. Там, кстати, в-основном, пейзажи. Всё "на плэнере" так сказать. Чаще всего изображена Кастилия, но не только, так что, думаю, где она только не побывает! Она его за то и любит. За натуру. За возможность бывать в Испании начала 19 века. Хотя он типа экспрессионист.

Сеня с удовольствием дообгладывал куриные кости и пошел к раковине мыть руки.

- Это твое "хотя он экспрессионист", подразумевает, что так быть не должно? - уточнил Дэн.

Сеня выключил воду, вытер руки, подошел, сел и тогда только ответил:

- "Экспрессионизм стремиться не столько к воспроизведению действительности, сколько к выражению эмоционального состояния автора". Википедия, сэр! - сказал он, подняв глаза, словно прочитав это на потолке,- а вообще, знаешь, вот эти понты с отключением справочной системы делают вас глупее. Ты бы не задавал столько глупых вопросов, если бы включил Лулу, - Сеня подвинул к себе салат и начал доедать его прямо из пластикового контейнера.

Дэн скорчил ему рожу. Да, жизнь с Лулу, встроенной в мозг каждого алисанга информационной системы, была полнее, интереснее и многограннее. Лулу - это была база знаний, которую накопили все предыдущие поколения этой цивилизации. В ней было все, начиная от языков и заканчивая строением ДНК. Все, что только могло понадобиться, уже было у Лулу. Но в обычной жизни пользоваться Лулу было дурным тоном. Возможно потому, что хвалиться чужими знаниями уже само по себе было стыдно, так как доставались они на халяву, не приложив усилий. Также причиной стало и то, что раньше данные из Лулу сильно отличались от знаний современников. И на вещающих не соответствующие современным понятиям человечества вещи в лучшем случае смотрели косо и крутили у виска. В худшем - костер Инквизиции легко избавлял от пророков. В современном мире в Лулу стали помимо истинных знаний подгружать данные Википедии  и прочих сайтов дающих информацию, чтобы реально понимать, что об этом знают люди. Заполняли базу Лулу, кстати, все расы алисов, каждый имел разделы по своей специфике. Но большая часть заполнялась керами. Не зазорным считалось пользоваться Лулу только за границей, чтобы без проблем преодолевать языковой барьер. Или при чтении книг на иностранных и/или устаревших языках. И обязательно все "включали" Лулу в состоянии инспирации, то есть невидимости. К слову сказать, знания, полученные от Лулу, как-то и не задерживались в памяти и быстро забывались. Как говориться, как пришло, так и ушло. И, Дэну всегда казалось, что те кто презрительно морщил нос, когда слышал что-нибудь энциклопедическое и похожее на полученное от Лушки или Лульки, как ее ласково называли, на самом деле сам ее никогда и не отключал.

В-общем, Семен нагло процитировавший только что выдержку из Википедии в любезно предоставленном Лулу виде, таки вынудил Дэна тоже включить Лулу и не задавать другу больше реально глупые вопросы, так как в живописи и прочем искусстве, так хорошо известном Арсению, он не понимал ничего абсолютно.

Дэн ковырнул салат из оставшегося контейнера. Как ни странно, вкусно! На лежащей рядом крышке было написано "Морской". "Майонез, ветчина, крабовые палочки, кальмар..." - было написано ниже.

- Все компоненты в составе готового продукта пишутся по убыванию количества... - тут же побежала в голове бегущей строкой информация Лулу. "Ну, тогда понятно почему здесь первым указан майонез," - мысленно ответил Лулу Дэн и стал выуживать из майонеза кусочки кальмара и ветчины.

- Ты чего курицу не съел?  - показал на тарелку Дэна Семен.

- Будешь? - он показал на слегка потрепанный окорочек.

- Давай! - он отодвинул свою тарелку с костями, освобождая место.

- Может подогреть тебе? – спросил, переставляя тарелку Дэн.

- Спасибо, дорогая, и так сойдет, - поглумился над заботой друга Семен.

Дэн не стал обращать внимания.

- А есть у тебя кофе? - спросил он.

- Анешна, - промычал он с курицей во рту, показывая к какому шкафчику идти.

На столешнице стоял электропот с горячей водой, рядом висели чашки, над ними в шкафчике стояла банка с растворимым кофе, сухие сливки и сахарница.

- Молока нет, - промычал Семен в ответ на невысказанный Дэном вопрос, когда тот повернулся было к нему с кружкой в руках.

- Понял! - ответил он и стал насыпать сухие типа сливки. Сливки он просыпал, пока убирал сливки, пролил кофе, в-общем, пока он там возился, Семен расправился с курицей и довольный обедом, рыгнул.

- Ну, перекусили, теперь можно и поесть! - сказал он, откидываясь на спинку стула с вилкой и остатками салата на дне посудины. Свалил все это себе в рот через край, помогая вилкой. Промокнул рот салфеткой, поднял бокал:

- Ваше здоровье! - и отхлебнул вина.

Странно переплетались в нем хорошие манеры и мальчишеская безалаберность. Только что он рыгал и ел из чашки, и тут же не позволил себе пачкать грязными губами бокал, который поднял за ножку. Мать Дэна умерла очень рано, отец воспитывал его один и постарался дать ему лучшее из того что он мог. А мог он многое. С детства в их доме были какие-то немыслимые француженки-гувернантки, учителя танцев и живописи, не говоря уже о репетиторах по общеобразовательным дисциплинам.  И все они должны были заниматься с Арсением. Вернее, Арсений должен был со всеми ними заниматься. И он занимался. Усердно, добросовестно, самоотверженно. Он плохо помнил свою мать, но та боль и тоска, что навечно поселилась в сердце отца после ее смерти, вызывала в Арсении чувство, которое можно было бы назвать жалостью, но это была не жалость. Он просто не хотел добавлять отцу больше никаких страданий к тем, что он уже пережил, похоронив жену, а потому с благодарностью принимал все, что делал для него отец. С мудростью, не свойственной ребенку, он относился к его порой излишней заботе. Отец мог бы дать мальчику больше, если бы проводил с ним кое-какие из этих занятий сам, но  он толи боялся выдать раньше времени ему тайну его происхождения, толи боялся, что не справится с ролью учителя, толи просто много работал. Но всё то время, что он был дома, он старался проводить с ребенком. Они всегда вместе ели, играли, гуляли и как могли развлекались, и всегда рядом с ними словно было пустое место, которое должна была занимать мать Арсения. И всегда это место было осязаемо и никем никогда не занято. Возможно, если бы жена была жива,  Альберт Иконников был бы более уверен в себе, воспитывая сына, возможно, он бы даже и совсем им не занимался, оставив эту заботу полностью жене, кто знает. Но она умерла, и он старался, старался, как мог. Арсении мало рассказывал о своем детстве. Но его трепетное уважение и внимание к отцу сохранились, по сей день. Когда Дэн видел их вместе, он всегда поражался, как они друг к другу привязаны, как безоговорочно друг другу доверяют. До сих пор.

В том, что Арсений будет заниматься тем же что и его отец, ни у кого не было ни тени сомнения. И Арсений занялся именно живописью, как и отец. И девушка Арсения, Лолита, занималась живописью. С Лолитой они познакомились на работе. Потом они просто стали жить вместе, потому, что так было удобнее. Потом стали вместе спать. Еще через какое-то время, наверно, поженятся, потому что она тоже чистокровный венет из хорошей семьи.

Отец никогда не спрашивал его о Лол, а Арсений никогда не рассказывал ему об Изабелле. Дэн же знал об обоих, и он только что понял, почему Арсений не спросил и не может ничего спросить у отца о рыжей девушке. Отец сразу все поймет. По интонации, по взгляду, по напряженным желвакам, которые всегда выдавали Арсения. Вот как сейчас Арсений играл желваками, задумчиво глядя в стол. И Дэн тоже снова вспомнил про Изабеллу, потому что увидел медную толи сковородку, толи кастрюлю в шкафу за стеклом.

- Давай я поговорю с твоим отцом, - предложил он, отхлебывая кофе.

- О чем? - спросил Арсений, прекрасно понимая, о чем говорит Дэн.

- О численности антарктических пингвинов, - съязвил Дэн. - Они, кстати, реально вымирают, - добавил он удивленно, увидев любезно предоставленное Лулу:

…за последние 30 лет численность пингвинов сократилась на 75%.

- Уменьшение количества криля, связанное, с резким увеличением коммерческого вылова и потеплением климата - продекламировал  Сеня противным писклявым голосом, изображая Лулу, - Пипец, ты палишься, брат, когда сообщения видишь! Ты почаше тренируйся что ли!

- Сам ты почаще тренируйся! Ты когда про свою рыжую думаешь, у тебя желваки из-за ушей становиться видать. - огрызнулся Дэн. - Неужели отец тебя до сих пор не раскусил?

- Не знаю, - приуныл Арсений, - надеюсь, нет. Она приходит всего на несколько часов в день и все это время они сидят у отца в кабинете. Он что-то ей показывает или диктует, а она пишет, пишет, пишет. Он даже просит его в это время ни с кем не соединять. Ну и я, естественно, не лезу. Потом он иногда заходит ко мне, но про нее никогда ничего не говорит. А я, соответственно не спрашиваю. Иногда вслед за ней к нему еще кто-нибудь приходит. У него много посетителей, и много работы. И мне тоже есть чем заняться, честно говоря.

- И давно она ходит?

- Я увидел ее первый раз 10 октября. С этого дня она приходит каждый день, кроме выходных.

- А с чего ты решил, что она его ассистентка?

- Секретарша отца, Елена Иннокентьевна, как-то сказала по телефону: "как только мистер Иконников закончит работу со своей ассистенткой, он Вам перезвонит".

- Странно, - задумчиво почесал щеку за неимением бороды Дэн.

-  Что странно?

- Похоже на то, что он пишет очередную книгу или мемуары.

- И что странно? Что он пригласил для этого керу? Это их предназначение - собирать информацию.

- Он вроде как жив, - недопонял Дэн.

- Так и она записывает не своими магическими способностями! Честно говоря, толком не знаю, как они это делают. И даже не на диктофон! Она пишет вручную, по старинке, а кого еще из наших обучают стенографии чуть ли не с детства, если не кер?

- Откуда ты знаешь? - выпучил на него глаза Дэн. Он пытался выудить что-нибудь из Лулу, но она была молчалива как никогда.

- Из Лулу эту информацию изъяли, видимо, сами керы, - снова понял Сеня о тщетных усилиях друга, - но у моего отца огромная библиотека, а еще я был влюблен в одну из них.

- Да, - кивнул Дэн, - ключевое слово "был".

Семен снова замолчал и задумался. Чтобы чем-то занять себя, Дэн одним глотком допил остывший кофе и начал убирать со стола. Он даже решил вручную помыть посуду, хотя явно в одном из этих многочисленных шкафов была посудомойная машина. Сеня сидел как сомнамбула и думал, думал, думал. Дэн все помыл, а потом открыл шкаф с загадочной медной посудиной, и не смог удержаться и не спросить:

- Скажи, мой задумчивый друг, что это у тебя за летающая тарелка здесь?

- Катаплана, - на ходу крикнул Арсений, потому что он резко вскочил и помчался куда-то вглубь квартиры.

- Что!? - не понял Дэн, глядя вслед исчезающему товарищу.

"Катаплана – это уникальная посуда родом из самого южного португальского региона Алгарве, которая представляет собой две полукруглые емкости, соединенные петлей и двумя замками с двух сторон. Благодаря особой герметичной конструкции в катаплане можно готовить любые продукты. Катапланы традиционно делали только из меди, что обеспечивает не только отличную теплопроводность, но и, с точки зрения кулинарии, придает блюдам особый неповторимый вкус".

- Аааа, - вслух отреагировал он на сообшение Лулу, - Спасибо, Лу!

- Всегда пожалуйста! - неожиданно ответила Лулу мягким бархатистым голосом прямо в ухо. От неожиданности Дэн шарахнулся в сторону как от привидения.

Чертовы шутники! Дэн вспомнил, парни как-то рассказывали, что админы чтобы постебаться над теми, кто разговаривал с Лулу вслух, придумали всякие примочки, типа эротического голоса и вибрацию слухового нерва при этом еще прилепили. А еще, если для ее отключения сказать, например, "Фу, Лулу!"  или "Заткнись, Лулу!", а не традиционное уважительное "До встречи, Лу!", то вместо того, чтобы отключиться, она начинает тявкать или причитать как сварливая баба. Дэн проверять не стал, а то вдруг там еще хлестание по морде мокрой тряпкой или покусание в область мягкого места прилагается, сказал (не вслух) "До встречи, Лу!"  и пошел за Арсением.

Дэн нашел друга в одной из комнат, натягивающего через голову свитер. Судя по раскиданным книгам, или он что-то спешно искал, или был патологическим неряхой.

- Ты же на машине? - спросил он Дэна, перемещаясь по комнате явно в поисках чего-то, - довези меня до отца.

Он пропрыгал мимо Дэна в одном носке и заглянул под кровать. Дэн пожал плечами в ответ на эту непонятную суету. "Почему мы все время боимся поставить голую ногу на пол, когда на другую ногу уже одели носок?" Он заглянул под кровать с другой стороны. Уборщица в этом доме явно честно отрабатывала свой хлеб. Не будь в этом месте кровати, на сверкающем чистом полу можно было поскользнуться и упасть. Носок лежал с Сениной стороны. Он принялся натягивать его, усевшись на помятое покрывало с разложенными по нему книгами. Дэн ничуть не удивился тому, что они были огромными, как и положено быть книгам с репродукциями. Сеня уже вскочил и побежал из комнаты в прихожую, видимо, одеваться дальше. А взгляд Дэна зацепился за желтое пятно на страницах одной из раскрытых книг. Он подтянул к себе фолиант, развернул. Святые Угодники! Заняв целый разворот, на книжных страницах колосилось золотое поле, сливаясь на горизонте с бескрайним голубым небом. И сосны, Дэн готов был поклясться, что это именно сосны, посреди поспевших колосьев. Ему всегда не давала покоя мысль как же проедет комбайн среди этих деревьев и зачем их на этом поле оставили. И дорога! Сколько раз Дэн ходил по ней! И девочка! Ден пытался вывернуть книгу наизнанку. Здесь должна быть девочка! Он чуть не разорвал книгу пополам, пока понял, что обе ее половинки идеально стыкуются друг с другом, а девочка обычно стоит дальше, справа от дороги. "И.И. Шишкин. Рожь" - прочитал он мелкие буковки. Так это бабкино поле - рожь!

- Сеня! - крикнул он, оглядываясь, - Сеня, иди сюда!

Недовольный задержкой Арсений появился в дверях уже в ботинках, куртке и даже шапке.

- Сеня, это рожь! Я почему-то думал, что это пшеница, а это рожь! - возбужденно пояснял ему Дэн.

Сеня подошел, посмотрел на открытую репродукцию, посмотрел на Дэна.

- Я, хоть ничего и не понял, но бесконечно рад за тебя, брат, - сказал он и похлопал его по плечу.- Теперь мы можем ехать?

Дэн хотел было взять с собой свое драгоценное открытие, причем он порывался нести его открытым на вожделенной странице, прижимая к груди. Семен отобрал у него книгу:

- Брат, поверь мне, это всего лишь фотография! Если тебе она так дорога, я могу подарить тебе копию, но для этого мы должны ехать. Е-еха-ать! - повторил он прямо в ухо Дэну нараспев.

И повинуясь загадочной магии этого "Е-еха-ать" Дэн нехотя побрел в прихожую. Сеня, еще несколько минут назад, сам казавшийся невменяемым, на фоне слегка помешавшегося Дэна, уже совсем пришел в себя. Он помогал потерявшемуся другу надевать ботинки на правильные ноги и застегивать куртку. Пока спускались в лифте, Дэн вполне пришел в себя. Натянул на голову капюшон, отобрал у Арсения ключи от машины.

- Я понял, понял, - верещал уворачивающийся от тычков друга в узком пространстве лифта Семен, - Я никогда не буду брать твою машину!

Дверь открылась, они как ни в чем не бывало, чинно прошли  мимо поднимающейся им навстречу пожилой женщины и выскочили на улицу. Сугроб на том месте, где Дэн припарковался, красноречиво давал понять, что поездка еще немного откладывается. Пока машина прогревалась, друзья по очереди сметали с нее снег. Дворники прилипли, их пришлось оттаивать, обстукивать. Наконец, налив на стекло достаточное количество омывателя, чтобы все мелкие льдинки растворились, и обзору водителя уже ничего не мешало, они не без труда выехали со двора.

- Фу, Дэни, из всех ядов на свете ты выбрал «синявку» чтобы меня отравить? - закрывая нос от ядовитого запаха, проникающего снаружи, выдавил Семен.

- Обижаешь, разве я могу предложить даме синявку! Это - спирт! Чистый спирт! - в тон ему ответил Дэн.

- Ты наливаешь в омыватель спирт? - убирая руку с лица и принюхиваясь, недоверчиво переспросил Сеня.

- А ты думаешь, я бы стал травиться той гадостью, что продают в автомагазинах?

- Ну, у отца в машине как-то вкусненькая была, помню, яблоками пахла. Его водитель как пышкнет, так мне всегда яблочного сока сразу хотелось.

- Я, брат, не об ароматах забочусь, а о здоровье! Чего и тебе советую! Выпить тебе, я вижу, не захотелось? - он повернулся к Арсению.

- Смотри-ка ты лучше на дорогу, - ответил он и отвернулся к боковому окну.

- Да, чувствую, ехать мы будем долго. Что-то для ноября как-то многовато снега,- через неопределенное количество времени медленного движения по городским заснеженным дорогам Дэн решил продолжить разговор.

- Плевать! - махнул рукой в сторону толи виднеющейся впереди бесконечной вереницы машин, толи в сторону летящих густых белых хлопьев, сказал друг. - Скажи мне лучше, что за затык у тебя с этой... ээээ, картиной? - спросил Семен, помня странное состояние товарища, он побоялся произносить слово "рожь".

Дэн заржал.

- Аааа, это! Я же эту картину уже несколько месяцев вижу в голове одной моей подопытной бабки, - и он начал рассказывать ему о своей работе, о Шейне, о Доме Престарелых. Единственное, о чем он умолчал, конечно, так об истинных причинах Шейна.

Временами Арсений что-то уточнял, переспрашивал, и проявлял вполне живой интерес, в заключение он сказал:

- Я все понял, брат! Только скажи мне каким образом ты, мемо, смог войти в картину как чистокровный венет? Еще и побегать там. Еще и не раз!

- Так я же не знал, что это картина! Для меня она - воспоминание, вполне себе рельефное, то есть проникабельное. Я так понял, что и бабка воспринимала его не как картину, а именно как поле на котором она стоит в детстве. Может она видела ее в детстве, может она даже в доме у нее висела, вот и запомнила. И стала думать себе в старости, что это воспоминание из ее детства, что была она там на самом деле. Я ж объяснял тебе, память человеческая - странная штука. Оно и так было понятно, что воспоминание это не истинное, потому что, во-первых, сколько бы я не шел по этой дороге, что в одну, что в другую сторону, я никого ни разу не встретил. По идее оно должно было быть закольцовано, то есть куда бы я ни шел, должен был вернуться по этой же дороге назад.

- А сколько ты шел?

- Самое большее около часа в одну строну.

- Здоровое, однако, кольцо! - подытожил Сеня. - А во-вторых?

- Во-вторых, и я понял это только сегодня, когда уже ехал к тебе. Там пахло хлебом! Не сеном, которое мы с Шейном решили принести бабке, чтобы как-то оживить ее воспоминания. А именно хлебом! Я еще думал, что возможно, где-то рядом с полем пекарня, и этот запах тянет оттуда. И именно из-за запаха думал, что это поле пшеничное. Так пахнет наш обычный магазинный белый хлеб. Слушай! - почти заорал он. Семен посмотрел на него с подозрением, но промолчал.

- Сеня, у этой бабки есть привычка нюхать хлеб! Вот откуда там пахнет хлебом!

- А курить хлеб у нее привычки нет? - на всякий случай уточнил попутчик.

- Я тебе о серьезных вещах сейчас, между прочим, говорю, а ты со своими шуточками, - типа обиделся Дэн.

- Ты вообще сам то понимаешь, как это звучит? Вот эти твои типа "серьезные вещи"? - осведомился Семен.

- Понимаю! Короче, Сеня, она столовский хлеб, перед тем как откусить всегда нюхает, ну ты, короче, понял.

- Ну, типа, короче, да, - подтвердил он. Потом помолчал и добавил:

- Еще пункты будут?

- Че? - не понял Дэн

- Ну, во-первых, во-вторых... В-третьих будет?

- А, Семен Семеныч! Да, будет! В-третьих, за этой девочкой так ни разу никто и не пришел! И мне, дураку, надо было дождаться вечера! Вот я лопух!

- Согласен! - поддержал его друг.

- Мне надо было просидеть там весь день до вечера, чтобы солнце село!

- А смысл? Тебе вроде и так было понятно, что это все не по-настоящему.

- А, ну да! Я просто пытался понять просто это бабкин пунктик или воспоминание сфабриковано и навязано ей. Хотя если ей его подсунули, пытаясь выдать за настоящее, то смену дня и ночи предусмотрели бы все равно, - говорил он вслух, но уже больше сам с собой.

- А пока ты там сидел с ней или ходил, чем девочка занималась? Так и стояла?

- Нет, она там играла, песенки какие-то пела, какие-то травки по дороге рвала, короче вела себя как любая нормальная маленькая девочка.

- Только никуда не уходила, - добавил Семен.

- Да, только не уходила. Но у меня опыта общения с маленькими детьми нет, мне она показалась обычной.

- И объясни мне еще один момент. Что значит, бабке его подсунули?

- Ну, так психотерапевты делают. Блокируют какие-то воспоминания или, наоборот, находят в памяти место, где человеку было очень легко, комфортно, безопасно и как только челу становиться совсем плохо, он отправляется в это место в памяти, успокаивается и так далее.

- А сфабрикованное? Это что?

- А вот сфабрикованное - это для нас, для мемо. Когда хотят скрыть какие-то воспоминания от нас, создают такую кладовку искусственно в том месте, где был проход.

- То есть это происки наших?

- Увы, да, - вздохнул Дэн.

- И кто может делать эти кладовки?

- Ну, те же психотерапевты, гипнотезеры...

- Азуры? - добавил Арсений.

- Азуры, - подтвердил Дэн.

Арсений смотрел на Дэна многозначительно, и нетерпеливо помахивал рукой вверх, как дирижер, показывая, что петь надо выше. Он ждал от него догадки, озарения.

- Что!? - тупо спросил Дэн, ничего не понимая.

Семен махнул рукой.

- Что-что? А то, что ты работаешь с одним из них.

- А причем тут Шейн? Он бьется над этим блоком не меньше, чем я. Он пробовал свой гипноз, чтобы снять этот блок. Но блок поставлен мощно, качественно и судя по всему давно.

- А ты уверен, что он пытался его убрать, а не поставил?- не сдавался Семен.

- А смысл? - не сдавался Дэн.- Смысл было приглашать меня работать и ставить мне блок? В том-то и дело, что он год уже пытается вывести эту бабку из ступора. Думал, я там что открою, найду, но и у меня пока ничего не получается.

- А вы уверены, что она действительно старше, чем кажется? Может там просто ошибка в паспорте и все?

- Сень, дело не в ее документах, а в тестах. Их делали в нашем институте. Там столько всяких маркеров и прочего, и все уже на три раза перепроверено. Скорее, там ошибка в ее паспорте в другую строну. Или это не настоящие ее документы, - убеждал он друга.

- То есть она даже старше чем в паспорте, а ей и по паспорту уже 108 лет?

Дэн кивнул. Он резко выворачивал руль влево на пригородную дорогу к дому Иконниковых. Он бы сказал, скорее к поместью Иконниковых, к замку или дворцу Иконниковых, который построил его отец еще до рождения Арсения.

- Жаль, что она ничего не говорит, - подвел Семен печальный итог.

- Думаю, это мало что изменило бы. Может она и не говорит, потому что не помнит ничего. Хотя физиологически ей ничто не мешает говорить - у нее все цело, ну там язык, голосовые связки - весь речевой аппарат.

- Может она обет какой дала? - высказал предположение Дэн.

- Может. Только забыла об этом - поддержал его Дэн.

-           Да, дать дала, а кому - забыла, - и оба засмеялись.

- А когда Шишкин эту "Рожь" написал?

- Все еще надеешься, что бабкина это тема, собственная? Ээээ, даже не буду тебя к Лулу отправлять, так скажу.- Не смог не повыпендироваться Семен, - 1878  год и выставлена была на шестой выставке передвижников.

- Ты меня ненужной инфой не грузи, - возмутился Дэн, то есть теоретически бабка даже подлинник могла видеть.

- Ну, если только теоретически, - многозначительно сказал Семен.

- Ты сказал, у тебя есть копия! - наполнил ему Дэн.

- Хочешь предъявить бабке картину?

- Нет, она дорога мне как память... о шестой выставке передвижников, - съязвил Дэн.

- Хочешь провести еще одну ночь в поезде? - съязвил в ответ Арсений.

- Понял! - он искоса глянул на друга, тот в ответ развел руки, насколько позволяло пространство машины. - Что настолько? - Дэн выпучил глаза.

- Дэни, 107 на 187см, да плюс рама, - подтвердил Семен.

- Серьезная вещь! - согласился Дэн. - Может у тебя что-то типа плаката есть?

- Нет, но так уж и быть, только ради искусства, что-нибудь придумаю, - согласился Семен.

Они повернули на аллею, ведущую прямо к дому. Ворота были закрыты, но метров за пять они среагировали на датчик, что был у Арсения в виде брелка на ключах и открылись так быстро, что Дэну даже не пришлось нажимать на тормоз.

Все было белым и торжественным, как в сказке: деревья, кусты, подстриженные в форме простых геометрических фигур, белые статуи античных богов. И на фоне всего этого белел изящный замок, который по мере приближения становился все больше, все белее, все наряднее. Толи по пути движения машины тоже стоял какой-нибудь датчик, включающий освещение, толи уже достаточно стемнело, и этот момент совпал с появлением автомобиля, но медленно и неминуемо весь парк и площадка перед домом разгорались каким-то неземным голубым светом, который становился все ярче и ярче по мере увеличения накала ламп. Свет этот делал снег еще белее, а тень темнее, умелой рукой декоратора создавая иллюзию нереальности и замка, и парка, и всего этого мира целиком. Дэн знал куда ехать, но невольно притормозил, очарованный увиденным.

- Да, отец твой умеет с толком потратить деньги, - чтобы как-то отрезветь от увиденного, немного грубо заметил он.

- Этот замок - точная копия маминого родового гнезда, замка семьи Гард, - сухо выдал информацию Арсений.

- Так, а я ж о чем говорю?  - и Дэн направил автомобиль прямо в закрытые ворота гаража.

И снова брелок успел среагировать вовремя, ворота мягко поползли вверх, принимая заснеженную машину в теплые ярко освещенные объятия гаража.

Пока друзья выползали из машины, разминали затекшие от долгой езды ноги и спины, ворота все так же бесшумно закрылись.

- Да, иногда стоит приезжать сюда как все простые смертные, - сказал Семен.

- Да, брат, оно точно стоит того, - подтвердил Дэн.

И они пошли в дом.

Глава 7. Замок Гард

Больше всего отец Арсения напоминал Дэну Грегори Пека из экранизации "Убить пересмешника", только стареющего без седины. Хотя в этом черном атласном халате с красной отделкой, в котором он вышел навстречу гостям, он больше смахивал на графа Дракулу, кто бы его ни играл.

- Не ожидал сегодня тебя увидеть, но это вовсе не означает, что я не рад - обратился он к сыну и не удержался, чтобы его не потискать.

- Альберт Борисович, - протянул ему руку Дэн.

- Доктор Майер младший, - ответил на рукопожатие улыбающийся Дракула.

И сняв верхнюю одежду и переобувшись в тапочки, вслед за хозяином дома они пошли в огромную гостиную.

- Сколько я боролся с Антониной Михайловной по поводу этих тапочек - обращался он скорее к Дэну, оглядываясь и укоризненно глядя на его ноги, - а она их все равно покупает и выставляет в прихожей.

- Да, у нас в России проходить в дом в уличной обуви не принято. И, честно говоря, мне это очень нравится - ответил Дэн, разглядывая тонкие, наверно, фетровые, тапки с аппликацией в виде птичек.

- Ну, ходить по паркету в валенках, во-первых, неудобно, во-вторых, жарко, а в-третьих, остаются грязные следы - поддержал друга Арсений, - и ваши регулярные баталии на этот счет с домработницей просто уже дань традиции - парировал он отцу.

- Нет, это негигиенично, прежде всего. А когда ко мне приходят уважаемые и солидные люди и ходят по дому в строгих костюмах и вот в этих вот "птичках", то и просто смешно, - показывая на тапки Дэна не сдавался хозяин,  - И я тебя умоляю, не называй экономку домработницей, она обижается - обратился он к сыну.

- Пап, я ж ее не уборщицей зову!

- Экономка - звучит солиднее, а она у нас уже дама серьезная, - ответил отец.

- Кстати, на счет гигиеничности тапочек, я тебе как доктор доктору скажу, - обратился Арсений к Дэну, - эта серьезная дама, мало того, что сама их шьет из старых вещей. Это, чтобы отец не упрекнул ее ненароком в расточительстве, - прикрывшись от отца рукой, как бы по секрету поведал ему Арсений, - так она их после каждого посетителя еще и отправляет в стирку. А он просто никак не хочет смириться с тем, что она его победила, - показал он пальцем на спину отца.

На что Альберт Борисович повернулся и показал сыну язык.

В гостиной горел только "нижний свет", как принято здесь было называть многочисленные торшеры, бра и подсветку картин. От этого огромная комната казалась меньше, уютнее и загадочнее. Через нее можно было пройти во все остальные помещения дома, но коридоры были так искусно скрыты, что ни за что не подумаешь, что эта комната настолько проходная. В центре строгим квадратом стояла диванная группа, по центру квадрата где-то в вышине висела массивная люстра, которая называлась "верхним светом".  Ее включали только когда устраивались приемы или другие "пафосные вечеринки", как называл их Арсении. С той стороны, что сейчас пришли гости к диванной группе вели три ступеньки вниз, которые шли по всей ширине комнаты, превращаясь к краям в пологие спуски. С обратной стороны точно такие же три ступеньки вели к столовой. Огромное окно с эркером по левую руку было сейчас плотно зашторено, но Дэн знал, что оно смотрит на запад. И каждый вечер в это окно заглядывает уходящее за горизонт солнце. И лучше всего закат был виден Анне Алексеевне Гард-Иконниковой, изображенной на портрете, висящем на противоположной от окна стене. Портрет своей покойной жены в полный рост нарисовал сам Альберт Иконников, к сожалению, уже после ее смерти. К сожалению, потому что первым желанием Арсения, только что овладевшего новыми способностями, было пойти к маме. Но и этот портрет, и все остальные многочисленные картины в этом зале были непроходными. Как отшучивался обычно его отец: "В этой комнате и так слишком много мест, куда можно благополучно слинять".

Мать Арсения была женщиной удивительной неземной красоты даже по меркам алисангов, отличающихся, по мнению людей, редкостным совершенством - темноволосая, как все венеты, с тонкими чертами лица, высокими скулами и мягким, словно бархатным взглядом зеленых глаз. На картине она стояла в пол оборота, и смотрела чуть вверх - точно на закатное солнце в окне напротив, и улыбалась чему-то своему. И столько в ее улыбке было теплоты, надежды и веры, что казалось, она верит в этот закат, а когда его не было, верит в то, что он будет. А когда закрывали шторы, казалось, она верит, что завтра шторы откроют, и она снова увидит закат. Закат был ее любимым временем дня. Когда Арсению было лет десять, он так хотел, чтобы этим взглядом безоговорочной веры мама посмотрела на него, что попросил рабочих, обновлявших фасад, поставить лестницу внутри зала возле окна. В высоту она встала до самого потолка. Но сколько бы, ни поднимался по ней Арсений, женщина с портрета всегда смотрела выше него и верила в карниз, на котором висели гардины, потом в стену и наконец, в лепнину на потолке. Арсений наклонился вперед, пытаясь дотянуться головой до лепнины, потерял равновесие и упал. По счастливой случайности, он сломал не шею, а всего лишь ногу. Чтобы Арсению не пришлось рассказывать отцу правду, всю вину взяла на себя Антонина Михайловна, которая лишь пару месяцев как пришла работать в этот дом. Она сказала, что решила смахнуть с потолка паутину, потому и попросила сюда поставить эту лестницу ненадолго. И никто кроме нее и теперь Дэна не знал, зачем понадобилась Арсению эта лестница. Арсений не боялся, что отец его накажет, он боялся, что правда разобьет ему сердце, и он уберет этот портрет.

Не останавливаясь, хозяин шел в столовую.

- Пап, мы не будем есть, - остановил его Семен.

- Говори за себя, - ответил ему Дэн.

Остановившийся было Альберт Борисович, улыбнулся, махнул Дэну рукой, приглашая его за собой, и пошел через столовую прямиком на кухню.

Дэн рванул за ним, а Сеня, в недоумении пожав плечами, пошел направо от прохода в столовую - к своей комнате. Правда, до своей комнаты он не дошел, свернув к библиотеке.

Библиотека казалась небольшой. Убедительно казалась, потому что то, что изначально принималось за библиотеку, на деле оказывалась лишь ее прихожей, из которой шло еще несколько комнат по этому этажу и потайная дверь вниз. На нижнем этаже были специальные хранилища для особо старых, читай "особо ценных" книг, в которых поддерживались определенные температура и влажность. И Арсений хотел было спуститься именно туда. Ему определенно нужно было именно туда, но он вспомнил про злополучную "Рожь". Он выдохнул и оказался в темном помещении на другом конце города.

Дэн уже доедал изумительную ванильную панакоту, когда в кухне появился Арсений со скрученным в трубочку плакатом в руке. Повар отца, итальянец Маурицио, которого отец ласково звал Мао, был знатоком своего дела. Арсений стукнул неприлично довольного ужином Дэна по голове плакатом, потом вручил ему эту импровизированную дубинку и сел рядом за стол. Отец Арсения ничего не ел и, судя по позе, а он стоял, прислонившись спиной к массивной столешнице, даже не присел. Эта кухня была любимым местом Арсения в доме. Он никогда не ел в столовой, отделенной от кухни чем-то средним между стеной и перегородкой. Столовая была пустынной, холодной и как-то особенно подчеркивала одиночество, если приходилось присесть где-нибудь на одном из концов необъятного стола. В кухне было уютно и по-домашнему, даже когда здесь не колдовал всемогущий Мао. Даже когда, как сегодня, здесь не хлопотала, не пила травяной чай и не сидела в своем любимом кресле у окна Антонина Михайловна. Ее комната была сразу за кухней, непритязательная во всем скромная женщина выбрала ее сама. Аргументировала она свой выбор красивым видом из окна. И хоть вид из ее комнаты на раскинувшийся внизу парк и реку за ним действительно был потрясающим и точно таким же, как из окон кухни - большую часть свободного времени она всё равно проводила здесь. Небольшой обеденный стол, за которым по замыслу дизайнера должна была обедать прислуга, исправно служил хозяевам не только местом завтраков обедов и ужинов, но и письменным столом растущего Арсения, который частенько делал за ним уроки. Вот и сейчас они с Дэном сидели за этим столом. Доевший десерт гость развернул плакат. Раскинувшееся во всю ширину листа золотое поле. Без сюрпризов.

- Спасибо, брат! - приложив руку к груди в знак благодарности, кивнул он Арсению и снова одел сверху на бумажную трубочку резинку, чтобы она не раскручивалась.

- Чем вызван интерес к творчеству передвижников? - поинтересовался Альберт Борисович, ставя перед сыном креманку с панакотой, изящно украшенную свежей малиной и листиком мяты.

- А? Передвижников? Нет уж, спасибо! - ответил ему Дэн. - Интерес исключительно к Шишкину и исключительно к этой картине, - он искоса посмотрел на друга, который уже отправил в рот рукой ароматную ягоду. И продолжил немногословно:           - По работе нужна.

Альберт Борисович молча улыбнулся то ли на ответ Дэна, то ли глядя на измазавшегося сахарной пудрой сына и расспрашивать гостя не стал. Он вытянул из подставки салфетку и, положив ее перед Арсением, сказал:

- Если мои юные друзья не против, я вас, пожалуй, оставлю! Если понадоблюсь - я у себя в кабинете, - добавил он, обернувшись уже на выходе.

Друзья молча активно покивали в ответ. Когда его шаркающие шаги затихли, Арсений спросил:

- Ты вообще, как? Торопишься?

- До пятницы я совершенно свободен, - сказал заметно повеселевший после очередного ужина Дэн.

- Привидений боишься? - как бы невзначай спросил товарищ.

- А должен? - на всякий случай уточнил Дэн. - Вроде Хэллоуин уже прошел?

- Хэллоуин прошел, а привидения остались, - и он потянул руки к горлу Дэна, пытаясь изобразить демонический смех. - Ах-ха-ха-ха!

- Что снова пойдем в подвал? - оставшись равнодушным и к смеху и к протянутым к нему скрюченным пальцам, уныло спросил парень.

- Что значит снова? - возмутился Арсений. - И что значит в подвал? Подвал это там, где всякий хлам хранят.

- Нет, всякий хлам хранят на чердаке, - уточнил Дэн,- вечно ты все путаешь!

- Мы пойдем в хранилище! В ХРА-НИ-ЛИ-ЩЕ, - сказал он подчеркнуто торжественно по слогам.

- Которое находится в  ПОД-ВА-ЛЕ, - подытожил Дэн, встал и переставил грязную посуду Арсения со стола в мойку, - Пошли!

И они пошли. Сначала в прихожую снимать тапки и одевать куртки. В подвале ли, в хранилище, но там было холодно.

Дэн ждал во второй комнате библиотеки, пока Арсений в третьей из комнат возился с секретными замками, ключами и чем там еще он мог, по мнению Дэна, возиться, открывая потайную дверь на лестницу. Дэн разглядывал какое-то письмо, написанное  на пожелтевшей от времени бумаге, и помещенное в рамочку на стене.

- Ну, где ты там? - окликнул его Арсений.

И Дэн послушно пошел спускаться в подземелье.

На лестнице было холодно, но светло, благодаря мощным лампам, и совершенно не страшно. Обычная бетонная лестница с прямыми маршами и удобными ступеньками без намека на старину, средневековье и прочую древность. Ну, разве что слегка. Они спустились на один этаж ниже, но прошли мимо двух закрытых дверей. Дэн не удивился, он помнил, что это всего лишь первый этаж. Дом был расположен на склоне и спускался к реке уступами. Этаж, на который они заехали с улицы, технически был вторым. Сейчас они прошли мимо первого, спустились еще на этаж ниже. Но стали спускаться и ниже него. «Хорошо, что курточки приодели», - подумал Дэн. Становилось все холоднее. Спустившись еще ниже он, наконец, услышал, а затем и увидел открытую дверь. Арсений нетерпеливо махал рукой. Гость прошел первым, реагируя на его появление в дверях, зажглись очередные лампы и выхватили из темноты длинный коридор. «Неожиданно», - Дэн ожидал увидеть, наконец, помещение, а не очередной проход. Коридор был не узким, но шли друг за другом. Двоим места было только чтобы разойтись. Здесь было намного теплее, чем на лестнице. Пахло цементом и краской, в-общем, вполне современной стройкой. Дэн шел впереди, но судя по глухим стенам, особо гадать, куда идти ему и не пришлось до того момента, пока коридор неожиданно не раздвоился. Дэн замешкался, но Арсений уверенно показал налево. Наконец они уперлись в массивную дверь. Дэн видел такие двери в фильмах про ограбление банков. Ему стало смешно.

- Честное слово, как в дурацком кино! Лестницы, двери, замкИ, - сказал он почему-то шепотом.

- Ха-ха, - ответил ему Арсений громко и звук не отразился зловещим эхом от стен. Обычный звук обычного голоса, прозвучал, возможно, чуть глуше, чем в обычной комнате, но вполне обыденно.

- Мне отвернуться? А то запомню нечаянно все твои коды и шифры, - поинтересовался он у возившегося с дверью товарища.

- Это бессмысленно, все эти ключи и прочее, конечно, тоже работают, но главная фишка в считывании генетической информации, - неожиданно серьезно ответил Семен.

- Я надеюсь, ты не сперму сейчас сюда будешь помещать, - Дэн с сомнением уставился на панель с подозрительным красным огоньком на уровне груди, - а то высоковато как-то , - и он прицелился характерным жестом. На что получил ощутимый толчок в бок, и шутливо распластаться от него на стене. Тем временем дверь, несмотря на всю свою массивность, щелкнула и бесшумно открылась.

Они вошли. Зажегся тусклый красный свет под потолком. Арсений закрыл дверь, ее механизм ответил тихим жужжанием и снова щелчком.

- Надо было спрашивать меня про клаустрофобию, а не про привидения, - с укором обратился он к Арсению, осторожно передвигаясь вглубь помещения.

- Единственная фобия, которую я смогу тебе здесь простить это - парурез, - парировал тот.

Дэн пытался осмотреться в темном помещении. Парурез - это боязнь мочеиспускания на людях. А туалет, здесь, видимо, и правда, не предусмотрен.

- Кстати, доктор, как ты думаешь, - продолжал Семен, - тот чувак, что разместил в Википедии инфу о том, что нужно говорить "морфеус" когда ссышь, чтобы вылечиться от паруреза, сам это придумал?

- Не, его явно злобные ненавистники Матрицы надоумили, - ответил тот.

Глаза понемногу привыкали, и если бы не этот дурацкий красный свет, то помещение было бы вполне симпатичным. За стеклом с обеих сторон от прохода стояли аккуратные металлические стеллажи со свитками, книгами и прочими древностями. Было слышно, как гудит вентиляция.

- Да, думаю многие музеи о таком хранилище могут только мечтать, - констатировал Дэн, глядя по сторонам.

- Скажу тебе по секрету, здесь десять таких комнат, но только в этой хранятся документы, книги и картины, принадлежащие нашей семье, - ответил Арсений.

- А в остальных чьи? - не понял Дэн. Арсений многозначительно пожал плечами, и Дэн не стал задавать лишних вопросов. Они дошли до конца стеклянного коридора, огонек сменился на зеленый, и Арсений легко открыл хитроумную герметичную дверь. Тамбуром со шкафом эта дверь была изолирована от стеклянной комнаты, в которой стояли два стула, стол и на нем настольная лампа.  Арсений достал из шкафа два комплекта одноразовой одежды, один из которых вручил Дэну. Пока они одевали халаты, бахилы, шапочки, маски и перчатки, он пояснял:

- Самое страшное для хранилища - это пыль. Было невероятно сложно сделать автономную систему вентиляции для каждой комнаты, тем более что ее приходилось вписывать в уже готовый план помещений. А все работы шли в очень твердой породе.

- Странно, что здесь не нашли какую-нибудь кимберлитовую трубку, - посетовал Дэн, - а то глядишь, открыли бы батя рудник "Самоцветные горы" и забросил бы свою живопись.

- Прямо мысли мои читаешь! Отец мне рассказывал, что с этим хранилищем так намучились, что он готов был уже сдаться и все бросить. Вернее он так и сделал, все бросил здесь и улетел к маме за границу. И там они узнали, что у них скоро буду я. А когда прилетели, то оказалось, что неожиданно скала закончилась и пошла мягкая порода и новый замок со всеми своими подземными помещениями получится точно по планам старого. За этими планами мы, кстати, сюда и идем, - закончил он и открыл дверь в комнату со стульями.

Пока Дэн при вполне сносном свете настольной лампы от нечего делать рассматривал свои ногти, Арсений вернулся с огромной книгой в руках и тубой под мышкой.

- Это тебе, - подал он другу тубу, - здесь чертежи, по которым строили этот дом. А это, - он похлопал по увесистому фолианту,- оригиналы. Наша задача найти помещение, которого нет в оригиналах, но есть здесь,- он ткнул пальцем в тубу. Ты вообще в чертежах разбираешься?- он посмотрел на Дэна с сомнением.

- А какое это уже имеет значение? - он открыл тубу и стал вытряхивать оттуда скрученные листы ватмана, - но, надеюсь, что это будет не слишком сложно.

- И кстати, нам нужны только подземные этажи! - уточнил Арсений.

По счастью (или по тщательно продуманному проекту?) стол был большой, и пока Дэн на одной его половине пытался как-нибудь пристроить сворачивающееся листы, на другой половине Арсений аккуратно открыл книжищу.  Каждый лист был проложен папиросной бумагой. На первом листе был рисунок изображающий замок. Над ним что-то написанное красиво, но неразборчиво заканчивалось на "de Gardes"1517.

- Да я смотрю, он не такой уж и древний, - прокомментировал Дэн, подкладывая свои листы под открытую книгу, - шестнадцатый век.

- Это план перестройки его в шестнадцатом веке. Первоначально это была старинная крепость, защищенная рвом с водой, но ее частично разрушили, а потом перестроили, оставив только донжон - это башня, стоит там отдельно от дома, - уточнил он и показал в только ему известном направлении в ответ на вопросительный взгляд друга, - ее тоже здесь построили.

- Вот умеешь ты слова подбирать, - укоризненно заворчал Дэн, склоняясь над своими чертежами. По иронии судьбы первым лежал лист с планом башни. Дэн высвободил его за ненадобностью, и он тут же скрутился рулончиком и скатился со стола. Дэн хотел его поднять, но места и так было немного, поэтому он махнул рукой и продолжил. На современных чертежах в правом нижнем углу была рамочка с указанием объекта и какой-то еще информацией. Дэн отлистал до минус-второго этажа. Листов с пометкой "минус два" было несколько. Он открыл первый. Водоснабжение и канализация. Попытался понять хоть что-нибудь. В принципе, разобраться можно, но полно всяких непонятных значков, это отвлекало. Через плечо на друга посмотрел Арсений, подсказал:

- Ищи общий план.

- Понял уже, не дурак, - огрызнулся Дэн. Он нашел нужный лист, хотел покрутить его на столе, пытаясь развернуть относительно своего расположения сейчас на этом этаже, но он лежал как надо. Так, лестница, проход, т-образная развилка. Они ушли по ней налево.

- Вот,- он ткнул пальцем в ватман,- мы сейчас здесь!

Если судить по плану, направо и налево от этой комнаты начинались коридоры в другие комнаты хранилища. Дэн пересчитал. Одиннадцать.

- Ты сказал, что хранилищ десять, а их одиннадцать,- обратился он к Семену.

- Хранилищ десять, а помещений двенадцать, - ответил тот, - одно техническое и одно - винный погреб. В него вход с другого конца дома.

- Что тогда мы ищем, если ты все знаешь и так?- возмутился Дэн.

- Мы ищем несоответствие, - ответил он, не отрываясь от книги.

В отличие от Дэна, Арсению было намного трудней. Но и намного интереснее. На каждом листе было несколько изображений с выноской каких-то конструкторских решений, зарисовок и надписей на непонятном языке. И судя по этим эскизам, все было с точностью до наоборот - на старинных чертежах помещений было больше, чем на современных. Стены были толще и, судя по тому, что в 16 веке тоже приходилось встраиваться в уже существующие здания, архитектору пришлось нелегко. Арсений аккуратно листал дальше. Альбом закончился листом с датой 1560 год и проектом очередной башни.

Ну что ж, с наскока ничего найти не получилось. Арсений перевернул альбом на первую страницу, Дэн решил начать с первого этажа. И они дотошно, насколько это было возможно, начали сличать чертежи.

Когда в очередной раз они дошли до последнего листа книги, у Дэна глаза резало, словно в них насыпали песка, спина болела, и затекли все мышцы. Он встал, потянулся, потер глаза.

- По крайней мере, я теперь точно знаю где здесь туалет,- сказал он вставая и потягиваясь.

Вернулся он в ту же дверь что вышел, неся в руках две бутылки воды и пачку галет.

- Жаль, что в этом бомбоубежище кофемашину не поставили, - сказал он, протягивая другу бутылку воды, - Не помешали бы сейчас чашечка кофе, бутербродик. Да, доктор?- спросил он, снова усаживаясь на неудобный стул.

- А ванну принять не хочешь?- поинтересовался  друг, стягивая вниз с лица маску, как хирург после операции и глядя на часы,- Двенадцатый час. Надо, наверно, закругляться. Завтра на работу.

Он потянулся было к пачке галет, которую Дэн бросил на свои чертежи, но с сомнением посмотрев на фолиант, передумал. А Дэн особо не думал, открыл целлофановую упаковку и откусил пресное печенье. Крошки посыпались на ватман, Арсений в ужасе отодвинул старинную книгу. Ватман высвободился из-под обложки, и листы снова свернулись, хоть и не до конца. Дэн отогнул нижний лист за уголок. Номер 27. Он отогнул следующий - 26. Он отгибал уголки, хрустел галетами и запивал их водой из бутылки. Арсений пил только воду с тоской глядя на последний лист своей книги.

- Всегда хотел знать почему эту часовню так и не построили,- нарушил он молчание.- Это, кстати, проект Филибера Делорма.  Уникальный документ. Подлинник.

- А зачем вам эта церковь на участке? Семнадцать, - сказал он вслух, и зажав бутылку между ног, отогнул следующий лист, - Странно.

- Что странно? Раньше в каждом уважающем себя замке была часовня, - не глядя на Дэна, сказал Арсений.

- Нет, странно, что после четырнадцатого листа сразу идет семнадцатый,- уточнил Дэн. Он переставил бутылку на пол, чтобы не мешала, и двумя руками перебирал листы. 14, 13, 12 и так по порядку до листа с цифрой 2 на котором сверху лежали галеты. Лист номер один так и валялся на полу. Дэн переложил галеты в карман халата, сдул крошки и водрузил сверху первый лист. Подвинул книгу, прижал ей лист, прижал галетами верхний угол.

- Мне кажется или этот Дон Жуан подозрительно похож на твою не построенную церковь?- спросил он.

Они смотрели то на один чертеж, то на другой.

- Нет, это точно не донжон, - в конце концов резюмировал Арсений,- по центру донжона идет винтовая лестница, он же бывшая сторожевая башня замка. А здесь совсем не так нарисовано, шире, квадратнее.

- И здесь два этажа,- добавил Дэн.

-           И один из них подземный, - ошарашено подытожил Арсений, - И я знаю что это! – разволновавшись, он схватил Дэна за рукав.

- Я тоже! - воскликнул вслед ему Дэн.- Это - гробница!

- Это - склеп, - согласился с ним друг.

- Одна проблемка - его еще не построили, - сказал Дэн и расстроившись, снова сел.

- Ошибаешься, - загадочно возразил друг, - его то как раз построили. Часовню над ним не построили, а склеп есть.

Арсений повернулся к товарищу:

- Листы идут по порядку?

- Да, этаж за этажом,- он открыл четырнадцатый лист,- На этом первый этаж, который выходит террасой в сад. А на этом, - он отвернул лист нумерованный цифрой 17, - минус первый, который сейчас в-основном технический, с насосами, бойлерной, котлом.

- Значит, склеп должен быть где-то между первым и минус первым этажом, - уверенно сказал Арсений.

- Нулевой этаж! Я так и знал, что он должен быть! Я даже скажу тебе, где он начинается, - и он ткнул пальцем в план первого этажа.- Я сначала принял это за окно, но теперь точно знаю, что это дверь.

- Пошли, - сказал Арсений, на ходу снимая халат.

- Э-э, - растерянно повернулся к нему Дэн,- Слышь, брат, не пыли! Причем в прямом и переносном смысле. Давай как-то все это вернем на место, мусор за собой уберем, а потом пойдем.

- Какой ты всё-таки чистоплотный, - остановился Арсений, послушавшись друга.

С мусорным пакетом в руках они поднимались по лестнице. Точнее пакет в руках был у Дэна, который все восхищался, как в этом хранилище все продумано. Даже пакеты для мусора лежали в том же шкафу что наборы одноразовой одежды. Они сняли все в том же предбаннике, где одевали, сложили в пакет и с ним вышли.

Дверь на первый этаж. Арсений уверенно набрал код. Прямо у двери стоял мусорный бак, в который Дэн выкинул свою ношу. Они прошли по темному первому этажу. Два раза повернули налево, и зашли в какое-то служебное помещение типа «чулан».

И когда глаза привыкли к яркому свету, увидели то, зачем сюда пришли. На противоположной от входа стене была увитая розами арка, через которую открывался удивительный вид на стоящую вдалеке часовню.

Дэн ошарашено смотрел на идущие из арки вниз ступеньки и, кажется, еще не осознавал, что это была всего лишь нарисованная на стене картина. Арсений справился с собой быстрее, он по-деловому пошарил рукой по стене. Да, это была дверь, которая изящным полукругом сверху точно вписывалась в нарисованную арку. Вслед за другом Дэн подошел к стене, но в отличие от Сени потрогал розу. Эти цветы глубокого бордово-фиолетового цвета были словно живые.

- Ты знаешь, как открыть эту дверь?- спросил Дэн.

- Нет, но это и необязательно. Я и так знаю что там.

Он тоже бережно провел пальцами по нарисованным лепесткам. И Дэн уже видел у него такое лицо, несколько часов назад на кухне в его квартире. После чего они поспешно примчались сюда.

- Какой необычный цвет,- сказал он, вовсе не рассчитывая на ответ. Но Арсений ответил:

- Это пурпурный - любимый цвет моей мамы.

И Дэн вспомнил, что действительно уже видел платье точно такого же цвета. Это было платье Анны Иконниковой, урожденной Гард, на портрете в гостиной.

- Ты думаешь, она похоронена там? - Дэн показал рукой в направлении нарисованной часовни.

- Да, - подтвердил Арсений,- только она там не похоронена, - он помолчал немного и продолжил, поворачиваясь к Дэну, - Отец хранит там ее тело.

Дэн не понимал. Арсений тяжело вздохнул:

- Отец надеется ее оживить.

У Дэна глаза поползли на лоб, он хотел что-нибудь сказать, но не мог.

- Нет, он не сошел с ума,- продолжил Сеня, - теоретически это возможно. Понимаешь для нас, алисангов, раньше это вообще было обычное дело. Мы могли не просто переходить в состояние инспирации, мы могли разделять душу и тело, меняться телами, пересекать Предел и возвращаться. Сейчас мы можем пересекать Предел только переходя в другое измерение, то есть в состоянии инспирации. Если же душа пересекает Предел одна, то есть покидает тело, то вернуться она может только полностью очищенная от воспоминаний своего прошлого, в младенческом виде. Эта способность была утеряна или забыта после Великого Стирания Памяти. И отец после смерти матери всю жизнь занимается тем, чтобы восстановить это знание.

- Погоди, погоди, - перебил его Дэн,- что-то я ничего не понимаю.

Он нашел что-то типа ведер с краской в этой кладовке, снял с полки. Одно поставил Арсению, на второе сел сам.

- Во-первых, объясни мне, как можно сохранить тело? Алисанги умирают как все обычные люди. Наше тело умирает, как и тело человека. А вот душу алисанга в отличие от людей, забирает кера. Она уводит ее через Предел в Замок Кер и дальше душа сама решает жить ей за Пределом или отдать все свои знания и родиться заново в новом теле. Но тело, оставшись без души, умирает!

- Ты ошибаешься, брат! - сказал в ответ Арсений,- Вернее, не ошибаешься, а не совсем понимаешь. Тело человека умирая, начинает портиться, гнить и прочее и это невозможно толком остановить. Хотя сейчас уже есть возможности, ну, если захочешь, я потом тебе расскажу.

- Да я понимаю, криотехнологии и так далее,- ответил Дэн.

- Да, типа того, - согласился собеседник и продолжил, - А тело алисанга просто усыхает. А усыхает оттого, что теряет воду. То есть, если поместить его в такие условия, когда оно не будет ее терять, то можно хранить тело сколько угодно долго.

- И твой отец знал, как это сделать?

- Да это давно известно, не секрет. Проблема в том, что так сохранить можно только  жизнеспособное тело.

- Если тело повреждено, хранить его нет смысла, - понял Дэн, - Оно не проснется. То есть душа должна расстаться со здоровым телом при жизни ни с того ни с чего? – уточнил он.

- Правильно, доктор! И здесь даже есть варианты. Можно сделать это добровольно и можно принудительно.

Сидеть было неудобно, Дэн придвинулся поближе к стене, провалился к ней спиной и сказал:

- И здесь, видимо, опять не обойтись без злополучных кер.

- Да. Но там все сложно. Кера может это сделать только по решению Совета Старейшин. И это уже не просто кера, это кера - Палач.

- То есть так казнят за преступления? - уточнил Дэн.

- Да, за некоторые. Или можно обратиться с прошением и если его удовлетворят - это добровольный вариант. Но есть еще способ. Это разные артефакты, предметы или яды.

Дэн в очередной раз выпучил глаза.

- Сказку о мертвой царевне помнишь?- спросил Арсений.

- Да ладно! Она же просто уснула!- не поверил ему Дэн.

- А если не просто? Не зря же ее похоронили в стеклянном гробу. Заметь, не просто  в деревянном  в землю закопали, а именно в стеклянном и подвесили в пещере.

- Только всё равно это сказка! - не унимался Дэн.

- Конечно сказка, - и Арсений горестно вздохнул,- иначе отец просто поцеловал бы маму и она ожила.

- Сеня, твою маму что, отравили? - спросил друг.

- Я не знаю. Я был маленьким и там так все непросто. Отец говорит, что ничего не знает, но я думаю, он не хочет или не может об этом рассказывать. А мама, - он вздохнул, встал, подошел к нарисованной арке, - она так измучилась за те годы, пока я вырос, и смог с ней повидаться. А потом мне сказали, что она приняла решение переродиться, - он повернулся к Дэну,- И я только сегодня понял, что это не так. Что она до сих пор в Замке Кер ждет, что отец что-нибудь придумает и найдет способ ее вернуть.

Дэн не знал что сказать. Ему никогда не приходилось бывать в Замке Кер. Ему не приходилось хоронить близких. Ему не пришлось расти без матери.

- Ты веришь, что у отца получиться?- робко спросил он.

- Он должен! А должен, значит, сможет.

Они засобирались на выход. Было очень поздно. Хорошо, что пошли через прихожую, Дэн чуть не забыл свой плакат. Они вышли в гараж, но Дэн передумал ехать.

- Отправишь мне  домой машину? Я что-то подустал, чтобы ехать, вернусь так, - он крутанул в воздухе пальцем, поясняя, что инспирируется, - Зачем мы вообще приехали на машине?

- Не знаю, я же немного не в себе был в тот момент – и это первое что пришло мне в голову, - пожал плечами Арсений и улыбнулся, - Еще мне нужно было время, чтобы успокоиться и прийти в себя перед встречей с отцом, чтобы он ничего не почувствовал. Дорога всегда меня успокаивает, а ты так удачно прикатил за рулем. А машину водитель пригонит, не вопрос. Когда ты снова в наши края?- поинтересовался Арсений.

- Как получится,- он неопределенно пожал плечами,- но если что, пиши, звони!

- Обязательно!- Арсений махнул рукой на прощанье и скрылся в доме.

Дэн глубоко вдохнул и выдохнул уже в своей комнате. Он ничком упал на кровать. Да, длинный выдался денек! В комнате горел торшер. На письменном столе стоял поднос со стаканом сока и стопкой бутербродов на тарелке. "Мама!"- подумал Дэн, глядя на эти яства, и тут же вспомнил про Арсения. Он никогда особо не задумывался - каково это вырасти без матери. Он знал Арсения столько лет и даже не представлял, как он страдает. Он никогда не интересовался керами и их работой, так, немного, в рамках учебного курса. Ему даже сейчас показалось, что он словно не до конца переродился. Он всегда чувствовал себя больше человеком, чем алисангом. Словно он и есть просто человек, а быть алисангом - это его работа. Просто работа, такая же, как любая другая.

Он встал, разделся и пошел в душ. Потом съел и выпил почти все, что было на подносе. «Debes, ergo potes! Должен, значит, можешь!- это был девиз семьи Гард», -вспомнил он, засыпая.

Глава 8. Агата

Сестра Агата была одной из четырех монахинь в Замке Кер, которые были на особом положении и были обриты наголо. Их так и называли - Лысые Сестры. Сбривали им не только волосы, но и брови, чтобы, даже прикрыв голову капюшоном или чепцом было видно, что это не простые послушницы, а провинившиеся. Причем провинившиеся настолько сильно, что Лысым Сестрам запрещалось разговаривать, писать, кроме как в Журналах Учета, и много чего еще. То есть фактически они были еще и Немыми Сестрами, но это было не так заметно. Вину их Серым судом признали преступлением. Но Серый суд был самым гуманным судом в мире, поэтому их всего лишь лишали всего, кроме жизни и отправляли служить в самые тоскливые залы Замка - Залы Судьбы, в которых тысячелетиями ничего не происходило.

Лысых Сестер звали Заира, Агата, Беата и Вилла. Имена при постриге им давали новые, отличные от их прежних имен, строго в алфавитном порядке. Агата шла по алфавиту первой, но это не значит, что она стала самой первой осужденной в истории Замка. Заира, чье имя начиналось с последней буквы латинского алфавита, который был принят за основу имянаречения сестер, уже отбывала свой срок, когда Агата начала этот круг сначала. Сестры, естественно, не могли общаться между собой, их представляла друг другу Старшая настоятельница, она же отдавала им все необходимые распоряжения. Жили они каждый в своей крошечной келье, но круг обязанностей у них был общий. Да, годы заточения за их преступления были долгими, но души живут вечно, а приговоры имеют свой срок, и Лысые Сестры ни на секунду не забывали, что у дороги, по которой они несли свой крест, есть и край, и конец.

Никто кроме членов Серого суда не знал, в чем провинилась Агата в свои восемнадцать лет. Подробности никогда не разглашали, суды всегда были закрытыми, и приговор оглашали только лично обвиняемой. Но она полностью была согласна с тем, что совершила страшное преступление, хотя так и не могла понять, как она это сделала. И это было уже совершенно неважно, особенно сейчас, когда Дерево Великой Судьбы вдруг проснулось.

Следить за этим "памятником" входило в непосредственные обязанности Сестры Агаты, и она с первого взгляда прониклась уважением к этому древнему дереву. Потом оно стало ее единственным другом, и её с ним связывала большая тайна. Оказалось, что если прикасаться к нему – голос, которого лишили её, огласив приговор, появлялся. Поэтому втайне от всех каждый день с утра она здоровалась с его узловатыми ветвями, и каждый вечер желала спокойной ночи, гладя ветвистый ствол. Иногда она приходила, чтобы просто посидеть с ним рядом. А порой, прислонившись к мягкой серой коре, рассказывала, как прошел ее день, или просто читала вслух. И много лет ее сиротливого заточения дерево не менялось. Но несколько дней назад с ним стало что-то не так.  Что-то неуловимое в рисунке коры, в шершавости ствола, в звуке, который стал по-другому отражаться в старых ветвях. Она почувствовала - что-то изменилось. И она была бесконечно благодарна ему за то, что оно позволило ей увидеть момент своего пробуждения. Она обошла Дерево со всех сторон. Агата знала каждую морщинку на его стволе и на старом стекле – каждую царапинку. Многое пришлось ему вынести. В нескольких местах на коре были видны затянувшиеся зарубки от топора - его пытались срубить несколько раз, и каждый раз дерево боролось за свою жизнь и раны затягивались. На прочном стекле тоже были царапины, сколы и следы разных инструментов, но стеклянный куб только с виду был хрупким – так и не смогли его ни разбить, ни открыть. Оказалась у этого дерева и еще одна тайна, которую оно открыло Сестре Агате, только когда ожили шары – оно само умело говорить. Тихо-тихо, едва различимым шепотом, скорее похожим на скрип старой древесины оно сказало одно единственное слово, но Агата не зря провела с ним рядом столько лет - она его услышала.

- Избранные, - словно вздохнуло Дерево, но Агата разобрала.

- Избранные? – переспросила девушка и на всякий случай оглянулась по сторонам, убеждаясь, что как прежде здесь никого нет, но Дерево не ответило.

Агата не поняла, что это значит. Такими благами своей цивилизации, как Лулу, Лысым Сестрам тоже пользоваться запрещалось, хотя в её распоряжении была огромная библиотека, но пока она не могла отлучиться со своего поста и не хотела. Эти несколько минут, а может часов, пока никто больше не зашел в пустой зал – принадлежали ей. Только она одна знала сейчас, что Дерево ожило, Души Великой Судьбы проснулись и буквы L, M, N и T горят и обещают перемены. Но какие перемены? И что они значат? Цвет дыма в каждом из светящихся шаров соответствовал четырем родам алисангов: красный – был цветом мемо, желтый – кер, зеленый – венетов и голубой – азуров. И густой этот дым внутри шаров колыхался, когда шары катились, переливаясь разными оттенками, но теперь, когда шары застыли в неподвижности – на время застыл и он, и светился матово и неярко. Ничего особенного не отличало эти шары от многих тысяч таких же, что были видны за стеклянными стенами этого зала. Все Залы Судьбы были заполнены такими же хрустальными шарами, только меньших размеров. По неизвестным законам, в непонятном порядке эти шары находились в постоянном движении по бесконечным стеклянным лабиринтам. Зрелище это если и завораживало, то лишь новоиспеченных школьников, да и тех, лишь первые несколько минут – потом в глазах начинало рябить и следить за размеренным движением шаров становилось скучно. Надоедало даже тем, кто пытался увидеть среди четырех повторяющихся цветов шар необычного цвета «на удачу», как ищут лист клевера с четырьмя пластинками вместо обычных трех, как ищут цветок сирени с пятью лепестками вместо обычных четырех. Говорили, что раньше попадались шары других цветов, но так давно, что никто и не помнит - какого цвета они были. Однажды Сестра Агата простояла весь день у стеклянной стены, но всё что она видела – были лишь оттенки всё тех же четырех постоянных цветов, которые появляются от того, что шары постоянно двигаются. Агата не думала раньше, какого цвета могут быть эти Большие Шары, но сейчас вдруг поймала себя на мысли, что слегка разочарована, но совсем слегка.

На этой её мысли в Зал вошла Старшая Настоятельница и, увидев свечение из стеклянного куба, начала причитать уже с порога.

- Боги Всемогущие! – воскликнула она, и так же как до неё Агата, кинулась шарить руками по стеклу – Боги Всемогущие! Боги Всемогущие!

Агата отошла в сторонку, давая возможность этой упитанной немолодой женщине в черной рясе обойти дерево по кругу. Та же под впечатлением эмоций кинула ей с упреком:

- Что же ты молчишь-то, когда тут такое? – махнула в сердцах рукой, и тяжело переваливаясь с ноги на ногу, как смогла быстро пошла сообщать всем новость. И долго еще Агата слышала звук её голоса, разносящийся по коридору, - Боги всемогущие! Боги всемогущие!

Дерево Великой Судьбы проснулось, и с этого дня магическое слово «ЭЛЕМЕНТА» сразу стало у всех на устах. И Зал, который до этого посещали только Лысые Сестры, группы школьников, да единицы из сотен жителей Замка Кер, теперь практически никогда не пустовал. Посетители приходили и по одному, и парами и даже целыми группами.  И хоть разговаривать Сестра Агата не могла, и никто не обращал на неё внимания, она многое узнавала из разговоров посетителей. Больше, чем за все ее предыдущие несколько десятков лет заточения. И это наказание неожиданно стало ей в радость.

Люди, приходившие в Зал Великой Судьбы, были самыми разными. Но особенно ей запомнилась одна пара, которая пришла с госпиталя. Молодая красивая темноволосая женщина и горбун с остатками рыжеватых волос на большой с залысинами голове в странном старомодном чепце. Возраст горбуна определить было сложно - неопределенно средний. Не старый, но и не молодой, с гладким лицом и невероятно цепким проницательным взглядом, он постоянно говорил что-то вслух, совершенно не заботясь о том, слышит его при этом кто-нибудь или нет. Агата сразу вспомнила его. Однажды он уже приходил. И в отличие от остальных посетителей, обычно праздно шатающихся по огромному и неинтересному залу со скучающим видом, он живо интересовался деревом и даже отщипнул несколько кусочков коры. Прямо в зале он потер древесину пальцем, понюхал, попробовал на вкус, и остался доволен, о чем незамедлительно и высказался вслух. После его ухода Агата зачем-то тоже пожевала кусочек коры, но она была невероятно горькой и Агата долго потом не могла избавиться от противного вкуса во рту.           Сегодня он разговаривал с женщиной, которая очень понравилась Агате. Она единственная с ней поздоровалась. Не просто кивнула, как иногда делают, проходя мимо безмолвной Сестры, а именно отыскала ее взглядом, осматривая пристально зал, точно зная, что она где-то есть, потом дождалась, когда Агата поднимет на неё глаза, и только потом, встретив ее взгляд, выразительно поклонилась, улыбнувшись тепло и искренне. Агата тоже улыбнулась ей в ответ, и между ними сразу возникло какое-то молчаливое понимание. Две женщины с одинаково непростой участью и изолированные обществом, интуитивно сразу стали близки друг другу - темноволосая женщина была больничной одежде, на спине которой был пришит белый крест, означающий, что она душевнобольная. Горбун посмотрел на Агату как на пустое место, но он был слишком занят деревом, светящимися буквами, и переливающимися шарами, чтобы обращать внимание на что-то еще. Он говорил и на латыни, и на немецком, но чаще просто на странной смеси бранных слов из разных языков. И он ни разу не обратился к своей спутнице по имени, но она ему всегда отвечала. Осторожно подойдя ближе, Агате удалось услышать только небольшую часть их непонятного разговора.

- Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь и двадцать девять, - сказал он, показывая на шары пальцем, - Da mihi veniam. Все начинается с выбора, - добавил он, - Какой бы выбрала ты?

- Не знаю. Может, желтый, - пожав плечами, сказала женщина.

- Ни за что! Этот меднобородый бабник никогда не имел права быть первым! - вспылил горбун, употребив, вместо слова «бабник» его более крепкий жаргонный аналог.

- Значит, красный? – миролюбиво предположила женщина.

Горбун недовольно фыркнул в ответ:

- Неужели зеленый, которого здесь вообще не должно быть? – удивилась она.

- Electa una via, datur recursus ad alteram. Избравшему один путь, не разрешается пойти по другому.  Увидим, когда это дерево зацветет. - сказал он.

- Уверен, что оно зацветет? – спросила женщина, рассматривая едва набухшие почки, когда горбун уже отщипнул несколько и по своему обыкновению, понюхал и даже попробовал одну на вкус, и снова остался весьма доволен.

- О, да! И даже даст плоды.

- Что же на нем вырастет? Синие яблоки? – пошутила она.

- Qui vivra verra. Время покажет - сказал ее спутник задумчиво, – Время покажет!

И не оглядываясь, пошел к выходу, всеми своими словами и поступками, оправдывая белый крест умалишенного на сгорбленной спине.

Агата запомнила этот разговор еще и по той причине, что они тоже остались недовольны цветом шаров. Её это и удивило, и поразило.

«Electa una via... Избравшему один путь…» - повторила она за горбуном. «Избранные» – сказало ей дерево, и Агата понятия не имела, что это значит.

Глава 9. Феликс

Утро выдалось напряженным. С самого утра на работе от Евы все чего-то хотели, причем срочно, сразу и сейчас. Она куда-то звонила, что-то искала, относила, забирала, снова искала и снова звонила. К одиннадцати часам она так устала, что хотелось все бросить и уйти. Или хотя бы выпить кофе. И таблетку от головной боли. Да, не надо было вчера брать с собой в ванную бутылку с вином, тогда бы пришлось ограничиться всего одним бокалом, а выпитая бутылка, хоть и не полная, но давала о себе сегодня знать. И надо было выключать телевизор после пятой просмотренной серии, а не досматривать сезон до конца, тогда бы с утра Ева не проспала и успела бы позавтракать. Но она не успела, а на работе ей с утра не дали даже присесть. Но утренний цейтнот  миновал, таблетка проглочена, горячий кофе приятно дополнял посыпанное сахарной пудрой печенье, заботливо купленное офис-менеджером.

Можно было проглотить кофе и на своем рабочем месте, но в столовой это делать было приятнее. Небольшая уютная столовая была сердцем небольшой Евиной компании. Здесь отмечали праздники, рассказывали о семейных неурядицах, делились ценной и не очень информацией. Здесь была настоящая офисная жизнь. Сейчас кроме Евы здесь сидели еще две сотрудницы, судя по увесистым бутербродам, тоже не успевшие с утра позавтракать. Разговор, ожидаемо для понедельника, шел о проведенных выходных.

- А ты, Ева, чем занималась на выходных? - обратилась к ней одна из них, та, что всегда спрашивала всех о проведенных выходных.

- Да, поди тусовалась с друзьями два дня, чем им молодым еще заниматься, - ответила та, что всегда отвечала за других.

Ева молча кивнула. И первая стала рассказывать какую-то очередную совершенно невероятную историю, произошедшую с ней в этот уик-энд. Ева молча слушала. Каждый понедельник эта молодая недовольная всем, и, своей жизнью, видимо, больше всего, женщина рассказывала истории одна невероятнее другой. И первое время все специально собирались на кухне её послушать. Удивлялись, восхищались, сочувствовали. Потом стали сомневаться в том, что все это правда. Потом начали возмущаться, что надоело эту лапшу с ушей снимать. Потом просто перестали реагировать и не обращали на рассказчицу никакого внимания. Ева слушала всегда. Иногда ей казалось, что она все это придумывает. Прямо сидит в выходные и придумывает, что она будет рассказывать в понедельник о своих выходных. Иногда Ева верила каждому ее слову, как сегодня, например. Рассказ был о том, как эта дама поехала в супермаркет и на переполненной автостоянке первая заняла освободившееся место. Прямо перед носом мужика на крутой тачке. Вышла и с гордым видом пошла за покупками. А когда вернулась, то нашла свою машину, залитую отбеливателем, и бутылку от него валяющуюся рядом. Потом она ходила в службу охраны, чтобы по камерам посмотреть, кто это сделал. Потом, когда ей отказали, вызванивала знакомого мента и пыталась посмотреть запись с его помощью. Потом ездила с ним в участок оформлять хулиганство. Потом ездила на мойку, где ей сказали, что отбеливатель разъел краску. А потом позвонил мент и сказал, что на записях с камер наблюдения супермаркета место, где она припарковалась не видно, и теперь надо искать свидетелей. Но она поехала и забрала заявление. В-общем, неприятная во всех отношениях история.

Ева допила свой кофе и вышла. Она представила себе этого мужика, молодого, но какого-то неопрятного, с заметным брюшком. Как он откручивает пробку и поливает крошечную машинку, как бросает бутылку и брезгливо вытирает руки мокрой салфеткой в своем бордовом джипе. Ева вернулась с полпути, и, открыв дверь в кухню, спросила с порога:

- А что за машина была у мужика?

- Джип, кажется, темно-бордовый, - ответила рассказчица, - А что?

Но Ева уже закрыла дверь. Странно, но в том, что ответ будет именно таким, она ни секунды не сомневалась. Она даже не придала этому особого значения, ведь она словно видела все своими глазами. Противно было другое. Что мужик действительно сделал это. Из-за места на парковке. Зашел в супермаркет, купил отбеливатель, вылил и уехал, довольный собой. Отомстил. Куда катится этот мир! А они, дурочки, все мечтают о благородных принцах! А принцы нынче ездят на бордовых джипах, явно переедают, мелочны, желчны, неопрятны и по-бабски мстительны по пустякам.

Настроение испортилось. Но работы было много, и думать об этом было некогда. И только вечером, возвращаясь с работы мимо снежных сугробов по расчищенным за день дворниками дорожкам, Ева вдруг поняла, что этот мужик вышел из бордового джипа в мятой белой рубашке с короткими рукавами. И было лето! И маленькая серая машинка, которую он поливал, была совсем не похожа на машинку дамочки, которая обо всем этом сегодня рассказала. Ева с порога, не раздеваясь, схватила планшет и забила в поисковике "мужик на бордовом джипе". Есть! Видео! И она просмотрела снятую на камеру мобильного телефона запись. Лето. И судя по названию супермаркета, это даже другой город! "Вот лживая сучка!" - сказала Ева вслух и пошла раздеваться. "Ну, то, что дамочка наврала, понятно, но где это видео успела посмотреть я? Непонятно". Но Ева не стала себе забивать этим голову, да мало ли где!

