Светлана Кузнецова

Новая Зона

Принцип добровольности

Серия «Сталкер» основана в 2012 году

© С. Кузнецова, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Издательство признательно Борису Натановичу Стругацкому за предоставленное разрешение использовать название серии «Сталкер», а также идеи и образы, воплощенные в произведении «Пикник на обочине» и сценарии к кинофильму А. Тарковского «Сталкер».

Братья Стругацкие – уникальное явление в нашей культуре. Это целый мир, оказавший влияние не только на литературу и искусство в целом, но и на повседневную жизнь. Мы говорим словами героев произведений Стругацких, придуманные ими неологизмы и понятия живут уже своей отдельной жизнью подобно фольклору или бродячим сюжетам.

Часть I

Глава 1

– При!.. – остаток слова-приказа Денис дослушивал, уже лежа на асфальте и прикрывая голову руками, – …гнись…

Можно хоть на руках стоять, распинаясь на тему недопустимости длинных слов в Периметре, хоть на макушке джигу отплясывать, но в экстренных ситуациях все знания испарялись из голов научных работников, которым, к слову, положено воспринимать любую информацию с легкостью и ошибок не допускать. И пусть большая часть из них ходила в Москву не в первый раз, дела это не меняло. С абсолютными новичками Денису даже проще работалось: те не считали себя крутыми сталкерами и слушались беспрекословно.

Над ним пронеслось нечто увесистое, шмякнулось о жестяной мусорный бак и заскрежетало по асфальту. Денис скосил взгляд в ту сторону и обнаружил штангу – самую настоящую, какие тягают в спортзалах – новенькую, блестящую, и не скажешь, что в Зоне пробыла долгое время.

– Эй, проводник, ты там случаем не замерз? – Замечание принадлежало не научному сотруднику, а одному из вольных сталкеров, в разборку которых с семейством сердяков Денис влез.

Заключение с эмиониками своеобразного пакта о ненападении привело к огромному научному прогрессу в плане изучения московских аномалий, но при этом влило второе дыхание в сталкеров всех мастей. Разные кланы-группы-одиночки вылупились, как комары на болоте. Такого наплыва людей Зона не знала и в первые дни своего существования: когда в ней орудовали мародерские банды, а правительство объявляло, что безобразие ненадолго и чрезвычайные службы все уладят в кратчайшие сроки.

Власти продолжали курс на затягивание гаек и пытались ограничить приток ненаучного народа в Периметр, да только без толку: любой заинтересованный знал, как обойти бюрократические препоны. А кроме того, на большую часть лезущего в Москву народа правоохранительные органы не могли воздействовать ничем серьезнее штрафа: если раньше из Зоны тащили артефакты, еще как-то подходившие под незаконный промысел, то теперь лезли на мутантов посмотреть и себя испытать.

«Идиотизм! – ругался Шувалов. – Этак они скоро зоновым туризмом займутся».

И оказался недалек от истины.

Когда при выводе из Москвы научной группы Денис увидел трех человек в ярко-салатовых комбинезонах, то сначала решил, будто не заметил и вляпался в «иллюз» (случалось у него промаргивать эту аномалию, отслеживая много более неприятные и опасные), а теперь наблюдал крайне безумную галлюцинацию. Однако разве бывают одинаковые видения у всех присутствующих?

«Вольные, – сказал тогда Илья Тополев, младший научник, ходящий с Денисом, наверное, уже десятый раз. – Нежильцы».

«Минут через двадцать задавят и подъедят, а пока развлекаются», – фыркнул Максим Верин (тоже из «старичков»), щурясь и разглядывая диспозицию.

Остальные предпочли промолчать. Никто про помощь даже не заикнулся: Зона дисциплинировала и очень быстро отшибала у нормального человека гуманизм вкупе с любовью к геройству. Ненормальные же либо гибли в числе первых, либо становились притчей во языцех: как Ворон или сам Денис. Впрочем, он тоже пока ничего не говорил, предпочитая вначале осмотреться. Вольные находились в весьма затруднительном положении, умудрившись что-то не поделить с сердяками – чем-то напоминающими огромных кабанов тварями, агрессивными и мстительными (пусть биологи и выступали против очеловечивания животных инстинктов и тем паче зоновых мутантов, но лучше всего подходило именно это слово).

«Не повезло ребятам, – все же посочувствовал им Тополев, – налетели бы на черных быкунов или гиен, ушли бы, а с этими… все. Кирдык».

«В углу заплачет мать-старушка, смахнет слезу старик-отец, и молодая не узнает, каков у парня был конец, – промурлыкал, жутко переврав мотив, Верин и усмехнулся: – Кстати, господа, а вы не замечали пошлый подтекст данной строчки? Или только у меня мозги в одну сторону повернуты?»

«Только у тебя», – буркнул Коробов, специалист по сбору данных, человек спокойный и обычно не склонный болтать попусту.

«Значит, я настоящий мужик!» – хохотнул Верин.

Денис не прерывал разговоров, считая бессмысленную болтовню неплохим антистрессовым действом. Что же касалось мутантов, то по слуху они не ориентировались, да и не интересовала сердяков научная группа, пока стояла в отдалении, наблюдая и не вмешиваясь.

«Ага, – подтвердил Тополев. – Все мысли возле определенной части тела. – И все же обратился к Денису: – Я могу узнать ваши намерения, Дэн?»

Сердяки не терпели ни малейшей агрессии по отношению к своим семействам. Были известны случаи, когда за один-единственный выстрел в их направлении мутанты начинали охоту.

«Твари мощные, но не двужильные, автоматной очередью их вполне удастся свалить», – заметил Верин.

«Каждого сердяка по отдельности, – отозвался Коробов. – Мы наблюдаем четыре особи, но наверняка хотя бы еще одна тварь шляется поблизости. А патронов у нас не так много».

«Всех не завалим, Дэн, – продолжал незавуалированно намекать на невозможность вмешательства Тополев. – А уйдет хоть один мутант, жизни нам не даст».

«КПП близко», – обронил Денис.

«Только ты ведь сам рассказывал: они никогда не пойдут напролом, станут подкрадываться, используя любые возможные укрытия, и, лишь основательно сократив дистанцию, атакуют быстро и слаженно, как касатки или волчья стая, – настаивал Тополев. – А у нас на руках куча данных, образцов, да и головы поценнее, чем у этих отморозков».

Денис давно уяснил сам и посоветовал всем, кому мог, не иметь с сердяками дела, тем более первыми они не нападали. Да только вольным разве кто-либо указ?

Сердяков еще называли серыми быкунами. Не столько из-за внешней схожести, сколько по причине склонности держаться вблизи черных. Они только в метро не спускались. Еще сердяки воспринимали быкунов то ли родичами, то ли еще кем: если черного быкуна завалить на глазах серого, эффект тот же будет – вендетта, причем в восьмидесяти процентах со смертельным исходом.

«И чего полезли, охламоны?» – прошипел Коробов.

«Красивые ж звери, – сказал Верин и пожал плечами. – Сильные, гордые… почти как туры».

Тополев фыркнул.

«Что-то в этом есть, – заметил Коробов. – Туры были мощными животными с мускулистым, стройным телом высотой в холке около ста семидесяти сантиметров и массой до восьмисот килограммов. Высоко посаженную голову венчали длинные острые рога. Окраска у взрослых самцов черная, с узким белым „ремнем“ вдоль спины, у самок и молодых животных – рыжевато-бурая».

«Ага-ага, – покивал Тополев и в тон ему продолжил: – Глаза узкие, ушей нет либо они находятся вне головы, вместо них – закрученные, как у барана, рожки. Да еще и со свинячьими… пардон, для эстетов веприными рылами. Тур, совершенный! Я даже не сомневаюсь».

«Ну, я пошел, – вздохнул Денис. – Агрессивных аномалий поблизости нет, отдыхайте и не разбредайтесь».

«Шаг влево-вправо считается побегом? – уточнил Верин. – А расстрел будет?»

«Хуже. Вытаскивать из „иллюза“ не захочу», – ответил Денис.

«Так его ж здесь нет! – усмехнулся Верин, затем глянул на сканер, покрутил колесико настройки и вздохнул. – То бишь есть… электроника глючит, чтоб ее. Прошу прощения, сталкер».

Денис коротко рассмеялся.

Конечно, мутантам неизвестны основы тактики и стратегии, но вот загнать людей на площадку с мусорными баками, расположенную позади пустой автомобильной стоянки, и закрыть единственный путь к отступлению у них получилось отлично. Ловушка захлопнулась. Непосредственно за площадкой асфальт обрывался нереалистично изумрудным газончиком с фиолетовыми, оранжево-желтыми и ярко-синими цветами, за которым чего только не скрывалось.

Неудивительно, что у научников аппаратуру глючило, даже Дениса чутье подводило из-за многообразия встречающихся там аномалий. Пока шел, насчитал штук десять «соловьев», три «шутихи», не считая стайки «голубей». Под каждым кустом перемигивались огнями новогодней китайской гирлянды «болотные огоньки». Сканеры вольных наверняка чувствительностью не отличались и, как говаривал Верин, на чехлы не годились иизовским. Да и базы данных-распознавания у них не блистали. Наверняка вместо нескольких областей, подсвеченных разным колером (чем краснее, тем опаснее), по экранам расплывалась обширная малинового цвета клякса с расшифровкой «Опасно для жизни».

Метрах в восьми справа стелилась полутораметровой ширины асфальтовая дорожка, ведущая к расположенным в отдалении малоэтажным зданиям. Вот только чтобы добраться до нее, вольным все равно пришлось бы ступить на газон и пройти практически по краю шикарного «огненного круга». В середине него Денис разглядел пару «огневушек» (артефакт не считался очень уж редким, сгодился бы разве на сувениры) и с облегчением перевел дух: вольные то ли не заметили артефакты, то ли не прельстились ими.

Итак, на травку вольные нипочем не сунулись бы, а на асфальте ждали сердяки: то застывающие статуями с низко опущенными мордами и раздувающимися ноздрями на рылах, то приближающиеся на несколько шагов и тотчас пятящиеся обратно, то просто топающие и встряхивающие головами. Вряд ли мутанты знали такую науку, как психология, но давить на нервы людям им это нисколько не мешало. К счастью для самих себя, вольные не запаниковали, иначе давно погибли бы. А еще сердяки «развлекались», швыряя в центр площадки разнокалиберные предметы. Убивать не спешили, хотя, судя по отсутствию выстрелов, вольные израсходовали весь боекомплект.

«Пройти мимо и не помочь – себя не уважать», – заметил Денис, решивший бедолаг вытащить.

«Кто ж такой умный тебе эту глупость в голову вбил?» – вздохнул Коробов.

Он прекрасно знал ответ, но Денис все равно его произнес:

«Ворон».

«Ну конечно! А если мы все здесь гробнемся, тоже Ворон виноват будет?»

«Вряд ли».

То, что зря полез, Денис понял, подробнее разглядев оружие вольных.

«Не просто так пришли: хотели сафари устроить, – озвучил его мысли Верин. – Одним словом, уроды».

«В Москве подобным как медом намазано, только вначале они мародерствовали по большему счету. Сейчас народу слишком много, за куш особо не поубиваешь, да и по негласному зоновому закону, начавшему действовать несколько месяцев назад, за выстрел в человека полагается смерть (и не факт, что только в Периметре), не так ли, сталкер?» – поинтересовался Коробов.

«Не мешай», – Денис мог бы многое сказать относительно наивности некоторых научных сотрудников, но дело требовало сосредоточенности.

«Вот они и переквалифицировались, – продолжил вещать Коробов так, словно получил подтверждение своим словам. – Повесить на стену мутантскую морду не выйдет – разложится, только ядовитая гадость и останется, – а вот убить тварь и на камеру это действо снять желающих хоть отбавляй».

Вот это действительно практиковалось, пусть на КПП и изымали подобного рода материалы, если находили. Денису новый бизнес не нравился хотя бы потому, что Зона – не развлечение и в человеческие рамки не вписывается. Черт побери, никто так и не докопался до того, что это вообще такое и так ли неправы темные сталкеры, считая Ее живой. А тут – сафари с ролевыми играми полным ходом и попытка встроить аномалии в человеческую жизнь, отгородиться от смертей и явной враждебности среды галочкой под договором и пунктом «с опасностью ознакомлен, ответственность за возможные последствия беру на себя, от любых претензий отказываюсь».

В рядах правозащитников уже объявилась организация, назвавшая мутантов «ни в чем не повинными животными, пострадавшими по вине преступной антропогенной халатности», и требующая придать московской Зоне статус национального парка. Дошло до того, что в Думу чуть не протащили закон о жестоком обращении с мутантами, а некто от экологов при поддержке какой-то иностранной организации потребовал внести сердяков, черных быкунов и гиен в Красную книгу в качестве редких видов.

Мир медленно, но верно сходил с ума. Впрочем, для него это было нормальное состояние, как утверждал Шувалов, а глава ИИЗ долго прожил на свете и наверняка знал, о чем говорил. По мнению же Ворона, правозащитники тоже являлись уродами, только иного полюса направленности, чем «тур-поставщики», и единственное, чего могли быть удостоены: помещения в центр бывшей столицы (на территорию Московского Кремля, например). Сумеют вернуться – пусть чешут языками и дальше, если решимости хватит (фанатиков Ворон не любил, но уважал за упорство в заблуждениях), нет – туда и дорога.

Глава 2

– Эй, командир! – донеслось от вольных.

– Я же замерз, – напомнил Денис. – Чего надо?

– Совсем туфта, да? Ну, сам виноват, за уши никто не тянул, – тотчас донеслось в ответ. Интонации звучали слегка сочувственно, потому Денис и подавил желание плюнуть и уйти – хоть по газону, хоть к сердякам, – предоставив вольных в полное распоряжение судьбы.

– Кто вас вел? – спросил он. Как-то не верилось, будто эти клоуны проникли в Периметр сами.

– Того уж нет, – ответил другой вольный без особого сожаления в голосе.

Что ж, это частично объясняло их глупость: не все проводники стремились объяснять опасности заранее, а «тур-бизнесмены» еще и умалчивали о многом, не желая отпугивать клиентов.

– Слушай… а если попробовать прорваться?.. – спросил третий.

– Тихо! – приказал Денис, и вольные тотчас умолкли.

В центр площадки сердяки пропустили его легко. Денису даже не пришлось сосредоточиваться особо. В среде мутантов существовала своеобразная иерархия, по которой сердяк всегда уступал дорогу черному быкуну. Быкун – гиене. Гиена – сирене. И все они не трогали эмиоников, к числу которых после заключения договора в Периметре автоматически причислялся и Денис.

Сейчас забавно вспомнить, как он загонялся по поводу собственной инаковости, однако жизнь бок о бок с демонстратором способна излечить от комплекса неполноценности практически любого. Ворон гордился тем, что мог весьма условно зваться человеком. Если Денис являлся наполовину эмиоником, то кем оказался Ворон в результате проведенного над ним эксперимента Сестринского, понять не выходило даже у него самого.

Из зоновой иерархии выпадали лишь крысы-мутанты, но они были существами, созданными искусственно, причем с неявными целями. Нечаев склонялся к мнению, по которому профессор Сестринский сделал из них универсальных помощников-защитников, стоящих на гораздо более высокой ступени развития интеллекта, чем собаки. Шувалов его оптимизм не разделял и втайне лелеял мечту познакомиться с неуловимым бессмертным профессором поближе.

Проблемы начались, когда Денис повел вольных с площадки: сердяки начали выказывать недовольство, затем имитировали атаку, когда расстояние меж ними и людьми достигло пяти шагов. Пришлось отступить и спешно искать выход, попутно злясь: чертовы охотнички умудрились настолько сильно разъярить мутантов, что даже эмионские уловки не действовали. Дениса одного все еще могли бы пропустить, но бросать людей в Зоне он не привык и не собирался. С тех пор он находился на той же площадке пусть и в отдалении от группы и подвергался «обстрелу» крупно- и мелкокалиберными предметами.

– Все, проводник? Думал, крутой, да? – фыркнул вольный. – Запал кончился?

Денис вытащил из кармана гайку и кинул на звук, почти не целясь. Судя по раздавшемуся ойканью и шипению – попал.

– Значит, так, придурки, – сказал он тоном, не терпящим пререканий, – сейчас оставляете все оружие, снимаете с себя выкидыши текстильной промышленности…

– Но… – попытались с ним спорить, – последняя коллекция же.

Денис фыркнул. Он полагал, что если ему и станут возражать, то лишь по поводу оружия. «TAR-21» или «Тавор», по праву считавшуюся штурмовой винтовкой двадцать первого века, бросать было жаль даже ему, не испытывавшему особого пиетета перед стрелковым оружием.

«Хорошо, не „STAR-21“, мне же голову оторвут, если в оружейной скажу, что именно в Зоне бросил», – подумал Денис. В ИИЗ работали в основном люди, упертые в науку, но на складах сидели такие любители всего стреляющего, взрывающегося и убивающего, что даже сталкерам иной раз становилось не по себе. О любой несущей смерть штуке они могли говорить часами, если не днями, и, разумеется, терять после очередной такой лекции оружие в Зоне становилось совестно.

– Это не обсуждается, – прошипел Денис. Не хватало ему еще пререканий из-за тряпок! – Забыли, как я к вам прошел? Уверяю, если буду один, то точно так же смогу и выйти. Есть возражения?

– Нет, – хором ответили вольные.

– То есть я могу быть свободен?

– То есть мы уже раздеваемся.

– Хорошо. Когда будете готовы, прете к моей группе на полной даруемой вам природой скорости, – продолжил Денис, игнорируя вздохи любителя моды и жутких расцветок. – Но только по моей команде, ясно?

– Это мне что же, в трусах по Зоне… – проблеял один из вольных, но на него зашикали товарищи, и отвечать Денису не пришлось.

Штанга тем временем подкатилась к нему почти вплотную: если руку протянуть, то можно дотронуться. Вот только прикасаться к ней не тянуло совершенно, при одной мысли об этом волосы по всему телу вставали дыбом, а предчувствиям своим Денис привык доверять.

– Нет… ну как же, а… – теперь не унимался уже другой охотник.

Денису аж интересно стало, чего тот распереживался, глянул мельком и фыркнул, сдерживая совершенно неуместный сейчас смех. С вольных удалось бы написать неплохую картину, а вернее, создать плакат и развесить в качестве антирекламы по городам Подмосковья с надписью вроде: «Не зная, не суйся». Он даже подумал, а не подкинуть ли эту мысль Шувалову или Ворону.

Первый вольный был лыс (причем абсолютно, даже на груди, ногах и в подмышечных впадинах), пузат не в меру и в семейниках какого-то жуткого грязно-розового цвета в сиреневую и оранжевую крапинку. Второй оказался более приличного вида: довольно накачанный, смуглый и в нижнем белье, вполне сошедшем бы за гавайские шорты длиной до колен. Крупные желтые и красные цветы, отстраненно напоминающие лилии, на темно-синем фоне смотрелись диковато, но приемлемо. А вот на третьем… до сего момента Денис как-то думал, что моде к минимализму подвержены лишь дамы с не слишком хорошим вкусом. Как оказалось, ошибался. И да… если бы он на себя напялил (вдруг, чисто гипотетически) нечто схожее, то тоже комплексовал бы. Светловолосый мужик с квадратной физиономией, к которой так и хотелось ввинтить прозвание англосаксонской, и довольно спортивный с виду стоял с каменным выражением лица и смотрел прямо перед собой, вперившись в одну точку.

– Не застуди, – прокомментировал Верин, и Денис, рассмеявшись, все же решил не отвлекаться от дела: Зона подобного не прощала, к тому же ей были совершенно безразличны и курьезная ситуация, и мода.

Научные данные в общий доступ не поступали, но не первый год ходящие по Москве сталкеры подмечали некоторые особенности поведения мутантов, а Денис не просто так водил в Зону именно научные группы. При постоянном общении с академиками да профессорами, конечно, бакалавром не стать, но кое-какие знания в голове откладывались.

Сердяки ориентировались в основном благодаря обонянию. Зрение у них не отличалось остротой, скорее, они замечали общий вид и цвета, а потому вещи, оставленные на площадке, восприняли как людей и вряд ли соотносили их с голыми недоразумениями, стоящими там же. Мутанты подергивали пятачками, втягивая в себя воздух, и словно бы щурились, приплясывая на месте.

«Вот когда пожалеешь об отсутствии ветра, – подумал Денис. – Их бы сейчас отвлечь хоть на секунду…»

– Эй… командир…

Денис цыкнул зубом и поморщился.

«Стоп! – одернул он сам себя. – А штангу они где откопали?»

Он пошарил взглядом и почти сразу наткнулся на распахнутое окно на втором этаже здания, бывшего когда-то не то офисом местной администрации, не то магазином или вообще рестораном. В пользу последнего говорили кокетливые фиалковые занавесочки с рюшами на окнах первого этажа. Из окна высовывалась сердячья морда. В пасти она сжимала гантель… Розовую! Площадку до здания разделяло расстояние шагов в тридцать-пятьдесят, к нему вела та самая асфальтовая дорожка.

Розовая гантель выскользнула из клыков, упала на газон и, подскакивая, покатилась в сторону Дениса. Создалось впечатление, будто сила трения на нее не действовала: скорость была невелика, но замедляться или останавливаться она не собиралась. Так и подкатилась и громыхнула о ближайший бак. Мутант скрылся и практически тотчас снова возник в окне с сестрой-близнецом первой гантели. Кажется, процесс швыряния спортинвентаря из окна доставлял твари особое удовольствие.

– Вот ведь… зараза… – прошипел Денис.

– Что?! – всполошились вольные.

– Ничего. Розовый цвет ненавижу сколько себя помню, – ответил Денис. Он вытащил пистолет, но целиться в мутантов не стал. Направил ствол в сторону штанги, утопил курок и откатился в сторону – на всякий случай подальше.

На выстрел твари не среагировали, недаром в ученой среде бытовала теория о поголовной глухоте обитателей Зоны. Пуля чиркнула по металлу, и над штангой образовалось сизое облачко, а в нем самые настоящие молнии: серебристые, золотые, бирюзовые… какого-то оттенка, названия которому Денис не знал.

– Ох ничего ж себе. Не распознал… – прошептал он и громко, дабы дошло и до идиотов, заорал: – GO!

Не то чтобы он знал или любил английский (даже не пытался выучить, хотя Ворон, изъясняющийся на нем свободно, предлагал свои услуги в качестве репетитора), но некоторые слова звучали так, словно специально создавались для Зоны. Короткий приказ из двух букв – это вам не бе-ги-те или впе-ред.

Вольные встрепенулись, даже на месте подпрыгнули и действительно показали очень неплохое время. Притормозили, только проходя мимо поглощенных зрелищем мутантов.

– Ходу! – прикрикнул на них Денис. – Ждете, пока очнутся?

Научники не подвели и вольных сначала обсмеяли, а затем и повязали: самыми обычными веревками, которые каждый носил в стандартном комплекте в рюкзаке (места те много не занимали, а вещью являлись полезной и спасшей не один десяток жизней).

– Чтоб и мысли сбежать не появилось, – сказал Верин, проверяя узел.

– Я самоубийца, по-вашему? – уточнил «гавайец», но ответ Денис уже не слушал. Ему еще предстояло выбраться самому.

Сердяки смотрели на представление неотрывно, вывалив языки и разве лишь не похрюкивая от удовольствия. Денис давно убедился, что уйти от них можно, только откупившись каким-нибудь шоу, даже шутиху с собой таскал на всякий случай. Однако зачем фейерверк, если в Зоне свой имеется? Денис в жизни подобной аномалии не видел, а ее проявление при взаимодействии с металлом предположил, но это уже не имело никакого значения. Дело осталось за малым: вернуться к своим, после чего наконец дойти до КПП и сдать вольных с рук на руки охране – пусть разбираются, кто, откуда и с какого перепою полезли в охраняемый Периметр.

Последнего сердяка «цветомузыка» не зацепила, а вот сам Денис очень заинтересовал. Однако мутанту требовалось еще выбраться из здания, потому о нем пока можно было не волноваться.

Денис никак не ожидал, что сердяк поставит копытца на подоконник, намереваясь спрыгнуть.

«Интересно, асфальт проломит или нет?» – подумал он, разворачиваясь и ускоряя шаг.

Мутантов удалось миновать без эксцессов, лишь последний, самый маленький и по виду молодой сердяк дернул головой и попытался обернуться. Поддавшись наитию, Денис положил руку на толстенную шею и вздрогнул. От мутанта шел жар. Температура его тела намного превышала критические сорок два градуса.

«Вроде как кровь должна свернуться, а мозг повредиться? Или это только у людей?.. – подумал Денис, заставил себя оторвать руку от горячей кожи и продолжить движение. – К биологам с этим вопросом. Сейчас главное – выйти».

Грохот и последующий за ним треск вкупе с раздражающим скрипом прозвучал словно выстрел.

«Все же проломил», – подумал Денис, ускоряясь и с досадой думая, что стрелять или кидать гранату в мутанта не следует (иначе озлобится все семейство), а убежать ему попросту не удастся. Несколько секунд – и все. Сердяк настигнет и хорошо, если просто толкнет рылом – в этом случае он пролетит по воздуху около пяти метров, но жив останется, отделавшись синяками и ссадинами, – однако может и затоптать, и клыками изодрать.

Кто-то что-то выкрикнул, но Денис не понял. У него имелся один-единственный шанс выбраться – воспользоваться той силой, которая жила с ним с тех пор, как он осознал самого себя, а Ворон вывел его, тринадцатилетнего пацана, из Москвы. Полуэмионик, недочеловек, чужой, зоновый выкидыш – чего Денис только не выслушивал в клане «Доверие», где рос. Потому и старался лишний раз не вспоминать, не пользоваться, не выказывать дремлющие в нем силы сверх положенных на откуп клану. Последствия этого он расхлебывал до сих пор: влиять на различные проявления Зоны получалось далеко не всегда.

Денис мысленно пытался увидеть себя словно со стороны. Время замедлилось, как всегда в случае опасности: секунды длились минутами, сами минуты растягивались в часы. Сердце набатом било в груди и никак не помогало сосредоточиться. Наконец сознание словно уплыло. Денис прикрыл глаза и…

Голова кружилась. Он одновременно бежал и наблюдал за собой, даже, пожалуй, потешался: ну куда двуногому соревноваться в быстроте с эдакой мощью? Мутанту пришлось задержаться, вытаскивая заднюю ногу, застрявшую в проломленном асфальте, но теперь он несся к Денису огромными прыжками, перемещаясь совсем не по-кабаньи: опустив голову между широко расположенных передних ног, двигающихся синхронно. Многотонная туша зависала над землей на несколько секунд, как в галопе.

Страха не было. Совсем. Но вот досматривать представление до конца и наблюдать, как проткнут клыки слабое человеческое тело, не имелось ни малейшего желания. Денис попытался не допустить соприкосновения, воплотить в жизнь древнее высказывание о том, что Ахиллес никогда не догонит черепаху. Черепахой являлся он: слабый, медлительный и невероятно беззащитный. Ахиллесом – настигающий сердяк.

Миг не происходило ничего. Понадобилась вся сила воли, чтобы не поддаться отчаянию. Он закусил губу и удвоил усилия, воззвать к своей второй сути оказалось много сложнее, чем обычно, однако в конце концов бесцветный и неощутимый воздух между жертвой и охотником будто бы уплотнился. Денис даже видел радужную пленку, отделявшую его от сердяка. Когда та застыла хрустальной стеной, Денис постарался «перекрыть» мутанту обоняние, и возможно, он себя успокаивал, но сердяк замедлился и даже вскинул голову и завертел ею, будто потерял преследуемого.

А затем Денис вскрикнул. Боли не было, как и любых иных ощущений. Произошедшее не могло сравниться с ними. На него словно обрушилось само небо. Все закружилось и завертелось в бешеном вихре. В ладони, которые он машинально выставил перед собой, ткнулся асфальт и спружинил. Денис подскочил, как на батуте, рухнул навзничь, но жесткое дорожное покрытие приняло его очень мягко и упруго: так, словно он упал на постель с высоты от силы в четверть метра.

В ушах зазвенело, он распахнул глаза и тотчас зажмурил. Мысль о том, что он наконец доигрался – навыдумывал себе невесть чего и оказался сбит добравшейся до него реальностью в виде сердячьго рыла, – вспыхнула и потухла. Вовсе не многотонная туша настигла его, а солнце! Самое настоящее, какого не бывает в вечно купающейся в облаках Зоне. И квадрат синего умытого небосвода, возникший возле дневного светила, выбивал из колеи в разы сильнее попадания в «иллюз».

Этого не могло быть просто потому, что не должно было произойти никогда. Денис вскочил на одном лишь адреналине и тотчас же снова рухнул: ноги отказались держать и подкосились. Развеялась концентрация, голову словно обернули тканью в несколько слоев. Впрочем, это как раз воспринялось привычно: вне Зоны все способности Дениса снижались, окружающее будто обесцвечивалось и искажалось. Вот только обычное пространство в Периметре – как такое возможно?

– Твою канемедь! – смешно выругался Верин, а Тополев брякнул такое, чего и в настоящей, немосковской, зоне услышишь нечасто. По сути, Денис с ним даже согласился: черт-те что творится!

– ДЭН!!!

Все, на что его хватило, – приподняться на локте и отрешенно смотреть, как пытается затормозить сердяк. И страшно: раздавит же. И умора, какой поискать. Больно забавно мутант выглядел с растопыренными ногами и задницей, скребущей по асфальту, выпученными глазами да разинутой, словно в немом крике ужаса, пастью с растопыренными клыками (до сего момента Денис и не думал, будто мутанты способны ими шевелить).

За сердяком осталась черная полоса – так, словно асфальт обожгло или разъело, – и не только она. Денис скривился и закрыл рукавом нос: мутант действительно испугался. Надо отдать ему должное, затормозил почти вплотную к границе солнечного света. Так и сидел на заднице, глазами хлопал, и пусть тварей, как и животных, очеловечивать нельзя, морда у него выглядела ошалевшей вконец.

– Бу… – сказал ему Денис. Воняло так, что глаза слезились, при этом хотелось смеяться и почему-то мотать головой. Кажется, у него начиналась самая натуральная истерика, мешавшаяся с невесть откуда взявшейся эйфорией. Тело по-прежнему почти не слушалось.

Мутант подскочил из положения сидя – метра на полтора, если не больше, – из прыжка опустился прямо на ноги, да как дал деру… только поросячьего визга и не хватало.

– Эй, командир?.. – позвал вольный. Денис лениво повернул голову на звук. Интересующийся оказался охотничком в мини-бикини (или стрингах, Денис понятия не имел, как две полоски ткани, прикрывающие лишь самое дорогое, назывались в около модельерских, гламурных и черт их разберет каких еще кругах).

– Тамбовский волк тебе… – гыгыкнул Верин.

Он тоже хмурился, видимо, вид у Дениса был тот еще: дезориентированный как минимум. Губы растягивала глупейшая улыбка, которую никак не удавалось согнать. Тепло впиталось под кожу, побуждая к медлительной лености, и почему-то зудели подушечки пальцев не только на руках, но и на ногах.

– Дэн… – позвал Верин.

– Чего тебе, Макс? – поинтересовался тот.

– Это… – Научник переступил с ноги на ногу и выдал: – Ты живым хоть останешься?

Денис не удержался и захохотал.

– Идиотская ситуация какая-то, – почему-то смущенно проговорил Верин. – Лежит человек в Зоне, пузо и все остальные части тела жарит на солнышке. А вдруг оно радиоактивное?

– Солнышко-то? – фыркнул Денис.

– Излучение! – рявкнул Верин, явно разозлившись.

Это привело Дениса в себя много лучше ведра ледяной воды, опрокинутого за шиворот в знойный полдень. Он не помнил, чтобы Максим Верин проявлял негативные эмоции. По крайней мере в Зоне подобного не случалось ни разу. Научник мог балагурить, пошлить, шутить на грани черного юмора, но из себя не выходил. К тому же Денис понимал все отчетливее: с ним действительно происходило неладное, и чувствовал он себя совершенно неадекватно.

– Это уж вы мне скажите, господа научники, – посерьезнев, предложил он и, глянув на свой сканер, добавил: – На моем счетчике Гейгера много ниже нормы.

– Подтверждаю, – обронил Тополев.

Коробов сделал шаг по направлению к Денису, но Верин вовремя ухватил его за плечо.

– А позвольте к вам, Дэн? – попросился Коробов.

– А не позволю, – усмехнулся Денис. – Лучше скажите: чудится мне небо или нет?