Кроме этого незначительного эпизода, да всяких мелких неурядиц на работе, ничего не происходило в Евиной жизни. Жизнь шла своим чередом. Жизнь шла, а Дэн Майер не появлялся. Не появлялся и не забывался. Утром Ева просыпалась со словами «С добрым утром, мой далекий Дэн Майер! Надеюсь, оно у тебя доброе». Вечером, уже улегшись в постель и открывая, так полюбившегося ей Марка Твена, она обычно интересовалась: «Как ты там, мой далекий Дэн Майер?" С этой книгой в руках она засыпала теперь каждый вечер. «Only two things we will regret on his deathbed - that a little love and little traveled. Только о двух вещах мы будем жалеть на смертном одре - что мало любили и мало путешествовали», - написал Марк Твен, а Ева в свои двадцать три еще и не любила толком и совсем не путешествовала.

Дом - работа, работа – дом. Вот и всё, что было в скучной Евиной жизни, но в четверг, в самый разгар рабочего дня ее вдруг посетило "предчувствие снега". Это было очень убедительное предчувствие, когда воздух словно сгущается, небо начинает давить не только сверху на голову, но и на нервы и ощущение чего-то неотвратимого становиться физически ощутимым.  И ладно бы это происходило с Евой поздней осень, как сейчас, когда снега даже хочется, но первый раз это чувство накрыло ее в середине мая. В тот теплый солнечный день она первый раз проснулась с таким странным чувством и в тот памятный день она познакомилась с Феликсом. С тех пор это ощущение снега, несмотря на всю его абсурдность, всегда предшествовало его появлению. "Только не Феликс! - взмолилась она мысленно, - Пусть просто будет снег!" И на всякий случай открыла прогноз погоды. Солнечно. Без осадков.

Она даже отключила на всякий случай телефон - ну, не припрется же он без звонка! Но он пришел именно так. Без звонка. И с цветами. Приторно великолепный Феликс с приторно пахнущими цветами. Он стоял в фойе их большого здания с огромным количеством офисов в конце рабочего дня, и каждая проходящая мимо него девушка тайно завидовала той, которую поджидал этот принц с голливудской улыбкой и ямочками на щеках. То есть Еве.  И, конечно, весь ее небольшой коллектив его видел. К счастью, Ева вышла последней.

- Ну, конечно! - сказала она в сердцах вместо приветствия, - А я так надеялась, что это будет просто снег.

- Я тоже рад тебя видеть, - сказал он и наклонившись поцеловал её в щеку, - Это тебе!

Он вручил ей самые нежные и свежие розы, которые ей только приходилось держать в руках после его прошлого букета. И они пахли. Не нужно было даже наклоняться к ним и принюхиваться. Сколько раз Ева ходила по цветочным магазинам, но розы в них лишь слегка источали тонкий аромат - эти же благоухали как сумасшедшие.

- Я надеюсь, ты не откажешься со мной поужинать? - сказал он, открывая перед ней входную дверь.

- Какая самоуверенность! - возмутилась Ева, - А если я неподобающе одета?

- Ты в любом наряде выглядишь великолепно, - сказал он, обворожительно улыбнувшись, - Я заказал столик, и это совсем недалеко.

С длинными белокурыми волосами, в безукоризненно сидевшем на нем костюме он был хорош как никогда. Наверно, Ева выглядела рядом с ним серой мышкой. Но будь на ней сейчас кримпленовая юбка, растянутая бабушкина кофта и очки в роговой оправе - ей было бы все равно. Вся его магическая эльфийская внешность почему-то не оказывала на нее никакого впечатления. Конечно, она понимала, что он хорош, даже очень хорош, но от его удушливой сексуальности ее тошнило. А может это от его букетов? Но думать об этом уже было некогда - цветы поставили в вазу, на небольшом столике у окна в изящном подсвечнике зажгли свечу, а сидящие где-то в глубине зала на небольшом возвышении, изображающим сцену, музыканты уже наигрывали что-то вечное и романтичное.

- Мы что-то отмечаем? - спросила Ева, рассматривая подозрительное меню без цен.

- Да, и я рад, что ты согласилась составить мне компанию, - улыбнулся он, - Странно было бы отмечать полгода нашего знакомства без тебя.

- Странно вообще это отмечать, - возмутилась Ева, - Мы даже не пара.

- Да, мы не вместе, но мы и не врозь, - заметил он, - а день нашего знакомства не станет от этого другой датой, поэтому давай просто за него выпьем!

И шампанское в ее бокале приятно щекотало лицо мелкими брызгами, когда Ева сделала первый глоток.

- Мы врозь, Феликс, - наконец ответила она, поставив бокал и тяжело вздохнув, - И, я, наверно, буду салат. Какой-нибудь, все равно какой салат.

Она закрыла и отложила на край стола совершенно неинтересное ей меню.

- Хорошо. Я его уже заказал, - сказал он просто, - Но ты не права. У тебя же никого нет кроме меня. Я даже не стал звонить.

- Ты бы даже не смог мне позвонить, потому что у меня отключен телефон - сказала она гордо и полезла в сумку.

- Тем не менее я и не звонил.

Телефон мелодично брякнул включаясь. Ни одного пропущенного звонка. Одно сообщение с рекламой. Феликс улыбнулся скорее мягко и сочувственно, чем торжествующе.

- Ты просто слишком самоуверен, - все еще злилась Ева, - И у меня уже кое-кто есть.

- Правда? Как интересно, - он нагнулся к ней через стол, всем своим видом показывая, что готов внимательно слушать.

- Да, он... он один из партнеров нашего директора, - сказала Ева гордо.

- Правда? Как интересно, - повторил Феликс, - И чем он занимается? Где он живет? Как его зовут, наконец?

- Его зовут Ваня, - неуверенно ответила Ева, - Или Вася.

Она совершенно не умела врать. Феликс засмеялся.

- Не уверена?

- Нет, - она схватила бокал и сделала еще один глоток. Ей не было неловко, просто ее раздражало, что у нее, правда, никого нет. Кроме Феликса.

- Скажи, а вот что я знаю о тебе? - возмутилась она, - Имя? Если оно, конечно, настоящее. А где ты работаешь? Чем ты занимаешься?

- И это, и где я живу, и что я ем на завтрак, - все ты прекрасно обо мне знаешь. И имя у меня настоящее, - парировал Феликс.

К счастью, принесли салат, и она воспользовалась этой паузой, чтобы не отвечать. Она действительно знала, что он ест на завтрак. Хлопья, залитые молоком. Тогда она считала его нетрадиционной ориентации и не боялась у него ночевать. Тогда ей было с ним легко и весело. Но однажды встретив их вместе на улице, добрая коллега по работе открыла ей глаза и на его ориентацию, и на его заработки. И все испортила. Она узнала, что хвост девушек, с которыми он был замечен, тянулся за ним как за японским петухом онагадори, имеющим самый длинный в мире хвост. О том, что он работает моделью Ева, правда, знала, но вот про то, что входит в десятку самых высокооплачиваемых моделей мира тоже выяснила тогда же. И приуныла. Под свои невеселые воспоминания она остервенело ковыряла салат. Салат а ля Цезарь. И вроде было в том салате всё именно так, как она любит - зеленый салат, помидоры, курица, сухарики и соус - но салат был отвратительным. Соуса слишком много и он невыносимо вонял рыбой, сухари такие, словно они засохли естественным путем, старые и безвкусные, салат горький, помидоры вялые. Она поковырялась и отставила тарелку. Феликс на свою тарелку даже не взглянул. Внимательно и немного грустно он смотрел, как Ева срывает свое недовольство на еде. Неожиданно, совсем рядом с ними зазвучала музыка - это музыканты поднялись и пошли по залу. Они не спеша подошли к их столику, и Ева не на шутку напряглась. Этот ресторан пользовался недоброй славой самого романтичного места в городе, и парни здесь часто заказывали столики, чтобы сделать предложение своей избраннице. Но музыканты прошли дальше, и Ева облегченно вздохнула. Феликс заметил ее вздох.

- Я ни за что не сделал бы тебе предложение в таком заезженном месте, - сказал он.

- Я надеюсь, что ты вообще никогда не сделаешь мне предложение, - улыбнулась она, - Правда, Феликс, ты слишком хорош для меня. Слишком хорош.

Девушка за соседним столиком истерично завизжала от радости, ей явно предложили руку и сердце. Ева поморщилась.

- Это неправда и ты это знаешь, - ответил он, когда визг и аплодисменты всех сидящих рядом, наконец, стихли, - Ты просто боишься того, что я слишком хорош, но я не слишком. Я такой, как тебе надо. Чего же ты боишься на самом деле?

Официантка поставила перед ними на стол что-то еще. Кажется, это был жареный в сухарях сыр. Она улыбнулась Феликсу, и грудь из ее декольте практически вывалилась, когда она нагнулась над столом со своим неаппетитным блюдом. Феликс сделал вид, что не заметил, Ева брезгливо сморщилась.

- В таком заведении, куда каждый первый приводит свою девушку, чтобы сделать предложение, наверно, очень неблагодарное занятие ходить с полуобнажённой грудью, - заметила Ева, когда официантка удалилась.

- А может наоборот, заглядевшись на ее аппетитные формы, предложение решаются сделать не все и вовремя передумывают, - улыбнулся Феликс.

- Лучше бы у них еда была аппетитной, а не формы официанток. - Ева поковыряла вилкой толком не прожаренный холодный сыр, - Вот каково быть твоей девушкой, если каждая официантка норовит положить тебе в тарелку свою грудь?  И ведь стопудово  она удивляется сейчас на кухне, ну, что ты во мне нашел, и в тайне надеется, что я твоя мама.

- Раньше тебя это забавляло, - улыбнулся Феликс.

- Раньше мы были просто друзьями, и ты не пытался затащить меня в постель, - ответила Ева и посмотрела на него в упор, - Нам было легко и весело.

- Тебе было легко и весело, - уточнил Феликс.

- Зачем я тебе, Феликс? - вопрошала Ева уже не в первый раз, - Тебе, который может получить любую девушку в мире? Тебе, чье лицо украшает обложки журналов? Тебе, зарабатывающему деньги своим безупречным телом? Я-то тебе зачем?

Она протянула ему пустой фужер. Он осмотрелся по сторонам и сам полез в ведерко со льдом за бутылкой. Обслуживание в этом ресторане было таким же отвратным, как и еда.

- Только не говори мне, что сердцу не прикажешь, - сказала она, поднимая бокал, - Давай выпьем, чтобы ничего не менялось между нами.

- Я ничего не скажу тебе про сердце, - ответил он, - Но предпочел бы видеть тебя своей женой, чем еще одной очередной девушкой.

Они выпили, и Еве стало смешно, она даже чуть не обрызгала его шампанским, прыснув, не успев его проглотить.

- Интересно, какой по счету ты хотел поставить меня в эту очередь?

- Я, конечно, не считал, - сказал он, тоже улыбнувшись, - но ты стала бы последней.

- Господи, Феликс, не обманывай себя! Тебе стало бы скучно на втором разе. А вообще, знаешь, бросаем эту еду, а то еще отравимся, не дай бог. Ты, кстати, много там чего еще заказал?

- Еще десерт Павлова и тирамису, кажется, - ответил он.

- В-общем, тогда давай по десерту и ко мне. Или к тебе. Как хочешь. И покончим с этим раз и навсегда. Если тебе так уж приспичило затащить меня в койку - не обязательно на мне жениться.

Она допила то, что осталось в бокале, и протянула его снова. Она понимала, что эта решимость в ней, наверно, от шампанского. И если он согласиться, то она ни за что не пойдет на попятную, но перед глазами возникло лицо доктора из далекого деревенской больницы, и ей невыносимо захотелось заплакать.

- Ева, нет, - он наполнил бокал и посмотрел на нее внимательно и спокойно. - Не надо жертв. И делать из меня монстра не надо. Хотя, - и он выразительно почесал несуществующую мефистофелевскую бородку.

Ева улыбнулась.

- Давай выпьем за дружбу, - он поднял свой бокал, от которого за весь вечер едва ли отхлебнул и половину, - За дружбу между Серым волком и Красной Шапочкой.

- Между Золушкой и Злой мачехой, - добавила Ева.

- Между Лисой и Колобком.

- Между Евой и Феликсом, - закончила она этот тост и выпила.

- Надеюсь, я не нарушил никакие твои планы, - улыбнулся он.

- О, к счастью, двух кошек я еще не завела, поэтому мне не нужно их кормить, - ответила Ева.

- Да, помню, был в твоих планах на жизнь такой пункт - завести двух кошек. Мне кажется, он стоял как раз после пункта завести ребенка.

- Не после, а вместо, - уточнила Ева, - я еще просто не решила, что лучше.

- Вот с кошками я тебе вряд ли помогу, хотя, если какие породистые нужны из-за бугра, я думаю, могу попробовать.

- О, нет, котят как раз, если что, я буду брать каких-нибудь самых обездоленных, - улыбнулась она, - А вот если ребенка, можешь не сомневаться, лучше кандидата мне не найти. А время то поджимает, биологические часы тикают. Ты, главное, не пропадай!

- Вот ты шутишь, а я бы серьезно согласился. Я бы даже просто донором спермы согласился стать, если уж, ну, совсем, не судьба.

- Не, ну, так-то уж усложнять зачем, - она попыталась улыбнуться, но у нее это получилось плохо, -  И я не шучу. Вряд ли я стала бы тебе хорошей женой, но иметь похожего на тебя дитёнка - это так заманчиво. Значит, если уж совсем не сложится, я могу на тебя рассчитывать?

- О, да, - снова улыбнулся Феликс, - и если мы поговорим об этом еще немного, то я, пожалуй, соглашусь на твое предыдущее предложение, и мы поедем ко мне.

- Извини, - улыбнулась она, - но предложение уже закрыто, - и посмотрела прямо в его нереальные аметистовые глаза.

- Вот так всегда! - он посмотрел на нее с нежностью.

Она готова была залезть под стол и там запихивать в себя этот десерт, лишь бы он на нее не смотрел так. Ей было приятно, что он за ней ухаживал, что он у нее был, что он давал ей силы жить дальше, и поддерживал в ней ее веру в себя, но она его не любила. Иногда, глядя на рельеф на его груди, выступающий упругими гладкими мышцами, ей нестерпимо хотелось к нему прижаться и раствориться в нем, но он пах дорогим парфюмом и чем-то чужим и диким, и каждый раз, когда, проявляя слабость, она прижималась к нему, в ту же секунду ей нестерпимо хотелось его оттолкнуть.

Она потыкала вилкой в твердое как камень безе, лизнула нестерпимо горькое от безобразного количества жимолости варенье и отставила от себя и десерт. Похоже, с этого ресторана она уйдет сегодня голодной.

- Надеюсь, я не испортила тебе сегодня вечер, - сказала она, подводя итог.

- Нет, ты испортила мне жизнь, а вечер, ничего, вполне сносный, - улыбнулся он.

- Я даже не спросила где ты был, и где в этот раз проходили съемки, - виновато пожала плечами Ева.

- Да, ты - эгоистичная сволочь, - хитро улыбнулся он, - А съемки были немножко в Каннах, немножко в Венеции. Через пару дней полечу в Лондон. Я тебе, кстати, подарок привез, - и он полез в карман и достал медную безделушку в виде попы в белых купальных трусах в горошек с надписью "Cannes".

- Какая прелесть! - всплеснула Ева руками.

- Один рукастый дядька в Каннах сам их делает, у него каких только поделок нет, но все в единственном экземпляре. Таг шта, эксклюзивчик, можно сказать, - он снова улыбнулся открыто и искренне.

- Спасибо! - Ева протянула ему руку для рукопожатия. И это снова была ошибка. Он легонько пожал её руку, а теперь не хотел отпускать.

- Простите, вы не подпишете, - услышала Ева и повернулась к девочке, протягивающей Феликсу журнал с фотографией его безупречного лица рядом с дорогими часами, - Вы же Феликс Ранк?

Ева убрала руку, Феликс дежурно улыбнулся.

- Да, конечно, - он достал из внутреннего кармана ручку и согласно кивнул, - Как вас зовут?

- Яна, - засияла девчонка, которой было лет тринадцать, не больше.

Он размашисто написал что-то на глянцевой странице и вернул журнал.

- Прости, это раздражает, но это неизбежно, - он натянуто улыбнулся Еве, убирая ручку на место.

- Ничего. В такие моменты я искренне радуюсь, что не твоя жена. Думаю, они нас втихую и наснимали уже вдоволь, сейчас выложат в соцсетях с нелицеприятными подписями в мой адрес, - ответила Ева.

- Хорошо, что я их не читаю, - улыбнулся Феликс.

- Как ты вообще с этим живешь? И давно это происходит? Я что-то не замечала раньше твоих поклонниц.

- Их раньше и не было столько. По крайней мере, в России точно. Но сейчас границы настолько тонки. Я даже не посмотрел, что это был за журнал, - он тоже отставил почти нетронутый десерт, - Тирамису отвратное.

- Может, пойдем? - Ева посмотрела на него умоляюще.

- Пожалуй, - и он кивнул официантке, которая как ни странно только этого и ждала.

- Вы не распишетесь на чеке? - спросила она слащавым дискантом.

- Конечно, если вы мне его дадите, - и он положил в раскрытую папочку карту какого-то банка с золотым тиснением.

Официантка убежала. Ева встала, Феликс помог ей одеться. Он уже и сам надел пальто, когда официантка вернулась. Наверно, она бы больше обрадовалась чаевым, но Феликс только поставил широким росчерком две заглавные буквы, составлявшие его подпись, и забрав карту, обворожительно улыбнулся. Ева в душе порадовалась эффекту, который произвела на девушку его улыбка. Бандерлоги так не каменели от магического взгляда Каа. К сожалению, они уже вышли.

И несмотря на то, что она твердо намерилась идти домой, расставаться с Феликсом ей не хотелось. На него было так приятно смотреть. И видеть на себе его влажный взгляд. И говорить ему всякие глупости и ждать, когда в загадочной полуулыбке губы его вдруг дрогнут и обнажатся жемчужно-голубые зубы. Когда он улыбался, Ева всегда отводила глаза, чтобы перевести дыхание. Особенно приятно с ним было ходить в людные места. Зная прекрасно, что все его замечают, провожают взглядом, оборачиваются, он умел смотреть только на Еву, словно, не было никого вокруг. Она иногда терялась, увидев краем глаза какую-нибудь открывшую рот даму, он – никогда и всегда подтрунивал над ней за это. Это было приятно. Он всегда умел подчеркнуть ее значимость. Ту, которой она на самом деле не имела. И это было весело, потому что в его серьезные намерения она никогда не верила, хотя и истинную причину почему он так настойчиво к ней возвращался тоже не понимала.

Они пошли в кино. И только в кинотеатре она вспомнила, что забыла в ресторане цветы и расстроилась.

- Не расстраивайся, завтра я куплю тебе новые, - сказал, утешая ее, Феликс.

Но завтра они не встретились. В пятницу вечером, выходя с работы, Ева неожиданно поняла, что не может идти домой. Она не может сидеть там одна все выходные и ждать неизвестно чего. Она должна ехать к Дэну. Неважно, как это будет выглядеть. Плевать, что подумает о ней тетя Зина. Она должна ехать, она не может не ехать. И села в автобус до вокзала.

- привет, моя! я знаю, что я абсолютная дура, но я вчера ездила в деревню, - написала Ева Розе, нажала "отправить" и стала ждать ответ.

"Она должна уже проснуться! Она не может не ответить, когда она так нужна мне!" - уговаривала Ева толи почтовую программу, толи сама себя. Она встала, походила по комнате. Сходила на кухню. Открыла холодильник. Закрыла холодильник. Снова открыла холодильник. Снова ничего не достала, закрыла холодильник. Налила чай. Вышла с кружкой в комнату. Вернулась, взяла пакетик с чаем, положила его в кружку. Вернулась на кухню с кружкой, выкинула пакетик в ведро. Отхлебнула слабо заваренный чай.

Бляк! Да! Да! Да! Ева бросила на кухне кружку с чаем и понеслась к дивану.

- я может спросонья чего недопонимаю... ты ездила к своему доктору? привет!

- да, Роза, я в пятницу вечером вместо того, чтобы идти домой, поехала прямо с работы на вокзал, представляешь?

- не представляю. давай рассказывай, не тяни!

- да нечего рассказывать. его не было! я опять типа к тетке, проведать. тетка, причем, знаешь, как ни в чем не бывало, даже не спросила, чего это я зачастила

- так у нее поди маразм, она и не вспомнила что ты была!

- ага, как же! все она помнила! даже за гостинцы меня прошлые поблагодарила! я в этот раз к ней сразу с поезда зашла, думаю, узнаю, чего ей надо и в магазин потом схожу куплю. ну, я с дальним прицелом, думаю, буду туда-сюда ходить, может его и встречу где

- ну, и?

- ну и пошла, накупила там всякой колбаски, короче, что просила. его опять нет. обед какая-то девчонка принесла. ну, я не выдержала и спрашиваю у тетки, а где медбрат, то есть доктор что прошлый раз был. тетка, опять меня поразила, ваще типа ничего не заподозрила и девчонку эту спросила. Где, говорит, Серега то наш сегодня? Девчонка ваще ничего не поняла кто такой Серега. Я тогда говорю ей, что тетя Зина, наверно, Дэна имеет в виду. Девчонка посмеялась, говорит, он домой в Эмск на выходные поехал.

- О, так он в Эмске живет!

- дадада, представляешь! И он сейчас где-то здесь, совсем рядом! А я поперлась к нему в деревню за тридевять земель!

- по мне так это ничего не меняет

- ну, в принципе, да

- и дальше что? ты узнала где он живет?

- конечно нет!

- а сколько стоит билет до деревни и обратно?

- нормально

- да уж! со смыслом нормально денег прокатала!

- тебе может и без смысла, а я на следующие выходные опять поеду! а еще я сперла из книжки конверт с письмом на его имя. оно из какого-то Института старения человека

- жуть!

- ага, жуть и мрак!))))

- и что в письме?

- ничего. пустой лист. может в него что-то вложено было, не знаю. Я же это письмо прошлый раз в книжке видела. а теперь я его сперла. узнаю что за институт, где находится. съезжу, посмотрю.

- кто бы сомневался!

- я - дура, да?

- нет, ты просто влюбленная девушка. и, кажется, серьезно влюбленная

- Роза, я как-то продержалась целую неделю, но в пятницу вечером я поняла, что если я его не вижу - я умру!

- не хочу показаться занудой, но ты вроде жива)))

- нет, ты определенно зануда!

- а если в следующую субботу его опять не будет?

- я буду ездить каждую неделю, пока его не увижу

- реально ты больная

- нет, я просто влюбленная девушка)))

- я пошла мелкого кормить, но ты, если что пиши, я на связи

- спасибо, друх!

Ева немного помолчала, а потом вспомнила и дописала:

- там, кстати, еще такая странная ситуация была. я встретила там сына бабушкиной соседки. он младше меня года на два, но что-то так рад был меня видеть, только что обниматься не лез! ну, поговорили так, ни о чем. спросил меня, где живу, чем занимаюсь. он оказывается, работает водителем на скорой помощи при больнице. типа если в Эмске будет, не против ли я буду, если он в гости зайдет? телефон мой взял.

- а ты не против?

- конечно против!

- зачем тогда номер дала?

- чтобы он без приглашения не приперся!

- ты что и адрес дала!?

- нет, только номер...но кто его знает, вдруг он адрес сам узнает... нет, ну вот скажи почему так? почему тот, кто не нужен, и встретится, и телефон возьмет, и что-то мне подсказывает, что и припрется обязательно!

- нет, все именно так как я тебе говорила! если ты какому-то мужику нужна, то он тебя сам найдет!

- намекаешь?

- нет, прямым текстом тебе говорю - зря это все, Ева! зря! ну увидишь ты его, может даже вспомнит он тебя, поздоровается, поговорит ни о чем из вежливости, как ты с этим парнем поговорила, а потом пойдет дальше по своим делам.

- что все так плохо?

- нет, пока все никак! ни плохо, ни хорошо. никак. и мой тебе совет: сиди на попе ровно! найди себе какого-нибудь мужика здесь, просто так, чтобы хоть чем-то себя занять. сходи с подругами пообщайся, ты говорила, вы сто лет не виделись. займи себя чем-нибудь или кем-нибудь на следующие выходные, очень тебя прошу!

Ева понимала, как права была Роза. Как сильно она была права! Она сходила с ума и сама это понимала.

- я постараюсь!

Она нажала "отправить" и заплакала. Ее спокойной, размеренной и такой безмятежной жизни пришел конец.

Глава 10. Купчиха

Дэн открыл глаза в своей комнате в семь утра и тут же закрыл. Какое счастье, что не надо идти одеваться в прихожую! Не вставая с кровати, он сгреб вещи со стула, кое-как сложив их на себя, даже ботинки сверху поставил. Закрыл глаза. Как же хотелось спать! Попытался перенестись в свою больничную комнату. Не получалось. "Черт, одеяло!"- понял он свою ошибку. Пришлось убирать вещи, откидывать одеяло, снова собирать вещи. Он попытался сосредоточиться, обнимая ботинки. Вспомнил про плакат, не открывая глаз, пошарил по стулу, нашел, вдохнул... Ааааа! Постель была ледяная! И вообще в больнице в отличие от дома было прохладнее. Он сбросил вещи с себя на пол, кое-как укрылся, попытался согреться и еще поспать. Было темно, но он всё равно открыл один глаз, убедиться, что в комнате никого кроме него нет. Его смена начиналась в восемь, но от холода и этой суеты с перемещением мозг окончательно проснулся и, судя по всему покемарить еще хоть полчасика уже не получиться. Дэн нехотя стал натягивать на себя больничную форму. Включил чайник. Одна надежда теперь - на кофе. При развешивании притянутых с собой вещей выяснилась недостача одного носка. Мама прибьет за непарные носки! Пришлось вернуться.

Он почистил зубы, взял потерянный носок и оставшийся на тарелке недоеденный с вечера бутерброд. Так и появился с носком в руке и бутербродом в зубах. Чайник как раз отключился. Критически осмотрев давно не мытую кружку, Дэн нашел ее пригодной для утреннего кофе, а потому в нее тут же посыпались растворимый кофе и сахар-песок, и полился кипяток. "С добрым утром!" - сказал он себе и начал сёрпать горячим кофе.

Жизнь в Доме Престарелых начиналась рано. С семи утра процедурные сестры измеряли температуры и давления, раздавали таблетки, ставили уколы, бегали по коридору с утками и баночками для анализов. Дэну нравилось, что еще так рано, а жизнь вокруг уже кипит. Он подошел к окну, отдёрнул занавеску. Светало. С кухни, которая находилась прямо под ним, потянуло чем-то приятным. Редкий случай! Кажется, омлет. Он решил сходить за завтраком.

На кухне вовсю кипела жизнь. Жарился омлет. Варилась каша.

- Здравствуйте! - обратился он ко всем сразу.

- И вам, доктор, не хворать! - ответила ему внушительных размеров немолодая женщина, которую все звали просто Лидка, - Кашки или омлета? - перешла она сразу к делу.

- Рисовая, - ответила она быстрее, чем он успел спросить.

Получилось смешно - рот для вопроса он уже успел открыть, но потом захлопнул его, так ничего и не сказав. Девочка, которая помогала Лидке на кухне, прыснула со смеха.

- Катерина, хорош ржать, положи-ка доктору кашки, - дала ей указание повариха.

- Нет, нет, Катя, мне омлет, - успел вставить Дэн.

И пока Девушка возилась с противнем, Лидка, переставив что-то кипящее прямо голыми руками на плите, обратилась к Дэну:

- Денис Альбертович, вы меня простите, оно, конечно, не мое дело, - Лидка достала из-за пояса полотенце и стала тереть им край стола, - но эти дуры малолетние, они ж вчера весь поселок оббегали, Вас искали. Говорят, вы на перрон пошли, дамочку какую-то городскую провожать, да и пропали. Они уж думали, вы с ней в город уехали. А я смотрю поезд-то еще не пришел, а вы уже здесь.

Она снова заткнула полотенце за пояс, но рукой все продолжала гладить стол.

- Я, конечно, понимаю, что вы человек взрослый и все такое, но вы уж хоть той же Екатерине Петровне шепните, что Вас не будет. А она уж придумает, что им тут сказать.

Она повернулась, взяла у Кати тарелку с омлетом и вручила Дэну в руки.

- Спасибо, Лидия Михайловна! Спасибо, Катя! - он повернулся к девушке, а потом опять посмотрел на повариху, - Я понял! Я постараюсь.

- Постарайся, постарайся, - махнула она ему в спину. А потом еще что-то добавила, но он услышал только, как они с Катериной засмеялись.

С омлетом, остатками кофе в желудке и в хорошем настроении он отправился на обход. Да, с этим срочным отъездом в субботу вечером он, конечно, погорячился, но вроде все обошлось. И день пошел как обычно, весь в заботах и делах.

Уже далеко после обеда он нашел, наконец, время и пошел к своей подопечной Купчихе. Купчиха, потому что Купцова Евдокия Николаевна. Хотя может она и настоящей купчихой была, а может помещицей, кто знает.

Старушка спала. Дэн стоял посреди комнаты с плакатом и не знал, как ему поступить. Повесить плакат пока она спит, или дождаться когда проснется. Если повесить, то прямо перед глазами или вон там, над комодом. Он сомневался и решил позвонить Шейну, в конце концов, это же его "проект". Дэн оставил плакат и пошел звонить к себе в комнату - Шейн же еще и про картину ничего не знал!

Он еще разговаривал, когда услышал в коридоре какой-то нездоровый шум. Прямо с трубкой у уха, Дэн открыл свою дверь и услышал, как крикнули: «Света, давай воды скорей!» Потом в коридоре открыли окно. Потом он увидел согнувшуюся пополам новенькую медсестру.

- Шейн, простите, тут кажется плохо кому-то стало, я перезвоню, - сказал Дэн, нажал отбой и побежал к девушке. Она была белая как мел, но уже разогнулась и неуверенно опиралась на подоконник у открытого нараспашку окна.

- Господи, что случилось? - он перехватил у подбежавшей медсестры ватку с аммиаком, помахал ей у девушки перед носом.

- Я нормально, нормально, - отмахнулась она, когда он попытался ее придержать.

- На, выпей, - Света наконец принесла воды.

- Да что случилось-то, Света? - обратился он к девушке, имя которой слышал.

- А не знаю, Денис Германович, я воду несла. Галя, что с ней? - обратилась она к той, что принесла аммиак.

- Даш, ты как? - Галя нагнулась к уже заметно порозовевшей девушке, - Давай-ка я окно закрою, а то простынешь еще.

Девушка отпустила подоконник, выдохнула, покосилась на открытую дверь.

- Фу! Простите, это я с испугу. Ой, сердце до сих пор колотиться, - и она приложила руку к груди, - В-общем, я заглянула посмотреть все ли там в порядке, - она опять показала на дверь, - Смотрю, там плакат какой-то лежит, я развернула посмотреть, а она с кровати как зашипит. Как змея!

- Кто? - переспросил Дэн.

- Кто-кто! Да Купчихи эта ваша! - и она кое-как стала продолжать сквозь слезы, - Я повернулась, а она шипит "Дай сюда!" и руку ко мне тянет.

И для наглядности Даша показала, как тянула к ней бабка костлявую руку. Девчонки в ужасе раскрыли рты. Вылезшие из своих комнат на шум бабки все как одна начали креститься. А Дэн бросился со всех ног в ту самую дверь.

Бабка сидела на кровати и держала перед собой развёрнутую репродукцию. Вполне себе живая, и даже довольная.

- Евдокия Николаевна? - он слегка наклонился, заглядывая на старушку сбоку.

- Ййаа, - прошипела она, потом слегка откашлялась и сказала вполне внятно, - Я!

И Дэн чуть сам не рухнул в обморок, потому что она не только говорила, она улыбалась, и она только что пошутила, потому что, произнося это "Я!" попыталась на военный манер приложить руку к голове.

Как вовремя в его руке оказалась эта не выкинутая ватка с нашатырем! Он заметил, что машет ей у себя под носом, только когда услышал дружный смех у двери. Все, кто был до этого в коридоре, стояли сейчас и в комнате, и в дверях и смеялись. И Дэн тоже засмеялся и больше всего от счастья, потому что да, у него получилось!

Заплаканная Даша присела возле старушки:

- Простите, я от неожиданности!

Старушка, кажется, ничего не поняла и просто погладила ее по голове.

Сквозь толпу протискивалась Екатерина Петровна, ее голос был слышен еще с коридора:

- Так, что это здесь за собрание? Девочки, давайте-ка за работу! Вера Львовна, уберите отсюда свою швабру, еще не дай Бог, споткнется кто!

Все потихоньку стали ретироваться, даже постояльцы. А Екатерина Петровна, высокая, стройная, как всегда на каблуках, вошла в комнату. Она молча посмотрела на Дэна, на Купчиху, на скрутившийся в трубочку плакат на ее кровати. Начала с плаката. Развернула, оценила, недоверчиво спросила:

- Поле!?

- Рожь, - пояснил Дэн и добавил, - Шишкин.

Главврач отложила плакат, развернулась на каблуках и, засунув руки в карманы белого халата, обратилась к старушке:

- Евдокия Николаевна, так вы у нас все это время немой, оказывается, прикидывались?

- Дайте закурить, - хрипло, но вполне уверенно обратилась бабка к Дэну. Под гневным взглядом Екатерины Петровны Дэн покраснел как школьник. Старушка между тем, понимая, что здесь помощи не дождешься, прокандыбала к комоду и извлекла из него сигарету и зажигалку. Потом приоткрыла окно и села перед ним на привычное место.

- Я не поняла…- начала было Екатерина Петровна.

- Цыц! - властно гаркнула на нее бабка и с удовольствием затянулась.

Главврач в ответ лишь с возмущением развела руками и направилась к выходу, давая жестами давая понять Дэну, что ему сейчас достанется. Они шли по коридору,  из которого любопытных как ветром сдуло, и приоткрытые двери на их пути тоже спешно закрывались.

- Пойдем, наверно, в мой кабинет поговорим, - предложила главврач и первая начала спускаться по лестнице на первый этаж.

- Я, конечно, многое в жизни видала, - начала Екатерина Петровна, когда за ними закрылась дверь, - но, чтобы немые говорить начинали! Это просто чудо какое-то! Кофе? - она показала на кофемашину.

- Да, если можно, покрепче, - ответил Дэн, и немного расслабился, понимая, что нагоняй отменяется.

Она кивнула и, продолжая хлопотать, спросила:

- Как тебе это удалось?

-  Да, еще рано о чем-то говорить. А вообще, технически, она никогда и не была немой, - пытался оправдаться за свои успехи Дэн.

- Я понимаю, только в таком возрасте... - она не договорила и, замолкнув на полуслове, сама себя перебила, - Мне показалось или она действительно словно вышла из какого-то ступора?

- Думаю, не показалось, - подтвердил ее догадку Дэн.

Зарядив кофемашину, главврач села в свое кресло напротив парня.

- А кто принес к ней в комнату этот плакат?

- Я,- сказал Дэн и снова покраснел, потому что понимал, что сейчас придется врать, - Я давно уже его привез и все забывал повесить, так, для уюта. А тут вспомнил, принес, а закрепить-то его и нечем. Пока искал, на что повесить, Дарья зашла, ну и развернула его, а бабка увидела и напугала бедную девчонку до полусмерти.

- Да, слабенькая девочка попалась, - засмеялась Екатерина, - в нашем деле ребята покрепче нужны!

И она, явно что-то вспомнив, засмеялась еще сильнее.

- Прости, что-то вспомнила анекдот этот детский!

Дэн не понимал. Кофемашина зашипела, и в мерную кружку потекла густая горячая жидкость.

- Ты что не знаешь? - главврач с удивлением посмотрела на ничего не понимающего Дэна, - Господи, где ты вырос? Слушай!

Идут две какашки, а на встречу им понос.

- Какашки, вы куда?

- На войну!

- А возьмите меня с собой!

- Не, там парни покрепче нужны!

И она снова заразительно засмеялась, прямо до слез. Встала, подняв вверх лицо, слегка потянула вниз нижние веки, чтобы слезы, а с ними и косметика не потекли. Потом выразительно поморгала, и стала доставать из шкафа кружки.

Дэн тоже немного посмеялся, но скорее за компанию. Потом он обратил внимание, что кофе сварился в стеклянный лабораторный мерный стакан. С аккуратной градуировкой и белым кружком, означающим огнеупорность.

- Какой у вас оригинальный кофейник, - сказал он, когда получил из рук в руки свою порцию вареного кофеина.

- А, это, - она махнула рукой на стакан, - профессиональный!

Кофе пили молча, отчасти потому что он был горячим, отчасти потому, что к нему прилагалось вполне себе сносное печенье с белой кремовой прослойкой, а разговаривать с набитым ртом не вежливо.

- Спасибо, Екатерина Петровна!  - наконец сказал Дэн, вытирая рот, любезно переставленными её ухоженной рукой поближе к нему салфетками, - Кофе отличный! А, главное, крепкий!

- Что тяжелая выдалась ночка? А кофе самый обычный, какой привозят в наш магазин, тот и варю, - она двусмысленно улыбнулась, сначала отвечая на вторую его фразу, а потом на первую.

- Так вы скажите, какой вы любите, я в следующий раз поеду домой и привезу, - рад был предложить ей свои услуги Дэн.

- Ой, да бросьте, доктор Майер, я всё равно в нем ничего не понимаю! Пью лишь бы не заснуть, когда двойные дежурства, да тоже тяжелые ночи выпадают, - упрямо вела она его к разговору на скользкую тему.

Он понял, что отвертеться не получится, и предвосхитил её нравоучения.

- Я…это… про тяжелые ночи, я понял, - промямлил он, заикаясь и наконец, смог поднять на нее глаза, - я буду предупреждать, если что.

Она молча кивнула. Беседа была исчерпана, он поднялся, еще раз поблагодарил за кофе, хотел было передать привет от Шейна, но опять пришлось бы врать, поэтому он промолчал.

- Жду вас, доктор Майер, как будут результаты по этой Купцовой, - сказала она ему напоследок.

- Да, конечно,- ответил он и вышел.

Кстати о Шейне! Дэн почти взлетел по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Он столько всего должен ему рассказать!

Глава 11. Бессмертная помещица

Утром следующего дня Дэн пришел на вокзал встречать Шейна. Дэн стоял, прижавшись от холодного ветра к стене станции, жмурился от яркого солнца, которое поднималось как раз с той стороны, с которой должен прибыть поезд и думал об азурах. Азуров не любили. Дэн не понимал, заложена эта всеобщая нелюбовь к ним в крови у алисангов, или прививается постоянными негативными высказываниями в их адрес, или развивается сама по мере общения с ними. Она определенно была похожа на болезнь и неизменно проявлялась, но почему? Да, они были немного странные, более замкнутые, чем остальные алисанги, более сдержанные на эмоции, но им приходилось работать со снами, а сны они разве бывают нормальными? Еще их было очень мало. Настолько мало, что на ежегодном Бале невест, который проводился для всех достигших совершеннолетия алисангов, азуры не каждый год могли составить пару. Иногда их просто было две девушки, например, или один парень. Почему-то все над этим смеялись, а Дэну их было искренне жаль. Наверно, поэтому они все казались Дэну какими-то грустными. А еще азуры были самыми красивыми из алисангов, потому видимо, и стали самыми редкими. И, возможно, им просто завидовали. Голубоглазые блондины с идеально правильными чертами лица. В их классе в Школе АлиС была всего одна девочка-азур. И Дэн готов был выколоть себе глаза, лишь бы ее не видеть. Она старалась ни на кого не смотреть, наверно, чтобы кого-нибудь ненароком не загипнотизировать. Но это было и не обязательно, все и так сходили по ней с ума. Все, кроме Арсения. Арсению нравилась рыжая кера.

Говорили, что когда-то давным-давно, азуров было много, и они обладали какой-то силой, которая давала им право повелевать другим родам. И они были жестокими, алчными и надменными. В-общем, плохими. И их неразумное поведение привело к самой страшной трагедии алисангов - Великое Стирание Памяти.

Когда-то алисанги обладали великими знаниями. Им не нужна была ни настенная живопись, ни глиняные таблички, ни сказания, ни книги, ни письма, чтобы передать свои знания потомкам. Все знания мира собирались ими в один общий центр и были доступны каждому. И нынешняя Лулу со всеми ее энциклопедиями и сотнями языков - всего лишь жалкая пародия, оставшаяся от того могучего Бази, что у них был. Бази знал, как погибла Атлантида, что появилось раньше курица или яйцо, и почему Супермен носит свои красные трусы поверх штанов. Бази знал все! Но Великий Бази погиб, и алисанги больше не доверяют Великим, не любят азуров и не хранят все свои знания в одной общей корзине. Из года в год по крупицам они теперь собирают то, что еще можно собрать и сохранить, используя для этого возможности и наследие людей. Без Бази теперь никто не знает, в чем виноваты азуры и виноваты ли они вообще.

Все алисанги могли перемещаться в пространстве. Для этого они использовали свои собственные воспоминания. Но чтобы не было лишних вопросов, Дэн пришел встречать Шейна с утра на вокзал. Хотя Шейн мог бы появиться у Дэна через пару секунд после того как Дэн сказал ему, что старушка очнулась. Но Шейн был очень консервативен, иногда Дэну казалось, что он тоже был больше человеком, чем асом, как и сам Дэн. Работа, которую они вели сейчас вместе, была шутливо названа Шейном "Поиски Бессмертной Помещицы". И с некоторых пор она стала смыслом его жизни. А началось все с, казалось бы, незначительного эпизода. Коллеги одного из европейских филиалов их Института Старения Человека как-то нашли в архивах воспоминания одного французского подданного, который прожил какое-то время в России. Они передали документ в Российский филиал, и по воле судьбы там он и попал в руки Шейна. В своих воспоминаниях этот француз рассказывает историю, услышанную им от одного бывшего крепостного. Тот рассказывал, что жила в одной губернии богатая помещица, которая при странных обстоятельствах стала обладательницей некоего вещества, которое сделало ее бессмертной. Якобы был мужик этот еще малым ребенком, а помещица та уже к праотцам готовилась отойти, сильно хворала, когда событие то имело место быть. И вот сам он уже состарился, а старуха все была жива. А происшествие и правда было странным. Дэн читал эту историю, любезно предоставленную ему Шейном уже в переводе.

"Однажды упал с небес на  поле ангел. Весь израненный и голый, только на груди странный талисман висит. Толи улитка, толи ракушка. Увидели его бабы, что в поле работали, да сами подойти побоялись, послали к барыне. Барыня приказала срам прикрыть, да раненого в дом к ней нести. Послала за доктором. Раненого обмыли, доктор его осмотрел, сказал, что жить будет, раны зашил, оставил мази пузырек, сказал перевязки делать и уехал. Барыня хоть старая была женщина, больная, а добрая. Велела ухаживать за больным, как за родным сыном. Так он и поправился. Только едва он поправился и в сознание пришел, как явился за ним демон. Прямо из воздуха появился и ангела с собой увел. Только девке дворовой, которая их видела, показал пальцем молчать и исчез. Но где уж тут молчать, когда пропажа обнаружилась, она все как есть барыне и рассказала. А когда в той комнате, где ангел лежал, прибираться стали, то мешочек странный нашли толи с песком толи с солью. Вот его барыне и отдали. И говорят, перестала барыня с той поры хворать и свой ли, чужой, а второй век жила".

Шейн не воспринял бы эту историю всерьез, если бы не одно обстоятельство - на груди того "ангела" висел предмет, который есть у каждого азура. Аммонит.  Каждый азур носит на груди раковину аммонита. У самого Аркадия Шейна был аммонит очень редкого голубого цвета, он достался ему от отца. Правильно было бы сказать аммонит, замещенный флюоритом, как выяснилось при анализе медальона, но по сути это не важно. Важно то, что и описание талисмана, и описание "падшего ангела" и то как появился он "из ниоткуда" очень подходило под описание азура. И Шейн начал искать. И начал искать с архивов Столицы, потом  переехал сюда. А потом в его команде появился Дэн.

Дежурная по вокзалу еще не отключила свой громкоговоритель, по которому сообщила о прибытии поезда, а из яркого света восходящего солнца уже вынырнул локомотив и, издав один долгий гудок, начал стремительно тормозить. Состав остановился, Дэн внимательно рассматривал прибывших пассажиров, когда со стороны противоположной  той, в которую он смотрел, услышал знакомый голос.

- Не меня ли ждете, молодой человек?

- Аркадий Виленович! - пожал он руку своего руководителя.

- Доктор Майер! - в обычной своей манере поприветствовал его Шейн.

И они пошли по направлению к больнице, смешавшись с немногочисленными пассажирами прибывшего поезда.

- Что-нибудь успел? - спросил Шейн.

- К сожалению, нет, - смущенно ответил Дэн, понимая, что Шейн спрашивал его о Купчихе, - была моя смена в больнице, и работы было много.

- Ну, ничего-ничего, - успокоил его ученый, - надеюсь, у нас еще есть время, - и многозначительно улыбнулся.

В вестибюле больницы они разошлись. Шейн пошел к кабинету главврача.  Дэн не спрашивал, так как не в его привычках лезть не в свое дело, но кажется, Шейн останавливался у Екатерины Петровны, когда приезжал сюда.

- Сегодня я работаю наверху, если что,- сказал Дэн, уже направляясь к лестнице.

- Да-да,- я скоро поднимусь, - махнул ему Шейн.

Пока шли до больницы, Дэн вкратце рассказал, что в целом состояние бабульки хорошее. Ела с аппетитом, давление, как и раньше в норме. Говорить пока много не говорит, возможно, из-за ослабевших голосовых связок, возможно, по привычке. Постовая медсестра с утра доложила, что спала она хорошо и ничего странного или необычного замечено не было.

От себя Дэну добавить было нечего, тем более работы действительно было много и с учетом его вчерашнего недосыпа, усталость сморила его уже к девяти вечера. Кроме как дать указание постовой медсестре с больницы следить за старушкой, его больше ни на что не хватило. Правда, было одно небольшое событие, которое вроде не имело прямого отношения к их работе, но самой бабки касалось, поэтому Дэн им заинтересовался.

После всех этих дневных волнений, когда Купчиха очнулась и заговорила, все в Доме Престарелых только и говорили, что об этом. Для постоялиц, которые сами могли ходить, за счастье было навещать лежачих и новости эти рассказывать. И вот шел Дэн после ужина по коридору к себе, когда услышал, как две бабульки в одной из комнат общаются.

- А я тебе, говорю, Зина, с Дубровки ее сюда привезли, - говорила та, что сидела на стуле у кровати.

- Что ты мне не знамо, что говоришь, - отвечала ей другая с кровати, - я тут с первого дня, как открыли эту богадельню. Я тут одна лежала, когда Купчиху эту привезли. Наша она, Сосновская. Дом ее раньше выше по ручью стоял.

- Где выше то? Там фабрика стоит,- не унималась собеседница.

- Так фабрику то на месте ее дома и построили! Какая ты, право, Вера, настырная, - отвечала ей Зина. - Фабрику нашу даже не построили, а пристроили к их заводу. Там такое поместье у них у Купцовых раньше было!

- Тебе-то откуда знать, ты со своим Толькой, когда приехала, фабрика уже стояла, - возражала посетительница.

- Так я на той фабрике отработала не один год, а там и вся ихняя утварь, и вензеля их везде. Видела комод у нее в комнате стоит? - спросила хозяйка комнаты.

- Да я сроду к ней не ходила и не пойду! - возразила гостья.

- Я если бы ходила, видела бы, что на комоде буква "К" там, завитушками разными вырезана. Вот такие и на фабрике были. А эта старуха вроде Купцова того младшая дочка, незамужняя. А жила она в Доме Престарелых в Дубровке, пока этот у нас не открыли, - закончила хозяйка комнаты.

- Так, а я что говорю! Я ж говорю, что с соседней деревни ее привезли, а ты мне местная, она, местная, - старушка поднялась, переставила стул на место - Уберу, а то убьешься еще об стул-то. Ну, пойду я к себе, а то там кино уж, поди, началось. Тебе телевизор включить? - обратилась она к хозяйке.

- Да я сама, - показала она на пульт.

- Ну, бывай! До завтра! - сказала гостья уже в дверях.

- Да, а завтра кто жив будет! - махнула ей на прощанье хозяйка.

Дэн подождал пока гостья уйдет. Он и не заметил, как инспирировался, пока слушал их разговор. И пока был невидимым и не забыл этот разговор, зашел и в комнату Купцовой. Она тоже смотрела телевизор. Массивный ореховый комод был отделан сверху зеленым сукном, на котором собственно и стоял телевизор. Дэн не знал, как назывались эти резные детали по краям шкафа, но буквы, на которые он раньше даже не обращал внимания, сейчас сразу бросились в глаза. Каждый ящик по центру был украшен искусно вырезанными и изящно сплетёнными между собой двумя буквами К и Е. "Купцова Евдокия" - решил Дэн и пошел спать. "Сколько ж лет было тому Купцову, когда родилась у него эта младшая дочь?" - подумал он, уже засыпая. И первый раз за последние два дня вспомнил о девушке, за которой он ездил в Эмск. "Надо бы на выходные отпроситься да съездить" - решил он и уснул.

Глава 12.Сара

В Доме Престарелых, в отличие от больницы, работы было не много. Всех постоялиц Дэн уже хорошо знал, так же, как и букеты их заболеваний. Сегодня одна из старушек жаловалась на глаза. Своего окулиста в больнице не было, приезжал специалист раз в месяц. Поэтому Дэн осмотрел старушку сам, назначил пока капли. Записал ее на следующий вторник, на прием. Ходячих всех отправил перед обедом гулять. Он уже заканчивал обход, когда, наконец, появился Шейн. Неудобно было спрашивать, где он бы и чем занимался, а судя по его чересчур довольному виду, наверно, даже неприлично. Поэтому Дэн просто пригласил его в свою комнату, чтобы обсудить план дальнейших их действий по работе с Евдокией Николаевной.

План был до безобразия прост. Шейн с подопечной разговаривает, а Дэн инспирируется и будет смотреть изнутри. Они даже не успели присесть, просто зашли и тут же вышли. Вернее, выглядело это так, слово из комнаты вышел только Шейн.

Когда он вошел к бабке, она сидела на привычном месте у окна и курила. Шейн поздоровался. Интересно, она его помнила? Бабка кивнула на приветствие, выкинула в приоткрытое окно бычок.

- А парнишка наш где? - спросила она, - вроде я слышала, он на обход пошел. Чего ж мимо меня?

Дэн чуть вслух не извинился - к ней-то он умышленно не зашел.

- А меня вы помните, Евдокия Николаевна? - спросил Аркадий Виленович дружелюбно.

- Отчего же не помнить, помню, - ответила старушка.

На темной стене Экрана старушкиной памяти замелькали картинки.

Екатерина Петровна представляет ей Шейна. Шейн улыбается. Екатерина выходит.

- Меня зовут Аркадий Виленович.

Война. Среди напряженных лиц изможденных людей в гимнастерках выделяется одно. Улыбающийся светловолосый парень.

- Можно просто доктор Шейн.

Снова война. Полевой госпиталь. С руками по локоть в крови человек в белом халате над операционным столом. Взрыв. Тот же человек в крови и грязи в воронке от взрыва.

- Вы же не настоящий доктор!

Больница. Женщина в смирительной рубашке пристегнута ремнями к каталке.

- Да, я психолог.

Женщина вырывается. Шприц. Руки в резиновых перчатках. Инъекция.

- Мозгоправ?

Женщина дергается. Затихает.

- Нет, что вы! Мозгоправ - это психиатр, а я всего лишь ученый.

Кабинет. За столом человек в костюме. Показывает рукой на кожаный диван.

- Зачем же доктором зоветесь?

Дэн. Улыбается. Что-то говорит. Машет руками... Снова Дэн. В руках поднос с едой... Снова Дэн. Достает из кармана халата сигареты и зажигалку.

- Я доктор психологических наук. Работаю в Институт Старения Человека. И мне очень бы хотелось, если вы не возражаете, поговорить с Вами немного о вашей жизни.

Поле. Рожь. Сосны.

- Ну, отчего ж не поговорить. Давайте поговорим.

Снова кабинет. Человек в костюме в кресле. Смотреть на него неудобно, приходиться выворачивать шею.

- Вы родились в 1906 году, еще до Революции. Что-нибудь помните о своем детстве.

Кузов грузовика. Под брезентом среди разного хлама испуганные дети. Лай собаки.

- Помню, от чего ж не помнить. Помню дом у нас был большой, красивый. Маменьку помню. Видная была женщина, белолицая, румяная. Папеньку помню плохо.

Несколько пар рук, мужские и женские, помогают детям выбраться из-под брезента. Мужчина что несет ее на руках, аккуратно прижимая к себе, очень серьезен, лицо напряженное, но время от времени он поворачивается к ней и улыбается такой немного вымученной улыбкой, когда взрослые пытаются показать детям что все хорошо, но на самом деле все плохо.

- А чем занималась ваша семья?

- Да, известно, чем - мельницу держали. Рожь, овес, горох выращивали. Хлебопекарня у нас была своя.

Большая казенная комната. Одинаковые кровати. Холодно. Заходит женщина в одежде похожей на больничную с узелком в руке, говорит по-польский: - Пойдем, деточка! Твоя тетя приехала за тобой! Они идут длинным коридором. Одна из дверей открыта. Из зеркала на противоположной стене комнаты на нее внимательно смотрит коротко стриженая девочка лет девяти огромными испуганными светлыми глазами.

- Помню, крестьянские дети приходили к нам на поля работать. Взрослые рожь срезали серпами, а дети охапки эти носили. У кого охапки были больше, тому десять копеек платили, а у кого поменьше - восемь.

Женщина в казенной одежде тянет девочку за руку, передает ей узелок. Что-то говорит про то, что она теперь будет жить с родными людьми. Страшно, она хочет назад, но перечить не смеет.

- Еще помню, была у маменьки старая нянька Феклуша. Она еще маменьку мою нянчила, а потом и всех моих старших сестер и братьев, да и меня хотела. Только стала она к тому времени подслеповата да забывчива. Вот старшие дети над ней и смеялись. Ходит она, бывало, ищет меня по комнатам: Дусенька! Дусенька! А они палено в пеленки завернут и тянут ей. Вот, говорят, твоя Дуська!

Незнакомая худенькая женщина в коридоре бросается с объятиями. Узелок в руках мешает. Выходят на улицу. Женщина присев гладит её по щеке, заглядывает в глаза:

- Сарочка, милая!

На здании, из которого они вышли красная вывеска. Белыми буквами на ней написано "DOM DZIECKA". У женщины в руках фотография. Светловолосый парень улыбается.

- Так маменька плакала, когда мы уезжали. Мы уезжали, а Феклуша с нами ехать не могла. Слегла она. Я ей перед отъездом все сказки читала. Ей да детям крестьянским. А она мне на прощание "Катюшу" дала. "Мне она, говорит, уже ни к чему, а тебе дитятко пригодиться".

- Евдокия Николаевна, а «Катюша» — это что?

Крушение поезда. Станция Броневая. Вывеска от удара погнулась. Худенькая женщина мертва. Руки в крови.

Стоны, плач, крики, но звуков неслышно. Только видно, как кривиться в плаче рот сидящего на земле малыша.  Доктор в белом кому-то машет рукой. Мужчина стоит на четвереньках, зажимая руками голову. Холодно. Пальто испачкалось. Валяется рядом. Надо бы его надеть. Руки не слушаются.

- Евдокия Николаевна?

- А? Катюша-то? Деньга такая. Сто рублей с изображением Екатерины второй.

Руки не слушаются. Одной пуговицы нет. Кровь на руках запеклась и не оттирается.

- Вы устали? Давайте, пожалуй, закончим на сегодня. Да и по запаху я чувствую обед скоро.

Рожь. Поле. Ласточки летают низко-низко. Тихо. Душно. Будет гроза.

- Евдокия Николаевна, Вы хорошо себя чувствуете? Давайте я сестру позову.

- Доктора Майера пригласите, - едва услышал Дэн безжизненный голос старушки.

Шейн помог старушке лечь. И, выскочив за дверь, побежал в конец коридора к комнате Дэна. Дэн выбежал, едва за Штейном закрылась дверь. Схватил в процедурной тонометр, ампулу аммиака и назад к бабке.

Бледная, с пустыми глазами, но в сознании, на появление Дэна она, казалось, не отреагировала.

- Евдокия Николаевна, как вы? - Дэн сел к ней на кровать, пощупал пульс, стал затягивать на дряблой руке манжету тонометра.

- Ишь, прибежал как миленький - с укором посмотрела на него старушка, - А чего ж на обходе не зашел?

- Я не успел просто. Разве я мог не зайти! - как можно веселее сказал он, - Вы ж моя любимая пациентка!

Старушка улыбнулась и промолчала.

- Давление в норме, - сообщил доктор показания прибора,- Чем это Вас доктор Шейн так расстроил? - спросил он как можно естественнее и стал снимать манжету.

- Виленович-то? Да он тут ни при чём, - махнула она освобожденной рукой.

И Дэн заметил, как в морщинках у ее глаз блеснули слезы.

Зашел Шейн, поинтересовался все ли в порядке. На что Дэн кивнул. Шейн подошел к кровати, погладил морщинистую руку в старческих пятнах.

- Я собираюсь пройтись до местного магазина,- сообщил он заговорчески, - Предлагаю устроить праздник! Я видел, там у вас продают Клюковку на коньячке. Для поднятия жизненного тонуса по пять капель? Отменная вещь! Вы как, Евдокия Николаевна?

Старушка хитро улыбнулась:

- Я бы от селедочки и соленого огурчика не отказалась.

- Да под водочку! - непроизвольно добавил Дэн.

- Ну, тогда я уже ушел, - невозмутимо ответил Шейн и скрылся за дверью.

- Екатерина нам головы поотрывает, - провел Дэн характерным жестом по горлу, вставая.

- Ничего, у них с Виленычем не зря ж шуры-муры,- парировала бабка, с трудом поднимаясь и, не глядя на Дэна, садясь на кровати.

Дэна буквально пригвоздило к месту. Он то, наивный, думал, что он один догадался, а тут видимо, вся больница об этом судачит.

- Я пока пойду, - сказал он.

- Поди, поди, да и я пойду на обед схожу, - ответила постоялица, - позови там мне кого помочь дойти,- обратилась она к Дэну.

- Так давайте я и помогу. Или сюда обед принесу, как обычно? - уточнил он.

- Нет, я в столовку пойду, - возразила она,- а вы там к вечеру потом приходите, не забудьте про бабку! - погрозила она ему.

- Да уж как тут забыть?! - ответил он, уже выходя.

Он отнес на место тонометр, отправил помочь бабке одну из сестер и пошел в кухню посмотреть, что там на обед.

Дэн несколько раз спускался в столовую, чтобы перенести в свою комнату весь предложенный им с Шейном на сегодня обед. Первое, второе, салат и неизменный компот, да еще с булочкой. Проголодавшийся Дэн не смог ни от чего отказаться. К счастью, магазин был недалеко, и Шейн не задержался, обед к его приходу еще не остыл. Так как сабантуй запланировали на вечер, то принесенные Виленовичем яства так и оставили пока в пакете и принялись за казенную еду.

Что бы ни говорили про грозную с виду повариху, а готовила она хорошо и на продуктах не экономила. Ну, разве что, чуть-чуть. Обед был вкусным и сытным. Порции основательные. И они пытались обедать и разговаривать одновременно. Правда, из всего предложенного Шейн по причине своего вегетарианства ел только салат и ковырялся в рисе, добавленном как гарнир. Но Дэн всегда неизменно приносил ему полный обед, потому что никогда не был уверен, что Шейн не изменит своим принципам питания именно сегодня. И поскольку сегодня Шейн остался им верен, Дэн с чистой совестью доедал его порцию борща.

Честно говоря, картинки, увиденные Дэном в памяти Купчихи, хоть и не повлияли на его аппетит, но покоя ему не давали, и он рад был наконец, поделиться увиденным с Шейном.

- Новости две, - ответил он на невысказанный Шейном вопрос.

- Как обычно, одна хорошая, другая плохая? - уточнил Шейн.

- К сожалению, да, - он переставил тарелки. На второе был рис с запечённой в духовке рыбой.

- Это к счастью! Я подумал, что обе плохие - горько пошутил Шейн.

- Плохая в том, что она не настоящая Купчиха, - Дэн аккуратно извлекал вилкой кости из рыбной мякоти.

- Несмотря на все эти внушительные подробности ее детства? - опешил Шейн.

- Все эти подробности - и есть хорошая новость, значит, скорее всего, она знала настоящую.

- Не факт, - вяло возразил ученый.

- Факт! - уверенно парировал парень, - во-первых, у нее документы, во-вторых, вещи настоящей Купцовой, и в-третьих, все эти подробности бабка придумала не сама, ей их сама Купчиха скорее всего и рассказала.

Шейн снова задумчиво поковырялся в рисе, устало вздохнул:

- Значит ей определенно не сто с лишним лет?

- Нет, ее вывезли из Варшавского гетто совсем маленькой. Она родилась где-то в 1940 году, может чуть раньше, может чуть позднее, - ответил Дэн, не задумываясь, и только не услышав ничего в ответ, поднял глаза от тарелки и увидел ошарашенного Аркадия Виленовича.

- Ты сказал Варшавское гетто? - Шейн смотрел на него как на полоумного, - Вывезли из Варшавского гетто?

- Да, я видел. В то время, когда она говорила о якобы матушке, о своей усадьбе, о крестьянских детях я видел как ее вывезли, и потом детский дом в Варшаве, а потом в возрасте лет девяти ее забрала оттуда тетка и повезла в Россию.

- Варшавское гетто. Ты уверен?  - Шейн снова недоверчиво смотрел на Дэна.

Дэн, давно уже бросивший есть, отхлебнул из стакана еще теплый компот.

- Я уверен. Эти воспоминания были, самыми что ни есть, настоящими. Живыми, рельефными и очень эмоциональными, - он ненадолго прервался, снова отхлебнул компот и немного подумав, добавил, - Лулу переводила с польского. Она же идентифицировала Варшавское гетто.

Шейн молчал, и Дэн продолжил:

- Ее вместе с другими детьми вывезли в грузовике с каким-то хламом.

- Ирена Сендлер, - неожиданно вставил Шейн.

- Что? - не понял Дэн.

- Не что, а кто, - поправил его Шейн,- Ирена Сендлер, девушка, которая спасла из Варшавского гетто более двух с половиной тысяч детей.

Теперь была очередь Дэна удивиться. А Шейн продолжал:

- Она выносила их в своей сумке, выводила через подземные коммуникации и щели в стенах гетто. Некоторых детей даже перебрасывала через забор. И вывозила на грузовике под брезентом. В грузовике ездила собака, которую приучили лаять на охранников, чтобы они не услышали шум или плач в грузовике.

- Собака, да, Аркадий Виленович, да, там была собака, - сообщил совершенно пораженный Дэн.

- Потом ее схватило Гестапо. Ирену пытали. Ей переломали руки и ноги, и она никогда не смогла больше нормально ходить. Ее должны были казнить, но удалось подкупить охранников, ее спасли. Но потом, уже после войны, снова суды, допросы, - Шейн ненадолго задумался, - Великая была женщина! Не думал, что вновь вспомню о ней в Доме Престарелых в российской глубинке.

Он тоже потянулся было к компоту, но передумал:

- А что на счёт чая?

Дэн посмотрел в угол, где стояла бутыль с водой.

- Сейчас сделаем, - он поднялся и стал наливать воду в чайник из пластиковой емкости, - Откуда вы знаете про Ирену Сендлер?

- Друг мой, мы были знакомы! - буднично ответил Шейн, - эта удивительная женщина умерла в возрасте 98 лет в 2008 году. А мы так и не смогли убедить Нобелевский комитет присудить ей премию мира, - горько вздохнул он.

Дэн включил чайник, поставил на стол перед Шейном две коробочки с пакетиками, хотя был почти уверен, что он выберет зеленый, а не черный чай. Больше к чаю кроме столовских булочек у него ничего не было. К счастью, в шкафчике нашлась чистая чашка.

Шейн сидел, задумавшись, и ничего не говорил, пока вода не закипела.  Отщёлкнувшая клавиша вскипевшего чайника вернула его к действительности, он тяжело вздохнул и обратился к Дэну:

- Скажи, мой юный друг, какой у нас дальше план работы?

Дэн хотело было спросить, а есть ли у них план, но он ведь знал, что дальше делать, поэтому кривить душой не стал и, поставив перед Шейном чашку с кипятком, сказал просто:

- План все тот же, Аркадий Виленович. Работаем с бабкой дальше. Тем более мы столько сил и времени потратили на то, чтобы просто вывести ее из состояния ступора.

- Это да, и я, признаться, горжусь этим твоим успехом. Ты просто молодец! - похвалил его Шейн.

Дэн опять чуть было не покраснел от смущения, но деловой настрой позволил ему быстро переключиться:

- Спасибо! Я кстати, заметил, что, как только старушка чувствует сильное беспокойство, она тут же возвращается к этой картине: рожь, поле, сосны. Думаю, это работа профессионального гипнотизера и, скорее всего, психотерапевта.

- Думаешь, это была терапия? - уточнил Шейн.

- Думаю, да, - подтвердил Дэн, - и возможно, какое-то сильное потрясение загнало бабкино сознание в это безопасное место настолько, что самостоятельно она не смогла выбраться.

- Она в этом доме престарелых шесть лет, почти с самого его открытия - припомнил Шейн, отхлебывая заварившийся зеленый чай, - а до этого была в доме престарелых в соседней деревне несколько лет в таком же почти состоянии. Где же познакомилась она с настоящей Купчихой? И как ее на самом деле зовут?

- Сара, - сказал Дэн, - ее зовут Сара.

Шейн удивленно поднял брови.

- Женщина, которая забирала ее из детского дома, называла ее Сара. А еще она показывала ей фотографию светловолосого парня в гимнастерке. Наша бабка в детстве была очень на него похожа. Тоже светловолосая, с огромными светлыми глазами, толи голубыми, то ли серыми, - выпалил Дэн.

- Поразительно! - воскликнул Шейн, - никогда бы не подумал о ее еврейском происхождении, глядя на старушку.

- Да, стереотипно мы мыслим, - посетовал Дэн, - у нее ведь действительно до сих пор довольно светлые глаза, только много темных точек на радужной оболочке.

- Да, жаль, что современная наука считает иридодиагностику шарлатанством, занятная вещь, хочу я тебе сказать - неожиданно сменил тему Шейн, - но у меня есть товарищ, который надеется доказать, что все эти точки на радужке всё же появляются не просто так. К сожалению, наши методы работы ему недоступны.

- Он - человек? - догадался Дэн.

- Да, и очень талантливый врач-диагност, - подтвердил Шейн. - Значит, Сара? Удивительно! Ведь у них разница в возрасте с настоящей Купчихой больше чем на тридцать лет, а она до сих пор живет по ее документам.

Шейн заметно приуныл. И Дэн понимал почему. Шейн искал "эликсир бессмертия". А раз бабка не Купчиха, то и настоящей Купчихи уже давно нет в живых, значит, жила она не дольше положенного, значит, скорее всего, ничего с той загадочной историей ее не связывает. Хотя Дэн не был бы столь категоричен. Исторические следы той истории ведут именно к семье Купцовых и, как знать, какие тайны она скрывает.

- Аркадий Виленович, мы узнаем, что стало с настоящей Купчихой, - решил он подбодрить своего руководителя, - Может быть даже получиться  сходить в ее прошлое.

- Да, да, Даниэль! Думаю, у тебя обязательно получится,- вяло согласился Шейн,- и зови меня, пожалуйста, просто Шейн.

Дэн опять охотно согласился, но признаться, называть так человека его возраста ему не позволяло воспитание. Он сделал над собой усилие:

- Скажите, э-э, Шейн, а почему Вы с вашим психологическим образованием работаете в отделе биологии?

- Я, мой друг, им всего лишь руковожу,- улыбнулся доктор психологии, - и моя учёная степень дает мне такую возможность.

И видя, что Дэн пребывает в некотором замешательстве от его ответа, продолжил:

- Так уж исторически сложилось, что большинство сомниатов, то есть азуров, специализируются именно в области психологии. Мы работаем с бессознательным, мы владеем гипнозом. Психология - наше всё!

Он начал, как ни в чем не бывало составлять на подносы грязную посуду, искоса поглядывая на недоумевающего парня. И когда тот готов был уже спросить, при чём же тогда биология, и чуть уже не открыл рот для вопроса, Шейн неожиданно добавил:

- А место руководителя отдела биологии старения мне предложили случайно, так как это была единственная свободная вакансия в Эмском отделении нашего института на тот момент, когда я сюда переехал.

- А! А я уж было подумал, что ради этой должности вы загипнотизировали директора института, - отшутился Дэн.

- Кстати, деление по отделам в институте, мне кажется, такая формальность, - продолжил Шейн, помогая Дэну убирать со стола, - Твоя сестра, например, постоянно работает в нашей лаборатории, хотя фактически числится у отца в отделе социологии.

- Да, просто все вместе мы делаем одно общее дело,- подытожил Дэн,- изучаем старение человека!

На этих словах Шейн торжественно вручил ему сложенные стопкой подносы с посудой и открыл дверь:

- Совершенно верно, мой друг!

На том они и расстались до вечера.

Глава 13. Бирюзовая чума

Вечером в комнате старушки за накрытым столом собрались втроем: собственно, сама старушка, Шейн и Дэн. Екатерину Петровну позвали, но она отказалась, сославшись на дела. Настаивать не стали, тем более и так было понятно, что такие посиделки с постояльцами она не одобряет и участвовать в них категорически не собирается. У Купчихи в Доме Престарелых подруг тоже не нашлось, да и звать она никого и не хотела.

Старушка сидела на своем любимом месте у окна и держалась настолько естественно, словно каждый день в ее честь организовывали застолье. Если бы Дэн не знал, что она не настоящая Купцова, то подумал бы, что подобная царственность досталась ей по наследству вместе с голубой кровью и дворянским титулом. К сожалению, Шейн, заходивший к ней во время послеобеденного сна,  не узнал о ней ничего, кроме кое-каких подробностей ее жизни связанных с Домом Престарелых. Дэн не стал спрашивать, как азуры выделяют эти обрывки реальных событий из того потока сознания, что проходит перед их глазами во время сна пациента, он поверил на слово. В Дубровке она помнила многих постояльцев. До того как замолчала, была и общительней и веселей. Здесь к ней заходила только Иванцова, врачи, да обслуживающий персонал.

Вот так сухо и, словно экономя слова, поведал Шейн Дэну подробности ее жизни. И, глядя на эту хрупкую старушку, которая так мастерски занюхивала водку кусочком черного хлеба, Дэн искренне восхищался ее мужеством и жизнелюбием.

Надо отдать должное Шейну, он ни о чём не спрашивал эту пожилую женщину за столом, рассказывал какие-то байки о жизни своих пациентов, которые по роду его деятельности почти сплошь все были пожилыми людьми. Дэн хохотал от души, бабка тихонько посмеивалась и искренне была рада такому вниманию.

Она даже обняла Дэна на прощание и категорически отказалась оставить в своем крошечном холодильнике оставшиеся закуски. А потому с почти непочатой бутылкой водки и кучей еды Дэн с Шейном перекочевали в комнату к Дэну.

- Знаешь, что не дает мне покоя, - сказал Шейн, выдохнув и одним глотком проглотив крепкий напиток. Он даже покраснел и сморщился так, что Дэн хотел спросить: "Не пошла?"

- Эх, хорошо пошла! - удивил парня старший товарищ и, хрустя маринованным огурчиком, продолжил: - Ведь все наши маркеры и все исследования по этой бабульке говорят о том, что ей больше ста лет.

- Ну, учитывая все те испытания, что выпали на ее жизнь, думаю и за 75 лет организм мог износиться до такого состояния,- возразил Дэн.

- Износиться мог, но есть такие маркеры, которые не ошибаются. Как годовые кольца на деревьях. Бывает, конечно, что и дерево не образует годовое кольцо, бывает, что образует за год два, но это разница в несколько лет, ну никак не на три десятилетия.

Дэн пожал плечами и налил в обе рюмки еще по глотку.

- Эти методы определения одинаково хорошо работают и на нас, и на людях - продолжил доктор Шейн, - и, знаешь, что интересно?

Дэн, конечно, не знал, но Шейн и не стал томить его догадками.

- Человеку отмерен срок в сто двадцать лет.

- Что значит, отмерен? - уточнил Дэн, тоже хрустя огурцом.

- То и значит, что человек должен жить сто двадцать лет. Все его органы, системы и процессы в его организме рассчитаны на то, чтобы проработать никак не меньше этого срока, - удивил его Шейн.

- Почему же тогда он столько не живет?

- Вот! Почему? - ткнул в его сторону вилкой с огурцом старший товарищ.

Дэн поднял рюмку.

- За то, чтобы люди жили не меньше ста двадцати лет!

- Да, решительно поддерживаю!

Они чокнулись хрустальными стопками, одолженными Шейном у Екатерины, дружно выдохнули, выпили и, поморщившись, закусили кто чем.

- Человек живет вдвое дольше, чем нужно для элементарного продления рода, - продолжил свою мысль ученый, - но вдвое меньше, чем мог бы жить.

- А сколько нужно для продления рода? - на всякий случай уточнил Дэн.

- 30-35 лет – возраст, когда ты уже оставил после себя жизнеспособное потомство. Столько живут, например, в разных племенах Африки.

- Так мало? - расстроился Дэн.

- Да, увы, но человек в среднем живет в два раза дольше! - повторился Шейн.

- И, тем не менее намного меньше, чем мог бы! - повторил за собеседником и Дэн.

- А я так надеялся на эту бабку! - с горечью махнул рукой Шейн.

- Не расстраивайтесь, Шейн, у нас еще есть время, я думаю. Мы ведь только начали! - пытался успокоить его парень.

- Боюсь, мой друг, у меня времени уже почти нет - и глаза Шейна наполнились слезами.

Дэн ничего не понимал.

- Аркадий Виленович, почему у Вас почти нет времени? Вы больны? - со страхом ожидая ответ, посмотрел на него Дэн.

- Нет, нет, коллега. Увы, не я, - он небрежно смахнул скатившуюся слезу.

И хоть Дэн и сам был уже изрядно пьян, от Шейна он никак не ждал откровений. Тем не менее, Шейн поднял на него полные слез глаза и сказал:

- Моя дочь больна, - и уронил голову, закрыв руками лицо.

- У Вас есть дочь? -  уставился на него парень.

- Да, Даниэль. У меня давно уже нет жены, но есть дочь. Она не на много младше тебя. И она серьезно больна. С детства. Боюсь, ей осталось недолго.

Шейн встал и пошел к окну. Видел ли он что-нибудь за темным стеклом, кроме своего отражения Дэн не был уверен, сам он сидел ошарашенный, пытаясь как-то осмыслить услышанное.

- Простите, доктор Шейн, а чем она больна? - наконец не выдержал и спросил Дэн.

Шейн повернулся к нему лицом, решительно подошел к столу, разлил остатки водки по рюмкам.

- За жизнь! - сказал он тихо, выдохнул и, не чокаясь, выпил.

Дэн поддержал. Выпил, не поморщившись и даже закусывать не стал. Он молчал и смотрел, как Шейн гоняет по тарелке скользкий гриб. Наконец, гриб был наколот на вилку, но подняв вилку, Шейн неожиданно произнес:

- За глаза все говорят, что наш род проклят. Это глупо! И это несправедливо! И нечестно! И, тем не менее, мы не можем продолжать род кроме как через чистокровные браки. Но нас осталось так мало, что чистокровные браки стали возможны только с близкими родственниками и наши дети рождаются или нежизнеспособными, или больными.

Он бросил вилку с грибом в тарелку и снова пошел к окну, не в силах совладать с эмоциями.

- Мы умираем, мой друг! Вымираем как мамонты, - он оперся спиной о подоконник и горько усмехнулся, - и ничего не в силах с этим поделать.

Резко протрезвевший Дэн был, мягко говоря, в шоке. Алисанги так мало болели, в принципе, что, даже закончив мединститут, он не смог бы назвать и десяти заболеваний, которые встречались бы у его сородичей. Большая часть из них - травмы. Но чтобы генетическое и неизлечимое... на ум приходила только гемофилия. Он уже открыл рот, чтобы озвучить свое предположение, но Шейн его перебил:

- Друг мой, не хочу тебя обижать, но ты до крайности банален. Нет, это не гемофилия. Хотя бы потому, что кровь наша сильно отличается от человеческой.

Дэн готов был стукнуться головой об стену от собственной глупости и даже не заметил, что Шейн словно прочитал его мысли.

- Простите, профессор, но я ведь лечу людей, и именно их наследственные болезни в первую очередь лезут мне в голову, потому что, - он ненадолго задумался, - потому что у алисангов нет наследственных болезней.  Вернее, я раньше никогда о них не слышал.

Он обескуражено развел руками. Шейн ободряюще похлопал его по плечу и снова сел на свое место за столом.

- Скажу тебе честно, что гемофилия - это действительно первое, что и мне пришло в голову. Тем более, что зовут ее "болезнью королей" или " болезнью голубой крови". Кому же еще иметь чисто голубую кровь, если не азурам? Название нашей расы идет от слова известного во многих языках как azureus, azur. Что значит: голубой, синий, лазурный, бирюзовый, сапфировый, ультрамариновый и так далее.  И хоть цвет нашей крови красный, как и у всех людей и у всех алисангов, но от вашей крови она отличается наличием большого количества кобальта. Он и есть тот цвет, что изначально дал название нашей расе и до сих пор отличает нас от мемо, венетов и кер.

Да, Дэн помнил, что согласно одной из теорий их расы делились именно по цвету. Азуры - синие, венеты - зеленые, керы - жёлтые, а мемо - красные. Согласно другой теории они делились на сомниатов (от латинского somniates - сон), мемо ( лат. memoria - память), имаго ( imago - изображение) и дескрипы ( description - описание). Прижились только первые два. Почему керы звались керами, Дэн начисто забыл, хотя и знал, что была еще какая-то древняя классификация, где кроме кер были какие-то чудные названия у всех.

Что касается крови, то да, основное отличие алисангов от людей было именно в том, что основу их крови составляла медь как основной переносчик кислорода, а не железо, как у людей. Плюс к этому повышенное содержание железа у мемо, кобальта - у азуров, никеля - у венетов и абсолютная медь - у кер. Именно эту медную медь у кер подозревали в том, что в браке с керами всегда рождались только керы. Именно отличительными особенностями крови алисангов и занималась сестра Дэна Алька. Она постоянно рассказывала о своей работе родителям, но Дэн слушал обычно в пол уха.

- Так чем же больна Ваша дочь? - всё же спросил он снова.

Шейн беспомощно развел руками.

- Ну, точно связано с кровью. К сожалению, мы не можем понять, что.

- И Вы серьезно надеялись, что в прошлом этой бабки было какое-то волшебное средство, которое способно вылечить вашу дочь? - спросил Дэн.

- Когда-нибудь, когда у тебя будут собственные дети - а они у тебя обязательно будут! - ты меня поймешь. Не дай Бог тебе пройти через то, что досталось мне! Но даже при абсолютном благополучии ты узнаешь, что готов будешь отгрызть себе руку, если это поможет твоему ребенку. Я готов даже из могилы достать ту Купчиху, если есть хоть один шанс, один крохотный шанс, что это поможет мне спасти дочь.

Он решительно встал.

- Прости, Даниэль, я, пожалуй, пойду! Надеюсь, ты простишь меня, что я не помогу тебе здесь убраться?

- О, не беспокойтесь, Аркадий Виленович! До завтра!

- Да, спокойной ночи! Можно просто Шейн, - услышал Дэн за закрывающейся дверью.

Глава 14. Алька

Как-то так получилось, что ни Дэн, ни Шейн больше ни словом не обмолвились о том разговоре. Они работали как обычно, все шло своим чередом. Но Дэн ничего не забыл и мысли о больной дочери Шейна не давали ему покоя.

В пятницу Шейн сообщил, что в Эмске у него осталось много работы, которая была прервана для поездки в Сосновку, поэтому он вынужден вернуться и оставить Дэна на данном этапе работы здесь одного. В-общем, как и раньше. Обычная в их проекте рабочая ситуация. Дэн тоже собрался на эти выходные домой. Ему нужно было встретиться с загадочной девушкой по имени Ева, а еще он хотел больше узнать и о болезни, и о дочери Шейна. Он позвонил родителям, что будет в пятницу на ужин. Предупредил Екатерину Петровну, что вернется в понедельник. Даже купил на станции два билета - себе и Виленовичу. Они с Шейном даже доехали на поезде до соседней станции, а потом распрощались и "испарились" каждый по своим делам.

С родителями он решил поговорить по приезду. А вот Арсению успел позвонить. Этот парень был просто кладезь разного рода информации. Теперь Дэн знал, что дочь Шейна зовут Виктория, а рабочее название заболевания, которое поражало только азуров - Бирюзовая чума. Причины его были непонятны, но при определенных условиях клетки крови словно рассыпались в пыль. Условия эти тоже не имели четкого определения, но точно было известно, что начиналось все с разрушения небольшого количества, но с каждым новым "приступом" их разрушалось все больше и больше, пока однажды они не разрушатся все одновременно. Не помогало ни переливание крови, ни человеческие препараты, ничего. Азуры были в отчаянии. Какое-то время они пытались справиться собственными силами, принимая во внимание нелюбовь к ним других родов. Но это оказалось непосильной задачей для их и без того небольшого сообщества. Сейчас этим занимаются алисанги всех родов, но, конечно, только посвященные. Остальным договорились сообщать не все.

В этот раз Дэн депортировался сразу в свою комнату. До ужина, который в его честь перенесли на восемь часов, он еще успевал принять душ и переодеться. Поэтому в этот раз в столовую он спустился чинно по парадной лестнице со второго этажа.

Свои все были в сборе. Особенно он обрадовался Альке, на разговор с которой он сильно надеялся. Какой бы вздорной она не была, но в своей области она была хорошим специалистом, и именно по ее области он и хотел с ней поговорить.

- Всем добрый вечер! - сказал он уже в дверях столовой.

- Добрый! - сказал еще колдовавший над чем-то на кухне отец.

- Сынок! - обняла Дэна, искренне обрадовавшись его появлению мать.

Алька косо посмотрела на него со своего места из-за стола, удостоив его только этим взглядом и не более.

На ужин был любимый мамин теплый салат с морепродуктами.  Отец Дэна довел его рецепт, по общему мнению, до совершенства. И, если бы не возражения отца, мама ела бы его каждый день.  Салат уже стоял на столе. Из-за барной стойки Герман аккуратно вынес и подал жене бокал с Маргаритой. Остальные пили вино. Вот, собственно, и все меню, но по их многолетнему опыту семейных застолий - этого было более чем достаточно. Так уж было заведено в их семье - обязательно собираться на пятничный ужин, делиться новостями и просто общаться.  К сожалению, в последнее время собираться каждую пятницу удавалось редко. Дети выросли, у каждого были свои дела. Но сегодня наконец-то все снова собрались, и София была счастлива.

Салат был, как обычно, великолепен! Честно говоря, Дэн был рад оказаться дома. Вечер удался. Хоть и говорили в-основном о работе, причем каждый о своей, но темы эти были всем близки и понятны, поэтому слушали друг друга с удовольствием, много шутили и смеялись. Дэн рассказал о своих успехах, и хоть у него так и чесался язык спросить о дочери Шейна и Бирюзовой чуме, он побоялся, что испортит отцу настроение одним только упоминанием имени своего боса, поэтому промолчал. В конце концов, у него есть еще два выходных, чтобы провентилировать эту тему.

После ужина Дэн нашел Альку в её комнате, которая находилась почти рядом с комнатой Дэна. Как бы ни был приятен вечер с родителями, но она не собиралась заканчивать день в постели с книжкой. Когда пришел Дэн, она уже заканчивала макияж, видимо, чтобы отправиться с друзьями в клуб.

- Скажи, ты знаешь, что такое Бирюзовая чума? - начал Дэн без предисловий.

- Это та, которой болеют Азуры?  - спросила она, не поворачиваясь от зеркала.

- Да, от которой они умирают, - уточнил брат.

- Я знаю, но тебе-то оно зачем?

Алька красила ресницы, смешно открывая рот.

- А обязательно так растягивать рот, чтобы накрасить глаза? - спросил он, усаживаясь, напротив.

- Обязательно! - огрызнулась она, - Давай говори за чем пришел и вали!

- Я уже сказал, - невозмутимо ответил Дэн.

- С чего вдруг интерес к теме, которая тебя вообще не касается?

- Меня касается. Ты знаешь, что у Шейна есть дочь?

- Да, Виолетта, кажется, - всё так же, не отрываясь от зеркала говорила Алька.

- Виктория, - поправил ее Дэн.

- Тебе то что до нее? Она живет где-то в Италии. Шейн приводил ее как-то в институт. Такая же бледная трепонема, как и все азуры, только с голубыми волосами.

- Как Мальвина что ли? - уточнил Дэн.

- Кто? - повернулась к нему, наконец, сестра, - Скорее уж как Хацунэ Мику.

- Кто!? - не понял ни буквы Дэн.

- Хацунэ Мику - почти по слогам повторила девушка, - японская певица вообще-то.

Дэн мысленно уже взывал изо всех сил к Лулу. Не хватало еще перед собственной сестрой предстать идиотом.

"…японская виртуальная певица...технология семплирования голоса живой певицы ... имя выбрано путём сочетания слов хацу (яп. 初?, первый), нэ (яп. 音?, звук) и Мику (яп. 未来?, будущее)... основой для «голоса» Мику Хацунэ стал голос японской сэйю Саки Фудзита... 16 лет, при росте 1 м 58 см она весит 42 кг... основным цветом её волос является бирюзовый или аквамарин... лук-порей является её отличительным атрибутом..."

Из всей этой тарабарщины он не понял ни слова, но суть всё же ухватил.

- А, мультяшная японская певица, - выдал он с видом знатока, делая упор на слово "мультяшная" и подумал, что только бы Алька по ее атрибуты ничего не сказала. Он так и не понял, причём там лук-порей.

- Да, мультяшная, - равнодушно повторила девушка и встав из-за стола, ушла к шкафу, снова повернувшись к брату спиной.

- А почему у дочери Шейна такие волосы? - спросил он опрометчиво.

- Ну, наверно, потому что она больна Бирюзовой чумой - всё же посмотрела на него Алька как на идиота.

- Ты не могла бы присесть и рассказать мне все что ты об этом знаешь? - разозлился Дэн. - Меня, признаться, достало разговаривать с твоей жопой.

- Меня, признаться вообще с тобой разговаривать достало, - огрызнулась она, но тем не менее села на стул напротив него, демонстративно закинув ногу на ногу и сложив на груди руки, - Спрашивай!

- Почему волосы становятся голубыми? - сухо спросил Дэн, не обращая вниманиея ни на ее тон, ни на ее позу.

- Потому что при разрушении клеток крови освобождается большое количество кобальта, который и придает волосам странный цвет. Чем сильнее болезнь - тем ярче волосы. Причины возникновения неизвестны, - несмотря на нежелание вроде как разговаривать продолжала уже без наводящих вопросов Алька, - И как это остановить тоже неизвестно. Известны только симптомы. Когда мембрана эритроцитов внезапно разрушается, в кровь из разрушенного кобальтоглобина поступает злополучный свободный кобальт, который не просто придает окраску волосам, ногтям, коже, но, циркулируя в крови, отравляет организм в целом. Каждый очередной приступ этой Бирюзовой чумы приносит больному невыносимые страдания. Лихорадка, тошнота, головная боль, боль во всех суставах и мышцах. В-общем, приятного мало.

- А как долго такие больные живут? - сухо, как врач, спросил Дэн.

- Особо статистики нет. Во-первых, азуров в принципе мало, во-вторых, они долгое время пытались держать это в секрете. Но, говорят, некоторые заболевают не сразу, потому живут дольше, некоторые заболевают чуть ли не в младенчестве и почти сразу умирают. Я работала с одной старушкой, так она заболела почти в семьдесят лет и умерла даже не от этой Чумы, а от старости.

Алька переменила позу, явно сменив гнев на милость, расслабившись на стуле и наклонившись к Дэну. Он молчал, боясь пропустить хоть слово, она продолжила:

- Честно говоря, я знаю очень немного. И я работаю в-основном с биологическим материалом, то есть с кровью. Но я видела под микроскопом "приступ"!  Прямо у меня перед глазами секунду назад стабильные клетки внезапно растеклись, образуя чернильные пятна.

Дэн слушал, затаив дыхание. К счастью, Алька и не думала останавливаться, активно подкрепляя свой рассказ жестами:

- Буквально за несколько секунд эти пятна посветлели и стали голубовато-зелеными с множеством мелких темных включений, похожих на пыль. И мне сильно повезло, что я не забыла включить камеру на микроскопе! Теперь это единственная запись Чумы in vitro.

- Офигеть! - только и смог произнести Дэн.

- Нет, офигеть это то, что оставшийся образец в пробирке в то же время тоже "перенес приступ". И когда я стала отбирать следующую пробу, там уже всюду была эта бирюзовая муть. Представляешь?

- Не представляю, но вижу - ты у нас гения! - неожиданно выдал Дэн.

- Ладно, не подлизывайся! - парировала сестра, - Мне просто повезло! И все что я знаю, в принципе, я все тебе уже рассказала. Так что можешь идти.

- Погоди! Скажи, а как ты думаешь, почему кровь других асов этой болезни не подвержена?

- А кто сказал, что она не подвержена? Теоретически мембраны клеток наших эритроцитов аналогичны. Более того, они аналогичны даже с мембраной человеческих эритроцитов. Только у людей, образно говоря, внутри клетки гемоглобин, у азуров - кобальтоглобин, у венов - никелеглобин, у кер - купроглобин, а у нас - ферроглобин.

- Чем же наш ферроглобин тогда отличается от человеческого гемоглобина? - спросил Дэн, хоть Лулу в его голове уже что-то говорила про ГЕМ.

- Тем что у нас в нем не чистое железо, как у людей, а железо с медью. И кислород фактически переносит медь, не железо.

- А у остальных асов?

- Тоже медь! Дэн, ты че? - не поняла его Алька.

- Да я знаю, знаю, кислород переносит медь. Я имел в виду, что если, скажем, эта Чума поразит Вена, то его кровь будет отравлять что? Никель?

- Никель, - согласилась сестра.

- А куда тогда девается медь? - все еще не понимал брат.

- Так медь как раз и превращается в ту "пыль", - пояснила Алька.

- Так, а что тогда будет в крови у кер? Если у них медная медь, то есть купроглобин? - не унимался парень.

- У них будет свободная медь и связанная. Связанная выпадает в осадок, - сказала она немного неуверенно и добавила, - Теоретически.

- То есть не факт?

- Не факт, не факт, - согласилась она, - Не факт, потому что неизвестна истинная причина распада клеток при этой Чуме. Не все ясно и с продуктами распада. Если же брать и в здоровой крови разрушать клетку крови, то картина получается совсем другая. ГЕМ, ну то есть небелковая часть гемопротеина, там, где как раз медь с кобальтом или железом и комплексом порфиринов, - махала руками Альбертина, пытаясь донести до брата нужную информацию.

- Да я понял, понял, - перебил ее брат. Информацию Лулу по ГЕМу, в отличие от информации про аниме, он переварил с легкостью, потому что прекрасно усвоил еще в институте.

- Так вот, - продолжила девушка, - при разрушении здоровой клетки они не разъединяются.

- То есть так и остаются купрум-кобальт(CuCo), купрум-никель (CuNi)и так далее,- подвел итог Дэн.

- Да, - махнула она головой, - И ты знаешь, мне кажется, исследований на эту тему совсем немного, - сказала она задумчиво, - И я кажется знаю, чем я займусь на следующей неделе!

- Не поделишься? - робко спросил брат.

- Вот еще! - фыркнула Алька, - я и так из-за тебя уже опаздываю,- Давай-ка вали, наверно! Я переодеваться буду.

- А я надеялся пойти с тобой! - попытался изобразить обиду Дэн.

- Чего!? - возмутилась сестра, - Чтобы я там еще с тобой позорилась?

- Да шучу я, шучу, - примирительно замахал руками Дэн, - Успокойся!

- Да я спокойна, - ответила она и широко открыла дверь комнаты, жестом предлагая ему в нее проследовать.

- А знаешь, когда ты говоришь о своей работе, ты такая душка! - промурлыкал он ей прямо в лицо, выходя.

Она хотела стукнуть его по спине, но он ожидал этого и увернулся. И она лишь зло хлопнула дверью.

Глава 15. Психиатр

Как же приятно было просыпаться дома в своей постели! Вчера вечером Дэн хотел было по примеру Альки пойти куда-нибудь с друзьями, но Сеня был занят, а без него он идти не хотел. Да он и вообще-то не хотел никуда идти! Зато у него впереди теперь чудесный день, в отличие сестры, которая нарисовалась домой часов в шесть утра (он слышал это по шуму в ее комнате, с которым она появилась) и теперь будет до вечера спать и приходить в себя.

Он ожидал, что утро будет солнечным, и не ошибся! К сожалению, дом стоял так, что на восток смотрел только вход, гаражные ворота и спальня родителей над ними. Это немного расстраивало маму, так как она считала, что если с утра в окно заглядывает солнце, то и просыпаешься легче и настроение лучше. Она непременно хотела, чтобы комнаты детей были с этой стороны, но планировка дома этого не позволяла. Ей пришлось смириться, а им с сестрой было абсолютно всё равно.

Окна столовой тоже выходили на запад. И хоть прямо в них солнце и не светило, но оно заливало весь заснеженный с прошлой недели сад, и, отражаясь от снега, казалось еще насыщеннее, еще ярче, еще солнечнее.

Родители уже встали и, судя по уже остывшему омлету, давно. Дэн поджарил два куска хлеба, нарезал колбасы и поставил перед собой омлет прямо в сковороде. И пока наливал себе чай и мурлыкал какую-то навязчивую мелодию, не услышал, что пришла София. Он даже вздрогнул от неожиданности, когда, повернувшись, увидел ее перекладывающую омлет со сковороды на тарелку.

- Доброе утро, мам! - сказал он бодро и пошел к столу.

Она покачала головой. Он знал, что это значит: нельзя есть со сковородки! Это неудобно, некультурно и сковорода царапается вилкой, а потом к ней все прилипает.  София поставила перед ним тарелку с омлетом:

- Доброе, сынок!

Она пошла наливать себе кофе, он начал уминать завтрак. К тому моменту как она вернулась с чашкой кофе в руках, омлет он уже проглотил и один из двух тостов тоже. У нее глаза поползли на лоб:

- Мне кажется, я в тарелку его перекладывала дольше, чем ты его ел!

- Угу! - промычал Дэн с набитым ртом.

- Как спалось? - поинтересовалась она,- Мне показалось, или ты вчера вечером никуда не ходил?

- Не ходил, - скорее по отрицательному мотанию головой, чем по невнятному ответу поняла она.

- Зато выспался! - подмигнула она сыну.

- Еще как! - наконец-то внятно произнес Дэн.

- Какие планы? - отхлебнув кофе, снова задала вопрос София.

- Хочу девушку ту навестить, - начал было Дэн объяснять, но София его спокойно-утвердительно перебила:

- Еву.

- Точно! - и ткнул при этом в невидимую в воздухе точку пальцем.

Мозг окончательно проснулся и все мучившие его вопросы снова сами собой стали возникать в его голове.

- Скажи, мам, а ты знаешь, что у Шейна есть дочь?

- Конечно! - она посмотрела на него удивленно.

- Ну, выходит, один я не знал, - он развел руками.

- Ей лет двадцать, и она редкая красавица, - уточнила София.

- Ну, редкая не более чем все азуры, видимо, - пытался пошутить Дэн.

- Ну, видимо, да, - поддержала его тон мать.

- И, конечно, один я не знал, что она больна Бирюзовой чумой?

София, сочувствуя несведущности сына, пожала плечами.

- А что ты знаешь об этой Чуме? - не отставал Дэн.

- Думаю, намного меньше, чем Алька. Ты поговори об этом лучше с ней, - посоветовала она.

- Уже поговорил, - он целиком запихнул в рот конфету и, расправив фантик, сложил его аккуратно сверху на уже образовавшуюся перед ним стопочку фантиков от разных конфет.

- И как? - зная их сложные отношения с сестрой, спросила мать, - Продуктивно?

- Как ни странно, да, - он отхлебнул чай. - Когда дело касается ее любимой работы, она становится на удивление приятным собеседником и даже забывает, что перед ней я.

София улыбнулась. Она очень переживала, что дети росли в постоянных ссорах друг с другом, но старалась не вмешиваться. Надеялась, что перерастут, повзрослеют. Они переросли, и хоть явной вражды друг к другу не питали, подначивать друг друга так и не прекратили.

- Скажи, а что стало с его женой, ты знаешь?

- С которой? - уточнила она.

- А, даже так? - он снова удивился, - И сколько у него было жен?

- Да, в принципе, немного. Всего две, - улыбнулась она.

- И обе азурки?

- Фу, Дэн, звучит ужасно! Азурки! - возмутилась София, - Я, значит, по-твоему, мемка?

- Неее, ты - мамка! - он улыбнулся ей во весь рот как Чеширский кот.

- А ты, значит, сынка?

Он кивал, так и продолжая улыбаться.

- Так что там с этими миссис Шейн?

- Ну, миссис Шейн Номер один умерла очень рано. Не знаю от чего, - сразу пресекла она его вопрос о Чуме, - Не знаю, ни как ее звали, ни чем она занималась. Не знаю даже, были ли у них дети.

- А миссис Шейн Номер два?

- Жива, не знаю, правда, на сколько здорова. Я видела ее года два назад на Бале Невест. Да ты ее тоже, скорее всего, видел! - неожиданно вспомнила она, - И дочь его видел!

- Правда? - Дэн почесал макушку,- Не могу припомнить ни на одном балу ни Шейна, ни его жены, ни тем более дочери.

- Она была со своим вторым мужем, а не с Шейном. И вообще они живут в Италии, и мы все очень удивились, увидев их на нашем балу, тем более это был первый бал ее дочери, которой только-только исполнилось восемнадцать, - София прикрыла рукой глаза, пытаясь что-то припомнить, - Как же... Как же ее зовут?

- Виктория! - подсказал Дэн.

- Это дочь, - согласилась она, - Я пытаюсь припомнить как зовут мать. Эээээ...

Она постучала себя рукой по лбу.

- Не помогает?

- Что? - не поняла она.

- Не помогает? - повторил Дэн жест, которым она помогала себе вспомнить имя.

- А! - поняла София, - Да, что-то не помогает.

- Да и Бог с ним, с этим именем! - успокоил ее сын, - а почему они уехали в Италию?

- Я думала, ты спросишь почему они развелись с Шейном.

- А почему они развелись с Шейном? - тут же спросил он.

- Я не знаю, -  и Софья передразнила сына, тоже улыбнувшись как кот.

- Вот сейчас я понимаю, в кого у меня такая противная сестра! - возмутился он, понимая, что она над ним подшутила, а он и повелся.

- А в Италию они переехали, потому что ее муж итальянец, - ответила она, как ни в чем не бывало, и снова подло улыбнулась.

- Что настоящий итальянец? - опять повелся Дэн.

- Самый настоящий итальянский итальянец! - уверила она его.

- Мааам! Ну, хватит уже издеваться! Он ас или человек?

- Сынок, ну, конечно, ас!

- Почему-конечно-то? Вроде у нас и браки с людьми не запрещены! - возмутился он.

- Да, только много ты видел людей на Бале Невест? - многозначительно посмотрела на него София.

- Ааааа!

- Ага! - кивнула она в ответ, встала и стала собирать со стола.

Дэн тщетно пытался вспомнить тот Бал Невест на котором была дочь Шейна. Но не помнил, чтобы хоть у кого-то хоть на одном балу были голубые волосы.

- Мам, а его дочь в то время уже была больна?

- Во время того бала?

- Ну, да, - подтвердил он,- Я, хоть убей, не могу вспомнить ни ее, ни ее мать. А Алька сказала, что у нее голубые волосы и Шейн привозил ее как-то в институт.

- Как у Мальвины? - спросила София.

- Как у.... Да, почти, - вовремя спохватился он, и имя Хацунэ Мику упоминать не стал.

- Нет, на том балу волосы у нее были обычные блондинистые. Азуры вообще редко красятся, тем более в такие нестандартные цвета, - сказала она как-то отрешённо, думая о чем-то своем, механически расставляя посуду из посудомойной машины по местам.

- Маам, она не красилась! Волосы такими из-за болезни становятся! - пытаясь докричаться до нее, громко сказал Дэн, все еще сидя за столом.

- Правда? Я не знала! Надо же! - пройдя в себя, удивилась женщина, замерев на время с чистой тарелкой в руках, - Я просто пытаюсь вспомнить, что же еще было на том балу примечательного.

- Я тоже, - уныло сказал Дэн.

- Надо у папы спросить и у Альки, - подытожила мать, - они-то уж точно что-нибудь вспомнят!

- О, это, пожалуйста, без меня! - тут же отказался Дэн, услышав имя сестры.

Дэн встал из-за стола и направился к выходу.

- Передай, пожалуйста, папе, спасибо за омлет. Ну, я пошел!

- Ну, давай! - махнула ему рукой мать.

Только вернувшись в свою комнату Дэн, наконец, посмотрел на часы. Десять утра! "Надеюсь, Семен, уже встал!" - подумал он о друге, не сильно уверенный в положительном ответе. И судя по тому, что ответил он гудка с двадцатого, ответ был глубоко отрицательным.

- Алле! - сказал он охрипшим спросонья голосом.

- Прости, брат, думал, что ты уже встал, - не моргнув, соврал Дэн.

- Считай, что уже да, - покорно согласился товарищ.

И, несмотря на то, что Дэн его явно разбудил, соображал он хорошо, а потому перешел сразу к делу:

- У меня тут есть кое-что для тебя.

- По Бирюзовой чуме? - уточнил собеседник.

- И по ней тоже, - подтвердил Семен. - Помнишь какое-нибудь место в доме моего отца?

- А ты у отца что ли? - догадался парень, - Ну, помню библиотеку.

- Отлично! Прийти сможешь?

Дэн на секунду задумался:

- Думаю, да.

- Ну, давай! Жду тогда!

И он отключился.

Дэн собирался выехать к обеду и именно выехать. На машине. Он же собирался поехать к той девушке! Но Сеня явно ждал его сейчас, и Дэн не стал возражать. Сейчас так сейчас! Испирироваться, значит, инспирироваться! Он оделся потеплее  - Вдруг опять в подвал! - сосредоточился, пытаясь припомнить комнату библиотеки и, едва картинка ожила, сделал глубокий вдох.

- Ну, наконец-то! - первое, что услышал Дэн, был все еще слегка охрипший голос друга.

Первое, что увидел Дэн - был развалившейся в кресле Арсений. В синей шелковой пижаме, серый, помятый и измученный.

"На его месте должен был быть я!" - подумал Дэн о несостоявшемся вчера походе в клуб.

- Пойдем! - сказал с трудом поднявший на ноги Арсений, - разденешься в комнате.

- Вэлкам! - сказал он, распахивая дверь, - я в душ, а ты, иди на кухню и закажи нашей домоправительнице кофе, самый крепкий, что она умеет варить.

И ушел. Дэн не возражал. Он не спеша разделся. Это удивительно, но толи раньше на стенах их не было, толи Дэн не замечал, но все стены комнаты Арсения в этом доме были увешаны портретами рыжеволосых красавиц. Он не надеялся, конечно, найти под ними таблички с названиями  - не музей, однако! - но подошел к каждой. Даже ему, не любителю, живописи вообще и рыжеволосых красавиц в частности, все эти девушки на портретах показались ничего так.

Уже придя на кухню и поздоровавшись с колдовавшим там Мао, он неожиданно столкнулся с небольшой проблемкой: он не помнил, как звать их экономку.

- Эээ, доброе утро! - Дэн даже, кажется, покраснел, отвечая на ее радушное приветствие, - Арсений попросил кофе. Очень крепкий. Ну, как Вы умеете, - и улыбнулся этой немолодой и очень приятной женщине одной из своих самых искренних улыбок.

- О, конечно! Бедный мальчик! - запричитала она и послушно отправилась к кофе-машине, - ведь говорила я вчера Альберту Борисовичу отпустить ребенка, а он мне: "Пусть привыкает, да пусть привыкает!"

Она открывала и закрывала шкафчики, доставала, открывала и закрывала какие-то банки, беззвучно хлопала дверцей холодильника, но глядя на эту суету, Дэн понимал, что в ее передвижениях по кухне не было ни одного лишнего движения. И только когда на кофе-машине загорелась красная клавиша "вкл", а столешница после всех этих манипуляций осталась идеально чистой, она повернулась к Дэну.

- Да Вы присаживайтесь, чего стоять-то, - и она не просто махнула рукой в направлении где можно присесть, а подбежала и отодвинула ему стул.

- Может тапочки? - она сочувственно посмотрела на его теплые ботинки, - Чтобы ноги отдохнули?

Дэн хотел было возразить, что они у него и не устали, но вместо этого сказал:

- Да, с птичками, - и поспешно добавил, - если можно.

- О, - всплеснула руками женщина, - мои любимые!

Кофеварка шипела и отплевывалась, кода в кухне появился заметно посвежевший с мокрыми волосами Арсений. В ярком халате и домашних туфлях с загнутыми носами он был похож на турецкого хана.

- Тебе бы еще тюрбан и вылитый падишах! - посмеялся над другом Дэн.

Арсений вяло улыбнулся и плюхнулся на стул. Огрызаться, не получив свою порцию кофе, он явно был не в состоянии.

- Вижу, ты уже переобулся? - даже не глядя на его ноги, спросил Семен.

- Э, мне пришлось, - пряча под стул свои ноги в "птичках" ответил Дэн.

Заботливая женщина уже ставила перед друзьями по чашке кофе. К удивлению Дэна, и возмущению Арсения, это был капучино.

- Антонина Михайловна, ну, я же просил черный! - скорее плаксиво, чем недовольно промычал Арсений и укоризненно посмотрел на Дэна. Дэн жестами старался объяснить другу, что он не виноват.

- Арсений Альбертович, Вы просили крепкий, и, поверьте, он достаточно крепкий. А черным кофе натощак Вы испортите себе желудок, чего я никак не могу допустить - неожиданно твердо, но при этом как-то мягко возразила домоправительница, ставя на стол блюдо со свежайшими воздушными пирожными.

Дэн невольно даже сглотнул слюну, глядя на них. Арсений в знак благодарности и примирения с милейшей экономкой, молча приложил руку к груди и кивнул. Она также молча кивнула, давая понять, что извинения приняты и удалилась.

Арсений выпил пол кружки кофе одним глотком, закрыл глаза и откинулся на спинку, ожидая, видимо, его волшебного действия. Дэн лишь слегка пригубил, но по терпкому вкусу во рту сразу понял, что Антонина Михайловна выполнила указание в точности. И, если у него, вполне себе выспавшемуся и бодрому от такой порции кофеина сердце не взорвется как котел паровоза, то только потому, что он вполне себе бодр и выспался, а еще, видимо, молод и здоров. Он аккуратно отставил почти полную чашку кофе, и встал, чтобы налить себе чай. Бесшумно и внезапно, на зависть любому алисангу, материализовавшая из ниоткуда экономка зарубила на корню его инициативу. И заварила ему не какую-то там пакетированную пыль индийских дорог, а настоящий ароматный листовой черный чай.

Судя по всему, не дождавшийся чуда от половины порции Арсений, пока Дэн там воевал с экономкой, осушил свою чашку до дна. О чем свидетельствовала исключительно пустая чашка, и никаких признаков того, что Арсений вообще шевелился. Наконец, когда Дэн доедал уже второе пирожное, он открыл глаза и сказал:

- Деточка, ты же лопнешь!

На что перепачканный кремом Дэн только согласно кивнул. Он подвинул к Арсению блюдо, на это предложение тот только болезненно поморщился. А вот недопитая Дэном чашка кофе его заметно заинтересовала. Дэн даже не успел возразить, как друг всосал остывший кофе как дождь сухая земля.

- Тебе может водички принести, - сочувственно спросил Дэн, - да пару таблеток аспирина?

- Спасибо, дорогая, но не сейчас! - как всегда издеваясь над его заботливостью, ответил Арсений, - но если ты сожрешь сейчас еще одно пирожное, то растолстеешь, и я с тобой разведусь.

Дэн поспешно стал стирать рукой с лица крем, потом кое-как вытер грязные руки о салфетку, уже стоя допил свой чай, явно демонстрируя, что всеми силами готов избежать развода. И, когда Арсений уже встал, Дэн еще попытался убрать со стола грязную посуду. Попытка его была моментально пресечена вездесущей домоправительницей, и он покорно побрел за Арсением.

Пока друзья "завтракали", в комнате у Арсения уже навели идеальный порядок. Постель была застрелена, вещи Дэна, брошенные им на стул, повешены в шкаф, на прикроватной тумбочке появился графин с водой и банка с аспирином. Более того, комнату проветрили и, судя по приятному запаху чистоты и свежести, протерли пыль и помыли полы. Не обратив на эти метаморфозы ни малейшего внимания, Арсений рухнул прямо на заправленную кровать. Дэн аккуратно присел в кресло у окна. Немного повоевав с подушками, нещадно подминая их под себя, чтобы принять удобную позу, Арсений, наконец, угомонился и снова прикрыл было глаза.

- Сень, не было никакой нужды зазывать меня к себе в такую рань, - начал Дэн, - Я же не знал, что у тебя была тяжелая ночь, просто позвонил договориться о встрече.

- Ну, так мы уже встретились! - он приоткрыл один глаз.

- Давай ты отдохнешь, а я зайду позднее, у меня еще есть сегодня одно дело, - предложил Дэн.

- Давай лучше я кое-что расскажу тебе, а потом отдохну, - сказал Семен, открывая второй глаз, и сразу продолжил, не давая Дэну возможности возразить.

- Пьянка, скажу тебе вчера выдалась действительно знатная, - и он болезненно поморщился, - И, главное, серьезные люди вроде бы собрались у отца, а пьют, как грузчики, все без разбора. Короче, просто, видимо, намешал всего, не думал, что будет сегодня так тяжко.

- Да еще и не выспался, - подсказал ему доктор Дэн.

- Ну, не без этого! - он согласно кивнул, - Да хрен с ним, не подохну! Не обо мне речь!

Он сел повыше, снова переложив подушку, и продолжил:

- В-общем, я вчера услышал одну историю. Тебе точно понравится!

Заинтригованный Дэн наклонился к товарищу, опершись локтями о колени.

- Короче, говорят, что есть один врач-психиатр, немного помешанный на всем русском. Поэты, писатели, художники, история Руси - все это очень его интересует.

- Образованный, в общем, чувак! - сделал вывод Дэн.

- Типа того! - поддержал его друг, и продолжил, - Те товарищи, с которыми мы вчера пили, вроде общались с ним исключительно на тему искусства, а если быть точнее, то толи продавали ему, толи приобретали у него что-то из произведений русских живописцев. Они при мне не распространялись. Но рассказали, что в кабинете у него в рамке висит стихотворение Некрасова. Щаз!

Дэн понял, что Арсений сейчас позвал на помощь Лулу.

- Слушай! - и он начал читать:

Все рожь кругом, как степь живая,

Ни замков, ни морей, ни гор...

Спасибо, сторона родная,

За твой врачующий простор!

Дэн тоже обратился к Лулу.

- Ага, вижу, называется "Тишина", - ответил он.

- Не вижу, а слышу, брат! Я вообще-то тебе читаю вслух! - возмутился Арсений.

- Так давай я тебе тоже почитаю, - и он продолжил:

За дальним Средиземным морем,

Под небом ярче твоего,

Искал я примиренья с горем,

И не нашел я ничего!

- Ты не понял, Дэни! Дело не в стихотворении, а в том, что этот доктор сделал это стихотворение девизом своей жизни, вернее своей работы, - пояснял ему Арсений, - и угадай, какая картина висит у него на стене рядом с этим четверостишием?

- Только не говори мне, что Шишкинская Рожь, - возразил Дэн.

- Именно она!

- Некрасов умер за год до того, как Шишкин написал эту рожь, - снова возразил Дэн.

- Слушай, отключи ты эту Лулу, ее энциклопедия напрочь блокирует твою способность думать, - возмутился Арсений.

- Тебя хрен поймешь! То включи Лулу, то отключи Лулу, - обиделся Даниэль.

- Отключи Лулу и включи мозги, - спокойно сказал Арсений, - Неважно где, когда и кто написал эту картину и это стихотворение. Важно, что оба этих произведения висят у психиатра в кабинете. Стихотворение он использует как девиз своей работы, а картину как инструмент. Ей он как раз и врачует своих пациентов.

Дэн не верил своим ушам.

- Ты хочешь сказать, что этот доктор лечил мою бабку? Офигеть!

- Я же говорил, что тебе понравится! - улыбнулся Арсений, глядя на шокированного друга.

Он потянулся к тумбочке, снял с графина крышку. В перевернутом виде она очень удачно превращалась в стакан. Сеня налил в этот крышко-стакан воды, вытряхнул на ладонь две таблетки аспирина, закинул их в рот и запил.

- Спать я уже не хочу, но как же болит башка! - пояснил он свои действия.

- А где живет этот чудо-доктор? - поинтересовался Дэн.

- Так у нас в Эмске и живет, - ожидаемо ответил товарищ.

- А конкретней? - не унимался Дэн.

- А конкретней не скажу! Но, знаешь, у нас не такой уж и большой город, чтобы не найти в нем чудаковатого практикующего психиатра, - возмутился Семен.

- Да, ты как всегда прав! - улыбнулся ему Дэн, - Нет, ну надо же! Никогда бы не подумал! - все еще переваривал он вслух полученную информацию.

- Я не понял! Где поклоны в пояс? Целование ног? Где благодарность, сукин ты сын? - возмущался Арсений, - Я чуть печень не потерял, добывая тебе эту инфу, и невнятное "ну надо же" и "никогда бы не подумал" - это все, что я заслужил?

- Не вели гневаться, батюшка! - рухнул с кресла на пол Дэн и на коленях пополз к кровати, отбивая поклоны, - Спасибо тебе, Благодетель ты наш! Спасибо, родненький!

Ползти было недалеко и на последних словах Дэн уткнулся лицом в кровать рядом с Арсением, так и оставаясь коленками стоять на полу.

- Вот то-то же! - и он царственно похлопал Дэна по голове.

- Интересно, а этот психиатр азур? - продолжал анализировать информацию Дэн.

- Не знаю, но найдешь психиатра - откроешь еще одну тайну бабкиной биографии, - сказал Семен.

- Хоть бы уж он был человеком, - загадал Дэн, - хотя, судя по поставленному блоку, надежды на это мало.

- Поживем - увидим! - мудро рассудил друг.

Все еще лежа верхней половиной туловища на кровати, раскинув руки, Дэн смотрел на картину на стене. Рыжеволосая девушка, сидящая с закрытыми глазами.

Дэн поднял голову на Арсения.

- Как там твоя Изабелла?

Ни один мускул не дрогнул на лице друга. Он тоже смотрел на картину на стене, но на другую.

- Всё так же, - ответил он тихо.

- То есть никак? - уточнил Дэн и снова перебрался в кресло, - На мой непритязательный вкус в этой комнате слишком много рыжего.

- А на мой - так несколько маловато, - многозначительно ответил Семен и после небольшой паузы добавил, повернувшись к другу:

- А знаешь, почему я позвал тебя сегодня с утра?

- Наверно нуждался в моих услугах как доктора, - предположил Дэн, - жаль только забыл упомянуть, чтобы я взял с собой капельницу и пару бутылок гемодеза.

- Да, мой догадливый друг! По поводу своей забывчивости я уже сильно пожалел - не помешала бы мне капельница, каюсь, - он смотрела на Дэна, который все еще смотрел на картину.

- Так что были за причины? - оторвался от картины товарищ.

- Отец пригласил Изабеллу сегодня на обед, - обыденно так сказал Арсений.

Дэн чуть не подпрыгнул.

- И ты так спокойно об этом говоришь? - удивился Дэн.

- А как мне говорить? - пожал плечами собеседник.

- Как!? - подскочил и начал бегать по комнате, размахивать руками и орать Дэн - Аааааа! К нам сегодня приедет Изабелла! Что делать!? Что же делать!?

Он даже для полноты картины вырвал из своей шевелюры пару волосков.  Что сильно смазало концовку представления, потому что, не позволив себе бросить их на чистый пол, он вертелся по комнате в поисках мусорной картины, и результате исчез с ними за дверями ванной. Когда он появился уже без волос в руках, Арсений ржал, уткнувшись в подушку.

- Определенно, Дени, в тебе умер клоун, - сказал он отсмеявшись.

Дэн сел к другу на кровать.

- Вот теперь я понял, почему ты вчера так напился, - сказал он.

- Да вчера я нервничал, а сегодня, считай, под наркозом.

- Отец пригласил ее одну? - на всякий случай спросил Дэн.

- Ты что! Это неприлично! - возмутился Семен.

- Не понял, - как есть сказал Дэн.

- Приглашать к себе в дом незамужнюю девушку одну неприлично, - пояснил друг.

- Правда!? - удивился Дэни, - А я и не знал.

- Теперь знаешь, - констатировал Арсений.

- И с кем она приедет, я стесняюсь спросить? Надеюсь, не со своим парнем?

- Она приедет с бабушкой.

Дэн не знал, что сказать. Изабелла с бабушкой в гостях у Арсения. Картина маслом.

- Хотел бы я на это посмотреть, - опрометчиво подумал вслух Дэн.

- Считай, что ты приглашен! - тут же среагировал товарищ.

- Ну, уж нет! - запротестовал он, - Мы так не договаривались! И вообще у меня дела!

- Я помню, помню! Ты собирался навестить одну свою случайную знакомую, которую зовут Ева.

- Да! Я ради этого даже отпросился на выходные! - отмазывался парень.

- А мне показалось, что ты приехал ради Бирюзовой чумы, - не сдавался Арсений.

- И ради нее тоже!

- Тогда предлагаю договор: ты остаешься с нами на обед, а я рассказываю все, что знаю о Чуме.

- Ах ты подлый вымогатель! Ты заманил меня сюда обманом! Еще и шантажируешь!

И он начал мутузить Арсения, схватив его за полы яркого халата. Арсений тоже был силен и не уступал. С ужасным грохотом они скатились на пол и только когда долгое время занимавшийся самбо Дэн, пошел на болевой прием, и Арсений беспомощно стал стучать рукой по полу, поединок был закончен. Напоследок Дэн еще слегка придавил соперника, показывая, что он таки хозяин положения.

- Сдаешься?

- Сдаюсь, сдаюсь, - прошипел Арсений.

И Дэн на правах сильнейшего сейчас бы вытребовал с Арсения что угодно, но ему помешал стук в дверь.

- Арсений Альбертович, у Вас все в порядке? - раздался из-за двери голос вездесущей экономики.

- Да, да, все в порядке, - громко крикнул Семен, поднимаясь с пола.

- Альберт Борисович просил напомнить, что обед будет в два и просил не опаздывать. Приглашены дамы.

Дэн прыснул со смеха. Кое-как отдышавшийся Арсений крикнул:

- Спасибо! Я помню!

И, когда шаги за дверью стали удаляться, получил еще один ощутимый тычок в спину, от которого снова ничком упал на кровать. Дэн упал рядом. Отсмеявшись, они сели на растерзанной кровати.

- Дэн, я тебя очень прошу - останься! - жалобно попросил Семен.

- Ладно, - обреченно согласился он, - только переоденусь, а то я по-походному.

И в подтверждение сказанного, он показал на свой домашний свитер.

- И зря ты сразу не высушил волосы, - показал Дэн пальцем на прическу друга, - Пока ты валялся, они высохли как попало.

- Ладно, придется, видимо, перемывать, - обреченно махнул Арсений.

- Да не ссы, ты, - глядя на кислую физиономию друга, сказал Дэн.

- Прости, Дэн, но тебе не понять, - стукнул его кулаком в плечо Арсений.

- И это радует, брат! Хоть один из нас должен быть в трезвом уме! Я кстати вспомнил, как ты танцевал с Изабеллой на нашем первом Бале Невест. И у тебя были такие потные руки, что у нее на платье осталось мокрое пятно. Ай! - он получил от Сени еще один и уже совсем не дружеский удар в плечо.

- Это так ты меня поддерживаешь перед встречей, может быть, всей моей жизни?

- Сеня, расслабься, вам не суждено быть вместе, как бы ты этого не хотел. Твой отец никогда не даст согласие на этот брак! - выпалил Дэн.

- Я знаю, - тихо-тихо ответил Семен, - только это ничего не меняет.

И чтобы не продолжать эту тупиковую тему, Дэн срочно вспомнил, что хотел задать Арсению один важный вопрос:

- Сеня, скажи, а ты знаешь, что дочка Шейна была как-то на нашем Балу года два назад?

- Дочка Шейна? Два года назад? - недоверчиво повторил он.

- Моя маман говорит, что она была там с матерью и отчимом-итальянцем. И это был, кстати, ее первый бал.

- А, малолетка! - облегченно вздохнул Арсений и продолжил, - Ну, азуры, их же мало, они всегда на виду! Надо подумать!

- Я пытался! Но этих Балов уже было столько, что я не помню на каком что было, - покаялся Дэн.

- Два года назад? Мне кажется, меня вообще там не было два года назад, - предположил Семен.

- Нет, тебя не было три года назад! Тогда был первый бал у моей сестры, и девочек-азуров там вообще не было! На следующем балу мы оба были, - он задумался и начал медленно, но верно вспоминать, - а твоей керы, как обычно, не было. Точно! Ты напился!

- Как обычно, - вставил Арсений.

- Да! А напился ты, потому что там было много наших, которых мы давно не видели! - продолжал Дэни.

- Там вообще было очень много народа, как никогда. Я вспомнил! И азуров было много! Штук семь!

- Дадада, мы еще ржали, что урожайный у азуров выдался год! Они все, причем, были первый раз! - осенило Дэна.

- Да, а девочек было две! - вспомнил и Арсений.

- И обе в голубых платьях, - поддержал товарищ.

- Вот ты дальтоник! На одной был темно-лазурный, а на другой платье цвета синей пыли, - поправил Арсений.

Дэн многозначительно посмотрел на товарища.

- Уверен? - спросил он.

- Конечно! - в пылу эмоций не заметил опасной интонации друга Семен, - синяя пыль - оттенок холодный, а темно-лазурный - теплый.

Дэн промолчал. Сейчас он был больше заинтересован в результате, чем в стёбе над товарищем.

- И в чем была дочь Шейна? В пыли или лазури?

- Та, что в лазури, танцевала с Дроном, - вспоминал Арсений, - Дрон хвастается этим каждую пьянку. Он даже потом куда-то с ней ходил!

- Ага! В библиотеку! Он же кер! Куда он еще мог ее пригласить? - аргументировал Дэн, и они оба заржали.

- Ее звали Диана! Диана, я вспомнил! - заорал Арсений.

- Ну, значит, в «пыли» была дочь Шейна, - подвел итог Дэн, - Ее зовут Виктория.

- И на ней была не чистая пыль, а с кобальтом - потрясающее сочетание! - замечтался Арсений.

Если бы в комнате сейчас были зрители, то показывая на Арсения, Дэн обязательно покрутил бы пальцем у виска. Но, его никто не видел, поэтому он просто с сочувствием смотрел на своего странного друга. В конце концов, именно его цветовое восприятие помогло ему вспомнить Викторию Шейн. Жаль, что она больна! Не только в пыли с кобальтом, в чем угодно, хоть в мешке из-под картошки она будет смотреться великолепно! Дэн был уверен в этом! Он вспомнил ее! Только девочки-азуры умеют так смотреть.  Вроде робкий взгляд, но проникает сразу в душу. До мурашек, до икоты, до паралича. И вспомнив этот взгляд, он вспомнил и ее мать. Видимо с возрастом они обучаются лучше владеть своим взглядом. Если у девочек он парализует, то женщины тебя им словно обволакивают, и становишься мягким, слабым и текучим как ртуть. И в этом блаженном размякшем состоянии ты не в силах сопротивляться, не в силах хотеть ничего, кроме как, упасть и рассыпаться на сотни блестящих шариков, которые послушно покатятся к ее ногам. Даже сейчас, вспоминая, Дэн затряс головой, чтобы снять наваждение. Арсений тоже задумался что-то уж больно глубоко.

- Арсений Альбертович! Проснитесь, граф, нас ждут великие дела! - потряс он товарища за плечо.

- Кстати о твоей Бирюзовой чуме, - обратился к нему Арсений.

- Тьфу! Тьфу! Тьфу! Чур тебя! - замахал на него руками Дэн, - Не хотел бы я, чтобы она стала моей, хотя Алька сказала, что это не исключено.

- Думаю, исключено, - спокойно среагировал Арсений, - она известна настолько давно, что будь она не настолько избирательна, мы бы уже вымерли все.

- Ну, давай, жги дальше!

- Жгу! - кивнул Семен, - В далекой древности ее называли Цианус Плага (cyanus plaga), что условно и можно перевести как Бирюзовая чума. Не заразна, не передается по наследству, не поддается никакой систематизации. Серьезно обратили на нее внимание только во времена, когда всех, и людей и асов пытались лечить кровопусканиями. Но может это и медицинская байка, что однажды вся выпущенная кровь в тазу одного наделенного большой властью пациента в один миг из красной стала голубой. К сожалению, он тут же умер.

- А может, и нет, - вставил Дэн, - Возможно именно с этого тазика и началась болтовня об особах голубых кровей. А еще Алька сказала, что видела это своими глазами под микроскопом. Только "приступ", как они это называют, был не сильный, и в бирюзовую жидкость превратилась лишь часть клеток крови.

- Может, мне трудно судить - я не врач, да и особо пока в подвале не был, посмотрел только то, что было в библиотеке наверху, - ответил Арсений.

- Ты думаешь в подвале информации больше? - на всякий случай спросил Дэн.

- Конечно! Но я не представляю себе, где и как ее искать, к сожалению, - развел он руками.

- Да, печалька, - вздохнул Дэн, копируя словечко сестры.

- Ладно, я что-нибудь придумаю! - успокоил его друг.

- Я с тобой! - поспешно вставил Дэн.

- Ну, разумеется, брат! Тем более это ж твоя тема, - ухмыльнулся он.

- Что-нибудь еще?

- Да! Тебе пора переодеваться!

Дэн искоса посмотрел на часы. Время еще есть, но раз хозяин сказал: "Пора!", значит "Пора!"

Дэн забрал свою куртку и только дома заметил, что так в "птичках" и вернулся.

Глава 16. Алиенора

С "птичками" под мышкой, в туфлях и костюме он снова появился в библиотеке к назначенному времени. Тоже в костюме с идеально уложенными волосами Арсений мерил шагами свою комнату. Уже сидя в "своем" кресле Дэн посчитал: ровно семь шагов до двери, разворот и ровно семь обратно.

- Отец сорок минут назад отправил за ними машину. Думаю, нам пора уже спуститься вниз, - наконец остановился он и обратился к Дэну.

- Не возражаю! - равнодушно ответил Дэн и встал.

В столовой, конечно, уже был накрыт стол. Проходя мимо, Дэн обратил внимание на деревянные палочки возле каждого прибора.

- Сеня, твой отец что, заказал китайскую еду? Там на столе палочки лежат, - и он с недоверием еще раз покосился на стол.

- Что? - пребывающий в абсолютной прострации от волнения Арсений его если и слышал, то не понял.

- Я говорю, палочки! Будет китайская еда? - и он для наглядности ткнул рукой в направлении стола.

- А, это, н-нет! Еда б-будет тайской, - отмахнулся от него друг.

- Странный выбор, - пожал плечами Дэн, - кормить пожилую женщину тайской едой, - сказал он скорее самому себе, чем хозяину.

Но Семен неожиданно ответил:

- Это был в-выбор б-бабушки.

- Господи, она что тайка? - опять сказал Дэн себе под нос.

- Сейчас все сам увидишь. Они уже приехали, - Арсений резко перестал заикаться и весь вытянулся навстречу шуму из прихожей как поющий соловей.

- Прошу вас, дамы! - первым, показывая дорогу, появился отец Арсения, как обычно неподражаемо элегантен. Он повел их левее ступенек, там предусмотрительно был сделан пологий спуск. Довольно уверенно они спустились в гостиную.

Элеонора была обворожительна. Но ее бабушка была просто сногсшибательна! Миниатюрная старушка была в шляпке, перчатках и с сумочкой в тон костюма. Английская королева отдыхает!

Арсений бросился было поцеловать ей руку, но она как-то ловко для своего возраста увернулась со словами:

- Не смущайте вы меня своими манерами! Что, право, за удовольствие, целовать старческие руки!

Отец Дэна представил сначала своего сына, потом Дэна, потом старушка опять перехватила инициативу и сказала, что с ее внучкой Изабеллой все знакомы...

- А меня прошу называть просто Алиенора.

- Как Алиенора Аквитанская? - уточнил отец Арсения.

- Как Алиенора Кастиниди, - ответила старушка.

- Мы с Алиенорой уже немного знакомы,- пояснил он для всех, - поэтому я взял на себя смелость согласовать с ней меню сегодняшнего обеда.

- О, вы были невероятно любезны, мой друг, что согласились устроить ради меня эту Тайскую вечеринку, - ответила любезностью на любезность пожилая дама, - Я даже не надеялась, что мне так несказанно повезет в мои-то годы. В мои годы люди уже мало на что надеются, и живут все больше воспоминаниями, - заметила она философски.

- Я надеюсь, Вы не будете ко мне слишком строги, - приложив руку к груди, и склонив голову, попросил Альберт Борисович.

- Я буду доброй, как фея, если Вы не забыли про фирменный напиток, - и она хитро ему улыбнулась.

Затем старушка, проходя по залу и осматриваясь по сторонам, лишь скользнула взглядом по портрету жены Альберта Борисовича.

- Мальчик поразительно похож на мать, - смерила она взглядом Арсения, - А Вы прекрасный художник!

- Благодарю, - скромно ответил хозяин дома и предложил всем располагаться.

Все расселись на диванах в гостиной вокруг стола с нарезанными фруктами. Старушка тут же угостилась вилочкой с манго.

- Мммннн! - наслаждалась она вслух, - Определенно мне уже все нравится! Вкус изумительный! И, конечно, все это Вы привезли прямо из Тайланда? - обратилась она к Альберту Борисовичу, обводя руками стол.

Старушка была не простая, и отец Дэна ответил уклончиво:

- В ноябре как раз сезон манго.

- Обожаю манго! - улыбнулась она ему и потянулась за очередным кусочком.

Со стороны кухни в строгом костюме по форме появилась Антонина Михайловна.

- Раз уж у нас сегодня Тайская вечеринка, в качестве аперитива хочу предложить вам Тайский ром, - обратился к гостям отец Арсения.

- Замечательно! - тут же откликнулась Алиенора.

- Тайский ром - напиток крепкий, дамам могу предложить коктейль!

Он посмотрел на Изабеллу, она кивнула.

- А мне, пожалуйста, чистый. Гулять, так гулять! - и она ткнула внучку в бок крошечным кулачком. Изабелла, глядя на свою бабушку, только покачала головой.

Тут же прибежал официант с подносом, для девушки на нем стоял красиво оформленный стакан с коктейлем, для остальных - рюмки с ромом. И, когда у каждого в руке оказалось по емкости с напитком, Алиенора снова всех опередила:

- За этот гостеприимный дом! Спасибо за приглашение! - она потянулась в сторону старшего Иконникова.

- Спасибо за оказанную честь! - успел он вставить, прежде чем они столкнулись рюмками. К остальным старушка тянуться не стала, сделала крошечный глоток и тут же закусила очередным кусочком манго на вилочке.

Дэн, прежде чем выпить, сделал сразу две ошибки. Сначала он посмотрел на весьма довольную напитком старушку и поверил ей, а затем зачем-то решил понюхать то, что было в рюмке. Но отступать было поздно!

- Боже! - только и смог прошептать он, кашляя и заливаясь слезами.

Арсений тоже выпил и не смог не сморщиться. Отец Арсения и Алиенора смеялись над ними как нашкодившие дети. Улыбалась даже невозмутимая Изабелла, потягивая свой коктейль. Дэн съел подряд два куска манго, потом попытался закусить чем-то, похожим на виноград, но до него сквозь кожуру, оказывается, еще нужно было добраться, поэтому он сразу отказался. Жечь горло немного перестало, только когда он расправился с чем-то похожим на чеснок, но сладким, в толстой кожуре как у граната.

Отсмеявшись, Алиенора пожалела "бедного мальчика" и снова восхищенно ахнула, увидев в его руках "чеснок".

- Мангустин! Это же мангустин? - обратилась она к хозяину дома.

- Только ради Вас! - подтвердил он ее предположение.

И старушка, в одно мгновенье избавившись от перчаток, прямо руками извлекла из кожуры скользкую дольку и отправила в рот, даже прикрыв глаза от удовольствия. Антонина Михайловна, вездесущая и незаметная, со своей работой справлялась выше всяких похвал. Гостям, запачкавшим руки фруктами, ловким официантом тут же была предложена чаша с водой. Царственно покунав в воду свои наманикюренные пальчики, Алиенора промокнула их белоснежным полотенцем. Дэн последовал ее примеру. Не столь элегантно, конечно, но хоть бежать мыть руки не пришлось.

- Ах, этот Тай! Тай Ланд - свободная страна! Свобода, которой они так гордятся! Свобода, которую они сохранили благодаря всего лишь одной фотографии Рамы V и Николая II вместе, - то ли возмущалась, то ли просто сообщала собравшимся факты Алиенора.

- А может они сохранили свою свободу, благодаря телеграфу, который покидая страну, установил предусмотрительный сиамский король? - мягко возразил Альберт Борисович.

- А может он установил телеграф, чтобы иметь возможность общаться со своей горячо любимой женой, - возразила старушка, - особенно учитывая обстоятельства, при которых свою первую беременную жену он потерял?

- Одно другому не мешает, -  вставил её собеседник.

- А что случилось с его женой? - спросил Арсений.

- Боже, это такая нелепость! Она утонула! Её лодка перевернулась на прогулке по реке!

- Это же просто несчастный случай! - ответил Арсений.

- Ах, если бы! - махнула рукой Алиенора.

- Никто из подданных не подал ей руки, потому что за прикосновение к особе королевской крови полагалась смертная казнь, - помог расставить все по местам отец Арсения.

- Бедная женщина стала жертвой закона, изданного чтобы ее защитить. Вот такой парадокс, - закончила Алиенора.

- Печалька, - неожиданно для себя вставил Дэн.

Алиенора посмотрела на него как на комара, которого она собиралась прихлопнуть, но неожиданно сменила гнев на милость и совершенно неожиданно произнесла:

- Что мы, и правда, о грустном! Молодежь совсем заскучала! И хоть вам молодым не очень нравиться слушать наши побитые молью истории… - обратилась Алиенора к сидящим напротив нее друзьям.

Сеня с Дэном, перебивая друг друга тут же, конечно, начали было возражать, но старушка сделала рукой жест опытного фокусника, который в ее исполнении означал "Рты захлопнули!" и невозмутимо продолжала:

- …сегодня вы всё равно обречены провести вечер в моей компании, и я хочу вам рассказать кое-что про русские гены в Тайской крови.

Алиенора немного поерзала на диване, устраиваясь удобнее, и мимолетом наблюдая за потенциальными слушателями. Они были достаточно заинтригованы. Оставшись довольна произведенным эффектом, она начала:

- Сейчас эту историю знает каждый российский турист хоть однажды побывавший в Таиланде. Историю любви Катерины Десницкой и принца Сиама Чакрабона. Знаете, о чем речь?

- Немного, - ответил Арсений. Остальные отрицательно покачали головами.

- Там все просто, как в сказке. Полюбили друг друга, поженились, родили сына, в общем, прожили долгую, а может, недолгую? - она обратилась к слушателям, - Четырнадцать лет - это долго или не очень?

Все пожимали плечами, кто говорил «долго», кто «недолго».

- В-общем, эти 14 лет, - продолжила старушка, - оставили, конечно, в жизни обеих стран и России, и Таиланда, очень глубокий след. Но Катя, родившая единственного сына, хоть и наследного принца, рядом не стояла с тем наследством, что оставил там император Николай II.

Удивились все, даже Альберт Борисович. Удовлетворенная произведенным эффектом, хитрая старушка невинно всплеснула руками:

- О, нет, нет, не лично! Изабелла, стыдись, ты о чем это подумала? - она погрозила пальцем внучке, хоть та и выглядела не удивленнее остальных, и продолжила.

- Хотя, кто знает! - она сделала вид, что задумалась, - Ведь и лично он был в Сиаме, еще будучи цесаревичем!   Тогда-то они с РамойV, отцом принца Чакрабона и подружились,- припомнила она.

- Да нет, это пустое! – после небольшой паузы убедительно махнула она рукой, - А вот, когда через несколько лет РамаV приехал в Россию, то, уже став императором, Николай II дал ему для сопровождения и отправил служить в Сиам элитное подразделение, состоящее из двухсот двухметровых гвардейцев-гренадеров. Да, говорят, с Катериной, приезжавшей навестить родину, он отправил для сопровождения еще гренадеров двадцать. Итого: двести с лишним молодых красивых высоких крепких холостых парней на один крошечный Бангкок! Вот это, друзья мои, уже серьезно!

И с ней трудно было не согласиться. Но, отправив в рот еще один кусочек сочного манго, она вдруг со знанием дела добавила:

- Ах, как же они были хороши!  - и мечтательно закатила глаза.

Немую сцену, последовавшую за этим, нарушил Дэн, глядя больше на прикрывшую рукой от стыда глаза Изабеллу, чем на Алиенору, он наивно спросил:

- Вы видели этих гренадеров?

- О! Видела ли я тех гренадеров! – Алиенора для убедительности даже подняла к груди руки, - Всех до единого!

Она сделала многозначительную паузу.

- На параде в честь восхождения на престол Рамы VI, - сказала она гордо, - А вы что подумали?

И с совершенно невинным лицом под общий смех отправила в рот остатки рома, не поморщившись и не закусывая.

- Не буду рассказывать, как я там оказалась, да это и не столь интересно. Вот только именно с той поры я и обожаю Тай, - подвела она итог.

А потом неожиданно добавила:

-  Кстати, знаменитый тайский теннисист двухметрового роста… ну тот, который еще был женат на Мисс Мира… русской, но из Канады – поясняла она, но видя, что не находит у молодых людей никакого отклика, она повернулась к внучке, - Изабелла, ну ты то знаешь?

Девушка развела руками.

- А, - махнула она на внучку рукой и многозначительно подняла  палец, - Так вот, рост ему такой достался, потому что прабабка его - дочка одного из тех гренадеров по имени Ди. Видимо, Димитрий!

И она отравила в рот дольку мангустина, на этот раз ловко орудуя вилочкой от манго.

- Кстати, РамаV тоже произвел в России, да что там, во всей Европе демографическую революцию! – неожиданно вставил Арсений.

- Правда? – произнес его отец, и остальные, даже Алиенора, уставились на него столь же удивленно.

- Правда! Только среди кошек, - невозмутимо добавил он.

И под общий смех Алиенора продолжила за него:

- О, ну, конечно! Сто сиамских кошек, подаренных Николаю II!

- Насколько я помню, их с большими предосторожностями везли в Россию из Тая на корабле, - добавил Семен.

- И что примечательно, всех до одной довезли! – закончила за него старушка. – Спасибо, дорогой, а ведь я про них совсем забыла! – поблагодарила она Арсения.

- Вы, я смотрю, неплохо дополняете друг друга, - похвалил обоих Альберт Борисович.

- Ну, что ж, прошу всех к столу! – добавил он практически без паузы.

А когда все уже встали с дивана и направились к столу, то, показывая рукой на человека в белом фартуке рядом с Антониной Михайловной, сказал:

- Сегодня для нас настоящую тайскую еду готовит уважаемый Тун.

Все поприветствовали Туна. Тун характерным тайским жестом, а именно сложенными вместе ладонями, поднесенными к лицу, поприветствовал гостей. Гости стали рассаживаться. Арсений помогал Алиеноре, Дэн позволил себе поухаживать за Изабеллой. За столом она оказалась лицом к Арсению слева от бабушки, Дэн рядом с Арсением, а Альберт Борисович во главе стола.

- Я как-то пытался приветствовать тайцев таким же жестом, - пока все устраивались поудобнее, рассказывал Арсений, - оказалось, что их несколько, и все они означают разное, поэтому лучше этого не делать, чтобы никого ненароком не обидеть.

- Ты был в Таиланде? – совершенно не удивляясь, просто для поддержания разговора спросил Дэн.

- Несколько раз, - скромно ответил Арсений.

- Изабелла, а ты была в Тае? – спросил Дэн девушку.

Снова ни произнеся ни звука, она отрицательно покачала головой.

А официанты уже стали носить еду.

В глиняных горшочках на металлической подставке, внутри которой стояла горящая плоская свечка, перед каждым поставили белый ароматный суп и чашечку с рисом.

- О, - снова восторженно застонала Алиенора, втягивая носом ароматный пар, - Лемограсс, галангал и пол-листика кафир-лайма! Как я люблю том-ка!

-           Том-ка, это суп на кокосовом молоке, - пояснял Арсений для Дэна с Изабеллой, его делают с креветками, другими морепродуктами или с курицей.

- Вообще-то, более известен тайский суп Том-ям, - дополнила его Алиенора, но, простите мне мою наглость, я попросила именно Том-ка и именно с курицей.

И она с удовольствием отправила в рот ложку густой белой жидкости.

Дэн, помня о своей неудаче с тайским ромом, суп пробовал осторожно. Изабелла тоже пробовала исключительно осторожно, но как же красиво это у нее получалось! Арсений, как и его отец, ели с удовольствием. «Как только это у них получается – не издавать звуков, хлебая суп?» - подумал Дэн. Получать радость от еды ему мешал страх опозориться.

- Вы едите словно мумии, - как будто прочитав его мысли, нарушила тишину старушка, - Этот суп нужно есть с удовольствием! Дуть, потому что он постоянно горячий! – и она показала на горящую свечку под горшочком, - И сёрпать!

И в доказательство своих слов, тут же стала шумно дуть на ложку и с характерным звуком втягивать жидкость.

Это было весело. Все немного нарочито громко посёрпали, а потом отец Арсения сказал:

- На самом деле настоящего тайского супа ни один из нас не смог бы съесть, наверно, больше одной ложки.

- Да, он очень острый! – поддержал его Арсений.

- Хорошо, что этот ненастоящий – вслух порадовался Дэн, - мне уже настоящего тайского рома хватило.

И под общий смех, отец Арсения сказал:

- Кстати о напитках! Поскольку мы сегодня решили придерживаться неформального стиля, то, друзья мои, кто и что будет пить, не стесняйтесь, пожалуйста!

И он не только рукой не махал, даже бровью не повел, а стоящая до этого далеко позади него домоправительница уже возникла возле Алиеноры. А официанты тут же начали что-то носить на стол. Дэн не знал ни из чего это сделано, ни как это называлось, и, уж тем более как он это будет есть. Поэтому, чтобы, как говориться, не понижать градус попросил все тот же тайский ром, но в каком-нибудь удобоваримом виде. Ему принесли коктейль. Его поддержала Изабелла и, как ни странно, Арсений. Алиенора и Альберт Борисович пили вино.

- А что вообще пьют тайцы со своей едой? – задал Дэн, мучавший его вопрос.

- А ничего не пьют, - ответила Алиенора, - они и едят то все руками, только суп ложкой.

- А палочки для чего? – продолжал задавать свои вопросы Дэн.

- Для Пад Тая, - показал рукой Арсений на что-то похожее на вермишель с мясом.

Суп, к сожалению, унесли. И хоть Дэну он очень понравился, он чувствовал, что если съест еще хоть ложечку, то все остальное кулинарное тайское безобразие придется пропустить. Суп был очень сытный. Он, признаться, хотел бы еще немного поспрашивать, что и как называется, и что из чего приготовлено на этом уже полностью заставленном столе, но отец Арсения поднял свой бокал:

- Друзья мои! Предлагаю выпить за моих замечательных гостей!

Все поддержали, а потом стали передавать друг другу, накладывать в тарелки и пробовать разные предложенные яства.

Иногда Арсений, когда отрывал свой взгляд от Изабеллы и замечал, что происходит с ним рядом, подсказывал Дэну:

- К соте обязательно положи ореховый соус, - показывал он на чашечку с коричневой кашицей, стоящую на блюде с кусочками курицы на шпажках.

- Перец! – чуть не изо рта выхватил он у Дэна вилку, где в тонко нарезанной зеленой папайе с жареным арахисом предательски спрятался кусочек жгучего красного перца. Состав этого блюда он рассказал ему до этого.

- Ну, раз уж за гостей выпили, предлагаю выпить за хозяев! – через какое-то время подняла руку с фужером Алиенора.

Альберт Борисович со смехом ей ответил:

- Круг замкнулся! Так и будем пить то за гостей, то за хозяев!

- А мы не возражаем, - ответил ему Дэн.

Снова выпили.

- Удивительно, как порой наши чувства обостряют нашу память, - сказала Алиенора, - Вот ем сейчас этот рис с овощами и вдруг вспоминаю, что ведь в то время, когда я жила в Сиаме, я вообще ничего не могла есть, даже рис.

- Почему? – первым спросил, как обычно, Дэн.

- Даже рис мне казался очень острым. И мне совершенно не нравился запах этой еды! А больше всего меня угнетала жара, - она отложила вилку, - даже нет, не жара, а духота, такой тяжелый там был воздух! Это сейчас кругом кондиционеры! А тогда даже электричество было не везде.

- Бабушка, ты говоришь об этом так, словно провела там полжизни, - неожиданно подала голос Изабелла.

И Дэн чуть не подавился от неожиданности. А потом почувствовал, как от ее голоса у него по всему телу побежали мурашки. Со времен школы Дэн помнил, что Изабелла редкостная молчунья, слова из нее клещами не вытянешь, но, если она что и говорила, то очень тихо и ничего особенного в ее голосе он не замечал. Но сегодня он вдруг понял, как сильно она изменилась. И эти тугие медные локоны, и царственная грация, и низкий, чуть с хрипотцой, мягкий бархатистый обволакивающий голос… Может, конечно, это эффект тайского рома, кто знает, какие афродизиаки они в него пихают, но Дэн первый раз за все эти годы понял чувства Арсения к этой кере. Он краем глаза посмотрел на Арсения. Арсений был похож на фигуру из застывшей воды. Словно время замерло, и она застыла вместе с ним. Но стоит секундной стрелке дернуться, и вода в форме Арсения потоком хлынет на пол и превратиться в обычную лужу. Дэн так распереживался за «жидкого» друга, что о своих мурашках начисто забыл. Но, к счастью, голос Алиеноры вывел невредимыми из ступора и застывшего Арсения, и испугавшегося за него Дэна.

- Милая, сейчас мне кажется, что я провела бы там и всю жизнь, - сказала она мечтательно, - если бы не жара.

- За жару, – резко поддержал тему и поднял бокал Альберт Борисович, - благодаря которой мы имеем сегодня возможность провести время в обществе этих прекрасных дам!

- За жару! – поддержали парни хором. И прекрасная Изабелла совсем чуть-чуть покраснела и стала от этого еще свежее и прекраснее.

Алиенора погрозила отцу Арсения пальцем и лишь слегка пригубила вино.

- О, благодаря этой жаре, я слышала самое романтичное признание в мире! – снова обратила она на себя внимание. Нисколько от этого, как и прежде, не смутившись, она продолжала:

- Уже упомянутый мной ранее принц Сиама Чакрабон однажды робко сказал Кате: «Вы же не любите электрические вентиляторы?» А она улыбнулась ему своей кроткой улыбкой и сказала: «Ну, почему же! Очень люблю!»

И все восторженно загалдели, а Алианора закончила дрогнувшим голосом:

- И тогда он предложил ей руку и сердце, а она их приняла.

Дэн боялся даже смотреть на друга, но он видел или ему показалось как заблестели в глазах Алиеноры слезы, и произнес, поднимая стакан:

- За вентиляторы!

И от приступа смеха, которым всех накрыло от его тоста, он даже сам не мог толком выпить.

Когда, наконец, все немного угомонились, Альберт Борисович обратился к старушке:

- Возможно, вы сочтете мою просьбу бестактной, но, Алиенора, дорогая, раскройте нам секрет. Что привело Вас в Тай в те далекие годы?

- Да, бабушка, расскажи, - поддержала Изабелла.

- Ох, ну ты-то уж должна знать, я ведь рассказывала, и не раз! – обратилась она к внучке.

- А ты еще раз расскажи! – настаивала девушка.

- Да, мы очень просим – поддержал Арсений.

- Расскажите! Ну, пожалуйста! – заныл Дэн.

- Ладно, ладно, уговорили, - махнула она рукой на Дэна, который еще и руки для убедительности в жест мольбы сложил.

- Мало кто знал, но у Чакрабона был друг. Звали его Пум. Взял его РамаV во дворец из простой сиамской семьи как товарища для игр своему маленькому сыну. Так они вместе и росли. Так их вместе и отправили в Англию, вместе учили русскому языку, а потом соответственно вместе отправили в Петербург.

Все даже бросили есть и слушали Алиенору затаив дыхание. Она продолжала:

И своему знакомству с Катей принц был обязан именно Пуму. Потому что именно из-за Пума, в которого была влюблена госпожа Храповицкая, Чакрапонг и появился в ее салоне, где и встретил Катерину.

Алиенора остановилась, чтобы глотнуть вина. Слушатели тоже, воспользовавшись паузой, пригубили, у кого что было. Официанты бесшумно поменяли пустые стаканы на полные.

- Сама же Храповицкая была вдовой гусарского офицера. То есть молодой, привлекательной и свободной. И она, не стесняясь, изливала свои чувства к Пуму в письмах, которые по счастливой случайности мы и нашли у себя в архивах.  Надо сказать, у нас здесь сложное было время, послевоенное. А ведь во время войны Таиланд поддерживал фашистскую Германию. Их очередной Рама даже лично с Гитлером встречался. Правда, когда жареным запахло, они тут же переметнулись на другую сторону баррикад, и им это очень даже сошло с рук. Но сейчас не об этом!

- Да, бабушка, давай про Пума! – почти перебила ее Изабелла.

- Про Пума, про Пума, - успокоила ее Алиенора, - давай-ка попробуй спринг-роллы, видишь какие принесли поджаристые, да хрустящие, - давала она наставления Изабелле, - я, пожалуй, тоже угощусь, пока не остыли.

И по ее примеру все потянулись к маленьким, завернутым конвертиками блинчикам.

- Осторожней! – предупредила она Дэна, - там может быть горячий сок внутри!

- Ай, - тут же обожглась Изабелла, капнув соком на руку. И в том, как подал ей салфетку Арсений, и как он при этом на нее посмотрел, только слепой не понял бы его чувств.

А Алиенора слепой не была. И Дэн видел, что она видела. Какую-то секунду, которая понадобилась ей для осознания происходящего, она не двигалась, а потом глаза ее, сверкнув, скользнули по Дэну и она, как ни в чем не бывало, макнула в соус и откусила блинчик. Дэн не понял, что было в ее взгляде. Но ему стало не по себе. Алиенора же, промокнув губы и, сделав еще один крохотный глоток вина, обратилась к Антонине Михайловне:

- Спринг-роллы, как и все остальные блюда, просто великолепны! Передайте моё искреннее восхищение повару!

Дэн видел, как экономка многозначительно кивнула в ответ.

- Ну что? Про Пума? – обратилась она к своим слушателям.