Он с облегчением услышал бы отрицание. Подобный ответ означал бы наличие «иллюза» или любой другой аномалии, влияющей на психику, возможно, пока неизвестной и никем не изученной. Вполне вероятно, аномалии крайне опасной, раз столь погано действовала даже на него. Все равно лучше уж она, чем то, чего попросту не может быть, поскольку ненаучно от слова «совсем».

Все его нутро – то самое, которое срослось с Зоной, – возмущалось и яростно протестовало против неожиданного выхода из Периметра. На небольшом участке от силы в десять квадратных метров не находилось не только маленькой безобидной аномалии, но и вообще никакой.

Тополев что-то спросил у Коробова, но тихо, не разобрать.

– Абсолютно обычное, здоровое пространство с известными всем и каждому законами физики – дыра в аномалии, – заметил тот и добавил: – Ну и ну.

– И бунтующее душевное равновесие – то ли под влиянием этого факта, то ли само по себе, – прошептал Денис.

– Вы что-то сказали, сталкер?

– Ничего. Я так и не получил ответа на свой вопрос! – поторопил он.

– Да есть там небо, – за всех ответил вольный. – Не истери.

«Тебя бы сюда…» – подумал Денис, но промолчал.

– Подтверждаю, – вздохнул Тополев.

– Ага, – кивнул Верин.

– Отлично, – сказал Денис, хотя ничего хорошего в том не видел. – Значит, я все же пока умом не тронулся.

– Эм… – Коробов снова сверился с прибором. – Юноша, возвратились бы вы к нам от греха подальше, а?..

На кого-кого, а на юношу Денис, к своему немалому облегчению и гордости, больше не походил: все же двадцать шесть скоро. Ростом не вышел и телосложение богатырским не назовешь, так ничего не поделаешь: лучше питаться следовало, а не в Зоне рыскать, а потом на сухпайках в клане сидеть. Оправдывало Дениса лишь то, что в Москве он жил скорее всего не по собственной воле, просто потерялся во время эвакуации, а затем тронулся умом, как и остальные «дети Зоны». После пакта Денис все же наступил на горло гордости и попытался выяснить, что именно помнят сами эмионики и можно ли восстановить потерянную память хотя бы частично. Оказалось, у всех провалы, и даже снов о том времени нет: словно прошлое – запись на старинной магнитофонной пленке, и ее даже не стерли, а вырезали ножницами.

– Пожалуй, вы правы.

Сказать просто, а вот подняться оказалось невообразимо тяжело, и в результате Денис снова шмякнулся на асфальт. Верин дернулся было в его сторону. Тополев сцапал его за шиворот и даже встряхнул для острастки.

– Умница, – похвалил того Денис. – Там и стойте, я… сейчас присоединюсь к вам, и пойдем дальше.

– Ноги отказали?

– Я чувствую их, но подняться не выходит, – ответил Денис. – Впрочем, слабость отступает, возможно, полчасика поваляюсь, и…

– Потом к Зоне привыкать придется, – закончил за него Коробов.

– Не исключаю. Веревка у кого осталась?

Верин кивнул, поняв его мысль верно, и полез в рюкзак.

– Мне обвязаться и к тебе?

Денис красноречиво постучал себя по виску и велел:

– Конец кинь.

– Не долетит.

– К гайке привяжи – долетит как миленький, – посоветовал Тополев. Помнится, когда еще в самый первый раз шли в Зону, именно он сильно возмущался по поводу «всякого ненужного металлолома» и «лишней тяжести». Гайки в Зоне вещь незаменимая, если нужно дорогу проверить, да и для всяких неожиданных нужд, как и веревка, трос или что-нибудь в этом роде. Особенно ценны гайки больших диаметров и увесистые, от КамАЗов, правда, тащить подобные действительно тяжеловато.

– Лови!

Денис едва удержал на месте дернувшуюся машинально руку: в Периметре ловить что-либо на лету явно не стоило. Гайка, пролетая за границу, отделяющую Зону от беззонового пространства, дважды полыхнула синим: при первом касании до невидимого поля и уже ударившись об асфальт. Верин присвистнул.

– Дэн, осторожнее! Вдруг раскаленная.

– Была б горячей, трос уже тлел бы, – заметил Коробов.

– Холодная, – бросил Денис. – Все в норме.

Он наскоро обвязался и приказал:

– Тащите.

Наверное, со стороны зрелище выглядело забавно, однако его участникам оказалось не до шуток.

Лучше всего для сравнения подходил мыльный или воздушный пузырь. Внутри поля и в Зоне немного отличалось давление. Четверо научников тащили изо всех сил, Денис тоже не бездействовал, но невидимую преграду оказалось не так уж легко разрушить.

– Наверное, схоже чувствует себя птенец, вылупляющийся из яйца, – простонал он, оказавшись наконец-то в такой понятной, обычной, замечательной во всех отношениях Зоне. – Противошоковое мне вколите у кого под рукой.

Глава 3

Доктор встречал Нечаева на стоянке у ворот. Судя по всему, ждал он давно: серый в сиреневых и голубых разводах зонт, который он держал в руке, успел основательно промокнуть, хотя мерзопакостную изморось, падающую с неба, язык не поворачивался назвать дождем.

На стоянке, кроме машины Нечаева – серенького «БМВ Х3», – стояла бежевого цвета «Газель», потрепанная жизнью, неровностями дорожного покрытия, основательно заляпанная грязью, и темно-синий «Мерседес» с круглыми фарами, принадлежащий какому-то любителю древностей. На капоте автомобиля вместо стилизованного пропеллера красовался вставший на дыбы олень. По всему боку шла алая граффити-надпись: «Вооружен и очень опасен».

За трехметровым забором возвышалось многоэтажное здание главного больничного комплекса из стекла и бетона и чахлые деревца. Ни одной живой души, кроме него и доктора, видно не было, хотя обеденное время и широкая улица к пустынности не располагали.

Нечаев считал себя не последним человеком в этом сложном мире, но не настолько же, чтобы его встречали и ждали с нетерпением совершенно незнакомые люди (за время, которое он добирался сюда, доктор звонил трижды). Он заглушил мотор и вылез на улицу, подняв воротник куртки. Зонта у него не имелось: как и большинство автовладельцев, он не мог оставить убежденность, будто всегда успеет перебежать от подъезда до машины и обратно. Иной раз она вставала боком.

– Добрый день, – поздоровался Нечаев.

– Хорошо, что вы приехали, – сказал доктор.

Хлопнула дверь, пикнула сигнализация. Не иначе как по закону подлости в шаге от пешеходной дорожки разлилась огромная лужа, полностью перекрыв подходы к больничной калитке и к доктору. Обходить ее пришлось бы по узкому бордюру, рискуя навернуться либо в темную воду, скрывающую то ли асфальт, то ли дыру в нем неизвестной глубины, либо наступить в жидкую грязь на так называемом газоне, через которую пробивалась хлипенькая пожухлая травка.

Проблема с координацией у Нечаева имелась столько, сколько он себя помнил. Только он мог не выбрать меж двух дорог на развилке и въехать прямиком в ель или «не заметить» внезапно выпрыгнувший перед ним столб. Натыкался на стулья, сшибал дверные косяки и оступался он регулярно. Какое-нибудь обидное прозвище за ним не закрепилось только из-за нелюдимости. В ЦАЯ лишь руками разводили, не понимая, почему его еще терпят в ИИЗ, отличающемся нелюбовью к вышестоящей организации и ее представителям. Нечаеву же в институте действительно нравилось.

В Центре все казалось ему слишком серьезным и каким-то безысходным. Дресс-код, дисциплина, нормы, сроки, тщательное планирование, минимум инициативы. Если бы Нечаев хотел служить в армии, то в нее и пошел бы. Но он желал заниматься наукой, которую мнил сродни творчеству, а не помеси юриспруденции с бухгалтерией и архивом. В ИИЗ чувствовалась именно та атмосфера, которая и представлялась необходимой для достижения результатов и прыганья выше потолка: первичный бульон из идей, предположений, азарта и расчета. За одно участие в мозговых штурмах, устраиваемых на летучках Шуваловым, душу отдать было не жаль.

Руководство ЦАЯ также недоумевало и по поводу Ворона. Нечаев знал о нескольких попытках если не переманить того в Центр, то хотя бы склонить к сотрудничеству. Однако сталкер любой другой государственной организации предпочитал ИИЗ. Перекупить его не выходило, пригрозить возбуждением какого-либо дела от административного до уголовного – тем более.

Любая попытка ограничить его свободу получала ответ, причем зачастую очень жесткий. Об истории ныне благополучно уволенного начальника отдела кадров, загоревшегося блестящей идеей в счет дальнейшего сотрудничества помочь Ворону выиграть суд по обвинению в оставлении человека в опасности (дело раздули из-за Никиты Гранина, добровольно ушедшего в Зону и ставшего неким посредником между эмиониками и людьми), не забудут еще долго. Сталкер, даже не дослушав до конца «взаимовыгодного предложения», спустил на сотрудника Центра своего адвоката, который едва ли не раздул коррупционный скандал.

К Нечаеву же Ворон отнесся приветливо с самого начала и поддерживал приятельские отношения, не подпуская слишком близко, но и не выказывая недоверия. Легендарный сталкер не переносил «друзей с работы» и попыток контроля, однако именно с ним любил побеседовать на посторонние темы и практически сразу перешел на «ты». Начальники в ЦАЯ недоумевали по этому поводу и скорее всего именно потому еще не отозвали Нечаева из ИИЗ.

Вздохнув поглубже, он поставил ногу на узкий бордюр и сделал первый неуверенный шаг, руки развел в стороны, подобно канатоходцу, выполняющему под куполом цирка опасный трюк. Однако врожденная неуклюжесть обошла его сегодня стороной. Пройтись по бордюру получилось даже с некоторой долей изящества, какой Нечаев от себя не ожидал.

– Генрих Альбертович, – представился доктор и протянул ему руку.

– Нечаев.

– Я сразу узнал вас: с братом вы просто одно лицо.

– Двоюродным, – зачем-то уточнил Нечаев и пожал широкую и неожиданно мозолистую ладонь.

– Да-да, конечно. Пройдемте, – предложил доктор.

Они подошли к неширокой калитке, выкрашенной в белый цвет, как и решетчатые ворота для въезда автотранспорта рядом. Пропустив доктора вперед, Нечаев вошел следом и передернул плечами, услышав жужжание электронного замка. Некоторые больницы охраняли почище знаменитого форта Нокс, и эта не была исключением. В нее отправляли так называемых «странных» пациентов: тех, у кого тесное общение с Зоной или вынесенными из нее артефактами вызывало признаки душевной или физической болезни.

– Как добрались?

– Благодарю. Пробки, – ответил Нечаев.

Доктор явно чувствовал себя не в своей тарелке, а потому суетился и задавал глупейшие вопросы. А еще у него обнаружилась отвратительная привычка постоянно поправлять очки. Глядя на это, Нечаев несколько раз ловил собственную руку в невольном движении проверить, как поживают на носу собственные.

– Его ведь действительно зовут Арлен? – уточнил доктор.

– Вне всяких сомнений, – усмехнулся Нечаев. – Арлен Владимирович Знаменский, мой двоюродный брат по материнской линии, пропавший четыре месяца и пятнадцать дней назад.

– Просто поймите меня правильно, нечасто встречаются русские люди с кельтскими именами, – сказал доктор и поправил очки.

Нечаеву очень захотелось намекнуть на имя и отчество собеседника, но он вовремя прикусил язык. Вызывать антипатию человека, от которого полностью зависит благополучие родственника, – крайне неразумно.

– Оно не кельтское и даже не ирландское, – сказал он и развел руками. – Советское, как и мое. Наши матери были довольно оригинальны, и спорить с ними у отцов не хватило ни сил, ни аргументов. Владлен не что иное, как имя и псевдоним вождя мирового пролетариата. Арлен в расшифровке – армия Ленина.

– Зато красиво.

– Мы тоже так считаем. Не Даздрапермы – и спасибо.

Доктор коротко рассмеялся.

– А у меня немецкие корни, и в школе за них доставалось неслабо, – сказал он. – Я думал, вы поляк.

Нечаев пожал плечами.

– Не знаю, возможно, в роду имеются и выходцы из Польши. Никогда не задавался целью выстроить фамильное древо. Арлену вы не поверили?

– Как вам сказать? – вопросом на вопрос ответил доктор. – К нам привозят разных пациентов. Не все они адекватны.

Нечаев вздохнул:

– Называйте вещи своими именами, будьте уж так добры: не в своем уме.

Доктор остановился. Они как раз дошли до клумбы с оранжевыми лилейниками и с установленным посреди нее бюстом кого-то явно прославленного и многое сделавшего для науки врачевания вообще или конкретно для этой больницы.

– Ваш брат пережил нервное потрясение и сейчас находится в посткризисном состоянии, но за его душевное здоровье я могу вам ручаться, – заявил доктор с какой-то странной злостью, которой Нечаев от него никак не ожидал.

– Прошу прощения, – повинился он. – Я настроился на худшее.

– А для вас таковой является душевная болезнь?

– Несомненно. Со всем остальным можно справиться, – уверенно заявил Нечаев.

По лицу доктора пробежала тень.

– Я знавал человека, утратившего способность двигаться, но сохранившего ясный ум и желание жить, – сказал он. – Не думаю, будто он согласился бы с вами.

– Не удивлюсь, если он выкарабкался, – уверенно ответил Нечаев. – Пока разум ясен, всегда остается шанс.

Доктор вздохнул и спросил:

– Вы верите в наличие души?

Нечаев нахмурился. Отвечать он не спешил.

– На земле в сравнительно недавнем прошлом имелась культура, утверждающая, будто душа располагается под кожей, и любая рана может способствовать ее потере, – сказал доктор и вновь поправил очки.

– В этом случае все мы бездуховны, поскольку нет на земле людей, ни разу не разбивавших в детстве коленей.

– Должно быть, потому вы так держитесь за разум?

– Скорее, разум для меня неотделим от души и наоборот, – заявил Нечаев. Разговор все сильнее казался ему каким-то неправильным. – Так тот человек выздоровел?

– Если так можно назвать с ним произошедшее, остался ли он при этом именно человеком, лично мне неведомо, – сказал доктор, не подтверждая и не отрицая, и продолжил: – Ваш брат поступил к нам месяц назад, две недели пролежал в реанимации, затем очнулся, но не мог не только говорить, но и есть самостоятельно. В понедельник написал свое имя, вчера – ваше и номер мобильного телефона.

– Как он себя чувствует?

«И почему он здесь?» Однако этот вопрос Нечаев предпочел не озвучивать. В конце концов, раз ему позвонили и вызвали сюда, то и причину кризиса расскажут.

– Пока не очень, но будет хорошо. – Доктор подхватил его под руку и возобновил движение, даже шаг ускорил. – Я навел справки, ваша сфера деятельности напрямую связана с проклятой московской пакостью.

Нечаев кивнул. Для выяснения этого, в сущности, и справок никаких не требовалось, достаточно было зайти на сайт Института Исследования Зоны, на котором висело не только ФИО, но и фотография.

– В этом случае вас может заинтересовать не только Арлен.

Нечаев удивленно взглянул на него.

– Не поймите неверно, – сказал доктор. – Я вовсе не замалчиваю информацию. В курсе и представители власти, и сотрудники Центра Аномальных Явлений, однако личная заинтересованность никогда не бывает лишней.

Личная заинтересованность присутствовала, как ни крути. Арлен был еще тем сорвиголовой: авантюрист, юбочник, повеса. В деловых кругах сначала Москвы, а затем Подмосковья он считался лучшим кризис-менеджером. Когда бизнес дышал на ладан и его требовалось реанимировать, приглашали Арлена. Тот ставил рабочий процесс и сотрудников с ног на головы, заставлял плясать лезгинку и выворачиваться наизнанку, но вытаскивал фирму из болота банкротства, налаживая все заново. Потом, получив желаемое и свой куш, уходил. Тихая гавань просто не могла удержать его.

То же касалось и женщин: рокерши, панки, актрисы, спортсменки. В отношения с каждой Арлен бросался как в омут головой. Любая его пассия, начиная с группы детского сада, являлась той самой единственной любовью, которую он искал всю жизнь, но обретал максимум на месяц.

– Московская Зона его никогда не привлекала, как и артефакты, из нее выносимые. Он брезгливо относился ко всему, связанному с аномалиями, – сказал Нечаев.

Помнится, когда к Арлену пришел некто из околозонового бизнеса, тот отказал. Причем чуть ли не в грубой форме. И узнав, где именно работает Нечаев, перестал звонить, а при встречах морщил нос.

– Мог ли Арлен перейти кому-нибудь дорогу настолько, чтобы ему подкинули «грим»? – прямо спросил доктор.

– А вы неплохо осведомлены, – заметил Нечаев. – Пожалуй, именно этот артефакт мог бы довести до реанимации никогда не жаловавшегося на здоровье человека.

– По сфере деятельности я обязан знать перечень всех артефактов, – заметил доктор. – В том числе и тех, которые вы не афишируете. Так что?

– Не знаю, – искренне ответил Нечаев.

Они дошли до подъезда – широкого, чистого и светлого, словно вымытого с мылом и вдобавок вылизанного языком. Стоило открыть дверь, в нос бросилась въедливая вонь хлорки, от которой подобные больничные заведения не могли избавиться, даже перейдя на более современные и дорогие моющие средства.

Пол в стеклянном тамбуре устилал бледно-зеленый ковролин, к которому, по идее, должны были приставать грязные следы, однако этого не происходило. Покрытие выглядело идеально чистым до того, как по нему прошлись грязными подошвами, и осталось таковым после.

За второй дверью вонь притупилась и более не раздражала. Нечаев ступил на рыжий коврик с надписью «Добро пожаловать», выполненной бледно-голубыми и темно-красными литерами, а затем и в холл. Длинный зал заканчивался лифтовыми створками из серебристого металла и стандартным лестничным пролетом. Сверху на витых шнурах висели энергосберегающие лампочки в красных и зеленых конусах. Справа располагались конторки администрации, слева вдоль стены – всевозможные пальмы в кадках. Уютно здесь не было, зато имелось ощущение попытки создания уюта.

– Прошу сюда. – Доктор снова подхватил его под локоть и направился к ближайшей конторке. – Наденьте халат.

Следующие полчаса Нечаев провел на обзорной экскурсии по больнице – ничем иным таскание его по этажам назвать не выходило. Он никак не мог отделаться от ощущения, будто его планомерно обрабатывают или подготавливают к чему-то.

– Если старая, чернобыльская Зона сплошь радиоактивна, то наша, московская, психоактивна, – говорил доктор то, о чем Нечаев и без него знал. – В первом случае страдает тело, во втором – душа человеческая.

Нечаев тяжело вздохнул.

– Нет, вы неправильно меня поняли, – тотчас сказал доктор. – Я не религиозен и тем более не намерен изображать сектанта или новомодного православного проповедника, предлагая говорить о Боге, дьяволе и прочих высших материях.

– Слава богу, – хмыкнул Нечаев. – Впрочем, не причисление себя к одной из ветвей христианства не означает автоматического непринятия понятия «душа», как бы этого ни хотелось религиозным служителям.

– Именно так, господин Нечаев, – кивнул доктор. – Я шел к подобному выводу сорок лет, рад, что вы оказались умнее.

– Это не мои слова и выводы, – признался Нечаев.

– Значит, друга.

Нечаев подозрительно сощурился. Возможно, справки доктор наводил не только по поводу его рабочей деятельности, но и личных связей, а это уже не на шутку коробило.

– Сложно все же с вами, гэбэшниками, – посетовал тот.

– Я не…

– А что, по-вашему, есть ЦАЯ, как не одно из подразделений? Да ее ФСБ курирует, как собственный филиал, не говорите, будто не в курсе. А Главное Разведывательное Управление на пушечный выстрел не подпускает к нашим аномалиям полчища эколого-охранных организаций и откровенно плюет на резолюции ООН, по которым московская и чернобыльская Зоны считаются последствиями антропогенных катастроф общепланетарного характера, затрагивают всю биосистему и требуют создания международной комиссии.

– Им сильно не нравится платить за продаваемые нами артефакты.

– С покупкой газа и нефти они еще смирились, – согласился доктор. – Американцы намерены ввести санкции на поставку артефактов, кстати. Боятся, как бы с Нью-Йорком не случилось то же, что и с Москвой.

– На мой взгляд, им следовало бы опасаться за Майами, – заметил Нечаев. – А учитывая последние выборы – за Вашингтон.

– Так вот по поводу подозрений. Раз вывод о душе не ваш, то вы его услышали или прочли. В настоящий момент книгоиздательства находятся в упадке и не печатают философские труды. Беллетристика и эзотерика наравне со ста одним способом чего-либо – макулатура не вашего формата. Остается кто-то знакомый, даже близкий скорее всего, – заметил доктор и поправил очки.

Нечаев вздохнул, смирился с наличием давно и периодически успешно подавляемой привычкой и повторил его жест. Вспоминать неоригинальную фразу про связь паранойи и слежки, а тем более повторять ее ему не хотелось.

– Как видите, никто за вами не шпионил, вывод вытекает из элементарного логического построения.

– Вижу… – покивал Нечаев.

В конце коридора открылась дверь одной из палат. Вначале выехала тележка с тарелками и пустым графином, затем показалась медсестричка: юная, миловидная и тоненькая. Нечаев не обратил бы на нее внимания, если бы не толстая коса пшеничного цвета, перекинутая через плечо и спускавшаяся до пояса.

– Вы простите, что я так задержал вас, – приняв виноватый вид, попросил доктор. – У вашего брата режим, и он, думаю, был бы против, чтобы вы оказались свидетелем его трапезы… руки пока не слушаются его, как раньше, однако уверяю, подобное ненадолго.

– Я понимаю, – заверил Нечаев, не сводя глаз с направляющейся к ним девушки.

Не красавица, но и дурнушкой назвать ее не повернулся бы язык. Необыкновенная. В век типажей ей не нашлось бы места на экране, а вот в моделях она могла бы заблистать. Только не среди вешалок, вышагивающих по подиуму, а тех, кто смотрит с портретов художественных салонов или экспозиций фотохудожников. Резко очерченные скулы привносили в ее внешность нечто монгольское, как и узкие раскосые глаза. Вот только цвет их был не черный, а поистине колдовской: бледно-болотный. Ни светло-карим или серым, ни просто зеленым назвать его не выходило. Длинные черные ресницы очерчивали их, словно у фараонов на древнеегипетских фресках. Тонкий длинноватый нос с горбинкой ее нисколько не портил, как и бледные нитевидные губы.

Тележка звякнула, Нечаев посторонился.

– Все хорошо, Настенька? – спросил доктор, стоило девушке поравняться с ним. – Как чувствует себя Арлен Владимирович?

– Поел, шутил, одарил двусмысленным комплиментом, – голос у нее оказался низким и переливчатым, под стать внешности.

– Вот видите, – доктор взглянул на Нечаева, – прогресс налицо. Если пациент начинает интересоваться прекрасным полом, значит, он точно выздоравливает.

– А в чем двусмысленность, если не секрет? – спросил Нечаев.

Настя повела плечиком:

– Не знаю даже, обидеться или возгордиться, – призналась она. – Арлен Владимирович назвал меня истинным совершенством, созданным не для любви, а для восхищения.

– Это в его духе, – улыбнулся Нечаев, подумав, что вряд ли сумел бы столь же четко обозначить свое впечатление от этой девушки.

– А вы его брат, – сказала Настя.

– Двоюродный, – поправил Нечаев и кивнул.

Он мог бы говорить с ней бесконечно, но доктор ухватил его за локоть и потащил в сторону палаты. Осталось лишь попрощаться, улыбнувшись напоследок. Жаль, мимолетная встреча не предусматривала обмена телефонными номерами или приглашения на ужин. Да и не ходят такие девушки по ресторанам с первыми встречными родственниками их подопечных: только с друзьями детства, одобряемыми строгим отцом.

– Привет, очкарик.

Нечаев и не заметил, как дошел до двери и ввалился в палату.

Арлен полулежал на больничной койке, словно какой-нибудь падишах из «Тысячи и одной ночи» в изысканной постели, только-только отпустивший от себя очередную наложницу, и улыбался ему так, словно не существовало никаких разногласий и даже последних лет пятнадцати, а они – два молодых идиота, собравшихся на какую-нибудь отвязную вечеринку.

– Рад тебя видеть, братик.

Глава 4

Стоило Ворону повесить трубку, переговорив с Шуваловым, как позвонил Нечаев. Ворон было решил, что разговор пойдет о странном явлении, в которое попал Денис в Периметре, но ошибся. Все оказалось хуже.

– Как ты? – поинтересовался Нечаев.

– За сегодняшний день меня спросили об этом человек десять, причем маскируя за данным вопросом желание поговорить о своих насущных проблемах, – ответил Ворон и предупредил: – Могу нагрубить.

– Груби, – разрешил Нечаев. – Я собираюсь грязно использовать твою персону в личных целях.

– Уже интереснее. – Ворон откашлялся и уточнил: – Во имя Добра и общего блага, естественно?

– Само собой.

– Это уже менее интересно, – признался Ворон, – идеологической подоплекой попахивает, а запах у идеологии специфический… как от того, чего лучше не трогать и тем более не вляпываться.

– Анархист, – фыркнул Нечаев.

– Ничуть. – Ворон повел плечом и поморщился. – Просто строем не хожу и не люблю, когда других заставляют. Ну, так что у тебя?

Нечаев вздохнул и отчеканил, словно при научном (или даже армейском) докладе:

– Брат. Двоюродный. Пропал почти полгода назад. До этого к Зоне на пушечный выстрел не приближался, считал помойкой, от меня нос воротил, как от ассенизатора или последнего маргинала.

– Он уже мне нравится, – вставил свои пять копеек Ворон.

– Спасибо, Игорь.

– Не за что. Дальше.

– Нашелся в больнице, в которую свозят жертв артефактов, аномалий и прочих, поехавших крышей на почве Зоны. С головой порядок, тело как у куклы. На шее – татуировка-голограмма. Бледнеет уже. И по мере ее исчезновения руки-ноги все лучше слушаются.

Ворон порадовался тому, что занимательный рассказ происходил по телефону, а не в каком-нибудь кафе. Пожалуй, удержать лицо отрешенным он не сумел бы.

– Что рассказывает? – зато голос слушался, а кашель вполне удавалось списать на болезнь. Давненько до Ворона не добирались проклятущие ОРЗ с ОРВИ. С непривычки скрутило так, что он поставил на уши даже Романа. Теперь, когда все почти прошло, за свое поведение было немного стыдно, но исправить прошлое еще ни у кого не выходило, а потому и рефлексировать из-за него не стоило.

– Ничего конкретного.

– Отговаривается амнезией?

– Нет. Просто молчит. И я не собираюсь применять к нему пытки.

– Значит, ты хочешь привлечь в качестве дознавателя меня? За кузена не боишься? – усмехнулся в трубку Ворон.

– Ну тебя к черту!

Кажется, с шуткой он несколько перегнул. Нечаев, похоже, был на взводе и не расположен воспринимать своеобразный вороновский юмор.

– Обязательно и в скором времени. Соскучился я по Москве, – признался тот.

– Игорь… выслушай, ну будь ты человеком. И если я тебя обидел, то…

– Услышу «извини», оборву связь, – предупредил Ворон. – Значит, так, Дэн не умеет читать мысли, и если ты надеялся через него получить информацию, то ничего не выйдет. Он лишь улавливает отголоски мыслей и эмоций, и то наиболее явных. То есть внезапный страх или сильную злобу вполне почувствует, только что нам это даст? Ну и я сам вряд ли смогу все понять, лишь раз взглянув на твоего родича. Советую все же подумать о методах, не раз выручавших человечество в прошлом и настоящем.

– В этой больнице человек двадцать с похожими симптомами. У всех эти чертовы татуировки.

Ворон выругался. В замысловатой длинной фразе цензурными являлись только предлоги и аббревиатура ЦАЯ.

– Да Центр-то здесь при чем?

– А он всегда вмешивается! – разозлился Ворон. – Вспомни историю с крысами, когда Шувалов решил поиграть в детектива! Наблюдатели хреновы! А теперь они вместо того, чтобы решать проблему и сотрудничать с полицией, подставляют тебя. И прекрасно знают, между прочим, кому ты позвонишь в первую очередь!

– Изучением московской Зоны – путей, входов в нее и выходов из нее, свойств артефактов и проявлений аномалий, в том числе и носящих локальный характер, классификацией и наблюдением за мутантами занимается Институт Исследования Зоны, сокращенно ИИЗ. Центр Аномальных Явлений, сокращенно ЦАЯ, озабочен проблемой аномалий в целом, – Нечаев на память зачитал выдержку из официального документа, разграничивающего полномочия организаций.

– То есть всем и одновременно ничем конкретным, – подытожил Ворон. – Хорошо устроились, сволочи.

– Ты строг, – протянул Нечаев, – но в чем-то несправедлив.

– Плевать. – Ворон провел свободной рукой по глазам. – Ситуация – хуже не придумаешь.

Не только лезть в нее, но и просто приближаться к ней не стоило. За татуировками мог стоять Сестринский, а к нему отношение оставалось двояким не только у Ворона. Но хуже всего было то, что не заняться исчезновениями людей и массовыми психическими расстройствами не вышло бы в любом случае.

– Птичка коготком увязла – всей ей и пропасть, – едва слышно проронил он.

– Я не расслышал.

– Это я так… Тихо сам с собой.

– Связь барахлит, – посетовал Нечаев. – Значит, нет?

– Я подумаю, – пообещал Ворон. – Жди моего решения и ничего не предпринимай. Рыпнешься – пошлю точно, а так пока не уверен. Отбой. – И первым прервал связь, не дожидаясь заверений в чем-либо и прощания. Стало резко не до вежливости, более всего хотелось наорать хоть на кого-нибудь. Однако в доме Ворон пребывал в одиночестве, что сейчас было и к лучшему.

Ловушка захлопывалась. Он прекрасно знал, к чему приведет именно его вмешательство, но не спешил улетать из клетки – даже не позолоченной, а самой обычной. Почему? Было интересно, чем все завершится. Западня представляла собой приключение длиною если не в жизнь, то несколько лет точно – настоящий лабиринт, выстроенный то ли самой судьбой, в которую Ворон верил только как в исторический процесс – последовательность причин, действий, ими вызванных, и последствий, – то ли невообразимо хитроумным соперником.

Если б сам Ворон не полез в Москву, жил бы сейчас совершенно иной жизнью. Не факт, что менее захватывающей, просто другой. Не предложи свои услуги ИИЗ, вряд ли вляпался бы во все это. Да только не мог он иначе.

Не сможет ферзь довольствоваться судьбой пешки. Будучи ею, он попрет до последней линии и либо дойдет, либо сложит голову. Вот на этой устремленности, Ворона и поймали.

Затянувшаяся на нем петля поначалу была почти невидимой. Он и теперь не сомневался: противоборство с Дмитриевым случилось независимо от кого бы то ни было. Олигарх решил влезть в чужой бизнес, и если первое Ворона не особенно задевало (места хватало всем), то методы, которыми Дмитриев действовал, как и попытка навязать окружающим правила своей игры, его не устроили категорически. Результатом стала почти эпическая дуэль и… черт его знает, возможно, тогда-то Ворон и напомнил о себе тому, чье внимание привлекать не следовало.

Прозвание легендарным сталкером – это одно. Мало ли на кого роняют слюни восторженные малолетки? Большая часть нынешних кумиров Зоны в подметки не годилась старикам первой, Зоны чернобыльской. Однако Ворон совершил тактическую ошибку: он показал, что способен не только с автоматом бегать и водить группы. Он выбился из роли тупого героя боевика, а под конец истории еще и умудрился найти с Дмитриевым общий язык. Тот оказался неплохим мужиком с личной драмой, в которой Ворон увидел отголоски собственной истории. Ну и опять же, общее прошлое – фехтовальный клуб, романтика, будь она неладна, – просто не могло не сыграть свою роль. Именно после противоборства с Дмитриевым в его жизнь снова заглянул профессор Сестринский. До этого о нем и слухов не ходило.

Ворон сел за компьютер и, открыв скайп, долго смотрел на ник Алла Андреева. Он находился в избранных, потому отобразился сразу. Напротив него светился зеленый огонек. Однако рука все же не тянулась кликнуть на аватарку – откровенный разговор скорее всего приведет к разрыву. Здравый смысл настаивал, что у Ворона разыгралась паранойя, а этим звонком он разнесет в дребезги свою наконец-то благополучную личную жизнь.

Паранойя у сталкеров – не редкость. Часть из них стабильно оказываются в психбольницах и не факт, что возвращаются оттуда. Вот только удавка стала затягиваться после истории с преступниками, называющими себя «белыми сталкерами», Алла тогда и появилась. Более того, именно она наняла Ворона и Дениса искать Валентина, по сути, подставив под удар. Эта привлекательная, чертовски умная женщина вдобавок ко всему являлась ученым, непосредственным разработчиком «радужки», «грима» и невесть еще какой гадости, стояла у истоков синтеза и создания искусственных артефактов. Разработки ее лаборатории стоили жизней многих хороших и не очень хороших людей.

Ворон терпеть не мог тех, кто предпочитал чувства разуму, и сам же оплошал. Алла мастерски сыграла на старом, как мир, соперничестве двух самцов. Ворон и так схлестнулся с Дмитриевым, но заполучить ее благосклонность стало для него главной целью. А ведь работу у Дмитриева она так и не оставила и не рассказывала, чем занималась сейчас.

Вступая в борьбу с «белыми сталкерами», Ворон никогда и не предположил бы атаки именно на себя – даже для столь самоуверенного типа с манией величия это слишком. Прошлое, которое порядком давно не заявляло о себе, спряталось за углом и нахально выжидало, а он даже не подумал оглянуться. Более того, он совершил непростительную ошибку.

В Периметре не находилось места для жалости, глупости, сентиментальности и надежды. Последняя – самая отвратительная из всего, чему подвержены люди вообще. Именно она издыхает позднее остальных, сковывая владельца по рукам и ногам, не давая действовать и заставляя рассчитывать на случайность.

Шрам был не жилец, Ворон в том не сомневался, да и никто не предположил бы иного. Нереально вынести из Зоны мужика минимум на голову выше и в полтора раза шире себя в плечах. Особенно если он не любимый родич или приятель, а преступник, религиозный фанатик, псих и просто убийца, привыкший не ставить ни во что чужие жизни, а людей воспринимать боевыми единицами. Шрам едва не убил Дениса, да Ворон глотку хотел бы ему разодрать собственными затупленными человеческими зубами. А если в спину дышит отряд отморозков, способных не просто выживать, а ходить в Периметре, как дома, то и говорить не о чем. Правосудие… да когда Ворон в него верил? И в России, и за границей закон – дышло и палка о двух концах.

Однако самолично пристрелить Шрама духу у него не хватило. Ворон не умел бить лежачих и калек, даже если они являлись распоследним дерьмом, а потому понадеялся на Зону. Та же воспользовалась шансом подшутить. Вероятно, не просто так попал в руки Шрама тот свисток, обеспечивший ему повиновение крыс-мутантов.

Так или иначе, а выйти из игры Ворон больше не мог: остановить маньяка, которого создал собственноручно, он считал делом чести. А вместе со Шрамом в его жизнь вошел и Сестринский – так, словно никогда из нее и не уходил, всегда находился поблизости и следил одним глазом за своим неприкаянным, свободолюбивым творением.

Творение еще могло отказаться от намечаемой встречи. Ворон сумел бы послать Нечаева к зоновым тварям, объявить отпуск, ухватить Дениса в охапку и увезти на край мира, хоть в Австралию! Но… не хотел. Ему, черт возьми, было интересно, чем все закончится. При этом иллюзий относительно хеппи-энда он не питал абсолютно никаких.

Наверное, Сестринский превосходно играл в шахматы. Ворон обожал эту игру в детстве, но так и остался любителем, умеющим просчитывать комбинации не далее четырех ходов. Помнится, еще в школе его угораздило обыграть учителя физкультуры. Мужик был правильный, потому не оскорбился, а потащил на шахматный турнир. На нем Ворон обыграл двух сверстников и одного десятиклассника и вчистую на пятой минуте продул второклашке!

«А на что ты рассчитывал, это чемпионка Москвы», – сказал тогда физкультурник.

После того случая Ворон забросил шахматы. Продолжил играть только в выпускных классах, но лишь на любительском уровне, ради развлечения. Может быть, и зря.

Впрочем, жизнь сложнее любой игры, и у него имелся пусть единственный, но весомый козырь. Козырь появился случайно и тоже благодаря глупой сентиментальности, о которой Ворон еще ни разу не пожалел и точно не собирался делать этого впредь. А еще у него оставались друзья – настоящие, готовые терпеть все его выходки и за которых не жаль было положить собственную жизнь.

– Поиграем, – сказал Ворон экрану и почти уже нажал на вызов Аллы, когда некто Оттер постучался и попросил добавить себя в список контактов.

Глава 5

Денис загнал машину в гараж, выключил зажигание и только после выдохнул с облегчением. «Будь проклят тот день, когда…» – всплыло в памяти. Нет, машина, особенно после доработок, внесенных техниками Ворона, его полностью устраивала. Всем, кроме габаритов. Если бы Денис покупал ее под себя, а не в надежде пересадить друга с двух колес на четыре, то присмотрел бы автомобиль покомпактнее. Гибридный седан его вполне бы устроил. А уж если б он знал заранее, что не пройдет и нескольких дней, как Ворон заведет себе космический корабль, скрывающийся под названием «Хонда Пилот», то вообще отказался от покупки. Два джипа в гараже становились с ювелирной четкостью. Полметра влево-вправо – и либо поцарапаешь, либо дверь не откроешь, и придется вылезать из пятой. После выхода из Москвы, разбирательств на КПП по поводу сданных с рук на руки вольных, дачи показаний приехавшему наряду полиции и почти ста километров езды – то еще удовольствие.

Со второго этажа доносились всхлипы бас-гитары и барабанный ритм, значит, Ворон все же решил выполнять предписанный постельный режим и надирался, лежа на диване, рефлексируя по поводу подхваченной простуды. Если в отношении всевозможных ранений и увечий напарник строил из себя стойкого оловянного солдатика, то первый же чих делал из него представителя типичного мужского анекдота про: «Слушай меня внимательно, женщина, это мои последние слова». Роль данной гипотетической женщины, разумеется, доставалась Денису: Алла подобного попросту не вынесла бы.

Пройдя на кухню, Денис щелкнул кнопкой чайника и, разорив холодильник, принялся строгать бутерброды. Наверх он поднялся во всеоружии: с подносом, нагруженным большим блюдом и двумя кружками с чаем и кофе. Последний – с лимоном и специями – Ворон поглощал в больших количествах и в любое время дня и ночи. Содержащийся в напитке кофеин нисколько его не беспокоил и сну не препятствовал. Кружки ничем не напоминали те, в которых принято разносить пиво: глиняные, пузатые. Одну, в виде головы сказочного витязя (наверняка с которым беседовал Руслан в поэме Пушкина), Денис забрал себе. Не менее пузатую с вылепленной в передней части распластавшей крылья птицей приготовил для напарника.

– Жив, здоров, весел, бодр? – поинтересовался Ворон еще до того, как обернулся. Расположился он не на диване, а в черном кожаном кресле, поставив на закинутые на табуретку ноги ноутбук, и явно пребывал в приподнятом настроении, что-то печатал левой рукой, а в правой грел донышко квадратного бокала с покачивавшейся на дне прозрачной желтоватой жидкостью.

– Вокруг тлен и безысходность, – ответил Денис, перекрикивая Джеймса Хэтфилда.

Со знаменитым вокалистом и гитаристом «Металлики» соперничать не выходило, Ворон оторвал руку от ноутбука и дотянулся до пульта. Воцарилась тишина.

– Как все печально… – фыркнул Ворон, ухватил с подноса кофе, отпил, повел носом, улавливая мельчайшие оттенки аромата, и опрокинул в него содержимое бокала, после чего отставил тот подальше. – Явно не испортит.

– С горя или с радости? – поинтересовался Денис.

– С душевного настроения, – ответил Ворон, сделал первый глоток и мечтательно улыбнулся.

– И ты, я вижу, практически здоров? – Денис поставил поднос на передвижной столик, подкатил его к креслу и, облокотившись на спинку, заглянул в экран.

Компьютерные игрушки, по большому счету, оставляли равнодушными их обоих. На сидение в длинных стратегиях времени было откровенно жаль, а для перезагрузки мозгов прекрасно подходил и тетрис. Еще Ворон отдавал предпочтение симуляторам, как сейчас. На экране покачивал крыльями остроносый F-35. Справа давались характеристики и краткие выдержки из истории создания.

– А почему не наш какой-нибудь? – спросил Денис.

– Неужто ты и в самолетах разбираешься? – усмехнулся Ворон. – Ты с этим своим самообразованием меня до инфаркта доведешь.

– Не ерничай, пожалуйста, – попросил Денис. Он вырос в клане, не ходил в обычную школу и не получил никакого образования, кроме базовых умений и того, что считали нужным лидеры. Потому, когда появилась возможность, стал усиленно читать. Не умученные школьной программой мозги требовали заполнить их информацией, причем четкой склонности именно к техническим или гуманитарным наукам не имели.

– Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, – усмехнулся Ворон и пообещал: – Так и быть, не буду подтрунивать. Но вообще-то этот красавец, – он указал на истребитель, – почти наш. В конце двадцатого века американцы заинтересовались вертикальным взлетом и посадкой и принялись сотрудничать с опытно-конструкторским бюро имени Яковлева. Времена для нашей страны стояли не из лучших, потому разработчики восприняли предложение о разбазаривании интеллектуального богатства России… то есть Союза с энтузиазмом. Демонстрационная версия получившегося самолета во многом внешне напоминала Як-141, за исключением того, что обходилась одним основным двигателем, а не двумя дополнительными подъемными турбореактивными. В результате была намечена разработка унифицированной модели истребителя-бомбардировщика для стран НАТО. О России, как понимаешь, все быстро забыли.

– Свинство какое. И ты собрался на нем летать? – Денис поморщился.

– Не я. Это онлайновая игрушка. Но надо же знать, что представляет собой противник, – заметил Ворон. – К слову, F-35 превысил бюджет и неплохо отъел заграничного капитала, потому можно считать себя в некотором смысле отомщенными. Что касается моего выбора, я тебя не удивлю. – На экране появился Су-34. В черном корпусе и с намалеванной на боку птичьей головой смотрелся он впечатляюще. – Передняя часть самолета приплюснутой формы, из-за чего многие зовут его «Утенок», но я, как видишь, верен себе.

– Многофункциональный истребитель-бомбардировщик, осуществляет выполнение основных боевых задач без сопровождения истребителями прикрытия ввиду высоких боевых качеств, позволяющих вести самостоятельно маневренный воздушный бой с любыми существующими истребителями противника на равных условиях, – прочитал Денис. – А вы будете воевать?

– Пока просто полетаем, – сказал Ворон и пробежал пальцами по клавиатуре.

Будь на месте ноутбука рояль, наверняка родилась бы новая мелодия.

Экран полыхнул белыми и розовыми облаками, затем они разошлись в стороны, открывая умытый синий небосвод. Неожиданно ожили колонки, и на фоне низкого гула двигателей раздался смутно знакомый голос:

– Потанцуем?

Денис нахмурился, припоминая.

– К твоим услугам, – в голосе Ворона обозначилась улыбка. – Поехали!

На экране отразилась взлетно-посадочная полоса. Растущие по обочинам кусты уносились за обзор со все возрастающей скоростью. А затем полоса ушла вниз: Ворон рванул в небо, сделав «бочку», и «свечой» ушел вверх. На небольшом экранчике-окошке в правом нижнем углу Денис мог оценить зрелищность фигур высшего пилотажа. Даже при учете того, что все происходило на компьютере, выглядело просто потрясающе.

«Американец» повис на хвосте почти сразу. Предупреждающе взвизгнула система перехвата, сообщая о попадании «Сухого» в прицел ракеты «воздух-воздух». Ворон закончил карабкаться по восходящей «Хаммерхедом». Самолет на мгновение завис в воздухе и устремился к земле в пике. С противником он удачно разошелся, тот совершил «петлю Иммельмана» и попытался снова взять в прицел, но Ворон оказался проворнее, быстро набрал высоту и пристроился в хвост F-35.

– Зар… р… раза, – донеслось из колонок.

Ворон некуртуазно заржал.

«Американец» забрал влево, совершил боевой разворот и пошел в лобовую, пытаясь принудить к дуэли.

– Я тебе мальчик, что ли? – фыркнул Ворон и штопором ушел вниз.

– Трус, – донеслось из колонок.

– Зато не дурак, – ответствовал Ворон. Спиральный спуск он завершил, когда в колонках опять завыла сирена, обозначая критическую высоту.

При взлете «американец» его не трогал и затем продолжил лететь ровно, не вступая более в игру.

Ворон, красуясь, крутанул вокруг него «бочку» и пристроился крыло в крыло.

– На компьютерном симуляторе дуэлировать неинтересно, – сказал он. – Ну, не отверну я, не отвернешь ты. Ну, будет красочный взрыв. Ну, Дэн назовет нас мальчишками.

– Привет, Дэн, – откликнулся знакомый, но по-прежнему неопознанный голос в колонках.

– Добрый вечер, – поздоровался Денис.

– Смотри-ка, не признал, – фыркнул «американец» и встал вертикально относительно земли.

Ворон по инерции пролетел вперед и вновь попал под прицел ракет.

– Да твою ж…

– Я тебе еще «Чакру Фролова» не показывал, – ответили из колонок.

– И не покажешь, – ответил Ворон, заходя на «петлю Нестерова» и сбрасывая F-35 с хвоста. – Мы условились не использовать того, чего не сумели бы в реальности.

Денис присвистнул. Почему-то он сразу поверил, будто подобное условие – не обычная бравада.

Прилипала F-35 настырно зашел на «мертвую петлю» вслед за Вороном, но в верхней точке завалился на крыло и крутанул «бочку». Ворон прищурился и резко задрал свою «птичку» носом относительно курса, вставая в «кобру» и пропуская вперед «американца», чтобы в свою очередь упасть ему на хвост.

– Пиф-паф, – прокомментировал Ворон и откашлялся. – Ну что, закончим шоу, раз уж и зритель подходящий имеется?

– Не возражаю. Но вообще-то я намерен наши выкрутасы на Ютубе выложить.

– Да хоть на первый вещательный отправь, – усмехнулся Ворон.

F-35 вынырнул слева, поравнялся с Су-34, и два истребителя взмыли вверх, попутно расписывая небо узорами. В высшей точке они замерли на несколько мгновений, отчего-то показавшихся вечностью, и синхронно закручивающимся вертикальным штопором спикировали вниз на малой тяге: друг против друга. Действительно, как в танце. Истребители шли рядом на минимально допустимом расстоянии, позади заворачивалась белоснежная спираль ДНК.

В колонках начал напевать что-то «американец», и вначале Денис просто припомнил мелодию, а затем в мозгу вспыхнуло воспоминание: будто в темной комнате щелкнули выключателем.

– Выдра?!

Они чуть не вошли в землю. Оба.

– Вот ты специально под руку? – возмущенно рыкнул Ворон.

– Привет, малыш, – раздалось из колонок. Юрист, бухгалтер, правая рука лидера почившего давным-давно клана «Доверие», актер, столь часто меняющий амплуа, что Денис и не знал, какой Выдра на самом деле. Давний друг Ворона смеялся в голос и, кажется, действительно был рад узнаванию. – Вот ты тугодум, Дэн. Каким был, таким и остался.

– Есть такое! – Он действительно обрадовался.

Денис ненавидел и боялся Выдру в юности, считал, будто именно тот хочет его смерти или хотя бы вышвырнуть вон из клана. Впрочем, он тогда думал, будто и Ворона больше не увидит. Оказалось же, Выдра находился в клане в том числе и из-за него – по просьбе Ворона, – а после еще и спас жизнь.

– Ты где сейчас? Почему пропадал?.. То есть я в курсе Дмитриева, но с ним ведь уладилось вроде? – вопросы выговаривались сами собой.

– Какой пыл! – Ворон рассмеялся, закашлялся и попробовал сделать вид, словно так и предусматривалось. В отличие от Выдры самолет он не бросил и уже завернул на посадку.

«Миссия завершена» – темно-синие литеры вспыхнули на весь экран, после чего развернулось стандартное меню. Напротив ника «Кар» стояло первое место, «Оттер» удостоился лишь второго.

– Ах ты… жук, – прокомментировал Выдра такую несправедливость, проигнорировав поток вопросов, заданных Денисом.

– Меньше щелкай клювом, – фыркнул Ворон.

– А у меня не клюв, – ответил Выдра. – Но так и быть, прощу и жду в гости. Пока, Дэн, там и пообщаемся по-человечески. Отбой, командир?

– Отбой. Будем, – пообещал Ворон и вышел из игры.

Денис не без удивления увидел вместо привычного фонового рисунка рабочего стола в виде какого-то сложного переплетения рунических символов огромную черную птицу в небе.

– И когда? Куда? – поинтересовался он.

– Хоть сейчас. – Ворон повел плечом и улыбнулся.

– Ты ж выпил.

Ворон закатил глаза к потолку и допил остывший кофе.

– И болеешь, – напомнил Денис.

– Зараза к заразе… – начал тот, но затем махнул рукой и вздохнул, посмотрел на дно, наверняка разглядел что-то в кофейной гуще и, отставив кружку в сторону, произнес: – Вирусы ко мне пристают только в одном случае: если начинаю слишком много думать о вещах крайне неприятных. Организм начинает отвлекать.

Денис уселся на стул и принялся пить чай. Тот тоже остыл, но он и не любил глотать кипяток.

– О чем же таком можно размышлять и вызвать у себя температуру под сорок? – спросил он.

– Не все мысли одинаково полезны? О прошлом, Дэн. Все о том же моем героическом прошлом. Знаешь, есть одна легенда. Ее из уст в уста передавали в семье моих британских друзей, у которых я жил некоторое время после развода. Это были очень храбрые, умные и азартные люди. Не-люди, впрочем, тоже… по крайней мере и глава семейства, и его отпрыски верили, будто в них течет частичка крови фейри.

– Кого-кого?! – Денис покачал головой.

– Какая жалость, – посетовал Ворон, взглянув на него пристальнее, чем обычно. – Ты слишком необычен, потому со временем превращаешься в зануду и чертова прагматика. Динька, так нельзя.

Денис вздрогнул. Он слишком привык, что напарник зовет его принятым в Зоне именем, а не этим уменьшительным.

– Не знаю, – сказал он. – Просто… все эти аномалии и… мутанты. Если еще и эльфы с гномами появятся, я свихнусь.

– Говоришь, как Шувалов. А ведь именно благодаря тебе в перечне артефактов и зоновых тварей бродят назгулы и прочие хоббиты.

– Хоббитов не видел.

Ворон рассмеялся.

– Я вырос, – то ли упрекнул его, то ли повинился Денис.

– Если бы так же вырос я, то мы с тобой не разговаривали, – заявил Ворон. Пожалуй, из всех возможных аргументов этот являлся самым действенным. Ни один другой сталкер не стал бы возиться с эмиоником, набредшим на него в Зоне, – пристрелил бы. А Ворон – вывел. И в клан пристроил, когда понял, что сам никогда никого не вырастит и не научит… ну и не захотел обзаводиться сироткой и становиться «папашей» – тоже. Однако не забыл, не бросил, присматривал и вернулся, когда Денису исполнилось восемнадцать.

На самом деле Денис сам не знал, как относиться к тому давнему поступку напарника. Он однозначно испытывал благодарность, но неужели у Ворона не нашлось возможности отдать его не в «Доверие» к Стафу, а к кому-нибудь более порядочному? С другой стороны, может, других и не существовало или они были бы еще хуже? Ворон не походил ни на героя боевика, ни на праведника. Он просто был собой и действовал без оглядки на чужие принятые и считавшиеся правильными убежденности.

– Ты сейчас о…

– И о Сестринском, и о войне, и о… Обо всем и ни о чем конкретно.

– Так что с легендой обитателей холмов? – Денис решил соскользнуть со скользкой темы. Подобные разговоры случались нередко, и каждый раз Денис чувствовал себя виноватым. Он пытался стать таким, как Ворон, и не мог: не хватало решимости, уверенности в своей правоте. Наверное, нормально сомневаться в себе, если вокруг преимущественно люди старше вдвое, а то и больше, но вряд ли от этого легче. Чтобы стать вторым Вороном, следовало им родиться.

– Она о том, что есть только один способ посрамить Дьявола в карточной баталии – не играть. Встать из-за стола, поблагодарить и свалить подобру-поздорову.

Денис хмыкнул:

– С каких пор ты веришь в ад и рай?

Ворон поморщился.

– И не начинал, но аналогии вполне понятны, – ответил он.

– А как же кузнец Вакула и все такое?

– А ты знаешь, что с ним произошло лет через пять-десять-тридцать? – спросил Ворон и прищурился. – Любой выигрыш у Дьявола обернется проигрышем в жизни. Таким, что даже неудача за столом покажется милой нелепой случайностью. И еще: Дьявол – лучший из возможных соперников, самый мудрый, хитрый и обаятельный. Самый достойный. Возлюбленный враг. А значит, играя против него, ты всегда ему подыгрываешь. Сам раскрываешь карты перед ним. Сам шепчешь о своих слабых и уязвимых местах.

– И что делать?

– Встать из-за стола, и будь что будет. Худшее не случится точно, а иногда может и повезти – пропоют петухи, и игра прервется. Главное – взять себя в руки и не искать возможности снова сесть за этот стол. А я…

– А ты? – Денис покосился на бутылку, но напарнику было явно не до нее.

– Ку-ка-ре-ку, блин. Вставай, солнышко. И вперед с песней на фиг из-за стола. – Ворон все же перехватил его взгляд и кивнул, Денис плеснул ему в бокал, а заодно и себе. Ворон благодарно улыбнулся и опустошил свой залпом. – Самое неприятное, Динька, врать самому себе, а я именно это делал все время. Едва ли не десять с гаком лет, если не начал еще раньше, с войны.

– Ты не отказался бы от предложения Сестринского в любом случае, так зачем корить себя за это?

– Разумеется, нет! Более того, если бы отец не сделал для меня подарок, равноценный зачатию, то Сестринского я нашел бы сам, – уверенно произнес Ворон. – Не знаю как, но непременно и обязательно. И я как раз выиграл, тот самый счастливчик. Единственный, потому как и Дьявол оставил меня в покое, вот только…

– Только?.. – эхом откликнулся Денис.

– Зачем же я ищу встречи?

– Не ты! Если бы не Дим, Шрам, крысы и убийства сталкеров… – начал Денис.

Ворон саркастически хмыкнул.

– Это Шувалову нужен Сестринский! – заверил Денис. Разговор нравился ему все меньше, и особенно невыносимо было от того, что он не мог поделать ровным счетом ничего.

Если Ворон начинал рефлексировать, рассказывать о себе, напиваться в одиночестве, значит, очень скоро произойдет что-нибудь плохое. Каждый раз, когда Денис заставал друга в таком состоянии, того подстерегала опасность, даже близко не сравнимая с обычным походом в Зону. И ведь не сказать об этом, не попросить замолчать. Вернее, попросить-то можно, Ворон даже изменится внешне, станет травить байки, смеяться. Однако ничего это не изменит, сделает много хуже, поскольку Денис не успеет приготовиться к беде.

– А по-твоему, у меня не хватило бы красноречия послать по матушке в далекие края нашего дорогого профессора вместе с ИИЗ и Нечаева со всей его гоп-компанией из ЦАЯ? – разозлился Ворон. – Нет, правда?.. На полном серьезе считаешь меня тряпкой?!

– Хватит! – Денис отставил в сторону свой бокал. – Собирайся, я отвезу.

– Куда? – Ворон заинтересованно склонил голову к плечу – совсем, как огромная черная птица.

– К Выдре! Он приглашал.

– Типа один со мной не справишься? Ну нет! – сказал Ворон и расхохотался. – Я не настолько сволочь и помню, что за рулем только сам отдыхаю, тебе же после приключений в Москве – дополнительный стресс.

– Ты в курсе?

– Шувалов чуть ли не сразу позвонил, как ты вышел. Я уж хотел сам до КПП доехать, но следующий звонок оказался больно не ко времени.

– А подробнее? – Денис нахмурился. – Честное слово, мне сейчас хочется напоить тебя до бесчувствия и запереть в подвале, а всех интересующихся слать пешим эротическим маршрутом в известное место.

– Не выйдет, ты пьянеешь быстрее, тем более уставший.

– И залезть к тебе в голову не в силах, – вздохнул Денис, признавая свое поражение.

– Не придется, я расскажу, – пообещал Ворон. – И поэтому тоже мы останемся сегодня дома. Я очень хочу напиться в твоем обществе.

Денис кивнул и опустошил свой бокал.

Глава 6

Район был, откровенно говоря, неприятный. Некогда белые пятиэтажки воспринимались серыми бараками с грязевыми потеками по стенам то ли от витавшей в самом воздухе гадости, то ли от сезонных осадков, то ли от всего вкупе. Яркими пятнами выделялись граффити на всем, что юным вандалам пришло в головы приспособить для рисования. Хлипкие чахлые деревца с вытоптанными газонами и детскими площадками с облупившейся краской обязательно темных мрачных оттенков наводили на мысли о тщете всего сущего. Через многочисленные арки, то там, то здесь прорезающие длинные здания, гулял ветер, порой срывая кепки с прохожих. И над всем этим серым низким куполом довлело белесое небо – даже в Зоне оно казалось приветливее и снисходительнее к людям.

– Короче то, что надо, – подытожил Ворон, оглядываясь.

– То есть? – выходя из автомобиля, поинтересовался Денис. На обыкновенную сигнализацию он поставил машинально, затем подумал и включил дополнительную, подававшую на кузов постоянный электрический ток: сильно не ударит, но попытки лишний раз прикасаться к чужой собственности пресечет. – Я, кстати, оценил твое нежелание оставлять здесь «Энтерпрайз» без присмотра. Мой «Дастер» тебе, разумеется, не жаль.

Ворон фыркнул.

– Не бойся, колеса не снимут, – сказал уверенно.

Двор, в котором они припарковались, был пустынен. На лавках возле подъездов даже вездесущих старушек не оказалось.

– Хмыря не хватает, – бросил он, задумчиво.

– Да он в этом гадючнике жить бы не стал!

Ворон рассмеялся. Его сильно позабавило слово «жить», применимое к зоновой нечисти (именно к нечисти, поскольку упомянутый хмырь, хмарь, а то и шмарь в последней лингворедакции вольных не являлся ни мутантом, ни проявлением аномалии).

– Зона приветливее, верно, Дэн?

– Однозначно, – он ответил раньше, чем сообразил не делать этого.

– И тварюшки для нас с тобой роднее, нежели отдельные представители хомо сапиенс, способные превратить свой дом в помойку, – продолжил Ворон. Они стояли возле машины, и никто не мешал им беседовать в свое удовольствие. Ветер ерошил Ворону волосы, отросшие чуть длиннее, чем он носил обычно. В них по-прежнему не было и намека на седину.

– Знал бы заранее, что Выдра живет в такой дыре, воспользовался бы такси.

– И я бы всю дорогу нервничал, машинально ища ногами педали? – Ворон мотнул головой. – Ну уж нет, уволь меня от подобного счастья. Тебе я хотя бы доверяю, а в такси могу разъезжать лишь пьяным в драбадан.

– Зарубку на память сделаю, – предупредил-поддразнил Денис. – К слову, я думал, Выдра, как и ты, предпочитает комфортные условия проживания.

– Он руководствуется необходимостью и не столь зависим от окружения и обстановки, – не без скрытой гордости за друга сказал Ворон. – Сейчас день и, как видишь, ни одного полицейского. Этот район даже гаишники за версту объезжают. А уж ночью – тем более. Милое местечко.

– Для чего? Для жизни? – Денис поморщился.

– Офиса. Лучше не придумаешь для возрождения клана. Если не желаешь светиться перед властями – тем более.

– Постой… – Денис, уже было намеревавшийся идти искать нужный им подъезд, приостановился. – Ты хочешь сказать, Выдра…

– Так вышло, что у меня сохранились некоторые документы, – пояснил, на самом деле ничего не объясняя, Ворон. Затем помолчал, но, не видя проблеска понимания на лице Дениса, все же сказал прямо: – С основания еще того, твоего родного клана.

– «Доверия»?! – Наверное, стоило говорить тише, но Денис не сдержался. Его неожиданно захлестнул поток самых разных эмоций, и разобраться, какие чувства в нем превалировали, даже он – практически эмионик, эмпат, способный улавливать отголоски чужих ощущений, – не сумел.

Ворон вздохнул, протянул руку, мельком коснулся его плеча, призывая к порядку, и кивнул.

– В последнее время вольных развелось слишком много. Половина, если не больше «нелегалов» – раздражающих, не имеющих понятия о принятых в Периметре законах, не интересующихся ничем, кроме денег, портящих кровь старым сталкерам, – сейчас работают под крышей туристических компаний, – начал он, – поэтому мы и имеем дело с ходками по Зоне «туристов». Кто-то из правительства захотел подзаработать и протащил поправку к закону об околозоновых объектах. В результате все получили головную боль, кроме чиновников, выдающих лицензии, но поскольку Зона начала приносить реальную прибыль, а фирмы пополнять бюджет в виде налогов, поправку если и отменят, то очень не скоро… когда двухголовые младенцы рождаться начнут, не раньше.

– И ты решил возродить «Доверие»?

Ворон снова кивнул.

– Сейчас нотариусы отказываются выдавать какие-либо бумаги, регламентирующие юридические права кланов, но в разгар становления Зоны они делали это с радостью. Даже, пожалуй, недоумевали, почему кто-то желает работать по закону, а не как все. А поскольку закон обратной силы не имеет, «Доверие» – абсолютно легальная организация, как и «Спасение». Не вижу смысла терять ее.

Денис прикусил губу. Он пока не знал, как относиться к этому.

– По всем документам я проходил как соучредитель и совладелец.

– Но Стаф…

– Пропал без вести и признан умершим. В результате я остался единственным наследником всего этого. Лола официальной женой Стафа не являлась, а завещания тот не оставил, привык жить по понятиям и оставил любимую женщину на бобах.

– Лола… жива?

– С чего бы нет? Не волнуйся, эта женщина точно не пропадет, – усмехнулся Ворон, – да и я все же не такая сволочь, как принято думать. Без пособия не оставил.

– Не собираюсь я волноваться! Относительно последнего – особенно! – Денис задержал дыхание и попробовал успокоиться. Столь ярких эмоций он в себе и не подозревал. Учитывая все его детские комплексы, непонимания, положение фактического изгоя, в его пребывании в клане имелись и очень приятные моменты: по крайней мере один лучший друг, проделки, до сих пор вспоминаемые с улыбкой, песни под гитару у большого костра из разного хлама. Даже изматывающие тренировки на полигоне, после которых хотелось упасть, свернуться калачиком и спать недели две как минимум, тоже проходили по памяти светлой полосой. И первая любовь – тоже. – А как же «Спасение»?

– А что с ним такое? – удивился Ворон. – «Спасение» – это ты и я, оно напрямую сотрудничает с ИИЗ и выводит из Москвы потерявшихся в ней людей. В «Доверии» я официально состоять не собираюсь, как не рекомендовал бы и тебе. Запасной аэродром на случай… – Он замолчал на пару секунд и, усмехнувшись, качнул головой. – Мало ли: ситуация изменится, наш профессор уйдет на пенсию, а ЦАЯ подсуетится и поставит во главе института свою штабную крысу, например. Туго-госдумцы, наконец, закроют Москву окончательно, объявив всех, с ней связанных, врагами человечества, ядерная война начнется, зомбиапокалипсис нагрянет, инопланетяне атакуют…

– Все-все! – Денис выставил перед собой руки ладонями вперед. – Я понял.

– «Доверием» займется Выдра. Мы уже поговорили по этому поводу и все уладили, – привнеся в тон немного серьезности, продолжил Ворон. – Он хотя бы знает всю кухню изнутри и какой реальный кусок пирога остался от собственности, принадлежащей клану, – в том числе. К слову, кус на удивление немалый.

Денис кивнул.

– Не согласен? Обижен? – Ворон вопросительно приподнял бровь.

– Я не девочка, чтобы обижаться, – поморщился Денис на такое предположение.

– Глупый солдатский юмор, подцепленный от Духа и компании, – заметил Ворон. – Я жду возражений по существу.

А вот их не имелось, да и быть не могло. Денис покачал головой.

– Нет, напарник.

– Отлично, – ухмыльнулся Ворон. – В таком случае ты не будешь возражать против совладения.

– Ой! – Денис икнул. Причем не демонстративно, а на полном серьезе: слишком не ожидал.

Ворон рассмеялся:

– Но-но, не нужно так пугаться. Я не собираюсь самоубиваться о Москву и пропадать в ней – тоже… по крайней мере с концами. Но во всем обязан присутствовать порядок. Мне необходим наследник, и я уже решил, кто им станет.

– Мне кажется, – задумчиво проронил Денис, – шансов исчезнуть вместе у нас много больше, нежели поодиночке. И… – Он куснул губу и все-таки сказал то, о чем старался лишний раз не упоминать: – Мне до смерти надоело тебя хоронить. Пожалуйста, будь осторожнее.