- Будьте столь великодушны, - ответил за всех отец Арсения.

Алиенора слегка откашлялась в кулачок и начала:

- Пум. Милый Пум отвечал прекрасной вдове взаимностью. И, когда разгневанный король, узнав о тайной женитьбе сына, велел ему немедленно явиться и объяснить, как это могло произойти. Пум решил, что сын то с отцом уж как-нибудь помирятся, а вот ему головы уж точно не сносить. А потому остался в Петербурге и женился на Храповицкой.

- Очень мудрое решение!  - поддержал Пума Альберт Борисович.

- В то время, когда в наших архивах были обнаружены письма госпожи Храповицкой, мне было, ну не больше, чем вам сейчас лет – обратилась она к молодежи, - и мало кто знал тогда в Советском союзе и про принца, и про Катю. Всякие отношения с Таиландом после революции были прекращены на долгих тридцать лет. Но мне так хотелось узнать об этом Пуме побольше! А письма этой чертовой вдовы было так сложно читать! – в сердцах воскликнула Алиенора.

- Почему? – спросил Дэн.

- Можно отвечу я – спросила Изабелла бабушку.

- Конечно, милая, это ведь по твоей части, - любезно предоставила ей слово старушка.

- Витиеватость русской речи того времени вообще, - начала своим волшебным глубоким голосом Изабелла, - помноженная на витиеватость написания, когда к каждой букве старались добавить сложную завитушку. Плюс буква ЯТЬ. И для неподготовленного человека, а в особенности иностранца, любое изложение простых бытовых подробностей становилось шифровкой, которую невозможно было ни прочитать, ни понять.

- Бедный Пум! – воскликнул Альберт Борисович, - ни дай Бог, его жене взбрело бы в голову отправить его, скажем, в магазин и дать ему написанный ее рукой список продуктов с собой!

Страшно представить, что бы он мог накупить.

- Ничуть не страшно, - возразил ему Дэн, - взгляните на любой выписанный нашими врачами рецепт, да, хоть, например, мной. А в аптеках еще умудряются выдавать по ним лекарства!

- А когда перестали ставить букву ЯТЬ? – спросил Арсений у Изабеллы.

- Тогда же, когда и ИЖИЦУ, и ФИТУ, и ЕР – ответила Изабелла и улыбнулась.

- Можно сказать, после революции, - вмешалась Алиенора, укоризненно покачав головой, глядя на внучку, - хотя ЕР употребляется до сих пор.

- Я знаю, я – вмешался Альберт Борисович, - это буква теперь называется «твердый знак».

- Правильно. Садись. Пять, – похвалила его Алиенора.

- Так что там с письмами вдовы, – напомнил Даниэль.

- В-основном, всякие порожние охи и вздохи, скажу я тебе, - обратилась она к спросившему, - пока, наконец, в одном письме Елизавета Ивановна…надо же, я даже вспомнила как ее зовут!  - обрадовалась старушенция, - перестала нести всякий вздор и стала описывать бывший госпиталь императрицы Марии Федоровны, в котором училась как раз на сестру милосердия Катерина Десницкая.

- С чего вдруг госпиталь? – опять Дэн.

- Она напоминала Пуму об одном романтическом эпизоде, связанным с этим местом, - пояснила Алиенора, - но, на мое счастье, с географическими подробностями. И едва эта Набережная ожила, я кинулась туда сломя голову, даже не подумав, что в Эмске было лето, а в Петербурге холодный март.

- А причем здесь Набережная? – это задал вопрос недопонявший Арсений.

- Госпиталь находился на Набережной реки Фонтанки, - пояснила Изабелла.

- А дальше? – не унимался Дэн.

- А дальше через письма Чакрабона, которые он писал Пуму из Тая еще до встречи с Катериной, я попала во дворец РамыV, - продолжила Алиенора, - и провела там дни, память о которых до сих пор заставляет биться чаще мое сердце. Ах! – вздохнула она и снова взялась за бокал с вином.

- И это, заметьте, еще до гвардейцев! – обратилась к присутствующим Изабелла.

- Давайте, друзья мои, за это надо выпить, - подняла бокал с вином пожилая дама, предлагая всем последовать ее примеру.

И когда в руках у всех оказались их напитки, провозгласила тост:

- За ошибки молодости! Не бойтесь ошибаться, дети мои, пока вы молоды!

И посмотрела прямо на Арсения.

- Да что там! Не бойтесь ошибаться никогда! – дополнил ее Альберт Борисович.

Во время этой небольшой паузы все заметили, что блюда сменились, но никто уже ничего не мог есть. Разве что Дэн. У него открылось второе дыхание. И он подкладывал себе и Арсению что-то жареное и с нескрываемым удовольствием этим хрустел. После этой «рекламной паузы» Алиенора продолжила без наводящих вопросов:

- Второй раз я попала в Сиам в том же году, буквально через несколько месяцев. В Таиланде, правда, был уже 1912 год. Через письма одного из гвардейцев. Представьте себе, они тоже писали на Родину письма! И мне пришлось проглотить тонны архивной пыли, пока удалось его найти, то самое письмо.

Видимо, вторая поездка, если эти перемещения во времени и пространстве можно так назвать, была не столь романтичной. Алиенора стала как-то задумчива. Она потрогала жемчужное ожерелье на шее.

- Это подарок с той поездки, которым я очень дорожу, - смотря куда-то вглубь себя, пояснила она.

- Ты говорила, что заработала каждую из этих жемчужин, не буду уточнять чем, - возмутилась Изабелла, - поэтому нитка такая короткая.

Алиенора моментально вышла из задумчивости и состроила такую мину! Дэн дал бы ей Оскар за «Лучшее коварное глумление над родственниками».

- Такая уже большая девочка, а в сказки веришь! – ответила она Изабелле.

А потом неожиданно добавила:

- Все, хватит на сегодня воспоминаний! Я устала от них до чертиков! Подайте-ка бабке вот то, чем так аппетитно хрустит этот молодой человек!

Блюдо ей передали, и было уже совсем не важно, что это и с чем его едят.

- Подождите, подождите, - очнулся Дэн, - а как же Пум? Что стало с ним?

- Изабелла, - властно произнесла имя внучки старушка, словно отдавала команду собаке.

Видимо хорошо знакомая с этой историей девушка, не смотря на командный тон, не заставила себя ждать.

- Он принял российское подданство, - сказала она, - и стал полковником Пумским. По иронии судьбы последние годы своей жизни он провел в Париже, став личным секретарем той самой Катерины Десницкой.

- Невероятно, - за всех сказал Арсений.

- А Чакрапонг? – не унимался Дэн, совершенно не знакомый с этой историей.

- Он умер, друг мой, в 1920 году, всего через год после развода с Катей. В самом расцвете сил. В возрасте всего 37 лет, - печально поведал ему Арсений.

- Воспаление легких! – поспешно добавил он для друга, а остальным пояснил, - С некоторых пор наш Даниэль сильно озабочен разными рода неизлечимыми заболеваниями.

Все удивленно повернулись к Дэну.

- Никакими не разными, - возмутился он, - а одним единственным, редким и незаразным, между прочим. И вообще не имеющего ко мне никакого отношения, - Ты, вообще, думай, о чем говоришь! – обратился он к Арсению, - Мало ли что люди могли подумать!

- Мальчик мой, никогда не нужно заботиться о том, что думают о тебе другие люди, - мудро заметила Алиенора.

- Уж не тем ли самым редким и неизлечимым озаботился парень, что имеет подозрительно похожее название с их носителями? – как-то уж очень сложно выразилась Алиенора.

Как ни странно, отец Арсения догадался мгновенно:

- Бирюзовая чума? Ты интересуешься бирюзовой чумой? – обратился он к Дэну.

- Да, немного. Я просто ничего об этом раньше не слышал, а на днях узнал, что дочь профессора Шейна ей больна, -  оправдывался парень.

- Профессор Шейн? – удивленно переспросила Алиенора.

- Ну, вообще-то он просто доктор Шейн, это я так иногда зову его, - пояснил Дэн.

- Что-то очень знакомое… Шейн, Шейн, - пыталась вспомнить Алиенора.

- Извините, лично не знаком, - пояснил Альберт Борисович, - но слышал, вы вместе работаете над какими-то геронтологическими исследованиями? – снова обратился он к Дэну.

- Вместе, это, конечно, громко сказано, - скромно пояснил Дэн, - просто я работаю в его команде, под его руководством.

- А что такое Бирюзовая чума? – невинно спросила Изабелла.

И пока Арсений вкратце объяснял Изабелле матчасть, Алиенору осенило:

- Ну, конечно! Как я могла забыть!

Она даже стукнула себя по лбу ладошкой.

- Доктор Шейн – это же легендарная личность! Это же Раскольников современного мира! Вот старая калоша!

Что-то как-то сразу насторожила Дэна такая странная популярность Шейна, и он оказался прав. Алиенора посмотрела на него со странной смесью любопытства и ужаса:

- Как ты сказал? Ты работаешь в его команде?

Ой, совсем не нравились Дэну сейчас эти вопросы, но он утвердительно кивнул. Старушка в ответ улыбнулась как-то плотоядно и спросила, переходя на шёпот:

- Скажи, а это правда, что вы убиваете старушек в поисках якобы какой-то Бессмертной помещицы?

Изабелла шарахнулась от него в ужасе. Альбер Борисович замер как истукан. Ахнула даже Антонина Михайловна за его спиной. Один Арсений, после секундной паузы, заржал так, что ему пришлось отодвинуться от стола, чтобы не стукнуться об него лбом. Он буквально согнулся пополам от смеха:

- Господи, видел бы ты сейчас свое лицо!

И тут до Дэна дошло, что эта коварная бабка снова над ним постебалась. И хихикала сейчас со своей стороны стола. Вторая статуэтка Академии, теперь за «Лучшее коварное глумление над НЕ родственниками» вручена. Аплодисменты!

Наконец, до всех дошло, что это была шутка. Но Дэн никак не мог прийти в себя.

- Антонина Михайловна, сделайте парнишке, порцию покрепче, а то боюсь, он сейчас грохнется в обморок, - добавил еще масла в огонь отец Арсения.

Честное слово, он готов был расплакаться от обиды, но помощь пришла, откуда не ждали.

- Я не понимаю, что смешного, - более громко, чем обычно строго произнесла Изабелла и так посмотрела на Арсения, что от него должна была остаться только жалкая кучка пепла.

Арсений перестал улыбаться и встретил ее взгляд, и даже занятый сейчас больше своим унижением Дэн, заметил, что из них бы получилась идеальная пара.

- А ты, бабушка, говоришь ужасные вещи и устраиваешь из этого забаву? – переключилась на старушку девушка, видимо, желая всё же поквитаться за обман с ожерельем.

- Боже, дорогая, какая ты скучная, - брезгливо сморщилась в ответ старушка.

- Зато ты что-то чересчур веселая! Люди наверняка занимаются серьезным научным проектом и ничем не заслужили такого твоего к ним отношения, - не уступала она.

Слова про серьезный научный проект Дэн подкрепил активным киванием головы.

- А может немного и заслужили, вернее один то уж точно заслужил? – сказала Алиенора так, как будто что-то об этом знала.

- Тогда, будь добра, поделись с нами, - настаивала Изабелла.

- Хорошо, но заметь, ты сама напросилась, - зло парировала Алиенора, - Скажи-ка мне, знаешь ли ты почему твой профессор Шейн приехал работать именно в Эмск? – обратилась она к Дэну.

- Потому что именно в Эмске по историческим данным и жила некая особа, которая, - Дэн запнулся и не знал, как же ему это сказать.

- Которая что? – не унималась бабка.

- Которая жила якобы дольше обычного, - выкрутился парень, - Но эти данные до сих пор не подтвердились, - добавил он поспешно.

- То есть он все еще ищет Бессмертную помещицу? – подвела она черту и, видимо, Дэна к этой черте.

- Да, - отпираться было бессмысленно.

- А, знаешь ли ты что в Эмск он перебрался после того как на прежнем его месте работы, в курируемых им Домах Престарелых стали умирать постояльцы? – спросила она жестко.

- Мне кажется это, э-э, немного естественный процесс, - неожиданно вмешался Альберт Борисович, как всегда мягко и дипломатично.

- Да, бабушка, что значит, стали умирать? Они что до этого все бессмертными были? – немного разрядила обстановку Изабелла.

- Стали умирать чаще и именно старушки, - не сдавалась Алиенора.

- В том Доме Престарелых, где я сейчас работаю, все постоялицы женщины, - спокойно ответил Дэн.

- Да, женщины живут дольше, - вмешался и Арсений.

- Не будем ничего обобщать, скажу конкретно. Шейна попросили по-быстренькому покинуть столицу, когда в одном доме престарелых в течение очень короткого времени умерло подряд восемь или девять насельниц. И со всеми с ними работал Шейн,- сказала Алиенора, - Дело, конечно, замяли, но слухи пошли. И не мне вам объяснять, как трудно порой заставить замолчать людей.

- Заметь, ты сама сказала – слухи! – подловила ее Изабелла.

- Я сказала, что слухи пошли после того как обстоятельство имело место быть, - резко осадила старушка внучку, - Я лично подшивала в архив газеты с сообщениями об этих инцидентах. Тогда-то мне фамилия Шейна и запомнилась.

- Алиенора, ну, Вы же знаете, что такое журналисты!  - не стал особо развивать тему отец Арсения.

- Давайте я вам просто расскажу всю эту историю с Бессмертной помещицей как есть, и вы поймете, что Шейн меньше всех заинтересован в том, чтобы эти старушки умирали, - миролюбиво сказал Дэн.

И он рассказал. Всё, что знал. И всё, над чем работал он сам. Раньше он честно думал, что это секрет, но раз про это даже в газетах писали, то и он ничего не стал скрывать. И, честно признался, что раньше не мог понять такой целеустремленности Шейна, пока не узнал про его больную дочь.

- Его дочь действительно больна Бирюзовой чумой? - тихо спросила потрясенная  Изабелла.

Алиенора тоже за время рассказа немного отошла и смягчилась, но совсем немного:

- Я могу его понять, как мать, могу. Это – большое горе, иметь неизлечимо больного ребенка. Но эта их истерия с Бирюзовой чумой совершенно ничем не оправдана, - сказала она.

- Мне, конечно, неизвестна современная статистика по этому заболеванию. Возможно, случаи заболевания и участились, - заметил Альберт Борисович, - но на самом деле болезнь эта, действительно, известна давно, и никогда не представляла для азуров угрозу для существования.

- Вот именно! – поддержала Алиенора, - Но есть проблема, которая действительно поставила их род буквально на грань исчезновения. И все мы находимся в таком же положении, как и азуры! Это просто вопрос времени!

Все смотрели на Алиенору с непониманием, но даже Дэн не стал задавать свои наводящие вопросы. В этой мертвой тишине она, наконец, произнесла:

- Что вы все на меня так уставились? Я не открою вам сейчас никакой тайны! Ее и нет! Вы все об этом прекрасно знаете!

Молодежь переглянулась между собой, посмотрели все дружно на Альберта Борисовича, но тот только пожал плечами и снова все обратили свои взоры на старушку.

- Дети мои, - начала она, удивляясь, - уже несколько сотен лет каждый наш род имеет возможность для его продолжения только в чистокровных браках! В наших генах нет ни одного рецессивного признака! Посмотрите, скоро мы все станем как овечки Долли. Как однояйцевые близнецы. Керы все рыжие, азуры – бледные, венеты, мемо, все - одинаковые! И хоть я не сильна в генетике, понимаю, что это нехорошо. Это – тупик!

И поскольку никто так и не проронил ни слова, она продолжила:

- Но даже это полбеды! Трагедия в том, что мы лишены самого главного в этой жизни – брака по любви!

Изабелла, на которую смотрел в это время Дэн, вспыхнула и в смятении потупила глаза. На Арсения Дэн посмотреть был не в силах, ему и самому было сейчас немного не по себе. У Альберта Борисовича на глазах выступили слезы, но он не отвел от старушки взгляд.

- Оглянитесь вокруг! Большая часть наших сородичей несчастна в браке! Мы выходим замуж ради одного единственного – рождения детей. Но растут ли счастливыми дети в таких семьях? Любят ли их матери так, как могли бы любить, будь они зачаты в любви? Где, когда и почему мы потеряли эту способность? Ведь нет никаких, я все свои зубы отдам за то, что это правда, никаких причин, что мы не должны любить друга, будь мы хоть керами, хоть мемо, хоть венетами. Хоть азурами.

Она даже слегка охрипла после всей этой своей речи и, закашлявшись, с удивлением обнаружила, что кроме недопитого фужера вина перед ней уже не осталось ничего от прежнего накрытого стола. Чистые тарелки, фрукты, сладости, десертные приборы.

- Господи, я даже не заметила, когда успели все убрать! – сказала она, наконец, сделав глоток своего вина.

Все за столом были удивлены не меньше, оглядываясь вокруг. Только Антонина Михайловна со своего места недалеко от стола скромно улыбнулась и слегка кивнула головой, что означало «К вашим услугам!», видимо.

- Я, признаться, нахожусь немного в шоке от всего услышанного и не знаю смогу ли сейчас приступить к десерту, - действительно выглядевший немного не в себе, Альберт Борисович, оглядел притихших гостей, - но мой долг хозяина предложить всем чай, кофе, кто чего пожелает. Наш повар уже готов сделать каждому свои фирменные роти – это такие тайские блинчики с разными начинками. Также очень рекомендую попробовать ни на что не похожее тайское мороженное.

Алиенора со знанием дела выбрала чай и роти с бананом. Изабелла попросила мороженное. Арсений от всего отказался, а Дэн выбрал и роти, и чай, и мороженое. Что выбрал Альберт Борисович никто не знал, он извинился и вышел.

Мороженое принесли первым. И оно было похоже на что угодно, кроме мороженого. Кусочек хлебушка, снежная крошка и два вида рыбной икры. Одна икра даже с черными точками внутри, словно это уже сформировавшиеся мальки рыб. Вот как-то так это выглядело. Дэн с ужасом уставился на то, что увидел у себя в креманке, Изабелла на то, что увидела в своей. К слову сказать, вид у содержимого обоих креманок был одинаковым. Изабелла вопросительно посмотрела на Дэна, он в ответ пожал плечами.

Арсений с совершенно тухлым видом ковырял скатерть десертной вилкой и ни на кого не обращал внимания.

- Почему вы сказали, что нет никаких причин, - неожиданно обратился он к Алиеноре, - Что значит, нет никаких причин?

Алиенора задумчиво мешала ложечкой пустой чай, и казалось, даже не слышала вопрос парня. Но когда Дэн все же решил отправить в рот крошечный кусочек «хлебушка», она подняла глаза от своей чашки сначала на поглощенного своим занятием Дэна, а потом на сверлящего ее глазами Арсения.

- Наши организмы одинаковые. Мы все подходим друг другу на 100%. Сто процентов – это абсолютная совместимость! – пояснила она.

- И тем не менее долгие сотни лет… - начал было Арсений, - Господи, Дэн, да ешь ты не бойся, это всего лишь семена разных экзотических фруктов, что-то типа цветной патоки, ну и бисквит, конечно.

Воодушевленный словами друга Дэн отправил в рот целую ложку этой жутко выглядевшей смеси и показал Изабелле руку с поднятым вверх большим пальцем. Она кивнула и тоже стала пробовать. Ни когда Арсений обращался к Алиеноре, ни когда он обратился к другу, она так и не смогла поднять на него глаза. И Дэн видел, как старательно избегает она этого взгляда, как делает вид, что занята мороженым, Дэном, пустой тарелкой, лишь бы только на него не смотреть. Дэн понял сейчас ответ на самый главный в жизни Арсения вопрос: Изабелла тоже к нему не равнодушна. От осознания этой истины, он едва смог проглотить десерт. Он уставился на Изабеллу так, словно первый раз в жизни увидел.

Тем временем Алиенора, воспользовавшись заминкой Арсения, перехватила инициативу:

- Мой первый, единственный, неповторимый, любимый и ныне покойный муж был генетиком. И мемо. И всю свою жизнь он бился над решением этой задачи. С первого дня нашей встречи и до сих пор. Он, поклялся мне, что не умрет, пока не раскроет эту загадку, - она грустно улыбнулась, - Боюсь, что я столько не выдержу.

- А как давно он умер? – спросил Арсений.

- О, совсем недавно, всего 5 лет назад, - ответила старушка.

- Он в Замке? – со знанием дела уточнил парень.

- Да, он-то в Замке, и ему есть чем заняться. А когда умру я, то боюсь, мне просто нечего там будет делать, - и она совсем загрустила.

- Бабушка, ты раньше времени думаешь о том, о чем думать совершенно не следует – подала голос Изабелла, - И дед тысячу раз тебе об этом уже говорил. Ты всю жизнь провела рядом с ним, и он всю жизнь работал. Чем ты при этом занималась?

- Ах, милая, это же совершенно другое! Я тоже работала, и занималась при этом хозяйством. И растила твою мать, а потом вот тебя! А там? Там же все по-другому. Там я не смогу, - уверяла она внучку.

- Там ты тоже будешь работать! Как работает ма… - она подняла глаза на Арсения и в ужасе, что сболтнула лишнее, застыла.

К счастью, как раз в это время Арсений отвлекся на подошедшего отца и ничего не слышал. А Дэн и так знавший, о чем она, сделал вид, что ничего не понял.

- Тем более там я всегда буду рядом, - как-то чересчур беззаботно закончила Изабелла.

- Выкинь это из головы! – неожиданно разозлилась Алиенора, - И никогда, слышишь, никогда я не дам тебе на это своего благословения.

- Бабушка, пожалуйста, давай не сейчас, - она перешла на шепот и с опаской посмотрела на обоих Иконниковых.

- Конечно! Не сейчас! - неохотно, но всё же прекратила с ней пререкаться бабушка.

Дэн рассеянно посмотрел вокруг и вдруг понял, что солнце садится. Не то чтобы это было какой-то особенный закат. Это был просто закат. Закат, который так любила мама Арсения. Закат, который преобразил сейчас эту комнату просто до неузнаваемости.

- Алиенора, Изабелла, - таинственно сказал Дэн, сидящий лицом к гостиной, дамам, сидящим спиной, - вы должны это увидеть. И он показал, что нужно повернуться.

- Господи, добрые духи, - не смогла сдержать эмоции Алиенора, - она словно живая!

И Дэн, который тоже видел это преображение картины первый раз, встал и подошел сзади к Арсению, стоящему на ступеньках.

- К этому невозможно привыкнуть, - сказал последний, не поворачиваясь.

Садящееся за горизонт кроваво-красное солнце лишь самым краешком заглядывало в комнату через раздвинутые шторы. Видимо его свет попадал на зеркало, которое разворачивало его на картину, Дэн не понимал. Но картина словно начала светиться изнутри. И Анна Гард с портрета провожала взглядом это закатное солнце. Без грусти, без сожаления, без тоски, без муки, без укора, без жалости.  Дэн не знал ни одного слова, способного выразить то, что он видел сейчас в ее взгляде. Со слов Арсения он знал, что это - вера. Но сам он видел это впервые и, пропуская через себя, он чувствовал что-то близкое, но другое. Он просто подумал, что, если хоть одна девушка в мире посмотрит на него так, он свяжет с ней свою жизнь навечно, будь она, хоть из колонии нетопырей-пигмеев. И он не успел еще узнать кто такие нетопыри, как бесшумно к ним подошла Изабелла и встала на ступеньку ниже Арсения совсем чуть- чуть задев его плечом. И Арсений, совершенно потерявший голову и от воздействия заката, и от ее близости нежно привлек ее к себе, прижался губами к ее макушке и закрыл глаза. Дэн один знал, что она не вырвется, и, глядя на эту пару, почему-то вспомнил девушку, которую он прижимал к себе на перроне, чтобы заслонить от движущегося поезда. Ева! И его совершенный нечеловеческий мозг моментально привязал ее имя к тому чувству, которому не в силах сейчас был сопротивляться его лучший друг. Только никто, даже сам Дэн этого не заметил.

Закатное солнце садиться быстро. Несколько минут, один короткий миг и волшебство закончилось. Изабелла едва заметно шевельнулась, и Арсений мгновенно разжал руки. Пора было возвращаться за стол. И Арсений пошел, а Изабелла осталась. Дэн не видел лица девушки, но он тоже не стал ее ждать. Возможно, ей нужно было сейчас побыть одной.

Он развернулся к столу и обнаружил, что ни Алиеноры, ни Альберта Борисовича, ни даже Антонины Михайловны в столовой нет. Чай остыл, тайский блинчик, от которого он успел откусить всего кусочек - тоже. Хорошо, что хоть его не забрали! Сильные эмоции всегда вызывали в нем зверский аппетит, и он тут же умял остатки роти, запив чаем и еще активно заедал все это фруктами, когда хозяин с пожилой гостьей, как ни в чем ни бывало, вышли из кухни. Увидев жующего Дэна, Альберт Борисович совершенно искренне признался Алиеноре:

- Очень уважаю этого парня за его совершенно феноменальный аппетит.

И легко похлопал Дэна по плечу.

- Еще блинчик? - спросил он, слегка наклоняясь к Дэну.

- Спасибо, но всё же нет! - неожиданно для хозяина ответил Дэн.

И хозяин, пожав плечами, пошел с гостьей дальше по дому, а Дэн, обнаружил, что остался в столовой совершенно один.

Стемнело. Время пролетело удивительно быстро. Он хотел было поискать Арсения, но передумал. Постучал к нему в комнату, чтобы забрать одежду, но вспомнил, что прибыл так и только теплые ботинки остались в прихожей. Поэтому вернулся в прихожую, нашел свои ботинки и, уже выразив свою искреннюю благодарность Антонине Михайловне за чудесный вечер, собирался уходить, когда перед библиотекой столкнулся с вылетевшим из-за угла Арсением. Арсений был расстроен, даже зол. Он лишь махнул рукой на невысказанный Дэном вопрос и скрылся в своей комнате, хлопнув дверью.

"Ну, нет, так нет!" - безобидно пробубнил он вслед исчезнувшему другу и сделал правильный вдох.

В гостях хорошо, но дома всегда лучше. И блаженно раскинувшись на своей мягкой кровати в удобной домашней одежде, Дэн не хотел ни о чём думать. Дэн не хотел, но переполненный полученной за вечер информацией беспокойный мозг не мог вот так просто отложить ее переваривание на потом. И в голове постоянно всплывали то слова Алиеноры, то лицо Изабеллы. И вдруг кубики сложились! Он понял, это же была подстава! Нет, не для него, хоть ему на этой вечеринке досталось больше всех. Под предлогом обычного обеда, на которую Альберт Борисович просто пригласил свою ассистентку с бабушкой, была устроена ловушка, в которую эти две невинных пташки не могли не попасть и не выдать своих чувств. Они хотели убедиться, что эти двое сильно небезразличны друг к другу! Господи, ну, конечно! Поэтому отец Арсения так откровенно не замечал взглядов, которые невольно бросали друг на друга то Арсений, то Изабелла. Поэтому Алиенора рассказывала эти шикарные истории любви. Они сговорились с бабкой! Ну, конечно, они сговорились! Но зачем?

Дэн встал. Невозможно было лежать. Что наговорили они Арсению перед самым его уходом? И он сделал то, что нельзя было делать ни при каких условиях. Он вернулся в дом Иконниковых.

Мягко ступая по холодному полу босыми ногами, он бесшумно дошел по темному коридору от библиотеки до комнаты Арсения. И замер перед дверью.

- Папа, ты не можешь так поступить! Не можешь! - услышал Дэн из-за двери голос Арсения. - Я люблю ее с шестнадцати лет, с того самого дня как пришел в эту совершенно ненужную мне школу.

- Я понимаю, что ты должен был соблюсти тайну. Я понимаю, чего тебе стоило уговорить Совет Старейшин инициировать меня в десять лет.

Альберт Борисович говорил тихо, и Дэн почти не слышал, что он говорил, зато Арсений орал как потерпевший и, судя по тому, как его голос то приближался, то удалялся еще и метался при этом по комнате как раненый олень.

- Да, конечно, ради нас с мамой! Но я пошел в эту чертову школу, и случилось то, что случилось. Это сильнее меня, как ты не понимаешь!

Отец что-то долго бубнил ему в ответ.

- Все эти годы я боялся только одного, что она ненавидит меня! И в тот день, когда я, наконец, понял, что это не так, выясняется, что ты против! Ты! Человек, который жизнь посвятил тому, чтобы сделать счастливыми меня и маму. Ты, учивший меня всегда слушать свое сердце! Ты - против!

Судя по звуку, он сел на кровать, потом снова вскочил и снова стал ходить по комнате.

- В конце концов, мне не нужно твое благословение, но она кера - ей нужно. И пока ее бабушка жива - она его не получит. А, значит, у меня тоже есть шанс, и я буду за нее бороться! И пока я жив, она не станет монашкой в этом чертовом замке! Не станет!

Он остановился у самых дверей, и Дэн уже испугался, что он сейчас выйдет, но Арсений выслушал отца, и заорал пуще прежнего:

- Мне плевать! Слышишь, плевать, что у этого проклятого рода не будет продолжения. Я не виноват, что их единственная дочь мертва! И, по большому счёту, я не Гард, я Иконников! И, знаешь что, если ты настолько слаб, что принимаешь решения под давлением тещи, скажи им, что их дочь еще в Замке и пусть она сама вправит им мозги!

Тишина. Отец Арсения молчал или говорил слишком тихо, Арсений не шевелился.

- Нет, я не знал. Я понял всего несколько дней назад. И я видел арку с розами.

Арсений говорил все тише.

- И знаешь, ты не имел права мне врать! Я похоронил ее, я попрощался, я думал, что никогда больше не увижу ее.

Арсений плакал, наверно, они оба плакали.

- Да, я был у нее. И, знаешь, ты не должен делать это в одиночку, она нужна мне не меньше чем тебе.

Это было последнее, что слышал Дэн. Он ушел так же тихо, как появился.

Глава 17. Несостоявшаяся встреча

Когда на следующее утро Дэн проснулся, то первое, о чем он подумал, была девушка с поезда. Что-то он так подустал за эти дни от чужих проблем! Шейн с его поисками Бессмертия и Бирюзовой чумой, Арсений с его Изабеллой и прочими заморочками. Конечно, за них он тоже переживал, но у него есть и свои дела.

Позавтракав в одиночестве, и оценив оставшиеся с прошлого снегопада сугробы, в гараже он взял джип. И, прыгая по ледяным кочкам на плохо почищенных дорогах, ни разу не пожалел об этом. Он поставил машину прямо напротив подъезда. Несмотря на то, что в доме был подземный гараж, а гостевая парковка перед домом при обычной экономии места для этих целей, просто огромной, ему сильно повезло, что свободное место вообще нашлось и к тому же так удачно.

Наверно, для выходного дня было еще слишком рано. Людей почти не было. Он только сейчас догадался посмотреть на часы. Не было даже восьми утра! Он на что-то надеялся? Был ли у него план? Знал ли он что делать? Тройное "нет". Но он заглушил двигатель, сидел в машине и тупо смотрел на ее подъезд.

В прошлый раз тоже было раннее утро. Он сел за ней в автобус на привокзальной площади. В холодном автобусе, сидя на краешке пустого сиденья, она была похожа на нахохлившегося воробья. Он не знал, о чем она думала, но она улыбалась. На ней были высокие коричневые сапоги, точнее рыжие, а может это цвет какой-нибудь дижонской горчицы или гнилой дыни. (Арсений бы его обязательно поправил.) И шарф, который он ей принес, тоже с этим рыжим и еще какими-то цветными пятнами. Синяя куртка и простая вязаная синяя шапка. Какого цвета были у нее глаза, Дэн не помнил, да он их толком и не видел. Наверно, ей было холодно, она все время опускала лицо в этот мягкий шарф и смешно морщилась. И ему вдруг нестерпимо захотелось вновь ее увидеть. Он даже взялся за ручку, чтобы открыть дверь и выйти. Он решил, что сейчас просто выйдет, поднимется и позвонит в ее дверь. А там будь что будет! Но вдруг представил, что дверь откроет какой-нибудь хлыщ в помятых семейных трусах с небритым лицом, и передумал. И ему совсем не понравилось, что рядом с ней мог находиться какой-то хлыщ.

Машина остывала, и от его дыхания стало запотевать стекло, пришлось ее снова завести. Прошло минут десять с того момента, когда он твердо намерился провести возле этого подъезда хоть весь день, чтобы увидеть девушку, а это тупое бездействие уже стало его доставать. Как только эти шпионы сутками ведут слежку из машин? Видимо, шпион из него был не очень, даже вышедшая из подъезда на прогулку с собакой бабулька, презрительно смерила взглядом его машину. Уже сколько работал Дэн с этими бабками, а так и не научился их понимать. Вот что не так? Машина слишком чистая? Или слишком дорогая? Или что работает? А может он занял место какого-нибудь ее соседа Пупкина с седьмого этажа. А может у нее просто такая привычка всегда ходить с таким лицом, словно у нее под носом говном намазано? А полезь сейчас к ней в голову - там какие-нибудь пироги в духовке, которые она поставила печься, да пошла быстренько выгулять собаку. «А вот возьму сейчас и проверю!» Он инспирировался и вышел из машины. Наверно, бабка подумала, что открывали дверь, чтобы что-нибудь выкинуть. Она не поленилась, подошла и подозрительно посмотрела на асфальт у машины. Дэн уже почти видел ее память, похожую на темный наглухо заколоченный сарай, когда с другой стороны к подъезду неожиданно быстро начало двигалось что-то светлое чистое и в рыжих сапогах. Думать было некогда! Ну, здравствуй, светлая комната с гостеприимно открытыми дверями!

Ева устала и была очень расстроена. Дэн не понимал, чем она расстроена, он просто знал, чувствовал это сейчас, находясь в ее памяти. Другие асы ошибочно думали, что мемо, попадая в память человека - попадают в голову и куда-то в мозг, а потому читают мысли человека и все такое.  Но это было совсем не так. То, что человек делает, думает и видит сейчас, мемо, находясь в его памяти, не знает. Но мемо слышит, что происходит и понимает, что чувствует этот человек. Память, она словно существует вне нас, в том измерении, по которому перемещаются мемо, но у каждого она как свой отдельный мир. Мемо видели ее как помещение, в которое они могли зайти. И этот «дом памяти» каждого человека был уникален. И, набравшись немного опыта, Дэн с первого взгляда попав в этот «дом» мог многое сказать о его владельце. Люди то, что они помнят. Злые помнят зло, обидчивые - обиды. Каждое событие, отложившееся в памяти, обязательно окрашено эмоциями этого воспоминания. И Дэн не раз встречался с людьми, которые помнят сплошь раздражение, ссоры, неприятные ситуации, некрасивые детали и откровенно неприличные вещи. Такая память - это были покосившиеся дома, где, как говорили даже люди, у их владельцев или крышу сорвало, или чердак снесло. От того что он постоянно работал с пожилыми людьми с их захламленными старыми сараями, ему совершенно удивительно было видеть, как, оказывается, бывает все чисто, ново и аккуратно. В этой белой комнате, наполненной светом, казалось, все двери были стеклянными. И там было уютно, и, Дэн видел такое впервые, стояли книжные полки и вещи, аккуратно расставленные по местам. Когда Дэн был здесь первый раз, то просто, не задерживаясь, вышел в распахнутые настежь двери, но сейчас он достаточно осмотрелся. И ему здесь нравилось. Если бы она не была так грустна. Он услышал, как ударяясь о металлическую мойку, в кухне зашумела вода. Нужно было выйти и зафиксироваться, если такая возможность есть. Он вышел и, увидев ее квартиру, очень удивился тому, насколько она была похожа на комнату ее памяти. Судя по всему, никакого хлыща с небритой мордой не наблюдалось. Только ее вещи аккуратно расставленные и разложенные по местам. Девушка налила чайник и ушла в ванную. В душе зашумела вода. Дэн убедился, что один. Всё же из того невидимому человеческому глазу измерения реальный мир всё равно искажался. Став видимым, Дэн сел на ее диван. Панорамные окна, свет, свежесть и чистота и запах выпечки. Да, полка с книгами. Он встал, поводил пальцем по корешкам. Одну книгу вытащил. Стендаль. Сильно! Девушка не пела, пока принимала душ, но вода еще лилась, поэтому он не спеша обогнул стеллаж. Кровать. Заправлена. А в кухне что? Те самые, пахнущие на всю квартиру, булочки? Он поторопился в кухню, нечаянно наткнулся на комод, и стоящая на нем статуэтка чуть не упала. Она стала качаться, но он успел ее остановить. Давид. Микеланджело. Хоть и в сильно уменьшенном виде, но во всей своей красе.

В холодильнике, считай, пусто. Что же она, бедная, будет есть? Может отвезти ее пообедать? Дэн задумался об этом и вдруг услышал, что дверь открывается. Он сделал торопливый вдох, а она вышла из ванной в чем мать родила. Он понимал, что должен уйти, но не мог. А она прошла через комнату, вытирая полотенцем концы своих длинных волос, что-то достала из комода и через всю комнату прошла ему навстречу обратно в ванную.

И только когда дверь за ней закрылась, он смог сконцентрироваться и оказался внутри своей машины. Он не собирался подглядывать! Он много раз потом будет пытаться анализировать этот свой поступок, и каждый раз будет приходить к одной и той же мысли. Он не должен был! Он будет оправдывать себя тем, что действовал спонтанно и бла-бла-бла... Но это все потом, а сейчас он мог думать только о том, что видел. Ее тонкие руки, поправлявшие волосы, и капли воды на голой спине.

Машина все это время работала, он осознал это, только когда машинально попытался ее завести. Он хотел вернуться. Он хотел все о ней знать! Он должен все знать! Он умрет, если не узнает. Как она спит, что она ест на завтрак, что она вообще ест, и, особенно, о чем она сегодня грустит. Он не хотел, чтобы она грустила!

Он снова попытался завести работающую машину. Он не знал, как утешают девушек. В голову лезли только какие-то банальные вещи: цветы, плюшевые игрушки, мороженое, большой шоколадный торт. Да что там утешать, он не знал даже, как вообще за ними ухаживают. Всю жизнь они сами ему навязываются. Он знал тридцать три способа как вежливо сказать девушке "нет", хотя в последнее время и это предпочитал не делать. Но не сидеть же просто так сиднем в машине! И он слишком резко нажал на педаль газа. Машина рыкнула и взбрыкнув, как конь, повезла седока по окрестным магазинам.

Первым был цветочный. Он купил огромный букет красных роз. Почему-то он подумал, что все девушки любят красные розы и непременно огромными охапками. Ну, мама любит именно такие! Там же продавали и игрушки. И рядом с розами на заднем сиденье уютно расположился большой плюшевый белый медведь. Он доехал до ближайшего супермаркета, и кроме мороженого и торта хотел было купить хлебушка, колбаски и еще чего-нибудь съестного, но передумал, потому что не знал, как он сможет это ей объяснить. Да, лучше приглашу ее куда-нибудь поесть - решил он придерживаться первоначального плана. И он уже сел в машину, когда зазвонил телефон.

Мама! Как всегда, вовремя! Мама хотела, чтобы он приехал на обед. Потому что папа будет жарить мясо. И приедет бабушка, которая его уже сто лет не видела и непременно хотела повидать. А еще она пригласила свою подругу, и она приедет не одна, а с двумя детьми и будет невежливо, если его не будет, и она расстроиться.

Он пообещал быть дома, как и хотела мама. И он готов был биться головой о приборную панель от досады. Он не понял кто из них расстроиться, и почему нужно устраивать обед, на котором он обязательно должен быть, не предупредив его об этом. Но он не мог отказаться, просто не мог! Это была его семья. Прости, моя милая грустная Ева! И он подмигнул пушистому медведю с круглыми глазами-пуговицами:

- Ну что, друг? Домой, значит домой!

Если бы мысли Дэна во время маминого звонка не занимала обнаженная девушка, то он бы слушал внимательнее и непременно почувствовал бы подвох. Потому что маму всегда выдавала какая-то фальшивая веселость, когда дело было нечисто. Как он мог это не услышать! Зато, когда мама выбежала встречать его в дверях и что-то стала говорить, говорить, говорить, он не слышал ее слов, но по интонации моментально понял, что дело дрянь.  И, вручив ей огромный букет, по дороге в кухню, куда он понес торт и мороженое, моментально понял, что к чему. В гостиной сидела какая-то смутно знакомая тетка, видимо, так называемая "подруга", а рядом с ней девица. И по тому нервному жесту, с которым она вскинула руку, чтобы его поприветствовать, девица явно была "на выданье". Он так разозлился, что швырнул мороженое в морозилку, даже не поздоровавшись с отцом, которого, кстати, за эти два дня так ни разу и не видел.

- Тяжелый день? - спросил отец миролюбиво, без обиняков.

- Да, прости!  Привет, пап!

- Я говорил ей, что это плохая идея, - сразу раскусил что к чему отец, - но ты же знаешь, она бывает упрямой как мул.

- Честно говоря, я приехал только из-за тебя. Не хотел, чтобы ты обиделся, - Дэн сел за барную стойку напротив колдовавшего с мясом Германа Валентиновича.

- Ты не поверишь, а я согласился жарить это мясо только ради тебя, потому что мама сказала, что ты будешь рад поесть мясца, - и он развел грязными руками, - если бы я знал, что ты не собирался возвращаться, то вообще не поднимался бы сегодня с дивана и был бы счастлив.

- Мама! - Дэн взялся обеими руками за голову и взъерошил волосы, - я не удивлюсь, если еще выяснится, что она наплела этой девице, что это я не прочь с ней познакомиться.

- Судя по всему, так оно и есть, - шепотом обнадежил его отец, - у нее такое лицо, словно она проглотила живого жука, и он шевелится у нее в животе.

- Господи, эта неудавшаяся сваха когда-нибудь меня доконает, и я женюсь на первой встречной, лишь бы только она успокоилась, - в сердцах сказал он, - А где, кстати, бабушка?

- О, эта неугомонная старушка, кстати, единственная приехала добровольно, - пояснил отец и пожал плечами, - скорее всего где-нибудь в зимнем саду, поливает цветочки или что-то типа того.

- А, Алька? - спросил Дэн о сестре.

- Ну, для нее здесь подходящей партии нет, разве что вон тот сопляк, что слоняется сейчас по нашему дому без дела, - и отец выглянул из-за Дэна и строго посмотрел на пацана, - Ей разрешили не приходить.

- Вечно мне приходится отдуваться за двоих! - пожаловался Дэн.

- Ничего подобного, - успокоил его отец, - зато она дежурит сегодня по кухне.

- Ну, хоть одна приятная новость, - обрадовался он, вставая, - Пойду переоденусь, и начну развлекать гостей.

И, несмотря на всю фальшивость этих организованных мамой посиделок, мясо было вкусное, девица не скучная, пацан смышленый.  Дэн, правда, так и не запомнил, как зовут его сестру, которая после того как поняла, что он не имеет на нее никаких притязаний, заметно расслабилась и даже резко похорошела. Расстались почти друзьями.

Мама тоже получила по заслугам. Дэн ей, конечно, не признался, но мелочно порадовался, что тоже вручил ей "чужой" букет. Искренне счастлива была только бабушка, и Дэн был тоже рад с ней повидаться.

Не так, не так хотел он провести сегодняшний день, но ничего уже не поделаешь.

Он все надеялся, что гости разойдутся пораньше и в его распоряжении будет хотя бы вечер, но мама все болтала и болтала с неизвестной ему подругой, а время все шло и шло, пока все не вышло.

Вечером, уже лежа в кровати, и глядя на добродушного медведя, он думал о несостоявшейся встрече. А еще о том, что если бы он был человеком, то сейчас трясся бы в вонючем поезде по направлению к своей деревне, а не мечтал, лежа в мягкой постели. И перед глазами у него всё стояла одна и та же картина - её тонкие руки и капли воды на голой спине...

Глава 18. Смерть постоялицы

Дэн вышел из-за угла станции и смешался с приехавшими на поезде пассажирами. Раньше он мог бы вернуться из дома сразу в свою комнату при больнице. Но эти полоумные поклонницы везде за ним следили, приходилось делать вид, что он с поезда. К счастью, резко похолодало и количество встречающих его девушек поубавилось. Сегодня их было всего две. Одна делала вид, что сама по себе. Другая была побойчее, сразу двинулась ему навстречу, поздоровалась, пошла рядом.

- Как погода в Эмске, Денис Альбертович?

- Можно просто Дэн,- он засунул руки поглубже в карманы,- Завалило все снегом. Мне, кажется, рановато как-то для ноября, - сказал он намеренно какую-то чушь.

- Ой, правда? - чересчур эмоционально среагировала девушка,- А у нас снега совсем не было. Говорят, вся зима такая будет, бесснежная.

И она еще что-то заверещала про погоду и народные приметы. У Дэна даже зубы заломило от этого потока глупостей, так он их стиснул, но он был воспитанным человеком, девушку грубостью обижать не хотел.

- А у вас же в Доме Престарелых вчера бабушка умерла, - неожиданно сказала девушка.

Дэн даже остановился. "Нет, нет, только не моя!"- мысленно умолял он. Толи девушка действительно была туповата, толи знала меньше, чем говорила, но фамилию она так и не назвала. Она рассказывала, что Екатерина Петровна сама приходила вечером, и что похороны уже завтра, и что на освободившееся место желающих много. Дэн выводы делал сам. Раз Екатерина была, значит, бабка не «его», иначе она бы позвонила. Раз похороны завтра, значит, родственников нет, ждать никого не будут. Раз желающих много, значит, день будет тяжелый, так как начнутся уговоры, слезы и просьбы за тех, кого обязательно надо бы на свободную койку пристроить. Дэн невольно тяжело вздохнул.

- Да вы не переживайте,- неожиданно поддержала его девушка, - она тихо умерла, не мучилась.

Он кивнул в ответ. Ну что с ней поделаешь, с дурочкой этой деревенской! Уже перед самой больницей он остановился, натянул ей пониже на уши шапку, сказал:

- Беги домой, Лиза, не мерзни! - и скрылся в дверях.

- Я - Алиса! - крикнула девушка вслед, но он не слышал.

Смерть постояльцы Дома Престарелых не была каким-то из ряда вот выходящим событием. Правда, после всех этих рассказов Алиеноры, что-то неприятно шевельнулось у Дэна в душе. Но в больнице никто не встречал его в вестибюле, никто не бежал ему навстречу, торопясь поделиться новостями, все было как всегда. Он даже никого не встретил по дороге, пока шел в свою комнату. Только в рабочем кабинете на столе лежала заполненная Екатериной Петровной бумага с заключением о смерти, которую он тоже должен был подписать.

Иванцова Зинаида Ивановна. Ну, надо же! А ведь крепкая вроде старушка была!

И мысленно анализируя, от чего она могла умереть, до него вдруг дошло, что это же Евина бабка! Так вот почему она вчера так печалилась - решил он, что разгадал загадку. Время смерти поставили 7 утра, видимо, тогда ее постовая медсестра и обнаружила.  И он пошел к Екатерине Петровне сам, чтобы не гадать.

Он постучался и вошел, не дожидаясь приглашения.  И только когда уже вошел, вспомнил, что обещал главврачу привезти кофе.

- Доброе утро! - сказал он, протягивая ей подписанную бумагу, и присел на стул, на который она молча показала ему рукой.

- Да не такое уж и доброе! - ответила она с большой задержкой.

- Простите, я совсем забыл про кофе, - решил сразу покаяться Дэн.

- Вот, еще и про кофе забыл, - ответила она беззлобно, но видно было, что чем-то она сильно озабочена.

- А вскрытие будет? - спросил он про усопшую.

- Что? Вскрытие? - сначала не поняла она, а потом возмутилась, - Ты о чем, Дэн? Какое вскрытие? На вскрытие ее надо как минимум везти в Дубровку. И, если их патологоанатом трезв, то за неделю управится, а если пьян, то будем не меньше месяца ждать только результаты. Про тело я вообще молчу!

Дэн не стал даже спрашивать почему.

- Просто никто не умирал здесь раньше при мне, я совершенно не знаю, что к чему.

- Самое главное, что уже холодно! И с телом никаких проблем. Лежит себе в сарае у завхоза и не портится, - поясняла главврач, - У нас же здесь всего один холодильник и тот недавно сломался, если к весне не починим, то все, труба, если кто летом помрет.

Дэн мысленно ужаснулся.

- К обеду обещали уже гроб привезти, все как полагается, - продолжала она, - завтра утром ее занесем, поставим в комнате, чтобы старушки попрощались, и до обеда уже похороним.

- А родственники?

- Что родственники? - не поняла Екатерина Петровна.

- Ну, родственникам сообщили?

- Да нет у нее никаких родственников, некому сообщать, - пожала плечами она.

- Как же нет! К ней девушка приезжала на прошлой неделе, - сильно возражал Дэн.

- Так она к ней и на этой неделе приезжала! - отвечала главврач, - В субботу у нее была, а старушка в ночь на воскресенье и померла. Только нет у нас ее телефона, некуда ей сообщить.

Дэн не знал, что сказать. Все перепуталось у него в голове. Ева была здесь в субботу, но он видел ее в воскресенье утром в Эмске. Старушка умерла ночью в воскресенье, но Ева всё равно ничего не знает.

- Дэн, с тобой все хорошо? - недоверчиво спросила Екатерина, - Ты какой-то подавленный. Да не переживай ты так! Ну, умерла старушка, что ж поделаешь! Все там будем!

Она задумчиво посмотрела на ручку, которую все это время крутила в руках.

- Я вот всю голову сломала, кого ж на ее место принять, - пожаловалась она, - вот это задачка так задачка.

- А что много желающих? - спросил Дэн, хотя ответ был очевиден.

- Пока шесть человек. Шесть, понимаешь! - она встала и включила чайник, - И, говорят, что мы врачи, циничные люди, а мне их всех жалко.

Она пнула ногой открытую дверцу шкафа, но та только шире распахнулась от удара.

- Два деда и четыре бабки! - продолжала она рассказывать.

- А в Дубровке место есть? - на всякий случай спросил Дэн.

- Дубровка сама думала, наконец, спокойно вздохнет, когда этот наш Дом открыли, но с каждым годом этих несчастных одиноких стариков все больше и больше, - наконец села она в свое кресло, - Господи, куда катится этот мир?

- Давайте я библиотеку освобожу, - предложил Дэн, - там можем дедов вдвоем положить, если полки с книгами убрать.

- Добрый ты мальчик, - хмуро посмотрела на него главврач, - только это ничему не поможет. Даже если я займу и библиотеку, и процедурную, и ординаторскую. Тебе негде будет жить, врачам отдыхать, медсестрам ставить уколы, а всем всё равно не поможем. В следующий раз их будет не шесть, а еще десять или двадцать.

Дэн тяжело вздохнул, понимая, о чем она говорит.

- Молодежь разъезжается, здесь работы нет. Единицы возвращаются. А старикам деваться некуда. Так и прозябают. Где соседи помогают, но в-основном, сами барахтаются как могут. Пока могут. Кто-то вот так, - сделала она горькое заключение.

В дверь постучали. И почти тут же в дверь просунулось круглое мальчишеское лицо, веснушчатое и с оттопыренными ушами:

- Здрасьте!

- О, лёгок на помине, - сказала ему главврач. - Уже привез?

-           Доставил в лучшем виде, - сказал парнишка, входя в кабинет и закрывая за собой дверь, - и гроб, и крышку, и два венка купил.

- Чай будешь? - спросила его, уже вставая, Екатерина.

- Не откажусь, - не стал ломаться парень.

- Ну, присаживайся тогда, - пригласила она, не поворачиваясь.

Свободным оставался один единственный стул, на него он и плюхнулся.

Она поставила на стол две чашки, причем, одну перед Дэном.

- Кстати, познакомьтесь! Это доктор Майер. А это - наш новый водитель, Роман.

Дэн протянул парню руку и привстал.

- Дэн!

- Рома! - ответил парень рукопожатием.

Екатерина поставила перед парнями тарелку с печеньем, себе только кружку чая.

- Это, кстати, тот редкий экземпляр, что вернулся домой в деревню после Армии, - не стесняясь совершенно мальчишку, говорила про него Дэну главврач, - На его счастье бывший наш водитель перебрался с семьей в город, вот мы его на машину скорой помощи и пристроили.

И, отхлебнув горячую жидкость, она обратилась к новому водителю.

- Давай к завтрашнему утру одну лавку сними, только вместе с креплениями, чтобы гроб там на полу ни за что не цеплялся. На второй бабулек посадим, кто с нами на кладбище захочет. Они это любят. Родственников не будет, думаю можно часов в десять выезжать.

- Почему родственников не будет? А Ева? - спросил Роман.

И Дэн, чуть не поперхнувшись чаем, уставился на его конопатое лицо с изумлением.

- Какая Ева? - не поняла главврач.

- Ну, бабы Шуры Злотовой внучка, соседки нашей бывшей. Ее дом не так давно продали, там сейчас эти Сырчевы или Сарчевы живут. Они ни с кем не общаются, так я даже фамилию их толком не скажу.

-Да подожди ты со своими Сырчевыми-Сарчевыми! - перебила его главврач, - Ева это кто?

- Это девушка, о которой я говорил, - вмешался Дэн.

- А, - разобралась, наконец, Екатерина, - Нет у нас в бабкиных бумагах телефона этой Евы. Не знаем мы, как с ней связаться.

- Так у меня ее телефон есть! - радостно сообщил Рома.

Дэн опять чуть не поперхнулся, и Екатерина посмотрела на него с подозрением.

- Я же ее в субботу тут встретил, вот телефон и взял на всякий случай, - продолжал свое радостное повествование Роман.

- Так звони! - прикрикнула на него главврач.

- Ага, сейчас, - тут же ответил он, вытащил телефон и стал в него усердно тыкать.

- Але! Ева?

Дэн весь превратился в слух.

- Ева, это Рома, с Сосновки. Да, привет! Ева, тетя Зина Одинцова умерла. (Пауза) Нет, ничего я не путаю. (Снова пауза) Ну, ты вечером уехала, а она той же ночью и померла (Пауза) Так некому сообщать! Она ничьих телефонов не давала. Нет, не приезжал, говорят, к ней никто кроме тебя. (Пауза). Похороны завтра. Ты приедешь? (Снова пауза) Да, я понял! Понял, ага! Пока.

Он выключил телефон.

- Да, она приедет! - сиял довольный толи собой толи приездом девушки Рома.

- Вот и чудненько! - сказала Екатерина, - Ну, за работу! Давайте-давайте, нам еще столько всего нужно за сегодня успеть.

Весь день Дэн носился как угорелый. Давно уже он не чувствовал себя на таком подъеме. Он хватался за все. Выносил мебель из комнаты усопшей, разносил обеды, помогал Роману модернизировать машину к завтрашнему мероприятию. Еще, как он с утра и подозревал, пришлось и ему выслушать несколько просьб от родственников или соседей несчастных стариков, которые очень нуждались в этом освободившемся месте. Он выслушал всех очень внимательно, все, о чем услышал, даже записал, включая адреса и мелкие подробности жизни. Взять в Дом престарелых никого не обещал, это и не в его компетенции, но решил, что чем сможет - тем и поможет.

Он даже убрался в своей комнате. Да что там! Даже помыл свою кружку! Хотел помыть полы, но в поисках ведра и тряпки обнаружил их в руках у санитарки Веры Львовны. Отдать свои орудия труда она ему наотрез отказалась, просто пришла и сама помыла полы, и даже вытерла пыль на подоконнике и книжных полках.

С Романом, видимо, ввиду своей глубокой заинтересованности его бывшими соседями, подружился легко. Да и парень был простой, открытый. Дэну нравились такие люди. Узнав, что Дэн и живет в больнице, Роман пригласил его к себе домой на обед, но Дэн отказался. Про Еву спрашивать даже не пришлось, парень и так говорил без умолку, и чаще всего именно про нее. И Дэн понял, что он, оказывается, не один ждет ее приезда и приуныл. Как-никак, а девушка проводила в этой деревне каждое лето и, со слов этого местного товарища, они часто общались. Он ревновал? Нет, но это было какое-то новое незнакомое ему чувство. Хотя почему незнакомое? Когда он представил рядом с ней того хлыща, он чувствовал то же самое. Сейчас у хлыща было небритое, а еще веснушчатое лицо с оттопыренными ушами.

День пролетел быстро, а со сном у него проблем никогда и не было. Но утром следующего дня он встал раньше постовой медсестры. Он сам себе не верил, но он волновался. Он мог бы даже пойти встречать ее на вокзал, но к девяти часам, времени прибытия поезда, был нужен здесь. Он не знал, чем себя занять. Он вышел в пустой коридор, но дойдя до комнаты Купцовой, решил заглянуть.

Старушка не спала. На утреннем обходе медсестра обычно просто оставляла дверь открытой, чтобы в комнату попадал свет из коридора. Дэн сделал также, когда вошел, но старушка попросила включить лампу на столе, а дверь закрыть.

- Доброе утро! - сказал он шепотом.

- Ну, кому как! - ответила старушка тихо.

Дэн заметил, в последние два дня никто кроме него не считал первую половину дня доброй.

- Дежурил? - спросила она.

- Нет, просто рано стал.

Дэн отодвинул стул и сел за стол с лампой.

- А Вам чего не спится? - искренне поинтересовался он.

- Я и так слишком долго спала, - ответила Евдокия Николаевна.

- На кладбище поедите?

- Поеду, - неожиданно твердо ответила она, - Она ж была здесь моей единственной подругой.

- Она же почти не ходила, - удивился Дэн.

- Это сейчас, а лет пять назад, когда меня сюда из Дубровки перевели, приходила ко мне каждый день. Очень ей здесь было одиноко.

Она тяжело вздохнула.

- Оно, конечно, и из меня собеседница была никакая, но всем нам порой важно, чтобы нас просто выслушали. А уж что-что, а слушать я умела, - и она горько ухмыльнулась.

И Дэн понял, что и ему сейчас тоже не нужно ничего отвечать, старушке нужен был слушатель.

- Я ведь про неё помню все. И про мужа ее, и про детей, и про внуков.

«Господи, у нее и дети, и внуки есть!» - подумал Дэн. А старушка продолжала, глядя в стену.

- Я не злая, но тогда, слушая ее день изо дня, мне всегда хотелось спросить: а зачем? Зачем все эти бессонные ночи, пеленки, горшки, родительские собрания, выпускные, свадьбы? Зачем вся эта полная беспокойств и лишений жизнь, если заканчиваем мы ее одинаково? Брошенными, одинокими, немощными развалинами в богадельне. И я, так и не ставшая матерью. И она, вырастившая пятерых детей. Ты думаешь, они плохие люди? Ну, разве что один, самый младший. Да и тот не плохой, просто горький пьяница. Где-то в соседней деревне жил. Но он-то как раз приезжал первый год. Правда, все больше чтобы денег у старухи-матери взять, да она и сама ему их совала, ей-то они на всем казенном зачем? Как она была ему рада! Хоть и плакала потом после его приезда по три дня. Но и он пропал. Она пыталась узнать, что с ним стало, да так и не узнала. По нему так до самой смерти сильнее всего и горевала. А остальные все люди приличные, образованные, семейные. Только выросли, выучились и бросили мать.

Она снова вздохнула, немного помолчала. Дэну было тяжело это слышать, но помимо самого ее рассказа, что-то еще не давало ему сейчас покоя.

- Как она обрадовалась мне, когда я пришла! Да и я ей была рада! Проговорили ведь весь вечер. Она все молодость вспоминала. Как приехала в деревню эту с мужем. Как жили тяжело, а счастливо. Все к мужу хотела – умереть. Вот и сбылась ее мечта! Мне тоже недолго осталось. Но меня никто там не ждет. Да и здесь никто не помнит. И мне все равно умру я молодой или старой, в кругу семьи и в полом одиночестве, попаду я в ад или в рай, ждет меня там кто-нибудь или нет. Легче ли мне от этого? Нет. Жалею ли я об этом? Нет. Неважно все это. А знаешь, что важно? - и она повернулась и посмотрела на Дэна в упор.

- Нет, - ответил парень.

- Важно не то, как ты умрешь, а то как ты жил. А я... я не знаю, как я жила.

Она замолчала и молчала так долго, что Дэн думал, она не хочет больше говорить. Но когда он решил уже что-нибудь спросить, она неожиданно сказала:

- Я знаю, ты не такой как все. И Шейн не такой. Шейн он…

Она задумалась, Дэн хотел возразить, но она его жестом остановила.

-  Я точно знаю, не спорь. Я чувствую. Вернее, не я, она чувствует. И она злая. Но она злая, потому что боится. И она сильная. Та, что не я.

Дэн открыл рот и закрыл не сразу.

- Я не знаю, как я жила, потому что я словно живу две жизни. Одновременно. И одна из нас старше.

- А как зовут ту, другую, что не ты? - спросил Дэн.

- Дуся. Я не знаю, я не понимаю, кто я - и она запаниковала, стала метаться по кровати.

- Сара, Сара, успокойся! - спокойно сказал Дэн, уверенно переходя на "ты".

Он вдруг понял, что его так беспокоило во время всей этой речи старушки. Она говорила по-другому. Пусть старческим надтреснутым голосом, но построение фраз, сами слова, выражения и интонации были совсем другими. Где эти "маменька", "милок", "помру"? Где "Виленович"? Она называла его Шейн!

И она успокоилась и посмотрела на него с удивлением.

- Сара, скажи, а сколько тебе лет? Ну, ты как думаешь? - спросил он спокойно, со знанием дела.

- Не знаю. Двадцать пять, тридцать? - она словно спрашивала это, надеясь, что он знает.

- А что ты помнишь о своей жизни?

- Теперь многое. Я что-то могла, чего не могут люди. Вы с Шейном тоже это умеете. Шейн он… - она словно никак не могла припомнить что-то о Шейне, и каждый раз, произнося его имя, останавливалась, -  И тот другой, он тоже умел. Но я не помню, что. Но я родилась намного раньше, чем вы. Или это не я? А еще, мне кажется, я еврейка. Вы тоже евреи? Мы все евреи это можем? То, что я забыла? Поэтому мы не такие как все?

Дэн засмеялся:

- Нет, Сара, нет, мы не евреи. Дело не в этом! На счёт тебя, правда, не знаю, но обещаю попробовать разобраться.

- Обещаешь? - она пристально на него посмотрела.

- Да, - сказал он твердо.

Она немного успокоилась.

- Жаль, что я скоро умру, - сказала она грустно.

- Ты не можешь этого знать, - уверенно сказал Дэн.

- Нет, я знаю. Я уже умирала, - сказала она спокойно, - обещай мне еще кое-что?

- Что?

- Обещай, что побудешь со мной, когда я умру, - невозмутимо продолжала она.

- Но как я узнаю? - спросил Дэн.

- Я тебе скажу, - закончила она.

Дверь неожиданно открылась и в комнату зашла медсестра:

- Доброе утро, Денис Германыч! Не ожидала Вас тут увидеть, - бодро сказала она, - Евдокия Николаевна, доброе утро! Как вы сегодня?

И уже выходя, Дэн, глядя на провожавшую его взглядом старушку, одними губами сказал:

- Я обещаю!

И она в ответ кивнула.

Глава 19. Похороны

Дэн все понимал и одновременно не понимал ничего. Это было очень похоже на раздвоение личности, но как можно разделить личность на человека и алисанга одновременно? Или Сара имела в виду что-то другое, упоминая про него и Шейна, не то, что они асы? Он должен подумать об этом, но не сегодня, не сейчас. Сейчас он должен поесть, потом помочь с переносом гроба, а потом увидеть Еву.

Решили, что Еву пойдет встречать Роман. Вернее, он сам так решил. Дэн ничего не сказал, но тут же представил, как Ева выйдет с поезда и кинется рыдать на груди у этого лопоухого, а лопоухий будет ее успокаивать и гладить по спине. «Господи, ну зачем я все время об этом думаю!» - заскрипел зубами от злости Дэн. Стоявшая рядом Екатерина Петровна снова посмотрела на него с подозрением.

- С тобой что-то не так второй день, но я никак не пойму, что, - сказала она Дэну, явно не сильно надеясь на ответ.

- Не знаю, - соврал Дэн, - Наверно, это похороны на меня так действуют.

- Наверно, - ответила она таким тоном, что он точно понял, врет он плохо.

Уже после того, как гроб занесли и поставили в бывшей комнате усопшей, Дэн переоделся в черную водолазку и строгие брюки. Можно было, конечно, этого не делать, но Екатерина пришла в черном строгом платье, и он последовал ее примеру.

Они стояли в коридоре у комнаты, в которую потихоньку заходили и выходили посетители. Несколько человек пришло и с деревни, оказывается, усопшую старушку еще помнили.

- Без халата чувствую себя голой, - поделилась Екатерина, поправляя на груди платье, и краем глаза оценивая Дэна, - А тебе идет и этот черный, и эта легкая небритость.

Он и забыл, что сегодня не брился.

- Вам тоже без халата идет, - ответил он, посмотрев ей в глаза, а не туда, где она только что поправляла.

Она улыбнулась, оценив его галантность.

Дэн стоял, опершись о подоконник спиной. Окна коридора выходили во двор, поэтому ничего интересного для себя Дэн бы всё равно не увидел.

- О, а вот и девушка! - повернулась навстречу входящим всем телом главврач.

Дэн аккуратно набрал воздуха в грудь и тоже повернулся.

Ева была в распахнутом черном пальто, строгом костюме и сапогах на каблуках, но он заметил это не сразу. Сразу он увидел ее лицо. Она была собрана, спокойна, серьезна и с этим конским хвостом на голове выглядела дорого. Как бы это неуместно не звучало. Роман, плетущийся позади с венком, который видимо, привезла девушка, выглядел соответствующе. Как носильщик венков. Не только плачущую на его груди, сейчас Дэн не мог представить себе ее даже смотрящую в сторону несчастного парнишки.

Ева сухо поздоровалась, приняла от Екатерины соболезнования, и даже не повернув головы в сторону Дэна, прошла в комнату. Дэн забрал венок у Романа и вошел вслед за ней. Она присела на табуретку, которую ей тут же любезно освободила одна из посетительниц. Она не сказала ни слова, она пыталась сдержаться, но глядя на мирно лежащую в гробу старушку, губы ее задрожали, и глаза сами собой наполнились слезами.

- Отмучилась! - глядя на усопшую с пониманием, сказала сидящая напротив старушка.

Ева подняла на нее полные слез глаза и одна слезинка предательски потекла вниз к подбородку. Дэн, прислонивший к стене венок, видел, как она подняла руку с зажатым в ней платком и осторожно промокнула слезу. Он вышел. Он хотел остаться, но выглядел там неуместно, поэтому он вышел.

Екатерина в коридоре нервно посмотрела на часы:

- Мы же больше никого не ждем?

- Нет, но вынос тела назначили на десять, - ответил ей Дэн.

- Да знаю я, знаю, - отмахнулась она недовольно.

Делать было нечего, и он бесцельно слонялся по коридору. Он пнул батарею, запрыгнул на подоконник, посидел на нем, потом спрыгнул. Он вел себя сейчас как мальчишка, и он был счастлив. Она здесь, она рядом… и пусть весь мир подождет. Почта России. Он вспомнил, что это был слоган Почты, и ему стало смешно. Хорошо, что подозрительная главврач осталась в другом конце коридора и о чем-то разговаривала с мужиками, подошедшими, чтобы выносить гроб. Практически пританцовывая, Дэн дошел до своей комнаты, чтобы одеться. Посмотрелся в зеркало, что редко с ним случалось. Потрогал щетину. А что? Ему и правда идет. Надо вот здесь на щеках выбрить, а на скулах и подбородке оставить, решил он.

Вернулся он как раз вовремя. Неожиданно оказалось, что его услуги не понадобятся. И когда всех попросили выйти из комнаты, желающие ехать на кладбище старушки, пошли одеваться, а Ева вышла и встала рядом с Дэном у окна.

Они долго стояли молча. Ева смотрела в окно. Дэн, как и раньше, стоял к окну спиной. Наконец, опершись одной рукой о подоконник, он повернулся к ней и неожиданно для себя сказал:

- Да Вы не переживайте! Она тихо умерла, не мучилась.

Она посмотрела на него и улыбнулась одними глазами. Их глаза встретились, и в неверном свете зимнего утра он увидел, что они синие. Невероятно синие, нереально синие. Такой цвет глаз бывает только у новорожденных младенцев, но никогда надолго не сохраняется. Она ничего не ответила, может, не успела, потому что с другой стороны от Дэна к ним подошла Екатерина Петровна, застегивая на ходу пальто.

- Ева пойдёмте, уже можно ехать, - сказала она, подойдя к девушке совсем близко, - Это у вас линзы такие?

Она показала пальцем на свой глаз, поясняя, что имеет в виду.

- Нет, я не ношу линзы, - неожиданно мягко ответила девушка, - Такой цвет глаз мне достался от отца.

По ее интонации Дэн понял, что она отвечает на этот вопрос в миллионный раз.

- Надеюсь, он не инопланетянин? - предположила Екатерина и замахала на них руками, - Ну, пошли, пошли!

Дэн придерживал двери, открывая их и пропуская Еву вперед. Когда они подошли к машине, оказалось, что желающих ехать больше, чем имеющихся мест. Екатерина заглянула внутрь, утеплившиеся старушки сидели в ряд на скамейке как птички на жердочке.

- Господи, Анастасия Филипповна, вы-то, куда с вашими ногами? Ведь холодно же!

Старушка стойко не желала покидать насиженное место.

- Ну, не жаловаться мне потом, - пригрозила ей главврач, и посмотрев на каблуки беспомощно стоявшей девушки, не знавшей что ей делать, только покачала головой.

- Так, Дэн, я тогда не поеду.  Ты занимался могилой, будешь показывать дорогу. Мужики там уже ждут. Садитесь в кабину, - скомандовала она им с Евой, и сама захлопнула задние двери машины скорой помощи.

Дэн помог Еве залезть. Она оказалась между ним и Романом, который довольно осклабился. Ну, или Дэну так показалось. Он захлопнул дверь, и их печальный кортеж потихоньку выехал со двора больницы.

Она была очень близко. Она была слишком близко. У него огнем горела нога, к которой она прикасалась. Он как мог, отклонился к двери, чтобы не давить на нее своим плечом, но она ни на что и не жаловалась. Ехать было недалеко, но дорога была настолько плохая, что плелись еле-еле, чтобы не зашибить мотавшихся сзади старушек, и не вытрясти из гроба покойницу. Прямолинейный до безобразия Роман так Еве и объяснил черепаший ход своей машины. Она не была шокирована его словами, она сказала, что понимает. И Дэн, исподтишка наблюдавший за ней, повернувшей лицо к водителю, был готов поклясться, что ей было весело.

Нет, ну, как понять эту женщину? Два дня назад без видимых причин, навестив живую бабку, она была грустной как джаз, а сегодня едет ее хоронить и радуется.

Как ни грозилась эта машина развалиться по дороге, а доехали. Судя по красным лицам, ждавшие их у вырытой ямы деревенские парни, или сильно замерзли или, наоборот, активно грелись. Но с поставленной задачей справлялись на редкость слажено. Дэн помог достать табуретки, полосы вафельных полотенец, на которые аккуратно поставили открытый гроб. Крышку с красивым бантом положили рядом. Бабульки жались друг другу, как испуганные цыплята, вспоминая разные важные мелочи. Переживали как за себя.

- А руки, руки то развязали?

- Да развязали, Вера, развязали!

- Нет, ты проверь, руки-то, - обратилась к Еве беспокойная Вера, - а то вон Ивахину то хоронили, так не проверили, с завязанными руками и похоронили. Она ж потом все девке своей со связанными руками являлась, пока та не повесилась, - оборачиваясь к стоящим, рассказывала она.

Ева не хотела проверять руки, она испуганно посмотрела на Дэна, но Роман уже выскочил из-за ее спины и заглянул под ткань, которой была накрыла усопшая.

- Развязали, все нормально, - сказал он Еве.

- А веревочки там? - не унималась старушенция, - А то, говорят, на этих завязках с покойников такие потом заговоры страшные делают. И на смерть могут.

- О, Господи!

С укором посмотрев на беспокойную бабку, Роман второй раз поднял ткань, пошарил рукой у стенки гроба, достал два скрученных бинтика, разделил, показал, что их два.

- Все? - спросил он бабку с бинтами в руках, и только дождавшись ответа, все сложил обратно и поправил.

- А…, - и эта неугомонная бабка хотела еще что-то сказать, но остальные так на нее зашипели, что она хоть с обиженным видом, но всё же замолчала.

- Прощайтесь! - громко провозгласил один из работников, опираясь на лопату, - Не до вечера ж нам тут ждать!

И старушки стали по очереди подходить. Они что-то шептали тихонько усопшей, крестились и долго не задерживались.

Дэн разгадал причины настоявшей на своей поездке Анастасии Филипповны - она просила что-то кому-то передать. Дэн тоже тихонько постоял перед гробом после Романа, попрощался. Последней подошла Ева. Она мужественно поцеловала старушку в лоб, что-то шепнула и помахала ей на прощанье рукой. Слезы ручьями текли по ее щекам, она вытирала их прямо рукой. Капюшон пальто, который она одела вместо шапки, свалился, каблуки сапог завязли в сырой подмерзшей земле, но она не замечала. Она стала пятиться назад, чтобы пропустить рабочих, закрывающих гроб крышкой, но потеряла равновесие и упала прямо в руки подхватившего ее Дэна. Застучали молотки, которыми заколачивали крышку, и она зарыдала у него на груди, не в силах сдержаться. Он гладил ее по волосам, успокаивая, и сам еле сдерживал слезы. Роман усердно отворачивался, но Дэн заметил, что и его глаза предательски покраснели. Бабки нестройным хором выли в голос.

Как бы ни были пьяны рабочие, а гроб опустили аккуратно. Поставили мягко и покидали вниз концы вафельных полотнищ. Бабки стали брать по горстке земли с края могилы и бросать на гроб. Ева немного успокоилась, тоже взяла комочек грязи, и вяло кинула вниз. Дэн последовал ее примеру, грязь кинул, но одной рукой девушку так и держал, мало ли что. Она достала платок, потерла свою руку, потерла руку Дэна.  Грязь прекрасно размазалась, но так и не стерлась до конца. Рабочие активно засыпали могилу, махая лопатами со всех сторон. Пришлось отойти подальше. Уставшие и замерзшие бабки потихоньку поплелись к машине. Роман побежал им помогать.

А Ева так стояла спиной к Дэну, наблюдая за работой кидающих землю людей. Дэн обнял ее двумя руками. Даже в этих сапогах на каблуках, она почти на голову была ниже него. Он наклонился и прижался лицом к ее виску. Она погладила его небритую щеку.  Он поймал ее руку и прижал к своим губам. Она не возражала. Он боялся пошевелиться и разрушить эту магию.

Рабочие поставили простой деревянный крест, предварительно покрутив его туда-сюда, не помня, справа налево или слева направо должна быть косая нижняя перекладина. Один из них вопросительно повернулся к Еве. Она показала рукой справа налево. Он понятливо кивнул. Венки пристроили сверху на холм, и молча стали собирать свой инвентарь и уходить. Когда последний из них прошел мимо них, Ева развернулась посмотреть на него и на машину, и тогда Дэн довернул ее к себе лицом и прижался губами к ее губам. Она ответила и время остановилось. Он задыхался, она умирала в его руках, но они не могли остановиться.

Если кто-то скажет вам, что людям нужны слова, чтобы понять друг друга, плюньте ему в лицо. Людям нужны слова, только когда между ними нет понимания.

И лишь когда, видимо, наблюдавший за этой сценой, Роман недовольно надавил на сигнал, они опомнились. Когда Ева отстранилась, Дэн, державший ее одной рукой за шею, еще на секунду задержал ее голову и заглянул ей в глаза. Она была счастлива. Ее бесподобные, нереальные глаза сияли в ответ на его вопрошающий взгляд. Она чмокнула его еще разок в уголок рта, и они пошли к машине.

По колено в грязи, замерзшие, но счастливые они залезли в машину. Злой водитель дернулся слишком резко. В кузове запричитали побившиеся бабки.