Ворон в ответ молча потрепал его по плечу.

У нужного им подъезда решили весело провести время пятеро молодых людей в компании семечек и пива. Выглядели они не слишком доброжелательно. Одеты в спортивные костюмы и кожаные куртки. Трое сидели на корточках, двое облюбовали спинку лавочки, выкрашенной в мрачно-желтый оттенок и содержащей надписи разной степени похабности.

Денис сосредоточился, намереваясь уловить идущие от них эмоции, однако в головах у парней творился кавардак. Шедший рядом Ворон словно невзначай на излете движения стукнул Дениса по руке.

– Ты чего? – поинтересовался он. – А ну расслабься.

– Ага, как же, – ответил Денис. – Ты знаешь хотя бы одного человека, который после подобной фразы не напрягался еще сильнее?

Ворон хмыкнул.

– Ну, вот Роман, например, мне верит в отличие от некоторых, – с недовольством в голосе сказал он, в глазах же притаились смешинки. – Хотя, кажется, он попросту любит наблюдать за устраиваемыми мною представлениями.

Денис вздохнул и кинул взгляд на парней. Они были явно не самой приятной компанией для общения. У одного из них на телефоне играл рэп, который Денис не любил, а Ворон так и вовсе не переносил на дух. Чем ближе они подходили, тем громче становилась музыка и приблатненный тенорок, повествующий о том, что свобода – это умение отрываться и гадить на несогласных с данной глубоко философской сентенцией. Парни – вблизи им уже удавалось дать в районе восемнадцати – распивали пиво, громко матерились и смеялись. «Гостей» заметили только когда Ворон и Денис почти поравнялись с лавочкой.

– Оп-па…

Удивительно, но в компанию затесалась девица. Вначале Денис среагировал на голос и только потом заметил грудь в расстегнутой куртке и черную майку, в которой та едва помещалась. Волос на голове у девицы не наблюдалось, в губу продето узкое серебряное колечко, в ноздре – сдвоенное колечко с розовым камушком. Зато уши в целом у нее оказались нетронуты.

Они замолчали, надрываться продолжил лишь рэпер, и начали внимательно рассматривать незнакомцев. Ворон подошел к подъезду, не только не оглядываясь на них, но и не смиряя шага. Денис не отставал, терзаемый нехорошими предчувствиями. Пожалуй, он впервые пожалел об отсутствии у него огнестрельного или хотя бы холодного оружия. Ворон всегда носил с собой нож из «витринки», но он и пустил бы его в ход лишь в самом крайнем случае. Вряд ли банды малолеток входили в перечень обстоятельств, которые он счел бы требующими вооруженного вмешательства.

Компания в полном составе поднялась, обступила с боков и загородила вход.

Самый здоровый из них, амбал под два метра ростом с явно перекаченным торсом, что одновременно говорило и о принятии чрезмерного количества химии, и о неумении пользоваться телом в драке, харкнув в сторону, приготовился заговорить.

– Пацаны, слышьте, сиги есть? – перебил его Ворон.

Амбал пожевал губами и промямлил нечто нечленораздельное, затем кивнул и протянул Ворону пачку. Тот взял сигарету.

– Прикурить дай.

Амбал щелкнул зажигалкой.

Денис поймал себя на мысли, будто ждет анекдотического развития событий. Ворон не курил, по крайней мере при нем. Казалось, он закашляется после первой же затяжки.

Малолетки молчали и как-то растерянно смотрели по сторонам. Ворон медленно курил и наблюдал за ними, переводя взгляд с одного на другого.

«Надо же, пока никого не нужно разнимать или спасать», – подумал Денис, сдерживая нервный смешок.

– Пацаны, а вы вообще откуда? – поинтересовался Ворон. Девицу признавать представительницей иного с «пацанами» пола он явно отказывался.

Они нестройно пробормотали про соседний двор и обмолвились про ожидание своих друзей, которые непременно, прямо вот-вот сейчас должны появиться. Денису окончательно стало смешно. «Реальные гопники» мгновенно превратились в зашуганных мальчиков, вчерашних школьников, у которых старшеклассники отбирали мелочь на завтраки.

– Ладно, по фиг мне, не моросите тут, – презрительно заявил им Ворон, отщелкнув сигарету на асфальтированную площадку перед подъездом.

Они расступились, сталкер открыл дверь магнитным ключом и зашел в подъезд. Денис, переведя дух и наконец не скрывая улыбки, поспешил следом. Когда дверь за ним закрылась, он услышал, как амбал тихо сказал:

– Гопота, мать их…

Ворон фыркнул.

– А ключ откуда? – поинтересовался Денис, пока поднимались на третий этаж. В подъезде оказалось много уютнее, чем снаружи. Здесь отсутствовали граффити, почтовые ящики оказались новыми и чистыми, а на подоконниках расставлены папоротники и кактусы, а также пепельницы.

– Универсальный чип, – ответил Ворон, пожал плечами и скривился. – Все же правильно я не курю: гадость порядочная, во рту – будто кошки наблевали. А что особенно обидно, никакого отравления никотином, легкого опьянения и наркотического эффекта. Туфта и идиотизм.

– Твои бы проблемы да тем, кто бросает, – усмехнулся Денис. – А здесь неожиданно уютно.

– Подтверждается теория разбитых окон.

– В смысле?

– Согласно данной теории, если кто-то разбил стекло в доме и никто не вставил новое, то вскоре ни одного целого окна в этом доме не останется, – пояснил Ворон. – Иными словами, явные признаки беспорядка и несоблюдения людьми принятых норм поведения провоцируют окружающих тоже забыть о правилах. В результате возникающей цепной реакции «приличный» городской район может быстро превратиться в клоаку, где людям страшно выходить на улицу. То же касается и дворов, домов, подъездов и прочего. Сентенция о том, что беспорядок распространяется как эпидемия, была сформулирована в Америке еще в восьмидесятых. Здесь всего лишь применили ее на практике. Начали с закрашивания граффити и уборки мусора.

Выдра открыл дверь, не дожидаясь, пока они дойдут до площадки и позвонят. Пожалуй, встреть Денис его на улице, точно не узнал бы. Не походил представший перед ними человек на серого кардинала, бухгалтера, юриста и правую руку «реального пацана» Стафа, да и на иностранного бизнесмена, играющего в теннис с самим Олегом Дмитриевым, – тоже.

Очков не было, как и светлых волос. Перед Денисом стоял и улыбался мужчина лет сорока: темноволосый, подтянутый, с легкой небритостью на щеках, наверняка тщательно подстригаемой. В серой безрукавке с синей надписью «Девиант-стайл» на левой стороне груди и черных джинсах, закатанных до колен, босой.

– Сколько лет… – произнес он, протягивая Ворону руку. Улыбка вышла кривой, от прищуренных глаз брызнули в стороны лучики смешливых морщинок. – Игорь.

Ворон крепко пожал протянутую ему ладонь и кивнул.

– И тебе привет, Лео.

Денис вздрогнул. Он понял, что впервые услышал имя человека, с которым был знаком с самой юности (настоящее ли? скорее всего да). Почему-то до этого момента сталкерской клички ему было вполне достаточно. Возможно, он и видел фамилию и имя-отчество на документах в клане, но никогда не ассоциировал их с Выдрой. Теперь же ему стало не то чтобы обидно, но странно и совсем немного стыдно.

Выдра посторонился, позволяя Ворону войти. Денис тоже протянул руку, чувствуя себя не в своей тарелке. Тот не только ответил на рукопожатие, но и приобнял его за плечи.

– Леонид… на всякий случай: Леонид Коваль, – представился он. – Мало ли кто упомянет, а ты не поймешь, о ком речь.

Денис кивнул. Учитывая возрождение «Доверия» и твердое намерение Ворона и его втянуть в него, такие вещи, как настоящее имя лидера, знать стоило.

В квартире оказалось довольно светло и уютно, несмотря на то, что она явно совмещала в себе функции не только жилища, но и офиса. Стандартная трехкомнатная линейка с длинным узким коридором, вдоль глухой стены которого шел стеллаж, заполненный книгами. Более чем скромная по размерам кухонька напоминала бар. Электрическая плита и холодильник здесь, конечно, присутствовали, но первая содержала всего две конфорки, а последний по высоте достигал груди и использовался как столик, посудомоечная машинка – тоже. Зато угловые шкафы здесь стояли роскошные в прямом смысле слова: под потолок, белые с позолотой и зеркальными витринами. Привычный обеденный стол отсутствовал, его место занимала барная стойка с высокими вертящимися стульями в количестве четырех штук.

Следующая, самая маленькая комната была закрыта. Скорее всего Выдра приспособил ее под спальню. Среднюю – под переговорную. В ней стоял длинный стеклянный стол с шестнадцатью офисными креслами.

– Мы кого-то еще ждем? – поинтересовался Денис, проходя мимо.

– Плэннинг фо зе фьюче, – явно дурачась, с жутким акцентом ответил Выдра. – Не тревожься, малыш.

Денис повел плечом, беспокоиться он и не думал.

Зато самая большая комната оказалась обыкновенной. Самое первое, что бросалось в глаза, – в ней жили. Не принимали гостей, не выставляли напоказ обстановку, не прятали для себя, а просто использовали в качестве каждодневного обиталища.

Возле выхода на балкон, спинкой к окну стоял серый кожаный диван. Рядом с ним у соседней стены – брат-близнец, но темно-коричневый. Угол оккупировал угловой столик, на котором в вазе из цветного стекла в виде неправильно нагроможденных друг на друга синих и желтых кубиков находилось павлинье перо. Остальное место до дверного проема занимало фортепьяно – белоснежное, воздушное, со вставками из цветного стекла и кажущееся Денису чем-то не принадлежащим не только этой комнате, но и вообще миру. В оставшемся углу располагался низкий журнальный столик с чем-то полуразобранным, что язык не поворачивался назвать компьютером. Зато он явно работал, о чем свидетельствовала плазменная панель на стене, показывающая рабочий стол, фоном которого служил снимок из недавно увиденного Денисом авиа-шоу. Два самолета неслись к земле, а за ними закручивалась белая спираль ДНК.

Здесь могло показаться пусто, но в центре комнаты Выдра поставил несколько кадок с самыми настоящими деревьями. Денис опознал только лимон и мандарин, и то лишь по плодам, висящим на них.

– Располагайтесь, гости дорогие. Мой дом – ваш дом, – провозгласил Выдра.

– Замечу, не я это предложил. – Ворон опустился на ковер у кадки с лимонным деревцем, прихватив по пути длинный стеклянный фужер с темно-бордовым напитком и хозяйский ноутбук.

Выдра фыркнул.

– Я знаю. Ты не против, – ответил Ворон, не отрываясь от экрана. – К слову, неплохо выглядит.

– Я надеюсь, ты там не папку с порнухой нарыл?

– Фи, – скривился Ворон, – чего я там не видел? Здесь кое-что поинтереснее.

Денис подошел к нему, присел на корточки, бросил взгляд на экран…

– Ох… – Он лишь покачал головой. Запущенное Вороном видео показывало триумфальный выход из Зоны его группы с конвоируемыми вольными сталкерами.

«Кто в Зону неподготовленный суется – тот в одних трусах и остается!» – выплыла на экран надпись, выполненная прыгающими разноцветными буквами.

– Но откуда?! – спросил Денис.

Выдра подарил ему многозначительную улыбку.

– Вообще-то видеосъемка в Периметре строго запрещается, – напомнил Ворон.

– Если совсем не хочешь нарушать закон, сиди дома и читай книжки, – отмахнулся Выдра.

– Кто бы говорил, законник. – Ворон шутил, но в интонациях промелькнула угроза. – Жить, соблюдая закон, несомненно, невыносимо скучно, но в тюрьме будет еще скучнее, – заметил он. – Дэн, конечно, якобы ни при чем, но я не хотел бы, чтобы к нему прикапывались даже формально.

Выдра скрестил руки на груди.

– Не волнуйся ты так о своем найденыше. Видео велось со стороны КПП, и ежу ясно, что сталкер не при делах. Ты лучше слоган оцени.

– Я уже. – Ворон довольно сощурился. – Неплохо разбавит пафосно-героическую лабуду на «Рутубе».

– По кабельному тоже покрутим, а новости с федеральных каналов сами тиснут, когда число просмотров за миллион перевалит.

– А оно перевалит? – Денис удивленно глянул на Выдру.

– Непременно, – ответил за того Ворон. – Рунет наводнен Зоной, и в основном именно рекламой турфирм, частными видео счастливчиков с сафари, которых по понятным причинам не привлекают к ответственности, и прочими проявлениями сверхъестественного. Наш ролик будут смотреть хотя бы из интереса, а потом и комментарии посыплются.

– Реакция в данном случае – самое вкусное, – хищно улыбнулся Выдра, мгновенно напомнив Денису себя прежнего, времен первого «Доверия».

– Давно не развлекался сетевым троллингом, – мечтательно проговорил Ворон. – Возможно, скандал и не полыхнет на весь Интернет, но русский сектор затронет непременно.

– Но зачем?! – Денис забрал у него фужер и отпил. Происходящее хотелось запить, уж больно сильно оказалось впечатление, будто разговор велся на незнакомом ему языке.

– Ответ на этот вопрос выводит нас на политику клана, – сказал Выдра и на несколько секунд скрылся в коридоре. Обратно он вернулся, держа в руке бутыль темного стекла с явно не заводской этикеткой и двумя такими же, как у Ворона, фужерами. – Если бардак не удается пресечь, его нужно возглавить.

– Именно, – приподнял собственный фужер Ворон. – Буквально любой, кто желает навариться на «зачумленной» Москве, взял риторику пройдох с того края земного шарика, вот уже больше века организующих сафари в Африке и экстремальные экскурсии в джунгли. Они хором утверждают: «Хотите почувствовать себя героями – айда к нам! У нас опытные инструкторы, с вами априори не случится ничего плохого, но хвастать перед друзьями вы потом сможете до окончания ваших дней».

– Мы будем говорить совсем иное, – заверил Выдра, – о мерзости, ужасе, страхе, возможности погибнуть. Станем публиковать материалы разной рейтинговой составляющей, уж точно не для семейного просмотра.

– Повышать ликбез среди населения, – вставил Ворон.

– А клан не вылетит в трубу с такой политикой? – спросил Денис.

– У клана имеется лидер, слишком хорошо знающий законы аэродинамики, чтобы допустить подобное, – отшутился Выдра, глянул на Ворона и прибавил: – Даже два. Поверь мне, Дэн, от желающих отбоя не будет. Причем пойдут к нам не клерки с кризисом среднего возраста, а люди хотя бы немного подготовленные.

Денис повел плечом. Наверное, этим двоим было виднее.

– Даже не сомневайся, – сказал Ворон и подмигнул, соприкоснувшись своим фужером с его. Раздался мелодичный звон.

– И чтобы уж два раза не ходить и пока вы еще не перепились… – Выдра снова вышел, а вернувшись, устроился на ковре напротив, сложив ноги по-турецки, и протянул увесистую кипу бумаг. – Читать не заставляю, но не против повышения юридических знаний отдельно взятых представителей сталкерского сообщества, – заявил, сохраняя на лице серьезность.

Ворон с не менее непроницаемым лицом витиевато и длинно выругался.

– Просто подпиши, – рассмеялся Выдра. – И ты тоже, Дэн.

Глава 7

– Игра… – протянул собеседник и приподнял маленькую чашечку с кофе. В широкой ладони и толстых пальцах та казалась крохотной. Выгнутую золотую ручку ему пришлось держать указательным и большим пальцами, а остальные – отставлять в сторону. Выходила этакая пародия на аристократически отогнутый мизинчик.

Ворон улыбнулся, наблюдая. Сам он пил безалкогольный мохито, и узкий длинный хайбол, в котором тот подавали, не превращал его во всеобщее посмешище.

Собеседник был высок, плечист и представителен, одет с иголочки, аккуратно подстрижен – этакий образчик джентльмена. Однако стоящая рядом тарелка, более походящая на блюдце, да «золотой наперсток» с кофе превращали его в гостя кукольного домика.

Клуб, в который согласился ввести Ворона кузен Нечаева, считался настолько же закрытым, сколь и пафосным. Располагался он в центре Серпухова, со времен исчезновения Москвы борющегося за именование центром Московской области. Конкуренцию ему составляли разве только Чехов, Дубна и Коломна.

Ворон был привычен к несколько другим заведениям. Завсегдатаев же, с виду людей весьма небедных, почему-то устраивало прибежище, расположенное в полуподвальном помещении обычного жилого дома на улице Ворошилова. Видимо, им нравилось ощущать себя то ли заговорщиками, то ли революционерами. Дизайн, выполненный в черных, белых и бордовых оттенках, тому лишь способствовал.

Сам Ворон никогда не пришел бы сюда по доброй воле. Обстановка заведения с порога родила у него устойчивую ассоциацию с клубом самоубийц, которая лишь подтверждалась мелочами. Чего стоил хотя бы портье в пенсне или администратор в розовом боа.

Вдобавок ко всему кухня здесь оказалась модной – молекулярной. Порции соответственно не просто мизерными, а… как их охарактеризовал собеседник – «молекусенькими» (то есть молекулой на один укус). Собственно, потому Ворон и предпочитал лишь пить, хотя напитки тоже стоили раз в пять дороже, чем в «общепите для всех».

Общепит притягивал все сильнее, и не только ценами. Ворон не считал себя мелочным. Он любил красивые вещи и не жалел платить достойную цену. Он мог купить коллекционное вино, например, но не чувствовал себя готовым отдавать чуть ли не полсотни отнюдь не рублей за откровенную хрень со вкусом лимона и красной рыбы. Почему-то хрень вдобавок выглядела как икра заморская баклажанная в известном фильме, давно и прочно являвшемся классикой отечественного кино двадцатого века.

Вот только чего не сделаешь ради информации? Именно в данном заведении к Арлену Знаменскому подсел некто, предложивший «развлечение, от которого невозможно отказаться». И Арлен действительно послать его не смог, несмотря на всю свою ненависть к Зоне в целом и всем, кто имел с ней дело в частности. В результате он исчез почти на полгода. Впрочем, не он один.

На предложенную игру соглашались и многие другие пациенты Генриха Альбертовича. Все они хотя бы единожды появлялись в данном клубе, и по крайней мере пятеро из них, достаточно уже оправившиеся и пришедшие в себя, упоминали о Москве.

– Я внимательно слушаю вас, Петр, – напомнил о себе Ворон.

Собеседник явно завис, погрузившись в свои воспоминания и вновь переживая отголоски далеких эмоций, которые наверняка испытал.

– Невозможно объяснить. Игра – это воплощенная мечта, причем человек, в нее попавший, осознает подобное лишь постфактум.

– Вот как?

Собеседник небрежным жестом обвел рукой зал.

– Как думаете, почему здесь столь людно?

Ворон пожал плечами.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Не из-за этой же новомодной дряни? – Петр в два глотка осушил свой «золотой наперсток» и отставил на стол. – Или, быть может, вы сочли всех, здесь присутствующих, этакими нуворишами без малиновых пиджаков, мнящими себя новой аристократией, элитой… тьфу… короче, придурками последними?

Ворон фыркнул.

– Давайте начнем с того, что я впервые в данном заведении и пока действительно ничего не думаю, – проронил он. – Разве лишь чучелки мне не по сердцу.

Собеседник скосил взгляд.

Жертвы таксидермиста здесь присутствовали в избытке. Кроме них, в углах стояли скульптуры, в которых наверняка любой из здесь сидящих опознал бы зоновых мутантов и лишь Ворон – полное незнание ваятелем матчасти. Например, у настоящих гиен хоть и имелась грива, но явно не похожая на лошадиную, а у сердяков рожки хоть и были закрученные, как у баранов, но не один в один же, как у них.

– Я тоже не одобряю заигрываний с Зоной, – закивал собеседник.

– А я не про альтернативное представление созданий аномалии, – сказал Ворон. – Я терпеть не могу уродства. Птицы должны летать, – и указал на потолок, под которым висели чучела соколов с распростертыми крыльями. – К тому же я не являюсь поклонником трупов.

– Что? И в музей восковых фигур в детстве не захаживали? – усмехнулся собеседник.

– Не любить не значит не интересоваться или не знать.

– Ну-ну, – собеседник усмехнулся и покачал головой, – уверен, когда вы вернетесь сюда, к вам обязательно подсядет Мастер.

– А поподробнее?..

– Тот, кто предлагает игру, – пояснил собеседник. – Ведь все, кого вы видите, на самом деле приходят сюда в надежде на повторение.

– Неужели некоторым дважды предлагали поучаствовать? – удивился Ворон. – Я думал, это разовое приключение.

– Везет лишь счастливчикам. Как я предполагаю – тем, кто либо действовал нестандартно, либо вытворил нечто, удивившее Мастера.

Ворон промолчал, хотя от него наверняка ожидали вопросов.

– У меня серьезный бизнес, Игорь, – сказал собеседник. – Может, я и не вхожу в золотую десятку миллиардеров, но считаюсь человеком обеспеченным. Сеть заправочных станций – это немалый доход и ответственность, а кроме того, предусматривает работу, а не беззаботную жизнь рантье.

– О… – задумчиво протянул Ворон. – Вот сейчас вы меня несколько обидели.

– Вы не являетесь прожигателем жизни, – уверенно проговорил собеседник, – хотя и пытаетесь им выглядеть.

Ворон с трудом сдержался, когда его руку припечатала к столу широкая ладонь собеседника. Вырваться захотелось нестерпимо, однако именно этого от него ждали, а потому и делать не стоило.

– Мне захлопать ресницами и улыбнуться? – поинтересовался он.

– И намеки вам тоже удаются неплохо, – заметил собеседник. – Не только огнестрел, ведь так? И явно не просто нож.

– Решили, будто поймали киллера? – усмехнулся Ворон. – Или агента ФСБ?

– Для двуручника вы мелковаты. Скорее бастард.

– Шпага. Терпеть не могу плохо сбалансированные железки. Я занимался в детстве, но вряд ли это имеет отношение к временам нынешним.

– Не историческое фехтование, не имитация боя. Движения слишком характерны для того, чье тело – оружие. Да только любое оружие с течением времени… – проигнорировав его замечание, сказал собеседник и прищурился. – Значит, «витринка». Вы не киллер и не фээсбэшник, даже не шпион. Из этих… ходоков по Зоне. Темный сталкер заинтересовался происходящим в нашем клубе?

Руку Ворон все же вырвал.

– Вы спутали Зону. Темные сталкеры бродили в Чернобыле, более того, все они мертвы, и порядком давно.

– Но кто-то обязательно остался, ведь так?

– Нет, – ответил Ворон уверенно. – Вы ошиблись в мелочи и сделали неверный вывод.

– Правительство узнало о нас и решило прикрыть лавочку?

– Снова нет, – сказал Ворон. – Меня интересует, имеет ли отношение к игре один конкретный человек. Лишь это, могу поклясться, если хотите.

– Оставь, – махнул рукой собеседник. – И не обижайся. Просто я предпочитаю хотя бы отчасти знать, с кем имею дело.

– А не с Мастером ли в таком случае говорю я?

На несколько мгновений над их столиком повисла тишина, разбившаяся вдребезги, когда собеседник произнес:

– Вряд ли.

Ворон поморщился. Похоже, он зря терял время.

– Мастер появится только в том случае, если он в вас заинтересован, – прищурился собеседник. – А вы точно птица столь высокого полета, чтобы вами интересовались, рантье-киллер-сталкер Игорь? Уверены? – Его глаза смеялись, губы тоже растянулись в довольно приятной улыбке. – Должен признать, заинтриговать вы умеете.

– Птица? – Ворон наклонил голову к плечу. – Пожалуй, это предположение прям в яблочко.

– Нас представил Арлен, – напомнил собеседник. – И если я Мастер, то…

– Он в доле, – договорил за него Ворон.

– Вот-вот, – пожал плечами собеседник. – Знаете, я не удивлюсь, если это так. Наш сорвиголова сам на себя не похож. Я не столько поначалу удивился его скоропостижному исчезновению на четыре месяца – бывает, знаете ли, игра затягивается, – сколько его сосредоточенно-задумчивой физиономии.

– Кто его знает…

– Предложи кто-нибудь гонку по ночной трассе до Чехова на автокарах, Арлен вызовется; реши рискнуть здоровьем в подпольном борделе или сделать пару ставок на боях без правил – будет в числе первых. А сейчас… ты погляди, просто степенный отец семейства, – хмыкнул собеседник. – Впрочем… игра – она такая. Душу вынимает. Я сам несколько месяцев как чумной ходил, если бы не партнер по бизнесу, прогорел бы точно, а то и монахом куда уехал – на Валаам или Хамбын Хурэ.

– То есть вера как таковая вас не волнует?

– Скорее побоку на все эти течения. Вера – состояние души, как ни называйся, кому ни молись. Хоть христианин, хоть мусульманин, хоть язычник или даже сатанист – все одинаковы, просто объект поклонения назвали по-своему и доводят себя до просветления разными способами, – отмахнулся собеседник. – В Шаолинь я бы подался хоть сейчас, но кто ж возьмет? Да и в себя я пришел уже изрядно. У меня нынче иная задача: пятерым отпрыскам образование обеспечь, а потом хоть в астрале растворяйся.

– Нирване, – поправил Ворон. – По астралу бродят.

– Так ты еще и мистик!

– Лишь отчасти, – хмыкнул Ворон. – Но вот в монахи не пойду, предпочитаю грешить и получать удовольствие от процесса.

– Мастер у каждого свой, – резко переменил тему собеседник. – Меня вот степенная дама привечала. Арлена – деваха с зеленым ирокезом на голове, он таких любит. Виктора вообще клерк какой-то. И зря ты думаешь, будто они всех под одну гребенку. Вовсе нет, в том и суть. И приключение у каждого свое, да такое, что и не думал, будто такое возможно.

– Очутились в Камбодже без денег и документов?

Собеседник покачал головой.

– Поверь, если кому-либо и устроили подобное приключение, то оно не ограничилось бы попыткой добраться до посольства. Если ты становишься героем игры, то главным, а значит, обязательно появятся террористы, секретные документы, а в конце ты спасешь принцессу и убьешь главу наркомафии.

– Какой бред… – Ворон прикрыл глаза рукой.

– Но многие жаждут подобного, – развел руками собеседник. – Самая суть игры в преодолении собственных комплексов: понимании, будто все возможно, даже голливудский сценарий собственной жизни.

– Прогендерные мифы любят все… – задумчиво проговорил Ворон.

– Вы интригуете все сильнее, Игорь, – внезапно перейдя на «вы», заметил собеседник. Он постоянно чередовал обращения «вы» – «ты». Это раздражало. Ворона, предпочитавшего «выкать», – особенно. – Только не говори, будто ты еще и психолог.

– Вовсе нет. Так… нахватался по верхам. Вся информация отыщется в Сети при определенной настойчивости и желании анализировать. Мальчики падки на легенду про убийство дракона. Девочки – на сказку о красавице и чудовище. Самое забавное начинается, если мешать одно с другим, но не взбалтывать…

Заливистый смех, прозвучавший с той стороны стола, заставил Ворона удивиться. От собеседника он не ожидал подобной реакции.

– Знаешь, Игорь, пожалуй, пора заканчивать, – начал тот. Похоже, настроение у него резко изменилось. Либо же он очень искусно играл. Ворон уже понял, что с этим странным Петром, которого он почему-то не мог называть мысленно по имени, все очень непросто. – Ох, да не морщись ты так. Ненавижу выканий. Я с удовольствием выпью с тобой на брудершафт, раз ты такой приверженец официоза.

– Когда не буду за рулем.

– Фи… тоже мне герцог по крови. Не похож ты на пай-мальчика.

На подобное замечание впору было обидеться, но Ворон предпочел «укусить» в ответ.

– Водительскими правами обеспечена большая часть людей, но водят они как последние животные, – заметил он. – Так вот я не хочу им уподобляться.

– Ладно-ладно. – Собеседник поднял руки на уровень груди и показал ему ладони. – Понял, что на слабо тебя не взять.

– Возникновение одного лишь желания взять меня на слабо говорит о неуважении.

– Ну, прости, не смог удержаться, – рассмеялся собеседник. – Испытание действительно разное у всех. Я могу рассказать лишь о том, что случилось со мной, если тебе интересно.

Ворон кивнул:

– Более чем.

– Только не перебраться ли нам туда, где хотя бы пожрать дают, – произнес собеседник.

– Алеманский дворик? – предложил Ворон. – Я видел неподалеку кабачок, обещающий немецкую кухню.

– Значит, туда и направимся.

* * *

Первым, что встречало посетителей, стоило открыть дверь, оказалась огромная бычья голова над барной стойкой. Собеседник коротко хохотнул. Ворон тихо выругался. Голова, впрочем, была вырезана из добротного куска дерева, а рога выполнены из зеленого камня, имитирующего то ли мрамор, то ли малахит (издали и не определишь). Подошедшая же в следующий момент администратор в национальном баварском костюме окончательно скрасила неприятное впечатление, порожденное ассоциацией с «клубом самоубийц».

Девица оказалась прехорошенькой блондиночкой с широко распахнутыми серыми глазами, белозубой улыбкой и вырезом, который мог быть и поскромнее. А после того, как она заговорила низким грудным голосом, развернуться и уйти стало невозможно, даже если бы дизайном заведения занимался все тот же чучельник.

– Приятное разнообразие, – заметил собеседник, разглядывая самое настоящее седло, висящее в нише, и подкову, выгравированную в середине столика, к которому подвела их администратор. Ворон не слишком удачно замаскировал смех кашлем.

Меню приятно удивляло. Не раздутый талмуд, а всего лишь лист обещал отсутствие такой гадости, как огромный стоп-лист, и намекал на качество и свежесть подаваемых блюд.

Пока готовились свиные ребра, они цедили безалкогольное пиво, и хоть собеседник и решил взять его лишь из чувства солидарности и старательно морщил нос, однако признал, что оно весьма неплохое. На брудершафт в правильном понимании традиции они не пили – просто соприкоснулись кружками.

– Я тебя потом поцелую, – пообещал собеседник. – Если захочешь.

Ворон рассмеялся.

– Итак, мое приключение… – Собеседник проводил мечтательной улыбкой молоденькую официанточку в пышной ярко-красной юбке выше середины бедра и в столь узком жилете, что дух перехватывало. Девица, уловив взгляд, покраснела, а затем очень быстро принесла заказанные блюда.

Разговор прервался по естественной причине. Ребрышки оказались превосходны, как и фирменный соус, поданный к ним.

– Кем ты мечтал стать в детстве, Игорь? – внезапно спросил собеседник.

– Конечно, космонавтом.

Собеседник рассмеялся.

– Я из того поколения, которое не мечтало стать биржевыми воротилами, валютными проститутками или биллами гейтсами, – усмехнулся Ворон. – Впрочем, возможно, год рождения и не главное.

– А по тебе и не скажешь…

– Даже не знаю, реагировать на подобные слова как на комплимент или завуалированное оскорбление.

– Как на самокритику, – серьезно ответил собеседник. – Я тоже мечтал о далеких мирах, только забыл об этом. Напрочь. Впрочем, мне напомнили.

– Запустили в космос? – с сарказмом поинтересовался Ворон. Он ждал рассказа о Зоне, а получил нечто совершенно иное.

– Вообще-то космический туризм не за горами. Я сейчас говорю о поездке на орбиту. Обещают запустить к пятидесятому году несколько программ.

Ворон прикусил губу и поморщился:

– Не то…

– Зато полезно в качестве пополнения знаний и… ответственности. Знаешь, я до игры и не думал, будто Земля такая крохотная, красивая и беззащитная. Сразу после хотел бизнес свернуть на фиг. Да только подумал: ну, продам я заправки, так неизвестно, в чьи руки попадут: изгваздают, извратят, уничтожат. Свиней ведь в людском обличье много. А у меня хотя бы топливо после очистки, да и цветники. Туалеты блестят… – Он допил свое пиво, поднял руку и заказал у моментально подлетевшей к столику официанточки коньяк. – А ты, значит, не станешь?

Ворон отрицательно покачал головой.

– Зря…

– И как там… в космосе?

– Странно. Слышал я про синдром невозвращения, да только не понимал. Ну, действительно, как же это: ни людей, ни родных, ни близких не видеть, а только в темноту, расчерченную искрами, пялиться да на облака газа, подсвеченные так, как ни одной радуге не снилось. Космос ведь не черный. Врут все те, кто фантастические фильмы снимает. То ли по незнанию, то ли специально: боятся, будто яркие краски серьезность убьют. В детективах всяких так же: цвет крови приглушают – боятся, зритель не поверит. А космос все же не черный.

– Знаю…

– Все-то ты, барин, знаешь, везде-то побывал, – усмехнулся собеседник. – Но только прав ты: запуск на орбиту – слишком. Даже для них.

– Я, замечу, ничего не говорил, – сказал Ворон и предположил: – Отдельный павильон. Куча компьютерных технологий.

– Невесомость, легкое наркотическое опьянение, приподнятое настроение.

– Как от «мультика».

– Не знаю. Однако в происходящее я верил.

Ворон кивнул.

Размах большой, но каков смысл? Он слушал, верил, будто человек, назвавшийся Петром, не лжет. Однако это не мешало задаваться вопросом целесообразности. Затевать подобное ради сомнительного удовольствия подсадить очередной денежный мешок на регулярное посещение «Клуба самоубийц»? Даже при вероятности того, что клиент отобьет потраченные на него деньги, заказывая молекулярную хрень, – бессмысленно.

– Аренда павильона, оборудование, актеры, предположительное использование артефактов… – принялся перечислять он.

– И все ради одного меня, – хмыкнул собеседник. – Заметь, я не доплатил ни копейки. Нонсенс. Наверное, потому я и хожу в клуб. Можешь звать подобное благодарностью.

Ворон кивнул.

– То есть они устроили похищение инопланетянами?

– Вроде того. Со всеми спецэффектами, какие только возможны. Впрочем, спецэффекты – ерунда. – Он махнул рукой. – Ценнее всех красивостей в том приключении были родные и близкие психологические качели: верю – не верю. Все же у людей обалденно зашоренное сознание. Чуть что не по шаблону, и…

– Все, нас окружающее, – комбинация продольных и поперечных волн. Мозг лишь достраивает: объекты и чувства. Стоит понять это, и шаблоны кажутся невозможной глупостью, как и само понятие смерти или старости. – Ворон вздохнул и помассировал виски. – Кажется, я понял, чего добивались от вас.

– Если сказать общедоступным языком: вы у меня в голове? – проигнорировав последнюю фразу, спросил собеседник.

– Да, именно. Как и вы – в моей.

– И тогда выходит полная шизофрения сознания.

– Что в свою очередь доказывает известное изречение о материальности мыслей и подтверждает правильность беллетристики, берущейся научить человека самостоятельно выстраивать собственное будущее. Однако… – Ворон немного помолчал. – Я не думаю, будто жизнь на самом деле настолько проста, насколько видится в данной теории.

– Однако смерти нет?

– Нет, – качнул головой Ворон.

– И ада с раем нет?

– Нет, – усмехнулся Ворон, – и, как ни удручает, Вирия не существует тоже. А вот насчет нирваны – не уверен. С нирваной имеется определенная сложность, по крайней мере у каждого, кто когда-либо бывал в пограничном состоянии и запомнил хоть немного.

Собеседник нахмурился. Ворон махнул рукой, давая понять, что вдаваться в подробности не намерен.

– Есть очень неплохой пример, за которым не приходится далеко ходить, – сказал он вместо этого. – Колебания океана: те круговые траектории, по которым перемещается вода во время прохождения волны, сочетают в себе движения вверх-вниз и вперед-назад. Со стороны выглядит так, будто вода всего лишь поднимается и опускается, но на самом деле это не так. Элементарные простые волны, приводящие к движению по орбите. Их можно почувствовать, отплыв подальше от берега: вас не только поднимает и опускает, вас увлекает к гребню в момент приближения волны, но тут же и оттаскивает назад в то время, как она удаляется. При возвращении к берегу круговые орбиты, по которым движется вода на глубине, все более и более уплощаются – из-за ограничения колебаний поперечных волн.

– Я однажды чуть не утонул, отплыв за приливную волну, – признался собеседник.

– Крайне неприятное ощущение, – согласился Ворон. – Сколь сил ни затрачиваешь, все равно стоишь на месте.

– Отвратительное. Впрочем, вы ничего мне не доказали.

– А я пытался? – Ворон пожал плечами. – Знаете… Для природы существует только одно – настоящее, настоящее и еще раз настоящее. Оно подобно большой, огромной, гигантской волне, колоссальной, яркой, дивной, несущей жизнь и смерть, вздымающейся до небес, встающей со дна морского.

– Да вы поэт…

– Ни в коей мере. Повесть «Лови момент», Сол Беллоу. Однако в этом случае что есть память и почему мы так держимся за нее? Не знаю, как у вас, но у меня память – сродни вспышкам. Запах дождя мгновенно переносит меня в деревню, в которую мать увозила меня на лето. Если к нему примешается тополь – я окажусь у подъезда нашего городского дома в возрасте семи лет. Вспышки всегда кратковременны, но я в состоянии ухватить их, раскрутить, вызвать чувства.

– Намекаете, будто мне пора к психиатру, как и большинству завсегдатаев клуба?

– Вышние силы упаси… – проронил Ворон и рассмеялся.

– А они вписываются в это ваше представление о реальности?

– В нее вписывается абсолютно все. Все, как и всегда, заключается лишь в вопросе личной веры. Впрочем, для реальности он абсолютно не важен. Волны, распространяющиеся внутри нас, – своеобразная транспортная система, от которой зависит жизнедеятельность тела; мне ужасно любопытно, что с ними происходит после нашей смерти, но я совершенно не стремлюсь познать истину на собственной шкуре.

Собеседник схватился за рюмку, поморщился, отставил ее в сторону. Взял кружку и наполнил на четверть. На глазок получалось – грамм сто или чуть больше. Резко выдохнул и выпил.

Ворон комментировать не стал и сохранял молчание, пока собеседник не продышался, закусил поданным вместе с коньяком лимоном и не заявил:

– Будь я Мастером, точно ни за какие коврижки не стал бы с тобой связываться.

– Ну вот, а ведь так хорошо начиналось: тайны, интриги, расследования, киллеры, гэбэшники, сталкеры. Почему? – Ворон приподнял бровь и изобразил на лице гримасу, выражающую удивление напополам с заинтересованностью.

– Ты меня загрузил. А человек, способный проделать подобное с Мастером, слишком сложен.

– Ошибаешься, – рассмеялся Ворон. – По сути, мне нужен лишь истребитель, небо и неиссякаемый боезапас с топливом.

– Мне бы шашку да коня и на линию огня?

– И того, кто прикроет спину. – Ворон сам удивился своему ответу. Ничего подобного он не только не собирался произносить, но до этого момента и не думал. По позвоночнику прошелся едва заметный холодок. На мгновение почудилось, будто все не так: вовсе не он пытается вывернуть собеседника наизнанку, попутно узнав все об этой игре, стоившей людям, попавшимся на крючок, пусть и кратковременного, но психического расстройства и, судя по этому человеку (если он, конечно, не подсадной и не Мастер), очень многих душевных сил. Показалось, это его, Ворона, медленно препарировали без использования скальпеля и уже выведали ту единственную, дорогую душе мечту, о какой он сам не имел ни малейшего представления. И не будет иметь – пока некто не воплотит ее, поставив у границы, предоставив выбор, сыграв в «верю – не верю» и позволив либо уйти в эту мечту, либо всю жизнь жалеть о несбывшемся.

– У меня была своя замечательная принцесса Лея, представляешь? – Собеседник уставил на него совершенно пьяные глаза, вот только Ворон подумал, что это вовсе не из-за выпитого. – Но я, идиот, даже будучи с ней, помнил о жене и детях. Прикинь? Кретин распоследний.

– Или наоборот?

Он фыркнул и потянулся к графину, однако Ворон успел перехватить его запястье.

– Не нужно, – мягко проговорил он, и собеседник послушался.

– Мы ж и расписались-то… по ее залету. Не было там особых чувств, да и потом… Ну, ты сумел бы любить тетку размером с цистерну и весящую центнер?

Ворон пожал плечами.

– Не пробовал, – признался он. – Но вот жить с идеалом правильной американской жены не пожелаю и врагу. Центнер в сравнении намного душевнее.

– Вот и я. Ласкал свою принцессу, а думал: как там они… потому и не остался. Хотя… это ж все равно не взаправду.

– Само собой, – ответил Ворон. – Само собой.

Глава 8

Было глубоко за полночь, когда они вышли из ресторанчика. Город словно вымер. Возможно, Серпухов и претендовал на звание центра Московской области, но уклад в нем оставался провинциальным. Жизнь в столице не стихала ни днем, ни ночью: ярко горящие фонари и сверкающие витрины, множество разномастного народа, клубы и круглосуточные магазины, даже влипнуть в пробку в районе трех ночи не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Было время, Ворон вел полностью ночной образ жизни и не чувствовал никаких неудобств. За пределами Москвы ничего подобного он не мог позволить себе до сих пор. Серпухов, как и десятилетиями до возникновения Зоны, вымирал после десяти вечера.

Пока Ворон вел некрепко стоящего на ногах собеседника – не вязалось у него в голове имя этого господина с его внешностью, потому Петра не получалось звать мысленно никак иначе, – от входа до такси, которое тот все же вызвал, на глаза попался только одинокий собачник, выгуливающий тойтерьера. В домах горело всего с пяток окон в каждом. В зеленых дворах поселились тьма и пустота, отчего-то казавшаяся недружелюбной и опасной: спрутообразным нечто с хаотично движущимися тенями под тонкой пленкой желеобразной кожи.

Интуиция, к которой Ворон привык прислушиваться, ворочалась под сердцем и царапалась посильнее разъяренной кошки: кто-то следил за ним или, быть может, за ними обоими. Мог ли то быть просто ночной грабитель или некто более интересный, понять не выходило.

В Периметре, едва ощутив столь пристальный взгляд, Ворон уже упал бы под прикрытие чего-либо мощного и прочного, приготовившись отстреливаться. Однако вокруг простирался реальный, будь он неладен, мир со своими далеко не простыми законами. По этим законам люди обязаны были ходить беззащитными, а в случае нападения звать на помощь тех, к кому лично у Ворона давно отсутствовало доверие. Он, конечно, предполагал, будто где-нибудь в гипотетическом «далеко» существуют и честные сыскари, и добросовестные патрульные, и генералы, пытавшиеся сделать жизнь простых граждан лучше, однако сам с такими никогда не встречался: лишь с вымогателями и теми, кто старался устроиться помягче, а делать при этом поменьше.

Они прошли всего пять шагов, а вечер, поначалу бодрящий и прохладный, превратился в неприятный. Колюче-промозглая сырость оседала на лице и одежде. Острый, словно нож, ветер стремился пронзить насквозь. По темному небу витала серая хмарь, в прорехи которой иногда выглядывал месяц.

«Следует все же иметь под рукой огнестрел», – подумал Ворон. Разрешение на ношение оружия у него имелось, но он сам не позволял себе таскать пистолет в реальном мире. Уж больно много знал случаев, когда у сталкеров случалось помутнение рассудка и «наложение восприятий», как называли это психиатры. Зону ведь можно пройти только на инстинктах: остановился, задумался – и конец. Но инстинкты – обоюдоострый меч, потому что отключить их и включить по требованию не выходит. Вот и переклинивает иной раз за пределами Периметра, и кажется, будто в окне деревянного домика на детской площадке поблескивает синими искорками хмырь, поджидая жертву.

«Или не следует, – мысленно добавил Ворон, когда из домика вышел, воровато оглядываясь, подросток, затушил сигарету о металлическую „паутинку“ и кинул окурок в урну, примостившуюся на углу детской площадки. – Воспитанный. От родителей скрывался, наверное. Так запах все равно ни с чем не спутать. Правда, отдельный вопрос: он ли курил нечто странное или мне от нервов уже красный сигаретный огонек синим мерещится?»

Из оружия у него имелась только «витринка», которая всем хороша, но только для ближнего боя, а для него противника необходимо подпустить на расстояние удара.

«Когда привык противостоять неизвестности, сложно осознать, сколь велика угроза от тупого урки, прячущегося в темном переулке», – не уставал он повторять Денису. Тот иной раз проявлял беспечность, достойную пятилетнего, а никак не взрослого парня, да еще и с почти паранормальными способностями.

– И это центррр… – заплетающимся языком проговорил собеседник.

Ворон вопросительно взглянул на него.

– Тихо, пустынно…

– Да, – коротко подтвердил он.

– Восхитительно.

Вот с этим Ворон поспорил бы, будь собеседник не столь пьян или выпивши сам. Однако народная поговорка, утверждавшая невозможность понимания между людьми, находящимися в разной степени опьянения, оказалась правдива.

– За то и люблю нашу глубинку.

– Декорации к постапокалипсису, – пробормотал Ворон.

– Ась?.. – не расслышал собеседник, но уточнять не стал, а Ворон предпочел промолчать. – Воздух-то какой… волшебный. Словно в деревне глухой. Спокойно и легко на душе как-то…

– Каждому свое, – заметил Ворон.

– Сигнализация только все портит.

Этим словом собеседник поименовал елочные гирлянды, развешенные по кустам, ограждающим парковку и дорожку из рыжей шершавой плитки, ведущую к входу в ресторанчик. Огоньки были маленькими и неяркими, абсолютно не раздражающими, вызывающими легкую ностальгию и прямую ассоциацию с аномалией, часто встречающейся в Зоне. Против них Ворон точно не имел ничего.

Ярко-желтая машина с шашечками на двери и пилоткой на крыше приближалась. Лицо водителя оставалось в тени, фигура выглядела довольно выдающейся – сложно судить о росте сидящего человека, однако под два метра Ворон дал бы ему легко, – но неопасной, больно широкой и обрюзглой. Хорошие и даже посредственные бойцы выглядели иначе. К тому же на торпеде помигивала желтым глазком салонная видеокамера, фиксирующая все происходящее, а радио, настроенное на местную волну с чем-то музыкально-нейтральным, временами прерывалось голосом диспетчера. Несмотря на это, Ворон поймал себя на неуместном беспокойстве, хотя относительно безопасности собеседника тревожиться было не с чего. Еще более странным казалось желание схватить его в охапку и похитить: засунуть в багажник и увезти в институт или сразу передать с рук на руки Нечаеву. Пусть сотрудники ЦАЯ выпытывают все, что им угодно, а главное, отвянут уже от него самого – сталкера по кличке Ворон, – раз и навсегда оставив в покое.

Почти у самой двери собеседник решил сложиться на асфальт. Ворон с неудовольствием ухватил его сначала за плечи, затем переместил руку под мышку и рванул вверх. Пальцы сжались, легко продавив ткань, прошлись по боку и нащупали кобуру. Собеседник вовсе не являлся легкой добычей.

«Забавно», – подумал Ворон, но, разумеется, не стал ничего говорить и акцентировать внимание – тоже. В конце концов, мало ли людей носят оружие? Опять же их и только их личное дело, как именно его демонстрировать: Ворон не исключал, будто собеседник оступился намеренно.

– Друг… бывай! – Он дотянулся до двери и распахнул ее, не рассчитав сил – так, что та аж скрипнула, – и грузно упал в объятия черного кожаного сиденья, тотчас нащупывая ремень безопасности.

Ворон задумчиво проследил за его движением, а затем наклонился и подал серебристую пряжку.

– Благодарю, – сказал собеседник. – В отличие от многочисленных раздолбаев, коими полнилась со стародавних времен земля русская, люди, добившиеся успеха и дорожившие жизнью собственной, безопасностью не пренебрегают никогда. Даже в мелочах.

Ворон кивнул, не без удовольствия хлопая дверцей.

– Ехай, – сказал собеседник.

– Кудой? – уточнил водитель.

Собеседник рассмеялся.

– Тудой, – и протянул руку жестом незабвенного Ильича, указывая путь.

Такси плавно тронулось с места, все быстрее набирая скорость. Ворон вздохнул с облегчением: прощальных объятий он явно избежал, а значит, вечер можно считать потерянным не окончательно. С возрастанием градуса и процентного содержания алкоголя в крови собеседник становился все зануднее, а главное, ничего действительно важного Ворон так и не узнал.

Он махнул рукой на прощание и направился к своей «Хонде». Чужое внимание не отпускало, даже наоборот, казалось, сконцентрировалось, прожигая затылок. Чтобы подзадорить наблюдателя, Ворон чуть сгорбился и пару раз покачнулся. Судя по всему, в ресторан тот не заходил или был крайне невнимателен. По мнению Ворона, распознать игру не составляло труда: человек на холоде трезвеет, но никак не наоборот. На месте грабителя он отступил бы или напал незамедлительно, поняв, что обнаружен: ведь намеченный в жертву «клиент» этим вечером не пил, так с чего бы ему строить из себя невесть кого.

Его личный «Энтерпрайз» бесшумно запустил мотор, издали почуяв хозяина (если говорить точнее, брелок, висящий у Ворона на шее), но дверей не открыл: ждал команды. По нервам словно провели наждачкой, и Ворон передернул плечами.

«С кем поведешься, от того и… тьфу, пропасть», – мелькнуло в голове, не иначе неуместное желание цитировать поговорки он подхватил от собеседника, но поинтересоваться у Дениса, что это за ерунда творится с личными ощущениями, вероятно, стоило. Чувствовать слежку – одно. Реагировать на нее столь бурно – совершенно другое.

Ворон сгорбился, тяжело облокотившись на дверь, и запустил руку в карман. Черная капля брелока напоминала большинство стандартных сигнализаций. Три серые кнопки имели очень похожие на известные каждому автовладельцу значки, но относительно стандартно работала только самая верхняя. Если верить синей подсветке в виде запертого навесного замочка, она служила для закрытия дверей. Нажатие на нее действительно активировало общий замок на дверях, однако она же отпирала двери в стандартном режиме, только делала это практически бесшумно: без светомузыки и клацанья, которое и полуглухой услышит.

Зато вторая, которая, по идее, должна машину открывать, активировала защитный контур и пускала по кузову электрический ток. В отличие от Дениса излишним человеколюбием Ворон не страдал, а потому и заряд был много существенней, чем на «Рено» (но на то он и пользовался такой защитой нечасто, в местах, в которых ненамеренное касание автомобиля лицом безвинным сводилось практически к нулю, и только в случаях, если предполагал нападение). За подобную защиту от угона на автомобиле его, пожалуй, могли бы даже привлечь к ответственности, как это называли сотрудники правопорядка, любящие подзаработать на гражданах. Да только кто ж им скажет? Уж явно не тот, чья тень неосторожно мелькнула на периферии зрения.

Третья кнопка, у обычных сигнализаций служащая для обнаружения автомобиля, например, в сугробе, на парковке супермаркета или во дворе, если случайно забыл, где удалось припарковаться, включала вместе с током звуковые эффекты. Вот на нее-то Ворон и нажал, благоразумно отойдя от автомобиля на шаг. Со стороны это, должно быть, выглядело как окончательный сбой вестибулярного аппарата, а возможно, и нет, но Ворону было уже не до самодеятельности. Станиславский, конечно, не поверил бы в его опьянение, но Константина Сергеевича в данный момент на парковке в Серпухове взяться не могло.

«Хонда» приветственно мигнула габаритками и ближним светом, подала «голос» и клацнула замками на дверях. Пожалуй, имейся у нее хвост, обязательно завиляла бы. Некто метнулся к Ворону, тот ускользнул с траектории атаки в последний момент, не забыв выставить ногу. Двери «Хонды» откровенно было бы жаль, будь она стандартной моделью, однако «Энтерпрайз», после того как с ним поработали знакомые техники, мог бы выдержать и «поцелуй» КамАЗа без существенного вреда для краски и формы. Жаль, не для того, кто сидел внутри: однажды Ворон уже ставил в машину стекла из «витринки» и дорого поплатился за это – одним из близких друзей, которых у него имелось не столь и много.

Парень в серой спортивной куртке, рваных черных джинсах и коричневых кроссовках с кислотного света подошвами влетел в дверцу обеими ладонями и вскрикнул. Рука подломилась, потому с кузовом «Хонды» он соприкоснулся еще и плечом, а затем вопреки всем законам физики отлетел обратно, будто срикошетив, и мешком с навозом рухнул на асфальт. Сравнение возникло не на пустом месте, хотя кони в отличие от людей не являлись всеядными и соответственно их фекалии воняли не столь отвратно. Ворон скривился и отступил на пару шагов. Ветер услужливо отнес вонь в другую сторону. Разноцветные отблески гирляндных огней плясали на гладко выбритом затылке. Больше никаких мало-мальски приметных деталей внешности парень не имел.

Ворон не стал бы прикасаться к лежащему, даже окажись тот Мастером или самим внезапно помолодевшим профессором Сестринским. Он осмотрелся, но не заметил ничего, способного служить нападавшему оружием. Качком Ворон никогда не выглядел, но переть на него с голыми руками, не прихватив с собой даже дубинки, давно никто себе не позволял.

– В подобном ночном нападении есть нечто унизительное и обидное, – заметил он, – а потому я просто наплюю и уеду.

Ничего: сегодня недостаточно холодно, чтобы замерзнуть на улице, да и очнется парень довольно скоро. Эффект от встречи с кузовом «Хонды» был сравним с ударом электрошокера «Оса». Последствия для среднестатистического организма варьировались от минимального урона, дающего боль в мышцах, слабость и головокружение, до максимального, приводящего к потере сознания на десять-двадцать минут.

Спина парня равномерно поднималась и опускалась, а значит, волноваться о нем не стоило. Грабитель был жив и благополучен, насколько это, конечно, возможно в обосранных штанах.

– Ну, бывай, – ввернул Ворон прощание, которым несколько минут назад одарил его «собеседник», обошел «Хонду», снял защиту и залез в салон со стороны пассажирского сиденья. Места в салоне имелось предостаточно, и перебраться на водительское кресло не составило ни малейшего труда.

Автомобиль неслышно заблокировал двери, мягко тронулся с места и принялся набирать скорость. Ворон вырулил на улицу. По бокам замелькали многочисленные темные окна и редкие светящиеся. Мигающий зеленый Ворон проигнорировал, прибавив газу и то ли промчавшись через перекресток под последний луч разрешающего сигнала, то ли все же проскочив на желтый. Все равно пешеходов, желающих перейти улицу, на тротуарах не имелось.

«Если все же не успел, а на столбе притаилась одинокая камера, номер все равно не зафиксируется», – подумал Ворон.

Помнится, они веселились всем собранием, когда на одной из летучек Верин рассказывал о побочной способности «креста» – очередного нового артефакта, найденного в Зоне с месяц назад, – «отводить глаза» видеокамерам.

Артефакт получил такое название из-за формы, которую приобрели два карандаша, то ли спаявшиеся, то ли склеившиеся посредине. Официально «крест» мог найти применение в медицине как эффективный и не вызывающий побочных эффектов анальгетик. Для аллергиков обещал стать просто-таки незаменимым средством.

Лабораторией он был признан неопасным, а потому вопреки технике безопасности Верин, перевозя «крест», просто сунул его в «бардачок». Каково же было его удивление, когда, проезжая через КПП, он был остановлен родной службой безопасности. Сам новый начальник прибежал словно ошпаренный, а он в ИИЗ слыл мужиком крутым, и Ворон даже однажды ощутил на своей шкуре правдивость этого.

Когда тот только приступал к своим обязанностям, Шувалов предложил опробовать новую защиту института. Ворон и опробовал – на себе, – все равно хотел проверить, сможет ли взять штурмом почти родные стены. Он выиграл бы, если б добрался до кабинета Шувалова и вытащил из верхнего ящика стола ручку с золотым пером.

Электрический ток по периметру стены ради чистоты эксперимента отключили, но охрана была предупреждена (чтобы палить не начали и никого на уши не подняли, а заодно и следили в оба). Охрана-то – да, а вот новый начальник безопасности – нет.

Приключение получилось веселым. В результате Ворон все-таки добыл ручку и относительно благополучно забаррикадировался в кабинете, а также заработал трещину в ребре, которую впоследствии довольно долго лечил. Серьезный разговор с начальником службы безопасности случился через неделю, перетек в примирение и благополучно продолжился общей попойкой, на которой, кроме них, присутствовал и младший научный состав во главе с Вериным. Пожалуй, именно это обстоятельство спасло последнего от серьезных разбирательств, и за пренебрежение техникой безопасности ему даже выговор не влепили.

Разговор свелся к следующему.

«Так он же безопасный», – оправдывался Верин.

«У меня камера машину каким-то фантомом светящимся отобразила», – поглядывая на начальника службы безопасности, утверждал охранник и указывал на фотографии.

«Вот что крест животворящий делает!» – узрев их, хмыкал Верин.

«Выпорю, – обещал начальник. – Если сейчас же не побежишь к своим, не проведете исследования и не впишете дополнительные возможности, куда надо, то бить стану не просто ремнем, а армейской пряжкой. Со звездой».

После того случая к Верину надолго пристала кликуха Иван Васильевич. Начальник службы безопасности окончательно доказал, «кто в доме хозяин», а Ворон немедленно достал подобные артефакты для себя и Дениса, после чего забыл о гаишниках и любых их проявлениях как о ночном кошмаре.

Глава 9

Нападение, произошедшее на парковке, Ворон выкинул из головы уже минут через пять. Тело действовало само, и вождение не мешало думать. Дорога оставалась пустынной, а после выезда из города еще и запущенной, благо, улучшенная подвеска «Хонды» и амортизаторы чихать хотели на неровности и «облезлый» асфальт.

Ничего мало-мальски полезного выяснить не удалось. К действиям владельцев клуба не смог бы подкопаться даже жаждущий отката служака местного УВД. Похищения производились с согласия клиентов, сама игра всем нравилась, а были ли недовольные – неизвестно.

Однако даже не это выводило Ворона из себя: кроме чертовых татуировок, ничто не указывало именно на Зону, а Арлен мог и солгать. Собеседника, этого Петра, могли накачать наркотой, а затем напялить ему на голову шлем виртуальной реальности – эффект был бы сродни воздействию «мультика», если не лучше. К тому же наркотик наркотику рознь. Та же аяуяска даже полезна, а уж сколько рецептов приготовления мухоморчиков знают таежные шаманы… И выводится данное богатство из организма без последствий в отличие от химической дряни – ни одному наркологу не подкопаться, не то что уважаемому Генриху Альбертовичу, у которого совсем иной профессиональный профиль.

И все же татуировки очень походили на наколку убитого Дима. За одним исключением: пропадали. Дим же жил с ней много-много человеческих лет, да и после смерти она продолжала переливаться у него на теле.

Могли пострадавшим вколоть новую нестабильную формулу? Да черта с два. Зачем совершенствовать то, что и так прекрасно работает, еще и испытывать даже не на добровольцах, а на совершенно посторонних случайных людях, которых наблюдать в клинических условиях не получится?

Ворон, не отрываясь от дороги, открыл «бардачок» и пошарил в нем в поисках гарнитуры.

Нечаев отозвался после первого же гудка. Весь вечер сидел у телефона и ждал, наверняка навыдумывав невесть что и хорошо, если не прокляв привычку некоторых сталкеров к работе без прикрытия.

– Улица Джона Рида, парковка ресторана «Алеманский дворик», – сказал Ворон вместо приветствия. – Гнусно пахнущее недоразумение вряд ли имеет отношение хоть к чему-нибудь, но на всякий случай пусть ваши цаевцы займутся.

– Понял, – коротко ответил Нечаев. Голос его немного потеплел. – Ты сегодня щедр.

– Меня вкусно покормили, – усмехнулся Ворон. – Настроение близко к благодушному, потому пользуйся, но в меру.

– Ну вот, а я уж обрадовался, – ответил Нечаев. – Насколько гнусное амбре у твоего недоразумения?

– Пусть с собой пару противогазов возьмут, – посоветовал Ворон. – К слову, я не шучу.

Нечаев хмыкнул, судя по долетающим звукам, он набирал что-то на клавиатуре – вероятно, посылал сообщение своим.

– Помнишь «радужку»? – поинтересовался Ворон, когда щелчки прекратились. – Я понимаю, что аналогии на грани неправдоподобности, да и времени прошло достаточно, но…

– Уже проверили, – ответил Нечаев. – Нет. Пусть эти татуировки и наводят на прямые ассоциации, к артефакту они не имеют ни малейшего отношения. Эта дрянь – нечто новое и… только не смейся, абсолютно безвредная, даже, пожалуй, полезная.

– Да неужели?

– Ужели, – передразнил Нечаев. – Арлен с шестнадцати курил, как паровоз. Жизни без табачного дыма не видел. Я по старой памяти, когда его навещал, блок с собой захватил, а он посмотрел на меня удивленно, поволок в курилку, выкурил полсигареты и выкинул. С мотивировкой: не хочу.

– Не убедил.

– Ты статистики не видел по анализам.

– Слава вышним силам! – фыркнул Ворон.

– Зря смеешься. Вот, скажем, мужику сорок пять, хроническая артериальная гипертензия, ожирение второй степени, одышка и прочие прелести прилагались… еще полгода назад. Теперь его реальный возраст, судя по биологическим показателям, – тридцать два, и выглядит весьма и весьма неплохо. Генрих Альбертович, когда его выписывал, сказал: шанс второй не разбазарьте. А мужик признался, что раньше страдал обжорством, а теперь лишний раз в сторону холодильника смотреть не хочет – как отрезало. – Нечаев вздохнул. – Ко мне, признаться, уже корыстные мыслишки в голову приходят. Может, ну его? Не будем копать это дело?

– Между прочим, у большинства этих «счастливчиков» имелись сложности с психикой, – напомнил Ворон. – И не факт, что где-нибудь на Ваганьковском кладбище не вырыты новые могилы.

– Не каркай.

– И не факт, – продолжил Ворон, – что могилы эти не братские.

– Психика-психика… – протянул Нечаев. – А она всегда страдает у тех, кто ею слаб. Зона рвет шаблоны. Потому вас в нее и тянет. Я имею в виду сталкеров.

Ворон хмыкнул.

– Ничего смешного. Вас копни – сплошь индивидуалисты, социопаты, анархисты и человеконенавистники, – зло сказал Нечаев. – А тут нормальных людей, даже более чем успешных, засунули в зоновую трясину, дали возможность по этому миру ходить, и им понравилось. Ты ведь знаешь: локации всякие бывают.

– Я-то знаю, – глухо проронил Ворон. – Только не выгорело у мастеров ни-че-го. Или почти ничего. Может, и понравилось, скорее всего кто-то и остался. Приключение у каждого свое было – это верно. Психологи наверняка работали, но разумность возобладала: у кого-то бизнес, у другого семья, третьему и в реальной жизни трэша достаточно. Они захотели вернуться…

– По крайней мере пациенты Генриха Альбертовича, – заметил Нечаев.

– Хотел бы я глянуть на статистику, – задумчиво проронил Ворон.

– Я тоже не отказался бы, – согласился Нечаев. – Вряд ли мы можем судить хоть сколько-то достоверно.

– Давай тогда лучше поговорим о технологии процесса, – предложил Ворон.

– Первое, что мы сделали: проверили, не накачивали ли их «радужкой». Нет. Чем-то качественно иным. «Радужка» в сравнении с этим – суррогат. Как «Смирнофф» и технический спирт. По последствиям для организма, кстати, тоже. Сейчас с определенной долей вероятности можно утверждать лишь то, что сыворотка была рассчитана на краткий срок пребывания в Зоне. Вероятно, тем, кто соглашался, затем вкалывали новую дозу, закрепитель или что там еще…

– Проявитель.

– Не смейся.

– Разве похоже, будто я смеюсь?

Нечаев не ответил. Наверное, покачал головой и не сообразил, что собеседник его не видит.

– Социопаты… индивидуалисты… отморозки, – задумчиво перечислил Ворон.

– Протестую, последних я не упоминал, – возразил Нечаев.

– К слову, до маленького приключения в России я имел неплохой бизнес и с людьми общался вполне дружелюбно, – задумчиво проговорил Ворон. Что-то привлекло его внимание и не отпускало. Казалось, он ухватил за ниточку, но пойти по ней пока не мог.

– Если я скажу, что ты уникален, успокоишься?

– Нет.

Машина вылетела на Симферопольское шоссе и понеслась по мосту через Оку. Вода казалась черной пустотой, в которую изредка гляделись фонари. Деревеньки спали, лишь в одном доме светилось тусклым оранжевым огоньком окно. Темной шевелящейся массой подступал к реке лес, и лишь пустынная трасса ложилась под колеса еле слышным шелестом.

– Я не понимаю логики, – признался Ворон. – Допустим, Сестринскому нужны люди.

– Судя по Диму, его элитная гвардия состоит из бессмертных сверхлюдей.

– Которых все-таки можно убить, – напомнил Ворон. – Не суть важно, куда Сестринский задевал старых, опять же Зона требует жертв. Да и невозможно физическое бессмертие, скорее, процесс старения и износа организма сильно замедлен, только и всего, ты будучи ученым должен понимать это.

– Я как ученый считаю, что не существует ничего невозможного, – заявил Нечаев.