«Господи, - подумал Дэн, - хорошо, что в этом супер-автомобиле окна только в кабине!» Ни осуждение, ни сплетни его не волновали, но он не хотел, чтобы эти старые клюшки трепали имя его девушки. Он потрогал свои горящие уши, и только тогда понял, насколько же на улице было холодно. Он прикрыл руками, чтобы погреть и Евины уши - они были ледяные. Шофер гнал как полоумный, бабки охали, а Дэн закинул свою руку так, чтобы защитить девушку, и о стены кабины билось только его тело.

Машина резко затормозила перед входом в больницу. Роман выскочил, в сердцах хлопнув со всей силы дверцей, и убежал в неизвестном направлении, чуть не сбив с ног, поджидавшую их Екатерину.

- Что это с ним? - спросила она у Дэна, провожая взглядом парнишку.

- Не знаю, в туалет, наверно, побежал, - пожал он плечами.

Дэн подал руку и помог выйти Еве.

- Господи боже! - всплеснула руками главврач, глядя на ее испорченные сапоги.

А Дэн уже освобождал плененных в кузове старушек.

- Он сбесился что ли? - возмущалась та, которую звали Вера.

- Ну, точно сдурел! - поддержала ее кое-как спустившаяся Анастасия Филипповна. И бабки единодушно загалдели, объясняя Екатерине Петровне, что он несся как угорелый, а там, в кузове только зубами за воздух и можно было держаться.

- Давайте, давайте, хорош жаловаться, там стол уже накрыли, поднимайтесь! - подгоняла их главврач.

- Ну, ты как? - пытливо осмотрела она зареванное Евино лицо.

- Нормально, - махнула рукой девушка.

- Только руки бы где отмыть, -  и она показала грязную ладошку, - Да сапоги, - она совершенно без сожаления посмотрела на ноги.

- Сейчас Дэн тебе покажет, - ответила она девушке.

- Ну, как прошло? - обратилась она к Дэну.

- Хорошо, - сказал он кратко, и уже удаляясь вслед за девушкой, крикнул радостно, - Все хорошо!

Екатерина Петровна только удивленно развела руками, и пошла искать сбежавшего водителя.

Глава 20. Зазеркалье

В кое-как отмытых сапогах и с чистыми руками Ева стояла в туалете и смотрела в стену над умывальником, на которой должно было висеть зеркало. Она очень хотела бы посмотреть на себя сейчас в зеркало, чтобы поверить в реальность происходящего. Но зеркала не было, и она чувствовала себя как Алиса с обратной стороны зеркала. Только Ева попала в правильное Зазеркалье. В Зазеркалье, в сказку, в сон, в наваждение - Ева готова была поверить сейчас во что угодно, потому что это не могло быть правдой. Это могло быть чем угодно, только не правдой!

Когда вчера ей позвонил Рома из Сосновки и сказал, что тетя Зина умерла, она расплакалась прямо на работе. У начальника, глядя на ее несчастное зареванное лицо, даже мысли не возникло ее не отпустить, куда бы она не собралась. А она все плакала и плакала. На работе, по дороге домой, дома. Конечно, старушку ей тоже было жалко, но оплакивала Ева не ее смерть, а свою жизнь. Еще вчера она гордо заявила подруге, что будет ездить в эту деревню, хоть каждые выходные, лишь бы только Его увидеть. А сегодня действительность жестоко насмехалась над ее самоуверенностью. Тетя Зина умерла! Ей больше не к кому ездить! Она больше никогда Его не увидит! И слезы текли Ниагарским водопадом из ее глаз. Да, она поедет. Конечно, она поедет на похороны. И, может быть, ей даже повезет, и Он там будет. Может быть, даже он с ней поздоровается и поговорит о чем-нибудь пустом и незначительном. Может быть! Она больше ни в чем не была уверена. Но пусть хоть так! Пусть даже не здоровается! Только пусть Он там будет! Пожалуйста, пусть просто будет!

Она перестала плакать. Ухватившись за эту крошечную надежду, она не хотела больше ныть. Пусть в последний раз, пусть ненадолго, но она его увидит, и она решила, что должна для этого выглядеть хорошо. Лежа в ванне, глядя в потолок, знакомый до боли, она подумала, что так, наверно, чувствуют себя перед смертной казнью. Сегодня ты еще жив, и этот мир словно существует для тебя, но завтра тебя уже не будет, а этот мир так и останется. Только зачем ей весь этот мир без Него? Завтра ее жизнь закончиться, так и не успев толком начаться. Но это будет только завтра.

Ничто так не придает уверенности в себе, как осознание того, что у тебя все идеально. Скраб для тела, гель, станок, увлажняющее масло. Маникюр, педикюр, идеально уложенные волосы. Зеркало осталось довольно. Да, она хотела бы умереть именно так. И открыв шкаф с одеждой, сразу наткнулась на черную рубашку.

Ну, конечно! Камиса нэгра!

Она открыла планшет, нашла и включила на полную громкость то, что икала:

Tengo la camisa negra

Hoy mi amor está de luto

Hoy tengo en el alma una pena

Y es por culpa de tu embrujo

Hoy sé que tú ya no me quieres

Y eso es lo que más me hiere

Que tengo la camisa negra

Y una pena que me duele

На мне черная рубашка,

Сегодня моя любовь в трауре

В душе моей боль,

И виной тому твои чары.

Я знаю, что ты меня уже не любишь,

И это сильнее всего меня ранит

Сегодня на мне черная рубашка

И боль, которая меня терзает.

Жаль, что она так и не выучила испанский язык!

Песня твоего настроения? - услужливо спросил поисковик.

- О, да! - ответила ему Ева в слух.

И Хуанес, своим неподражаемым голосом пел сейчас только для нее:

Que tengo la camisa negra

Y debajo tengo el difunto

...на мне черная рубашка,

а под ней мой труп.

Она критически оценила свое отражение в прихожей. Пусть эти сапоги на каблуках не самая подходящая одежда для кладбища. Пусть это пальто не совсем удобно для поездки. Пусть наносить косметику, чтобы провести ночь в поезде, нелогично. Это последняя ночь в ее жизни, в которой еще есть место надежде. Уместно ли думать о таких мелочах? И вышла.

Таксист, который встречал ее у подъезда, чтобы отвезти на вокзал, против не проронил ни слова, когда она попросила завезти ее в похоронное бюро.

Она выбрала самый красивый венок.  Как для себя. Она и представляла его на своей могиле.

- Ленту с какой надписью завязать? - спросил услужливый продавец.

- А какие есть? - спросила она спокойно.

- Вот тут список, - протянул продавец листок с коротким текстом, напечатанным напротив каждой цифры. "Мир праху твоему" -  очень подходяще!" - подумала Ева. Его и выбрала.

- А Вы кому? - запоздало спросил продавец.

- Себе, - мрачно ответила Ева и вышла с венком в руке.

Она так и села в поезд с венком в руках. Она так и положила его рядом с собой на полку. И мнительные пассажиры шарахались от нее, крестились, но встречаясь с ней взглядом, трусливо помалкивали. Во всем черном, с мрачным макияжем в стиле Тайры Бэнкс, она создавала, наверно, зловещее впечатление. Первый раз в жизни, она не боялась ничего, а ее боялись. Тем не менее, когда, преодолевая робость, проводница предложила ей поставить ее багаж, показывая на венок, у себя в служебном купе, Ева согласилась.

Почти бессонная ночь в поезде. Усилием воли она запретила себе плакать и заставила себя немного поспать. Она должна хорошо выглядеть! Утром, посмотрев на себя в тусклое зеркало туалета, она осталась довольна. Ноги предательски подгибались, и от ее вчерашней мрачной смелости не осталось и следа, но она справится. Она просто посмотрит на него, чтобы больше никогда не забыть. И уедет, чтобы больше никогда не вернуться.

Вот и станция! Конечно, чуда не произошло. Нелепо веселый Роман шел ей навстречу по перрону. Она понимала, что он ей рад, но не вправе была тратить сейчас свои силы на пустую вежливость. Она сухо поздоровалась и больше ни на что не реагировала. Было холодно, но она надела капюшон скорее по привычке. Она не чувствовала холода. Ноги болели от ходьбы в непривычной для них обуви, но она не чувствовала боли. Она не видела направление, не понимала расстояние, она знала только, что идет туда, где Он. Один единственный раз она посмотрела на плетущегося рядом с ней Романа, который без умолку бубнил о своих подвигах за вчерашний день, когда он сказал «доктор Майер». "Да!" – сказала она себе, и сердце ее забилось еще чаще. "Да, да, да, он здесь!" И ускорила шаг.

Его не было в вестибюле. Его не было на лестнице. Перед выходом на этаж она остановилась, и как перед выходом на сцену, настроилась, собралась и сделала этот шаг.

Если бы там была сейчас тысяча человек, она бы его все равно увидела. Но их там было всего двое. Он и главврач. Главврач увидела ее первая, а он повернулся не сразу, словно нехотя. И главврач поздоровалась и пособолезновала, а он не спеша подошел и из вежливости, видимо, просто постоял рядом. «Пусть! Пусть так!» - сказала она себе и вошла в комнату, где теперь, вместо радовавшейся Еве старушки, стоял сейчас гроб с ее телом. Ей было жаль старушку и невыносимо больно за себя. Он вошел в комнату и поставил к стенке ее венок. И у нее не было больше сил, слезы предательски заполнили глаза. Но какая-то старушка сказала:

- Отмучилась!

Ева посмотрела на усопшую, и ей стало стыдно, что она занята сейчас какими-то своими проблемами. В конце концов, она приехала на похороны. И она должна выполнить свою печальную миссию. Пусть всё же этот день будет посвящен светлой памяти тети Зины. А свою пропащую жизнь, Ева оплачет потом. И она честно думала о старушке, когда всех попросили выйти. Она вдруг почувствовала, что еще жива, потому что стала волноваться перед этой поездкой на кладбище именно о самой поездке на кладбище.

Конечно, она видела его, снова стоящего у окна. И его легкая щетина, и черная водолазка, и эта длинная прямая челка, что падала с одной стороны на лоб, безумно ему шли.  Она хотела запомнить их навсегда. Она не смотрела на него, и ничего кроме него не видела. А потом он повернулся и сказал:

- Да вы не переживайте!

Да она и не переживала! И не красными пляшущими буквами дьявольского послания, а черным мелким шрифтом Times New Roman перед ее мысленным взором возникли строчки из сообщения подруги: "Поздоровается, поговорит ни о чем из вежливости... а потом пойдет дальше по своим делам". Ей даже стало смешно как все до нелепости просто.

И тут подошла главврач. Да, женщины определенно наблюдательнее мужчин! Наверно, из окна падал достаточно яркий свет, раз она спросила про Евины глаза. Да, папины синие глаза. Инопланетянин? В детстве она представляла себе отца, которого не знала, именно так. Даже забавно! Но надо было идти!

Он шел рядом. И чтобы не думать об этом, Ева решила сосредоточиться на простых вещах, например, как переставлять ноги вниз по лестнице, чтобы не упасть, или как не удариться об косяк, проходя в дверь. Оказалось, это было совершенно ни к чему. Оттого что он просто был рядом, мир неожиданно перестал для нее делиться на части. Не было прошлого или будущего, не было других мест. Было только здесь и сейчас!  И здесь, и сейчас мир был полным, настоящим и удивительно прекрасным. Он просто был рядом, и это было так естественно, как дышать. Ей не нужно было думать как дышать, и не нужно было думать как переставлять ноги и как попасть в дверной проем. Ей было уютно, спокойно и радостно, просто потому, что он был рядом.

Она даже не успела толком испугаться, что ее засунут в кузов Скорой помощи, когда Екатерина Петровна уже уступила ей свое место в кабине. Правда, слева от нее был сильно озабоченный ею Роман. Но нельзя же ехать без водителя! Зато справа от нее был Дэн. И это преображало и допотопную машину, и россказни водителя. Ева не прислушивалась к тому, что он говорил. Она чувствовала тепло ноги Дэна, которая плотно прижималась к ней в тесной кабине.  Она чувствовала его дыхание и запах кожаной куртки, обтягивающей его плечо, которым он так старательно старался на Еву не давить. Она чувствовала, что живет и была счастлива.

Вот и кладбище! И свежевырытая могила, и суетящиеся с гробом рабочие мгновенно вернули Еву к осознанию того, что это тяжелый день. Она разом вспомнила, как таким же холодным ноябрьским днем хоронили деда. Тогда всю дорогу до кладбища они шли пешком, народа было много, и их процессию сопровождал небольшой оркестр. Время от времени оркестр играл Похоронный марш, и эта музыка раздирала в клочья душу. Ева тогда решила, что никогда и никому не хочет заказывать на похороны музыку. Пока оркестр молчал, родные еще хоть как-то держались, но стоило только услышать первые аккорды этой бессмертной сонаты Шопена, и хотелось выть в голос от горя.

Их хоть их сегодняшняя разношерстная кучка скорбящих была мала, но похороны есть похороны, все переживали, а приехавшие старушки особенно. Ведь каждая из них видела на месте покойницы себя, и это предавало в их глазах происходящему дополнительный драматизм и важность.

«Нет, пожалуйста!» - взмолилась Ева. Она не хочет лезть в гроб! От кого еще здесь она могла ожидать помощи? Она повернулась в поисках Дэна. Оказывается, он стоял совсем рядом. И она видела, что он готов помочь. Но Роман стоял ближе. Что ж, должна же быть и от него какая-нибудь польза! И первый раз за сегодняшний день Ева посмотрела на него с уважением. Ему два раза пришлось лезть под саван, и оба раза он был спокоен, собран, и даже немного циничен.

- Прощайтесь! – сказал мужик с лопатой.

И глядя на этих суетящихся у гроба тепло одетых сгорбленных женщин, Еве стало невыносимо жаль и этих, многое переживших стареньких бабушек, и ее тихо умершую в полном одиночестве тетку. Которую никто из родных, кроме Евы, которая и родственницей-то ей толком не была, не пришел хоронить.

Ева не боялась покойников. Целовать тетку в холодный лоб было не противно. Было никак, словно прикасаешься губами к холодному мрамору. «Спи спокойно!» - сказала она ей тихо. И так хотелось добавить: «Надеюсь, еще увидимся!» Но они уже никогда не увидятся, поэтому она просто молча помахала ей рукой. Это «Никогда!» своей окончательностью резало ей сердце острым ножом, и она больше не могла не плакать. «Прощай, моя милая добрая тетя, сама того не зная, подарившая мне лучшие воспоминания моей жизни! Ставшая ангелом, познакомившим меня с человеком без которого я не знаю, как мне дальше жить!»

И она хотела сделать шаг назад, чтобы пропустить рабочих, но тонкие каблуки завязли в сырой глине, и она потеряла равновесие. Если бы не эти подхватившие ее сильные руки, она упала бы в грязь. Но ей было так плохо, что было все равно, кто ее сейчас поддержал: рабочий с лопатой, или беспокойный Роман. Но ей повезло, и судя по тому, что она чувствовала себя на этой мужской груди как дома - это было то самое, единственное в мире место, где ей хотелось бы плакать. И когда застучали эти безжалостные молотки, заколачивая крышку гроба, она даже не пыталась сдержаться. Наверно, он гладил ее по голове. Она честно не помнила, это было или ей показалось. Она помнила запах свежести, исходящий от него, но это был не парфюм, нет, скорее стиральный порошок. Она помнила, что свитер был мягкий, а грудь по ним твердая. Она помнила, что подумала, что от ее косметики останутся пятна. Но гладил ли он ее в тот момент, когда она так напряженно обо всем этом думала, она не помнила. Она слышала, что гроб начали опускать, но характерного удара о дно ямы не было. Она облегченно вздохнула. Почему-то все очень переживают, когда гроб ставят неаккуратно. Она видела, как опять по очереди стали подходить к краю могилы старушки. Да, надо бросить горсть земли! Она развернулась. Но он не убрал свою руку. Она нагнулась, чтобы взять землю, он нагнулся вместе с ней, но ее не отпустил. Она бросила липкую землю, он бросил следом. Она посмотрела на свою испачканную руку, достала пропитанный слезами платок, потерла. У нее было две свободных руки, а он одной рукой держал ее за талию. Поэтому она взяла и попыталась вытереть и его руку тоже. Он не возражал. «Неужели он думает, что я могу сигануть в эту могилу, поэтому держит?»  - нашла она единственное разумное объяснение его так надолго задержавшейся на ее талии руке. Он стал отходить подальше от могилы и аккуратно потянул ее за собой. Она не сопротивлялась.

Бабки устали и замерзли, она видела, как медленно, убирая носовые платки, и поджидая друг друга, они пошли к машине. Она обратила внимание, что Роман, бросив на нее какой-то нервный взгляд, ушел вслед за бабками. Она все это замечала, но чувствовала только Его тепло за своей спиной. Рабочие слажено махали лопатами. Он нежно прижал ее к себе двумя руками.

Он не просто придерживал ее, или защищал, или грел. Он обнимал ее в самом полном смысле этого слова. Она забыла, что надо дышать. Она боялась пошевелиться. Но он и не думал разжимать свои крепкие руки. Он прижался своей колючей щекой к ее лицу. Она чувствовала его дыханье. Ей нестерпимо захотелось прикоснуться к нему. Она подняла руку, чтобы погладить его по щеке. Он чуть-чуть отвернул голову и, перехватив ее руку, прижал к своим губам.

Рабочие стали ставить крест. Если бы они сейчас воткнули его в свежезасыпанную могилу вверх ногами, Еве было бы все равно. Но рабочим было не всё равно, они никак не могли определиться с этим крестом, и ей пришлось показывать руками как он должен стоять. Дэну пришлось ее отпустить для этой пантомимы. Она смотрела, как по центру холмика поставили ее пушистый венок, как качается на нем траурная лента. «Мир праху твоему!» видела она, но эта надпись сейчас зазвучала для нее как-то по-новому. Рабочие вежливо кланялись ей и Дэну за ее спиной, сделав свою работу, и уходили. Ну, вот и все! Пора! Она повернулась, чтобы посмотреть куда идти, но у Него оказались другие планы. Он мягко, но точно запрокинул ее голову, и уверенно и убедительно ее поцеловал. У нее кружилась голова. Она отвечала, и он не останавливался. Он не прижимал ее к себе слишком близко, поэтому она не могла с полной уверенностью судить о его намерениях. Но она готова была поклясться любым богам, что, если он положит ее сейчас на эту свежую могилу как на постель, она не будет сопротивляться.

Судя по всему, сильно против этого был Роман. Он так нажал на сигнал в машине, что где-то в деревне залаяли собаки. Ева отстранилась. Она боялась посмотреть Дэну в глаза, она боялась того, что может в них увидеть. Но он держал ее голову и ждал. И она решилась. Нет, ни смеха, ни жалости, ни превосходства, ни разочарования. Только вопрос. Нужен ли я тебе так, как нужна мне ты? О, да! Подпись. Печать. И она подтвердила свой ответ еще одним коротким поцелуем. Опустила голову и все так же, не проронив ни одного слова, они пошли к машине.

Роман тоже не стал тратить ни слова, ни взгляды на то, чтобы сказать, как он ее ненавидит, в его руках было нечто более существенное – баранка его автомобиля. Он несся так и крутил баранкой так, словно в его руках был не руль, а Евина шея, которую он хотел непременно свернуть. Бабки в кузове ругались и охали. Дэн сгруппировался так, чтобы Ева, находясь в кольце его рук, ни обо что не ударилась. На единственном ровном отрезке дороги, Дэн приложил свои горячие руки к ее совсем замерзшим ушам. Она хотела погреть их сама, но ее руки были еще холоднее ушей.

Как ни гнал совсем обезумевший водитель, а они доехали в целости. Про несчастных старушек Ева того же сказать не могла. Роман пулей выскочил из машины и убежал. Дэн выпустил несчастных бабок, которые, не скупясь в выражениях, тут же стали жаловаться встречавшей их Екатерине Петровне. А Святая Екатерина Петровна дала ей Дэна в провожатые, поэтому даже если бы он хотел, то не мог бросить Еву одну.

И вот она стояла сейчас в этом странном Зазеркалье без зеркала и боялась поверить в происходящее. Интересно, он ее еще ждет?

Глава 21. Поминки

Она вышла из туалета. Он ждал.  Не рядом у дверей, что было очень любезно с его стороны, но недалеко. В коридоре у окна. Он предложил свою комнату в качестве гардероба, и она легко избавилась от своего пальто и даже сумки, которая изрядно измотала ей за это долгое утро все руки.

- Не волнуйся, у меня все будет в сохранности, - сказал он, принимая из ее рук ценный груз.

- А должна? – спросила она с улыбкой.

- Думаю, нет, - ответил он, тоже улыбаясь.

Он дошел с ней до дверей столовой, где накрыли стол. Пригласил ее пройти, но она не решалась без него.

- Я сейчас приду, только отнесу твои вещи, - сказал он шепотом ей на ухо и показал на дверь в другом конце коридора.

Она покрылась мурашками и от его голоса, но согласно кивнула и прошла. Одна. Мест свободных не было, но старушки поспешно подвинулись. Подали стакан компота, положили ей на тарелку помаленьку всего, что было на столе. Предложили водку, она отказалась. К счастью, никто и не настаивал. И хоть у нее с утра во рту не было ни крошки, есть не хотелось совсем. Надо было съесть хоть ложечку кутьи, вроде, так принято. Она засунула в рот клейкий рис с изюмом, запила компотом. Старушки тихонько переговаривались. Ева осмотрелась. Одну она помнила с кладбища, одну смутно помнила с детства. Сидящая напротив бабулька в очках наклонилась к Еве поближе.

- А ты не Злотовой ли бабы Шуры внучка? - спросила она, щурясь.

Ева с надеждой оглянулась на дверь, но Дэна не было. Ответить она не успела.

- Надя, так мы о чем говорим-то здесь битый час? – сказала та, что с кладбища, - Что теть Шурина это внучка.

- Погоди, так это какой теть Шуры внучка? – вмешалась третья, совершенно Еве не знакомая.

- Той, в чьем дому сейчас эти староверы живут. Сарычевы, - ответила кладбищенская.

- А я-то смотрю, лицо вроде знакомое, - сказала довольная собой очкастая, - а разве Зина вам какая родственница была?

Ева хотела было ответить. К счастью, и в этот раз за нее ответила разговорчивая Вера с кладбища:

- Конечно, родственница!

На этом ее познания в Евином генеалогическом древе закончились, поэтому Ева ее дополнила:

- Она была дочкой тети Мани, дедовой сестры.

Пока бабки молча, со знанием дела закивали, и стали пережевывать полученную информацию и столовские разносолы, Ева снова посмотрела на дверь. Может время для нее без этого парня шло слишком медленно, но ей, казалось, он что-то сильно задерживается. Она поковыряла солянку. Отломила кусочек котлетки. Ложкой это было делать неудобно, но она помнила, что на поминальный стол вилки не кладут.

- Ты кушай, кушай, - настаивала Надя напротив.

Ева ее вспомнила! Она жила раньше в многоквартирном бараке, что стоял сразу за их огородом. Младший сын у них с детства страдал эпилепсией, а старший еще молодым при каких-то трагических обстоятельствах умер. Она работала почтальонкой, муж пил. Ева еще раз посмотрела на старушку внимательнее. Да, еще у них козы всегда были. Видимо, никого не осталось, раз ее в богадельню взяли. Ева хотела что-нибудь спросить, показать, что она тоже помнит эту когда-то шуструю безобидную тетку, но не знала что.

- А я вот помню у Зины, помидоры такие всегда хорошие были, - неожиданно начала бабка, которая сидела с Евой на одной стороне, поэтому Ева ее даже не видела.

- О, помидоры ее я тоже помню! – ответил ей кто-то, напротив.

- Она говорила, ей семена дети с города привозили. А я у нее как-то брала один помидор на развод, так такая ерунда выросла! – продолжала первая.

- Так они ж, наверно, семена гибридные были, потому и не выросли из помидора, - получила она ответ.

- Может и в этом дело, а вообще я как-то в огороде у нее была, так заметила, она те помидоры парами садила. А я-то по одному! Вот, наверно, ерунда и получилась. Высокие, как сейчас помню, были, да тонкие, а плодов то всего раз-два, да и обчелся. Но у меня те семена еще остались где-то. Надо будет в этом году посеять. Да попробовать по два.

Бабки, в ответ, молча согласно закивали.

«Это, видимо, с поселка, бывшая соседка теть Зины пришла» - сделала вывод Ева.

- А куры у нее какие были! – поддержала разговор та, что помнила про помидоры.

Еве даже интересно стало послушать, но тут в дверях появилась главврач, а с ней, наконец-то, и Дэн.

- Тамара Ивановна, там за вами внук пришел уже, - обратилась Екатерина Петровна к одной из старушек.

- О, а чего это он так рано? – засуетилась она, но встала, начала собираться.

Ева посмотрела на опрятную маленькую старушку, но не узнала. Та откланялась и вышла.

Еву посадили в самом центре длинного стола. И места рядом с ней не было. Она очень надеялась, что Дэн что-нибудь придумает и присядет рядом. Но придумала Екатерина. Она обратилась к старушке в очках:

- Надежда Михална, а вы не забыли, что у Вас сегодня запись к окулисту?

Бабка ахнула и всплеснула руками:

- Так разве ж сегодня вторник?

- Вторник. И, поторопитесь, доктор уже приехал.

Еще минус один. Когда старушка, причитая, поспешно ушла, Екатерина села напротив Евы. Девочка с кухни, в переднике и с подносом, спешно убрала грязные тарелки. Чистые тарелки старушки передали им с Дэном с края стола. И Дэн просто взял освободившуюся табуретку и вклинился слева от Евы. Остальным ничего не оставалось, как подвинуться.

Екатерина Петровна взяла две стопки, налила в них по капле водки и поставила одну перед Дэном, другую перед Евой

- Я не могу, я на работе, а вы там промерзли на кладбище, - пояснила она свои действия, - Надо помянуть, да и стресс снять.

- Да, Вера Пална? – обратилась она к старушке с кладбища, - Поддержите, девочку-то, она только вернулась и сразу в обратную дорогу пришлось.

- Да отчего ж не поддержать, - согласилась Вера Павловна.

И Дэн взял бутылку и прошел, налил по капле всем бабкам, что подставили свои рюмки.

- Ну, пусть земля ей будет пухом! – сказал кто-то.

Ева с рюмкой в руке испуганно смотрела на Дэна. Он кивнул ей, выдохнул, и выпил. Ева сделала то же самое. Горло обожгло, но терпимо. Она хотела запить компотом, но главврач сунула ей кусок хлеба. Пришлось нюхать. Дэн отвернулся от нее, чтобы не смеяться ей прямо в лицо. Екатерина тоже улыбнулась.

- Ты закусывай, закусывай! – сказала она девушке.

- Евдокия Николаевна, вы у нас чего совсем приуныли, - снова обратилась главврач к одной из старушек, что сидела прямо рядом с Евой, - на кладбище что не так вышло?

- Все хорошо, Екатерина Петровна, - ответила она тихо, - и могила неширокая, и опустили мягко.

- Так и земля-то еще не промерзла! – поддержала разговор Вера Пална, - помните прошлой зимой Никитишину когда хоронили, так сутки там костры жгли, два лома, говорят, согнули.

- А чего ж не три? – вставила Екатерина Петровна.

- А может и три, - не поняла иронии старушка, - Не хотелось бы мне зимой умереть, чтоб меня там материли на кладбище, когда могилу будут копать.

- Оно тебе уже не все равно-то будет? Будут тебя материть или нет? – спросила ее Евина соседка.

А Ева вспомнила, что ее бабушка тоже не хотела умирать зимой по той же причине. А умерла в середине декабря. Стоял жуткий холод. В доме не топили. Но, когда Ева приехала, могилу уже выкопали, и Ева так никогда и не узнает, ругали ее рабочие или нет.

Ева очнулась, только когда Дэн снова встал и пошел пополнить старушкам рюмки. Она отломила кусочек котлеты, засунула в рот. Вкусно! Вспомнила, как ловко ела тетя Зина эти столовские котлетки такой же ложкой.

- А сегодня кто готовил? Елизавета Петровна? – неожиданно спросила Ева главврача.

Она удивленно посмотрела на девушку:

- Да ты, я смотрю, не зря приезжала, даже поваров наших знаешь, - улыбнулась Екатерина, - так обе они там сегодня, и Елизавета Петровна, и Лидия Михайловна.

- Я Елизавету Петровну с детства помню, я же, считай, выросла здесь, - неожиданно сказала Ева, - Ну, как выросла? Каждое лето в гости приезжала.

- А, ну, это я знаю. Нам Роман рассказал, - ответила она девушке, - а он, кстати, приходил? - обратилась она в зал, но никто не ответил.

- Вера Пална, Ромка приходил? – обратилась она к всезнающей старушке.

- Да нет, вроде, - встрепенулась она, - Я вот ему покажу, попадется он мне, безобразник! Вон какой синячище набила на руке!

И она стала снимать рукав кофты, чтобы подтвердить свои слова. И бабки вокруг нее заохали, закачали головами.

- Куда ж он слинял, засранец? - стала оглядываться по сторонам главврач, словно надеялась, что он прячется где-то у нее за спиной.

- Ну, давайте, еще по маленькой и я пошла, - обратилась она к Дэну.

Все выпили, начали закусывать. Дэн снова ободряюще кивнул Еве. Ева без подсказки выдохнула, выпила и занюхала уже не целым куском хлеба, как в первый раз, а маленьким, предварительно отломленным кусочком. Кусочек был правильный, но огненная вода пошла не в то горло. Ева сморщилась, в глазах выступили слезы. И этот, сидящий рядом с ней, Ева не знала даже от возмущения как его назвать, опять беззвучно засмеялся. Она, не глядя, стукнула его куда-то в бок. Точнее сказать, она хотела стукнуть, но он увернулся и перехватил ее руку. Екатерина Петровна внимательно смотрела на эту их возню. И, кажется, поняла многое, но вида не показала.

- Ладно, я пошла, сказала она всем. Долго не засиживайтесь. Уже обед пора накрывать.

- Да какой обед то может быть, и так наелись от пуза, - сказал кто-то из-за стола.

- Может, кто наелся, а может, кто и постеснялся прийти, - ответила Екатерина, - Ты на сегодня можешь быть свободен, - сказала она Дэну, глядя на него в упор, - займи чем-нибудь девушку до вечера и проводи на поезд.

Она даже не спросила, не против ли Ева. А вдруг у нее были другие планы? И хоть у Евы не было никаких планов и единственное, чего она хотела, это остаться с Дэном до вечера, а потом желательно до утра, а потом и на всю жизнь, но спросить-то можно было! Но, встретившись взглядом с этой решительной женщиной, Ева поняла, что Святая Екатерина сейчас своим волевым решением сделала счастье Евы - провести весь день с Дэном - из возможного обязательным, и прекрасно знала об этом. Ева ей благодарно кивнула. Даже не подозревая, что тоже самое сделал Дэн.

Старушки хоть и засобирались было уходить, но начали что-то обсуждать и задержались. Дэн    прошелся и налил им еще по капельке в пустые рюмки. Он оседлал табуретку боком к столу и лицом к девушке, налил и себе, и Еве, и старушке справа от Евы.

- Евдокия Николаевна, - обратился он к ней, наклоняясь к столу, и выглядывая из-за Евы, - не переживайте, думаю, Зинаиду Ивановну там уже ничто больше не беспокоит, - сказал он серьезно.

- Да, отмучилась свое, - сказала она тихо, подняла рюмку и выпила.

Он заглянул Еве в глаза, наклонив голову вбок с высоты своей табуретки:

- Девочка моя, закусывай лучше!

Она посмотрела на него укоризненно.

- Давай, давай, с хлебушком, соляночку!

И хоть ему совсем было и не с руки, он ловко набрал в ложку тушеной капусты с мясом и засунул Еве в рот. Она мычала, возмущаясь, но жевала. А он уже отломил кусочек хлеба и отправил туда же. Потом еще до чего-то дотянулся, кажется, это был ломтик колбаски. Половинку он откусил, остальное скормил Еве. Она попыталась укусить его за палец, он шутливо испугался и отдёрнул руку. Кусочек сыра. И снова он сначала половинку откусил. Когда вторую половинку он засунул ей в рот, она всё же прижала зубами его палец, который он и не собирался убирать. А потом, когда она его отпустила, потряс пальцем в воздухе, подул на него и облизал. Он кормил ее всем, до чего дотягивался. Как ни странно, Ева только сейчас поняла, что действительно проголодалась. И, не смотря на весь этот цирк, ела с удовольствием. В итоге Дэн тоже положил себе уже почти холодной солянки и аппетитно умял ее с парой котлет вприкуску. Ева запивала обед компотом, глядя, как он ест.

Старушки, не торопясь, разошлись. Девочка в переднике составила на поднос и унесла грязную посуду. Они остались одни. Ева подала ему салфетку, он вытер губы, с удовольствием потянулся.

- Знаешь, нужно срочно поменять эти ужасные табуретки на нормальные стулья со спинками. Совершенно невозможно сидеть, - и он встал, подавая Еве руку.

- Полностью согласна, - сказала она, выгибаясь назад после сидения в неудобной сгорбленной позе.

- Пойдем! Хочешь, я покажу тебе деревню? - сказал он.

- Нет, это я покажу тебе деревню, - засмеялась Ева, - я провела здесь почти всю сознательную жизнь. Точнее, каждое лето своей сознательной и бессознательной жизни я провела здесь.

- Я и забыл, что ты считай местная, - миролюбиво сказал он и показал на дверь, пропуская ее вперед.

Девочка с кухни столкнулась с ним в дверях.

- Катерина, передай, пожалуйста, нашим поварам большое спасибо за обед и от всех нас и от меня лично. Все было очень вкусно! И тебе большое спасибо!

Девчушка покраснела и пролепетала чуть слышно:

- Спасибо, Денис Германыч!

Еве было неловко, что она сама не догадалась никого поблагодарить. Она очередной раз посмотрела на Дэна с восхищением.

- Почему она сказала Денис? - спросила она Дэна, когда они уже шли по коридору к его комнате.

Он пожал плечами.

- Ну, твоя покойная тетя называла меня Серега, - и он совсем не грустно улыбнулся.

- А как тебя на самом деле зовут? - спросила Ева.

- Даниэль, - он посмотрел на ее реакцию, - Даниэль Майер. А тебя?

- Ева, - и она остановилась и сделала книксен, - Просто Ева!

- Просто Ева, приглашаю тебя в гости в свое скромное жилище.

И он широко распахнул перед ней дверь.

Она зашла и, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, осматривала его довольно просторную и скромную комнату.

- О, я вижу, ты большой любитель книг, - и она показала на огромные книжные стеллажи.

- О, да! - сказал он, снимая одну из них с полки, - Вот эта, например, моя любимая, - и он почти по слогам, запинаясь, прочитал ее название, - "Краткое руководство по выращиванию бахчевых культур в условиях нечерноземной зоны".

- А я почему-то думала, что ты доктор, - сказала она удивленно.

- Показалось, - отмахнулся он и поставил книгу на место.

Она встала спиной к окну, опершись о подоконник.

- Знаешь, я отдала бы сейчас полцарства за тапочки, - и она тоскливо посмотрела на свои уставшие ноги.

Он пододвинул ей стул.

- Ладно, царевна, садись!

Она с удовольствием села, откинувшись на спинку и вытянув перед собой ужасно уставшие ноги. Он достал откуда-то из-под кровати шлепанцы, поставил их перед Евой, а потом встал на колени и стал расстегивать на ней сапоги. Ноги отекли, и сапоги снимались с трудом. Но он был аккуратен и терпелив. Он снял оба сапога, потом разминая пальцы и разгоняя вверх по ногам кровь, слегка помассировал каждую и засунул в свои большие тапки. Еве было и больно, и приятно одновременно.  У нее действительно очень устали ноги.

- Знаешь, скажу тебе как доктор, тебе не мешало бы прилечь. Нужно восстановить кровообращение, да и просто дать ногам отдохнуть.

Он совершенно серьезно показал пальцем на свою кровать. Она сомневалась.

- Иначе ты не сможешь застегнуть свои сапоги, - и он показал на них несчастных, стоящих посреди комнаты.

Она дошаркала до кровати, волоча по полу ноги в тапках, и аккуратно присела на краешек. Кровать была неожиданно жесткой и под Евиным весом даже не дрогнула.

- Давай, давай, закидывай ноги! Надо вытянуться! – и он положил повыше подушку к деревянному изголовью.

Она подумала, что сопротивляться бесполезно, и была совершенно права. В узкой юбке, которая норовила непременно задраться повыше, она немного поерзала, но все же улеглась и довольно удобно.

- Чай? Или кофе? – спросил Дэн.

- Кофе, - сказала Ева довольно уверенно, а потом добавила, - Или чай?

Он посмотрел на нее пристально:

- Или все-таки кофе?

- Мннн, я не знаю! – сказала она смущенно.

- Ясно, - сказал он спокойно, включил чайник и стал доставать кружки. Еще он достал банку кофе, сухие сливки, сахар кусочками в картонной пачке. Насыпал кофе, сливки, на секунду задержался и повернулся к Еве:

- Сахар?

Она отрицательно покачала головой.

- Я так и думал, - кивнул он самому себе.

Залил все это кипятком, размешал и подал ей, держа за верхний край чашки, чтобы она могла взяться за ручку.

- Спасибо! – сказала она.

- Всегда, пожалуйста! – ответил он машинально и стал наливать кофе себе.

И может от того что больше никто из них пока ничего не сказал и эти слова стали последними перед довольно существенной паузой, Ева все прокручивала и прокручивала их мысленно, особенно делая упор на первое слово. Всегда! Она прикрыла глаза, потому что их опять стало щипать перед непрошеными слезами. Да, она согласна на «всегда»! И было очень жестоко с его стороны дать ей эту надежду. Ей, ничего не просившей, ничего не ждавшей, ни на что не надеявшейся, кроме как просто его увидеть.

Она почувствовала, как он сел рядом с другой стороны кровати. «Нельзя об этом думать! Нельзя вообще ни о чем думать!» – скомандовала она себе мысленно. Пусть все идет, как идет! Ева открыла глаза. Он смотрел на нее спокойно и пристально. Всё то недолгое время, что она провела с ним, казалось, он всегда был спокоен, собран, уверен в себе и всегда точно знал, что делает. Она тоже посмотрела ему в глаза. Ой, нельзя было этого делать!  Но он неожиданно сказал:

- Тебе в какой глаз больше нравится смотреть? В правый или в левый?

И Ева стала попеременно концентрироваться то на одном, то на другом его глазе. Он делал то же самое, наклоняясь к ней все ближе и ближе.

- Один мой друг сказал мне, что по точкам на радужной оболочке глаза можно определить, чем болен человек, - говорил он, рассматривая ее глаза, - и, знаешь, могу тебе честно сказать, что если это правда, то ты… совершенно здорова!

Он занял свое первоначальное место, улыбаясь.

- У тебя, правда, идеально чистая радужная оболочка и совершенно потрясающий цвет глаз, - сказал он.

Она отхлебнула свой кофе.

- Ну, про цвет своих глаз, я уже что-то пару раз слышала, - сказала она, улыбаясь, - а вот «чистая радужная оболочка» слышу впервые. И даже не знала, что ее надо чистить.

- Просто возмутительно! – сказал он, - Неужели мама в детстве ничему тебя не научила? Или кто там тебя воспитывал?

- Да, надо будет высказать маме, что вырастила меня такой неряхой! – согласилась Ева, - Или тому, кто там меня воспитывал!

- А здесь в Сосновке жили мамины родители или папины? – спросил он серьезно.

- Мамины. Я выросла без отца, - сказала она спокойно.

- Несчастный случай? – уточнил Дэн.

- О, нет. Думаю, нет! Тебе случайно не встречались мужчины лет сорока с таким потрясающим цветом глаз? – спросила она, передразнив его интонацию на слове «потрясающий», и показывая на свои глаза.

- Э, дай подумать! – и он склонил голову на руку, и насупил брови, изображая мучительные раздумья, - Думаю, нет. Определенно, нет!

И вернулся к исходному беззаботному выражению лица.

- Но, если вдруг кого встретишь, - продолжала она, - Будь добр, передай ему, что у него есть взрослая дочь.

- Насколько взрослая? – спросил он толи в шутку, то ли всерьез.

- Достаточно взрослая, чтобы простить его, какими бы не были причины, по которым он исчез.

Дэн оживился при слове «исчез».

- Что значит, исчез? Просто испарился и все?

- Ну, почему сразу испарился. Ушел. Просто ушел. Даже записку оставил.

- С извинениями?

- Да, но скорее с пророчеством.

Она замолчала. Он смотрел с нескрываемым интересом.

- Не расскажешь?

- Расскажу, - ответила она, не ломаясь.

Она посмотрела, куда бы поставить кружку, но до стола было далеко, а прикроватной тумбочки не было. Дэн поднялся, отнес кружки на стол, вернулся и забрался на кровать подальше к стене. Его ноги теперь были поперек кровати, ее ноги он положил сверху на свои.

- Мама познакомилась с отцом, когда ей было лет двадцать. Просто на улице. Была поздняя весна. Она как раз заканчивала институт, а что делал он и почему был в этом городе, она так ни разу и не спросила. Они провели вместе незабываемую неделю, как она всегда говорит. Потому что как встретились, так и не расставались больше. Он даже с ней в институт ходил.

Дэн не перебивал. Ева вздохнула.

- Она, даже когда рассказывает, просто светится счастьем. Думаю, им было хорошо вместе. У меня есть единственная фотография, сделанная фотографом в парке, где они вдвоем. К сожалению, она черно-белая. Но они там действительно выглядят очень счастливыми. Ну, а потом он ушел. Она встала утром, а его нет. На столе записка: «Когда-нибудь ты узнаешь, что я тебя действительно любил. Назови ее Ева. Прости, но я должен вернуться!» Все! А потом она узнала, что беременна. А когда я родилась, назвала меня Ева.

- Ты похожа на отца? – спросил Дэн.

- Не очень. Ну, только цветом глаз. Я как родилась с этими синими глазами, так они и не изменились. Хотя все говорили маме, что изменятся и все такое. Но она была твердо уверена, что не изменятся, потому что у отца были такие глаза. Ей никто не верил. Но она оказалась права.

- Она пыталась его найти? – спросил Дэн серьезно.

- Нет, да и как? Да дело даже не в том как, она просто даже не пыталась. Она сказала, что раз он ушел, значит, так действительно было надо. И точка. И ни обиды, ни ненависти, ни сожаления, ничего. Родственники мои неоднократно подозревали даже, что может он колдун какой.

- А ты как думаешь? Кем он был? – спросил Дэн заинтересованно.

- Не знаю!

Ева поменяла позу, потому что у нее начала затекать спина. Дэн помог ей, подвинув ее ноги к себе поближе, и так и остался их держать.

- В детстве мне нравилось думать, что он инопланетянин или супергерой. В-общем, кем только он у меня не был!

- Спецагентом? – улыбнулся Дэн.

- А как же! Особенно этими… Джей, Кей, - она пыталась припомнить название фильма.

- Люди в черном! – подсказал Дэн.

- Точно! Эти нравились мне больше всех, особенно когда выяснилось, что они еще и во времени путешествовали!

- А как звали твоего отца?

- Эта самая смешная часть истории.  Его звали Пеон, - сказала Ева, улыбнувшись.

- Прости, но ты Ева Пеоновна что ли? – он давился смехом, но, как ни пытался, сдержаться не смог.

- Ну, по сути да, - и ей самой было смешно, - Правда, в паспорте меня записали по-другому.

- Прости, - он вытер слезы, - Боюсь даже спрашивать вашу фамилию, Ева Пеоновна!

И опять заржал. Она пыталась до него дотянуться, чтобы стукнуть, но было неудобно, особенно если учесть, что у него в руках были ее ноги и он активно уклонялся. Но она всё же дотянулась, и лупцуя его по чем зря, приговаривала:

- А фамилия моя слишком известная, чтобы ее называть!

- Иннокентий Смоктуновский! – отвечал он, прикрываясь, - Простите, я не узнал вас в гриме!

В результате этой потасовки, они выяснили, что любили одни и те же старые советские фильмы, а еще что это была жесткая, но очень скрипучая кровать.Наконец, Ева устала и угомонилась. Она так запыхалась, что никак не могла восстановить дыхание. Она сердито отвернулась, демонстративно сложив руки на груди.

- Ева Пеоновна, - позвал он шепотом и, как-бы опасаясь ее, прикрылся рукой.

Она показала ему язык и снова демонстративно отвернулась. Он стал осторожно двигаться к ней с той стороны, в которую она не смотрела. Она делала вид, что не замечает. И когда он практически с ней поравнялся, с возгласом «Ага, попался!», она схватила его руками за шею и стала душить. Он уронил голову на бок и высунул язык, как дохлая змейка, признавая, что она победила. А когда она уже почти поверила в свою победу, перевернул ее на спину и навалился сверху.

И поза получилась, ну, слишком красноречивой. И, нависая над ней, он смотрел ей прямо в глаза. И от его пронзительного взгляда ей не было страшно. Они оба понимали, что если он сейчас ее поцелует, то они уже не смогут остановиться. И он помедлил какую-то бесконечную долю секунды, а потом ее поцеловал…

Глава 22. Сука!

Много чего было в жизни Евы. Разные дома, разные постели, разные парни. Бывало, хотелось собраться и потихоньку уйти, как будто ее здесь и не было. Бывало, стоя в душе, хотелось поплакать, а потом повеситься. Иногда было никак, она брезгливо снимала с себя пытавшиеся остановить ее руки и уходила, громко хлопнув дверью. Но сколько бы раз это не было, всегда "после" было только хуже, чем "до". Всегда, но не сейчас. Сейчас она лежала на полу, на жестком матрасе в заброшенной библиотеке деревенского Дома Престарелых с парнем, которого видела второй раз в жизни и ее не покидало ощущение правильности происходящего. Он лежал с ней рядом, подперев рукой голову, и водил по ее лицу выпавшим из подушки перышком. Было очень щекотно, она вздрагивала и отворачивалась, а он радовался этому и продолжал развлекаться.

- А твоя мать вышла потом замуж? - спросил он, продолжая прерванный разговор.

Ева перевернулась на живот, и оперлась на руки, иначе было трудно говорить.

- Да, вышла. Несколько лет назад, когда я уже в институте училась. За какого-то бизнесмена. Причем он так долго до этого за ней ухаживал!

- А до этого? - спросил Дэн.

- А до этого она растила меня одна. Все эти долгие годы. Всякое бывало, но, ни разу она не сказала про моего отца ничего плохого. Ни разу! Ни одного слова! И в ее жизни, мне кажется, не было ни одного мужчины, хотя я, конечно, по своему малолетству могла и ошибаться. Хотя моя мама- красавица!

- Уверен, так и есть - сказал он, целуя ее в плечо, - Я видел ее дочь! Она - совершенство!

- Правда? - сказала она удивленно, - Жаль, что я с ней не знакома!

- Жаль! - согласился он, - Вы бы подружились!

Он перевернулся на спину и смотрел в упор и не мигая, словно изучая ее. Как только у него получалось так смотреть!

- Расскажи мне о себе, - попросила Ева.

- А что ты хочешь знать? - он улыбнулся.

- Все, конечно! - сказала она удивленно.

- О! Ну, я холост. В связях, порочащих меня, не замечен, - с серьезным лицом начал Дэн.

- А! Знаю, знаю, - перебила его Ева, - Характер нордический, твердый. Беспощаден к врагам Рейха.

- Точно! Истинный ариец, - согласно закивал Дэн.

- Ммммрррррр! - зарычала она, уткнувшись лицом в матрас, - Ты вообще серьезным бываешь?

- Да я сама серьезность! - удивился Дэн.

- Знаешь, что мне больше всего не нравится в твоей комнате? - неожиданно спросила Ева.

- Я? - тут же среагировал Дэн.

- И ты тоже! - она посмотрела на него с вызовом, - Но даже хуже тебя то, что туалет находится в другой стороне коридора!

И она безнадежно посмотрела на свои разбросанные вещи.

- У меня есть идея! - сказал он, вылез из-под одеяла и ни капли не смущаясь, пошел к шкафу.

Ева села и с интересом разглядывала его со спины.

- Халата, конечно, нет! - говорил он, открыв сразу обе створки древнего шифоньера, - Хотя могу специально для тебя попросить у кого-нибудь из старушек!

Он посмотрел на нее в пол-оборота.

- Спасибо, - сказала она, вставая, и как ни в чем не бывало, одевая тапочки, - Я лучше так пойду!

- Отличная идея! - поддержал он, не моргнув глазом. Но глядя на нее в одних тапках на голое тело, немного подзавис. Ева владела собой лучше.

- Мне показалось, у тебя была своя, - и она подошла к нему почти вплотную.

- Эээ, что? - не понял он, не в силах сосредоточиться.

- У тебя была какая-то идея, - улыбнулась она, показывая на него указательным пальцем. А потом уперлась этим пальцем ему в грудь и ногтем повела от груди вниз.

- Забудь, - поспешно сказал он, притягивая ее к себе.

- Знаешь, что самое главное ты должна обо мне знать?  - спросил он Еву, лежащую у него на плече.

Она покачала головой.

- Я не хочу, чтобы ты уезжала!

Сердце бешено колотилось у нее где-то в висках. Она закрыла глаза, боясь поверить в происходящее.

- А я… не хочу уезжать, - сказала она тихо.

Он крепко прижал ее к себе, зарылся лицом в ее волосы и медленно и глубоко вдохнул их запах. Добавить было нечего. Самое главное для Евы действительно было сказано, и она больше не хотела драматизировать.

- Знаешь, я бы осталась охотнее, если бы у тебя в комнате был туалет, - сказала она, решительно поднялась и стала одеваться, перемещаясь по комнате по сложной траектории расположения своих вещей.

К счастью, Дэн не стал наблюдать за тем, как она одевается. Может быть, не хотел ее смущать. Может быть! Он перевернулся к ней лицом, когда она уже оделась. И села, чтобы натянуть сапоги.

- Ты знаешь, что здесь в женском туалете нет зеркала? - спросила она, с трудом застегивая сапог.

- Так он не женский, он общий, - ответил Дэн, поднимаясь и тоже натягивая свои вещи.

- Всё равно, бедные старушки, наверно, не видят себя годами.

- Мне кажется, им это только на пользу, - равнодушно сказал он, - но для тебя у меня кое-что есть.

Он снова подошел к шкафу и открыл створку, на которой с внутренней стороны было прикреплено довольно большое зеркало. Ева его не видела, потому что прошлый раз подошла с другой стороны от него.

- Какое счастье! - сказала она, подправляя остатки макияжа.

- Я старался, - улыбнулся он ей, возвращая на кровать матрас вместе со всем что на нем было.

- О, моя резиночка! - обрадовалась она, увидев лежащую на полу заколку для волос.

И уже расчесавшись и снова сделав хвост, она выглянула на Дэна из-за зеркала и, сделав многозначительную паузу, спросила:

- И всё же, какая у тебя прошлый раз была идея?

Он сделал вид, что сейчас на нее накинется, она, смеясь, остановила его рукой. Он встал со стула, подошел и показал запасной комплект своей больничной униформы.

- Хотел предложить тебе поиграть в медсестру.

Она понимающе покивала:

- Хорошо, что я отказалась!

- Да, хорошо, что у тебя была совсем другая идея! - и он обнял ее нежно-нежно и поцеловал.

- Ну, беги, беги, - сказал он в ответ на ее укоризненный взгляд, - Не заблудишься?

- Постараюсь, - ответила она ему уже в дверях.

Когда Ева вернулась, Дэн стоял к ней спиной, рассматривая пейзаж за окном.

- Удачно? - спросил он, не поворачиваясь, но было понятно, что он улыбается.

- Да, вполне, - неопределенно ответила она, подошла и встала с ним рядом, - Что показывают?

- Заставку к прогнозу погоды. Сегодня – поздняя осень, - ответил он, глядя вниз на сараи и слегка припорошенные снегом огороды соседних домов.

- Моя любимая передача. Что удивительно - никогда не надоедает. В тишине у окна… мне кажется, я выросла на подоконнике. Видишь, вон там внизу, сейчас там противный синий забор, - и Ева ткнула пальцем в стекло, - А за забором стоит когда-то бывший наш дом. Сейчас на него разве что с вертолета можно посмотреть, даже крышу едва видно.

Противный синий забор заметить было нетрудно.

- Вижу, - ответил Дэн, - Хочешь, сходим? В гости напросимся?

- Нет. Не хочу, - сказала она твердо и отвернулась от окна.

- Тогда хочу предложить тебе пообедать, - сказал он, тоже отворачиваясь, - Не знаю, как ты, а я что-то зверски проголодался.

- С чего бы? - удивилась она.

- Да сам не знаю, но очень хочется кушать.

- И какие будут предложения? - поинтересовалась она.

- К сожалению, только одно! Я сейчас раздобуду чего-нибудь в нашей столовке и принесу. Я бы с удовольствием тебя куда-нибудь сейчас пригласил, но здесь просто некуда, - развел он руками.

- Вот так всегда! – вздохнула она, - Вечно эти отмазки!

- Я очень сожалею! – он приложил руки к груди и посмотрел на нее жалобно как кот из мультфильма про Шрека. Получилось неважно – он был выше Евы на целую голову, и взгляд сверху вниз умиление вызывал не особо, скорее уж смех. Правда, его это ничуть не расстроило, он радостно улыбнулся Еве в ответ и, уже открыв дверь, сказал строго:

- Не скучай! Я скоро вернусь!

И не успела дверь за ним закрыться, а она уже соскучилась. Она походила по пустой комнате. Он только что вышел, а она уже не знала, куда себя деть.

Она заправила постель. Налила и включила чайник. Села за стол и горестно подперла рукой щеку. "Как я поеду? Как я смогу сесть в этот ужасный поезд и уехать от него?" А время уже далеко перевалило за обеденное. Еще несколько коротких часов и придется расставаться. Думать об этом было невыносимо, и Ева пошла по книжным стеллажам, чтобы отвлечься.

За этим занятием ее и застал Дэн, ногой открыв дверь и, внося с довольным видом поднос с едой.

- Я положил все в большие тарелки, чтобы два раза не бегать, - пояснял он, составляя на стол тарелку с огромной горой картофельного пюре и несколькими котлетами сверху. Еще была тарелка с пирожками и два стакана компота.

- А я думала, будем пить чай, - сказала Ева, глядя на компот.

- Да не вопрос, - сказал Дэн, поворачиваясь к чайнику, но тут же снова повернулся к Еве хитро улыбаясь, - Или кофе?

- Или кофе, - улыбаясь, пожала она плечами.

И пока они ели, время от времени споря за отломанные кусочки котлет, Дэн рассказал Еве про свою семью, про своих друзей и даже немного про свою работу. В рамках официальной версии. Хотя ему очень хотелось рассказать все. И когда все было съедено и выпито, он неожиданно спросил:

- Помнишь старушку, что сидела справа от тебя на поминках?

- Эээ, Евдокия... - пыталась вспомнить Ева.

- Николаевна, - подсказал Дэн, - Представляешь, ей по паспорту уже сто с лишним лет.

- Ни за что бы не подумала, - удивилась Ева, - Может ошибка?

- Может, - не стал углубляться в тему Дэн, - Хочешь, сходим ее навестим? Думаю, она будет рада. А то она совсем что-то после похорон загрустила.

- Давай сходим, - легко согласилась Ева, - тем более мне не привыкать навещать здесь постоялиц.

Ева вышла в дверь первая, она даже сделала по коридору несколько шагов вперед, прежде чем оглянулась на выходящего вслед за ней Дэна. А потом внимание ее привлек Роман, который решительно шел ей навстречу, неся что-то перед собой на вытянутых руках. Она не видела, что было у него в руках, она смотрела на его перекошенное от злобы лицо и скорее прочитала по губам, чем услышала: - Сука!

А потом что-то сильно ударило ее в грудь, и она стала падать. И она падала так медленно, что видела, как Роман опустился на колени, уронил на пол то, что было у него в руках, и заплакал.  "Пистолет?" - удивилась Ева. Потом она увидела Дэна, который выскочил у нее из-за спины и кинулся к лежащему на полу телу. Она внимательно смотрела на свое тело, на руки Дэна, которые были все в крови, на пятно крови, которое растекалось по полу. А потом Дэн поднял к ней лицо и сказал:

- Ева, ты должна вернуться! Сейчас!  - протянул ей свою окровавленную руку.

Она ничего не поняла, и просто взяла его за руку. И сначала она не почувствовала боли. Ей показалось, что ее левую руку поливают теплой водой, и она текла толчками и тут же остывала, и становилось холодно. Она хотела убрать руку, но не чувствовала ее. Еще ей нестерпимо хотелось вдохнуть, но она не могла. И она попыталась вдохнуть и тогда только почувствовала боль. Раздирающую и всепоглощающую. И она открыла глаза и последнее, что она увидела было серьезное и такое прекрасное лицо Того Кого Она Всегда Ждала.

Глава 23. Любовь!?

Дерево росло. Проснувшись, оно наклюнулось почками, потом покрылось бутонами, и в один действительно прекрасный день зацвело. В этот день сестра Агата видела сон. Совсем короткий странный беспокойный сон, даже глупый. Словно она как в детстве кормит на дворе уток. И наклонившись к толстой откормленной крякве, хочет ее поймать, но птица не дается. И чем активнее она убегает, тем сильнее Агате хочется ее поймать. И она почти загнала ее в угол, когда утка вдруг взмывает и превращается в сокола. И теперь уже Агата, чтобы не стать его добычей мчится что есть мочи по двору. Но сокол преследует не ее. Спикировав над ее головой, он садиться на руку старцу, который погладив птицу, разворачивается и уходит. И последнее что видит девушка – это синие глаза седого длиннобородого старика.

Она проснулась со странным чувством, что старец этот еще совсем молод, но кто он и почему так выглядит и зачем посмотрел на нее так внимательно, словно что-то хотел сказать, но не посмел, она не знала. Она не понимала, что бы все это могло значить лично для нее. Весь этот славянский символизм, все эти утки, соколы и белобородые старцы в расшитых рубахах, были совершенно чужды ее мировосприятию, так как сестра Агата по происхождению была немка и даже в детстве ей читали совершенно другие сказки - сказки об одноглазом Одине и его воронах. Но этот юноша-старик с синими глазами никак не выходил у нее из головы.

И она еще думала о нем, когда вошла в зал и увидела, что все бутоны на Дереве распустились одновременно. Дерево стало похоже на лиловое облако, сладко пахнущее медом. И этот лиловый цвет, совершенно не угадываемый, когда бутоны были еще плотно сжаты и казались просто черными, был непередаваемо прекрасен. Нежные цветки в виде изящных колокольчиков гроздьями свисали с ветвей, и Агата не видела в своей жалкой жизни ничего красивее. Ей хотелось бежать и кричать, чтобы весь Замок ее услышал. Но она только беззвучно прошептала "О, Боже!" и, упав на колени к старым узловатым корням Дерева, заплакала от нахлынувших чувств.

Она плакала над совершенством этих нежных лепестков и над своей несчастной судьбой одновременно. Растревоженное сном из самого глубокого самого сокровенного уголка ее памяти вдруг выползло на поверхность чувство, которое она пыталась похоронить еще до того, как стала монахиней. Любовь. Любовь к мужчине. И это была даже не любовь к какому-то конкретному мужчине, сегодня - нет. Просто захотелось любить и быть любимой. Ждать, надеяться, верить. И даже завести от него детей и их тоже беззаветно любить. Ей нестерпимо было это чувство, потому что в их монашестве не на что было его сублимировать и заменить любовь к простому мужчине на любовь к мужчине-Богу. Изучая историю мировой религии, она даже немного завидовала людям. Как просто им было поклоняться одному Богу и неизвестно кого больше в нем любить - Спасителя или простого Парня, который смотрит так внимательно и грустно и уже любит тебя. И понимает. Всегда понимает и всегда прощает.  И любовью этой заменяет тебе все. И светлый лик его один дает успокоение. У алисангов больше не было богов. Все знали, что они были и погибли. И юные керы, оставившие мирскую жизнь чтобы служить своему народу, молились лишь их Светлой Памяти. Светлой Памяти Богов - какое слабое, какое мизерное утешение знать, что они были мудры и прекрасны. Но их больше нет, ни на этом свете, ни на том. Потому что тот свет и был Замком кер, а этот свет - миром людей, в котором алисанги жили как мыши, боясь высунуться, боясь быть обнаруженными, боясь погибнуть как их незадачливые боги.

- Любовь? – вздохнуло Дерево женским голосом тихо и ясно.

- Любовь! – ответила сестра Агата, вытерла слезы и встала.

Негоже плакать в такой прекрасный день. Теплое солнце вставало над миром. Его первые лучи уже пробивались сквозь хрустальную крышу Зала Судьбы, распадаясь на тысячи солнечных зайчиков. И безумное Дерево цвело и благоухало, а значит, и ей надо жить. Просто как-то жить.

Глава 24. Подружка

Дэн сбежал по лестнице вниз с Евой на руках, и кровь капала с ее безжизненно свисающей руки. Он чувствовал, как ее кровью уже насквозь прописался его свитер, а эта лестница все не кончалась.

- Гена! - заорал он, едва почувствовав, что дверь на первый этаж, в которую он уперся плечом, начала открываться, - Гена!!!

Из двери регистратуры в зеленом больничном костюме и шапочке в тон, выглянул, жующий и недовольный тем, что его отвлекли, лысый плотный мужик.

- Что за..., - начал было он, - Твою мать!

Он увидел почти бежавшего парня со своей кровавой ношей.

- Пулевое. Проникающее. Подключичная, - коротко пояснял Дэн бегущему рядом с ним в операционную Гене.

- Я понял, понял. Все понял, Дэн! Держи рукой, пока я... Мать твою! - ругался Гена, - Катя!!! Что вы вылупились!? Катерину сюда, быстро!

От двери операционной, в которой уже толпился, неизвестно откуда взявшийся народ, к кабинету главврача стремительно понеслась молоденькая девушка-регистратор. Но ее услуги не понадобились. Екатерина Петровна сама уже вышла в коридор, услышав шум, и теперь бежала к зовущему ее Гене. И, судя по пятнам крови по всему этажу, ей уже было понятно, что дело плохо.

- Катя, огнестрел! - пояснил ей Гена.

- Кто стрелял? - коротко спросила она, глядя на бледного Дэна.

- Роман, - с ужасом уставился на нее Дэн, - и он еще... - он не успел договорить.

- Валера, - высунулась в дверь главрач, обращаясь к растерянному охраннику, - он на втором этаже, с оружием.

Валера моментально пришел в себя и побежал вверх по лестнице.

В операционной кроме хирурга, Дэна, Екатерины и безжизненной Евы на столе, уже суетились две медсестры. Гена коротко и по делу давал указания. Одна из медсестер кинулась помогать Екатерине переодеваться.

- Дэн, иди, мы справимся, - сказал Гена спокойно.

Но Дэн не мог пошевелиться, глядя на Евино бледное лицо.

- Дэн!!! - заорал Гена, - Я сказал, иди!

И Дэн пошел. Медленно переставляя ноги, он пятился от стола к выходу и последнее что он увидел, был спокойный и сосредоточенный взгляд Екатерины Петровны над маской, закрывающей ее лицо.

Он вышел в коридор. Он не знал, что ему делать. Люди в ужасе смотрели на его окровавленные руки и одежду. Он тоже посмотрел на свои руки и поразился, как сильно видна кровь даже на черной одежде. На полу у входа, пристегнутый наручниками к батарее сидел, согнувшись, Роман и скулил. Дэн хотел ему врезать, но тот поднял свое зареванное лицо, и Дэн увидел, что Валера к нему уже изрядно приложился своими кулачищами и, видно было, что не раз.

- Она сама виновата! Сама, - все повторял арестованный и плакал.

Валера, больничный охранник, стоял тут же, одетый по форме, расстроенный и серьезный.

- Он даже не пытался убежать, так и сидел там на полу, - пояснил Валера.

- Из чего он стрелял? - спросил Дэн.

- Пистолет с глушителем - ответил Валера, - старый, конечно, но видно, ухоженный. Да он там так и лежит. Ментов ждем.

Дэн молча кивнул, потом спросил:

- Ты хоть поставил там кого?

- Да, конечно.

И он еще что-то говорил, но Дэн уже не слышал. Он прислонился спиной к стене прямо по центру небольшого вестибюля, сполз по ней на пол и так и сидел на полу, уронив голову на руки.

Он видел, как приехали менты, увели арестованного. Унесли прямо в руках, без пакета, тяжелый пистолет с коричневой рукояткой. Время от времени он поворачивался в сторону операционной, но оттуда никто не выходил.

Да, он помнил, что выстрела не было. Он услышал лязг затвора и за долю секунды до того, как пуля достигла своей цели, он успел единственное, что ему было доступно. Он инспирировался и даже успел схватить Еву и потянуть к себе. Но она не была алисангом. И в тот момент, когда она выскользнула из своего тела, а тело застряло на границе измерений, он понял, что она не была и совсем человеком. Душа человека, как обычно принято это называть у людей, не попадает в то измерение, в котором могут находиться алисанги. А алисанги попадают в него вместе с телом, поэтому и становятся невидимыми. Когда же алисанг умирает, то есть его душа расстается с телом, то вернуться в него она самостоятельно не может. Хотя эта его, свободная от тела, душа полностью сохраняет свою личность и может жить потом сколько угодно в Замке Кер. Но Ева выскользнула и попала в это их измерение и видела Дэна, который пытался ей помочь, и видела свое раненое тело. Когда Дэн понял, что повреждена артерия,  решать нужно было немедленно – или это тело умрет сейчас без души, или надо срочно Еву возвращать в тело и реанимировать. Он вытащил ее обратно в ее привычный мир, и она вернулась в свое тело и, сейчас, он очень надеялся, борется за свою жизнь. И ему сейчас было не важно, кто она. Ему было важно, чтобы она выжила.

Время шло ужасно медленно. Но он никого не видел и ничего не чувствовал, сидя на этом цементном полу. Он ждал и прислушивался к каждому шороху из операционной. От отчаяния он даже хотел инспирироваться прямо здесь. Плевать, что он просто исчезнет у всех на глазах. И он хотел, но боялся знать, что там происходит, поэтому просто сидел и ждал.

Если данное стечение обстоятельств можно назвать счастливым, то им сильно повезло, что сегодня дежурил Гена. Дэн не знал, по какой причине под старость лет Гена решил осесть в этой дыре, но зато точно знал, что в его послужной список входит не одна горячая точка, в которой он побывал в составе миссии "Врачи без границ". И он был хирургом не по профессии, как он любил говорить, а по состоянию души. Ну, а Екатерина Петровна, видимо, умела все.

Какой бесконечный день! Ему казалось, что он поцеловал эту девушку первый раз много лет назад, а не несколько часов назад. Ему казалось, что он прожил с ней целую жизнь и не хотел жить без нее дальше, потому что хотел на самом деле прожить эту жизнь с ней. Он не мог ее сейчас потерять! Нет, он должен быть с ней!  Может последние секунды ее жизни, но он должен побыть с ней. Он поднялся с пола. И в этот момент дверь операционной открылась. И они стягивали с лица маски и.... улыбались!

Да! Да, да, да! И он со всей силы стукнул кулаком в стену и, крутанувшись на месте, затряс ушибленной рукой.

- Ай-яй-яй, - укоризненно покачал головой Гена, глядя на его ушибленную руку, - только нам еще твоих переломов на сегодня не хватало. И он обратился к подошедшей Екатерине:

- Да, Катюха?

- Да, Гена, да, - сказала она устало, прислонившись к мощному плечу хирурга, - я и так словно снова в Либерии побывала.

- Да, уж, сколько мы там заштопали этих пулевых, - и он обнял ее за плечи, - и не сосчитать!

- Все с твоей подружкой будет хорошо! - обратился он к Дэну, - Даже дышит сама! Ключица, конечно, сломана, но это мелочи!

- Хорошо, что ты рядом был! Крови много потеряла, но даже вливать не стали, - добавила Екатерина.

- Да, у нас, правда, и нечего вливать, - как бы невзначай добавил Гена, - но это неважно. Подружка твоя пока спит, конечно, но тебе можно, сходи, - и он показал Дэну на операционную.

И Дэн уже почти скрылся в дверях, но слышал, как Екатерина Петровна сказала Гене:

- Ишь как рванул, а ты подружка, подружка! Вот увидишь, еще жениться на ней.

Глава 25. Ирма

До момента открытия этого Зала и появления первых посетителей было еще часа два. Агата прикатила тележку и принялась за ежедневную уборку. Работа была не пыльная, но тяжелая. Зал Великой Судьбы, где находилось Дерево, от остальных помещений был отгорожен толстыми прозрачными стенами от пола до потолка, вот эти стены ей и приходилось ежедневно мыть. И хоть никто их сильно и не пачкал, так, иногда посетители оставляли несколько отпечатков на стекле, разглядывая соседние помещения, но Агата выполняла свою работу честно и терла их каждый день. Ей нравилось работать в одиночестве, что после того как ожило Дерево стало возможно только в ранние утренние часы. И она работала и думала о своем. Сегодня ее мысли, растревоженные сном, и взбудораженные цветущим деревом, были о единственном романтическом приключении в ее жизни. Том самом приключении, которое если и не станет причиной её многолетнего заточения, но сыграет в нем роковую роль.

В захваченную фашистами Варшаву в ноябрь 1939 года они с подругой прибыли из своего предновогоднего Берлина 1940-го. Им было по 17 лет, они только-только освоились со своими новыми способностями, и подруге Агаты почти как всем новорожденным алисангам хотелось изменить этот мир к лучшему. 22 ноября 1939 года на Гитлера было совершено очередное покушение, но бомба не взорвалась, и ее подруга решила, что сможет помочь человечеству справиться с этой чумой и во что бы то ни стало взорвёт эту бомбу. Ее подругу звали Ирма. Светловолосая, с глазами цвета пустынного шалфея, веселая и открытая, она совершенно не была похожа на своих темноволосых чопорных и строгих родителей. И никого это не смущало до шестнадцати лет, когда она узнала, что она алисанг и к тому же венет, которые тоже все сплошь были темноволосыми. Сначала все удивлялись, а потом перестали. Хотя Ирму и подвергли каким-то дополнительным тестам и проверкам, но на выпускном вечере все же торжественно приняли в семью венетов.

Сама Агата была керой, типичной рыженькой керой и своей необычной подругой обзавелась как обычно и бывает у алисангов, в школе. Они были одногодками, в школе познакомились, в школе подружились, остались подругами и после школы. Конечно, Агату, в то время звали совсем не Агата, но она так привыкла к своему новому имени за эти годы, что даже сама себя привыкла называть так, хотя настоящее свое имя ей нравилось больше. Когда-то ее звали Гудрун. В Средневековье это имя давали только девочкам из знатных семей, и для девушки звучало в нем что-то и воинственное, и божественное, связанное и с рунами, и с тайнами, и с богами. И с детства она увлекалась рунами и древними языками, и росла девочкой очень замкнутой, такой самой в себе. Она никогда не думала связаны ли были ее увлечения с тем как назвали ее родители, но, когда ее нарекли новым именем и жизнь, и увлечения ее сильно изменились. В то же время, когда ее еще звали Гудрун, и она уже стала алисангом, выбор стать монахиней был для нее настолько очевиден, что она просто не могла больше думать ни о чем другом. Ее консервативные родители немедленно согласились с ее решением, Гудрун даже показалось, что обрадовались ему, поэтому она уже стала самой юной послушницей с отличием сдавшей все экзамены и готовилась принять обет. Если бы не Ирма.

Ирма не то чтобы была против, она даже не отговаривала свою замкнутую подругу, просто ей хотелось, чтобы она сначала посмотрела мир и другую жизнь и совсем немного попользовалась теми возможностями, что открылись им с обретением силы алисангов. Ведь они были еще так молоды! А уйти в монашки никогда не поздно. Сама Гудрун считала иначе, она не боялась, что ее затянет мирская жизнь, ей казалось, что это будет просто пустая трата времени. Но когда Ирма так прониклась антифашистскими настроениями, то Гудрун ей уступила и хоть сильно не хотела во все это вникать, а уж тем более вмешиваться, но подругу одну оставить не могла. Она бы, конечно, предпочла, путешествовать во времени в какие-нибудь более интересные и спокойные места, но поскольку из них двоих венетом была не она, то просто смирилась. Ирма же предпочла отправиться туда, где как ей казалось, вершилось будущее.

В ноябре в Варшаве было уныло и холодно, впрочем, как и в Берлине, откуда они прибыли. В сентябре Варшава пала. Королевский замок и Кафедральный собор Святого Яна разрушены. Дворец Браницких разбомблен. Большой театр в руинах. От увиденных картин даже жизнерадостной Ирме стало не по себе. Но им некогда было об этом думать. Они бежали по улицам, надеясь только на топографическую память Ирмы, которая пыталась ориентироваться среди разрушенных домов. Агата же просто старалась не упасть и смотрела исключительно себе под ноги.

Они шли, огибая лужи и стараясь ни на кого не смотреть. Ренспирироваться решили сразу, еще в одной из подворотен Старого города. Разница во времени была минимальной, поэтому им не пришлось специально переодеваться и в своей обычной теплой одежде они совсем не выделялись среди местных жителей. У Ирмы был план. И хоть большая часть его была составлена в ее антифашистской организации, она тоже изрядно подготовилась. Подробно изучила план города и его историю и даже историю многих улиц, мест и памятников. Но практически сразу пришлось импровизировать. Улицу, по которой они должны были пройти, неожиданно перегородила стена. Свежая кирпичная кладка выше человеческого роста соединяла дома с противоположных сторон. Они прошли вдоль нее, вдоль домов и снова наткнулись на кирпичную стену, перегородившую следующую улицу. К счастью, дом, который им был нужен оставался с этой стороны стены. Он не был разрушен и даже поврежден во время бомбардировок, даже оконные стекла в нем были целы. С облегчением вздохнув, они поднялись на четвертый этаж. Ирма впорхнула как птичка, Гудрун после утомительной пробежки поднялась с трудом. Она еще поднималась, тяжело дыша, когда быстрая и легкая Ирма уже проскользнула в дверь. Лишь несколько мгновений спустя после того как за дверью сильные мужские руки зажали Гудрун рот она подумала о том, что Ирма что-то слишком быстро справилась с замком. Гудрун вообще в этот день как назло всё делала слишком медленно. Слишком медленно шла, слишком медленно думала, с опозданием соображала. Она и испугаться-то толком не успела, когда ее уже отпустили и попросили не кричать. Ирму тоже отпустили, и она рассматривала своих пленителей с нескрываемым интересом. Они и правда были чудными. В клетчатых рубашках с длинными углами воротника, пиджаках и расклешенных брюках, с длинными волосами, они вызывали скорее смех, чем страх. Один из них был светловолосым и худым, второй более темноволосым и крепким. И, если первый был похож скорее на эльфа, то второй с его длинными закрывающими лоб и уши волосами был бы похож на гнома, если бы не высокий рост, да едва пробивающиеся усы, которые он явно старался отрастить. Даже заторможенная Гудрун уже почувствовала в них своих, а Ирма расслабилась и спокойно им улыбнулась еще несколько долгих мгновений назад. Худого звали Стас, а крепкого Алекс.

И одно только упоминание его имени заставило Агату остановиться и закрыть глаза. А вид этих его жидких усишек над верхней губой, смешно свисающих к уголкам рта невольно снова вызвал у нее улыбку. К сожалению, хоть она потом и настаивала, он их так и не сбрил. Объясняя это тем, что в его времени это модно.

Светловолосый был азуром, а его темноволосый друг мемо. Они были из такого невозможно далекого 1977 года. И они прибыли в 1940 год, чтобы помочь. По крайней мере таким был их первоначальный план.

- Но это не 1940 год, - возразила Ирма, - Это 1939.

- В том то и дело,- сказал Стас, - ты думала, что это 39-тый, но это 40-ой.

- Но мы живем в сороковом, - не сдавалась она, - мы не могли попасть в свое будущее.

- Вы и не попали, - улыбнулся Алекс, - это ваше прошлое, только очень и очень недавнее. Сегодня 19 ноября 1940 года.