– Я не понимаю смысла, – признался Ворон. – Если Сестринскому понадобилось свежее мясо, новый легион «рыцарей», подопытные, в конце концов, то его выбор более чем странен. Среди сталкеров много швали, не отрицаю, но ведь встречаются очень неплохие ребята. Отчего не набрать из них? Зачем нужен обман? Почему он тащит в Периметр бизнесменов?..

На этот раз Нечаев молчал гораздо дольше. Ворон даже засомневался, остался ли он на связи, но нет, таймер исправно отсчитывал время.

– Потому что успешный бизнесмен – всегда лидер, – наконец сказал тот. – Тогда как сталкер может быть и ведомым, будь он хоть рыцарем без страха и упрека, хоть экстрасенсом, как твой Дэн.

– Денис не ведомый, зря ты так.

– Ты необъективен.

Ворон повел плечом и не стал переубеждать. В конце концов, чем дольше ЦАЯ не будет в курсе истинных возможностей и способностей Дениса – в том числе и его черт характера, – тем лучше. Не всем становиться наполеонами с рождения. Кому-то необходимо для начала подрасти. Пройдет время, мальчишка окончательно встанет на крыло и не позволит помыкать собой никому.

– Пусть так. Хотя я, признаться, не могу представить себе организацию, состоящую сплошь из бойцов с ярко выраженными лидерскими качествами, – признался он.

– Брось. Любая летная эскадрилья во время войны – универсальный образец индивидуалистов, делающих одно дело.

– А у нас война? – поинтересовался Ворон. – Не знал.

Нечаев вздохнул, а затем произнес очень ровно, бесцветным тоном:

– Он пытается повторить эксперимент.

Ворон вздрогнул. О своем прошлом он рассказывал только Денису, и тот точно не стал бы трепаться ни в институте, ни где бы то ни было. Тем более не захотел бы сплетничать с Нечаевым, которого недолюбливал.

«Эксперимент с тобой» повисло в воздухе дамокловым мечом.

– Я просматривал архивы. Сестринский предпочитал работать с представителями интеллигенции, – продолжил Нечаев, и Ворон с облегчением перевел дух, хотя тревожная струна внутри продолжила звенеть неявным беспокойством. Тон и интонации Нечаева теперь звучали привычно, однако Ворон все равно хмурился и подозревал неладное.

– Ладно… – сказал он. – Я подумаю об этом завтра утром.

– Прямо в полдень, как проснешься, – рассмеялся Нечаев и повесил трубку.

Ворон вздохнул и снял наушник, утопил на руле пару кнопок, и салон заполнился биением барабанов и смехом электрогитар. «Я бегу, чтобы жить, а вокруг ликует паранойя», – солист с легкостью перекрикивал музыку и откровенно развлекался. Ворону же было не до веселья: паранойе оказался подвержен не некто посторонний, а он сам.

Глава 10

Шаг, второй, третий. Голова немного кружилась, а перед глазами плясали разноцветные круги: розовые, сиреневые, желтые, голубые… Денис не удержался, протянул руку и дотронулся до яркого, цвета закатного солнца. Тот переменил форму, из круга став овалом, а затем медленно перетек в квадрат, треугольник и, наконец, в октаэдр – красный с белой полоской посередине. В довершение – видимо, чтобы и до альтернативно одаренных дошло, – прямо перед глазами замигала табличка «Стоп» и «Посторонним вход».

«Забавно, – подумал Денис. Раньше эмионики никогда не подкидывали ему подобных ассоциаций. Насылаемые ими сновидения воспринимались кошмарами, несли в себе миллион самых разных эмоциональных оттенков, буквально раскалывавших голову изнутри, но ни разу не оперировали к старому советскому кино или дорожным знакам. – Что ж, влияние Никиты заметно, и не сказать, будто меня это не радует».

По крайней мере пока ничего сверхотвратительного не происходило: Денис просто попал в осознаваемый сон, из которого не смог бы сам выбраться. Когда подобное случалось, он уповал на удачу и напарника. Тот чувствовал такие сны и, если что-то шло не так, немедленно выдергивал Дениса в реальный мир. Однако сегодня Ворон уехал ранним вечером и точно не вернулся, когда Дениса утянуло в сновидение.

Денис попытался припомнить, почему заснул, не дождавшись Ворона, но не смог. Привык, расслабился, решил, будто наличие ходока от эмиоников к людям и обратно помешает ночным блужданиям. Увы, он ошибся. А Никита… кто знает, что с ним произошло, раз Дениса снова решили мучить через направленное сновидение?

«Каждый выбирает за себя», – утверждал Ворон. Но принимать чужой выбор и понимать его – вещи разные. Денис, сколько себя помнил, подавлял остатки того, что вынес из Зоны, едва не мутировав в эмионика. С «братьями» и их попытками войти в контакт боролся нещадно, и решение Никиты стать добровольным посредником между «детьми Зоны» и людьми казалось ему сущей дикостью, но при этом правильным: результат был налицо.

Эмионики не только больше не уводили людей и не били эмо-ударами по сталкерам, попадающимся им на глаза, но иной раз и помогали: информацией или собственным присутствием. Ворон как-то сравнил их с «котом Шредингера»: поведение этой твари вряд ли удавалось объяснить чем-либо, кроме банального любопытства: она так и льнула к людям. Впрочем, ее могли привлекать, например, какие-нибудь неизвестные Денису, но изучаемые учеными эманации. Хмырь, к примеру, преследовал живых с вполне известными хищными намерениями – по следам. Однако если хмыря вряд ли удалось бы считать разумным, а «кот» официально признавался научниками разумным лишь условно, в высоком интеллекте эмиоников не сомневался более никто. И это тоже не уменьшало проблем, а в плане этики и философии – порядком увеличивало.

ИИЗ по-прежнему стремился уничтожить Зону и вернуть Москву, при этом с эмиониками он сотрудничал.

Человек привык мнить себя не только царем природы, но и единственным разумным. Океанологи и биологи время от времени говорили о признании таковыми еще и дельфинов, но к ним мало кто прислушивался: сферой людских интересов оставалась суша, да и большинству из них не было дела до похожих на рыб млекопитающих, пусть и обладающих речью, но общающихся в диапазоне, не воспринимаемым человеческим ухом. Эмионики же внешне ничем не отличались от детей, пусть и могли бы заткнуть за пояс любого академика.

Умные, хитрые, целеустремленные, любопытные и с логикой и моралью, вывернутыми наизнанку. Еще несколько лет назад их считали просто мутантами, потом – злом во плоти, сумасшедшими гениями, стремящимися захватить мир и превратить его в одну сплошную Зону. И это еще Денис не учитывал миллион и одну религиозную истерику по их поводу. Даже насквозь закоснелую и бюрократическую православную церковь лихорадило, и в ней появлялся то один сбрендивший проповедник, то другой. Причем первый утверждал, будто Зона – филиал преисподней на Земле, и призывал организовать вокруг Москвы крестный ход, а второй объявлял эмиоников ангелами господними. Обязательно вылезал и кто-нибудь третий, начинавший вещать про всадников Апокалипсиса, про вставание из могил и шастающих по бывшей столице мертвецов (говорить ему о «матрицах» было совершенно бесполезно). Про всевозможных сектантов по всему миру и вспоминать не хотелось. Один католический папа держался аки баобаб посреди саванны: твердый и незыблемый в нежелании однозначно говорить о вещах, неподвластных людскому пониманию.

И вот после всего этого – пакт о ненападении и Никита. И дорожный знак «Стоп» перед глазами. И отсутствие отсылок к мучительным воспоминаниям: просто иной мир с разноцветными кругами, преобразующимися в предметы, несущими в себе прямую ассоциацию. Если «Стоп» – то надо остановиться.

Эксперимента ради Денис потянулся к еще одному кругу – цвета хаки. Тот тотчас пошел желтой рябью, стек мутной коричневой массой вниз и пропал.

«Вы серьезно? И что это могло означать?» – подумал Денис.

Словно в ответ на его вопрос (а скорее всего его «слышали») начал пульсировать полуночно-синий кружок на периферии зрения. Причем делал это он, снова изменяя форму. Круг – треугольник – круг – овал – круг – трапеция – круг.

Денис сконцентрировал на нем все внимание, и тот перетек в стрелку, переливающуюся от синего до зеленого цвета с малиновой бахромой по контуру.

«Понятно», – подумал Денис, «шагая» в направлении, указанном стрелкой.

Круги, однако, никуда не делись и перемещались вместе с ним. Наверняка они служили для подсказок и облегчения коммуникации, хотя Денис уже порядком сломал голову, зачем эмионикам все эти сложности. Каждый раз у него возникало ощущение, будто его сознательно пытаются вывести из эмоционального и психического равновесия. То ли они таким образом пытались его расшевелить, то ли добивались искренних мгновенно передаваемых неконтролируемых эмоций, а может, попросту иначе не понимали. Самые обычные маленькие дети ведь тоже те еще эмоциональные вампиры, как выражался Ворон, – настроены на вытягивание эмоций из окружающих и особенно из собственных родителей, а если они те еще интроверты, то закатывают истерики и скандалы. «Окрас» ответной реакции им не столь интересен в сравнении с ее силой.

«Интересно, возможно ли социализировать существо, состоящее из тел нескольких детей и объединенное единым разумом?» – невольно подумал Денис.

Реакцию на подобного рода вопрос он ощутил незамедлительно – как удар в солнечное сцепление и кратковременное удушье. Круги мгновенно пожелтели и постепенно, уже более медленно, позеленели, обзаведясь небольшими черточками-глазами и широкими тире-ртами.

«Привет, смайлики», – подумал Денис, уже готовясь к неминуемой гадости с их стороны. Впрочем, он ошибся: те попросту исчезли, а все вокруг заволокло туманом. За его завесой копошилось нечто, воспринимаемое неприятным до тошноты. Денис смотрел на него пристально, стараясь сохранять спокойствие, поскольку ни отвернуться, ни проснуться не мог.

«Где ж ты запропал, когда так нужен, птица певчая?» – судорожно подумал он, мысленно обращаясь к Ворону.

Раньше он всегда приходил на помощь. Однажды, когда Денис не отреагировал ни на голос или звонок телефона, ни на прикосновения, Ворон, недолго думая, окатил его холодной водой, а для пущего эффекта еще и ледышку под футболку сунул. Вот только сегодня он домой так и не вернулся. Почему?..

Чувство времени, не подводящее даже сейчас, подсказало, что уже далеко за полночь. Вряд ли встреча с кем-либо могла затянуться столь долго. Беспокойство за друга даже отогнало его собственный страх и окончательно притушило неприятные ощущения. Денис вздохнул поглубже и приготовился к очередному кошмару.

Туман затвердел, преобразовался вначале в смолу, а затем застыл огромным осколком серого янтаря – красивым, если бы не унимающееся копошение. Чудилось, словно по ту сторону тонкой пленки, которая лишь казалась каменной, извивались толстые жирные черви, змеи или щупальца гигантского спрута. Вот одно из них ринулось в сторону Дениса, преграда пошла трещинами.

Щупальце выдвинулось за пределы кристалла и перестало пугать. Оно казалось созданным из ртути. Денис протянул руку, и оно скользнуло по кисти, обвив руку до локтя. Прикосновения он не ощутил, но его и не могло существовать во сне. Щупальце, словно удовлетворившись его реакцией, скользнуло обратно в кристалл, тот снова поменял форму, растекшись у ног серебряной лужицей. Поверхность ее забурлила и принялась исходить паром, пока вся субстанция не испарилась.

«Эй…» – позвал Денис и шагнул вперед.

Если его притащили сюда, то не просто же так!

«Мы будем беседовать? Или Никита вдобавок ко всему прочему научил вас обижаться?» – недовольно подумал Денис, «транслируя» неприязнь и недовольство вокруг себя – уж наверняка его сейчас «слышали».

Подобные «игры» всегда его раздражали, а если учесть, что завтра он вряд ли поднимется с постели до полудня, – выбешивали и доводили до исступления.

Претензии эмионикам не понравились. Белая вспышка, ударившая по глазам, на мгновение ослепила, заставила Дениса отпрянуть и оступиться. Ноги словно спутали – возможно, снова материализовались щупальца, – он взмахнул руками и плавно, словно в кисель или желе, упал навзничь, а прямо над ним завис огромный золотой шар. Шар на самом деле можно было так назвать лишь условно. Золото разливалось по его поверхности неравномерно. В условном центре он казался то белым, то черным. Тьма и свет сменяли друг друга в определенном ритме, ассоциировавшемся с сердцебиением. В теле шара временами проскакивали миниатюрные светло-фиолетовые молнии и голубоватые искры.

«Понял. Был не прав. Прошу прощения!» – на этот раз Денис думал тщательнее. Короткие фразы он старался подтвердить не менее короткой эмоцией. Именно такой «разговор» эмионики понимали достаточно быстро и хорошо.

«Однако же Никита с вами как-то нашел общий язык? Не рублеными же фразами он с вами общается? С его-то начитанностью… – Денис попробовал притушить следующий вопрос, не пускать, однако тот вырвался сам собой. – Так отчего я не могу, черт вас дери?!»

Шар приуменьшил сияние. Голубые искры теперь казались синими, молнии – темно-фиолетовыми, а слепящее сияние – матово-серым.

«Или все дело в его открытости?..» – не унимался Денис.

Ответа не последовало, впрочем, он и не ждал его. С чего бы порождениям Зоны удовлетворять его любопытство? Да из них информацию по Периметру чуть ли не клещами вынимать приходилось. Создавалось впечатление, будто это они изучают людей, а не наоборот. Хоть не нападали больше – и то хлеб.

Никита принял брата и мутировавшим, Денис же, несмотря на заключение с «детьми Зоны» перемирия, закрывался от них по-прежнему и скорее всего уже неосознанно, по годами выработанной привычке. Каждый раз эмионики прорывались в его сознание чуть ли не с боем и приносили наутро головную боль и общую разбитость. Самые жестокие вторжения оборачивались тошнотой и слабостью, отступавшими лишь через сутки.

Он не имел ни малейшего понятия, как Никита общается с братом и остальными «детишками». При нескольких встречах тот дал понять, что распространяться на эту тему не намерен, и Денис, которого доставали всю юность, да и сейчас, бывало, пытались заманить отвечать на какую-нибудь анкету на трех с половиной листах, уважал его решение. Однако иррациональной, практически детской обиды это не приуменьшало.

Ворон как-то сказал, что Денис попросту ревнует. Эмионики пытались выйти с ним на контакт слишком часто и с переменным успехом, с неминуемым боем. И вдруг появился некто посторонний, который послужил идеальной заменой и при этом не воевал, а дружил. Просто-таки идеальный повод для уязвленной гордости.

Помнится, за подобные слова Денис послал друга далеко и надолго, а тот даже не обиделся, лишь посмеялся и посоветовал обратиться к психоаналитику (лучше всего семейному, который постоянно имеет дело с дрязгами между родственниками и супругами, стоящими на пороге развода).

«Я с удовольствием поэкспериментировал бы еще с кругами. Давайте вернемся к ним, – предложил Денис и невольно добавил: – Прошу».

Раньше «золотые шары» предпочитали зависать на шпилях сталинских высоток и небоскребах Москва-Сити. Однако затем они стали проявлять большую активность. Видов этой аномалии ныне насчитывалось два, носящих емкие и отражающие суть названия. «Око Саурона» не просто зависало, где ему вздумается, а могло поджарить несознательного сталкера, рискнувшего подойти к нему ближе, чем на пятнадцать шагов. Этакий светящийся шар с черным овалом, расположенным внутри него, отслеживающий любое движение и посылающий на «нарушителя охраняемой территории» лазерный луч большой мощности. Второй вид носил прозвание «НЛО». Шары, в него входящие, предпочитали курсировать по столице, перемещаясь по воздуху или катаясь по улицам.

Эти аномалии проходили в реестре как условно опасные. Если незадачливого сталкера понесло к «золотым шарам», то он сам себе кретин и самоубийца, а уж если он додумался сунуть в них, например, руку – еще и идиот. Денис ничего подобного делать не собирался. Он, никогда не боявшийся Зоны и ее проявлений, именно к «золотым шарам» испытывал иррациональный страх, лишь каким-то чудом не перетекавший в панику.

«НЛО» и «око» были сродни аномалии «мокрый асфальт»: в них исчезало все, что попадало. Однажды Денис и Ворон по просьбе Шувалова угробили четыре дорогущих зонда, которые в них запустили, после чего к официальному наименованию аномалий прилипло прозвание «черная дыра», временами перефразируемая Василием Семеновичем в «дыру в бюджете».

В уши вдруг вплыл нежный звонкий голос, ласкающий, словно мех, и мягкий, будто пуховая перина. Вот только разобрать не удалось ни слова, эмоционального отклика он тоже не вызвал.

«Хватит!» – потребовал Денис, и шар отступил.

Денису медленно придали вертикальное положение, поставили на ноги и отпустили. Перед глазами снова возникли круги. Они тотчас прыснули в стороны, стоило лишь протянуть к ним руку.

Он прошел дальше. Взявшаяся невесть откуда стайка малюсеньких синих бабочек с длинными загнутыми спиральными хоботками и тараканьими усиками с налипшей на них стеклянной крошкой принялась носиться туда-сюда перед глазами. Денис отмахнулся от нее пару раз и решил не замечать. Бабочки отлетели на несколько шагов, собрались в плотный шар, отчего-то показавшийся кулаком, и ринулись в атаку. Денис пригнулся, пропуская их над головой, и вступил в самые настоящие джунгли, только не зеленые, а красные, бурые, малиновые, золотые…

Под ногами чавкало. В нос бил запах ржавчины, металлом оседающий на языке.

«А еще говорят об отсутствии во сне запахов и звуков. Я хотел бы ничего не чувствовать, – с сожалением подумал Денис. – С другой стороны: не навоз, и хорошо».

Голова закружилась, перед глазами появилась муть. Он стряхнул с лица паутину и сразу почувствовал себя лучше. Далее он шел более уверенно, дивясь красоте вокруг и раздумывая над сочетаемостью оттенков.

Он ждал продолжения противостояния, но его не последовало. Через пару шагов Денис вышел на самую обычную поляну не менее обыкновенного подмосковного леса. В центре небольшого углубления горел костер, а возле него на поваленном стволе осины сидел Никита и жарил сардельку.

«Полный сюрреализм», – выдал Денис вместо приветствия и покачнулся.

«В ногах правды нет. – Никита указал на самочинно выросший напротив пень с опятами ярко-синего окраса и фосфоресцирующим мхом у основания. – Впрочем, выше ее тоже не замечено».

Денис подозрительно посмотрел на предложенный ему «стул».

«Будешь?» – спросил Никита, помахав сарделькой. В огонь упало несколько жирных капель, и тот зашипел, а потом поднялся выше. Язычок пламени лизнул Никиту по руке, однако он даже не заметил этого.

Денис отрицательно качнул головой.

«Боюсь испортить тебе трапезу», – сказал он.

«Несомненно, ты будешь первым человеком, блюющим в сновидении, – заметил Никита. – Причем от усталости».

Денис фыркнул, все же опустился на пень и уставился в костер. Выглядел тот самым обычным, без каких-либо зеленых искр, саламандр или миниатюрных огненных драконов, пляшущих на углях.

«Ты либо тугодум, либо мазохист, – заметил Никита. – Уж не знаю, кто больше».

«М?..» – Денис вопросительно поднял брови.

«Наблюдал, как ты прорывался, – пояснил тот. – Вне сомнения, эффектно, но энергозатратно и… ну, нервные клетки не восстанавливаются же».

«Словно это моя инициатива», – буркнул Денис и поморщился – перед глазами снова помутилось.

«Ну не моя же! И не их, – ответил Никита и пожал плечами, наблюдая, как вспыхивают в пламени тонкие нити. – Я, между прочим, пообщаться пришел, а не в клетку к тигру сунулся. Хотя… может, тебе просто скучно, вот и устраиваешь подобные встряски для нервной системы в частности и организма в целом – развлечения ради».

Денис нахмурился. Неизвестно, как отреагировало бы это место на явную агрессию с его стороны. Проходи же разговор в реальности, Никита с большой вероятностью мог бы получить по носу.

«Во-первых, не я», – начал Денис, медленно растягивая «слова». Эту привычку, как и многие другие, он подцепил от Ворона. Тот, когда злился, понижал голос и говорил нарочито медленно, принимая при этом скучающий вид.

«Ошибаешься! – То ли у Никиты дал сбой инстинкт самосохранения, то ли он знал о данном месте то, о чем Денис не имел ни малейшего понятия. – Ты сам устанавливаешь стену и сам же ее героически проламываешь. Заметь, даже не перелезаешь или обходишь».

«И кошмары насылаю на себя я?» – спросил Денис, поморщившись. «Золотой шар» так и встал перед глазами.

Никита вздохнул, обернулся на выплывающую из-за кустов аномалию и развеял ее небрежным взмахом руки с вилкой и сарделькой. Пара капель упала в траву и устремилась вверх сизым дымком.

«Не воспламенится?» – равнодушно уточнил Денис.

Никита вопрос проигнорировал, зато решил ответить на предыдущий.

«Юнга почитай, – посоветовал он, затем оглядел Дениса с головы до ног и прибавил: – Или Фрейда».

«А не пошел бы ты?.. Думаешь, я не понимаю, с чего этакая борзость? На их защиту надеешься». Кровь бросилась к лицу и застучала в висках. Кулаки сжались сами собой. Пламя вспыхнуло чуть ли не до неба, но не принесло вреда ни ему самому, ни собеседнику.

«Их в твоей голове нет, – заявил Никита. – И не будет больше. Ты конкретно задолбал их своими выкрутасами. Головы у всех чугунные после ваших встреч».

«Вернее, одна – общая на всех».

Никита откусил от сардельки, сплюнул и кинул ее в огонь, сказав:

«Они едины, но индивидуальны. Ты просто не осознаешь этого».

«Не дорос умом, в школе не учился, классиков не читал, книжки наизусть не цитирую, – огрызнулся Денис. – Говори, зачем я здесь. Мог бы сам прийти, кстати».

«Долго. – Никита перевел на него взгляд необычных глаз. Возле зрачка располагалось „кольцо“ карего оттенка, по краю радужки – серого. Мгновение, и они менялись местами. Каждый раз Денис не мог уловить момент перехода. Подобное раздражало еще сильнее завязавшегося разговора. – Их беспокоят ДЫРЫ».

Пламя опало мгновенно, а на голову словно вылили ведро ледяной воды. Все его переживания и гнев улеглись – и все из-за упоминания этого ранее не встречавшегося в Периметре явления. Даже драться с Никитой расхотелось. Денис тотчас понял, о чем тот говорит: область реального пространства, спонтанно возникшая в Периметре, беспокоила и его. Пребывание в ней слишком походило на сон после сильного опьянения. Несколько научных групп докладывали о таких же дырах и очень похожих симптомах у тех, кому не повезло в них попасть, пусть они и были в разы слабее, чем испытанные Денисом.

«ИИЗ не проводит экспериментов по угнетению Зоны, – сказал он, пытаясь убедить не столько Никиту, сколько себя самого. – Но…»

«Это не саморазрушение, а разрушение!» – «подумали» они одновременно и замолкли – тоже.

Кто-то целенаправленно уничтожал аномалию, новую биосистему (или, скорее, антибиологическую систему) Москвы, ковырял в ней дыры, высверливал «плоть» Зоны. Если бы Денис позволил себе прислушаться, наверняка ощутил бы стон того, что вряд ли обладало разумностью, подвластной людскому пониманию, но точно существовало, развивалось и не желало погибать.

«Эмионики желают разорвать договор?» – спросил он. Подобное не казалось важным в сравнении с происходящим, но точно могло бы повлечь многие последствия.

А еще Денис чувствовал жалость. Будучи не совсем человеком, он мог сколько угодно ненавидеть эмиоников или Зону в целом, хотеть ее угнетения, но желать уничтожения… все же нет. Он и представить себе не мог подобного. Зона являлась врагом, но тем самым, о котором недавно говорил Ворон: любимым, лучшим во всем и в какой-то мере добрым к нему.

Зона не позволяла своим проявлениям и порождениям нападать на Дениса и как-либо вредить. Его не касались даже самые агрессивные аномалии. Зона считала его своим. И такой свободы, силы и могущества, как в Периметре, он не чувствовал нигде и никогда. Для него Зона оставалась воплощенной мечтой, миром, в котором все возможно. Более того – псевдореальностью, в которой Денису отводилось место демиурга, и не важно, что он сам отказывался от него.

Реальность в сравнении с Зоной выглядела откровенно пресно и неприглядно. Она обволакивала голову ватой и душным одеялом. С годами Денис научился жить в ней, приспособился, но не полюбил. Пожалуй, не будь рядом Ворона в первые годы после его ухода из «Доверия», он действительно ушел бы. Потому он и понимал, и по-своему принимал Москву такой, какой та стала, вместе с тем злясь на Никиту, у которого как раз не случалось никакой философско-нравственной «вилки». Никита не морочил себе голову на тему «тварь я или человек», он самостоятельно выбрал Москву, жил в ней и не слишком стремился возвращаться, а еще он не любил людей, пусть и никогда не говорил об этом.

«Они обеспокоены».

Денис кивнул. Он и сам тревожился по поводу Зоны. Конечно, ее устранение было назначено правительством на будущий год, но на самом деле в это не верили уже даже пенсионеры. И вот она может исчезнуть… погибнуть.

«Я знаю, ваши яйцеголовые обязательно продвинут идею о том, что аномалия пожирает сама себя, но…» – начал Никита, однако Денис перебил его:

«Но чернобыльской Зоне намного больше лет, и ни разу в ней ничего подобного не замечалось».

«Именно! – Никита кивнул. – Потому и утверждаю: кто-то морит Ее специально. Они слышат. Да ладно, я сам ощущаю это каждую секунду!»

Я тоже – хотел бы «сказать» Денис, но вовремя осекся.

«Говорю же: мы не…» – «подумал» он вместо этого.

«Люди, – прервал его Никита, и стоило Денису замолчать, продолжил: – Для НИХ все люди на одно лицо, как и для вас ОНИ».

Денис как-то сразу почувствовал, что в мысленной речи у «них» все литеры заглавные. Никита всех эмиоников звал «они», если имел в виду их индивидуальности, и «ОНИ», если говорил как об общности с единым разумом.

«И ты тоже?» – спросил Денис.

«Исключения делаются лишь для избранных: меня, тебя, этого твоего Ворона… еще троих или четверых». Имен он не назвал: то ли не желая выдавать «великую тайну», то ли решив не упоминать тех, кого Денис не знает, из странных понятий о вежливости. Этика Никиты иной раз казалась Денису столь же непознаваемой, как побуждения «кота Шредингера».

«Негусто».

Никита пожал плечами.

«Избранные… – протянул Денис, – еще та гадость».

Никита вновь пожал плечами и посоветовал:

«Разберись с этим делом. Поверь, иначе будет лишь хуже. Причем всем».

В том Денис даже не сомневался. Всем хуже: и ему в том числе. Ну, если лишь политиканы начнут радостно повизгивать по поводу выполнения обещания, да какие-нибудь эксперты – относительно сбывшихся оптимистичных прогнозов. Чиновники от церкви еще обязательно что-нибудь ляпнут. Зато наука точно потеряет финансирование, хотя свои медальки получат точно все цаявцы и, возможно, даже Шувалов (хотя скорее всего обойдется почетной грамоткой). Разве что Ворон, наверное, обрадуется. Он к Зоне относился совершенно иначе, чем Денис, и искренне любил Москву – город, существовавший до катастрофы. Возможно, Ворон даже плюнет на все и поселится где-нибудь в обновленной столице. Вернется в свое любимое Ясенево, например. А вот Денис уедет. И скорее всего в Чернобыль. Сунется в старую Зону, прекрасно зная, что та свернет ему шею. Вот только откровенничать, и тем более с Никитой, он не собирался.

«Хорошо, я услышал», – сказал Денис и повел плечом. В следующее мгновение он оказался у себя в комнате и тупо глядел в циферблат. Часы отсчитывали половину четвертого утра. Дом был тих и, несомненно, пуст. Виски ломило до серебряных точек перед глазами и лишний раз не хотелось шевелиться: даже для того, чтобы спуститься в кухню и налить себе стакан воды.

Глава 11

При повороте на Пущино не горел фонарь, Липицы утопали во мраке, и редкие встречные автомобилисты шарахались от «Хонды» чуть ли не врассыпную, несмотря на то, что дальним светом Ворон не пользовался. Вскоре дома поредели и уступили место полям, редким заборам и лесополосам. Над головой повисло удивительно высокое звездное небо с едва нарождающимся месяцем – глубоко-синее ближе к горизонту и практически черное к зениту.

До дома оставалось не более десяти минут. Ворон опустил стекло, впустив в салон свежий ветер. Тот прошелся лаской по волосам и унес с собой едва зарождающуюся усталость. Впереди на дороге блеснули желтыми огоньками чьи-то глаза, и Ворон снизил скорость. Для кота зверь казался слишком крупным, а от сигнала подскочил вверх чуть не на метр и припустил, даже не думая уходить с дороги.

Ворон усмехнулся и снова утопил клаксон, решив, что, если косой заработает разрыв сердца, заберет на суп как трофей, но давить точно не станет. Спидометр остановился на пятидесяти пяти километрах в час. Заяц не собирался ни сдавать позиций, ни бить рекорды. Ворон перестал сигналить: не хотел перебудить все окрестные деревеньки (клаксон у «Хонды» был не столько громким, сколько низким, бьющим по нервам на уровне тех самых частот, которыми пользуются машины со спецсигналами – пусть немного незаконно, зато эффективно, тем паче двигался автомобиль практически бесшумно). Так и ехали до оврага с озером, в который ныряла дорога, чтобы затем взлететь по лесистому склону. У Ворона дух захватывало каждый раз, когда он проезжал здесь. Впрочем, не у него одного.

Косому подниматься в гору, видимо, совсем не захотелось, и он все же шмыгнул в кусты. Ворон хмыкнул. В следующее мгновение сердце упало куда-то в желудок, а затем подскочило к горлу, дыхание перехватило. Он утопил педаль тормоза раньше, чем осознал причину. В памяти осталось лишь ощущение чего-то светлого, метнувшегося из-за деревьев на дорогу.

Машина встала как вкопанная. Если б не пристегнулся, заимел бы шишку на лбу от встречи с рулем, а так отделался лишь плечом, которое больно прижало ремнем безопасности. Проведя рукой по лицу, Ворон глянул вперед на дорогу и выругался.

– Вот так и начинаются процентов восемьдесят фильмов ужасов, – пробормотал он. – А ведь поворот на кладбище остался позади.

В низине собирался бледный туман. Он золотился в свете фар и чуть трепетал на ветру. Именно в таком положено обитать призракам, алчущим крови и жизней. И конечно же, одно из порождений потустороннего мира – самое сильное и опасное – поджидало на дороге. Издали оно непременно казалось живым и беззащитным – сказочной принцессой в беде.

– Эй… девушка?!

Он слегка запнулся на последнем слове, хотя с определением пола красавицы проблем не возникло. Она по-прежнему неподвижно стояла на дороге и прикрывала глаза от света фар узкой ладонью с длинными музыкальными пальцами.

«Виденье чистой красоты», – пронеслось у Ворона в голове.

Она была одета в высокие резиновые сапоги, белые бриджи и синюю курточку. Волосы золотой вуалью спускались ниже пояса и слегка вились. Бледная, что, впрочем, неудивительно, учитывая случившееся, с огромными темными глазами, цвет которых разобрать с такого расстояния не выходило.

Говорить банальности не хотелось. От вопроса «вы в порядке?» сводило зубы. Выглядеть героем дешевого американского кино и части российского ширпотреба Ворон не собирался, а потому вышел из машины.

Если это подстава и из кустов на него выбегут оголтелые подельники «принцессы», то им же будет хуже. Ворон с удовольствием посмотрел бы на вытянувшиеся лица потенциальных угонщиков, не обнаруживших в «Хонде» даже замка зажигания. И это не говоря о том, что автомобиль знал хозяев. Посторонний мог бы посидеть в кресле водителя, но никогда не сумел бы проехать и метра (если бы автомобиль не толкали): попросту не включилась бы подача топлива. Впрочем, соваться чужим в свой «Энтерпрайз» Ворон не намеревался позволять в любом случае.

Незнакомка отвечать или спасаться бегством не собиралась, и как относиться к подобному, Ворон пока не знал. Он подошел и взял ее за руку – маленькую, тотчас утонувшую в его не слишком уж и выдающейся ладони. Кожа ее была холодна, но не настолько, чтобы поверить в проклятия и шоферские байки о ходячих мертвецах на дороге. Пальцы ощутимо подрагивали.

– Могу я узнать, куда вы так спешили? – произнес он тихо.

Она вздрогнула, явно не ожидая ни подобного вопроса, ни интонаций. Ворон напуганным не выглядел, закатывать истерику и срываться на грубости в стиле «разуй глаза, курица, куда прешь» не намеревался тем более. «Принцесса» взглянула на него в упор, и по спине прошел холодок.

Она действительно была красива… восхитительна, прекрасна и множество иных эпитетов под стать. Вовсе не туман и ночь сглаживали черты. Она казалась идеальной и при этом совершенно не похожей на навязчивых «куколок Барби» с телеэкрана. Ворон всматривался в невозможные изжелта-зеленые, болотного цвета очи, и желание прервать зрительный контакт, зажмурившись, боролось в нем с тягой никогда не отводить взгляда. Кошачьи глаза, колдовские, в окантовке чернильно-черных, очень длинных и загнутых на концах ресниц, к которым не прикасались щеточкой с тушью. Давно он не видел столь естественной красоты. А еще – он понял это через, казалось, очень долгое время – она спокойно выдерживала его взгляд и смотрела уверенно, без страха или глупого детского вызова, без желания отвернуться.

– Ночь Ивана Купала не скоро, – произнес Ворон, – пусть и озеро близко. К тому же я безупречно держусь на воде.

Она рассмеялась, и напряжение, висевшее в воздухе сразу за пеленой тумана, пошло трещинами и раскололось, разбившись о землю и осев росой на траве.

– Вы что же, считаете меня русалкой? – У нее оказался низкий переливчатый голос, а губы тонкие и совсем бледные: то ли от страха, то ли всегда такими и были. Чистый голос, красивый, но не приносящий никакой ясности.

То ли неверное ночное освещение, то ли туман, то ли заполонившие душу эмоции не позволяли определить ее возраст. Ворон мог бы дать ей и восемнадцать, и двадцать пять, и тридцать или даже сорок. Очень редко, но встречаются такие люди: неопределяемые, застывшие вне времени, когда даже по глазам невозможно определить что-либо. Ворон сам являлся одним из них, но, пожалуй, впервые понимал, в какую ловушку иной раз попадают собеседники.

– Могу звать лесной девой, мавкой, но они не такие красивые. Некоторые утверждают, будто у них вообще три груди, – произнес он.

– Да ну вас!

Улыбка у нее оказалась осторожной – никакой рекламы стоматологических услуг, – лишь поднялись уголки губ да по-особому засияли болотного цвета глаза.

– Нет уж! – Ворон ответил похожей улыбкой. – На «да ну» я пойду после того, как доставлю вас до дома. Или куда вы столь торопились, что не заметили даже света фар?

– А если в пруд? – фыркнула она.

– То я непотопляем, словно бревно… очень-очень древнее и сухое.

Она усмехнулась и указала в противоположную от воды сторону.

– Мы на шашлыки ходили. Еще надо что-нибудь объяснять? – В голосе прозвучала легкая угроза.

Ворон качнул головой в знаке отрицания. Рассказ обещал стать банальным и хорошо, если не абсолютной выдумкой. Слушать наскоро выдумываемую ложь у него не возникало ни малейшего желания. Тем паче у него не имелось ни малейших прав требовать искренности.

– Ну и вот, – подытожила незнакомка. – А живу я в Мещериново: в обход далече, а если напрямки, то минут за двадцать дошла бы.

Ворон цокнул языком.

– Да вы отчаянная, сударыня.

– Настасья.

– Анастасия. – Ворону так больше нравилось, а возражать она не стала, лишь пожав плечами. – Меня можете звать Игорь. Очень приятно.

– Просто я здесь все знаю, а бежала… – она передернула плечами, – так холодно. Вот думала, возьму разбег, чтоб в гору проще взобраться, а тут вы.

– Ты.

– И ведь знаешь, что особенно удивительно, я свет видела, а шум не слышала. Думала, кажется – мало ли.

– Мало ли, – эхом откликнулся Ворон. – Если я не страшнее полночного леса, то с удовольствием подвезу тебя до порога замка.

– Избушки, – она снова улыбнулась.

– На курьих ножках?

– Возможно. Отчего бы и нет?

– Хоть до пещеры с драконом.

– А если страшнее?.. – Она оглядела его сверху до низу. В глазах отразился свет фар, и те блеснули мистическим зеленым светом.

– Тогда провожу.

Она оглянулась на машину, затем ее взгляд оборотился на темную воду и наконец – к горе, которую пришлось бы преодолеть. Ворон не торопил, прекрасно понимая, какие именно мысли пришли ей в голову.

– Лень – это реакция человеческого организма на вывод, сделанный мозгом за долю секунды на основе собственного опыта и генетической памяти, – как бы невзначай произнес он.

– О тщетности и бессмысленности намечаемой работы?

– Именно! – Он отпустил ее руку, отступил и встал на фоне автомобиля. – Мы доедем за три минуты.

– Хотите поскорее от меня избавиться?

– Вовсе нет. Но ведь потом мы можем и просто посидеть в салоне?

Говоря это, Ворон на самом деле ни на что особенное не рассчитывал. Он ждал, что Анастасия станет ломаться и еще минимум пять минут выбирать между плохим и комфортным вариантом. К тому же разве матери не учат дочерей не садиться в машины с незнакомцами? Конечно, отдельный вопрос: может ли считаться таковым тот, кто едва не сбил?

Однако Анастасия немало удивила. Не прошло и полминуты, как она вновь пожала плечами, кивнула и пошла к автомобилю.

– Похолодало. И мне действительно лень. А ты вряд ли маньяк.

– Почему? – поинтересовался Ворон, дотронувшись до кулона и сняв защиту. На всякий случай он поспешил и достиг водительской двери одновременно с тем, как Анастасия коснулась своей.

– Маньяки тихие, а ты – выпендрежник.

– Я предпочел бы объяснение в ином стиле, но и это сойдет, – хмыкнул он, когда она, уже было собравшись что-то сказать, замолчала, оглядываясь.

Ненавязчивая синяя подсветка шла по торпеде и приборам, огибала сиденья и рассыпалась по крыше.

– А летать она умеет?..

Ворон рассмеялся и подавил желание включить музыку. Отчего-то оно показалось банальным и способным испортить момент.

– И замка зажигания нет, – заметила Анастасия.

Ворон не удержался от небольшой демонстрации: провел рукой над рулем. «Собачки» дверей почти бесшумно исчезли в пазах, а по салону растекся даже не рокот, а едва слышный шелест мотора.

– Я поняла: ты инопланетянин.

Ворон фыркнул.

– Увы, я не могу прокатить тебя вокруг земного шарика, но…

Возможно, механическая коробка передач в обстановке почти чуда выглядела не совсем уместно, но Ворону не было до этого дела. «Энтерпрайз» настолько мягко тронулся с места, что показалось, будто они сидят перед монитором. Во всяком случае, Анастасия точно так подумала, уж слишком настороженно глянула в боковое стекло.

Так и подмывало нажать на газ и показать все, на что способен автомобиль, но Ворон задушил подобное желание на стадии формирования. Сам он обожал скорость, а вот его пассажиры – не всегда. К тому же глубокая ночь казалась невероятно прекрасной. Не хотелось терять ее за спешкой. В отсутствие фонарей темно-синее небо, испещренное мириадами звезд, казалось особенно близким и ярким. Тишина леса, серебро Оки, почти подходящей к дороге после того, как они оставили позади въезд на проспект Науки и свернули на трассу, прозванную местными «нижней». Монолитом опустевшего древнего замка застыл «Царь-град». Темные окна казались пустыми и отчего-то зловещими, а само здание – прибежищем какого-нибудь графа Дракулы, хотя ровным счетом ничего не было в нем от величественных готических замков.

– Спас-Тешилово – поистине волшебное место, – заметил Ворон.

– Осторожнее, – посоветовала Анастасия. – Оно, конечно, замечательное, но из-за некоторых уродов, прокопавших тоннель для постояльцев, дорожное покрытие постоянно проседает.

– Знаю, – ухмыльнулся он и прибавил газу. Ему нравилось это место, несмотря на… (пожалуй, те, кто уродует общественные дороги, преследуя собственные мелкие интересы, и не удосуживаются нанять нормального проектировщика с командой геодезистов, действительно достойны называться уродами) неправильный дорожный горб. Ворон использовал его как трамплин.

Анастасия ахнула, когда «Хонда» сделала попытку подпрыгнуть. Автомобиль был слишком тяжел, а скорость недостаточной, но дух захватило.

– А вот на орбиту не могу, – рассмеялся он.

– Что не может не радовать!

Он мельком скосил взгляд. Нет, Анастасия вовсе не казалась рассерженной.

Вскоре потянулись мирно спящие домики: избушки постройки еще прошлого века, современные срубы и коттеджи.

Объяснить дорогу ему не соизволили, потому Ворон попросту завернул к автобусной остановке. Она располагалась в углублении на специально выделенной для автобуса площадке. Когда он остановился и мотор затих, пассажирка с облегчением выдохнула, но постаралась этого не показать. Ворон в свою очередь удержал улыбку, которая так и растягивала губы, проявляясь помимо его воли.

Месяц, карабкающийся к зениту, казался совсем маленьким – серебряной ниточкой. Зато звездам ничто не мешало светить в полную силу.

– В такие моменты я осознаю, что Земля теряет свой спутник… такой маленький, – задумчиво произнесла Анастасия, видимо, мысли у них совпали.

– Три сантиметра в год.

– Да, я знаю. С одной стороны, это мало, а с другой… – Она вздохнула.

– Чертовски много, – закончил за нее Ворон. – И по мере отдаления от Земли Луна, возможно, ускорится.

– И что будет?

– Исчезнут приливы и отливы. Вероятно, Земля потеряет свою ось и примется болтаться, как известный предмет в проруби. Впрочем, сдается мне, вам не стоит думать о подобных вещах. Да и вашим будущим внукам – тоже.

Она поморщилась.

– Хочу жить вечно.

Ворон повел плечом.

– В двадцать все хотят…

– Да бросьте. Вы вовсе не похожи на умудренного опытом старца, уставшего от жизни.

– Спасибо, – поблагодарил Ворон. – Я и не устал, но… приходит время, когда нет-нет, да интригует: что находится там, за горизонтом, в мирах за гранью.

– Даже при наличии бессмертия возможна фатальная случайность. Да и Луна нас покидает, а солнца гаснут.

– Вот только не нужно сценария Апокалипсиса, – усмехнулся Ворон. – Я еще пока не построил свой личный звездолет, потому Луне рано покидать привычную орбиту, а Земле терять собственное положение в пространстве. Когда катастрофа не гипотетически возможна, а реальна, человечество всегда выкручивается. Я в него верю.

Небо пестрело звездами. Смотря на них, Ворон с сожалением думал о том, что способен отыскать от силы с пяток созвездий.

– А вы игрок…

Он вздрогнул. Слово неприятно царапнуло.

– Не фаталист уж точно, сударыня.

Он взглянул в колдовские глаза. Зрачок в полумраке увеличился, превращая ее в нечто мистическое. Воистину в русалку – все же первые ассоциации самые верные, даже когда отдают банальной романтикой.

«А ведь она могла назвать любую деревню, расположенную поблизости: с умыслом или просто так, опасаясь незнакомца, – подумал Ворон. – Я искал мастера игры, возможно, она им и является. Ничто не помешает сейчас развернуться, надавить на газ, отвезти ее в институт или домой. В сейфе по-прежнему лежит „верум“, этот артефакт не позволит ей солгать».

Однако он медлил. Дело вовсе не заключалось в собственных симпатиях или антипатиях. Ворону, по сути, были безразличны последствия ошибки, да и мнение Анастасии его не слишком волновало. Он не имел ничего против мимолетного приключения, но не собирался вводить ее в свою жизнь. Однако все равно почему-то медлил.

«Наверное, у каждой игры обязаны быть правила, пусть будут и у этой… по крайней мере пока…» – додумать он не успел, внезапно оказавшись в плену тонких рук.

Анастасия держала его за щеки нежными прохладными ладошками и улыбалась. Острый розовый язычок скользнул по губам, и голова почти пошла кругом. Мысли вспорхнули и унеслись вороньей стаей. Последняя напоминала об Алле. Они никогда не клялись друг другу в верности и не обещали хранить ее – это по меньшей мере казалось неуместным. Ворон не собирался строить из себя Отелло и разорвал бы отношения при первой же сцене ревности, закаченной ему, но сейчас все же чувствовал себя неуютно – тот краткий миг, пока бледные губы Анастасии не соприкоснулись с его.

Она пахла летней росяной свежестью, соком спелых трав, даже звоном мошкары над прудом. Кто сказал, будто у звуков не бывает ароматов? Свой запах есть у всего, как и цвет, и звучание. Вот Ворон и воспринимал – не женщину из плоти и крови, а нечто легкое, звонкое, золотистое, пряное… со стальным стержнем в груди и опытом, в сравнении с которым его собственный – практически ничто.

Он вздрогнул. Произошло это одновременно с тем, как тонкие пальчики проникли под рубашку. Они оставались прохладными, потому она и списала его реакцию на неудобство. Анастасия почти лежала на сиденье, а Ворон и не заметил, как расстегнул на ней куртку и накрыл ладонями грудь.

Происходило что-то неправильное. Возможно, кого-нибудь и радовала потеря контроля, но только не его. И черт подери, откуда снова в нем взялись неясные ощущения, которых раньше и быть не могло. Откуда этот «стержень»? От разыгравшейся в который уже раз паранойи?.. Или все дело в Денисе? В старом как мир – с кем поведешься от того и наберешься. Вот угораздило же подцепить отвратную привычку к цитированию пословиц от Петра, интересно, а данное дорожное приключение, случаем, не его ли рук дело?

Где-то в деревне залаяла собака. Ее поддержали товарки. Одна разразилась едва ли не воем. Анастасия уперлась ладонями ему в грудь, и Ворон поспешно отстранился.

– Чувствую себя подростком, – призналась она.

– Я как-то забыл уточнить, не посадят ли меня за соблазнение малолетней? – Голос немного сипел, но восстановить дыхание уже удалось.

– Дешевый комплимент. – Она ласково провела по его щеке.

– Зато честный…

«Ты ведь догадался», – повисло в воздухе, но она так и не произнесла.

– Собаки подняли лай, сейчас кто-нибудь обязательно вскочит.

– А у вас деревня и слухи?

– Это у вас, городских, да мимо проезжающих иначе, – произнесла Анастасия и сверкнула глазами.

И снова по позвоночнику пробежал холодок: местные неплохо знали «маасквичей из Полянки». А вот она – нет.

– Хотите покинуть меня, сударыня? – Если да, то он зря себя накрутил, если нет…

– Я действительно не в том возрасте, когда проводят ночи в автомобиле, даже когда он почти летающая тарелка.

Ворон кивнул:

– Я, наверное, тоже.

– Давай так: я пойду, а ты выжди минут пять и иди следом. В конце улицы повернешь направо, третий дом с синей калиткой. Не ошибешься: на нем наличники резные, еще дед вырезал, – предложила она. – Я одна живу, никого не побеспокоишь. Калитку я запирать не стану.

– Идет.

«Ловушка-ловушка-ловушка», – билось в висках.

Она открыла дверь, спрыгнула на асфальт и, не оглядываясь, пошла по тропинке, убегающей от автобусной остановки. Затем – по широкой грунтовке меж заборов.

Ворон не собирался ждать. Стоило ей повернуть за угол, скрывшись из виду, он дотронулся до дверной ручки и…

Часы отсчитывали половину четвертого утра. Дом был тих и, несомненно, пуст. Виски ломило до серебряных точек перед глазами, и лишний раз не хотелось шевелиться…

Он снова вздрогнул. Сердце прыгало в горле, а на периферии зрения мелькали искры.

Что это было? Чужое перехваченное ощущение?..

Ворон с легкостью определил, чье именно!

Циферблат, встроенный в торпеду, действительно показывал половину четвертого. Куда-то исчезли около двух часов, которые он точно не мог потратить на дорогу. Да даже на поцелуи вряд ли сумел бы, хотя как раз в последнем Ворон уверен не был.

– Мистика какая-то, – прошептал он и провел рукой по векам, тряхнул головой, приводя в порядок мысли, схватил телефон.

Денис на звонки не отвечал, и это ровным счетом ничего не значило, но беспокоило.

– Держись, малыш, – сказал Ворон длинным гудкам. – Я еду.

«Хонда» бесшумно тронулась с места и понеслась домой.

Глава 12

Камень и стекло, запах перегноя. Здания вырастали из серого монолита, покрывшего землю. Они давили на плечи, устремлялись ввысь – к далекому бело-серому равнодушному небу. Когда-то здесь яблоку негде было упасть. Даже в самый глухой час кто-нибудь да попадался на пути. Теперь – никого. Если не прислушиваться и не видеть.

Он лишь недавно обрел слух и зрение. До этого мало чем отличался от домов, поменявших одних хозяев на других и даже не обративших на это внимания. Им без разницы, кому служить, и совершенно не важно, кто их создал, возвел столь высоко, что шея затекала смотреть снизу вверх. А может, они попросту не помнили?..

Он и сам не помнил: ни себя, ни тех, кто наверняка был рядом. На месте прошлого серым маревом висела пустота. Она не ранила, но рождала в груди легкую грусть – чувство потери. Впрочем, жалеть ему не о чем.

Еще вчера он был мелкой тварью под ногами. Теперь стал Хозяином: не таким, как остальные, но лиха беда начало. В конце концов, он ведь способный. Ему всегда и все говорили об этом. Все?.. Те, кого больше нет и не будет.

Он зажмурился до разноцветных кругов перед глазами, потом медленно приоткрыл веки. Малейшее колебание жизни отдалось внутри гулкой барабанной дробью, дрожью прошло по коже, завибрировало на кончиках пальцев и в судорожно сжатых кулаках. Он мог видеть ложноножки у старой облупившейся скамейки, призрачные ветви, растущие из ближайшего ствола дерева, пустую оболочку, лишь притворяющуюся разумной, роющуюся в груде мусора за три квартала отсюда…

Ее, пожалуй, не лишне бы подманить. Он ведь Хозяин! Так пусть слушает безмолвный приказ и тащится сюда вместе с обнаруженным ею… чем бы оно ни было.

«Есть хочется», – всплыла в голове, словно чаинки со дна чашки, судорожная мысль. Кто бы ему еще напомнил, что оно такое – эти чаинки.

Другие Хозяева не нуждались ни в пище, ни в питье. Их кормил Свет, обитающий в них, или живые слуги, приходящие из ниоткуда – границы мира, как он называл ее, – и остающиеся навсегда. Он помнил, что граница – это стена, но воочию наблюдать ее пока не решался. Он ведь только-только рождался, и Свет еще не принял его. Вот станет Хозяином окончательно и пойдет хоть к самой границе, хоть в центр мира – на башню, горящую в ночи чем-то алым на самом верху.

«Надо ждать и искать пищу, – подумал он. – Надо выжить: не попасться примитивным и жадным, держаться дальше от разумных, не приближаться к домам выше скал…» Теперь проще – все проще. Ведь у него появился первый слуга.

Желудок скрутило от голода. На краткий миг окружающие предметы потеряли очертания, и к горлу подкатила дурнота. Пришлось снова прикрыть глаза и дать себе кратковременный отдых. Зато оболочка подчинилась и целеустремленно направилась в нужном ему направлении, таща что-то с собой.

«За ней следил минотавр – если не вмешаться, нападет, – понял он. – Впрочем, не страшно. Пусть огромное хищное существо пока слишком сложно устроено для подчинения, но заставить его отступить вполне по силам… если бы еще не тряслись руки и не подгибались ноги».

Нечто странное ворвалось в упорядоченное течение мыслей. Оно выглядело серебряной спиралью с синими звездами, устремленными ввысь. Воздух колыхался вокруг него иссиня-черной вуалью – красиво и притягательно. Притяжению почти невозможно было противиться: хотелось подойти ближе, прикоснуться или хотя бы погреться в отблесках сияния.

Шаг. Другой. Реальность стала четче, наложилась на внутренний взор. Осталось лишь затаить дыхание и разочарованно взирать на того, кого следовало называть слугой: самого обычного с виду, разве что высокого и худого. Впрочем, такими были все слуги, иначе их никто не приманивал бы, не захватывал и не делал счастливыми за мизерную помощь, которая вряд ли в тягость большим существам.

Этот слуга мало чем отличался бы от оболочки или остальных, похожих на него, если б не эта спираль. У оболочек, при взгляде на них под правильным углом, внутри было пусто. Они отличались от стекла и камня только тем, что умели ходить. Обычные слуги устроены сложнее. Внутри них присутствовала целая смесь самых разных красок: ничего определенного, сотни тысяч оттенков. Для приманивания нужно лишь выбрать нить света, потянуть, пока не окрепнет, не затопит все нутро. Если удастся, слуга пойдет за тобой и, если понадобится, пожертвует существованием. Однако как подступить к тому, у кого внутри темный вихрь?

«Где моя еда?..» Он задохнулся от этой мысли, словно получил сильный удар в область живота. Прошло невероятно много мгновений, пока удалось сосредоточиться.

Оболочка шла, торопилась, наверное, умей она дышать, то пыхтела бы от рвения. Минотавр убрался. Путь свободен, а живая радуга над пещерой вряд ли способна причинить вред. Оболочки могут беспрепятственно проходить там, куда заказан путь даже Хозяевам.

От подобных мыслей стало легче, даже слабость ушла. Рождаться всегда тяжело: все, прошедшие через это, подтвердят. Наверное, если бы он отказался есть вообще и не пил чистую воду, нашедшуюся в одном из подвалов, уставленных едой, к которой более нельзя прикасаться, Свет давно принял его.

Слуга считал, будто, затаившись в небольшой пещерке, способен хоть кого-нибудь обмануть, – смешной. К нему уже подбирался тараканище – с одной стороны, и леший – с другой. Пожалуй, их удалось бы отозвать, если бы он захотел. Однако было гораздо любопытнее, чем окончится охота. Чем сильнее Хозяин, тем сообразительнее должен быть слуга. Слабаки не нужны никому.

«Есть… Как же хочется! Где эта оболочка, чтоб она пропала?! Пропала? Нет, идет, ногами шаркает», – от пронзительных мыслей сдавило голову, а внутренности сжались в комок. Тошнота подкатила к горлу.

«Способен ли желудок пожрать самого себя?» – подумал он. Кажется, вскорости это предстояло узнать.

На слугу напали. Вернее, попытались. Одновременно с двух сторон. Тьма колыхнулась и стала расти. Вспышка. Что-то ударило в лешего и… пришел ему конец. Не существовало больше лешего – даже оболочки не осталось. Еще – очередь вспышек, и нет тараканища. Слуга силен и он… тоже видел?

«Нет, быть того не может», – эта мысль, пришедшая в голову, привела за собой панику.

Слуга был слишком длинным, слишком… взрослым.

«Открыться?..» – когда он подумал об этом, вспышки еще плясали на внутренней стороне век, только превратились из ослепительно-светлых в матово-темные. Они, пожалуй, пугали. Но слуга ведь не будет… стрелять?.. Хозяева пленяют одним своим видом. Слуга не уйдет. Он подчинится… подчи…

– Вы-хо-ди! – Слуга говорил, но словно на каком-то чужом языке. Звуки никак не складывались в слова, а те – в нечто осознаваемое. Однако тело их как-то понимало и реагировало – так, как привыкло в прошлой жизни, стертой из памяти.

«А жаль, – подумал он. – Я хочу тебя слышать».

– Хо… чу… – вырвалось из него вместо желтой воды, давно уже заменившей рвоту.

Страх опалил, словно пламя. Почему? Он ведь давно ничего не боялся. Это раньше он трясся, теперь – Хозяин.

– Ну! – Слуга произносил угрожающе, но низкий голос звучал приятно, слегка вибрировал и шелковым мехом проходился по коже, щекоча горло. Спираль билась в такт, а сияние увеличивалось. Поднять руку и прикоснуться к ней хотелось по-прежнему.

Он сделал робкий, почти неосознанный шаг, внутри все оборвалось.

– Замер!

Встал. Да кто здесь на самом деле слуга и кто – Хозяин?! Слуга не должен издавать этих звуков, он обязан замереть и взирать в покорности и подчинении. Хозяин же не способен понимать… «речь»?.. Как же давно он не слышал человеческих слов… «слов»? «человеческих»?..

– Попробуешь снова – убью.

Длина фразы увеличилась… – «фразы»? – не одно слово, а три. Но он понял. Нужно не делать чего-то… «чего»?

Хозяин. Он – Хозяин. Значит, следует потянуться, не приближаясь. Погладить эту спираль. Так… Голод сбивал, не позволял сосредоточиться.

Вспышка над виском и правым плечом заставила отшатнуться.

– Считай это последним предупреждением, – сказал слуга, поморщился и отступил, уходя от невидимого прикосновения.

«Ах, вот оно что, – наконец-то он догадался: – Слуга не хотел быть поглаженным». Странный. Обычно все, даже оболочки, льнули к Хозяевам. Только к ним не прикасались, а использовали: принести-унести, преследуй.

Вот, кстати, доковыляла та, которую приманил.

«Попробовать натравить ее на слугу?..» – сама мысль не настораживала, но что-то непонятное шевельнулось внутри. Обычно в сказках герой проходил через три испытания. Тараканище победил. Лешего – тоже. Теперь…

– Отзови, – тихо, очень спокойно и властно. Сила разливалась вокруг него. Вряд ли слуга догадывался об этом, но все здесь буквально трепетало, ждало приказа или просьбы. Даже у него, Хозяина, внутри все холодело и замирало.

Время растянулось неимоверно, а потом схлопнулось. Слуга швырнул что-то под ноги оболочке, и та загорелась.

«Огниво!» – само пришло в голову название камня. Подобных много на пепелищах, однако нужны немалая ловкость и везение, чтобы добыть его.

Оболочка заполыхала вместе с принесенным: с едой!

– Нэ… ет! – Он даже не удивился тому, что произнес. Восклицание вырвалось само, словно так и надо.

Все затопила одна-единственная мысль:

«Это была еда. Это можно есть… было… можно… это».

И словно гром средь ясного неба, хотя когда оно было таковым в последний раз, уже и не припомнить:

– Так ты не разучился говорить?..

А что он делал все время?! Разве молчал?..

– Йа оворил… – нелепые, коверкающие чистую грамотную речь звуки. Он открывал рот, проходило какое-то время, пока он вспоминал, что этого мало и необходимо еще и шевелить языком. Язык двигался медленно и неохотно, из-за него проглатывались и искажались отдельные буквы.

Слуга терпеливо ждал и хмурился. Плюющуюся огнем палку он держал по направлению к земле, но не возникало сомнений: вскинет, как только захочет. Желание пристрелить он пока держал под контролем, но долго ли так продлится? «Пристрелить?..» Да, кажется, называется именно так.

– Я не слышал.

«Разумеется! Ты слуга, а я Хозяин» – выкрик так и остался мысленным.

Надо сосредоточиться, надо потянуться и погладить эту спираль. Надо… но еды нет, а потому отсутствуют и силы. Она сгорела… Все сгорело.

Камень под ногами почему-то начал приближаться. Чудом удалось подставить руки, чтобы не получить по носу. В ладони тотчас вгрызлась мелкая каменная крошка. Но лицу было бы много хуже… наверное.

– Есть… еда… хочу…

– Что?

Слуга научился слышать или Хозяин – говорить?.. Не важно. Все не важно. Глаза закрывались…

* * *

Денис со вскриком сел на кровати. Давно его не преследовал сон о знакомстве с Вороном. Да еще в новой вариации: со звуками, вкусом и запахами.

Он встал, дошел до окна и распахнул его настежь, впуская в комнату ночной прохладный ветер. В небе висел тонкий серп серебристого месяца, а звезды сияли алмазной крошкой, рассыпанной по темно-синему бархату.

Окно он закрыл, когда челюсти стали постукивать друг о друга. Досматривать сон не хотелось, но от Дениса вряд ли зависело хоть что-то. Единственный вопрос: выйдут ли они из города благополучно, как в реальности, или Дениса посетит его давний кошмар?

* * *

В горло текло что-то обжигающее и сладкое, скорее, даже приторное. Он медленно открыл глаза. Слуга держал его за плечи, вливал в рот…

– Чай. Сладкий.

А ведь он вспоминал о чаинках совсем недавно…

– Напиток такой. Не помнишь?

Слуга говорил коротко. Каждую фразу он выделял интонационно и делал длинные паузы между словами. Это начинало раздражать: он не больной, в конце концов!

– А по… эсть нет… у вас? – Язык заплетался и едва ворочался, но в общем и целом говорить так, чтобы быть понятым, получалось. А вот прикоснуться к спирали – нет, только купаться в невидимом для слуги темном сиянии. Оно окружало, словно вода, дрожью прокатывалось по коже. От невесомых прикосновений чужой мощи захватывало дух, от понимания того, что никогда не встречал ничего подобного, кружило голову.

Слуга помог сесть, дошел до своей сумы… сумки… рюкзака – да, кажется, это холщовое приспособление называлось именно так, и достал «еду». Как звался панцирь с требухой внутри и квадрат преснятины, вспомнить никак не удавалось. Да и не важно это было. Главное – вкусно и неголодно.

После еды потянуло в сон. Вот только всем известно, что спать здесь нельзя. Нужно найти укромное место – ни в коем случае не под открытым небом – и выставить ловушки, обязательно сработавшие бы при чьем-либо приближении. Он пока не полагался на истинное зрение и потому не утратил слуха. Сколько раз грохот жестяных контейнеров, поставленных друг на друга и упавших при чьем-либо приближении, спасал его от смерти! Ловушку могло бы заставить сработать и хаотичное движение воздуха, вот только такого здесь и быть не могло.

«Наверняка говорить через звуки со слугой удалось из-за ущербности, по причине которой Свет все никак не мог забрать меня себе», – подумал он, засыпая. Однако стоило закрыть глаза, как его ударили по плечу.

– В Зоне нельзя спать. Особенно на открытом месте, как это.

– Й… я… а зна-ю.

Насчет просматриваемого места слуга оказался вполне прав. Впрочем, невелика истина для тех, кто сумел здесь выжить. Сейчас точно никто не следил из-за угла, не подбирался, не стремился съесть, у лилового спрутика в подвале они тоже не вызывали интереса. Беспокоило только малиновое облако, но оно висело далеко – над безжизненными лианами проводов.

– Почему ты с?.. – Хозяина не трогают ходячие и ползающие, как и стоящие, к самым зловредным из которых он и сам не подойдет.

– Зона она такая… – ответил слуга на совершенно иной вопрос, чем тот, который пытался произнести не повинующийся язык, – подкрадется, когда меньше всего ожидать будешь.

– Зона?.. – Он нахмурился.

Наверное, слуга имел в виду вон ту лужу? Она действительно умела подкрадываться, но лишь потому, что двигалась медленно: глазом не уловить. Смотришь – стоит на месте. Зазевался – переместилась. Но это же можно заметить, следует лишь постоянно быть начеку.

Кажется, последнее он умудрился произнести вслух. Потому как слуга вдруг посмотрел пристально и спросил:

– А ты можешь видеть?

– Конечно! – Что за дурацкие вопросы? Он даже оскорбился.

– И давно?

Он пожал плечами.

– Хорошо, – почему-то похвалил слуга. – Умница.

Странно. Из-за разговора потерялась сосредоточенность, и он почти проглядел, как нахальный назгул вылез из пещеры и поцокал вниз по стене по направлению к слуге. У того, похоже, тоже подбор слов отнимал много сил. Не услышать стука по камню маленьких лапок – верх недальновидности, да и невозможно.

– Назгул!

– Что?

– Подходит…

– Я пока понял лишь одно. Ты читал Толкина, – непонятно проговорил слуга.

– Да отойди же! – Он сам протянул руку, схватил опешившего от подобной фамильярности слугу и отшвырнул прочь. Это удалось довольно легко. Тот был длинный, взрослый, но не особенно тяжелый.

– Паук… – пробормотал слуга. – Фосфоресцирующий. В сиреневенькую крапинку. Прелесть какая! Куснет – и стану я… плесенью.

– Назгулы не кусают! – Он удивился подобной непонятливости. – Они забираются под одежду и пьют силы.

– Как клопы – кровь. Надо же, стоило заявиться в новую Зону, чтобы обнаружить пауков, ставших клопами, – сказал слуга с непонятной интонацией в голосе: то ли с досадой, то ли с иронией, хотя он вроде и не злился, и не смеялся. – За диссертацию сесть, что ли?.. Изучал я когда-то биологию в местном университете…

Слуга принялся нести какую-то околесицу. Похоже, говорить и мыслить одновременно у него не получалось, одно слово – плебей, низшее существо.

– Назгул, – наставительно повторил он.