- Мы прибыли назад всего на один оборот Луны? – не понимала ничего Гудрун, - Сегодня с утра в Берлине было 20 декабря 1940 года.

- А к вечеру стало 19 ноября 1940 года в Варшаве.

- Но это значит, - и несчастное лицо Ирмы выразило всю глубину осознания того факта как сильно они опоздали, - Это значит, что уже слишком поздно.

Она чуть было не выдала истинную цель своего визита в прошлое, но вовремя остановилась.

- Да, Гитлер почти год как проехал то злополучное место, где была заложена взрывчатка, - сказал прекрасно осведомленный об ее планах Стас.

Ирма тяжело опустилась на деревянный стул и была готова заплакать. Она даже забыла спросить откуда он все это знает.

- Я так долго готовилась. И ладно бы просто учила название и расположение улиц этого огромного города, но ведь пришлось научиться разбираться во взрывчатке.

- О, думаю, с улицами было сложнее, - улыбнулся Алекс, стараясь ее поддержать, - Не пойму только зачем тебе понадобилось это учить, разве у вас нет Лулу?

- Она ей не пользуется, - подала голос Гудрун, не уточняя, что Ирме запретили включать Лулу для её миссии, - а я пользуюсь, но Ирма ориентируется намного лучше меня. Эта Лулу только сбивает. Правда, когда мы наткнулись первый раз на эту стену, Лулу сказала, что это еврейское гетто, которое полностью закрыли стеной 16 ноября 1940 года.

- И ты ничего не сказала? – возмутилась Ирма.

- А что я должна была сказать? – снова не поняла Гудрун.

- Что мы в 1940 году как минимум, - подсказала ей Ирма.

- Но ведь это уже случилось, поэтому Лулу это знает, - снова не поняла подруга.

- Но мы ведь должны были оказаться в 1939 году, когда этой стены не должно было быть. Хотя я тоже хороша, могла бы и догадаться, ведь там везде висят фашистские флаги и площадь Пилсудского уже переименовали в площадь Адольфа Гитлера.

- Ну, это можно сказать сделали еще в октябре 1939-го, так что по флагам ты бы вряд ли догадалась что это сороковой год.

- Я надеюсь, его остановили? Англия, Франция, Америка, наконец. Они же прекратили эту бесчеловечную войну? И он не ушел дальше несчастной Польши? – с надеждой спросила Ирма.

- Да, - сказал немного подумав, Стас, - Его остановят. Только немного позднее. И это будут русские солдаты.

- Русские? – удивилась Гудрун, - Но ведь договор о ненападении между Германией и Советским Союзом…

- Ты про пакт Молотова-Риббентропа? – усмехнулся Алекс, - Все оказалось брехней.

- Они также вероломно без объявления войны нападут на Союз, как вторглись в Польшу. 21 июня 1941 года для России тоже начнется Вторая Мировая война с Германией.

Ирма была потрясена. Гудрун не меньше.

- А 2 мая 1945 года после тяжелых боев советские войска штурмом возьмут Берлин.

- Берлин!? – ужаснулась Гудрун и тоже села.

- Чему же ты так удивляешься? - усмехнулся Алекс, - Это будет уже третий раз, когда русские возьмут Берлин. Первый раз это случилось в 1760 году во время Семилетней войны, когда он был столицей Пруссии. Затем в 1813-том в период Наполеоновских войн. И, вот, в 1945-ом.

- Алекс, Алекс, не части, - остановил его Стас, - Ты забываешь, что для них 1945 год это еще такое далекое будущее. До которого еще дожить бы.

Агата выронила тряпку, и уставилась в стеклянную стену, не мигая. Если бы он только знал, этот юный азур насколько сильно он был прав в тот момент, когда сказал про дожить. Ирма не дожила. Ее путешествие в прошлое началось с чудовищной ошибки, нелепости, по которой изображение на фотографии подписали не настоящим 1940-м годом, а 1939-м. Так же нелепо и закончится ее жизнь, совсем немного не дотянув до той даты что назвал им Стас. Но, господи! Какими же долгими будут эти четыре года ее жизни.

Глава 26. Пробуждение

Он готов был сидеть рядом сколько угодно, пока Ева не очнется. Но медсестра, с сочувствием глядя на его перепачканные руки и одежду, сказала, что она проснется не раньше, чем через час. Да, надо переодеться, решил он, тем более кровь уже стала засыхать, и одежда стояла колом. Наверно, он пробыл у ее кровати довольно долго, потому что, поднявшись на второй этаж, понял, что на улице темно и коридор отмыли. Никогда еще его комната не казалась ему такой пустой и неуютной. А ведь почти ничего не изменилось, просто на стуле лежали Ее вещи, и в комнате едва уловимо пахло Ее духами. Но Ее здесь не было. Ему нестерпимо захотелось вернуться, поэтому он не стал долго раздумывать, где помыться, и оказался дома в своей комнате. В больнице ему всё равно не во что было переодеться. После душа стало легче, но он почувствовал, что очень устал за этот день, который еще не закончился. С кровати на него смотрел добродушный белый плюшевый медведь, и Дэн вдруг осознал, что в тот момент, когда он пришел незваным гостем в Евину квартиру, его жизнь изменилась навсегда.

Когда говорят, что кому-то повезло или не повезло, наверно, это так и есть. Но если внимательно присмотреться, то это везение или невезение - всего лишь цепь сознательных решений, которые мы принимаем. И когда-то, очень давно, уже не в этой жизни, он просто из любопытства решил узнать что-нибудь об этой девушке, читающей книжку. Наверно, тогда он и провел ту черту, за которой осталась его прежняя жизнь. Но он о ней совершенно не сожалел. Он взял купленного для нее медведя и вернулся в больницу.

Она не проснулась ни через час, ни через два. За ночь один раз заходила Екатерина, два раза забегал Гена, давая указания сменившейся медсестре. Дэн не отходил больше ни на минуту. Он слушал ее ровное дыхание, и видел в темное окно, как на улице началась метель. Он не хотел спать, он не мог спать, ему ни к чему был эти сон, еда, отдых пока она не очнется. И когда на улице сквозь серую пелену рассвета уже стали видны очертания деревьев, он заметил, как, наконец, веки ее дрогнули. Он подвинулся поближе, и взял ее за руку.

Она открыла глаза, и взгляды их встретились.

- Ты мне снишься? - спросила она тихо.

- А я тебе снился? - улыбнулся он в ответ.

- Все время, - и она тоже улыбнулась ему, - только щетина у тебя была поменьше.

Он потрогал лицо, он и забыл, как быстро она растет. Ему хотелось заплакать от счастья.

- Как ты себя чувствуешь?

- Бывало и лучше, - сказала она, и глаза ее наполнились слезами.

Он так испугался. Он хотел звать медсестру, он хотел сам колоть ей обезболивающее, но она попросила его сесть и прижала палец к губам, чтобы он помолчал.

- Если потом ты когда-нибудь припомнишь мне то, что я тебе сейчас скажу, я буду все отрицать, ссылаясь на действие наркоза, - предупредила она.

Он согласно кивнул.

- Я приезжала в субботу не для того, чтобы проведать тетку, а для того, чтобы увидеть тебя.

- Но меня здесь не было, - догадался Дэн.

Она кивнула.

- Поэтому ты так…, - начал он говорить вслух, догадавшись, но осекся, и срочно исправился, - Ты расстроилась?

Она посмотрела на него с сомнением, но ничего не поняла, и продолжила:

- Расстроилась? Слабо сказано! Но я решила, что приеду в следующую субботу опять.

- А если бы меня опять не было?

- Я бы приезжала каждые выходные, - улыбнулась она, - пока тебя не увидела. Но теть Зина умерла, и мне больше не к кому... - голос ее предательски захрипел и пропал. Она откашлялась и продолжила, - Если бы мы сегодня не встретились...

- Вчера, - перебил ее Дэн.

Она укоризненно на него посмотрела и продолжила:

- Если бы мы вчера не встретились, то не встретились бы уже никогда.

Он промолчал. И не стал ее переубеждать в том, как сильно она была не права. Иначе пришлось бы врать, а он не хотел ей врать, по крайней мере, сейчас.

- И я приехала на похороны не просто, чтобы попрощаться со старушкой. Но и ради тебя. Я, конечно, и представить не могла, что меня подстрелят, но я даже рада…

Он сделал круглые глаза:

- Я не знаю, что они тебе вкололи, но действие его явно еще не закончилось. Рада она!

Она проигнорировала его шутливое замечание.

- Я рада, что благодаря этому, мне не пришлось сегодня уезжать.

Он снова хотел вставить «вчера», но Еве и так было трудно говорить, поэтому он не стал перебивать.

- Я боялась, что все это мне приснилось. Я боялась, что открою глаза, а тебя нет, и никогда не было. И ничего не было.

Он поднял ее руку и прижал к своим губам. Вот теперь она точно скривилась от боли.

- А что-то было? - спросил он с деланным удивлением, аккуратно возвращая на место ее потревоженную руку.

- Не знаю, что они мне вкололи, но действие его явно еще не закончилось. Ничего не помню, - улыбнулась она.

А потом пришла дежурная медсестра, и прибежал заспанный Гена, и Дэн посидел с Евой еще немного, но привычная больничная жизнь пошла своим чередом, и он поддался на их совместные уговоры и ушел, наконец, спать.

Проснулся Дэн от телефонного звонка. Он не хотел просыпаться, и не хотел отвечать, но телефон все звонил и звонил. Пришлось встать.

- Да, мам! – ответил он недовольно.

- Дэни, у тебя все в порядке? – мама была очень взволнована.

- Да, мам, все хорошо, - пробубнил он вяло, снова падая на кровать, - только я всю ночь не спал.

- Дэн, я просто нашла в ванной твою одежду. И она вся в крови, - объяснила она причину своих переживаний.

- Это не моя кровь, мам, не волнуйся! Все хорошо!

- Я не могу не волноваться. Я так испугалась! Там, правда, очень много крови.

- Мам, я же врач!  На моей работе всякое бывает!

- Но раньше ты не приносил свою работу домой! - не сдавалась она, но слышно было, что она уже улыбается, - Скажи, мне сразу выкинуть эти вещи или стирать?

И вдруг ему пришла в голову одна идея.

- Брюки можешь выкинуть. Скажи, а Алька дома? – неожиданно спросил он.

- Нет, конечно, они с отцом на работе. А причем здесь Алька?

-  Но она в городе? – не унимался он.

- В городе, в городе. Но на работе!

- Мам, положи, пожалуйста, свитер в пакет и попроси ее сделать анализ этой крови, - ответил он, - Только пусть, если можно, сегодня!

- А, если нельзя? Это же Аля! – сказала мама со знанием дела.

- Ну, пусть сделает, как только сможет! И, пусть как сделает, мне позвонит, хорошо? - попросил он.

- Хорошо, я передам, чтобы сделала и позвонила, но не уверена, что она меня послушает, - вздохнула мать на том конце трубки.

- Скажи, что это очень-очень важно! Просто вопрос жизни и смерти! – умолял Дэн, - Ну ты знаешь, что ей сказать, чтобы она послушалась!

- Ладно, я постараюсь, - согласилась София. - А это действительно важно?

- Ты даже не представляешь себе насколько!

Он нажал на сброс и начал спешно надевать свою больничную форму.

Ни разу еще ему не приходилось ходить по больнице так далеко в своем невидимом виде. Но ему срочно нужно было кое-что проверить. Больше всего он опасался встретиться с кем-нибудь на входе в стеклянных дверях. В отличие от всех известных сказок о невидимках, алисанги отражались в зеркалах и прочих поверхностях, будучи невидимыми. К счастью, он практически ни с кем не встретился, в палате у Евы тоже никого не было, и она спала. То, что он хотел проверить, стало ясно ему уже у дверей. Он больше не видел ее память. Он видел Еву такой, какая она есть, возможно, чуть размытую искажением измерения. Так видели друг друга все алисанги. И память друг друга была для них недоступна. Но только после инициации. И Ева, видимо, прошла эту инициацию, когда он пытался защитить ее от пули. Он не знал радоваться этому или огорчаться. Он не знал вообще, что ему делать. Он смотрел, как она спит и ему стало страшно, что она сейчас проснется и увидит его. Ведь она уже видела, когда он выдернул ее из тела, и рано или поздно она начнет задавать вопросы. А у него пока не было ответов.

Он выдохнул, чтобы зафиксироваться и больше не приходилось ходить невидимым по лестницам, и хотел осторожно выйти, но сделал лишь пару шагов, а она открыла глаза.

- Привет, красавица! – сказал он тихо.

- Доктор Дэн! – обрадовалась она, оценивая его униформу.

Он наклонился ее поцеловать. Получилось чуть более чувственно, чем надо для дежурного поцелуя.

- Чего-нибудь хочешь? – спросил Дэн и вдруг понял, что голоден.

- Нет, ничего не хочу, - ответила Ева, и хоть она старалась держаться, было заметно как она пока слаба.

- Везет тебе! А я вот со вчерашнего дня ничего не ел, - пожаловался он, стараясь делать вид, что всё в порядке.

- Бедненький, - она погладила его здоровой рукой, - так беги скорее ешь!

- Не возражаешь, если я приду есть к тебе?

- Просто настаиваю на этом! – улыбнулась ему Ева, и когда он уже был в дверях, добавила,-  И захвати мне компот!

Есть с ним Ева не стала, хотя он на всякий случай взял тарелки на двоих. А вместо компота сегодня был морс, что было даже лучше. Кисленький брусничный морс! Ева была довольна. И Дэн после удвоенной порции еды почувствовал себя намного лучше. Когда он уже сытый и довольный, откинулся в древнем кресле, которое принес сюда охранник Валера специально для него, в палату зашла Екатерина Петровна.

- Ну, как ты, девочка моя? - спросила она у Евы.

- Спасибо, нормально, - ответила Ева.

- Не ожидала я, что-крышу-то у него рванет ни с того ни с чего, - продолжила Екатерина, имея в виду Романа и присаживаясь к Еве на кровать, - но ты скажи, может что было у вас в прошлом?

Дэн чуть не поперхнулся морсом. Екатерина посмотрела на него строго и обратилась к Еве:

- Может, попросить его выйти?

- Нет, пусть останется, - улыбнулась Ева, - не было ничего. Никогда. Мы даже друзьями не были, просто соседями. Здоровались иногда, да и все. Не знаю, что он там себе напридумывал! Честно, я в этом не виновата!

- Конечно, не виновата! - Екатерина посмотрела на нее с возмущением.

- А почему менты ни с кем не поговорили? - вмешался Дэн.

- А о чем? – развела руками Екатерина, - там чистосердечное.

- А психологическая экспертиза? - не унимался Дэн.

- Ну, это я не знаю! Может и отправят. Только у него, говорят, в Армии еще крышу сорвало. Там пытались это замять. Боюсь, что и здесь замнут, - махнула рукой Екатерина.            - А где он пистолет взял, еще и с глушителем? - спросил Дэн.

- С глушителем? - удивилась Ева, - Я все думала, почему я даже не поняла, что он выстрелил? Вроде лязгнуло что-то, но я не уверена.

- Так что с пистолетом? - постарался увести Дэн от скользкой темы воспоминаний Евы.

- Нашел! Просто нашел! - сказала Екатерина.

- Что так бывает? - спросил Дэн.

- Вроде он даже место показал, - снова развела руками главврач, - Ума не приложу, кто бы мог в нашей дыре прятать ствол с глушителем! И зачем?

- Ну, мало ли что в жизни бывает! - сказала Ева понимающе.

Екатерина посмотрела на нее недоверчиво. И Дэн понял, что ей не понравилось.

- Мне вот тоже кажется, что может вы перестарались с наркозом? - обратился он к главврачу, - Ее чуть не убили, а она говорит об этом с таким спокойствием, словно, в нее по три раза на дню стреляют.

- Мне странным кажется другое, - Екатерина посмотрела на Дэна в упор, - Вы то, голубки, когда успели спеться? Я думала, ты увидел ее вчера первый раз жизни. Ну, второй! Помню, ты упоминал про нее, когда мы про родственников усопшей говорили.

- Да так и есть, - улыбнулся Дэн, выдержав ее взгляд.

Екатерина хотела еще что-то добавить, но посмотрела на опустившую глаза Еву и промолчала. Воистину, эта женщина попадала всегда, как говорится, не в бровь, а в глаз.             - Ладно, Майер! Раз ты сегодня, я надеюсь, уже выспался, - она смотрела на Дэна как начальник на подчиненного, - то дежуришь в ночь.

Он согласно кивнул.

- И навести своих бабок, для них такие потрясения как вчера, боюсь, у кого давлением, а у кого и сердечными приступами проявятся, - закончила она и по дороге к выходу еще обратилась к Еве, - Если что понадобиться, обращайся ко мне лично, не стесняйся!

Ева кивнула. А Екатерина мягко подтолкнула в спину замешкавшегося в дверях Дэна и вышла вслед за ним.

Дэн уже заканчивал свой обход, когда позвонила Алька.

- Привет! - сказал ей Дэн.

Она его приветствием не удостоилась, начала сразу по теме:

- Не знаю, к чему была такая спешка. Обыкновенная человеческая кровь. Первой группы.

- Ничего необычного? - с сомнением спросил Дэн.

- Нет. Женская, - уточнила Алька, судя по звуку, жуя при этом жвачку, - Сахар в норме. Холестерин в норме.

- Мне эта биохимия ни к чему. Неужели ничего необычного? - настаивал Дэн.

- Нет. Что-нибудь еще? - равнодушно спросила она.

- Да! - Дэн не дал ей возможности возразить, - еще один анализ. Сейчас сможешь сделать?

- Неси, - опять совершенно неожиданно согласилась сестра.

- Сейчас буду, - поспешно сказал Дэн и отключился, пока она не передумала.

Его бабки, как выразилась Екатерина Петровна, как ни странно, были все в отличной форме. Даже лучше, чем обычно. Из чего Дэн сделал вывод, что любые события, даже негативные, оказывают на них скорее благотворное воздействие, чем пагубное. Поэтому он с чистой совестью закончил и пошел вниз.

Он принес Еве белого плюшевого медведя и сказал, что тот будет составлять ей компанию, пока самого Дэна рядом не будет. В-общем, чтобы она не скучала. Ева была так растрогана, что даже не спросила где он его взял. Он поставил медведя рядом с ней на кровать и снова поцеловал ее немного дольше и немного сильнее, чем планировал сначала. Определенно его притягивала эта девушка, не смотря ни на ее бледный вид, ни на окровавленные бинты. Он решил, что не стоит объяснять, зачем ему нужны еще пара миллилитров ее крови, и просто воспользовался служебным положением.  Получилось естественно. Она, молча, протянула ему здоровую руку, он набрал кровь в шприц и ушел. Ева помахала ему рукой и блаженно улыбаясь, зарылась лицом в мягкую пушистую игрушку.

Так и появившись со шприцом в руках в своей комнате, Дэн обнаружил там поджидавшую его Альку. Она сидела на его стуле, жуя жвачку, из которой она виртуозно выдувала приличные пузыри и, от нечего делать, накручивала на палец свои длинные волосы. В этой юной стройной девушке с характерным для блондинки отсутствующим выражением лица он в жизни бы не признал стоящего специалиста, в чем бы то ни было. Но это был яркий пример того насколько обманчива внешность.

Она молча взяла шприц и исчезла со словами:

- Двадцать минут.

Дэн не знал, как реагировать. Он только развел руками в своей уже пустой комнате. Он решил было спросить потом, что же сказала ей мама, подозревая, что без ее внушения не обошлось, но подумал, что все равно она ему не ответит и тут же об этом забыл. Надо было поговорить с родителями. Обо всем.

Родители сидели в гостиной перед телевизором

- Привет всем! - сказал Дэн, присаживаясь на диван наискосок от них.

-Привет! Ужинать будешь? - спросила мама, ничуть не удивившись его появлению.

Отец поднял руку в знак приветствия.

- Нет, я не голоден, - ответил Дэн.

- Такое бывает? - спросил отец удивленно, - Может мороженку?

И хитро прищурился.

- Нет, спасибо, - всё же отказался Дэн и, покосившись в телевизор, спросил:

- Сильно заняты?

Отец выключил громкость, посмотрел на Дэна внимательно:

- Ну, говори!

- Помните девушку, про которую я рассказывал? Из Дома престарелых? - начал он.

Родители согласно кивнули, и ему вдруг стало неудобно сидеть. Он поерзал, откинулся, закинул ногу на ногу, скрестил на груди руки. Он не горел желанием это рассказывать, но ему важно было их мнение, поэтому снова переменив позу, он всё же продолжил.

- В-общем, там долго рассказывать, но ее вчера прямо в Доме Престарелых чуть не застрелили.

Мама в ужасе прикрыла рот рукой. Отец нахмурился, но оба промолчали, поэтому Дэн продолжил говорить.

- Это произошло у меня на глазах. И за доли секунды до того, как в нее попала пуля, я чисто автоматически выдохнул и попытался ее оттолкнуть. И она оказалась со мной, а ее тело с дыркой от пули упало на пол. Я пытался остановить кровь, а она стояла и смотрела на меня и на свое тело. А потом я протянул ей руку, чтобы вернуть в это измерение, и она вернулась. В свое тело.

- Она жива? - спросила мать.

- Да, пуля перебила артерию. Кровь текла фонтаном, но, когда она вернулась в свое тело, то даже была в сознании. Только потом отключилась. А теперь…, - Дэн на секунду замялся, - теперь она выглядит как мемо. И я не вижу больше ее память.

- Она прошла инициацию!? – толи спрашивал, толи утверждал отец.

- Видимо да, хотя я не представляю себе, как это возможно, - развел руками Дэн, - и у нее сто процентов человеческое тело.

- Это была ее кровь? - спросила мама.

Дэн кивнул.

- Уверен? - спросил отец.

- Уверен в чем? - посмотрел на него Дэн, - Обыкновенная человеческая кровь - сказал один всем нам известный специалист. Первой группы.

- А после инициации? - спросил отец.

- Жду.

И Дэн показал на свое место, жестами подтверждая, что потому он здесь сейчас и сидит.

- Разве так бывает? - спросила София, - обращаясь больше к мужу, чем к сыну.

Герман беспомощно развел руками:

- Только теоретически.

Далее последовала пауза, во время которой каждый задумался о чем-то своем.

- Мам, что происходит во время инициации? Что вообще такое инициация? - нарушил молчание Дэн.

Но ответил отец, показывая Софии рукой, что он сам расскажет.

- Инициация, или пробуждение, по сути своей это - клиническая смерть. В нашем организме есть особые клетки, которые до поры до времени находятся как бы в защитной оболочке, совершенно не активны и никак себя не проявляют. Но в состоянии клинической смерти оболочка именно этих клеток разрушается в первую очередь, клетки освобождаются и начинают активно функционировать, запуская разные процессы и перестройку организма, которая и делает нас теми, кто мы есть.

- То есть до активации этих клеток мы обычные люди? - уточнил Дэн.

- Нет, конечно, - вставила София, - еще до пробуждения мы уже алисанги. У нас повышенное содержание меди в крови и разные другие вещи.

- То есть даже до активации по элементарному анализу крови можно сказать человеческая это кровь или нет, я правильно понимаю? - опять уточнил Дэн.

- Конечно, - подтвердил отец.

- Тогда я не понимаю, как можно быть человеком, пройти инициацию и стать мемориатом, - развел руками Дэн.

- Никак нельзя, - категорически заявил отец, - с чего ты взял, что она стала как мы?

- Приснилось, - разозлился Дэн.

Он был уверен, что родители ему не поверят, но ему было всё равно. И он хотел даже встать и уйти, но неожиданно появилась Алька. Все смотрели на нее с немым вопросом.

- Что? - развела она руками на их вопросительные взгляды, всё так же жуя жвачку.

- Аля, давай не тяни, - возмутилась София, - что там с этой кровью?

- Ничего, - с недоумением посмотрела она на мать, - Вернее, всё то же. Обыкновенная человеческая кровь. Первая группа. Женская.

- А специальные маркеры? Купротесты и прочее? - уточнил отец.

- Часть будет готова завтра, часть через пару дней, - сказала она, присаживаясь рядом с отцом, которому пришлось подвинуться, освобождая ей место, - А что вообще происходит? Чья это кровь?

Она вопросительно уставилась на мать.

- Дэн говорит, что эта девушка прошла инициацию и теперь мемо, - развела руками София.

- Да ладно! - Алька уставилась на Дэна как на полного идиота, - Я могу отличить человеческую кровь от нашей!

Дэн встал, засунув руки в карманы больничных штанов.

- Ладно, у меня есть идея. Я сейчас возьму ее с собой, - и он показал рукой на сестру, - и пусть она сама убедится. Ей вы поверите?

- Куда? - возмутилась Альбертина, - Никуда я не пойду! Я и так потратила сегодня кучу времени на твои анализы.

- Двадцать минут? - уточнил Дэн, глядя прямо на нее.

- Два раза по двадцать минут, - уточнила сестра.

- Сходи, - хотел было отправить ее отец, но передумал, - Нет, мать, давай лучше ты! Честно говоря, я бы пошел с ним сам, но… лучше ты.

И в подтверждение своих слов, он, как ни в чем не бывало, добавил звук и сделал вид, что исключительно увлечен телевизором, явно давая понять, что разговор на этом закончен.

- Ладно, пошли мам, - сказал Дэн, демонстративно отворачиваясь от отца.

Она кивнула, встала, и уже по пути из комнаты незаметно выдохнула и взяла сына за руку. А он не стал ничего говорить, просто представил себе нужную больничную палату.

Ева была не одна. Как он не подумал, что, возможно, сейчас не лучший момент для внезапного незаметного появления в чужой жизни, да еще с мамой под ручку! Только сейчас до него дошло, почему отец не пошел с ним сам. Она ведь девушка, еще и в больнице. Но все обошлось. Ей всего лишь делали укол, причем медсестра удачно загородила собой место, в которое она ставила укол, от незваных хоть и невидимых гостей. Потом она поставила Еве капельницу и вышла. Ева откинулась на подушку и закрыла глаза. И Дэн видел, как она измучена и как ей тяжело от этих ран, в этой неудобной повязке. И не заметил, что в это время София смотрела не на девушку, на которую должна была бы смотреть, а на самого Дэна. Она тронула его за руку и покрутила в воздухе пальцами, что означало, что пора вернуться.

Когда они выдохнули у Дэна в комнате, София спросила:

- Кто в нее стрелял? И что вообще с ней произошло?

Дэн не знал, как сделать вид, что его это не касается. И не знал, хочет ли он делать такой вид. И вообще эта идея появляться в ее жизни незаметно казалось ему теперь предательством. Он разозлился на самого себя.

- Давай я расскажу вам всем вместе, - предложил он матери, приглашая ее пойти.

Она кивнула. И когда они все снова уселись в гостиной, отец выключил телевизор, а Алька, даже, наконец, выплюнула жвачку. Начала София:

- Я, наверно, не должна верить своим глазам, но она определенно мемо.

Дэн облегченно выдохнул.

- То есть я не сошел с ума? - обратился он к ней.

- Нет, этого я не говорила, - уклончиво ответила София, улыбнувшись, - Еще я заметила, что у медсестры была очень бурная ночь.

Дэн порадовался, что Евина память больше никому из них не доступна, иначе мама, которая умела "читать людей" на расстоянии могла бы узнать, наверно, что бурной была не только у медсестры и не только ночь.

- А эта девочка определенно двоиться, - продолжила она.

- Что значит двоиться? -  спросил Дэн то, что никто не понял.

- Соня, что ты хочешь этим сказать? - обратился к ней муж.

- Я не понимаю сама, Герман, - ответила София, - но она словно из двух сущностей состоит, и из нашей, и из человеческой одновременно.

- Что вообще все это значит? - спросила Алька громко, - Кто она вообще такая?

Пришлось рассказать Альке, как Дэн первый раз познакомился с Евой. Про Дом престарелых, Марка Твена и прочее. Она одна не перебивала, остальные пытались Дэна дополнять, что сильно его возмущало, но он вытерпел.

Далее Дэн упустил всякие ненужные на его взгляд подробности и начал с того места, что она приехала хоронить тетку. Потом он опять пропустил небольшую часть и сказал, что причин не знает и этим пока занимается милиция, но в нее стрелял ее бывший сосед и все подробности ее ранения. Теперь его уже никто не перебивал, так вносили небольшие уточнения по ходу повествования, но слушали очень внимательно. И подводя итог, Дэн честно сознался, что боится, что она начнет задавать вопросы, а он не хочет ей врать. Потому что, если она такая как они, ей нужно сказать правду и помочь с этим жить, а не врать.

- Мы не имеем права говорить ей правду, - категорически отрезал отец, - и ты прекрасно об этом знаешь.

- Видимо, мы просто должны пройти мимо и пусть себе сама барахтается по жизни с этим как хочет? - зло прокомментировал Дэн.

А ты вообще о ней что-нибудь еще знаешь? – неожиданно подала голос Алька.

- С языка сняла, - поддержала ее София, - О ее родителях что-нибудь тебе известно? Кто она? Откуда?

- Вот кто она я как раз и не знаю, а только пытаюсь сейчас выяснить, - съязвил Дэн, - А про родителей кое-что знаю. Мама вроде обычный человек, но вот с отцом ее они и встретились, и расстались при каких-то странных обстоятельствах.

Все заинтересованно заерзали.

- Они просто познакомились на улице и провели вместе всего неделю. А потом он ушел и оставил записку. Очень странную записку. Что-то вроде: «Когда-нибудь ты узнаешь, что я тебя любил. Назови ее Ева».

- Она что через неделю уже поняла, что беременна? – спросила София.

- В том-то и дело, что нет! Она не знала. А он знал! – ответил Дэн.

И пока все, молча, переваривали полученную информацию, Дэн решил добавить еще кое-что.

- Я не знаю, мам, ты заметила или нет, но у нее очень необычные глаза. Цвет глаз. Она говорит, что это единственное, чем она похожа на отца.

- Судя по всему уже нет, - задумчиво сказал отец, - Уже не только цветом глаз.

- И какие же у нее глаза? – обратилась Алька к матери, но, когда та только пожала плечами в ответ, посмотрела на Дэна.

- Синие, - сказал он.

- И что в этом необычного? – удивилась сестра.

- Надо было идти со мной, посмотрела бы сама, - огрызнулся он.

- Ну, мама была с тобой, что-то ничего необычного не заметила, - передразнила его сестра.

- Там и без ее глаз было на что посмотреть, - ответила София.

- Например? – не унималась сестра.

- Тебе же сказали: надо было идти самой! – обрезала ее мать.

- А какого цвета были волосы у ее отца? – вдруг спросил Герман.

- Я не знаю, - пожал плечами Дэн.

- Что-то мне подсказывает, что все намного серьезнее, чем я изначально предполагал, - приуныл отец.

- Только не вздумай никому ничего сообщать! - выпалил Дэн, но потом подумал и добавил, - Пожалуйста!

- Да я и не собирался. Успокойся, Дэн! - ответил ему отец.

- Ты сам-то тоже особо не распространяйся пока, - уточнила София, - И ты тоже!

И она строго посмотрела на сестру.

- Я!? – удивленно уставилась на нее Алька, - Оно мне надо?

- Надо, Аля, надо! Пошли-ка, я посмотрю, что ты там делала с ее кровью, - неожиданно сказал ей отец, вставая, - Пошли!

- Ну, пап! – заныла Альбертина, - Может уже не сегодня?

Но видя его непреклонность, нехотя поднялась и побрела за отцом.

Когда Дэн тоже поднялся и сказал, что ему пора возвращаться, София вдруг спросила:

- Скажи, это у нее тот самый медведь, который поселился у тебя в комнате в воскресенье?

- Да, - сказал он и почувствовал, что начинает краснеть, - Мама, ты слишком часто бываешь у меня в комнате!

Она улыбнулась, и, погладив его по плечу, сказала:

- Не начинай со лжи. Если она тебе дорога, скажи ей правду, какая есть, и тогда ты точно будешь знать, что тебе делать дальше.

Он кивнул и вернулся.

Когда родители в шестнадцать лет сказали Дэну, что он не совсем человек, он был в таком шоке, что пообещал себе, что своим детям он скажет это как-нибудь мягче. Как-нибудь постарается их подготовить заранее. В-общем, что-нибудь придумает. Но о детях ему еще думать было рано, поэтому и над этим вопросом он никогда больше голову не ломал. И сидя сейчас у кровати Евы, он понимал, что не знает, что ей сказать. Как ей это сказать? Когда сказать? Да и надо ли?

Ева спала. Он тоже пытался прикорнуть в своем неудобном кресле, но эти мысли не давали ему покоя. Что она вообще за существо? Кем был ее отец? Может попытаться его найти? И почему все говорят о том, что у асов с людьми не может быть детей, но она ведь родилась? Он вспомнил схему в учебнике Школы АлиС, где было показано, что сущность алисанга могла существовать только в теле алисанга, а на сущности алисанга в теле человека был поставлен жирный красный крест. Еще один такой же крест стоял на сочетании тела алисанга и сущности человека. Дэн никогда не хотел этого знать. Его никогда не интересовала вся эта теория и ее подробности. Он просто принял себя таким, каким он был, просто пользовался тем, что ему было доступно, и никогда не хотел знать об этом больше. Теперь же мозг его мучительно пытался припомнить полученные знания. Он попытался обратиться к Лулу, но знания об алисангах в нее подгружать было запрещено. «Инициация — это клиническая смерть», - вспомнил он слова отца. Их что там реально убивали на этом странном обряде? Он помнил его как во сне. Их вводили всех в какой-то транс, и в этом странном состоянии он слышал только свое имя - Даниэль. Еще им давали какой-то странный на вкус напиток. Жуть какая-то! И он встал, чтобы прогнать неприятные воспоминания.

Что там интересно у Арсения? Он ведь так у него ничего и не спросил и кроме подслушанного разговора ничего не знал. Дэн хотел даже немедленно ему позвонить, но оказалось, что на дворе глубокая ночь. Он посмотрел на спящую Еву. Нет, он должен ей все рассказать! Он хотел познакомить ее с Арсением. Он хотел, чтобы она стала частью его жизни. Он хотел рассказать ей и о своей работе. Он вспомнил о том памятном утреннем разговоре со "своей" старушкой. Странно, но Шейну он ничего не хотел говорить, а Еве хотел. И что-то так много разных мыслей было сейчас в голове Дэна, что, если бы не внезапные посетители, он не знал бы что со всем этим делать.

Сегодня в ночь дежурил не Валера, а другой охранник, Андрей. И увидев, что Дэн не спит, он очень обрадовался. В приемном покое, держась за свой беременный живот, сидела немолодая уже женщина. Было видно, что ей больно, но она терпеливо молчала. Мужчина, который с ней пришел, нервничал сильнее и, увидев доктора, почти закричал:

- Помогите, доктор! Рано ведь еще!

- Володя, успокойся, - превозмогая боль, обратилась к нему женщина тихо, - Ночь, люди спят кругом. Что ты орешь?

- Какой срок? - обратился к ней Дэн.

- Тридцать пять недель, - ответила она.

- Воды отошли? Какие роды? - продолжал спрашивать Дэн.

- Третьи. Нет, но тянет прилично, - выдохнув, сказала она.

- Рожали сами? Кесарево? - продолжал спрашивать Дэн, помогая женщине снять верхнюю одежду.

- Сама, сама, - отвечала она.

- Давайте на кресле посмотрим, - сказал ей Дэн, включая свет в соседнем кабинете и провожая туда женщину.

- Вы, может, женщину-врача позовете? Не сами ж вы ее осматривать собираетесь? - внезапно запротестовал мужик.

- Вы видите здесь другого врача? - жестко осадил его Дэн, - Вы видите здесь врача-женщину?

- Нет, но это же больница, - вяло протестовал мужик.

- Вот именно, это больница, а не роддом, - спокойно, но резко ответил ему Дэн, - и чтобы принять решение я должен ее осмотреть. Он вошел в кабинет, где стояло гинекологическое кресло, и закрыл дверь.

- Не переживайте, если понадобится, я смогу принять роды, - успокоил он женщину, - А если не понадобится, отправим Вас в роддом в Дубровку.

- Да я-то не переживаю. Это муж. У него это первый ребенок.

Дэн послушал сердцебиение ребенка. Потом помог женщине лечь на кресло.

- Матка, конечно, в тонусе, - сказал он, закончив осмотр и снимая перчатки, но родовая деятельность не началась. Шейка матки не раскрылась совсем. Давайте мы попробуем тонус снять, побудите здесь до утра. Отправьте мужа домой, пусть соберет вещи, утром, если что, отправим Вас в Дубровку.

- Да на чём вы меня отправите-то? Водителя на скорой у вас нет, разве ж я не знаю? - сказала женщина.

- Водителя найти не проблема, - успокоил ее Дэн, - я и сам могу вас увезти.

В кабинет зашла заспанная медсестра, за ней видимо тоже сходил охранник. Дэн отдал ей нужные распоряжения, сел напротив женщины.

- Сейчас укольчик сделаем, и Катя вас проводит в палату. Я дежурю до утра, буду рядом.

- Странный вы доктор, - сказала в ответ ему женщина, - неправильный какой-то. Слишком человечный, что ли, не знаю, как сказать.

Дэн улыбнулся. Вот она ирония - его, почти не человека, называют излишне человечным.

- Люба, ну как ты там? - вломился вслед за медсестрой беспокойный мужик.

- Мужчина, давайте потише, - ответила ему Катя вместо жены.

- Я понял, понял, - мужчина перешел на шепот и пошел к жене на цыпочках, - Ну ты как?

Женщина сморщилась в ответ на укол, но погладила мужа, присевшего рядом, по руке:

- Уже лучше, - сказала она, глядя при этом на Дэна, который кивнул ей и вышел - намного лучше.

А Дэн вернулся в палату на свое кресло и, наконец, спокойно уснул.

Глава 27. Он

Ева открыла глаза, и первое что она увидела - был спящий в кресле Дэн. Ей было больно, ей было неудобно, ей было плохо. Она бы могла сказать, что ей было одиноко, но к этому чувству она уже давно привыкла. А, увидев Дэна, неудобно согнувшегося, но стойко ночевавшего у ее постели, подумала, что жаловаться на одиночество не стоит. Но ей было тоскливо, и она чувствовала себя несчастной. А еще ей невыносимо хотелось домой и помыться. Как бы ни был прекрасен этот спящий в кресле полубог, но он был чистым, здоровым и полным сил. А она больная, грязная, несчастная... и такая страшная сейчас плюс ко всему. Слава Богу, у нее была с собой зубная щётка и одна здоровая рука! Слава Богу, что она хотя бы может сама ходить, если бы ей еще приходилось пользоваться судном, она бы предпочла, наверно, умереть. Она не знала, почему он нянчиться с ней до сих пор. Они знакомы всего два дня, вряд ли он с первого взгляда проникся к ней таким глубоким чувством, что решил посвятить ей свою жизнь. Может быть чувство вины? Если бы не его внезапные ухаживания, наверно, у водителя не снесло бы крышу. Наверно, она бы просто уехала, но была бы цела физически. Как-нибудь склеила бы свое разбитое сердце, а потом в старости рассказывала бы своим внукам о своих приключениях. Ей даже на секундочку показалось, а так ли уж сильно она бы страдала без него? Ей было плохо, она злилась и несла всякую чушь.

А еще ей не давали покоя воспоминания. Воспоминания от том, как она умерла. Как смотрела на свое тело со стороны. И как Дэн сказал ей - Надо вернуться! Сейчас! - и протянул ей руку. Говорят, перед смертью у человека перед глазами проноситься вся его жизнь. И она действительно приносилась у Евы перед глазами, но только это была не ее жизнь. Какие-то странные белые люди, произносящие ее имя. Война, только непонятно кого с кем, ни таких доспехов, ни такого оружия она никогда не видела.  Какие-то стеклянные шары с цветным дымом внутри. И снова белый человек с новорожденным младенцем на руках. Круг с нанесенными на него разными цветами. Непонятные знаки и рисунки. И это был еще не наркоз. Наркоз, наоборот, принес освобождение от этих пугающих и совершенно непонятных ей видений. В наркозе ей снилась мама и, кто бы мог подумать, работа, и, конечно, Дэн. В последнем ее сне в своей кожаной куртке, в которой был на кладбище, и сером с черно-белыми ромбами свитере, который Ева на нем никогда не видела. Он стоял в ее квартире, на кухне и у него было странное выражение лица. Мягко говоря, он был чем-то поражен. Что такого невероятного мог он увидеть на ее кухне, Ева так и не поняла. Потом она проснулась и увидела его встревоженное лицо наяву, и больше не думала об этом. До этого момента.

За дверью послышались шаги. Ева сделала вид, что спит. Молоденькая девушка в больничной униформе осторожно прошла по палате, даже не глянув на Еву, и нагнулась к Дэну. Ева видела, как она погладила спящего Дэна по плечу. Еве захотелось кинуть в нее чем-нибудь тяжелым. Дэн открыл глаза, и она что-то зашептала ему на ухо своими пухлыми накрашенными губами. Семь утра, а у нее уже макияж! Дэн понимающе кивнул. Девушка вышла. Ева снова закрыла глаза. Сейчас он встанет и пойдет за этой накрашенной сукой. Она слышала, как он встал. А потом почувствовала, как промялась кровать под его рукой. Он наклонился, чтобы ее поцеловать. Она вздрогнула от неожиданности и открыла глаза. Он улыбался! Он был рад ее видеть! Он поцеловал ее в уголок губ и сказал тихонько:

- Прости, не хотел тебя будить! Не мог просто так уйти.

И он еще раз мягко, влажно и долго поцеловал ее и ушел.

Она закрыла глаза и заплакала. Ей было стыдно за все эти свои мысли, которые она моментально забыла. И плакала она от счастья. От его невозможности, и реальности. И она решила, что ей обязательно нужно как можно скорее поправиться. Ради него.

Когда медсестра пришла мерить температуру и ставить укол, у Евы уже был план. К счастью, медсестра сменилась, "губастую" Ева ни о чём не хотела просить. А эта скромная девочка выглядела безобиднее и была добрее.

К тому времени как Дэн вернулся, Ева была в свежей больничной одежде, с рассыпанными по плечам вкусно пахнущими шампунем мокрыми волосами, ей сразу стало намного лучше.

- С лёгким паром?! - толи спросил, толи поздравил он Еву.

И он снова к ней нагнулся, чтобы поцеловать, а она обняла его здоровой рукой и никак не хотела отпускать.

- Моя девочка уже пошла на поправку? - спросил он радостно, но удивленно.

И это звучало как музыка, особенно его уверенное "моя девочка".

- Эта медсестра, Даша, просто мой ангел-хранитель. Она в полном смысле слова вернула меня к жизни! - поделилась Ева.

- А мне казалось, это была я, - сказала входящая в палату Екатерина Петровна, - ну и немножко Гена. Доброе утро!

Она обратилась сразу к ним обоим. Потом мельком взглянув на Евины мокрые волосы, сказала:

- Вижу живительную силу воды переоценить сложно! А уж горячей воды и подавно.

Ева счастливо заулыбалась.

- Что там у нас с Петровой? - обратилась она к Дэну.

- Петрова? Пошла домой! - ответил Дэн.

- Ты уверен, что стоило её отпускать? - спросила она строго.

- Я? Нет! Но Петрова уверена. Это ее третья беременность, и она убедила меня, что чувствует себя хорошо. Что кстати с машиной? Новый водитель, когда будет? - спросил Дэн главврача.

- А я слышала, ты сам собирался отвезти Петрову в роддом, если понадобится? - хитро прищурившись, спросила Екатерина.

- Брешут, - не моргнув глазом, отказался от своих слов Дэн и улыбнулся.

- Водителя ищу. Желающие есть, но выбирать особо не из кого. И у всех одна беда, - она присела к Еве на кровать.

- Пьют? - догадалась Ева.

- Пьют, не то слово, - махнула рукой в сердцах главврач и обратилась к Дэну, - сходи-ка ты, наверно, узнай, что там с завтраком. Что-то задерживаются они сегодня.

А Ева попросила принести её вещи и телефон, которые так и остались у него в комнате.

- Не вопрос, - просто ответил он и вышел.

Особо секретов от него у главврача не было, просто она задавала Еве всякие нескромные вопросы про ее здоровье и вообще, и Ева была ей благодарна за то, что отвечать приходилось в отсутствие парня. Они еще немного поговорили ни о чём, и Екатерина ушла, а Дэн вернулся.

- Не рановато ты вставать начала? - спросил Дэн, хмуро осматривая ее кровоточившее плечо.

- Мне категорически необходимо было помыться, - объяснила она, - Честно говоря, мне далось это нелегко.

Она попыталась увидеть, что он там на ней разглядывает. Да, повязка насквозь пропиталась кровью. Ева вспомнила, как в душе она неловко повернулась и чуть не потеряла сознание от боли. Если бы не Даша, которая, несмотря на Евины протесты, не оставляла ее там ни на минуту одну, закончиться эти водные процедуры могли для Евы плачевно.

- Как твой лечащий врач, я запрещаю тебе вставать ближайшие три дня и уж тем более для похода в ванну, - сказал он строго.

- Для похода в туалет, я надеюсь, вставать можно? - на всякий случай уточнила она.

- Только под моим присмотром, - улыбнулся он.

В палату заглянула Даша. Ева ей радостно улыбнулась. Девушка немного смутилась, увидев их вдвоем, робко сказала:

- Извините! Денис Германович, я сегодня и наверху дежурю, и здесь Сергею Алексеичу нужна. Вы не покормите старушек? И так завтрак им задержали!

- Да завтрак сегодня вообще задержали! - сказал, вставая, Дэн, - Конечно, иди доктору помогай, я с бабками сам разберусь.

Она кивнула и поспешно вышла.

- Если что, я на территории! - сказал он, доставая из кармана Евин телефон.

Он быстро нажимал по кнопкам, и через несколько секунд Ева услышала, как в ответ завибрировал его аппарат.

- Теперь ты знаешь мой номер, - сказал он, возвращая ей телефон и одновременно целуя ее в щеку, - Если что, звони!

Ева зарылась лицом в пушистого медведя, прижимая к груди телефон. Определенно утро никогда не было ее любимым временем дня. С утра ей всегда было тоскливо, а если утро было солнечным, тоскливее вдвойне. Этот парень всю ночь работал, в короткие перерывы спал в этом жестком кресле, при этом еще заботился о ней и ни разу еще не был недоволен, груб или зол. А она злилась на него, просто проснувшись в плохом настроении, в своем обычном, плохом с утра настроении. Ей снова стало стыдно за свои утренние мысли.

"Бляк!"- сказал в ее руке телефон. Она открыла сообщение, увидела "розочку" и "поцелуйчик" от незнакомого абонента. Отправила ему "котика с большими глазками" и обозначила этого нового абонента в своих контактах "Он" с большой буквы. Потому что это был Он, и этим было все сказано.

И только после этого она увидела кучу пропущенных звонков, большая часть которых была от Феликса.

Глава 28. Ошибка

Феликс бросил сумку на пол, и, как был в одежде, упал ничком на свою кровать. Он устал, у него болела голова и его все раздражало. Раздражала эта работа с постоянными перелетами и сменой часовых поясов. И эта зима, которая ещё толком не началась, но уже раздражала. Раздражал этот дом, большой и неуютный. Он даже хотел встать и уехать на свою квартиру, но вспомнил, что уволил домработницу, а значит, там почти неделю, с его отъезда, грязная посуда, несвежая постель и бардак. И свою комфортабельную современную квартиру он любил даже меньше чем этот неуютный старый дом. Здесь он жил, туда же приезжал развлекаться с девушками, ни одна из которых не была у него дважды.

- Фелюня, ты будешь завтракать? - бесцеремонно открыв дверь, спросила его женщина в пеньюаре с распущенными рыжими волосами.

- Нет, - промычал он, демонстративно отворачиваясь.

Женщина эта, его мачеха, которую он с детства звал просто Клара, тоже его раздражала, причём сегодня не больше, чем всегда. Раздражала всем: своим елейным голоском; своими полупрозрачными халатами, в которых она разгуливала по дому по утрам; своим свободным обращением с его именем, называя его уменьшительно-ласкательно на разный манер, что его бесило, и она прекрасно это знала. И самое главное тем, что с детства она его не любила. Рыжая, наглая и плутоватая как настоящая лиса, она не только не любила Феликса, но еще и всячески старалась ему это продемонстрировать, никогда не выходя при этом за рамки приличий, не срываясь, не повышая голос, не проявляя раздражения, чем приводила Феликса в еще большее бешенство. Если бы она не отравляла сам воздух этого дома, возможно, он нравился бы Феликсу больше. Его утешало то, что Клару никогда не любил отец. А Феликса любил. Возможно, она это понимала, потому и отыгрывалась на Феликсе. Возможно, недолюбливала она его и потому, что Феликса все считали её родным сыном, и она дала обещание отцу что будет придерживаться этой версии всю жизнь, а своих детей у неё не было. В любом случае Феликса утешила правда, что она не его родная мама, несмотря на то, что, когда ему это сказали, он был ещё маленьким. С ощущением того что тебя не любит родная мать ему жить было ещё тяжелее. Он злорадствовал, она была беспощадна. Зачем отец с ней до сих пор жил, Феликсу было непонятно. Но у старика всегда были свои причуды. Этот дом, например, одна из них.

Старый дом из красного кирпича, построенный в начале века был даже одно время охраняемым объектом, представляя для города историческую ценность. Но с самого первого дня своей постройки оказался несчастливым и за годы своего существования обрастал легендами одна страшнее другой. Говорили, что этот дом в начале двадцатого века построил в качестве приданого для своей дочери один богатый купец. И когда он был почти готов, в нем обрушились перекрытия второго этажа. Возможно, кто-то и посчитал это дурным предзнаменованием, но только не купец. Он уволил архитектора, ничего ему не заплатив, и дом отстроил заново. В него должны были переехать молодые после свадьбы. Но в ночь перед свадьбой случился пожар, в котором сгорели и жених, и отец невесты. Сама невеста выжила, и даже через какое-то время переехала жить в этот дом. От того, что была она в трауре, а может потому, что при пожаре тоже получила ожоги, она всегда ходила в плотной чёрной вуали, и никто никогда не видел её лица. Тем не менее, будучи единственной дочерью купца, ей пришлось принять на себя обязанности по управлению отцовским делом. И надо сказать, получилось у неё это неплохо. Говорили, в том страшном пожаре выгорело полдеревни, в которой собирались справлять свадьбу, но ещё один человек - приказчик купца, чудом остался цел и даже невредим. Вот за этого приказчика, в конце концов, и собралась во второй раз замуж купеческая дочка. Но накануне свадьбы умирает и он. Только вот в причинах его смерти мнения разделились. Кто-то говорил - он повесился, кто-то - что был отравлен, другие утверждали - покончил жизнь самоубийством, выстрелив себе толи в висок, толи в сердце. Некоторые утверждал даже, что он просто сбежал, прихватив изрядную долю купеческого добра. Как бы то ни было, но и второй раз свадьба не состоялась. И девушка продала все отцовские предприятия и недвижимость, оставив за собой только этот дом, и уехала в неизвестном направлении.

Что только не пытались с приходом советской власти устроить в этом доме. И ресторан, и галантерейный магазин, и гостиницу, и ещё какие-то общественные заведения, потому что дом стоял в центре исторической части города и был бы востребован, если бы не одно «но». Что бы в нем не открывали - заканчивало это предприятие плохо. То пожар, то банкротство, то несчастные случаи с рабочими, то хищения. В конце концов, когда власти города смирились с его дурной славой и отдали его под музейное хранилище с минимумом обслуживающего персонала, подвальный этаж дома с самыми ценными экспонатами неожиданно затопило. Музей ещё подсчитывал убытки, когда отец Феликса решил его купить. Вот тогда с него и сняли статус исторического объекта и даже оформили в частную собственность. Феликс никогда не спрашивал у отца, как ему это удалась. Он и все эти зловещие подробности про Даму в вуали узнал совсем недавно, а именно после того как привёл первый раз в гости Еву, единственную девушку, которую он сюда привёл. Ева так живо всем этим интересовалась, а ему так хотелось ее порадовать.

Он вспомнил про Еву, достал телефон и в очередной раз попытался до неё дозвониться. Но она второй день не отвечала. Вчера он ещё не переживал, но сегодня начал волноваться и решил вечером её навестить. Эта мысль ему понравилась, и он нашёл в себе силы подняться.

Когда после душа в трико и футболке он пришёл на кухню, мачеха все ещё была там. В пеньюаре, но уже с макияжем, с сигаретой в зубах и газетой в руках. Глядя на кружевные рюши её одеяния, он брезгливо отвернулся и ни слова не говоря, пошёл делать себе бутерброд и варить кофе. Именно из-за её пеньюаров он терпеть не мог халаты, даже после душа он их никогда не надевал. Он даже отказался от контракта с одной известной фирмой по производству махрового текстиля оттого, что нужно было сниматься в банном халате. А тогда он ещё не мог себе такого позволить - разбрасываться контрактами. И эта её привычка - курить на кухне и непременно читать по утрам бумажные газеты. Что-то было в этом глубоко мещанское и лично противное для Феликса. Кто вообще сейчас читает бумажные газеты? Как же он злорадствовал, когда однажды пепел с сигареты упал на газету, она загорелась, и огнем расплавился гипюровый халат, оставив у Клары на ноге приличный ожог. Он, конечно, помогал потушить огонь и даже ездил с ней в клинику, но втайне надеялся, что это её отучит курить и читать одновременно, но не тут-то было. Раньше он думал, что она делает это ему назло, но потом понял, что наверно, ей действительно это просто нравиться. Наверно, он все же слишком к ней придирался. Для своих пятидесяти лет выглядела она отлично и вообще была женщиной красивой и ухоженной.  Ева нашла её просто бесподобной. «Фактурной», как выразилась она. Феликс не понял, что именно она хотела этим сказать, но после этого стал относиться к своей мачехе терпимее, всё пытаясь разглядеть в ней ту самую «фактуру». С появлением Евы в этом доме и в его жизни вообще он ко многому стал относиться по-другому. И это его в себе и удивляло и пугало одновременно, поэтому он виделся с Евой не так уж и часто первое время. Но сейчас потребность в ней становилась все настойчивее. Если бы не эта работа!

Если бы не эта работа, они бы могли провести вместе замечательные выходные. Но погода в Лондоне портилась, и вылет срочно перенесли с понедельника на пятницу. Он даже не успел её предупредить. В принципе, он и не должен был. Такие уж у них были отношения без звонков и обязательств. Но все же достал в аэропорту телефон - так хотелось ее услышать, и в последний момент передумал. Если бы не эта работа, возможно, он получил бы хоть какое-нибудь образование и зарабатывал деньги своими мозгами, а не своим телом. Но он в пять лет стал фотомоделью. И повинна в этом опять была Клара, активно рассылавшая его портфолио в разные агентства. Она мечтала объездить с ним весь мир. Но в столь юном возрасте Феликса пригласили всего единственный раз, правда, в Париж. О, с каким воодушевлением она ехала! Но в первый же день в уличном кафе Феликс чем-то отравился, и на съемках был бледным, вялым и безжизненным. И Париж оставил у Клары впечатление города мрачного, парижане людьми вечно на что-то жалующимися, и два слова, которыми она описала жизнь там, были beau (бу) – красиво и cher (ше) – дорого.

А какая у неё была истерика, когда в семь лет он упал и проткнул себе штырем бок. Он лежал в больнице, а она все переживала, что у него останется шрам. Шрам - это же так непрофессионально. Наверно, она не знала, что хоть тогда ещё и не изобрели Фотошоп, но ретушировать изображения все равно умели. А он так хотел быть обычным ребёнком. Ходить в обычную школу, иметь друзей.

С бутербродом и чашкой кофе он сел за стол и тогда только увидел, что Клара поставила ему стакан молока и тарелку хлопьев.

Он первый раз за утро на нее посмотрел.

- Не стоит благодарностей, - ответила она из-за газеты.

- Клара, ты не могла бы найти мне новую домработницу, - сказал он, отодвигая молоко.

На этот раз она опустила газету и отведя в сторону зажатый в тонких пальцах мундштук с дымящейся сигаретой, посмотрела на него удивленно.

- Она же старше меня лет на десять! Неужели с ней ты тоже переспал?

- Нет, с ней мы просто не сошлись во взглядах, - ответил Феликс без пояснений. На самом деле женщина решила сделать ему замечание по поводу количества комплектов белья, которое она должна была менять после каждой его гостьи, - Идеально, если она будет глухонемая.

- Хорошо, но боюсь, придется обратиться в новое агентство, на твой притязательный вкус, в старом уже не из чего выбирать.

- Да мне без разницы, только займись этим сегодня. Мне к вечеру нужна чистая квартира.

- Я постараюсь, - ответила она и, сделав затяжку, снова увлеклась газетой.

Выдержанная в старомодном стиле кухня с большим круглым столом, покрытым плотной скатертью с бахромой под таким же большим круглым абажуром с кистями была бы единственным местом, за которым они с Кларой виделись, если бы она по своему желанию не расширяла свои владения на весь дом. Она жила на одной половине дома, а они с отцом на другой. С ее стороны был отдельный выход, которым раньше пользовалась прислуга, а сейчас кроме самой Клары еще ее мужчины, на которых отец давным-давно не обращал никакого внимания. Только просил не знакомить с ними ребенка. Но с детства Феликс время от времени встречался с каким-нибудь мускулистым мачо в этой самой кухне. Клара питала слабость к атлетически сложенным мужчинам. Именно по этой причине она каждый день по нескольку часов проводила в спортзале, правда, ее фигуре это тоже шло на пользу. По этой же причине с маниакальной настойчивостью она нанимала Феликсу индивидуальных тренеров, которые лепили из худощавого нескладного подростка пропорционально сложенного обросшего рельефными мышцами юношу. Причем тренера у него менялись настолько же часто, насколько часто Клара заводила себе нового друга-качка. Должен ли он быть за это ей благодарен? Наверно, да. Спасибо, что ей не нравились скрипачи.

Феликс выпил кофе с бутербродом, а потом все же захрустел хлопьями, запивая их молоком. Он похудел за эту неделю, ему нужен был хоть какой-то белок. А с питанием в их доме всегда было неважно. Клара всю жизнь была на диете, отец ел что было, чаще всего то, что на скорую руку мог приготовить сам. Феликс тоже перебивался тем, что находил в холодильнике и окрестным фастфудом. Еда в их доме была чем-то второстепенным и незначительным, и Феликс не обращал на это внимания. Он доел хлопья и решил, что лучшее средство разогнать свое дурное настроение - отправился в спортзал.

Спортзал хотели делать в том самом подвале, где были затоплены когда-то музейные реликвии, но Клара вмешалась и здесь. Ее не устраивали маленькие окна, расположенные на уровне ног идущих по улице прохожих - через них проникало слишком мало света и слишком мало воздуха. И как отец ее не отговаривал, ссылаясь и на обрушившиеся когда-то перекрытия, и на количество тяжелого инвентаря, который придется тянуть по узким лестницам на третий этаж – ее ничто не убедило. Тренажерный зал сделали над ее спальней, и Феликс часто намеренно приходил погреметь железом, когда она уже отправлялась спать. Она делала вид, что не замечает, главное, она опять настояла на своем.

Делая несложный жим на тренажере сидя, Феликс думал о том, что с некоторых пор не давало ему покоя. То недолгое время, что он учился в школе – он учился хорошо и ему даже нравилось. Он не был от природы глупым. Если бы ему дали учиться! Если бы его ранняя самостоятельность не увлекла его ощущением мнимой свободы, и в 16 лет он так не стремился уйти из-под навязчивой опеки Клары, возможно, он пошел бы даже в какой-нибудь медицинский институт и стал врачом. Если бы сам факт его рождения не скрывали так тщательно, то, возможно, он завел бы друзей хотя бы среди алисангов. Ему говорили, что их учат в специальной Школе. Но в алисанги его посвятили тайно, признав за ним способности кера. И Клара, рыжая и покрытая веснушками до самых пяток, давилась от смеха, когда говорила ему, имея в виду себя: «Альбинос, теперь ты один из нас!» Его отец был азур. Такой же как Феликс блондинистый и голубоглазый, он был азур, а Феликс – кер.

Возможно, если бы отец проводил с ним больше времени, а не был бы занят своими сложными научными проектами и поисками неизвестно чего, он не чувствовал бы себя в детстве таким одиноким. Да, кого он обманывал! Он и сейчас был бесконечно одинок. Но Феликс смирился. Когда его посвятили в алисанги, то сказали почему они не сильно беспокоились за его знания. К чему было напрягать мозги, если у них была всемогущая Лулу, и благодаря ей Феликс теперь свободно разговаривал на любом языке и мог знать все, что считал нужным. Но ни Лулу, ни отец, ни Клара не могли стать ему друзьями. А он так отчаянно в них нуждался.

«Тигры не живут стаями!», - любил повторять ему отец, но Феликс не чувствовал себя тигром. Охотником – да, зверем – да, хищником – однозначно, но хоть он и был временами и агрессивен, и жесток, ему нужен был прайд, и плечо друга. Он чувствовал себя скорее львом. Но отец вел какую-то сложную одному ему понятную игру, и не предлагал ему выбрать каким бы животным он хотел быть, он сказал, что Феликс должен вырасти тигром и Феликс рос. Он сказал, что Феликс должен познакомиться с Евой и Феликс познакомился.

Схема была до безобразия проста. Познакомиться и влюбить в себя девушку. Феликсу показалось это таким скучным – ни одна девушка еще не устояла перед его обаянием. Как раз так совпало, что в самолете Феликс познакомился с помощницей одной известной певицы, что летела на гастроли из столицы в Эмск. Она дала ему два пригласительных на концерт. И один из билетов отец умудрился вручить Еве через одну из своих «знакомых», что «нечаянно» работала с девушкой в одной организации. И Ева пошла. Одна. На тот концерт Феликс опоздал. Он пришел, когда концерт уже шел, и проходя по ряду для ВИП-гостей, даже наступил Еве на ногу, а единственное оставшееся свободным место было между двумя мужиками. Ни один из них не мог быть нужной ему девушкой и всю оставшуюся часть представления до антракта он мучительно высматривал какая же из девушек в этом ряду должна быть его «жертвой». И ошибся. Он выбрал ту, что сидела рядом с Евой. В антракте путем сложных манипуляций удалось передвинуть десять человек ровно на одно сидение влево, и он уже сел рядом и многозначительно улыбнулся той, что выбрал, когда у девушки справа от него завибрировал телефон. Он не интересовался ее делами, но она громко возмутилась в трубку:

- Мам, что значит: Ева – нет? Я что маленькая девочка, чтобы ты мне запрещала? И я не могу сейчас говорить… Нет, не об этом. Я вообще не могу говорить. Пока!

И она выключила телефон, и расстроившись, бросила его в сумку.

Какова вероятность того, что в одном ряду рядом будут сидеть две Евы? Феликс решил, что нулевая. И продолжая флиртовать с выбранной девушкой, которая оказалась толи Настей, толи Катей, он старался ни на секунду не выпустить из вида нужную.

По окончании концерта Катя-Настя уехала домой с его визиткой в кармане, а вот Ева все стояла на остановке и ждала какой-то автобус, который ходил, видимо, раз в год. Феликс устал топтаться на газоне позади нее, поэтому просто остановил такси и пригласил ее в машину. Но она не села. Решив, что ее автобус уже не придет, она не придумала ничего умнее как отправиться домой пешком. И она шла по тротуару, а Феликс в такси ехал черепашьим шагом рядом с ней. Потом они поравнялись с цветочным киоском, и Феликс купил розу. Такси снова нагнало ее, и приветливо открыв перед ней двери, Феликс протянул ей руку с цветком. Она взяла цветок, но сесть в машину снова отказалась, и тогда вмешался таксист.

- Девушка, - сказал он, - видите, у меня номер на капоте, у меня диспетчер на связи, скажите, куда вас подвести, и я сообщу ей этот адрес. И обещаю, что этот парень, даже если он и маньяк, за вами из моей машины не выйдет. Пожалейте, я не могу ползти за вами всю ночь, меня дети ждут, мне тоже надо домой.

И она согласилась. Она честно призналась, что ей страшно, но идти по темным улицам еще страшней. А идти ей было не близко. Феликс решил - она назвала ненастоящий адрес. Он старался как мог ее к себе расположить, и делал только хуже. Он все же вручил ей свою визитку со словами: «Я буду счастлив, если Вы позвоните», но она так и не позвонила. И в этой партии, которую он рассчитывал выиграть за пару стандартных ходов, это был шах. Но еще не мат.

Прохладная вода в душе освежала, но Феликсу это уже было не нужно – его

взбодрила тренировка. И хоть пришлось второй раз за утро мыться – плевать, он разогнал дурное настроение и решил не ждать вечера, а навестить Еву прямо сейчас. Если она опять играла с ним в какие-то игры – игнорируя его звонки, он желал выяснить это немедленно. Можно было, конечно, воспользоваться услугами отцовской «информаторши», но с некоторых пор он больше не считал Еву «проектом отца». Он понимал, что не справился с его заданием влюбить ее в себя, но, казалось, отца устраивали и те отношения что у них завязались. Казалось, он вообще ей больше не интересовался, и Феликса это более чем устраивало. Он всего на несколько секунд замешкался перед выходом и этого оказалось достаточно, чтобы его планам не суждено было сбыться. Им и вообще было не суждено сбыться, но в тот момент, когда неожиданно открылась дверь из отцовского кабинета, Феликс этого еще не знал.

- Хорошо, что ты приехал, - сказал отец, жестом приглашая его войти, - Я должен тебе кое-что сказать. Подожди, я сейчас закончу.

Отец вышел, а Феликс остался в одном из трех помещений, что составляли «кабинет отца». В этом «кабинете» отец работал. Первым помещением был тамбур с отдельным выходом на улицу, уютным диванчиком с журналами и небольшим рабочим местом его помощницы, Ады, которая отвечала на звонки, поила ожидавших посетителей чаем-кофе и выполняла другие мелкие поручения. Вторым помещением был непосредственно рабочий кабинет, в котором отец принимал больных, вел с ними долгие беседы, и черт знает, что делал с ними еще, так как был врачом-психиатром. Шкафы с книгами, большой кожаный диван, красивый резной старинный письменный стол, за которым сидел отец, приглушенный мягкий свет, картины в дорогих рамах – все это создавало определенную атмосферу, которая видимо требовалась в его работе. В третьей комнате тоже находились шкафы, правда, с бумагами и папками вместо книг, стоял кожаный диванчик, на котором отец отдыхал сам, и видавший виды настоящий рабочий стол, за котором отец проводил большую часть времени, когда не принимал своих пациентов. Окно этого третьего помещения единственное выходило во двор. Феликс посмотрел на сиротливо чернеющие на фоне кирпичной стены тоненькие веточки трех молодых деревьев и его снова накрыли воспоминания.

- Ева, скажи честно, ты ведь не собирались мне звонить? – обворожительно улыбаясь сказал Феликс, поднимаясь с низкого кованого забора, огораживающего газон напротив выхода из здания, в котором работала девушка.

- Нет, - сказала она, и если и удивилась, увидев его, то Феликс не заметил.

- Тогда я не буду ругать себя за нетерпеливость, – он протянул ей розу.

Это была скромная садовая роза, лохматенькая, с веснушками на нежно-розовых лепестках, на тонком ненадежном стебле из местного питомника, но Феликс среди её статных эквадорских подруг с упругими бокаловидными бутонами на длинных как у балерин ногах, выбрал именно эту за аромат. Он чувствовал её чудесный запах все то время что она была у него в руках. Почувствовала его и Ева, принимая цветок и вдыхая его полной грудью.

- Если где-нибудь за поворотом притаилось такси, то знай, я никуда не поеду, - сказала она толи в шутку, толи всерьез.

- О, нет, - снова улыбнулся он, - никаких такси! Но, надеюсь, прогуляться со мной пешком ты не откажешься?

И он красноречиво показал рукой в направлении набережной.

По удачному стечению обстоятельств, здание, в котором она работала, находилось где-то посередине Центральной улицы, а дом, в котором он жил - в самом ее начале, как раз там, где через площадь начинался Парк, только пойдя этот парк и можно было попасть на Набережную. На этом все случайные обстоятельства заканчивались, и начинался тщательно продуманный план, согласно которого они должны были погулять в парке, побродить по Набережной, а потом зайти к Феликсу «в гости». Он предполагал, что она с ним никуда не поедет, но то, что он живет там, где жилых домов в принципе не было, станет для нее неожиданностью. И в этот раз все пошло по плану.

- Чтобы ты не считала меня маньяком, - сказал он, открывая перед ней входную дверь, чудом уцелевшую с прошлого века, - я решил сразу познакомить тебя со своей семьей.

Она удивилась и запрокинув голову стала рассматривать монументальный фасад здания.

- Ни за что бы ни подумала, что здесь могут жить люди, - ответила она и, показала на вывеску «Кабинет психологической помощи» на углу дома, - Это настораживает.

Но, улыбнувшись, всё же вошла в дом. И восхищение, которое Феликс пытался вызвать в ней к своей особе, целиком получило их старинное многоэтажное жилище. В этом доме её восхищало всё. И четырехметровой высоты потолки, где-то там на высоте птичьего полета украшенные лепниной. Именно из-за этих непропорционально высоких потолков Феликсу и казался таким неуютным этот дом. Возможно, предполагалось, что с потолка должны свисать огромные многоярусные хрустальные люстры, может они даже когда-то здесь и были, но все те светильники с потугами на старину, что развесила здесь Клара, казались жалкими, и высота поглощала и их свет, и их потуги. И широкие распашные двери, тоже слишком высокие, видимо, рассчитанные на непомерно высокие прически дам и кринолины. Но мода на них отошла еще во времена Екатерины Великой. Возможно, у архитектора была ностальгия по тем пышным временам, но размеры здания не позволяли выполнить проект с таким же размахом вширь, и он устремился ввысь. Ввысь устремились и его окна, которые так и остались с деревянными переплетами в несколько рядов. Рамы эти имели совсем другой вид при покупке дома, но отец распорядился восстановить прежние по старым фотографиям. Теперь они были новые, но старые. На них во всех комнатах, выходящих на улицу, висели тяжелые плотные шторы, не пропускающие свет. Но зачем они всегда были закрыты? Феликс не знал ответа на этот вопрос, он просто привык к полумраку. Ева же, в поисках света, обнаружила под ними шикарные тюли, разные на каждом окне, и они ходили по всем комнатам и раздергивали занавеси.

В его комнате был бардак. Не грязные носки, к счастью, но на кровати, столе и даже на полу лежали разных лет журналы все открытые примерно на одинаковых страницах – реклама мужского нижнего белья. Феликс получил предложение от одного очень известного брэнда, производителя нижнего белья, и ему хотелось понять, что именно они могут от него хотеть. А возможно, наоборот, он хотел иметь представление о том, что именно уже было и постараться сделать что-то свое, иногда у него получалось удивлять даже видавших виды фотографов. В любом случае вид обнаженных мужских тел в таком количестве в комнате парня, наверно, именно тогда натолкнул Еву на мысль о его нетрадиционной ориентации, хотя она ни о чем его не спросила, и он сильно пожалел, что пренебрег этими журналами, когда готовился к этой встрече. Это был очередной его промах с ней. Они раздернули шторы - и его комната ему даже понравилась - и пошли дальше.

В кухне штор не было. Совсем. Ни тюли, ни штор. По верху окон тянулся длинный ламбрекен с такими же кистями как на абажуре, на той же высоте. За окнами было тоскливо – глухой кирпичный двор. Не узкий как бывает в некоторых двориках старой Европы – похожий на каменный колодец – нет, просто огороженный как тюремный высокими глухими кирпичными стенами соседних зданий. Ни скрипучей качели с беззаботной детворой, ни бродячих собак, таких же облезлых, как и ленивых, даже ни одного дерева, мужественного вросшего в утоптанную до каменного состояния землю пустынного двора.

- Никогда в жизни не видела более одинокого двора, - сказала Ева, глядя в окно, - В самом центре города и такое безжизненное и грустное место. Здесь нет даже мусорных контейнеров. А куда вы выбрасываете мусор? – обратилась она к Кларе, смотрящей на нее от соседнего окна с легкой смесью любопытства и беспокойства.

- Я не знаю, - невинно развела она руками, - Это делает домработница. Может, она забирает его с собой.

Феликс на всякий случай проверил холодильник, убеждаясь, что он пуст, и, подойдя к Еве, стал искать в телефоне номер ближайшей пиццерии.

- С чем будешь пиццу? – спросил он, пока шли гудки, - Маргарита у них ничего, Четыре сыра.

- Я буду Маргариту, - сказала Клара.

Феликс даже не успел огрызнуться, на том конце ответили.

- Пипперони, - тихонько шепнула ему Ева.

Он нажал отбой и тоже уставился в высокое пустое окно. Клара ненавидела горшечные растения, на этом унылом подоконнике не стояло даже какого-нибудь измученного неволей фикуса, а ведь он, или удушливая герань просились в этот плюшевый и бахромчатый интерьер как никогда отчетливо. Он оглянулся на мачеху - она увлеченно рассматривала свой идеальный маникюр. Он посмотрел на девушку, застывшую с полным скорби лицом перед окном. Наконец, он посмотрел на двор, и одиночество, которое до этого он воспринимал как фон, на котором разыгрывалась пьеса его жизни, стало жечь его изнутри. Он был также пуст, бесполезен и одинок как это двор, молчаливо сопровождавший его всю жизнь. А ведь за окном бушевала весна. Парк, по которому они только что гуляли был наполнен пьянящим ароматом и усыпан белым снегом лепестков отцветающей черемухи. И молодые листья на деревьях были еще так свежи, так зелены, и так прекрасны. Но ничто, кроме кое-где пробивающейся хилой травки, не напоминало о весне в этом дворе.

- Может нанять садовника и посадить на этом пустыре какие-нибудь деревья? – спросил Феликс толи Клару, толи сам себя.

Клара улыбнулась, и невозможно было по этой полуулыбке-полуухмылке понять, что именно она об этом думает.

- Если под этой вековой пылью не обнаружиться асфальт, то вполне можно сделать это самим. У вас есть лопата? - обратилась она к Феликсу.

Он пожал плечами, точно также как за пару минут до этого пожимала плечами Клара на вопрос о мусоре.

- Подожди, - сказал он Еве и стал кому-то звонить, - Ирина, скажите, у нас есть лопата? – спросил он трубку, - А это где?.. Понял.

Клара выразительно покрутила пальцем у виска, одними губами сказала Еве: «Это-домработница!» и усевшись за стол, закурила. Ева смотрела поочередно, то на ее ставшее злым лицо, то на лицо Феликса, ставшее счастливым.

- Пошли, - сказал Феликс Еве, - кажется, я понял, где это.

В небольшой каморке рядом с черным ходом стояли метлы и широкие подборные лопаты, которые использовали для уборки снега.

- Вот, - торжественно сказал он Еве, включая в тесном помещении свет.

- Это же пластиковые лопаты, - с недоумением посмотрела на инвентарь Ева, - ими сгребают снег. Хотя, - и она нагнулась в угол и извлекла оттуда на длинной ручке что-то вроде узкого топора. Он был очень тяжелый.

- Не знаю, как это правильно называется, - прокомментировала она, но этим скалывают с дорожек лед.

- Ледоруб? – предположил Феликс.

- Да, или пешня, - пожала плечами девушка, - давай попробуем ей поковырять землю.

- Хорошо, - кивнул Феликс, и понес тяжелый инструмент во двор.

Удивительно, как там во дворе было уютно и тепло, несмотря на то, что солнце уже садилось. После набережной, где они провели столько времени на пронзительном ветру, что у Феликса ломило уши, во дворе было тихо и так спокойно.

- Надо же, а из окна он кажется совсем другим, - искренне восхитилась Ева, видимо, почувствовав тоже что и Феликс. Она всматривалась в окна, пытаясь угадать какое из них кухонное. Долго гадать не пришлось. Кухонным было то, в котором скрестив на груди руки стояла рыжеволосая женщина с длинной сигаретой в руке. Ева ей приветливо помахала, она кивнула в ответ.

- Здесь? – спросил Феликс со всей силы втыкая в землю тяжелый ледоруб. Он отколол кусок слежавшейся земли, и Ева присела, чтобы посмотреть на нее поближе.

- Давай-давай! – призывала она его долбить еще. Он стал ритмично поднимать и опускать инструмент, и земля крошилась, отмалывалась, но обнажала под пыльно-серым только более темный и влажные слои.

- Отлично, - сказала Ева, - похоже, земля, - и поднялась, отряхивая руки.

- Ты умеешь садить деревья? - на всякий случай спросил ее Феликс.

- Не особо, - пожала она плечами и улыбнулась, - но я видела, как это делают.

- Отлично, - повторил за ней Феликс, - предлагаю завтра же этим и заняться, - если ты мне, конечно, составишь компанию. Или все же лучше садовника?

- Ну, ты же не собираешься разбивать здесь фруктовый сад? – на всякий случай уточнила Ева, и когда Феликс отрицательно покачал головой, добавила: - Думаю, хотя бы одно дерево мы точно сумеем посадить сами.

Пока они дошли обратно, пока ставили назад ледоруб, мыли руки, и Ева рассказывала о том, что много времени провела в деревне, пиццу уже привезли. И Клара даже ее нарезала. Сидеть с ними женщина не стала, и, положив себе на тарелку всего один тоненький кусочек, удалилась.

Феликс помнил каждое слово того их застольного разговора, только совсем забыл про то, что должен ее был очаровывать и влюблять. Она говорила о том, что никогда не была за границей. Ему, проводившему в зарубежных поездках большую часть своего рабочего времени это было странно. И еще более странным было то, что она не хотела никуда ехать. Девушки, с которыми он общался, если еще не были где-то за рубежом, то мечтали обязательно побывать, а те, что бывали, мечтали непременно поехать еще, и еще, и еще. И так преданно, так по-собачьи заглядывали ему в глаза и завидовали, что он объездил весь мир. А Ева не заглядывала, не завидовала и вообще считала, что ездить как это делает он – по работе, важному делу, в поисках вдохновения или по еще какой-нибудь причине - правильно, и нужно. А так как она не имела ни одной хоть сколько-нибудь уважительной причины отправиться в путешествие, то и смысла в этом не видела и не хотела.

- А на отдых? Куда-нибудь к морю? – предположил Феликс.

- Знаешь, где бы я действительно отдохнула? – спросила она, - У бабушки в деревне. В том самом старом доме, и в том самом старом саду, где я видела, как сажают деревья.

- Снова перечитывать Чехова? – улыбнулся он.

В парке он еще помнил, что должен ее очаровать, а потому узнав, что она сейчас читает Чехова, умничал и поражал ее своими познаниями его творчества. И она, ни разу не перебила его за время этого многословного монолога. Он же пояснял ей чем отличается раннее творчество Чехова от позднего, что восхищало в нем его современников и почему он был мастером короткого жанра. Потом перестав, наконец, красоваться, он решил узнать зачем она то его сейчас читает.

- Недавно в одной интернет-публикации я прочитала, что, когда Чехов был в Венеции, его встретила там Зинаида Гиппиус, и как все петербургские снобы, посчитала своим долгом поставить провинциала на место и намеренно запутала его в ценах на гостиницу. И написала в своем дневнике что-то типа «нормальный провинциальный доктор…тонкая наблюдательность в своем пределе…грубоватые манеры». И мне так стало обидно за него, что острое чувство несправедливости заставляет меня все перечитывать его рассказы и перечитывать, и перечитывать, и перечитывать. Но оно не отпускает. Чехов плохо видел, плохо знал иностранные языки, поэтому был практически беспомощен за границей, он был болен, четырнадцать лет он мужественно боролся с туберкулезом. И это так чудовищно бесчеловечно, жестоко и подло с ее стороны.

Всю его спесь разом как рукой сняло. Он мучительно рылся в бесконечной памяти Лулу, силясь выудить хоть что-нибудь успокоительное.

- Знаешь, может это тебя немного утешит, - наконец, сказал он, -  но эта Гиппиус, она вообще была сукой по жизни.

- А еще все они умерли, - грустно улыбнулась Ева.

- И давно умерли! И ты перечитываешь Чехова, а не Гиппиус. Ты любишь Чехова и плевать, что кто-то там позволил себе отозваться о нем плохо. Художника каждый может обидеть, - он подал ей руку, чтобы помочь спуститься по высоким ступенькам к самой воде.

- Откуда ты так много знаешь про Чехова? - спросила Ева, отправляя в рот кусок еще теплой пиццы, тоже вспомнив недавний разговор.

- Я так много времени провожу в дороге, должен же я себя чем-нибудь при этом занимать, - сказал он с невозмутимым лицом.

Она чуть не подавилась, поперхнулась, пытаясь сказать, что она об этом думает с набитым ртом, но справилась, проглотила и потом только разразилась мучительным кашлем напополам со смехом.

- Только не говори мне, что перечитываешь биографии русских писателей, а не смотришь какие-нибудь Игры престолов, - выдавила она сквозь смех с кашлем.

- Все что успели снять, я уже посмотрел, и я слишком много летаю, - сказал он, легонько похлопав ее по спине, - Думаю, не все из нас доживут до завершения Игр Престолов, и Джордж Мартин будет одним из тех, кто не доживет, - улыбнулся он.

- Неправда, снимают они быстрее, чем он пишет, - все еще прерывающимся сиплым голосом сказала Ева, - Вот с книгами засада, не спорю.

Феликс рад был, что опасную тему про его познания, они миновали. И он злился на себя за то, что умничал там, где не следовало бы. И чувствовал, что эти ненастоящие знания – если и не абсолютное зло, то и не добро, точно.

- Так откуда такие познания о Чехове? – неожиданно вернулась она к теме, когда он уже облегченно выдохнул.

- Как-то видел по телеку передачу, - импровизировал он на ходу, - И все думал при этом - зачем я это смотрю? А видишь, пригодилось.

-  Хорошая у тебя память, - искренне позавидовала ему Ева, и он в ответ только скромно улыбнулся.

- Спасибо за ужин, но мне уже пора, - она встала, глядя в темные окна, в которых отражались только их фигуры в нечетком желтом свете от огромной, но тусклой лампы скрытой плотным абажуром.

- Может, такси? – улыбнулся он.

- Только если ты со мной не поедешь, - улыбнулась она в ответ.

- Не поеду, но завтра буду ждать под твоими окнами с деревом в руках, - ответил Феликс.

- Это необязательно - так мучить несчастное дерево, - снова улыбнулась она, - я могу сама приехать к тебе часам к одиннадцати, например.

- На самом деле я надеялся, что ты поможешь мне не только посадить это дерево, но и выбрать, поэтому давай к этому времени все же приеду я и буду ждать в том месте, где прошлый раз тебя высадило такси, если не хочешь говорить мне где ты живешь, - и он сдержанно улыбнулся самыми уголками губ.

- Я живу как раз в том самом доме, где прошлый раз вышла, - улыбнулась она, напротив, широко и беззаботно, - Так что считай, договорились.

- Завтра в одиннадцать, - сказал он, и захлопнул за ней дверцу такси.

Феликс обернулся на звук шагов.

- Садись, - сказал ему отец, и сам сел за заваленный бумагами стол.

Феликс снял пальто, шарф – он же собирался уходить – бросил их на подлокотник дивана, сам присел рядом. Раз отец расположился за своим столом и пытается навести на нем порядок, значит, разговор будет сложный, и возможно, долгий. Отец, не глядя на него перебирал бумаги, Феликс пытался устроиться на мягком диване, то откинувшись на спинку, но наоборот, наклонившись вперед. Как ни сядь – было неудобно. Он исподлобья смотрел на отца. Светловолосый и голубоглазый как все азуры, красиво стареющий как все алисанги, он всегда был спокоен и сдержан на эмоции, и только глубокая морщинка, залегшая между его бровей, говорила о том, что его что-то беспокоит. Благородную внешность отца не портил даже шрам, тонкой полоской пересекающий от виска до подбородка его левую щеку.  Каждый раз, когда Феликс спрашивал его об этом шраме, он неизменно отвечал «бандитская пуля» и ни слова больше.

- Ты хотел поговорить, - напомнил ему о себе Феликс, замечая по отсутствующему взгляду, что отец все глубже и глубже погружается в свои мысли.

- Да, прости, задумался, - встрепенулся отец, но так и не оторвался от своих бумаг, - Это про ту девушку, Еву.

Феликс не удивился, они не раз про нее разговаривали, возможно, отец решил посвятить наконец сына в свои планы на счет нее.

- Ее ранили, она в больнице, - сказал отец и посмотрел, наконец, на Феликса.

- Ранили? – силился осознать смысл этих слов парень, - В больнице?

- Да, да, в больнице, - подтвердил отец. Он поднялся, обогнул стол, прислонился к нему спиной и, вздохнув, снова обратился к Феликсу.

- Произошла чудовищная ошибка, и, боюсь, это моя вина. Я давно собирался тебе рассказать про Еву, но у вас вроде завязались отношения, и я не стал торопить события. И вот события повернулись так, что она чуть не погибла. И я, только я в этом виноват.

- Подожди ты со своей виной, - перебил его Феликс, - скажи уже, наконец, толком что произошло.

- Да, да, конечно, - закивал головой отец и Феликсу захотелось подойти и как следует его тряхнуть.

- Чем ее ранили? Как это произошло? Где, в конце концов? – начал нервничать и повышать голос Феликс.

- Тсссс! – приложил палец к губам отец, - В нее стреляли. Нет, стреляли не в нее, а в того мемо, что нанял для своих исследований Шейн.

- И Шейн в этом тоже замешан? – продолжал срываться на крик Феликс.

- Тсссс! – снова дал ему понять, что надо говорить тише отец, - Шейн в этом не замешан. Но так уж получилось, что всё это оказалось связано.

- Что всё? Что связано? – тише, но все так же нервно продолжал выпытывать Феликс.

- Пойми, я не знаю, с чего начать, потому что у этой истории нет начала. Нет момента, о котором я мог бы определенно сказать – вот с этого всё и началось. С чего бы я ни начал, оказывается, что всё это началось еще раньше, и так каждый раз, как только я пытаюсь с чего-то начать.

- Хрен с ним, тогда, с началом, - сказал Феликс и встал, - Давай начнем с конца. В какой она больнице? Потому что как только ты закончишь пудрить мне мозги, я тотчас же отправлюсь именно туда.

- Она в больнице в деревне с названием Сосновка. Ты знаешь где это? Ты в курсе что это за деревня? – спросил его отец.

- Да, я в курсе – какая-то забытая богом дыра, в которой она проводила летние каникулы, - сказал Феликс с чувством, - Что она делала там сейчас? Я видел ее в прошлый четверг. Сегодня среда? Или уже четверг? Когда ее ранили?

- Сегодня четверг. Ранили ее во вторник, два дня назад. А сегодня с утра меня пригласили к моему бывшему пациенту, который и сделал этот выстрел.

- О, господи! – Феликс наматывал круги по узкому пространству, - Как же так получилось, что стрелял он в мемо, а попал в Еву? И что она там делала - ты так и не сказал.

- Сядь, успокойся, - сказал ему отец, - Я же говорю, всё сложно. В двух словах не расскажешь.

- Ты достал меня затыкать, усаживать и успокаивать! – возмутился Феликс, но все же упал на диван, скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу. Верхняя в этой фигуре из его двух ног нога продолжала отбивать нервный ритм лакированным носком дорогого ботинка.

- Она приехала на похороны какой-то своей дальней родственницы, которая умерла в выходные. Эта родственница ее жила в Доме Престарелых, в котором работает Шейн и его этот молодой коллега, врач. Там проходили поминки. Там же находится больница, в которой она сейчас лежит под присмотром все того же врача, - наконец, выдал хоть какую-то внятную информацию отец, - И врач этот, мемо, на прошлой неделе сумел добраться до бабкиной памяти. Над которой второй год уже бьется Шейн, и в которую ему не следовало лезть.

- Почему? – спросил Феликс.

- Потому что в ней есть информация, которая не должна быть ему известна. И это я поставил этой бабке блок, который ни один мемо не должен был пробить.

- Но этот, видимо, смог, - предположил Феликс.

- Да, Феликс, да! И как только он до нее добрался мне позвонил ничего не подозревающий Шейн и сказал, что блок сняли, бабка пришла в себя, и…, - отец замялся, - В-общем, много чего сказал. Никак нельзя было допустить, чтобы эта информация выплыла наружу. Еще пару сеансов и Шейн бы догадался.

- О чём? – мрачно спросил Феликс.

- Неважно, вот это как раз никак не связано с Евой, и касается только нашего с Шейном прошлого. Как бы то ни было, я решил, что мемо знает гораздо больше, чем говорит Шейну. И я решил, что пока не поздно, его нужно убрать.

- Ты вообще в своем уме? – в ужасе уставился на него Феликс, снова вскочил и зашагал по комнате, - Ты решил убить алисанга? Убить?

- Нет, Феликс, нет! Конечно, я не собирался его убивать! Я просто хотел стереть эти воспоминания. Но я никак не думал, что мой парень будет в него стрелять и промахнется настолько, что случайно попадет совсем в другого человека.

- И этим другим случайно оказалась Ева, которая оказалась там случайно? – сомневался Феликс, - Не слишком ли много случайностей? И зачем вообще нужно было стрелять? Нельзя было подсыпать ему это вещество в чай?

- Нельзя, слишком слабое действие, если в чай, - сказал отец со знанием дела, - Нужно сразу в кровь. Тогда даже после смерти он ничего не вспомнит.

- То есть возможность смерти не исключалась? – зло сверкнул на него глазами Феликс, - И я все равно не понимаю зачем было стрелять. Простая инъекция решила бы все твои проблемы, если они действительно появились, - предположил Феликс.

- Инъекция и была предусмотрена. А этот пистолет с заряженной в него пулей с этим стирающим память веществом был оставлен мной в тайнике на всякий случай, и вовсе не для него. Но этот долбанный психопат его нашел, и решил расправиться с ним именно таким образом.

- Как вообще ты завербовал этого психопата? – продолжал выпытывать парень.

- Это еще одна долгая история, не имеющая отношения к нашей Еве, - отмахнулся отец.

- Отлично! – психанул Феликс, - В итоге мы имеем раненую девушку, которая вообще ни при чём, мемо, который цел и невредим, и так и разгуливает по деревне с твоими секретами, бабку, которая вот-вот выболтает все что знает, если уже не выболтала, и Шейна, который вот-вот узнает что-то, чего ему знать никак нельзя. Я ничего не перепутал?

- Ну, еще парень, который получит срок за покушение на убийство из ревности, - добавил отец.

- Собирайся! – прикрикнул на него Феликс, - Ты должен ехать туда немедленно. Сам. И контролировать бабку. Почему, кстати, тебе просто не избавиться тогда от неё со всеми твоими секретами, раз ситуация настолько вышла из-под контроля, что твои пациенты хватаются за оружие?

- Она нужна мне живой, - коротко ответил отец.

- А, понимаю, к Еве это не имеет никакого отношения, - передразнил он отца, - И я поеду с тобой и заберу оттуда девушку. А по дороге ты расскажешь мне все те страшные тайны, которые ты так скрываешь и, наконец, объяснишь мне что в этой девчонке такого важного. А то мое неведение на счет неё определенно начинает действовать мне на нервы.

- Феликс, ты не можешь ее сейчас забрать, - как и прежде спокойно сказал отец, - Она в тяжелом состоянии.

- Ты сказал, она всего лишь ранена, - уставился на него Феликс.

- Я сказал, что она ранена. Но ранена она тяжело. Ты можешь проведать ее со мной, я не раз был в этой больнице, но она не должна тебя видеть, ты же понимаешь. Или можешь поехать к ней как все обычные люди, но там нет ни гостиницы, а у тебя знакомых, у которых можно остановиться. И чтобы все не усложнять еще больше – не надо привлекать к ней лишнего внимания.

Феликс посмотрел на него внимательно, но промолчал.

- Пусть она просто останется жертвой ревности сумасшедшего парня, которого отправят на принудительное лечение и не более того.

- Ты уже промыл ему мозги? – нахмурился Феликс.

- Да, и комар носа не подточит как там с этой ревностью получилось все гладко. Он действительно приревновал к этому мемо сначала свою девушку, которая всё сохла по симпатичному эскулапу. Потом приехала Ева, он решил приударить за ней, как раз своей девушке назло. Но девушке это совсем не понравилось, она ляпнула, что уже давно с доктором спит. А тут на похоронах и Ева начала целоваться с этим работником красного креста. Всё, это стало отправной точкой. А поскольку…

И отец еще продолжал говорить, как давно и долго он работал с этим парнишкой, чтобы сделать из него бомбу отложенного действия и в случае необходимости активировать, но Феликс его не слышал.

- Ева с врачом? Целоваться? На похоронах? – задавал он вслух свои вопросы, но так тихо, что отец его даже не расслышал.

- Что? – переспросил он сына, и понял, что дело неладно, только увидев его застывший взгляд.

Феликс не мог поверить своим ушам. Она? Его Ева? Ева, которой несколько дней назад он готов был сделать предложение? Ева, которая была для него важнее, чем отец со всеми его тайнами и заговорами? Ева, без которой он не мог представить свою жизнь?

- Ты сказал она целовалась с доктором? – повторил он безжизненным голосом.

- Господи, Феликс! Она была расстроена, подавлена горем, немножко в состоянии аффекта, скорее всего. Возможно, он воспользовался ситуацией, - пояснял отец.

- Хренов мем! Я оторву ему башку! – и Феликс со всей силы пнул беззащитный диван, - Убью эту суку своими руками! Как он посмел вообще к ней прикоснуться!

Отец разглядывал его с любопытством. Феликс бегал по кабинету, вымещая свою ярость на всем, что попадалось под руку, пока наконец, обессилев, не рухнул на покалеченный им диван.

- Когда ее можно будет забрать? – спросил он, успокоившись.

- Я узнаю, - спокойно ответил отец.

- И, если он еще хоть пальцем к ней прикоснется, я сам лично вколю ему этот яд, чтобы он забыл даже думать о ней, - пригрозил он отцу, словно, следить за ним входило в его обязанности. Впрочем, именно этим и собирался заниматься его отец. Именно этим он и занимался до этого - всю жизнь, с самого дня её рождения, он следил за Евой.

Глава 29. Вера Павловна

"Кормить старушек" было для Дэна обычным занятием, но сегодня, работавшая до этого точно как швейцарские часы, кухня первый раз дала сбой. Привыкшие как собаки Павлова есть строго по расписанию, старушки, заждавшиеся завтрака, были голодны и злы. В первую очередь завтрак принесли в столовую и бедная Катя, и без того расстроенная, под недовольное ворчание постоялиц раскладывала кашу по тарелкам то и дело смахивая слезы. Каша подогрела. Совсем немного, но запах чувствовался. Это вызвало новую волну возмущения. Но Катя вытерпела и это. Дэн, помогавший ей с тяжелыми кастрюлями, знал, что Елизавета Петровна сегодня не вышла, на звонки не отвечала, и Кате самой пришлось готовить завтрак. Первый раз. Не все у нее получилось и, конечно, она из-за этого расстроилась. Если в ближайшие часы Лизавета не выйдет, готовку обеда с ужином ей одной не потянуть. Лидия Михайловна, вторая повариха, как назло уехала, вернется только вечером. И главврач, на скорую руку перекусив, кинулась искать старого или нового, любого повара.  Раскладывая кашу по тарелкам для лежачих постоялиц, Дэн обратил внимание, что его Купчиха в столовую не пришла. Поэтому разносить завтрак по комнатам начал с нее.

- Доброе утро! - сказал он бодро, внося поднос с едой.

Старушка, лежа на кровати, встретила его одними глазами.

- Здравствуйте, Евдокия Николаевна! - повторил свое приветствие Дэн, ставя поднос на стол.

- И тебе не хворать, - ответила она недружелюбно.

Но сегодня все были в таком настроении, поэтому Дэн ее тон проигнорировал.

- Елизавета Петровна сегодня не вышла. Кате пришлось завтрак самой готовить. Вот немного и задержались, - пояснил он.

- А я-то уж подумала, решили старуху голодом заморить, - сказала она потеплевшим голосом, спуская ноги с кровати, - Сам накладывал? С общего бачка?

- Сам, сам! - успокоил ее Дэн, не понимая, с чем связан ее вопрос.

- А чай сам? - не унималась подозрительная бабка.

- Сам. И масла кусок сам выбирал и сыр. Все с общей тарелки. В столовой сначала накрывали. Чего туда сегодня не пошли? - сказал он, составляя посуду с едой на стол, зная, что старушка есть с подноса не любит.

- Не хочу я Верку эту видеть. До чего баба противная! Раздражает она меня, - ответила бабка, пересаживать к столу.

- Верку это которую? Веру Палну? - уточнил Дэн.

- Ну, а кого ж еще! - подтвердила Купчиха, - Вечно все она знает, везде лезет, да ходит все вынюхивает про всех. Ко мне тоже все лезла, да только с меня ей толку мало. А как выставила ее однажды за дверь, так и все, как бабка отшептала, и перестала ходить.

Старушка с удовольствием понюхала кусочек белого хлеба, а затем только его откусила и принялась за кашу.

- А каша то пригорела, - заметила она, - Но да ничего, терпимо.

- Ну, приятного Вам аппетита! - сказал Дэн, подходя к двери, - Пошел я остальных кормить. С Вас сегодня начал.

- Иди, милай, иди, - кивнула старушка ему вслед.

И разнося завтрак по другим комнатам, Дэн вспомнил, что Вера эта тоже Купчиху недолюбливала. Правда, Евиной умершей тетке она сказала «не ходила к ней и не пойду», а сама то, как выяснилось, ходила. Но это Дэна совсем не удивило, и всё же решился он про Купчихину неприязнь при случае выяснить побольше. Чувствовал он, не на пустом месте она возникла.

К слову сказать, Вера Павловна Волошинская была в Доме Престарелых самой молодой и самой здоровой. Как попала она в эту богадельню, Дэн не знал. Но жила она здесь давно. Она и еще три старухи с ней были так называемой "второй волной", как говорила про них Екатерина. И Дом Престарелых был тогда наполовину пуст, не то, что сейчас. Брали всех. "Первой волной" были покойная теть Зина и Купчиха. И не откладывая в долгий ящик, Дэн решил посмотреть личное дело этой Волошинской.

Кабинет директора Дома-интерната для престарелых и инвалидов (как официально называлось это учреждение) решено было переделать в еще одну палату, поэтому все личные дела перенесли в кабинет главврача больницы на первый этаж. Туда Дэн и направился.

Но кабинет оказался закрыт, а звонкий голос Екатерины Петровны раздавался с кухни. "Надеюсь, она не сама собралась обед готовить?" – подумал Дэн, хотя, зная боевой характер этой женщины, он бы не удивился. К счастью для всех (Катину кашу все уже оценили с утра, а как готовит Екатерина, питающаяся исключительно черным кофе, Дэн мог только догадываться) Елизавета Петровна объявилась. И уже активно включилась в работу, сквозь шипение, шкворчание и бульканье, отдавая указания скромно улыбающейся Кате.

- Молодец, Катерина, молодец! - перекрикивая весь этот шум, хвалила девчонку главврач, - Учись, настоящим поваром будешь!

- Да она и есть настоящий повар! - возразила Лизавета, - она ж училище в прошлом году кулинарное закончила. Ей просто опыта в таких котлах варить не хватает. А в остальном она умница у меня.

- Полностью согласен про умницу, - громко подтвердил незаметно подошедший Дэн.

Катя от неожиданности выронила из рук сковороду, упавшую на кафельный пол с ужасным грохотом, и густо покраснела.

- Вот ты еще на нашу голову! - стукнула его главврач, тоже вздрогнув, правда, больше от звука упавшей на пол посудины, - Людей пугаешь!

- Хорошо хоть пустая сковорода, - заметил Дэн, - а то половину обеда с полу собирать пришлось бы.

- Тебя бы им и накормили, - сказала она в ответ, - так что радуйся, что пустая. Ладно, пошли, не будем мешать.

- Идите уж! - махнула на них полотенцем Лизавета Петровна, - Совсем мне девчонку застесняли!

- Кофе? - спросила его Екатерина Петровна, открывая свой кабинет.

- Можно, - согласился Дэн, падая на стул, который пронзительно и жалобно под ним заскрипел.

- Ты аккуратнее со стульями-то, - заметила Екатерина, - развалишь казенное добро, кто мне денег на новую мебель даст?

- Кстати, про новую мебель. Не поискать ли нам каких меценатов, чтобы в столовую новые стулья со спинками купить. Ведь на табуретках этих невозможно сидеть!

- Да ладно! Шесть лет сидели и ничего. А до этого лет десять на них в Дубровке сидели и тоже ничего, - возразила главврач, заряжая кофемашину, - И они еще столько же прослужат. Это тебе не современная одноразовая мебель! Эти делались на века. Но если есть желание - мецената поищи, поищи. Есть у нас бреши в бюджете, которые закрыть не помешало бы.

И она сладенько ему улыбнулась.

- Ясно, - он почесал голову, понимая, что погорячился, - А что с Лизаветой то случилось?

- Да ничего страшного. У дочки она в Городе была, а поезд опоздал. Вот и припозднилась. Что там у тебя наверху? Все нормально?

- Да, нормально! Наелись, так подобрели все. А то чуть Катю не разорвали с голоду, фурии эти престарелые, - отчитался Дэн, - Я, кстати, личное дело Волошинской пришел посмотреть.

- В шкафу, - сказала Екатерина, доставая из ящика стола и бросая на стол связку ключей, - Чего это ты ей заинтересовался?

- Да с моей бабкой у них какая-то конфронтация, - Дэн не с первого раза выбрал нужный ключ, но открыл наконец, дверцу шкафа и начал перебирать тонкие папки.

- Давно? - удивилась Екатерина Петровна.

- Вроде да, с Дубровки еще, - Дэн нашел, что искал и снова плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул.

Екатерина только покачала головой в ответ на этот скрип, и стала разливать по кружкам кофе.

- Не густо, - Дэн разочарованно закрыл папку, - Родственников нет. Переведена из Дубровки. Все!

- А ты что хотел найти? - Екатерина поставила перед ним кружку.

- Хоть что-нибудь новенькое.

- Откуда ж там новенькому взяться? Новенькие у них только болячки каждый день появляются. Но это ты в ее медицинской карте посмотри.

- Да болячки ее я все наизусть знаю. Косточка на большом пальце левой ноги. Шпора на правой пятке.  Большой синий невус на правом запястье, ей все кажется, что он растет, а на самом деле родинка как родинка, только большая и темная. Бывает давление. Иногда. И все!

Он отхлебнул горячий напиток.

- Для ее возраста негусто, - подтвердила Екатерина.

- Да и возраст то, - Дэн снова открыл тоненькую папочку, посчитал в уме, - Семьдесят один год!

- Да нормальный возраст! Одинцовой семьдесят два всего было, а все, похоронили! - развела руками главврач, - Ты, кстати, в курсе, что мы паспорт ее не нашли? Все вещи ее перетрясли, а паспорта нет.

- А в сейфе? - удивился Дэн.

- В сейфе я в первую очередь посмотрела. Только забирала она его из сейфа. Уже не помню зачем, но лично сама я ей его носила. Там в журнале и подпись ее стоит. У меня все строго с сейфом! - уверила его Екатерина.

- А Еву спросили? - не поднимая глаз от чашки, спросил Дэн.

- И Еву твою спросили, - сказала Екатерина с ударением на слово "твою" и улыбнулась.

Дэн не возражал. Напоминание о девушке заставило его сердце биться чаще.

- Вещи теткины, кстати, если она что будет забирать, в сарай пока снесли. Возьми потом ключ у завхоза, пусть она посмотрит.

- Хорошо. Скажу, - согласился Дэн, вставая, - Спасибо за кофе! Пойду.

- Здрасте! Пойдет он! - возмутилась Екатерина, - Давай на место все складывай!

- Ой, я и забыл! - искренне удивился Дэн, глядя на папки и открытый шкаф.

Екатерина только молча улыбнулась на его рассеянность. Явно эта девушка зацепила его не на шутку. Думая далеко не об этих папках, Дэн машинально спихивал всё в шкаф.

- Вот теперь иди, - сказала она, пряча обратно в стол ключи, - Еве привет!

Он только покачал головой в ответ на ее невинную улыбочку и вышел.

К Еве Дэн, конечно, зашел, но она спала, и он не стал ее будить. Возвращаясь из ее палаты, в вестибюле больницы он встретил Волошинскую. Легка на помине! Тепло одетая, с красным носом с мороза, она стряхнула несколько снежинок с воротника добротного пальто и перехватив поудобнее нетяжелую сумку одновременно с Дэном подошла к дверям на второй этаж. Он открыл для нее дверь.

- Свежим воздухом дышали, Вера Пална?

- Да, прогулялась немного, да в магазин вот зашла на всякий случай. А то если и обед задержат, боюсь, до вечера не доживу. Так хоть сухариков погрызу, - ответила старушка, не преминув напомнить про задержку с завтраком, - Такие вкусные, кстати, сухари! Не брали?

И старушка, начавшая было не торопясь подниматься по лестнице, остановилась и сверху вниз посмотрела на Дэна, еще стоявшего у подножия лестницы.

- Не брал, - честно признался он.

- Зря! Такие вкусные! Сладенькие! Их на нашем хлебозаводе из булочек делают. И с изюмом, и с повидлом попадаются. И стоят недорого! А давайте я Вас угощу, - и старушка полезла было в сумку.

- Вер Пална, спасибо большое, только давайте я к Вам потом зайду и угостите, - отказался Дэн, - Я как раз на обход иду.

- А! Ну, давайте, давайте! - согласилась она, - Да Вы бегите тогда вперед, а то пока я поднимусь! - и она посторонилась к перилам, пропуская своего доктора.

- Спасибо! - сказал Дэн и, перешагивая через две ступеньки, заспешил вперед.

Раньше он не придал бы значения и этому разговору, и ее внешности. Но как это обычно бывает, стоит кому-то заострить твое внимание на чем-то и кажется, что оно так и начинает лезть в глаза. И он почему-то обратил внимание на ее губы, ярко накрашенные, причем помадой явно специально проведено шире естественных контуров. Как у клоуна. А клоунов Дэн с детства не любил. И Дэн попытался припомнить что-нибудь из ее прошлого, известного только ему.

Когда Шейн принял его в свою команду, то первым его заданием было обследовать всех бабушек на предмет их воспоминаний. Дэн взялся за эту работу с энтузиазмом. Как оказалось, задание было не из легких. Прежде всего, потому, что у пожилых людей вся накопленная за жизнь информация и знания, которыми они не пользуются, были словно погребены под толстым-толстым слоем пыли. Отличие было только в том, у кого и что скрывалось под этим слоем пыли. Иногда по ощущениям за запыленными дверями были просто огромные кучи мусора - склоки, обиды, ссоры, выяснения отношений, разных размеров пакости. Хотелось немедленно выскочить оттуда, зажав нос. Иногда это были двери, за которыми открывались помпезно обставленные с претензией на роскошь помещения. Они напоминали Дэну о Помпеях. И хотелось бы узнать больше, но вулканический пепел времени слежался над этими воспоминаниями намертво. Порой лежавшая толстым слоем пыль была даже спасением, принося облегчение, приглушая боль, покрывая забвением лишения и трудности, которые пришлось пережить. Дэн трудился без устали, разгребая этот мусор, пепел и пыль. Но беспощадное время не щадит и память. В те дни ему стало понятно, почему память пожилых людей так странно работает - они помнят, как в босоногом детстве рвали малину в соседском саду, но не помнят, что ели сегодня на обед и обедали ли вообще. В их памяти просто нет больше места для новой информации, ей негде там приютиться, разве что в каком-нибудь пыльном углу. Но пыльные углы не любят даже воспоминания. Это было совершенно антинаучное объяснение, но видя эти захламленные дома памяти каждый день, ничего другого ему на ум не шло.

Правда, больше всего Дэна поражало не это запустение, а то, что воспоминания делились на группы. И самое центральное место всегда занимали не самые красивые двери.  Сначала Дэн принял их за ценные для человека воспоминания, пусть и не самые лучшие и красивые, но важные. Но он глубоко ошибался. На самом деле это были незаконченные дела и события, которые уже нельзя было изменить. Какие угодно. Нерешенная задача. Недописанная работа. Неисправленная ошибка. Несказанные слова. Не сданный экзамен. Парень в трамвае, к которому так и не хватило мужества подойти, а ведь он улыбнулся и все смотрел вслед. Сидящий зимой на канализационном люке бомж, провожающий каждый день равнодушных людей таким же равнодушным взглядом. Скулящая на цепи за забором собака. Может, ей нужна была помощь? Все это не забывается, не прощается, не отпускается. Оно остается с нами навсегда и постоянно возвращается, возвращается и возвращается в старости, а порой и намного раньше, превращаясь в наихудший ночной кошмар. Потом Дэн научился отличать эти двери от остальных с первого взгляда. Это было легко. Двери к этим воспоминаниям никогда не светились и не становились прозрачными, но и никогда не запирались. Они были или приоткрыты, или хлопали, словно от сквозняка, или выглядели так, словно совраны с петель. Дэн научился эти сломанные двери находить, а Шейн ремонтировать - лечить. Первое время они с Шейном целыми месяцами работали вместе, порой без отдыха и выходных.

А память человеческая была многолика. Были в ней и Премиум-двери или ВИП-двери по личной классификации Дэна. Те самые пресловутые лучшие моменты в жизни. Личные подвиги и победы. Это были самые нарядные двери, и они тоже многое говорили об их владельце. Признание заслуг. Личное достижение. Заслуженная победа, а порой и нечаянная удача, счастливый случай. Кто-то выжил после страшной аварии, а кто-то справился с болезнью. Кто-то построил дом, а кто-то отсудил квартиру у родственников. Особенно чувствовалось за этими дверями советское прошлое этих многое видавших на своем веку женщин. Вручение медали, победа в соцсоревнованиях и доска почета хоть за одной из этих дверей, а непременно прятались. У других людей за такими дверями часто были рождения детей и браки. Но категория постоялиц Дома престарелых к таким людям не относилась. Их двери с воспоминаниями о мужьях и детях входили совсем в другую категорию и рядком стояли у условно названной Дэном Стены слез. Ибо воспоминания эти были болезненными, и со слез начиналась и слезами же и заканчивались, хотя и были когда-то счастливыми. По глупости своей и неопытности Дэн поначалу совал свой нос и за эти двери, но плохой аппетит и собственные дурные сны быстро отбили у него интерес к хождению в те закоулки памяти.

И только у одной старушки из всего его пенсионерского Легиона не было Стены слез, и была идеальная чистота. И это была Волошинская.  Если и были у нее муж или дети, то она давно и благополучно о них забыла. И ни о чем она не сожалела, и ни по кому не плакала. Зато у нее была Стена ненависти. И самой популярной в ней была дверь с воспоминаниями о родителях. Нет, в ее памяти родители и детские годы поместились не в Стене Вечной Памяти, а именно там, где другие люди даже кошачьей дверки не оставляют. Она ненавидела своих родителей за то, что они были простыми рабочими людьми. Ненавидела свое детство за то, что оно было таким обычным. "Как вы можете пялиться в этот ящик, - заявила она родителям, когда отец принес в дом предмет самой большой гордости их семьи - ламповый телевизор с небольшим выпуклым экраном, - когда кругом кипит настоящая жизнь!" Она словно утопила их в своей ненависти, похоронила за этой дверью, которую исправно мыла и красила, как оградку кладбища в Родительский день, такой ухоженной она была, и начала жизнь заново. Жизнь чужими заботами чужих людей. Да, Дэн вспомнил, увидев ее накрашенные красной помадой губы, что ее память напомнила ему не комнату, а бесконечный коридор. Коридор Красных Фонарей. Только там не торговали любовью за деньги, как на известной улице.  Там предлагали то, что Вере не нужно было в своей идеальной жизни. Краски, эмоции, впечатления, переживания, страдания. Вот она успокаивает плачущую подругу, которую бросил муж. Какая трагедия! Она даже искренне всплакнула вместе с ней, и всю ночь просидела у так и не зазвонившего телефона. А потом ушла в свою уютную квартирку и порадовалась, что не ее это муж, да и нет у нее никакого мужа, и счастливо заснула. Вот она играет с чужим ребенком. И он улыбается и гулит, и она радостно смеется, глядя на него. Но вот он испачкал пеленки, расплакался, и некрасиво скривил личико. И она брезгливо передала его матери и поспешила вымыть руки и проверить все ли в порядке с ее прической и по последней моде скроенном платьем. Неужели это она имела в виду, когда говорила родителям про кипящую настоящую жизнь? Все это было так фальшиво, так наиграно и так предсказуемо, как в плохой пьесе. И Дэну как зрителю было скучно и противно одновременно.

Эмоциальная депривация - поставил диагноз Шейн. Гипертрофированный эгоизм, ставший принципом жизни - решил для себя Дэн. И ему страшно не хотелось снова ходить по ее чистым коридорам, хотя он понимал, что должен. Он вздохнул, и пошел по палатам.

Еще один дежурный обход. Сегодня позднее, чем обычно. К его удивлению в первых двух палатах оказалось пусто. Хотя, чему удивляться, это у доктора Майера свободное посещение, а у постоялиц весь день идет по жесткому графику, заданному, программой передач: завтрак, обход, потом сериал и/или телевизионный суд, потом обед, сон-час, и снова, то суд, то сериал, ужин, сериал и сон. И между всем этим неизменные выпуски новостей.  Не все даже гулять ходят, чтобы что-нибудь не пропустить, хотя он их заставляет, прямо насильно иногда выпроваживает, помогая одеться и спуститься. Но не сегодня. Как он понял, большинство старушек после завтрака, который был поздним, так и остались сидеть в столовой, где на стене был закреплен довольно большой телевизор. Обычно они возвращались сюда после обхода. Даже ужасные табуретки их не пугали. Они составляли их к противоположной от телевизора стене, чтобы можно было опереться о стену. Некоторые для удобства приносили с собой небольшие подушки, а иногда и просто кофты и подкладывали их под спину. Так и сидели, задрав головы к экрану. У многих телевизоры были в комнатах, но вместе смотреть было веселее. Иногда после просмотра играли в домино или карты. Кто-то из посетителей даже принес Монополию, но она как-то не прижилась, так и лежала в новой коробке в шкафу.

"Нет, стулья новые точно нужны! " - подумал Дэн, глядя на неудобно скорчившихся бабулек.

- Дамы, - обратился он к собравшимся в столовой пожилым женщинам, обратив внимание, что зашел он удачно, как раз во время показа рекламы, - Если есть у кого какие жалобы или вопросы, я готов выслушать, - он сделал паузу, давая возможность своим пациенткам высказаться, - Если нет, то не буду вас отвлекать. Не заметив ни единого движения в свою сторону, кроме отрицательного качания головой, и недовольного махания руками, так как сериал уже начался, он вышел. "Отлично! Значит, навещу только лежачих!" - решил он. Но лежачие тоже отказывались от осмотра одна за другой, пока он не дошел до Липовой. Липова никогда не только не отказывалась, но еще и как могла затягивала общение с доктором. А может Дэну так только казалось, но времени всё равно в ее палате он обычно проводил вдвое больше, чем в любой другой. Он зашел, но задав несколько дежурных вопросов и получив на все из них односложные отрицательные ответы, даже присаживаться не стал, понял, что и Липовой он сегодня не нужен. "Что ж это за день то сегодня такой?" - подумал он, выходя. Но еще больше он удивился, когда, закрывая за собой дверь, увидел спину Веры Павловны Волошинской, заходящей в комнату Евдокии Николаевны Купцовой. Инспирация в пустом коридоре заняла у него доли секунды, он вдохнул прямо на ходу, боясь пропустить хоть слово и успев протиснуться в закрывавшуюся дверь.

Вера Павловна закрыла дверь аккуратно и плотно и потом только поздоровалась.

- Здравствуй, Дуся!

- И тебе, Вера, не хворать, - ответила Евдокия Николаевна, сидящая за столом на своем любимом месте у окна.

- Присесть можно? - спросила гостья.

Купчиха махнула жилистой рукой на стул с противоположной стороны стола.

- Давно, Дуся, мы с тобой не общались, - сказала Волошинская, долго и тщательно устраиваясь на стуле.

- Давно, Вера, давно, - согласилась хозяйка, и по хмурому выражению ее лица было понятно, что и ещё бы столько же она бы с ней не говорила, если бы она сейчас не пришла, - Чему обязана?

- Разговор есть, - ответила гостья, снова поерзав на стуле.

- Ну, говори, коли есть, - ответила Купцова, пристально посмотрев на гостью.

- Прощенья я, Дуся, хочу попросить, - сказала Вера Павловна словно съеживаясь под ее взглядом и не поднимая глаз, - Виновата я перед тобой.

- Ну, вина она ж не дым, глаза не ест, - сказала Евдокия Николаевна, брезгливо отворачиваясь к окну.

- Глаза не ест, а душу жжет. Прости меня, Дуся! Не со зла я! Попутал черт! Ввел во грех! - с чувством сказала старушка, посмотрев наконец, на Купцову, прижимая руку с сжатым кулаком к груди, - Вся душа изболелася! Покою мне не дает. Я ж думала, не будет у меня возможности с тобой поговорить. Хотела уж так прийти повиниться. А тут ты в память пришла, вот и подумала я, что это мой шанс.

- Ага, для тебя такой нарядной, доктор меня с того света вытаскивал, - возразила хозяйка.

- Может и не для меня. Но я больше всех обрадовалась, когда ты говорить начала и в столовую приходить. Все момента ждала удобного зайти.

Купчиха только головой покачала.

- Не хотела я Дуся ничего брать. Вот те крест, не хотела! - и в подтверждение своих слов старушка с чувством перекрестилась, - Я только посмотреть хотела. Только посмотреть! Ведь про вас, про Купцовых, каких только небылиц в Дубровке не рассказывали.

- А разве не ты ли те слухи по Дубровке разносила как сорока на хвосте? - ухмыльнулась бабка.

- У меня фантазии такое придумать, что про вас говорили, не хватит, - отмахнулась гостья.

- Придумать ума не хватит, а вот трепаться на всех углах ума много не надо, - возразила Евдокия Николаевна.

- Трепалась я, Дуся, да, трепалась! Много ли у бабки в богадельне развлечений, вот только языком и молоть, - согласилась Вера Павловна.

- Ты и мела как помело. Язык то он что, без костей!

- Только сама я за свое любопытство и поплатилась! - сказала гостья.

- Любопытство оно у кошки, а ты обворовать меня пыталась! - зло прошипела бабка, наклонившись к гостье через стол.

- Господь с тобой, Дуся, говорю же тебе, не хотела я ничего брать, только посмотреть хотела. Убедиться, правду ли люди про то ожерелье говорят. Клянусь тебе, Дуся, только посмотреть! И бабка снова начала истово креститься.

- Ой, брось ты Вера, свои кресты накладывать. Давно ли ты в Бога то уверовала, коммунистка хренова? Люди. Правду. Не смешила бы уж!

- Но ты мне тогда скажи. Правда ли что есть у тебя ожерелье такое, что молодость дает? - спросила Вера, ни разу не смутившись.

Купчиха откинулась на стуле и искренне разразилась глухим смехом.

- Шла бы ты, Вера, к себе, - отсмеявшись, сказала она зло, - а то сейчас доктор на обход придет, застанет тебя.

- Не застанет. Он к Липовой пошел, а это не меньше, чем на полчаса затянется, - невозмутимо возразила Вера Павловна, - Да хоть бы и застанет!

- А смелая ты! - восхитилась она, - В глаза врать, да креститься при том. Очень смелая!

- Не врала я. Говорю тебе как есть. Воровать не хотела, только посмотреть. А что про ожерелье то спрашиваю, так ведь так и не видела я его. Скажи, Дуся, ведь есть оно у тебя? Не Господь тебя одарил, а ожерелье это, что от Лукавого, силу тебе дает вторую сотню лет жить?

И гостья, видимо, задав главный свой вопрос, замерла, боязливо глядя на хозяйку. Та раскрыла ворот халат, с любопытством разглядывая свою впалую грудь.

- Ты видишь на моей шее ожерелье?

- Не вижу, - искренне призналась Вера Павловна.

- Вот и я не вижу. А если и награждал меня кто чем, так разве что папенька богатырским здоровьем, да вшами нательными солдаты в госпитале, за которыми мне ухаживать довелось. А будь у меня ожерелье, то еще в голодовку после засухи в двадцать первом году я бы его проела, или во время коллективизации в тридцать втором его бы за любую еду сменяла, а не зубов своих лишилась подчистую. Если и это тебя, дуру, не убедило, то скажи, где бы я укрыла драгоценности, про которые все вокруг, даже ты, знают? А? Где?

- Так в комоде бы и укрыла! - удивилась Вера Павловна очевидности объяснения, - Ты ж с этим комодом не расстаешься не зря.

- Не расстаюсь. Верно. Только уж больно приметный у меня комод, чтобы в нем драгоценности прятать. Да что я с тобой вообще-то толкую!

И она махнула на бабку рукой и полезла в карман за сигаретой.

- Складно Дуся ты говоришь, - заметила ехидно Вера Павловна, - Да только в том-то и фокус, что ожерелье то простое, а не драгоценность какая. Из простого стекла сделано.

- Ммм, вон в чем секрет, значит, - сказала Евдокия Николаевна, выпуская струйку дыма через уголок рта, - Что ж ты себе такое сама не сварганишь? У нас стекла этого после замены окон у завхоза в сарае пруд пруди. С ног до головы ожерельями можно увешаться. Главное не порезаться только насмерть, когда нацеплять будешь, а там глядишь, как раз с ним лет сто и проживешь.

- Ладно, пойду я и правда! - никак не отреагировала старушка на сарказм, закашлялась и бодро встала, - А то насидишься здесь у тебя в дыму и одежду провоняешь, и легкие еще потравишь. Я тебе, кстати, гостинец, под стать и принесла, - сказала Вера Павловна, доставая из кармана пачку сигарет, - Чуть не забыла.

Купчиха снова хрипло засмеялась, глядя на новую синюю пачку в прозрачной пленке с наклейной сверху акцизной маркой.

- Медиум, значит! Да, только я покрепче курю, - сказала она вместо спасибо, когда дверь за поспешно удалившейся гостьей уже закрылась.

Выкинула недокуренную сигарету в окно, подошла к комоду, открыла верхний ящик и бросила туда подарок. Погладила вырезанные по центру ящика буквы, тяжело вздохнула и только после этого закрыла комод и вернулась на свое место у окна.

Дэн все это время не отрываясь наблюдавший за старушкой, опомнился, что можно было узнать больше, пока они говорили, сконцентрировался... и на появившемся перед ним Экраном бабкиной памяти увидел то, чего никак не ожидал увидеть. Два ярко-зеленых попугайчика с красными клювами в большой ажурной клетке.

Глава 30. Изабелла

Картинка с попугайчиками еще не успела смениться, когда в кармане у Дэна завибрировал телефон. Пришлось ретироваться. Только оказавшись в своей комнате, он увидел, что звонок был от Арсения.

- Занят? - вместо приветствия спросил его друг.

- Уже нет, - ответил Дэн.

- Потрещать бы, - сказал Арсений.

- Не вопрос, - так же лаконично согласился Дэн.

- Хотел тебя пригласить пообедать в каком-нибудь приличном месте, но в этом городе есть только одно место с приличной едой, - сказал Семен.

- Я его, кажется, знаю, - улыбнулся Дэн.

- Как обычно, в библиотеке?

- Сейчас? - уточнил Дэн.

- Было бы отлично! - ответил Арсений, и добавил уже увидев Дэна и только тогда отключив телефон, - Просто красава!

- Соскучился что ли? - спросил Дэн, тоже опуская телефон в карман больничных брюк.

- Есть немного, - улыбнулся Семен, и они отправились прямиком в кухню.

- Какой-то день сегодня, - поделился Дэн, - неожиданный.

- В плохом или хорошем смысле?

- Это зависит от того, о чем ты хочешь поговорить, - уклончиво ответил Дэн.

- Ну, тебя это может и не особо касается, но мне надо поделиться. И вообще, просто хочу, чтобы ты знал.

- Ну, рассказывай! - сказал Дэн, когда они остались одни.

Антонина Михайловна как всегда безупречная и ненавязчивая накрыла им на кухне на двоих обед и удалилась.

- В-общем, это про Изабеллу, - сказал Арсений и по тому, как он сдержал, даже подавил улыбку, которая неизменно появилась, когда он произнес имя девушки, Дэн не понял, новости будут плохие или хорошие.

- Странно, почему я именно об этом и подумал, - словно обращаясь вслух к самому себе, произнес Дэн, но Арсений его проигнорировал.

- Правда, не только про нее одну. Но начну по порядку, - и он положил вилку, которую только что взял, - Прости, кстати, что не проводил тебя после Тайской вечеринки. Собственно говоря, потому и не проводил, что с того вечера все и началось.

- Да ладно. Я ж разве не понимаю, - отмахнулся Дэн, - Говорил с Изабеллой?

- Если бы только с ней, - он опять взял вилку и начал рисовать ей на скатерти, - Но сначала да, я встретил в коридоре Изабеллу. Одну. Предложил показать ей дом.

- Как удобно! - жуя, прокомментировал Дэн, - Сначала дом, потом свою комнату, потом свою кровать.

- Так. Заткнись! - зло сказал Арсений и так сверкнул глазами, что Дэн понял, что его скабрезные шуточки и впрямь неуместны. Он жестами показал, что извиняется и замолкает.

- В-общем, сначала мы просто говорили ни о чём. А потом я просил, как получилось, что она стала работать у моего отца. Я уверен, отец научил ее, что нужно говорить, если я ее об этом спрошу. Ведь я не должен был знать правду.

- О том, что мама жива? - уточнил Дэн.

- Да. О том, что она жива, о том, что это она попросила Изабеллу стать ее помощницей и много чего еще. Все это оказалось взаимосвязано. Но я задал ей этот неудобный для нее вопрос и знаешь, что она ответила?

- Нет, но надеюсь, ты мне сейчас об этом расскажешь, - ответил Дэн, хотя вопрос был явно риторический.

- Я бы очень хотела сейчас соврать, но я не могу тебе врать. Я бы очень хотела сказать тебе правду, но и этого я тоже не могу, потому что это не моя тайна, - сказала она. - А если я скажу, что уже знаю эту тайну? - спросил я. - То тогда ты расскажешь мне остальное? И я сказал, что знаю, что моя мать жива. И тогда она рассказала мне, что познакомилась с ней случайно. Это было давно, когда она только прошла инициацию и еще училась в нашей школе. У них уроки частично проходили в Замке Кер, потому что замок огромный и керы выполняют там самую разную работу. Их со всеми этими работами и знакомят, чтобы они имели представление обо всем, и потом могли выбрать, чем они действительно хотят заниматься. Оказывается, моя мать там находится как бы в госпитале.

- У них там что, и больница есть? - удивился не на шутку Дэн, - Асы при жизни то ничем не болеют, зачем же им после смерти лечиться? И от чего?

- В том то и дело, Дэн, что это, мягко говоря, больница для душевнобольных.

- О, Господи! - Дэн даже не смог дальше есть и с тревогой посмотрел на друга.

- Да, Дэн, да! Она в дурдоме! - он бросил вилку, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, - Я все раньше никак не мог понять, почему она ничего не рассказала о том, что с ней произошло и так далее. Ладно, отец не может об этом говорить, потому что ему тяжело. Но ведь он должен был ее спросить!

- Может она побоялась, что это может вам навредить, если вы что-нибудь будете знать, поэтому ничего и не рассказала? - предположил Дэн.

- Если бы! Оказывается, она просто потеряла память! - снова вздохнул Арсений.

- А, так у нее амнезия? - уточнил Дэн.

- Дэн, это у людей амнезия. С точки зрения кер, что работают в этой лечебнице, это необратимые изменения, которые причисляют к сумасшествию.

- Ее что там, в смирительной рубашке держат?

- Нет, к счастью, нет, - ответил Арсений, - но это довольно изолированное место. Хотя свидания с родными и разрешены. И судьбу свою они не могут решить сами.

- То есть? - не понял Дэн.

- То есть они сами не могут принять решение о перерождении. Не могут сказать: "Все, стирайте мою память, я ухожу!" Это решение за них могут принять только оставшиеся родные. Или врачебная комиссия, если родных не осталось.

Дэн все понял.

- Ты хочешь сказать, что это решение должен принять твой отец? - тихо спросил он.

- Да. Но он никогда его не примет.

-           И я понимаю почему. Но разве это плохо?

- Я общался с ней Дэн. Несколько дней назад.

Арсений замолчал, переживая снова, этот видимо тяжелый для него момент.

- Я не видел ее больше десяти лет. Я думал, она умерла. И знаешь, - он снова замолчал, собираясь духом произнести то, что он хотел сказать, - Лучше бы она умерла.

Дэн был потрясен до глубины души. Он во все глаза смотрел на Арсения, пытаясь понять, что же чувствует он сейчас. Но его лицо застыло каменной маской. Он не нервничал, не играл желваками, как он обычно делал, когда переживал. Ничего.

- Я не сразу понял, что с ней что-то не так. Я был так рад! Мы так давно не виделись! А она совсем не изменилась, - Арсений посмотрел на Дэна устало и грустно улыбнулся, - Но я изменился. Нет, она понимала, что это я. Она помнила меня. И вообще тогда казалась мне адекватной. Это потом Изабелла объяснила мне, что все эти годы отец пишет ей письма, в которых рассказывает все, что у нас здесь происходило. О том, как я рос, как учился, чем занимался и прочее. И до этого она никогда не писала ничего в ответ. Но потом снова встретила там Изабеллу и словно что-то вспомнила и попросила ее передать записку. С этого все и началось.

- Погоди. Значит, для твоего отца это тоже стало неожиданностью, когда твоя мама стала ему отвечать? - уточнил Дэн.

- Господи, Дэн! Еще какой неожиданностью! Я так давно не видел его на таком подъеме. Он словно ожил. А я-то, дурак, думал, что у него другая женщина! Что он нашел в себе силы через столько лет кого-то полюбить.

- Видимо, тебе мешала думать неожиданно появившаяся Изабелла? - улыбнулся Дэн.

- А то! - улыбнулся в ответ Арсений, - Я вообще мог думать только о ней. Только никак не мог понять, как между собой связаны ее появление и то, что отец так воспрял духом. Я даже ревновал, представляешь!

- Да ладно! Изабеллу к отцу? Или отца к Изабелле? - хмыкнул Дэн.

- Не важно. Важно, что в один прекрасный момент до меня дошло, что это вовсе не другая женщина, а все та же самая, которая до сих пор жива. Ну, а остальные части мозаики как-то сложились уже сами собой.

- А как они опять встретились-то там? - и Дэн показал пальцем вверх, - Твоя мама и Изабелла?

- А вот это уже совсем другая история. Я начну ее с самого главного. Изабелла решила, что станет монашкой.

Дэн открыл было рот, чтобы задать свой вопрос, но Арсений его предвосхитил.

- Я не знаю почему. Я не знаю, как это пришло ей в голову. Я не спрашивал. Это, наверно, слишком личное. Но чтобы "принять постриг" как говорят, хотя их там, кстати, не стригут, ей нужно пройти специальные курсы. Потом сдать экзамены. То есть подтвердить, что она способна. Потом получить благословение старших родственников. То есть подтвердить, что ее выбор принят семьей. Потом только она может принять обет.

- Извини, но я слышал, что бабушка ее не согласна, - отрицательно и очень активно закачал головой Дэн, словно он и был ее бабушкой, которая изо всех сил давала понять, что не стать ей монашкой.

- Да, и с бабушкой ее я тоже об этом поговорил, - улыбнулся Дэн.

- Ты? С Алиенорой? – ужаснулся Дэн, - Но зачем?

-Ты что совсем ничего не знаешь о керах?

- Ну, - почесал затылок Дэн, - они рыжие.

- Понятно, - перебил его Сеня, - Керы очень чтут всякие традиции, соблюдают много всяких условностей и все такое. И если ты хочешь ухаживать за керой, то должен спросить на это разрешения у ее отца, или матери, ну, или бабушки, так как ни отца, ни матери у Изабеллы нет.

- И ты, конечно, спросил, - понял Дэн.

- Конечно! В тот же вечер, после разговора с Изабеллой, когда понял, что она не будет против, - подтвердил Арсений.

- И что сказала бабка? – недоверчиво посмотрел на друга Дэн.

- Что она не против, если у меня серьезные намерения. И чтобы без глупостей! А еще, что прежде я должен поговорить об этом со своим отцом.

- О, ну, я уверен, у тебя-то намерения самые что ни есть серьезнейшие, - прокомментировал Дэн. И хотя он знал, что ответил Арсению отец, все же спросил: - А батя что?

- Вот с батей оказалась засада, - нахмурился Арсений. - Он до того боится тещу, которая не признает никаких отношений, кроме чистокровных, что ничего не хочет слышать.

- Твой отец? Тещу? Не смеши меня, Сень! – возмутился Дэн, - Может он просто прикрывается ее мнением? Я помню, ты говорил, что женщина она волевая, властная и решительная. Но если уж он женился на ее дочери, уже обрученной с каким-то графом, насколько я помню, и тебя вырастил один без ее помощи, то и дальше с тобой уж как-нибудь разберется сам.

- Может быть, Дэн, может быть. Я очень надеюсь, что он передумает. А пока мне пришлось чуть не силой добиться у него разрешения на то, чтобы встречаться с Изабеллой. Просто встречаться. И хотя мне глубоко насрать на его разрешение, условности соблюдены. Не знаю, на что он надеется. На то, что Изабелла не изменит своего решения. И что бабка ее умрет, а других родственников у нее нет. Или что я не выдержу все эти их строгости и условности и сам от нее сбегу. Не знаю.

- Понял. А мама? Твоя мама? Как ты думаешь, она не против? – уточнил Дэн.

- Кстати про маму. Я же разговаривал с Изабеллой до того, как поговорил с отцом. И хотя я ей пока никто, но тоже попросил ее не торопиться уходить в монашки, - сказал Арсений.

- Интересно, что она тебе ответила? - представил себе Дэн строгое лицо Непреклонной Изабеллы.

- То, чего, наверно, я ожидал услышать меньше всего, - улыбнулся Арсений.

- Боюсь даже спрашивать.

- И правильно! Она сказала, что первый человек, который попросил ее не торопиться с выбором, была как раз моя мать. Она навещала ее в рамках программы этих самых злополучных курсов подготовки монахинь. И мама ее узнала, вспомнила и с этого дня они и начали общаться. Ну, а дальше ты уже знаешь.

- Ахренеть! - только и сумел произнести Дэн, - А дальше?

- Что дальше? Я же сказал.

- Нет, - перебил его Дэн, - у вас с Изабеллой что дальше?

Арсений глубоко вздохнул, словно расправляя легкие, перед тем как сказать это Дэну и довольно улыбнулся.

- Что-то вздыхаешь ты как стельная корова, но все никак не разродишься. Давай уже не тяни! - возмутился Дэн.

- В-общем, в понедельник она опять приехала к отцу, и я пригласил ее пообедать.

- Надеюсь, не на эту кухню? - огляделся по сторонам Дэн.

- Конечно, нет, Дэн! Это тебя я могу заманить на разговор исключительно вкусной едой, ее я пригласил туда, где было красиво, дорого и романтично.

- О, я, кажется, знаю, где это! - оживился Дэн, имея в виду один известный в городе ресторан с красивыми интерьерами и видом, но ужасной кухней. - Остается только надеяться, что вы там ничего не ели. Готовят там, скажу тебе, отвратно.

- Ну, мы там кое-что, конечно, заказали. Но я есть вообще не мог, честно говоря. Она тоже пила одну воду, кажется. Ну, может пару оливок из салата выковырнула.

- Ну, оливки не страшно, - одобрил Дэн с видом знатока, не упустив из вида, что Арсений просто сиял от счастья.

- Подозреваю, обедом дело не закончилось? - предусмотрительно спросил он.

- Не-а, - покачал головой Арсений, - Во вторник мы ходили в кино.

- Нормально! - одобрил Дэн, - Что смотрели?

- Не знаю, - продолжал улыбаться Арсений.

- Ээээ, не запомнил название?

- Нет, название я запомнил. Но если ты спросишь, о чем этот фильм, я не отвечу. Я не знаю.

- Не понял, что ли? Или вы весь сеанс целовались? - подозрительно посмотрел на него Дэн.

- Мы не целовались, мой прямолинейный как рельсы, друг. Я даже за руку ее взять не смог себе позволить. Но она просто была рядом, и я стойко делал вид, что смотрю на экран, хотя ничего не видел и не слышал, и не ощущал ничего кроме того, что она была рядом, - он посмотрел на Дэна сочувственно, - Наверно, тебе пока не понять.

Дэн улыбнулся, но разубеждать своего влюбленного друга на счёт себя не стал.

- Наверно. Пока, - миролюбиво сказал он.

- Сегодня, ты не поверишь, мы идем в филармонию, - сказал Арсений.

- Я не поверю, это точно, - прыснул со смеха Дэн, - но что-то мне подсказывает, что это была не твоя идея.

- Да, у Изабеллы было два пригласительных билета, а сегодня там какое-то действо, посвященное Марине Цветаевой. И, заметь, она предпочла меня подруге, - с гордостью заявил Арсений.

- Бедная подруга! А она, поди, готовилась, ждала! Сволочь ты, однако, - сокрушительно покачал головой Дэн, - Странно, что ты пропустил вчера.

- Что значит, пропустил вчера? - не понял Арсений.

- В понедельник вы обедали, во вторник были в кино, сегодня у вас Цветаева и сегодня четверг. Чем вы занимались вчера, я стесняюсь спросить?

- О, вчера, мы всего лишь поболтали, стеснительный ты мой, и она была весь день сильно занята.

Дэн манерно прикрыл рукой рот:

- Боже ж мой! Они всего лишь поболтали!

Арсений смерил его недобрым взглядом, но промолчал. Дэн вовсе и не хотел над ним смеяться, но как-то это получалось непреднамеренно. И чтобы как-то загладить свою вину, решил признаться, что на самом деле он понимает Арсения лучше, чем он о нем думает.

- Знаешь, у меня же тоже есть для тебя новости, - сказал он, - И они тоже о девушке.

- Вот это замес! – только и сумел произнести Арсений, когда Дэн рассказал ему про то, что произошло с Евой, - Определенно, надо бы шарахнуть кофейку, чтобы переварить это.

И в подтверждение своих слов он встал и включил кофемашину.

- Я-то думал, у меня тут события происходят. А это у вас там, в богадельне просто Содом и Гоморра какие-то, - все не унимался Семен, - Что будешь делать?

- А что бы сделал ты? – спросил Дэн.

- Не знаю, - пожал плечами Арсений, - Понаблюдал бы для начала.

- Ну, для начала я и так наблюдаю, тем более она у меня в больнице, вся в бинтах и капельницах на интенсивной терапии, - огрызнулся Дэн.

- Да, конечно. Надо дать ей время хотя бы поправиться, - согласился Семен.

- А дальше что? Надеяться, что она сама догадается? – мрачно пошутил Дэн, - Что бы сделал ты, если на ее месте была не просто какая-то девушка, а Изабелла? – перефразировал он свой вопрос.

Арсений дернулся, толи на звук кофемашины, толи услышав имя, которое значило для него так много.

- Я что-то пропустил? – внимательно посмотрел он на друга, - Вернее, это ты, видимо, в своем рассказе кое-что опустил? Так она больше не просто какая-то девушка?

- Не просто, Семен, не просто, - он на секунду задумался, потерев виски, - Все вообще как-то очень непросто. Честно говоря, со мной раньше такого никогда не было. Ты не поверишь, я ждал ее приезда и волновался.

- Я не поверю? – усмехнулся Арсений, - Вот именно я-то как раз и поверю, потому что знаю, как это происходит.

- И как? – улыбнулся Дэн.

Арсений пожал плечами и улыбнулся в ответ:

- Само собой. Словно это от тебя не зависит. А она? Хотя зачем я спрашиваю! – махнул рукой Арсений, - Разве кто может устоять перед великолепным доктором Майером?

- Что все так плохо? – кисло спросил великолепный доктор.

- Ну, кому как, - снова пожал плечами товарищ, - Раньше тебя это не особо тяготило. Ни повышенное внимание, ни толпы поклонниц, ни всеобщее обожание.

- Вот давай только без преувеличений, - возмутился Дэн, - У тебя все то же самое, только тебе кроме твоей Изабеллы никогда никто не был нужен, а у меня такой Изабеллы не было, и я ни от чего и не отказывался.

- Ладно, - примирительно сказал Арсений, - согласен. Только что тебя беспокоит не пойму.

- Меня все беспокоит, Сень. И то как сказать ей, что она не такая как все люди. И то, как она воспримет то, что мы вообще не люди. А еще я боюсь, что она привяжется и будет ждать от меня того, что я не смогу ей дать. И я боюсь разбить ей сердце, боюсь сделать ей больно, всего боюсь, потому что ни в чем не уверен.

Он встал и подойдя к кухонному столу, уставился в окно.

Кофемашина отшипела, но Арсений даже не обратил на нее внимание. Он подошел и встал рядом с Дэном.

- Дэн, доверься своим чувствам. Поступай так, как чувствуешь. Да, потом может быть все измениться, но, если сейчас она тебе важна, будь с ней. А время расставит все на свои места.  Не пытайся это анализировать. Я вообще считаю, что по сравнению с чувствами, наш разум мал и слаб. Любовь - это чувство, страх - это чувство, боль - это чувство. Мы пытаемся их контролировать, а должны, наоборот, слушаться. Потому что они сильнее нас, они мудрее нас, и они больше нас.

Дэн ничего не ответил. Где-то там в глубине души он с Арсением был согласен, но до того глубокого знания, которого достиг его друг, всю свою сознательную жизнь любя одну и ту же девушку ему было еще так далеко.

Они выпили кофе, и Арсений не был бы Арсением, если бы не спросил Дэна о его работе и его необычной бабке. И Дэн рассказал ему про Сару.

- Что-то мне твоя работа нравиться все больше и больше! - не скрывая восторга, воскликнул Арсений, - Слушай, возьми меня с собой! Это же просто хрен знает, что такое, если в теле человека есть и душа человека и душа алисанга. У тебя там вообще паноптикум какой-то. Я бы даже сказал бестиарий или кунсткамера!

- Слышь, любитель острых ощущений, ты поосторожнее с выражениями! - строго сказал Дэн.

- Дэн, без обид, я совершенно серьезно. Это же так интересно! Мне всегда казалось, что у вас у мемо, просто бесподобный дар - проникать в чужую память. Ну, пожалуйста!  - и он только что хвостом не завилял.

- Ладно, - согласился Дэн, - мне всё равно надо бы кое что проверить, а бабка, скажу я тебе какая-то пренеприятнейшая. У нее с моей Купчихой какой-то давний конфликт и я хотел разобраться что там к чему.

- Я согласен! - обрадовался Семен.

- Ну что? -  улыбнулся Дэн, - Как в старые добрые времена?

Он взял Арсения за руку.

- Технику безопасности помнишь?

- Обижаешь! - пожал плечами Семен.

Глава 31. Раиса

В Доме Престарелых заканчивался обед. Волошинскую, приходящую на обед одной из первых, а уходящую одной из последних, чтобы ничего из разговоров не пропустить, Дэн увидел сразу. Другие старушки в столовой сами подносили свои тарелки собиравшей грязную посуду Кате, но Волошинская никогда. Вот и сегодня она встала, закончив обед, и гордо последовала к выходу, оставив грязную посуду на столе. Спасибо, правда, сказала, но не более того. Дэн с Арсением ждали ее в коридоре. Дэн показал на нее пальцем, Арсений кивнул и через мгновенье четыре скучные стены, чистые, но безликие предстали перед ними во всей своей красе. Экран памяти светился отрывками обеденных разговоров. Женщина явно заново прокручивала их в своей голове, чтобы ничего не забыть.

Арсений задержался, но Дэн понял, о чем идет разговор, даже не глядя на экран. Говорили о пропавшем паспорте. Паспорте Зины, которая умерла. Бабки недоумевали зачем он мог ей понадобиться, если она его из сейфа забрала. И куда мог деться, если посетители к ней не ходили, кроме приезжавшей девчонки. Да и забрала она его много раньше, чем девчонка та первый раз в этом году у нее появилась. Упоминание Евы, даже вскользь в разговоре, заставили его повернуться к Экрану. Он увидел Еву глазами Веры Павловны на кладбище, целующую старушку в холодный лоб. Ее несчастное заплаканное лицо даже с размазанной тушью было таким родным и прекрасным, что Дэн невольно залюбовался. Арсений подмигнул ему и показал поднятый вверх палец, одобряя его выбор. Он махнул ему рукой, приглашая за собой по знакомому уже коридору. Ему нужны были довольно старые воспоминания. Но неожиданно засветилась дверь совсем рядом с выходом. Он еще думал стоит ли туда зайти, когда Арсений, все еще оглядываясь на Экран, уже открыл эту ожившую дверь.

- Вы целовались прямо на кладбище? - шепотом спросил потрясенный Арсений, когда дверь за ними закрылась, и они были еще в межвременном тумане. Арсений знал, что здесь их почти не было слышно. И чем глубже в воспоминания они уходили, тем громче можно было говорить.

Дэн кивнул, не глядя на потрясенного друга и осмотрелся. Комната была тети Зины, но самой Зинаиды Ивановны в ней не было. Зато была Волошинская. И Дэн не сильно удивился, когда понял, что она роется в чужом комоде. Толи действительно она что-то искала, толи ей просто было интересно копаться в чужих вещах, но она методично открывала ящик за ящиком, аккуратно перебирая содержимое, стараясь не нарушать порядок разложенных вещей. Она закрыла последний ящик и стала прощупывать кровать, зная, что многие держат ценные вещи именно под подушкой или под матрасом. Боясь ее спугнуть, на этот раз Арсений указал пальцем на то, что она нашла. Но Дэн и сам уже понял. Завёрнутый в целлофановый пакет и зачем-то в носовой платок сверху, это был потерянный паспорт. И Волошинская, убедившись, что это он, засунула его в карман прямо вместе с этим платком и пакетом и вышла. Они вышли вслед за ней.

В больничном коридоре, она встретила Дэна, который не обратил на нее внимания, чем изрядно повеселил Арсения. И дошли до ее комнаты, где украденный документ она спрятала под подоконником и как ни в чем не бывало тут же вышла. Они снова вышли за ней, но только что закрытая дверь внезапно засветилась и теперь уже Дэн, не раздумывая тут же ее открыл. Но интуитивно остановился на пороге - стоя в пол-оборота к двери в пол-оборота к Волошинской в ее комнате был Шейн. Шейн не мог их почувствовать, их разделяла граница измерений, но Дэну показалось, что он беспокойно обернулся при их появлении. Но тут же Дэн понял, что беспокоился Шейн о другом. Освобожденный от ненужной упаковки в виде видавшего вида пакетика и платка, Волошинская передала Шейну паспорт.

- Как и обещала, - сказала она, протягивая Шейну красную книжечку.

Он не стал даже проверять, засунул полученное в карман, передал бабке из руки в руки деньги, кивнул и стремительно вышел. Дэн едва успел отскочить с прохода. Бабка же села на кровать, с удовольствием послюнявила палец и начала пересчитывать согнутые пополам купюры. Арсений пытался последовать за Шейном, но этот эпизод бабкиной памяти заканчивался за дверью, в которую вышел Шейн глухой стеной и у него ничего не получилось. Куда спрячет или потратит эти деньги старуха, Дэн смотреть не хотел, и взяв Арсения за руку, он вновь вышел в комнату с Экраном.

Было слышно, как бубнит телевизор, обрывки новостей мелькали на Экране памяти, превращаясь в беспорядочный репортаж о несвязанных межу собой событиях.  Дэн предпринял вторую попытку выйти в довольно узкий коридор. Молчавший все это время Арсений, едва поспевая за стремительно удалявшемся вглубь Дэном, наконец, не выдержал и спросил:

- Это был Шейн?

Дэн утвердительно кивнул.

- Я знаю об этом не больше, чем ты. И, наверно, не меньше чем ты потрясен, - наконец сказал он.

- Я не особо потрясен. Но насколько я понял, это и был пропавший паспорт?

- Видимо, да, - подал плечами Дэн, - И я ума не приложу зачем он мог понадобиться Шейну. И эти деньги. Что к чему?

- А он хорош! - сказал Арсений, - На два фронта работает.

- Если не на три, - ответил Дэн, - мне говорит одно, Екатерине другое, а сам судя по всему работает на кого-то еще. Если только не на себя.

- А сейчас мы куда идем? - спросил Арсений.

- Лет на десять назад. У бабки здесь как в аптеке. Все строго по полочкам, по датам, по годам. Никогда раньше не видел такого порядка, - ответил Дэн.

- Что нас интересует?

- Драгоценности.

- Шутишь? - удивился Семен.

- Отнюдь. Бабка эта, ее, кстати, Вера Павловна зовут. Так вот она любительница и собирать всякие сплетни и распускать. Когда-то они с моей Купчихой жили вместе в другом Доме Престарелых, в Дубровке. Там в Дубровке про семью Купцовых много интересного рассказывали. И Волошинская узнала, что есть у Купцовой какое-то ожерелье заговоренное и решила его толи спереть, как тот паспорт, толи просто посмотреть, как она говорит. Только Купцова ее видимо застала, с той поры они вроде как в контрах.

- А что за ожерелье? - уточнил Семен.

- Сень, если бы я знал, то не тащился бы сейчас в такую даль. Хотя Волошинская сказала, что оно вроде как стеклянное, а не драгоценное вовсе.

- Любопытно, - почесал подбородок Семен.

- Вот и мне. Потому и идем. Не уверен, что получиться открыть такие старые двери, но бывает везет.

- Но они же стеклянные, - заметил Арсений, оглядываясь по сторонам, - Главное, найти нужные, а если заперто - разобьем. Где наша не пропадала.

- Будет потом бабка кошмарами мучиться, - предупредил его Дэн.

- Да эта пусть помучается, ей полезно, - усмехнулся Арсений.

Скованный запретами, втолкованными ему школьными учителями, Дэн всегда удивлялся насколько шире мыслит Арсений, не знакомый с правилами   поведения во внутреннем пространстве памяти.

- Стой! Мы куда-то слишком далеко зашли. Это уже почти двадцать первый век, - сказал Арсений, показывая на дверь с цифрой 1999.

- Странно! - удивился Дэн, заглядывая в мутное стекло, - Но это Дом Престарелых. Не могла бабка в этом году в доме престарелых быть. Она ж еще даже на пенсию не вышла.

Он дернул за ручку и дверь неожиданно легко поддалась.

- Класс! - присвистнул Арсений и как обычно, пошел первым.

В маленьком кабинете чисто и уютно, но окрашенные почти до самого потолка мрачной синей краской стены неизменно выдают казенное больничное помещение. В белом халате за стандартными письменным столом с аккуратно разложенным на нем бумагами сидит Волошинская. Такая же как сейчас, только в строгих роговых очках. Дверь в кабинет открылась, и Арсений ткнул Дэна, показывая на табличку "Директор", что была прикреплена к двери снаружи. А Дэн показывал Арсению на человека, который только что вошел, потому что это был Шейн. Такой же как всегда подтянутый с идеально уложенными волосами, только лет на двадцать моложе, чем сейчас.

- Раис Михална, - обратился он к Волошинской, - на сегодня все готово. Ждем вас через час. Не передумали?

Она сняла очки, прикрыв на пару секунд глаза, и не глядя на Шейна, ответила, вздохнув:

- Не передумала, Аркадий Виленович, не передумала. Жаль, что не тридцать лет назад это произошло. В шестьдесят один уже многое поздно.

- У каждого возраста есть свои преимущества, но я бы ни за что не дал вам столько. Максимум 48, - улыбнулся ей Шейн.

- Все шутите? - снова одевая очки и теперь поднимая на него глаза сказала женщина, тоже слегка улыбнувшись.

- Абсолютно серьезно, - ответил он и положил перед ней жестяную коробочку с крышкой, - Одну лучше принять сейчас. Еще одну перед самой процедурой. Не запивать, рассасывать до полного растворения.

Он сопроводил свою речь строгим помахиванием указательным пальцем.

- Хорошо. Все запомнила. Сделаю, - покачала она головой в ответ.

- Ну, до встречи через час, - сказал он и вышел.

Арсений разглядывал разложенные на столе документы. Дэн осматривал содержимое застекленных шкафов. Вера Павловна или Раиса Михайловна, как ее назвал Шейн, достала из коробочки завёрнутый в красную фольгу кубик, развернула. Для таблетки он был слишком большой и квадратный, для конфеты слишком маленький и белый. Задумавшись всего на секунду, она отправила его в рот и сморщилась. Смяла фантик и выбросила в ведро. Потом снова сняла очки, положила их в футляр, лежавший тут же на столе и, закрыв рукой глаза, заплакала. Вернее, Дэн думал, что она заплакала, когда увидел со спины ее содрогающиеся плечи и услышал характерные всхлипывающие звуки. Он смотрел в окно на двор, заканчивающийся неприметной кованой оградой, на укрытые еще зеленой, но уже уставшей листвой деревья. "Позднее лето, а может ранняя осень" - подумал он и только потом повернулся к Арсению, который, показывая на эту женщину в белом халате, крутил у виска пальцем. Нет, она не плакала, она смеялась! Подняв вверх голову и открыв рот, отчего ее выразительное "Ха! Ха! Ха!" звучало особенно четко. Конец этой истерики был предопределен. Нельзя смеяться с полным ртом! Она подавилась таблеткой, закашлялась и ей пришлось выпить целый стакан воды, чтобы успокоить мучительный кашель. Оказывать первую помощь не пришлось, хотя Дэн, повинуясь инстинктам, чуть было не бросился ей помогать. Его вовремя остановил Арсений, и не дожидаясь пока она откашляется, отчихается и вытрет невольно выступившие слезы, они ретировались в коридор.

- Ты что-нибудь понимаешь? - спросил Дэн Арсения.

- Только то, что Шейн ее знал раньше, когда ее звали какой-то Раисой, а не Верой, - ответил он, - И ни слова про драгоценности!

Дэн еще раз посмотрел на только что закрытую дверь. Табличка по-прежнему гласила "1999 год. Дом престарелых".

- Возвращаемся, - сказал Дэн.

Найти среди тысяч воспоминаний нужное, к тому же доступное, задача практически не выполнимая. Поэтому Дэн ни на что не надеялся, проходя мимо многочисленных одинаковых дверей. Но Арсений не был таким пессимистом и упрямо заглядывал сквозь стекло в каждую дверь.

- Дэн! - крикнул он стремительно удалявшемуся другу, - Дэн!

И отчаянно замахал рукой, чтобы тот вернулся.

- Смотри, это случайно не твоя бабка? - показывал Семен в стекло.

- Купчиха? - удивился Дэн, присматриваюсь, - Вроде она. И Волошинская с ней, - Черт! Заперто!

Дэн дергал изо всех сил, но дверь не поддавалась.

- А здесь открыто, - потянул его Арсений в соседнюю дверь, - Они же рядом. Вдруг связаны?

И исчез.

- О, папенька у меня был человеком продуманным, - сказала Евдокия Николаевна, сидящим за столом двум старушкам и деду, - Он всем своим дочкам имена так давал, чтобы они с одной буквы начинались. Вот и были мы у него Екатерина, Елизавета, да Евдокия.

- Это ж для чего так? - спросил дед.

- Это для приданого. Он на всей посуде, мебели, даже постельном белье, что заказывали, велел одинаковые инициалы делать "Е" и "К". Чтобы, какая дочка в замуж не пошла, а всем бы все сгодилось.

- Так, а еж ли бы у жениха фамилия не на "К" была, а на другую букву начиналась? Приданое-то за невестой жениху дают, - осведомилась одна из старушек.

- Это папенька посчитал второстепенным. Пусть, говорит, нашу фамилию берет. А за таким приданым редкий жених откажется. Но самое интересное, что большая часть всего с инициалами "ЕК" ему как раз с матушкиного приданого и досталось. А матушка моя была Евлампией. Вот папенька и решил и дочерей так называть, чтобы и маменькино приданое не пропадало.

- Да, хитрый был мужик. Домовитый, - согласился дед.

- Далеко бы пошел, кабы не советская власть, - сказала Евдокия Николаевна, - А ты чего Вера стоишь? Иди присядь с нами.

Сказала она стоящей в дверях Волошинской.

- Скажи, Дуся, - сказала Вера Павловна, ставя стул на освобожденное подвинувшимися старухами место, - А ты не того ли Купцова дочка, что в Елабуге завод свой мукомольный держал?

- Что ты Вера, да отродясь в нашей Елабуге ни про какой завод не слыхали, - удивился дед.

- У нас и не с чего ту муку то было молоть. Разве что с кедрового ореха. Одна тайга вокруг, - подала голос одна из старух.

Но Вера Павловна не сводила глаз с Купчихи.

- Не наша то Елабуга, а западная. Вятского уезда.

- Что-то ты Вера путаешь все, - не моргнув глазом, сказала Купчиха, - Вятский уезд он при городе Вятка был, а при Елабуге свой Елабужский уезд. Только не было ни в Вятке, ни в Елабуге Купцовых, хотя заводов мукомольных было полно. В прочем, Вятская губерния обширной была, всех то и не упомнишь. А мы, Вера, Вологодские, - сказала она, намеренно четко произнеся каждую букву "О", изображая характерный для тех мест говор.

- Поди вот по карте то посмотри где Вологда, а где кто, - продолжая намеренно окать, сказала она Вере Павловне.

- Купцова, мы ж вас обыскались, - появившаяся в дверях женщина в белом халате, недовольно покачала головой, - Здесь она, Анатолий Платоныч!

Приятный молодой мужчина при галстуке и тоже в белом халате поверх строгого костюма появился в дверном проеме. Купцова помрачнела и его радушной улыбке не только не обрадовалась, а скривилась, словно блеск его белоснежных зубов вызвал у нее зубную боль.

- Здравствуйте! - обратился ко всем присутствующим белозубый доктор, - Евдокия Николаевна, позвольте пригласить Вас на прием.

- Опять этот мозгоправ, - заворчала, вставая Купцова, но так чтобы он не слышал, а потом уже громче - Иду, иду!

И они ушли. А Волошинская осталась.

- Говорят, отец ее был купцом первой гильдии, - сказала она, - Богатства баснословные здесь нажил. Возил сюда сначала с запада муку, ткани, керосин, табак. Потом с Шанхая стал возить. А здесь построил завод пивоваренный, что потом в Сосновке в бумажную фабрику переделали.

- А дочка его свой век в богадельне доживает. Вот она судьба-то, - покачала головой одна из старушек за столом.

- А откуда ее в нашу богадельню то привезли? - спросила другая.

- Так с той Сосновки и привезли, - ответил дед, - и всего богатства при ней было один комод резной. Тяжеленный, как свинцом залитый. Еле его доперли. Но с ним бабка расставаться ни в какую не хотела.

- Так в нем может богатства бабкины и попрятаны? - снова спросила первая.

- Может и попрятаны. Говорят, у Дуси на шее и ключ от того комода висит, она с ним не расстается, - ответила вторая, - только не богатства там припрятаны, а карта, где папаша ее добро нажитое в тайге зарыл. Самого-то его, говорят, за те богатства пытали, да он ничего не сказал. Так ничего и не нашли.

- Да не нашли, потому что не прятал он ничего, а в Китай все вывез, не зря ж он с китайцами все путался, - сказал дед, - И не его пытали, а приказчика его, а сам Купцов в тот Китай со всей семьей и сбежал.  Одна только младшая ехать не захотела, потому как в приказчика того влюблена была. С ним и осталась.

- Ой, горе то горе! - запричитала первая, - А приказчика того до смерти видать замучили?

- Понятно до смерти. Да и ее, говорят, изрядно помучили. Не зря ж к ней все этот мозгоправ ходит. Она его хоть не любит, а помогает он ей. Видишь, с людями общаться начала.

- Да не лечит ее тот мозгоправ, - внезапно вмешалась еще одна подошедшая к ним старушка и присев на свободное место продолжила.

- Пытает он ее. Вводит в гипноз, а сам все про ожерелье какое-то спрашивает. Я своими ушами слышала.

- Господи помилуй! - перекрестилась первая, - Сколько лет прошло, а не дает людям покоя ее прежнее богатство. Зачем она только вернулася?

- Затем и вернулась, что было за чем возвращаться, видимо, - многозначительно поджала губы Волошинская.

И все молча покачали головами. И потом разговор пошел совсем о другом, а Вера Павловна тихонько встала и вышла. И Дэн подумал, что на этом все и закончиться, но Арсений пошел за ней и на этот раз ему легко это удалось. Поспешил за ними и Дэн, потому что Волошинская чуть не бежала по коридору, а затем вверх по лестнице. Даже не успев отдышаться, она открыла своим ключом туалет для персонала и зашла. Арсений в растерянности застыл перед дверью.

- Ох уж мне эта твоя деликатность! - сказал ему запыхавшийся Дэн, решительно берясь за ручку, - Хотела бы облегчиться, не стала бы тащиться в такую даль!

И в пустых кабинках ее действительно не было. Оказалось, в этот туалет дверь была не только с коридора, но еще и из внутреннего помещения, которое было процедурным кабинетом. Вот в той процедурной, прижимаясь ухом к замочной скважине, и стояла любопытная бабка. Дэн с Арсением покрутились вокруг ее оттопыренного зада, но не отталкивать же ее? Пришлось просто прижаться ухом к двери. Хотя это было и не обязательно. Все что говорили в соседнем приемном кабинете, было прекрасно слышно и так. Это же было бабкино воспоминание, поэтому все, что слышала она, слышали и парни.

- Сара, ты слышишь меня? - произнес доктор своим елейным голосом, - Ну, здравствуй, Сара! Признаюсь, заставила ты меня побегать, заставила!

Впрочем, это было и все, что они услышали внятно. А потом доктор стал говорить все тише и тише, и из его вкрадчивого шепота были понятны только отдельные слова. Стекло, ожерелье, молодость - все те слова, выводы из которых бабка сделала сама, и то, до чего она додумалась, Дэн уже слышал буквально несколькими часами раньше.

Они уныло побрели к выходу. Арсений ожидал большего, поэтому расстроился, а Дэн просто устал. Он даже не успел еще поделиться друг с другом своими предположениями, когда Дэн сначала услышал мягкий бархатистый голос Шейна, а потом непонятный шум из-за спины. Не сговариваясь, они побежали на шум.

- Второе сентября одна тысяча девятьсот девяносто девятого года, - сказал Шейн. Голос его словно шел из рупора у них над головами, и надпись "1999 год. Дом престарелых" тут же сменилась на "2 сентября".

- Чудесный теплый солнечный день.

Сидевшая до этого за столом Волошинская как была в очках и белом халате подошла к окну.

- Сегодня Семен наконец начал перекрашивать забор.

И по незаметному до этого среди зеленой листвы деревьев забору под безжалостной кистью новоявленного маляра стали появляться мазки ядовитого сиреневого цвета.

- Согласно последним полученным распоряжениям, обстановка в Доме-интернате должна радовать глаз, быть яркой, нарядной, позитивной. И, выполняя инструкции, вы всегда старались привлекать к этому самих постояльцев. Потому что трудотерапия – это средство повышения общего жизненного тонуса пожилого человека.

И рядом с безжалостно портившим забор Семеном тут же появилось два сгорбленных деда с кисточками в руках.

- Я понял, - сказал Арсений, снова выходя в коридор и перекрывая голос продолжавшего вещать голосом Левитана Шейна на весь бабкин слабенький мозг, - Она уснула.

- И он меняет сейчас ее воспоминания, - подтвердил Дэн, - Хотя его не должно было быть сегодня в больнице. То есть его вообще здесь не должно было быть. Он говорил, что никогда не приходит, если реально его в больнице нет.

И Дэн еще больше расстроился.

- Да не парься, ты, Дэн! - как мог, успокаивал его Арсений, когда они реинспирировались в комнате Дэна, - Главное, мы успели зайти туда раньше него. И знаешь, вот еще что.

И он достал из кармана скомканный красный фантик.

- Может там даже остались частички того лекарства, которым он ее напичкал.

- Сеня, ты просто гения! - кинулся к нему с объятиями Дэн, - Но когда ты успел? И как на счет техники безопасности?

Чтобы вытащить из мусорной корзины фантик Арсению требовалось выйти в это воспоминание, а это как минимум было опасно, и Дэн это отчетливо понимал.

- Слушай, давай как-нибудь без этих нежностей, - аккуратно отстранился от него Арсений, проигнорировав вопрос безопасности, - Я понимаю, раньше у тебя девушки не было… Не, но на кладбище! - и он укоризненно покачал головой, вспомнив нечаянно увиденную сцену. - Ты меня пугаешь, брат! И ведь не один я это видел! Бедные старушки, что они о тебе подумали?

- Семен, ты не опаздываешь случайно в филармонию? - выразительно посмотрел на него Дэн.

- Выпроваживаешь, значит? Вот значит, как? Чуть против шерсти и все, не нужен больше Семен? - шутливо запричитал Арсений.

- Кстати, этот Анатолий Платонович, уж не тот ли доктор, что бабку «Рожью» залечил чуть не до смерти? - сменил тему Дэн.

- Так погоди, еще залечит. Это ж тот Дом Престарелых в котором она раньше была? Сюда, ты говорил, ее уже давно молчавшую привезли?

- И Волошинская эта совсем не Волошинская, - задумчиво сказал Дэн, - ты где-нибудь фамилию ее в документах видел?

- А как он ее назвал? Раиса?

- Раиса Михайловна вроде, - подтвердил Дэн.

- Значит, эР эМ. Гулевич! Да, Гулевич или Гуревич, директор Дома-интерната для инвалидов и пожилых людей какого-тот района. А вот название района не помню. - сказал Арсений.

- Пожарского, кажется, - вспомнил Дэн, - пойду как я погуглю, наверно, да отцу фантик этот отдам.

- Да, и мне пора, - согласился с ним Арсении, - Филармония, все дела! Ну, давай!

Он подмигнул, махнул рукой и исчез.

Гуневич Раиса Михайловна была директором Дома-интерната с 1982 по 2003 год, а потом была поспешно выпровожена на пенсию после серии смертей его постоялиц. Сам дом-интернат тоже несколькими годами позже сгорел и так и не был больше восстановлен. Дальнейшая судьба Гуневич была Гуглу неизвестна.

Все это Дэн узнал, пока ждал отца, который обещал быть минут через двадцать, но задерживался.

Дом был пуст. Он в одиночестве устроился в гостиной, тыкая в планшет.

- Фу! - сказал отец, падая рядом с Дэном на мягкий диван прямо из воздуха. И тут же из его кармана раздался телефонный звонок.

- Нет, это когда-нибудь закончиться? - возмутился он, доставая телефон и недоверчиво разглядывая номер входящего звонка, - А, это из банка. Ну, перезвонят! Что там у тебя? Привет!

Он упрятал трубку назад в карман и приготовился внимательно слушать сына.

- Привет! У меня вот здесь остатки какого-то вещества. Не знаю, получиться ли его определить, - сразу перешел прямо к делу Дэн и протянул отцу красную бумажку.

- Понял. А пакетика никакого не нашлось? - отец огляделся по сторонам, и не найдя ничего подходящего, встал и пошел в сторону кухни.

- Намекни хоть что искать, - сказал он, возвращаясь с яблоком в зубах.

- Не знаю, но тебе должно понравиться, - сказал Дэн, - Этим Шейн раньше потчевал своих пациенток.

Глаза отца поползли на лоб, но он ничего не сказал, потому что усердно пережевывал яблоко.

- Может и сейчас потчует, не знаю. Я прямо с полей, - добавил Дэн, - одна тысяча девятьсот девяносто девятый год.

- Понял. Посмотрю, - сказал отец, - Кстати, я же сам хотел тебе звонить. Готовы результаты по твоей девушке.

Дэн весь обратился в слух.

- Мы искали медь, а нашли, не поверишь, золото! Прямо как древние алхимики!

- Они же вроде наоборот, как раз искали золото, а получали медь, - вставил Дэн.

- Не важно! Главное, мы нашли золото! И золото несвязанное еще, свеженькое, я бы сказал. Словно оно только-только появилось.

- То есть, в первом образце его нет? - уточнил Дэн.

- Есть! Есть и в первом образце, но сначала мы нашли его во втором. Потом уже обнаружили его и в первом.

- Золото? - пожал плечами Дэн, - Тебе это о чем-нибудь говорит?

- Пока нет, но Алька! Она меня просто поражает эти дни. Она там задумала какое-то грандиозное исследование и, кстати, просила тебя еще принести кровь.

- Евину? - уточнил Дэн.

- Да, и Евину тоже. А еще она велела спросить, не мог бы ты привести к ней своего друга вена.

- А Сеня-то ей зачем? - удивился Дэн.

- Это ты у нее сам поинтересуйся. Я не вникал. Если вдруг у тебя еще есть друг кер, то ей и его кровь нужна тоже, - пояснил отец.

- А своих друзей она уже всех обескровила что ли? - удивился Дэн.

Отец только пожал в ответ плечами и у него снова зазвонил телефон.

- Пап, ты не мог бы, - начал было говорить Дэн, но отец уже ответил на звонок, и, исчезая, помахал ему рукой, - А, на свои куплю!

Глава 32. Настя

После встречи с отцом Дэн тоже вернулся в больницу, со всего маха приземлившись на свою жесткую и скрипучую кровать. И это только обед! Он хотел подумать обо всем увиденном, но в голове была такая каша, что он ни на чем не мог сосредоточиться.

Он зашел к Еве, но она снова спала. Он посмотрел на ее спокойное лицо, поправил за ухо прядь выбившихся волос. Ему нестерпимо хотелось ее разбудить, но он не посмел. Она чему-то улыбнулась во сне. Он нежно прикоснулся губами к ее щеке и исчез. Ему нужен был глоток свежего воздуха, он решил прогуляться, и ему было куда пойти.

На улице была настоящая зима. Яркое солнце, отражаясь от снега, слепило глаза. Ледяным воздухом с первого же вздоха обожгло легкие, и он закашлялся. В руках у него был список с адресами, но он понятия не имел в какую сторону идти.

- Здравствуйте! - сказал он, отряхнув снег с ног на коврик, что лежал перед входом в магазин.

- Здравствуйте! - ответила ему девочка лет пятнадцати у прилавка, чуть не уронив из рук только что купленный хлеб.

Продавец его приветствием не удостоила, только взглядом. Тяжелым недобрым взглядом из-за видавшего виды кассового аппарата. Поэтому Дэн обратился к девочке, которую узнал. В ставшей немногочисленной с наступлением холодов, а может с появлением Евы, армии его поклонниц эта девчонка было самой скромной, неприметной и ненавязчивой.

- Привет! - он улыбнулся ей радостно, потому что, правда, рад был ее видеть, - Ты мне не поможешь?

Она закивала как китайский болванчик, хотя даже не представляла себе, чего он от нее хотел.

- Тебя как зовут?

- Настя, - ответила она тихо.

- Слушай, Настя, вот здесь список, мне нужно сходить по всем этим адресам, но я понятия не имею где это и с чего лучше начать.

И он сунул в руки девочки бумажку. Она вцепилась в листок, вслух проговаривая названия улиц и фамилии и морща лоб.

- Думаю, начать можно с Вокзальной, - наконец, сказала она, - тыкая пальцем в листок, - Это ближе всего. Тридцать седьмой дом отсюда недалеко. Потом как раз удобно будет свернуть на Партизанскую. Вот эти два адреса за речкой. Это через мост, - и она показала направление рукой, - Вот этот рядом с кладбищем. Это совсем в другую сторону, надо специально идти. А вот это, честно говорят, я даже не знаю где.

Она повернулась к недоброй продавщице.

- Теть Марин, вы не знаете, старая воинская часть — это где?

- Старая воинская? - нахмурилась она лоб, - Это не в Совхозе случайно?

- Я не знаю, - пожала узкими плечиками девушка.

- Да, в совхозе. Там стоят эти бараки заброшенные. Раньше там как раз вояки и жили. Вам-то она зачем? - обратилась она к Дэну.

- Там, говорят, старушек на лето селили, их дом завалился, - пояснил Дэн.

- Так зима на дворе, - удивилась продавщица.

- Зима, - согласился он, - только старухи там так и живут. Куда им деваться?

- Господи помилуй! - сказала потрясенная продавщица, - Так туда пешком далековато будет, машина нужна.

- Ну, значит, я за машиной, - сказал он, - А где почтальонка живет знаешь?

Он посмотрел на девочку.

- Теть Нина почтальонка? - уточнила она.

- Да одна у нас почтальонка, одна, - подсказала ей продавщица.

- Теть Нина знаю где живет. Как раз возле почты. А почта как раз возле больницы, - и она понимающе посмотрела на Дэна.

- Покажешь? - на всякий случай спросил он.

- Конечно! - и она стремглав бросилась к выходу.

- Настя! - закричала ей вслед продавщица, - Хлеб!

- Ой! – она вернулась, схватила оставшуюся на прилавке булку и выскочила на мороз.

- Спасибо! - сказал Дэн, укоризненно покачавшей головой работнице торговли, и тоже вышел.

Девчонка была не особо разговорчивой. Толи стеснялась, толи от природы была молчуньей, но Дэн был ей за это благодарен. Вцепившись в руль непривычной для него тяжело управляемой старой машины, он со всех сил старался ехать ровнее, но по убитым поселковым дорогам, даже присыпанных снегом, это у него получалось плохо. Девчонка молчала, стойко вцепившись с сиденье. На все объяснения почтальонки, которая сама поехать не могла, Настя кивала головой. Дэн же просто не понимал, что все эти их названия значат: Старые качели, Лесничество, Ефимов дом. Когда он в пятый раз переспросил, девчонка сказала, что может показать дорогу, и он согласился.

- Здесь туда, - показала она рукой, - Вот этот столб с железным колесом наверху и есть старые качели.

Дэн, разинув рот, уставился на заснеженную поляну. Кто бы мог подумать!

- Летом к этому колесу привязывали веревки с петлей на конце. Разбегаешься, отталкиваешься и летишь вокруг столба, сидя в петле, - пояснила она как смогла.

- Так это значит, скорее карусель, а не качели, - ответил Дэн.

- Ну, здесь и обычные качели раньше были, только погнило со временем все, вот только этот столб и остался.

- Ясно, - кивнул он головой, - А Лесничество?

- Это просто. Вон видите, плакаты висят "Не шути с огнем" и про спички?

Перечеркнутый красным крестом коробок спичек Дэн и, правда, видел. Это нарисованное предупреждение с облупившейся от старости краской висело на доме без окон и дверей, огороженном завалившимся забором.

- Это Лесничество. Бывшее, - пояснила девочка, увидев его выпученные глаза, и хихикнула. Первый раз за все время.

- А Ефимов дом, предвосхитила она его вопрос, - это самый крайний дом в деревне. Там раньше семья многодетная жила. И чем больше детей у них рождалось, тем все больше и больше они расстраивали дом. Да вы сейчас сами увидите. А Ефимовы - это их фамилия была.

И через какое-то время по левую руку от Дэна действительно появилось безобразное строение, произвольно раскинувшееся на небольшом холме, отвоевав своими сараями, сараишками и совсем крошечными сараюшками приличный кусок у начинавшегося сразу за ними леса.

Дальше сворачивать было некуда, и дорога шла аккуратно вдоль железнодорожного полотна, потом повернула в поля. И когда Дэн, собираясь побыстрее проехать все эти бывшие совхозные угодья, поддал газу, девчонка как раз и крикнула:

- Стойте! Стойте! Вот эти бараки!

И чуть не разбила себе голову о панель, так как Дэн затормозил резковато.

- Ударилась? - он бросился рассматривать ее лоб, - Что ж ты так орешь-то?

- Не сильно, - сморщилась она, потирая ушибленное место,  - Ой, только хлеб испачкался.

И она достала выпавшую из пакета на грязный пол булку.

- Не переживай! Я тебе свежий куплю, - утешил ее Дэн, - Ну, ты посиди, я сам пойду посмотрю.

Возвращаясь обратно к машине, не разбирая дороги он брел по нетронутому снегу и вытирая рукой слезы, думал только об одном: "Хорошо, что девчонка со мной не пошла!" А еще о том, что этому председателю не мешало бы набить морду, чем он, честно говоря, и собрался заняться, как только до него доберется.

- Не замерзла? - спросил он как ни в чем не бывало, заводя машину.

- Нет, - сказала она, хоть и не сильно уверенно, - Никого не нашли?

- Нашел, почему не нашел? - проскрипел он сквозь зубы, с трудом в три приема выворачивая руль, чтобы развернуть машину на узкой дороге.

- Сейчас тебя домой отвезу, кое-какие формальности улажу, и за бабками вернусь. Скажи, а ты знаешь, где председатель ваш живет?

- Конечно! Это все знают, - улыбнулась Настя.

- А сама-то ты где живешь?

- Ой, я в пятиэтажке живу.

- Вот пятиэтажку я знаю, - улыбнулся Дэн.

Трудно было не заметить единственный на всю деревню пятиэтажный дом, видный с любого конца деревни.

- Вы меня до поворота довезите, а дальше я добегу, - сказала она, когда они въехали в деревню, - Вот там, кстати, Партизанская, а вон там Вокзальная.

Она поясняла, тыкая пальцами в стекло.

- А как за Речку проехать я отсюда не объясню.

- Не, я без тебя за речку не поеду. Хороший из тебя вышел проводник. - сказал Дэн. - Давай я тебе позвоню и завтра, если будешь свободна, съездим. Сегодня мне уже не до Заречки. С этими бы разобраться.

- Так вот и председатель, кстати, - сказала Настя, когда Дэн припарковался у магазина, - Вот тот толстый мужик, что с директором магазина разговаривает.

- Отлично! На ловца и зверь бежит. Посиди-ка здесь! - приказал он.

И не сводившая с него глаз Настя, увидела, как мягкой пружинистой походкой он подошел к разговаривающим мужчинам и, кажется, поздоровался. Они поговорили, а потом одним точным и быстрым ударом Дэн отправил грузного председателя в нокаут. Она ахнула, когда увидела, как председатель упал и пытался подняться, вытирая потекшую из носа кровь. И Дэн помог ему подняться, и даже дал носовой платок. А потом он как ни в чем ни бывало зашел в магазин и как ни в чем ни бывало вышел оттуда с булкой хлеба.

- Держи! - протянул он ее Насте, садясь за руль.

- За что вы его? - спросила она робко.

- Он знает. Но ничего личного, только работа, - и он подмигнул растерянный девушке, - Телефон-то мой запиши.

И спохватившись, она стала тыкать по клавишам, повторяя вслух называемые им цифры.

Машина, спустившись с горки, повернула к пятиэтажному дому. Несколько такого же возраста как Настя девчонок сбились в кучку возле подъезда, пропуская машину, с удивлением поглядывая то на водителя, то на пассажирку старой Скорой помощи. Возле них Дэн и затормозил.

- Ну, беги! Подружки тебя уж заждались! - улыбнулся он.

- Извините, Денис Германович, а позвонить то, когда?

- Вот выйдешь, сразу и позвони! - еще шире улыбнулся он, - И, Настя! Зови меня просто Дэн!

Она кивнула и вышла, хлопнув дверью. И в зеркало заднего вида он видел, как она робко прижала к уху трубку, а подружки толкались рядом, чтобы ни слова не пропустить.

- Алло! - сказал он, когда машина немного от них отъехала.

- Алло, Дэн? Это Настя! – она увидела, что он на нее смотрит и улыбнулась.

- Спасибо за помощь, Настя! И до завтра! – ответил он и подмигнул.

- Ты вообще в своем уме, Майер, - выскочила ему на встречу из-за стола Екатерина Петровна, - Ты какого... председателю нос сломал?

- А что он уже побои прибежал снимать? - усмехнулся Дэн, как был в верхней одежде, входя в кабинет главврача.

- Не прибежал еще, но за этим, думаю, дело не станет. Мне хозяин магазина звонил, - продолжала возмущаться она.

- Ну как прибежит, позовите меня. Хотя, - он типа задумался, - сегодня как раз мое дежурство, мимо меня не пройдет.

И он довольно улыбнулся.

- Чему ты радуешься, Майер? Чему? - не унималась Екатерина.

- Тому, что председатель у вас мужик. Была бы женщина, не знаю, что бы я делал. Женщин я не бью, - и он принялся расстёгивать куртку, и только потом продолжил. - А если по существу, собирайтесь, сами все увидите. Нам надо двух бабок с выселок забрать.

- Что сегодня? - удивилась Екатерина.

- Нет, не сегодня, прямо сейчас! У нас же комната Одинцовой свободна? Надо туда вторую кровать поставить и ехать.

И он, не спрашиваясь, сел на скрипучий стул. Екатерина посмотрела на него с подозрением, и молча набрала короткий внутренний номер.

- Сарай на проводе, - по громкой связи звонким голосом ответила завхоз.

- Слышь, сарай, скажи Ваське, надо в свободную комнату на втором этаже поставить еще одну кровать. Ну, и матрас, подушку, белье, все как полагается.

- Поняла, - ответил голос на том конце.

- Да, и тумбочку какую-нибудь. Две, - добавила главврач.

- Хорошо, - ответила завхоз, и не отключившись звонко заорала: - Ваааась!

Екатерина поморщилась от этого крика и повесила трубку.

- Я, кстати, водителя нашла, - сказала она, - Давай-ка я ему позвоню, пусть едет с тобой. С него там пользы больше будет, чем с меня. И вон, Валеру, возьми - он всё равно сегодня весь день в больнице торчит, а не его сегодня смена.

За что уважал Дэн главврача, так это за все, но особенно за то, что никогда не задавала она ненужных вопросов.

- Да, Екатерина Петровна, и вызовите на завтра окулиста. Там одна из бабок слепая. Я посмотрел, не нравится мне один ее глаз.

Екатерина кивнула, и Дэн пошел за Валерой.

Глава 33. Мещерский

Когда выгружали небогатый скарб привезенных старушек, уже стемнело. Провозились немного дольше, чем думал Дэн, но всё равно старушки молодцом. Собрались быстро. Их самих уже увели наверх проворные санитарки.

К вечеру похолодало, поднялся ветер, и тревожности перед надвигающимся ненастьем прибавляла где-то далеко протяжно воющая собака.  Выскочив из теплой машины, все сразу продрогли, а потому старались поскорей закончить.

- Ишь, как завывает! - не выдержал Юра, серьезный и рассудительный мужик, которого взяли новым водителем.

- Да она полдня уже воет, - сказал Валера, - Я там выше на пригорке живу, так оттуда еще слышнее. Где-то возле кладбища она воет.

- Наверно, помер кто. Говорят, собаки к покойнику воют. - сказал Юра.

- А может просто метель будет? Я слышал к непогоде они, - ответил Валера.

А Дэн ничего не сказала. Что-то екнуло у него в груди при упоминании кладбища, но особо распространяться об этом он не стал.

- Я машину поставлю, - сказал Дэн Юре, когда с вещами, наконец, закончили.

- Хорошо, - ответил он, - если что, я на связи. А вообще завтра подойду с утра посмотрю, может перетрясти ее придется. Не нравиться мне как она гремит. Ну, бывай!

Он махнул рукой и пошел. А Дэн снова сам завел машину, с тревогой посмотрев на стрелку, которая должна была показывать уровень бензина, а она беспорядочно моталась, словно стрелка компаса в поисках севера. Но пока машина завелась и ехала довольно уверенно. Дорогу Дэн знал. Кладбище в этой деревне было вообще единственным местом, до которого он знал дорогу. Из-за звуков, издаваемых машиной, собаку не было слышно. Но что-то подсказывало ему, что едет он правильно. Он остановился на самом верху у главных ворот и сверился с бумажкой. Улица Шумная, дом номер один. Кто бы мог подумать, что улицу, которая начинается с кладбища, назовут Шумной. И протяжный чуть хрипловатый уже вой подтвердил, что Дэн на правильном пути. Он открыл калитку, и собака загавкала. На безопасном вроде расстоянии, но это если бы Дэн боялся собак. Собака была не привязана, и для нее во входной двери была сделана специальная обитая войлоком дверка. Толи собаки действительно умнее чем мы думаем, толи просто была хорошо выдрессирована, но при появлении Дэна большой лохматый пес стал суетиться так, словно боялся, что Дэн уйдет. Для порядка Дэн постучался, но входная дверь оказалась не заперта. На веранде было темно, но глаза уже привыкли, и света, который падал в окно от уличного фонаря хватало. Дверь в дом тоже была прикрыта не плотно, и Дэн даже понял почему. Умный пес изо всех сил царапал снизу обивку и, если бы Дэн ему не помог, еще через несколько движений он открыл бы эту дверь и сам. Холод, на который сразу обратил внимание Дэн в нетопленом доме, словно сразу проник внутрь куда-то в душу, парень поежился, но упорно не хотел думать о худшем.

- Иван Матвеич! - громко позвал он, - Вы здесь? Это доктор с больницы.

Где-то в глубине дома тихо скулил пес.

- Здесь я, здесь! - неожиданно громко сказал дед и вторя ему пес радостно гавкнул.

- Иван Матвеич, а свет то у вас есть? - озираясь по сторонам в темной комнате спросил Дэн.

- Сзади тебя на стене слева, - спокойно и четко ответил дед.

И щелкнув выключателем, Дэн зажмурился от слишком яркого после темноты света, а пес снова громко гавкнул.

- Тихо, Полкан, тихо, - потрепал его за холку дед.

Привыкнув к свету Дэн увидел, что дед лежит на кровати в меховой шапке и накрытый сверху тулупом.

- Ну, рассказывайте, - словно на дежурном обходе нагнулся к нему Дэн.

- Да нечего рассказывать. Ноги вот отказали. Встать могу, а идти не могу. Вот лежу жду, может отойдут.

- Понятно, - просто сказал Дэн, - сразу в больницу поедем или сначала печку протопим?

- Дом-то жалко, выстудится совсем, - сказал дед.

- А давно лежите?

- Так со вчерашнего дня, - всё так же невозмутимо сказал дед, - Я замерзнуть то не боюсь, Полкан вот со мной, но и помирать вроде как не охота.

- Если бы не Полкан, я бы вас и не нашел, - сказал Дэн из-за печки, шурша мятыми газетами, - он, говорят, с обеда воет.

- Он то воет, да только кто на них, собак, внимание обращает. Воет себе да воет, может на непогоду, а может на луну, - усмехнулся дед.

- Это да, - согласился Дэн, - только Полкан, думаю, что-нибудь бы придумал. Да, Полкан? - и пес наклонил голову, услышав свое имя от незнакомого человека.

- Разве что за ногу кого-нибудь приволок, - пошутил дед, - Этот может!

И снова потрепал по голове пса.

Дрова затрещали и на душе сразу стало веселей.

- Один живете? - спросил Дэн, присаживаясь к кровати на табурет и пряча замерзшие руки в карманы.

- С собакой, - ответил дед.

- Вода холодная и даже сверху в чайнике льдом покрылась, так что мне вас пока и попоить то нечем, - сказал он.

- Знатно приморозило видать, - удивился дед.

- Знатно, - согласился Дэн, - собаку есть чем покормить?

- На печке еда его стояла, только, я думаю, он вчера еще ее сам нашел, - сказал хозяин.

- Тогда давайте так сделаем. Сейчас печка прогорит, я еще на раз подброшу и отвезу вас в больницу. Там вас и осмотрят, и накормят, и подлечат. А я вернусь и печку дотоплю и собаке чего-нибудь принесу.

- План хороший, - согласился дед, - только как ты меня до машины то один допрешь?

- Так я ж не один. С собакой, - и он подмигнул Полкану.

Сказано - сделано. Донести сухонького деда до машины, даже в его тулупе оказалось не трудно. Но неожиданно подвела машина. Поднявшись на некрутой пригорок к больнице и не доехав до крыльца каких-то жалких метров пятьдесят, она чихнула и заглохла. Словно давая понять, что на сегодняшний день она и так сделала даже больше, чем могла. Пришлось бежать за подмогой. Недалеко. Высокий и крупный Валера до сих пор крутился в вестибюле.

- Оденься и пойдем-ка поможешь, - сказал ему Дэн, - И, кстати, так, на будущее: если собака воет, значит, кому-то нужна помощь.

И что именно Дэн имел в виду, Валера понял, только взвалив на себя, приунывшего в машине деда.

- Иван Матвеич, за вами тут присмотрят, не беспокойтесь,-  сказал Дэн, передавая его Гене, - Если что, я буду дежурить в больнице в ночь.

- Погоди, парень, - крикнул ему вдогонку дед, - Как хоть зовут то тебя?

- Дэн. Дэн Майер. Доктор Дэн Майер, - ответил он и улыбнулся.

- Катя! Как я рад, Катя, что ты еще не ушла. - сказал Дэн, забегая на кухню.

- Так ужин только закончился, - пожала плечами девушка, - Сейчас посуду домою и пойду.

- Да уже давно бы в посудомойку все составила и дома была, но она все время тянет, - сказала Дэну, выходящая при полном параде в шубе и шапке откуда-то из-за угла Лизавета Петровна.

- А чего тянет? - тихо спросил ее Дэн.

- Так-то и тянет, что Валерка ее там полдня дожидается. Она все надеется, что он уйдет. А он уходит и снова возвращается, - так же шепотом поведала повариха.

- Я ушла! - сказала она громко и удалилась.

- До свидания! - ответила ей вслед Катя.

- Катя, есть у нас чем собаку накормить? - огорошил ее Дэн.

- Есть, - сказала она, покосившись в угол, - Вон помоев целое ведро. Я своей понесу, но могу и поделиться. А большая собака?

- Да не маленькая, - Дэн попытался руками показать размеры лохматого Полкана.

И критическим взглядом оценив размер ведра и щуплую Катину фигурку, спросил:

- А далеко ты живешь?

- На Шумной.

- Так это же за кладбищем! - обрадовался Дэн своим топографическим познаниям местности, - Как же ты его в такую даль попрешь?

И снова покосился на огромное пластиковое ведро из-под шпаклевки Террако.

- Так меня Валера провожает, - сказала она и густо покраснела.

- А, ну этот допрет, - улыбнулся Дэн, - А ты будешь сильно против, если я сегодня с вами пройдусь?

- Шутите? - с недоверием посмотрела на него девушка, выключая, наконец, воду.

- Ни капельки! Мне как раз на Шумную,1 надо пса покормить. Хозяина его в больницу сейчас привезли, а за собакой присмотреть некому.

- Шумная,1? Так это рядом совсем со мной. Я на Шумной, 5 живу, - обрадовалась девушка.

- Ну вот заодно и с соседями своими познакомишься, - горько пошутил Дэн,-  Ну, ты переодевайся, а я пойду Валере ведро вручу.

Вернувшись как раз к началу своей смены в больницу и переодеваясь, Дэн все улыбался, вспоминая кислое лицо тащившего ведро Валеры, и радостно лизавшего Катины руки Полкана. Зря он думал, что не знакомы они. В деревне все всё друг о друге знали, только в ежедневных хлопотах и трудах как-то стали забывать, что помощь может быть нужна и тому, кто сам ее никогда не попросит.

Он спустился вниз и снова обнаружив свою девушку спящей, засомневался, уж не слишком ли он перестарался с назначением ей обезболивающих. Но выяснив у медсестры, что она просыпалась и ела, и читала книжку и даже спрашивала о нем, он успокоился и решил, что просто сегодня был не его день. И блаженно вытянувшись в неудобном кресле, он подумал, как же он любил такие моменты, когда нет сил ни о чём думать и не приходиться мучиться никакими вопросами. Кто прав или, кто виноват? За белых мы или за красных? Что делать? И нужно ли что-нибудь делать? - все это никогда не лезет тебе в голову, когда ты настолько устал, что сил хватает только на то чтобы упасть и уснуть. Ведь завтра новый бой!

Глава 34. Алекс

Даже когда Боги были живы, людям трудно было выбрать для поклонения одного их них. Когда же от них осталась лишь Светлая Память сделать это стало еще труднее. Богов было Восемь. Четыре Истинных и четыре Мудрейших. Истинные Боги были Светлые и Темные, или Белые и Черные, кому как нравилось. И они всё время менялись, имели разные имена и разные характеры, но всегда их было две пары. Белая Богиня и Черный Бог. Черная Богиня и Белый Бог. Мудрейшие же Боги были всегда одни и те же – Мать, Вещая, Базель и Ватэс Дукс. Богиня Мать давала жизнь и владела душами, Вещая предсказывала будущее, Бази всё знал, а Ватэс Дукс… был самым загадочным и самым непонятным. Его имя переводили как Главный Пророк, но зачем нужен был еще пророк, если была Вещая?  Это имя не прижилось, и он всегда был просто Ватэс Дукс.  И в Последней Битве исчезла Вещая, не стало Матери, погиб Бази, но в смерть ВД не верил никто. Скорбели о всех Богах, и больше всего о Бази. С ним были потеряны все знания алисангов. Без защиты и покровительства Матери было трудно, без предсказаний Вещей тяжело, без Бази просто невыносимо, но Ватэс Дукс…  о его способностях слагали легенды, его возможности считали безграничными, его исчезновение загадочным. И поскольку никто о нем ничего точно не знал, его тоже было принято считать погибшим, но именно в него алисанги верили больше всего и именно на него возлагали все свои надежды.

Всем керам-монахиням полагалось поклоняться Богине-Матери. Не то чтобы это им вменялось в обязанность - они могли молиться любому из Богов, или даже всем, но именно Богиня-Мать была покровительницей монашества, потому что и сама ей была и очень многое сделала для того чтобы в Замке Кер было все устроено именно так, как оно и сейчас там устроено. Например, именно она основала этот приют для Блаженных. Именно она добилась того, чтобы считать их особенными больными, одержимыми Богами, а не просто выжившими из ума или потерявшими память. Раз они ее потеряли, значит, кто-то ее нашел или обязательно найдет, считала она. Значит, их память кому-то нужна и это не просто так. Она была очень мудрой, хотя на всех изображениях выглядит совсем молодой девушкой. И Агата ее очень уважала и ценила все что она сделала, но в своей скромной келье на самом почетном месте все же повесила иконку с изображением Ватэса Дукса.

Однажды, в библиотеке Замка она наткнулась на гравюру с изображением неизвестного молодого человека с усами и надписью DV. И решила, что ее Дукс Ватэс будет выглядеть именно так. Она попросила сделать ей копию и повесила ее на стену в аккуратной рамочке. Ватэс Дукс он у каждого мог быть свой. Было только два условия, по которым любое изображение считалось таинственным Богом - он должен быть мужчиной и его должны подписать двумя буквами D и V. Все остальное в его туманной личности было неопределенным, и никто не знал его подлинного лица. У Агаты он определенно был похож на Алекса.

Алекс, Алекс, Алекс. Как далеко было для Агаты все связанное с этим именем. Как близко, в самом сердце, все оно было. Он был старше Гудрун всего на кокой-то год, но родился на тридцать шесть лет позже нее. Он мог бы остаться с ней, но она приняла решение принять обет, а он был мемо, а значит, воином, как все мемо. Он принял решение сражаться и тоже сдержал свое слово. В Аллее Славы теперь висит его фотография. Александр Штерн (Алекс). В возрасте 46 лет после самого тяжелого расследования в его жизни он стал одним из немногим алисангов, попросивших смерти, прошение которых удовлетворили. Ему удалось спасти трех детей, замученных Чикатило, но жить с этим он уже не мог. Его добровольный уход из жизни никто не считал слабостью. Десять из десяти бойцов особого подразделения спасения жертв серийных убийц расстались с жизнью добровольно. Проникновение в это безумие не выдерживала даже закаленная психика алисанга.

Была в этой Алее Славы и фотография Ирмы. Она была зверски замучена в лагере смерти Освенцим. Это была нелепость, глупая случайность и ее сознательное решение одновременно. Благодаря ей, алисанги узнали, что фашисты были достаточно осведомлены об существовании алисангов, и надписи над воротами концлагерей - не пустой звук, были сделаны не случайно. Они закрывают другое пространство и ни один алисанг, вошедший под эту надпись, не может ни перейти в другое измерение, ни выйти из него. Услышав ее, они также на время лишались своих способностей. Теперь алисангам было известно о двух таких фразах. Первой из них была «Suum cuique» или «Jedem das Seine», то есть «Каждому свое», которая была помещена над входом в Бухенвальд. Над входом в Освенцим висела «Arbeit macht frei». «Labor omnia vinci» на латыни, или «Труд делает свободным» на русском, на любом языке – она работала, и Ирма отдала за это знание свою жизнь.

Агата как раз отжимала половую тряпку, когда в Зал Великой Судьбы не обращая внимание ни на мокрый пол ни на саму Агату ворвался Горбун, таща за руку свою очаровательную спутницу. Она всячески дала Агате понять, что сильно извиняется за своего нетерпеливого компаньона, но ничего не могла с ним поделать. Агата только понимающе улыбнулась в ответ. Именно их она ждала, пожалуй, сегодня больше всего, но никак не ожидала, что они придут первыми.

- Готтэр Вэттэр! – закричал горбун прямо с порога, - А запах! Запах!

- Тео, они же пурпурные! – воскликнула его спутница, - Да, я знала! Я всегда это знала!

И она бросилась обнимать неказистого своего товарища, и они стали поздравлять друг друга и издавать все известные им победные кличи на всех известных им языках.

Агата как обычно, ничего не понимала, но так и продолжала стоять как истукан с мокрой тряпкой в руках. Она была рада, что эта пара так этому рада. Она понимала, что они знают что-то намного больше об этом Дереве чем она, намного больше, чем все посетители этого зала вместе, но не знала, что именно и никак не могла их об этом спросить. Она просто им улыбнулась, давая понять, что разделяет их радость, и поспешно пошла увозить на место свою уборочную тележку. Казалось, что их радостные крики услышали во всех концах Замка, и посетители буквально толпами повалили в оглушаемый воплями Зал.

В обязанности Агаты не входило принимать посетителей, но она должна была следить за Деревом, а значит, просто обязана была следить, чтобы его не растащили на сувениры, поэтому вернулась в Зал сразу, как только смогла. Если кто и отщипнул пару цветочков, а Агата сильно подозревала в этом Горбуна, то Дерево от этого не пострадало. Большая часть посетителей любовалась на него со стороны, заворожено охая и ахая, с удовольствием вдыхая сладкий медовый запах. Агата даже не успела позавтракать и так и простояла весь день до обеда в Зале, где ее после полудня сменила Сестра Беата. Они обменялись молчаливыми поклонами, и Агата, наконец, смогла пойти в столовую. После обеда у нее было личное время, которое она могла использовать как угодно. Она даже не успела подумать об этом, а ноги сами повернули к Алее Славы.

Милая славная Ирма, с изысканно убранными волосами под изящную шляпку смотрела на нее с портрета с улыбкой. Она просто светилась счастьем и жизнью. Гудрун помнила тот день, когда была сделана эта фотография. Они все же вернулись со Стасом в 1939 год, вернулись сначала в Мюнхен 8 ноября, пытаясь задержать Гитлера на злополучные 7 минут в пивной, из-за которых он благополучно избежал смерти при организованном на него покушении Георга Эльзера. И хоть Стас уже сто раз объяснил ей почему их попытка не удастся, Ирма упрямо считала, что они просто плохо старались. Потом они вернулись в Варшаву поздней весной 1939 года, чтобы сполна насладиться еще существующим миром и цветущей Варшавой, и посмотреть все то, что уже через несколько месяцев будет погублено и утрачено навсегда. Эта фотография была сделана в этой довоенной великолепной Варшаве в тот день, когда Стас сделал ей предложение и она согласилась стать его женой.

Они вместе с Гудрун и Алексом отмечали это в ресторане, и Ирма все время пыталась посчитать какой сегодня день в ее реальной жизни, и у нее это никак не получалось. А Стас был пьян и счастлив, и весь вечер не сводил с нее влюбленных глаз. Алексу и Гудрун в тот день тоже пришлось объясниться. Гудрун честно сказала о своих планах, и Алекс не смел ни на чем настаивать. Милый грустный и серьезный Алекс. В тот день они расстались, чтобы увидеться еще только один раз и расстаться уже навсегда.

А Ирма со Стасом поженились. Венчали их в Александро-Невском Соборе любимой Ирмой Варшаве в марте 1913 года, как раз после празднования в нем 300-летия лома Романовых. Выбрала именно этот год, и этот русский православный Собор в столице Польши Ирма не случайно. В середине 1920-х годов власти города снесли его навсегда. Она хотела сохранить о нем память в своей душе и фотографии в наших архивах.

- Гудрун, ты представляешь, я беременна, - выпалила Ирма прямо с порога, скидывая легкое пальто прямо на кровать.

- Беременна? – Гудрун уставилась на нее удивленно, - Но этого же не может быть.

- Может, может! Очень даже может! – засмеялась Ирма.

- Тогда либо ты не венет, либо твой парень не азур, - ответила Ирма.

- Он мне вовсе не парень, а муж, - поправила подругу Ирма.

- Да, да, конечно, только с точки зрения физиологии это ничего не меняет, - упрямилась подруга.

- Значит, дело вовсе не в физиологии, - снова улыбнулась Ирма, - Это Любовь!

- Вот так просто? Любовь и все? – Гудрун это вдруг разозлило, - Ты считаешь вы первые вот так встретились и полюбили друг друга? Ты считаешь ты вот так запросто раз и одна все поняла.

Они встретились в Берлине в квартире у родителей Ирмы. Завтра Гудрун покинет свой прежний дом навсегда и поселиться в Замке Кер. Завтра самый торжественный и важный день в ее жизни, а Ирма — вот так с порога - сообщает новость, которая напрочь перечеркивает всю важность предстоящего обета Гудрун.

- Нет, я ничего такого не считаю, - сказала она миролюбиво и села напротив подруги, - Я просто беременна и это факт. Мне кажется, уже даже заметен живот.

И она двумя руками натянула на плоском животе платье.

- Может ты просто капусты объелась и тебя пучит? – вяло предположила подруга.

Ирма заливисто рассмеялась в ответ.

- Какая ты все-таки смешная. Поверь мне, я могу отличить беременность от капусты.

- А они чем-то отличаются? По мне так одинаково неприятно, - пробубнила Гудрун.

- Я больше не могу перемещаться, - сказала она тихо, - Поверь мне, ни одна капуста такого эффекта не дает.

И снова засмеялась.

- Я даже к тебе приехала на трамвае! Представляешь? А ведь я венет!

- Святая Августа! Ну, хоть наконец-то перестанешь мотаться в свою любимую Польшу и посидишь дома, - всплеснула руками Гудрун.

- А вот и не угадала! Я уже сделала все необходимые документы и выезжаю в Варшаву буквально через несколько дней, - снова счастливо улыбнулась она, - А кто такая Святая Августа?

- Не важно, - отмахнулась Гудрун, - И что сказал тебе на это Стас?

- Он еще не знает, - вздохнула Ирма.

- И ты собралась ехать мало того, что в оккупированную Польшу, еще и без его ведома?

- Рунка, понимаешь, если я ему сейчас скажу, он ведь меня не пустит. Сделает все что угодно, но заставит меня остаться здесь.

- Уверяю тебя, здесь он тебя ни за что не оставит! Он увезет тебя в Швейцарию, в Америку, хоть в Африку, куда угодно, но подальше от всего этого и особенно от войны, - горячо возразила ей Гудрун.

- Знаешь, семья и дети - это, конечно, важно, но есть вещи важнее, - сказала Ирма неожиданно серьезно, - Тебе ли это не понимать. Кстати, когда твой подстриг?

- Спасибо, что спросила, - криво усмехнулась Ирма, - Я вроде как за этим тебя и позвала. Попрощаться. И нас, кстати, там не стригут.

Ирма пропустила это мимо ушей.

- Так, когда?

- Завтра.

- Как? Уже завтра? – воскликнула подруга, - И что я больше тебя никогда не увижу?

- В мире людей нет, - спокойно ответила Гудрун, а потом попыталась улыбнуться, - Но ты можешь приходить в гости.

Улыбнуться получилось плохо, и шутка тоже не удалась. Гостей монахини не принимают.

Но отлучаться за пределы Замка им не запрещено.

- А я так надеялась, что именно ты примешь и благословишь мою новорожденную дочь, - невозмутимо заявила Ирма.

Благословлять детей у алисангов значило совсем не то, что у людей. Просто они употребляли одни и те же слова для многих своих ритуалов, но и сама процедура ритуала и его значение отличались разительно. Новорожденный алисанг должен был получить Метку и Душу. И то и другое ему могла дать только кера, но не абы какая кера, а специально обученная и посвященная в тайну именно этого обряда. Универсальных кер не бывает. Одни работают Повитухами, другие проводят Инициацию, третьи встречают после смерти. У каждой работы были свои тонкости, свои тайны и свои правила. И свои критерии отбора кер пригодных для той или иной работы. Для работы повитухами брали только совсем юных кер, обязательно девственниц и обязательно принявших обет. И Гудрун с Ирмой не раз обсуждали эту тему. Гудрун хотела быть именно Повитухой и очень надеялась, что ее выберут именно для этой работы. Но никто из девчонок точно не знал будут ли Гудрун спрашивать кем она хочет стать или нет, и это было самым неприятным моментом в принятии «пострига». Может, конечно, кому-то было и все равно, но для Гудрун это было так важно! И Ирма задела сейчас Гудрун за живое.

- Я тоже сильно на это надеюсь, - вздохнула она.

- Вот видишь, нас уже двое надеющихся на одно и то же. Думаю, если бы наши Боги были живы, они бы нас услышали, - улыбнулась Ирма.

Она встала и обняла подругу.

- Ты даже не представляешь себе, как сильно я буду по тебе скучать! Я желаю тебе исполнения всех твоих самых заветных желаний! И помни, что ты всегда будешь моей самой лучшей подругой, что бы не случилось!

Она отпустила её, чтобы вытереть слезы. Гудрун тоже шмыгала носом. И это был, пожалуй, единственный миг, когда она сильно, очень сильно засомневалась в правильности своего решения. Но он прошел, и она улыбнулась.

- Я навещу тебя, как только смогу. Ты только не забывай писать письма с подробным описанием всего что там у тебя будет происходить, а особенно подробно описывай места, где мы могли бы встретиться хоть ненадолго, - наказала подруге Гудрун.

- Конечно, я обязательно буду писать, - пообещала Ирма.

И снова крепко обнявшись они расстались возле входной двери.

Если бы весь следующий день Гудрун не был занят церемонией Принятия обета и символическим «постригом». Если бы все это не было сопряжено с переездом в Замок и прочими мероприятиями, возможно, она бы нашла способ связаться со Стасом в тот же день и рассказать ему если не о беременности, то хотя бы о том, что Ирма собирается вернуться в Варшаву, причем, обычным путем, что для любого алисанга довольно серьезный шаг, а значит, делается он не просто так. Но в этот день Гудрун «остригли» и хоть ей положено было забыть о своих мирских проблемах в тот же момент, но она не смогла. Решение о ее Призвании еще было не принято, и она откровенно томилась от вынужденного ожидания и безделья. И мучительно думала, как предупредить мужа Ирмы, чтобы уберечь свою подругу от необдуманного шага. Если бы только он не был из будущего! Она бы ему позвонила. Но кто знает где он сейчас. И где Алекс?

Помощь пришла откуда не ждали. Вспоминая Алекса, Ирма вдруг так отчетливо представила себе его лицо, что стена в узкой келье, по которой Гудрун металась в поисках решения, неожиданно стала расплываться и она увидела его одиноко стоящего на мосту. Это не было воспоминанием. Это была самая прямая и короткая дорога в мире. Дорога Любящего Сердца. Если ты кого-то действительно любишь, достаточно просто подумать о нем и ты не просто его увидишь, ты можешь обнять его, если захочешь. Так же работала и Дорога Матери. Мать может переместиться к своему ребенку где бы он ни был, и помочь ему, забрать или отшлепать. Но Дорога Матери всегда с односторонним движением. Мать может найти своего ребенка, но ребенок мать, к сожалению, нет. У Дороги Любящего Сердца, если чувства взаимны, связь есть с обоих сторон, если же нет, то Дорогу не проложишь.

Гудрун смотрела сейчас на одинокую фигуру парня и боялась вздохнуть. Истина так запоздало и так неожиданно открылась ей сейчас со всем ужасом необратимости этой потери и осознания чудовищной ошибки. Она хотела его окликнуть и боялась. Хотя, чего ей уже было бояться? Все самое страшное для нее уже произошло. Может она хотя бы остановит подругу?

- Алекс, - сказала она тихо-тихо.

Он встрепенулся от этого звука так, словно она крикнула ему в самое ухо.

- Гудрун? – он повернулся точно на ее голос, и счастливая улыбка на его лице не оставила ей никаких сомнений. Он протянул ей руку, - Гудрун!

Она шагнула к нему на мост. И он смотрел ей прямо в глаза и, казалось, не замечал, ни монашеской рясы, ни белого капюшона, которым после обряда покрыли ее голову. И только слезы в его глазах говорили о том, что это не так. Он все заметил и все понял без слов. Она тоже не в силах была отвести от него взгляд. Слезы текли по ее лицу, но она их не вытирала. Сердце рвалось на части в ее груди и единственное чего она сейчас действительно хотела, это умереть. Здесь и сейчас. Умереть и больше ничего. Умереть как все эти бестолковые Боги, светлой памяти которых она так поспешно решила посвятить свою жизнь.

Но прошла целая вечность, а она все еще была жива, и неожиданный пароходный гудок вывел их из состояния этого всеобъемлющего ступора. Гудрун вздрогнула и улыбнулась.

- Рад тебя видеть, - сказал Алекс, но не позволил себе больше даже взять ее за руку.

- Я тоже, - она опустила голову и постаралась набрать побольше воздуха в грудь перед тем как снова на него посмотреть, - Я, я искала способ как связаться со Стасом, - наконец сказала она и продолжила дальше совсем без паузы, - Ирма беременна, и она больше не может перемещаться, но она собралась ехать в Варшаву.

- Когда? – тут же понял Алекс, о чем она говорит и нахмурился.

- Она сказала, что уже подготовила все документы. На днях. Вы должны ее остановить, пожалуйста! – она умоляюще на него посмотрела, - Наверно, даже силой. Боюсь, ни на какие уговоры она не согласиться.

- Я понял. Да, я знаю, где его найти, - он понимающе кивал.

- Я очень надеюсь на вас. Меня она слушать не стала. Она никогда меня не слушала, - улыбнулась Гудрун, и тяжело вздохнув, добавила, - Впрочем, как и я ее.

Было удивительно тихо и безлюдно. Странно, почему ей раньше всегда казалось, что на мосту обязательно должен дуть ветер. Низко-низко над водой стояло огромное красное солнце и казалось таким близким и таким доступным, что руку протяни и коснешься. Таким же близким и доступным в одном шаге от нее стояло сейчас ее счастье. Казалось, протяни руку и останься с ним навсегда. Что может быть проще? Но это тоже была лишь красивая иллюзия. Ей пора было возвращаться. Она интуитивно обернулась и сделала шаг назад. Ей нужно было сосредоточиться, чтобы вернуться, но она не могла отвернуться.

- Не обязательно поворачиваться, чтобы открыть выход, - подсказал ей Алекс, - ты можешь открыть проход в любом месте, на которое смотришь. Даже сквозь меня.

Он улыбнулся. И она решила выйти прямо в это закатное солнце, и с вызовом посмотрела прямо на него. И Солнце сдалось. Прямо с центра оно словно разъехалось к краям и вместо красного стало серым, серым как стены ее одинокого монашеского дома на всю оставшуюся жизнь.

- До свидания, Алекс! – сказала она, уже делая первый шаг.

- Прощай, мой Хороший отрезок пути! – ответил ей Алекс, так всегда переводила её имя его упрямая Лулу.

Она улыбнулась в ответ и медленно пошла вперед.

- Гудрун! – вдруг крикнул он, когда она почти уже скрылась, - Я люблю тебя!

Она успела обернуться и через мгновенье исчезла.

А Ирма всё же вернулась в военную Варшаву. И весь 1941 год проработала в варшавском гетто. Помогала как могла и чем могла. Немка по происхождению она не смогла смириться с геноцидом еврейского народа. Эти люди восхищали ее, поражали ее, они стали ее друзьями. Она не могла и не хотела их бросать. Там же в гетто она родила свою дочь. Стас метался между своей работой и женой с ребенком, между прошлым и будущим, между городами и странами, он умолял ее вернуться, он умолял отдать ему хотя бы дочь. Но она всегда находила поводы еще ненадолго остаться, и не отнимать у неё малышку. При всей своей легкости и мягкости она была невероятно упряма. Она заболела тифом и чуть не умерла, в это время ее дочь вместе с другими еврейскими детьми успели вывезти из гетто с помощью членов Жеготы, подпольного Совета помощи евреям. А едва сумевшую поправиться Ирму отправили вместе с остальными в Освенцим. Стас опоздал всего на несколько часов. В то время никто не знал, что из лагеря ей будет уже не выбраться. Стас сделал почти невозможное - он подкупил половину охранников, чтобы ее спасти, но после экспериментов доктора Менгеле никого не оставляли в живых. Он все же вынес ее из лагеря, но она умерла у него на руках. Последнее, о чем она его попросила - поцеловать за нее дочь. Последнее, о чем она попросила Гудрун в Замке кер - пусть об этом знают. Ей было 21 год. Но до этого у них с Ирмой будет еще одна встреча, которая изменит жизнь Гудрун навсегда.

Глава 35. Орден Лимонного Дерева

- Спасибо, что пришёл! – привычно поприветствовал Феликса Командор.

В свои двадцать восемь лет Феликс был не самым молодым членом Ордена Лимонного Дерева, но самым ранним по возрасту, в котором его посвятили в Рыцари. Он этим не гордился, возможно, просто недооценил, но Орден стал его семьей в тот же день, что он стал алисангом. Орден и был его семьей – его отец был его Магистром, а мачеха – одним из рыцарей. Кроме Клары еще две женщины имели это почетное звание, хотя Феликс никогда не считал это звание почетным – Орден был тайным и возложенные на них обязанности нельзя было игнорировать, отложить или перенести. Даже смерть не признавалась уважительной причиной для пропуска Совета. К слову сказать, пятеро из одиннадцати его членов официально считались мертвыми, в том числе и Командор.

В том, что заседание было срочным и причина, побудившая Командора созвать Совет серьезной не возникало сомнений – Командор никогда не дергал по пустякам своих людей и на часах было пять утра.

- Спасибо, что пришли! – снова поприветствовал Командор всех собравшихся и сразу перешёл к делу. -  Дерево Великой Судьбы расцвело. А это значит, что наш Магистр был как всегда прав и девушка, которую он выбрал – Особенная. А тот, кого выбрала девушка – должен стать одним из нас. Лучшим из нас. Нашим двенадцатым Рыцарем и нашим новым Командором.

Феликс недоверчиво смотрел на серьёзные лица собравшихся – он один не в курсе, о чём сейчас идёт речь? Да, он знал, что Дерево расцвело, ему сообщили. По этому поводу не собирали собрание, и он даже обрадовался, потому что это и так был тяжёлый день в Лондоне. Он решил, что это не так уж и важно, тем более большинству из членов их Ордена, в том числе и ему, доступ к Дереву был закрыт. Оно находилось в Замке Кер, а пройти туда без специальной Поющей Метки, которую каждому алисангу ставили при рождении было невозможно. После смерти, или официального признания смерти, Метку снимали, а значит, снова доступ в Замок Кер был закрыт. Он был незаконнорождённым, некоторые из его братьев, в том числе Командор – умершими. Обо всем что происходило в Замке Кер они знали от тех Рыцарей, которым попадать туда разрешалось.

- Теперь мы точно знаем кто эта девушка и кого она выбрала, - и в подтверждение своих слов он взял пульт и включил монитор на стене.

Огромный экран засветился и через мгновенье на нем появилась фотография темноволосой девушки. И это была Ева. Его Ева. Снимок был сделан летом на улице. Ева улыбалась и шла кому-то навстречу. Её распущенные волосы развевались на летнем ветру, в вырезе её блузки висел кулон из синего камня так подходящий к цвету её сапфировых глаз. И Феликс точно знал куда она шла и кому она улыбалась – она шла ему навстречу и в этот пасмурный день как никогда была ему рада.

Феликс проглотил подступивший к горлу комок. Краем уха он слышал, что Командор рассказывает кто она, откуда, подробности её биографии и ещё какие-то сведения. Феликс не мог оторвать глаз от экрана. Он помнил этот день, и эту блузку, на которую она прольёт кетчуп и выкинет прямо в магазине, в котором Феликс ей купит новую, ссылаясь на то, что она никогда ей не нравилась. Это был такой счастливый день! Почему? Почему этой Избранной должна была оказаться именно Ева?

- В настоящий момент в результате несчастного случая ранена в плечо. Находиться в местной больнице села Сосновка, - продолжал делиться информацией командир.

И в этот момент Феликс перестал вообще что-нибудь понимать. Только несколько часов назад отец сказал ему, что это была ошибка, чудовищная ошибка, нелепая ошибка. Что стреляли не в неё, и что всё это было случайно – незапланированный выстрел, несчастливое стечение обстоятельств, неожиданное ранение. И эта встреча её с работающим в больнице парнем тоже просто случайность, но Командор снова нажал на пульт и рядом с фотографией Евы появилась фотография того, которого она оказывается уже выбрала. Поэтому зацвело это хреново Дерево, поэтому Феликс должен сейчас слушать где и когда родился этот хренов мем, как и что им теперь следует делать чтобы соблюсти их хреново предназначение.

Феликс со скрипом выдвинул из-за стола тяжеленный деревянный стул и все взгляды невольно повернулись к нему. Плевать! Притащили же они сюда каким-то образом эту здоровенную плазму, на которой его Ева сейчас стояла рядом с каким-то мемом, могли бы притащить и лёгкие современные стулья, чтобы не пришлось надрывать спину каждый раз как захочется присесть. И он зло сел, всё ещё не желая смотреть на экран.

- Дэн Майер, полное имя Даниэль, имя пробуждения Даниэль, рождён в любви, чистокровный мемо, - сухо сообщал Командор.

Феликс заставил себя поднять глаза. А он был хорош, этот Даниэль Майер! Парень, ставший тем, кем Феликс мог бы стать – врачом, и занявший место где Феликс мог бы сейчас стоять – рядом с Евой. Высокий, широкоплечий, с прямыми русыми волосами и выразительными серыми глазами. С глазами цвета летнего пасмурного неба, которое было сейчас над головой у Евы в этот памятный ему момент. У него не было такой фотографии, а у Ордена была, и он понятия не имел кто её тогда мог снять. Он вообще понятия не имел, что за ней следили. Конечно, он понимал, что раз его знакомство с ней изначально было подстроено, то она была интересна чем-то его отцу. Но он понятия не имел что её рассматривали как Избранную. Он встал, и несмотря на то, что Командор всё ещё продолжал говорить, пошёл к выходу.

Командор окликнул его в дверях, но не жёстко, а словно даже с сочувствием:

- Феликс, информация, предназначенная лично для тебя на столе в папке с твоим именем.

- Спасибо, Алекс! – обернулся Феликс, забрал папочку и вышел.

Он шёл по полутёмному коридору к кабинету Магистра, ему срочно нужно было поговорить с отцом.

Штаб Ордена Лимонного Дерева, в котором они сейчас находились, всегда напоминал Феликсу каменный мешок – в этом большом очень старом каменном лабиринте не было ни одной двери и ни одного окна. Прийти сюда можно было только через другое измерение и первый раз не иначе как за руку с одним из членов Ордена. Как доставляли сюда всё это современное оборудование, которыми были просто напичканы некоторые залы для Феликса было загадкой. Считалось, что это место находиться или глубоко под землёй или высоко в горах внутри какой-нибудь скалы и было построено их предшественниками – самыми первыми членами Ордена как тайное укрытие много сотен лет назад. Несмотря на его древность и местами даже откровенную замшелость, особенно в местах, где сквозь стены просачивалась вода, Феликс был в восторге, когда попал сюда первый раз. Казалось всё здесь дышало древними тайнами, проклятиями, секретами и магией. Но сказки про фей и волшебников уже давно уступили место прагматичным объяснениям и научным доказательствам, а очарование этим местом осталось. Несмотря на мрачность и низкие потолки в помещениях было даже уютно, а старинные доспехи, оружие, гобелены, книги и непонятного предназначения приборы невольно навевали мысли о средневековых замках. И все члены Ордена между собой так и называли свой штаб – Наш Замок.

Дверь в комнату Магистра была закрыта, но Феликс не собирался стучать. Он открыл невыносимо скрипучую дверь и вошёл, слегка пригнувшись – ему всегда казалось, что она низковата для его роста.

Отец сидел за своим черным столом и что-то писал. При появлении Феликса он даже не поднял головы, и Феликс сильно сомневался, что он был так сосредоточен на своей писанине, что не услышал скрип двери. Но Феликс в эту игру – кто кого - научился играть ещё в раннем детстве, и он был удивительно усидчивым ребёнком. И сейчас он сел на стул с блестящими, отполированными многими тысячами прикосновений рук, подлокотниками и приготовился ждать. Стол, за которым сидел Магистр был сделан из того же чёрного материала, что и стулья, на одном из которых сидел Феликс, и трудно было с первого взгляда понять – дерево это или камень. Материал был тёплый на ощупь как дерево, но в нем были мелкие вкрапления и блеск как в мраморе. И каждый раз садясь в этот стул Феликс вспоминал, что хотел поискать в интернете что это может быть за материал, и каждый раз вставая тут же забывал об этом. Вот и сейчас он гладил жёсткий подлокотник с намерением выяснить дерево это или камень, и не обращал внимание на не обращавшего внимание на него отца. Но отец не заставил себя ждать долго.

- Не буду врать, что я не знал, - сказал отец громко и отчётливо.

- Соврать мне дважды за один день было бы слишком даже для тебя, - Феликс не сказу поднял глаза на отца, продолжая ковырять подлокотник.

- А я не соврал тебе ни разу, - отец смотрел сыну в глаза спокойно и открыто. Ему хотелось верить, но Феликс не торопился.

- Ты сказал, что всё случайно, но оказалось всё предопределено как никогда, - покачал в ответ головой Феликс.

- Девушек было три. И с того дня как дерево зацвело ушло четыре дня на то, чтобы всех троих проверить. А учитывая, что одна из них в Греции, вторая в Швейцарии, и третья оказалась в этой забытой богами Сосновке – нам пришлось побегать.

- И не осталось никаких сомнений, что это она? – с надеждой спросил Феликс.

- Теперь всё однозначно. В её жизни было только два аса. И один из них ты, а второй этот Майер, - тяжело вздохнул отец, - Мне, правда, жаль Феликс, что у вас не сложилось. Я искренне этот желал. И только сегодня утром понял почему ты до сих пор с ней носишься, хотя я уже давно махнул на вас рукой. Я думал, что это ты влюбишь её в себя без труда, но то, что она поселиться в твоём сердце – мог только мечтать. Теперь вижу, что зря. Зря мечтал, и зря считал тебя бесчувственным. Но от судьбы, видимо, не уйдёшь!

И отец, снова тяжело вздохнув, удручённо потёр друг об друга руки.

- И какие у вас есть доказательства? – не сдавался Феликс, - Цветущее дерево?

- Эх, если бы только одно Дерево, - всё ещё сочувствуя сыну, ответил Магистр, поднялся и отодвинул плотную занавеску, закрывающую большую часть стены.

С первого взгляда вделанная в стену конструкция напоминала макет солнечной системы, только в ней было гораздо больше планет неподвижно замерших на своих орбитах, а вместо Солнца по центру был довольно внушительный круг.

Феликс поднялся со своего места чтобы получше рассмотреть его. В круг было вписано искусно вырезанное в камне дерево с витиевато переплетёнными корнями и не уступающей им по размеру кроной. В изображении дерева ясно угадывались четыре круглых углубления, одно из которых было по центру ствола, одно в кроне и два в корнях.

- Что это? – спросил недоумевающий Феликс.

- ЭЛЕМЕНТА, - гордо ответил отец.

- Но разве ЭЛЕМЕНТА не то, что стоит в Замке Кер?

- И да, и нет, - ответил отец, - А теперь смотри внимательно!

И отец достал пробирку с темной жидкостью и аккуратно откупорив пробку, капнул прямо в центральное углубление. Несколько секунд ничего не происходило, а потом жидкость медленно потекла вверх по стене по едва различимому желобку, оставлял за собой темно-бордовый след.

- Это что кровь? – догадался Феликс.

- Да, её кровь, - отмахнулся отец, - Смотри!

И в тот момент, когда жидкость достигла верхней точки, в кроне вычерченного в стене Дерева кто-то словно включил сотни лампочек. Розовых лампочек.

Феликс невольно вздрогнул.

- То Дерево что стоит в Замке Кер зацвело цветами именно такого цвета, - с восторгом заявил отец.

- Это что пурпурный? – спросил растерянный Феликс.

- Я бы сказал орхидея, а может фиалка или маджента, но здесь оттенок очень сильно искажается освещением, - с видом знатока поведал отец, - Но главное не это. Главное, что они нашли друг друга. И это L.

Он ткнул пальцем в букву рядом с верхним углублением, едва заметную в кроне среди горящих лампочек.

Феликс присмотрелся, да, буква там была, и неожиданно для себя улыбнулся – было несколько десятков версий по поводу этих букв, но отец был стойким приверженцем всего одной из них.

- И это, конечно, Любовь?

- Да, Феликс, да, я уверен! – воодушевился отец, которому показалось что в словах сына прозвучала поддержка, - У нас и раньше была её кровь, как и кровь остальных двух претенденток, и ни разу она не поднималась до того дня как дерево зацвело. Понимаешь, пошла какая-то химическая реакция в её крови, стали выделяться какие-то вещества.

- Да, да, я в курсе. Они называются гормоны, - снова улыбнулся Феликс.

- Может и гормоны, - не обратил внимание на его иронию отец, - Эх, если бы в нашей команде был Шейн, он бы обязательно разобрался что это за вещество.

- Так пригласи его! – не задумываясь выпалил Феликс.

- Нет! – резко ответил отец, и из дружелюбного отца моментально превратился в строгого Магистра, - Нам нужен этот парень, Дэн Майер. И не только его кровь, чтобы даже ты, никто больше не сомневался, что он Избранный. Он нужен нам в Ордене, он нужен в нашей миссии, и он нужен Особенной.

- Ева, - зло поправил его Феликс, - Её зовут Ева.

Если бы у него были меч доспехи и длинный плащ, наверно, его уход получился бы более эффектным. Но у него была всего лишь тонкая папочка с рабочими материалами, которую он не забыл забрать, и даже входная дверь была слишком тяжелой и слишком скрипучей, чтобы хлопнуть ей выходя. Поэтому он просто вышел как смог, вышел, чтобы отец не видел его расстроенного лица.

Конец первой части

Content

Элемента.L
Елена Лабрус

Пролог

Глава 1. Один оборот луны

Глава 2. Ева

Глава 3. Дэн

Глава 4. Роза

Глава 5. Шейн

Глава 6. Арсений

Глава 7. Замок Гард

Глава 8. Агата

Глава 9. Феликс

Глава 10. Купчиха

Глава 11. Бессмертная помещица

Глава 12.Сара

Глава 13. Бирюзовая чума

Глава 14. Алька

Глава 15. Психиатр

Глава 16. Алиенора

Глава 17. Несостоявшаяся встреча

Глава 18. Смерть постоялицы

Глава 19. Похороны

Глава 20. Зазеркалье

Глава 21. Поминки

Глава 22. Сука!

Глава 23. Любовь!?

Глава 24. Подружка

Глава 25. Ирма

Глава 26. Пробуждение

Глава 27. Он

Глава 28. Ошибка

Глава 29. Вера Павловна

Глава 30. Изабелла

Глава 31. Раиса

Глава 32. Настя

Глава 33. Мещерский

Глава 34. Алекс

Глава 35. Орден Лимонного Дерева