– А хоббитов здесь, случаем, не водится? – спросил слуга.

– Водятся шмары. В подвалах. Но они опасны для слуг, – заявил он с толикой гордости в голосе. Потому что знал тут очень многих. В отличие от этого… человека (да, именно так называли себя слуги). – Я не буду показывать их… вам.

– Слуга, значит… – Темные глаза опасно сощурились. – А ты тогда кто? Хозяин?..

Следовало кивнуть, но от одной лишь интонации, проскользнувшей в голосе, захотелось сжаться, обнять колени, притянуть их к груди и стать как можно меньше и незаметнее.

– Молчишь… найденыш. – Глаза опасно сверкнули, а сияние вокруг вдруг уплотнилось, прошлось по коже маленькими иголочками, и даже сомнений не вызвало: может просочиться и внутрь. Беспомощность и страх внезапно, смешавшись, породили самый настоящий жгучий гнев:

– Не найденыш, а Денис! И Хозяином я стану, если смогу приманить тебя… вас.

– Приманить, значит. – Он никогда не думал, будто слуги умеют шипеть, словно шушары. Кстати, одна из таких свила гнездо не далее как в десяти шагах отсюда – на первом этаже одного из зданий. Пройдет пара часов – и вылезет. – Я почти тебя пристрелил, если ты понимаешь, что это такое. А я очень не хочу убивать НЕ конченного ребенка. Я вообще не кровожаден, знаешь ли.

Слишком длинно! Он честно повертел головой, но звуки в осмысленные слова не складывались.

– Хорошо. – Кажется, это не похвала, а любимое слово. – Кто еще здесь обитает? Конкретно в этом доме, – он указал пальцем.

– Кощей, тараканище, шушара, назгул, архимаг, демон радуги, герцог…

– Ну и каша у тебя в голове, – прошептал тот почти восхищенно.

Сияние, скованное, будто вода, обратившаяся в лед, пошло малюсенькими трещинками, затем – рябью и, наконец, хлынуло освобожденным потоком. Более оно не пугало, а наоборот, рождало чувство защищенности. Он чувствовал, что так не могло быть. Такого ни разу не случалось! Слуга не мог приманить господина. Однако Денис ничего не мог с собой поделать. Именно сейчас он осознал собственное намерение идти с этим человеком – куда угодно, хоть за границу мира и дальше – за стену.

– Похоже, до катастрофы ты увлекался фэнтези. И это единственное, хоть как-то отложившееся у тебя в голове, – задумчиво протянул бывший слуга. – Что с семьей? – вдруг резко спросил он. – Где учился? Как фамилия?!

– Ст… Стр… – В голове что-то вертелось, но языку никак не удавалось произнести. Первые два вопроса не вызвали в памяти никакого отклика, зато третий…

– Страничкин, что ли?

– Нет! – бросил он почти гневно. – Не Страничкин. Ст… п…

– Стопорев? Хм… а похоже.

– Стро… г…

– Строганов, Строгов?

Денис вздрогнул, но не успел зацепиться за звучание, отчего-то заколовшее под лопаткой. Его язык уже проронил:

– Ст… ороже…

– Строжев или Сторожев, – «помог» слуга. – Будешь последним.

– Да, – он с облегчением перевел дух. – Второе. Пусть будет так. Кажется. – И уже увереннее, будто пробуя на языке каждую букву, произнес полностью: – Денис Сторожев.

– Меня можешь звать Вороном, – бросил бывший слуга. – И никак иначе.

Денис кивнул и закрыл глаза. Кажется, во сне над ним и вокруг вились черные птицы, и вплывало в уши их то ли курлыканье, то ли карканье, то ли просто низкий проникновенный голос.

Когда он проснулся, Ворон сидел рядом и внимательно его разглядывал.

– Хочешь сделку? – спросил он.

Денис плохо помнил это название, опасался не понять, чего от него хотят, но кивнул. Он боялся, что Ворон уйдет, а оставаться снова одному не хотелось до крика. К тому же лицо у человека казалось располагающим – теперь, когда он вспомнил свое имя.

– Мне необходимо дойти до схрона и обратно. Сложность заключается в том, что схрон не мой и я плохо представляю, где он находится. Ты мне поможешь, а потом я выведу тебя из Москвы.

– Откуда?..

Ворон театрально закатил глаза и спрятал лицо в раскрытой ладони. Денис рассмеялся и совсем забыл о дребезжащей мысли о подвохе – о том, что этот человек попросту решил использовать его. Ведь Денис здесь дома. Он каждый кустик и здание знает, умеет ходить по лабиринту улиц, не привлекая внимания многочисленных обитателей. Наверняка Ворон не против заиметь подобного проводника. Однако стоит ему добиться своего, он просто развернется и уйдет.

– Зона. Она находится вокруг, – принялся объяснять НЕслуга, назвавшийся птицей, но остающийся при этом человеком. – Образовалась на месте Москвы, столицы России. Ты и этого не помнишь?

Денис покачал головой:

– Нет… но вспомню, наверное.

– Обязательно. Когда вернешься к людям.

– К людям?.. – Слово отдалось в груди ноющей болью и холодящей неуверенностью. А нужны ли ему эти самые люди, если впереди Свет, и можно стать его частью?

– Прорыв произошел три месяца назад. Судя по всему, ты не успел эвакуироваться, – мягко, но настойчиво, будто ребенку, сказал Ворон. – Останешься здесь, станешь, – он кивнул на стену, – как вон та шушара.

– Она в подполье… то есть в подземье! – Ворон хмыкнул, Денис помотал головой. – То есть в гнезде… а, не важно! И я таким не стану.

– Не станешь, – согласился тот, – верно заметил. Но и человеком перестанешь быть тоже. Сейчас рядом со мной сидит почти обычный мальчишка, – он окинул Дениса быстрым взглядом, – приблизительно лет тринадцати. А вот когда я тебя увидел впервые, выглядел ты не пойми кем. Не представляю, в кого мутируют оставшиеся в Зоне дети, но очень не хочу узнавать и тебе не советую.

Это была правда, даже если Ворон и хотел использовать его, а потом обмануть. Если Денис уйдет сейчас, то пути назад уже не будет. Вновь терять себя и забывать собственное имя ему отчаянно не хотелось.

– Ладно…

– Вот и хорошо. Умница.

Они пошли, куда хотел Ворон, и даже отыскали схрон. Другой, правда, но тот остался доволен. Он отыскал в нем даже больше, чем рассчитывал.

Странности начались на обратном пути, потому что Денис отчего-то стал путать направление, и со зрением творилось совершенно непонятное. Чем ближе он подходил к месту, которое Ворон называл стеной, а он сам – границей, тем ему становилось хуже. При этом Денис уже прекрасно помнил, что спит, и даже сам подкидывал в сновидение деталей: сгоревший автомобиль, который в то время называл каретой, игрушечный плюшевый мишка с фосфоресцирующими глазами, изломанный асфальт, словно под ним прополз червяк гигантских размеров.

Наконец впереди возник блокпост. В то время он выглядел выстроенным на скорую руку. Это сейчас за Периметр так просто не сунуться, и от своих его берегут много сильнее, чем от порождений Зоны. Тогда он больше походил на баррикаду.

Денис уже различал толстые бревна, старый холодильник, горы какой-то рухляди и наскоро установленные бетонные плиты. Он прекрасно помнил, какое омерзение вызвал у него пригород, непосредственно примыкавший к Периметру. Обезлюдевший, грязный, подавляющий, застроенный каменными коробками, в которых не было ничего, кроме нелепой и всеобъемлющей пустоты. А еще он, казалось, ослеп и оглох, стоило им сесть в машину и отъехать от стены.

Два дня он прожил в каком-то доме. Ходил словно во сне, натыкаясь на мебель, спал в комнатке, в которой не запомнил ничего, кроме смешных клоунов на плакате, закрывающем подозрительные круглые дыры в стене. Дэн был уверен, что это следы от пуль, но спросить не решался. Он вообще мало говорил – только когда Ворон обращался с вопросами.

Сталкер – так назывались ходоки по Зоне, – к счастью, не докучал ему. Вначале пытался расшевелить, рассказывать о Москве и жизни вокруг нее – о кланах, артефактах, научниках, – потом просто оставил в покое. Впоследствии, уже оказавшись в клане «Доверие», Денис часто размышлял, не привело ли именно такое его поведение к уходу Ворона.

Однажды тот пришел в занимаемую Денисом комнату и коротко бросил: «Собирайся». А потом отвез на военную базу, которую держал Стаф.

«Это Денис Сторожев, он будет в „Доверии“», – просто сказал Ворон.

Крепкий мужик лет пятидесяти окинул Дениса непонятным взглядом, ухватил со стола ложку, согнул-разогнул, почесал шрам, начинающийся от левого глаза и продолжающийся до подбородка. Поговаривали, им наградил Стафа кадавр, когда бывший сталкер промышлял еще в чернобыльской Зоне, но правда то или нет, никому так и не удавалось выяснить. Сам Станислав Горин обожал рассказывать истории возникновения шрама, но каждый раз они оказывались разными.

«Ты не появлялся в клане полгода, – сказал он Ворону, – теперь навязываешь мальчишку, – Стаф постучал по виску указательным и средним пальцами, – с явными проблемами».

«Не навязываю, а даю во временное пользование, – улыбнулся Ворон. – Он неплохая гарантия моего возвращения».

«Брат? – Лидер клана оглядел его долгим тяжелым взглядом. – Сын?.. Ох, вряд ли. С чего такая честь очередному найденышу?»

И тогда Денис позволил себе глупость, о которой часто жалел впоследствии, уже будучи принятым и приставленным к делу. Ворон выложил на стол огниво и «золотинку» и попросил рассказать, в чем их особенности. Денис очень четко их видел – ничего сверхсложного. Первый артефакт воспламенял все, с чем мог соприкоснуться. Сталкер потому и положил его не сразу на стол, а на какую-то пленку. Пленка не была ни деревом, ни бумагой, скорее, камнем (про брезент Денис узнал не скоро). Все же свойства «золотинки» заключались лишь в мерном желтом свечении. Вреда она не приносила, особой пользы – тоже. Могла заживить за ночь ссадину или синяк, но не больше.

По мере того как Денис рассказывал, глаза Стафа, до этого совершенно безразличные, с застывшим в их глубине презрением, начали выражать заинтересованность. Заподозрив сговор, он сам достал несколько артефактов. И если первые два не представляли опасности, то от третьего Денис сбежал к двери, внезапно оказавшейся запертой.

Стаф и Ворон посмотрели на него удивленно.

«Вернись и поясни», – потребовал последний.

Денис и рассказал, чем чревато близкое соседство с полуовальным камнем с изумрудно-зеленым глазком, следящим за любым движением: пил он своего владельца и жизнь сокращал. Причем, если первые недели незаметно и почти без последствий, то через год процесс становился почти необратимым.

После этой демонстрации Денис остался в клане «Доверие», а Ворон ушел и не появлялся целых пять лет.

Но все это было позже. Сейчас тот улыбался и уверял, что теперь все будет, может, и не замечательно, но хорошо.

Ворон смотрел на лицо Дениса, но видел и происходящее за его спиной. Медленно улыбка сошла с его губ, брови сдвинулись к переносице…

– Берегись!

Этого запланировано не было. Денис моргнул, прогоняя воспоминания, и посмотрел на своего проводника. Им оставалось миновать с десяток шагов до КПП. И он уж точно помнил, что набрасываться здесь некому. Все будет очень спокойно.

– Динька…

Надтреснутость и хрипотца в его голосе заставили мгновенно обернуться. Денис ахнул.

На него медленно и неуклонно надвигался шар. Огромный. Ядро – платиново-белое. От него к внешней сфере бежали изумрудные и серебряные лучи. Временами между ними вспыхивали радужные протуберанцы и голубоватые шаровые молнии. Внешняя прозрачная оболочка шара казалась золотистой.

Денис пытался пятиться или бежать, но был не в силах сдвинуться с места. Ворона он больше не слышал. А знал лишь одно: когда шар подплывет вплотную, он, возможно, и не перестанет существовать, но будет другим настолько, насколько возможно.

В последний миг Ворон заслонил его собой, а затем шар поглотил его…

– ХВАТИТ!

* * *

Денис распахнул глаза и уставился на напарника. Тот сидел на краю кровати и вертел в пальцах пустой стакан. Его содержимое стекало по лицу Дениса, но он не чувствовал ни холода, ни тепла, ни мокроты.

– Хватит, – повторил Ворон. – Спокойнее.

– Какой спокойней! – воскликнул Денис. – Тебя поглотил «золотой шар»! Понимаешь, что это значит?!

– Понимаю, – хмыкнул Ворон и повел плечом. – Визуализация страха. Классика. Прямо по Фрейду. Пойдем-ка лучше выпьем.

Денис уже было собрался спорить, но взглянул на напарника и прикусил губу.

– Пойдем.

Часть II

Глава 1

– Ды-ыры, – протянул Шувалов. – Они могут обернуться довольно неприятной проблемой, господа.

В кабинете было людно. Кроме Нечаева, которого в последнее время Шувалов таскал с собой даже в министерство, Ворон насчитал шестнадцать научников. Знал поименно он едва ли половину и уже не впервые ловил себя на мысли: а что он, собственно, здесь забыл?

– Последние исследования говорят в пользу саморазрушения московской аномалии, – произнес какой-то бородатый научник в летах с огромными, в пол-лица, круглыми очками в черной оправе.

– Это исключено. – Денис говорил тихо, но услышали его все.

«Наверное, семнадцать лиц, одновременно захватывающих в одно краткое мгновение в перекрестье взглядов, для молодого человека, да еще и не окончившего не только институт, но и школу – довольно сильное испытание», – с сожалением подумал Ворон. Его подобные сцены всегда подхлестывали – если вызов брошен, он будет принят, – а вот Денис комплексовал и прятал глаза.

– Эмионики дали четко понять то, что «дыры» имеют искусственное происхождение, – Денис все же нашел в себе силы договорить. В этот момент Ворон им даже гордился. А на то, что голос дрожал, он готов был наплевать с Эвереста.

– Вы… простите, юноша, вообще кто? – спросил еще один научник: полный, пузатый, хоть и не такой и древний, как первый, но словно выпячивающий возраст напоказ, гордящийся им, будто прожитые годы могли придать весомости и его учености, и уму, и важности. Интонациями научник напомнил Ворону небезызвестного профессора Хазарова – отвратительного манипулятора и скользкого типа (по его мнению). А кроме того, научник, задавая вопрос, как говорится, бил ниже пояса, намекая на некомпетентность Дениса. Зря. Хотя бы потому, что абы кого на совещании попросту не могло быть.

– Контактер, один из немногих, умеющий говорить напрямую с «детьми Зоны». – Ворон тоже говорил с места. Обращенные на него взгляды отпустили Дениса, давая тому столь необходимую сейчас передышку. Чужое возмущение и даже негодование грели душу, как ничто иное, и Ворон решил закрепить эффект. – А еще практик, лично ходящий в Периметр в отличие от собравшихся здесь теоретиков.

Пузан хотел разразиться тирадой, но Шувалов пресек намерение на корню.

– Спасибо за справку, Игорь, – поблагодарил он. – И спасибо, Денис, за весьма своевременные и важные сведения. Эмионики отрицают и свое участие?

– Да, – кивнул Денис.

– Но ведь они могли и дезинформировать нашего… хм… юного друга, – все же заметил пузан.

– Исключено. – Наметив себе жертву, Ворон начинал ее «клевать». О подобном поведении Шувалов знал, как никто другой, а потому поспешил закрыть тему и узнать мнение кого-либо еще. Однако Ворон решил договорить: – Эмионики – не люди, врать и выгораживать себя не станут, а вес и ученая степень для них – пшик и хрень. Потому они выбирают для разговоров лишь тех, кого считают достойными, а не очередной мыльный пузырь, добившийся признания в кругу себе подобных.

Пузан пошел красными пятнами.

– Игорь, – Шувалов слегка повысил голос.

– Извините, Василий Семенович, я всего лишь максимально доходчиво осветил заданный здесь вопрос, – со всей подвластной ему учтивостью заявил Ворон.

– Итак, – подвел итог Шувалов, – возьмем за основу уверенность наших союзников: кто-то уничтожает Зону.

– Наш институт не обладает механизмами, способными угнетать аномалии, – заметил еще кто-то неизвестный, – иначе мы давно уже освободили бы Москву.

– И судя по всему, он экспериментирует и не имеет достаточных мощностей.

– Дыры зафиксированы только на юго-западе Москвы, – напомнил Ворон.

– Это может свидетельствовать…

– Ни о чем, – вмешался Нечаев. – Простите, господа, но мы вступаем на очень зыбкую почву. Концентрация дыр именно на юго-западе Москвы ни на что не указывает. Среди возможных объяснений подойдут и случайность, и специально намеченный полигон, и злонамеренность… – Он перевел дух. – Кстати о ней. Я официально уполномочен заявить: ЦАЯ не имеет ни технологий, ни экспериментальных установок, способных прорезать дыры в аномалии или уничтожать их.

– Какой-нибудь очередной новичок? – предположил Шувалов.

– Думаю, все здесь присутствующие помнят, какая катастрофа едва не разразилась из-за действий олигарха Дмитриева? Второго явления очередных белых, темных, полосатых или в крапинку сталкеров мое больное сердце не выдержит, так и знайте, Василий Семенович, – заявил степенный бородатый научник, выступавший первым, и Ворон вспомнил его: именно этот человек сумел найти формулу «антидота».

– Даю вам слово сделать все возможное, чтобы не допустить ничего подобного, – проронил он. – Однако я боюсь, все еще сложнее, господа науч… то есть ученые.

В ИИЗ не первый год существовало своего рода соперничество. Шувалов в шутку сравнивал его с враждой между мушкетерами короля и гвардейцами кардинала. Сталкеров считали людьми второго сорта из-за их малоучености, любви к авантюрам и деятельности, хорошо если незаконной лишь на четверть, звали «ходоками» и «отморозками». Сталкеры в свою очередь звали сотрудников ИИЗ научниками и теоретиками, не видящими реальной жизни за своими формулами. Приятельству соперничество, впрочем, не мешало, а часто и помогало выработке решений и мозговому штурму, как сейчас. Однако иногда приводило и к обоюдным оскорблениям, и к желаниям поотрывать головы и схватиться за оружие. Истина, как обычно, скрывалась где-то рядом, и как научники не могли обойтись без сталкеров, их опыта и таскаемых из Зоны образцов, так и последние – без постоянной модернизации сканеров и последних исследований. А над всеми ними стоял Шувалов, умеющий, если нужно, развести по углам, а то и вдарить по яйцеголовым лбам ученых и остудить излишне горячие головы сталкеров.

– Мы попали в очень неприятную ситуацию, – продолжил Ворон. – Наши союзники в Зоне уверены, будто угроза их миру… Да-да, не морщитесь так, эмионики разумны, а в Периметре сформировалась своя экосистема. Так вот, угроза их существованию исходит именно от людей.

– Они не намерены разрывать договор, – скороговоркой произнес Денис, – но, я полагаю, могут изменить это решение, если количество дыр увеличится.

Повисла пауза, которую разбил пузан (Ворон даже не сомневался в его дальнейших словах).

– Что нам с того? – Казалось, он раздулся от осознания скорой победы над Зоной и всеми населяющими ее тварями, участие в которой он непременно припишет и себе. – Если Зона перестанет существовать, нам же лучше. А так называемый договор можем разорвать и мы сами.

– Вы, видимо, забыли то, что происходило до этого договора, – заметил Нечаев. – Ну конечно, не вас же били эмо-ударом.

– Я не столь глуп, чтобы лезть в пекло, – ответил научник.

– Несомненно, – прищурился Ворон. – Вам больше по душе загребать жар чужими руками. Для пуза полезнее, как и для сердца и прочих органов.

– Василий Семенович! – на удивление тонко взвизгнул пузан, приподнимаясь. – Я требую оградить меня от подобного типа! Я член Академии наук, в конце концов, а этот…

– Ворон, – подсказал внезапно появившийся на пороге Анатолий Вронский, то ли опоздавший на заседание, то ли явившийся по делу, то ли пришедший наводить порядок. Иногда Шувалов звал тихого работника морга, совмещающего это занятие со съемками и работой в театре, разрядить обстановку. – Игорь Николаевич Ветров, легендарный сталкер, давно сотрудничающий с нашим институтом и не раз спасавший мир от, не побоюсь этого слова, локального апокалипсиса.

– Господи… пафоса-то сколько, – прошептал Ворон. Сделал он это достаточно тихо, только соседи подозрительно фыркнули.

Успокаивающе Вронский действовал буквально на всех. Почему-то ругаться и кричать в его присутствии не выходило даже у записных скандалистов.

– Благодарю, Анатолий Борисович, – громко сказал Ворон. Вронского он не любил, но, без сомнения, уважал, что не мешало слегка подначивать: тот терпеть не мог обращения по имени.

– Не за что, Игорь Николаевич. – Вронский ответил тем же. – Рад видеть вас в гостеприимных стенах института.

– Мне безразлично, кто этот хам! – Пузан наконец окончил вставать и оказался… большим. Ворон был ниже на полторы головы и у́же, вероятно, раза в четыре. – Я прибыл из Нью-Йорка не за тем, дабы выслушивать неграмотное быдло. На конференции мы разработали детальный план, который вы обязаны исполнить. Это совершенно неправильно, что Российская Федерация не допускает иностранных представителей на территорию Москвы. Я передал соответствующую ноту протеста президенту, но также требую петиции от вас. Вы зажрались, присваивая себе то, что не должно находиться в ведении одной страны!

– Прелесть какая! – восхитился Ворон и заговорил. Британский английский он воспринимал на уровне билингва. К тому же прожил на острове достаточно, чтобы говорить не только литературно. Собеседник наверняка предпочитал американский аналог, но не понять он вряд ли мог. Монолог длился около трех минут, за это время пузан попеременно краснел, бледнел и шел пятнами. – Так вот, может, я и безграмотное быдло, – вновь перейдя на русский, заметил Ворон, – но уж точно дюймовочка в сравнении с вами, несмотря на обжирание всего остального мира.

– Фи… – меланхолично проронил Вронский.

– Меня назвали хамом, – Ворон повел плечом, – я решил не сдерживаться. А что такое?

– Мне обидно, Игорь Николаевич, – не меняя интонации, заметил Вронский. – Я изучал французский и ровным счетом ничего не понял, хотя звучало, надо отдать должное, красиво.

– Вы, надеюсь, понимаете, что все будет в газетах? – прорычал пузан.

– Не впервые, – вздохнул Шувалов.

Вронский посторонился, и пузан вышел из переговорной. Он с удовольствием хлопнул бы дверью, но Вронский вовремя ее придержал.

– Прошу прощения, коллеги, но я не смог вовремя удалить посторонних.

– Да еще и члена, – фыркнул Ворон, – аж целой Академии наук.

– Очередной политикан и паразит от науки, – прошипел степенный научник.

– На фоне общего единодушия давайте продолжим, – предложил Шувалов. Позади него выдвинулся экран. – На сегодняшний момент мы знаем только одного ученого, занимающегося Зоной и никак с нами не контактирующего. К сожалению, если мы заговорим о нем во всеуслышание, то окажемся на принудительном приеме у психиатра.

– Значит, воздержимся, – предложил кто-то.

– С нас требуют объяснений, – развел руками Шувалов и показал наверх.

– Политиканы, – выплюнул степенный научник, словно самое худшее ругательство.

– Им очень хочется заявить перед выборами о скором решении проблемы.

– Обойдутся, – бросил Ворон. – Говорите о самопроизвольных процессах в Периметре! Эмионики не читают газет.

– Нам придется обосновать, Игорь.

Почему-то после этого заявления все посмотрели не на Ворона, а на Вронского.

– Господин Денис, в моем кабинете вас ожидает Никита Андреевич Гранин, – сообщил тот. – Собственно, я и явился позвать вас.

– Вовремя, как и обычно, – заметил Ворон.

Вронский склонил голову со словами:

– Тронут.

– Благодарю, – автоматом спародировав интонации Ворона, откликнулся Денис и поднялся. – Я принесу вам данные, на основании чего можно будет обосновать все, что угодно, – пообещал он и сбежал.

Ворон покачал головой и промолчал. Кажется, они только что превратили серьезное научное собрание в очередной ералаш, однако это лишь пошло ему на пользу.

Глава 2

– Ты и дальше будешь кидаться на защиту своего птенца? Он ведь так ничему не научится, – проворчал Нечаев.

В заседании наметился перерыв, и они тихо переговаривались в коридоре, стоя напротив окна. Нечаев подпирал плечом стену, Ворон устроился на подоконнике и болтал ногами. Вроде ничего подозрительного не делали, говорили тихо, но всякий проходящий мимо непременно оглядывался.

– Для того чтобы встать на крыло самостоятельно, нужно не переломать кости раньше времени. И не позволить абы кому выдергивать перья, – усмехнулся Ворон. – Ну? Давай к делу.

– Нет никакого дела. – Нечаев поправил очки. – Завсегдатай клуба, с которым ты беседовал, едва ли не сразу отправился в аэропорт.

– Пьяный? Без багажа? – спросил Ворон и вопросительно приподнял бровь.

Нечаев пожал плечами.

– Видимо, не таким уж и пьяным он был.

– Видимо… – покивал Ворон. – Моя таинственная незнакомка исчезла тем более?

– Ты так описал ее, что сложно было бы не найти, но…

– Мечта романтика, – протянул Ворон.

– Светлые волосы и колдовские глаза – описание так себе. А Насть в одном Пущино…

– Твою налево, – ругнулся Ворон. – Дай карандаш.

Нечаев подал ему требуемое, а затем и блокнот. Ворон спрыгнул с подоконника и устроился за ним, согнувшись в три погибели.

– Не то чтобы я умел рисовать. Даже не помню, как это делается, – произнес он, протягивая рисунок.

– И не то чтобы похоже? – фыркнул Нечаев. С неровно выдернутого из блокнота листа на него смотрела медсестричка, ухаживавшая за Арленом. – Нет… извини, но вряд ли.

– Ясно-понятно, – скороговоркой проговорил Ворон и убрал листок в карман. – Подводя итоги: все коту под хвост.

«И ты даже не представляешь, как я подставился», – хотел было сказать он, но не стал.

– Я связывался с нашими. В общем, защиту тебе обеспечат, – пообещал Нечаев.

– С чего вдруг? – поинтересовался Ворон.

– Всех похищали.

– От ЦАЯ я хрена лысого что приму. Никакого почетного эскорта! Пусть не рассчитывают.

– По крайней мере это неразумно. – Нечаев снова поправил очки. – Мы знаем, что все, кто изъявлял желание участвовать в «игре», пропадали на очень длительное время.

– Ну пусть попробуют меня похитить, – усмехнулся Ворон. – Я не против приключений. – Он откровенно бравировал.

В конце коридора обнаружился Денис, и выглядел он встревоженным.

– Однако если я внезапно пропаду, ты подключишь Дэна. Это ясно?

Нечаев кивнул.

– То есть ты ему пока ничего не говорил?

– Не счел нужным, – соврал Ворон и обернулся к напарнику. – Где полыхнуло и почему?

– Василий Семенович еще не ушел?

– Мы прервались, только и всего.

– В кабинете его нет, я проверял. Можешь его вызвонить? – Денису, похоже, было не до шуток. – Никита сказал кое-что очень важное.

– Ящик водки и всех обратно, – проворчал Ворон и полез за телефоном.

Шувалов никуда не ушел, а лишь спустился в столовую перекусить, поскольку сделал он это в полном научном составе, то пришлось тащиться туда.

– И что это? – спросил Нечаев. Он вертел в руках айфон и рассматривал фотографию с чем-то большим и серым, покрытым всклокоченным мехом. Судя по останкам автомобиля рядом, мутант вымахал здоровущий.

– Крыска. Больше, чем те, чье гнездо мы зачищали, – заметил Ворон. – С каких пор эмионики осваивают человеческие гаджеты?

– Это Никита.

– Что многое объясняет.

– А мне нет. – Шувалов забрал телефон, воткнул в него шнур и выудил из-под стола ноутбук в веселеньком синем корпусе в желтый горошек. – Внучка подарила, – ответил он на ироничный взгляд Ворона. В нижнем правом углу прямо на стикеры производителей был наклеен красный единорожек с золотыми копытцами и атрофированными крылышками.

Все снимки запечатлевали мутантов в разных позах, держащих в лапках небольшие контейнеры. Особенно, на взгляд Ворона, удалась тварь, стоявшая на фоне главного здания Московского университета.

– Эти фотографии сделаны за сутки до возникновения дыр, – пояснил Денис.

– Я так понимаю, господин Гранин решил с нами не общаться? – поинтересовался Нечаев.

– У него много дел, – ответил Денис.

– Зазывай к нам, я ему зеркалку подарю, – предложил Ворон. – Все лучше тапка. Вы хотели доказательств причастности к дырам Сестринского, Василий Семенович? Вот вам первое.

– А Гранин не посмотрел, случаем, что именно находилось в контейнерах? – спросил Тополев.

Буфетчица принесла поднос, полностью заставленный гранеными стаканами. Судя по цвету – компот из сухофруктов. Денис покосился на него, но брать постеснялся.

– Мутанты закапывали контейнеры, – пояснил он, – затем охраняли в течение нескольких часов. По истечении этого времени тот… скорее всего взрывался. На фотографии от третьего числа видны комья земли.

Научник пролистал до упомянутой даты и через некоторое время кивнул.

– После этого крысы уходили, а через шесть часов образовывалась дыра. Упреждая следующий вопрос: от контейнера ничего не оставалось. После первого случая Никита там яму в полметра выкопал.

– А прогнать крысу он не пробовал? – поинтересовался степенный научник в круглых очках. – Насколько я знаю, все мутанты чтут эмиоников. Или к вашему другу это не относится?

– Иерархия сохраняется только у мутантов условно естественного зонового происхождения, – пояснил Тополев. – Крысы относятся к тварям, выведенным искусственно. Как удалось выяснить после допроса преступника по кличке Шрам, они реагировали на мысленные команды, озвученные одновременно со свистом. К Шраму случайно попал ультразвуковой свисток. Наши сотрудники изучили его, но он мало чем отличается от отпугивателя собак.

– Это какие же рулады он насвистывал?

– Все гораздо сложнее и вместе с тем проще, – сказал Тополев. – Шраму достаточно было просто свистеть и формулировать мысленно необходимую ему команду, крысы воспринимали ее и выполняли.

– По последним данным, большая часть мутантов глухи, – заметил научник с окладистой черной бородой, достигающей чуть ли не середины груди. Ворон мельком подумал, что галстук при наличии подобного украшения тот мог бы и не надевать: все равно не видно.

– И именно потому, что звуковые волны заменяют им какие-то другие, – развел руками Тополев. – Господа-товарищи ученые, если я сейчас использую понятие психоволна, вы же меня заклюете.

– Крысы – мутанты искусственного происхождения, – напомнил Шувалов. – Насколько мы знаем, Сестринский вывел их для приблизительно тех же нужд, что и немцы – овчарок. Вполне возможно, слух они и не утратили, потому вполне способны улавливать свист и вместе с тем весьма подвержены психическому влиянию Зоны.

– Вполне логичным кажется предположить следующий механизм: защита от любого зонового воздействия, снимающаяся только при подаче ультразвукового сигнала. В этот момент крысы сверхчувствительны и сверхвосприимчивы, потому с легкостью улавливают мысленные приказы. То есть вводим понятие психоволн? – уточнил Тополев.

– Бог с ними, с психическими волнами, – махнул на него рукой Шувалов.

– А еще крысы ненавидят эмиоников и всех, связанных с ними. То есть Гранин на самом деле сильно рисковал, – заметил Ворон. – И это тоже еще не все. Господин Нечаев обнаружил многочисленных жертв экспериментов… очень похоже, что Сестринского. Но о них Владлен Станиславович расскажет лучше меня. А я, к сожалению, вынужден откланяться.

Когда Ворон поднялся из-за стола, Нечаев одарил его долгим неопределяемым взглядом. Так и не удалось понять, злился ли он, испытывал ли недовольство, или, наоборот, воспринимал разглашение своей «маленькой тайны» совершенно спокойно.

Денис вылетел из столовой следом за ним.

– Это еще что за тайны Ставридского двора?

– Мадридского, – поправил Ворон и рассмеялся.

– А я как назвал? – Денис заморгал, но затем продолжил с не меньшим пылом: – Какого черта ты не уведомил меня?

– Я рассказал, – напомнил Ворон.

– Вскользь и не упоминая Сестринского! Ты же сам не хотел лезть к нему?!

– Не хотел, – согласился Ворон. – Так вышло.

– Ты снова рискуешь.

«Больше, чем когда-либо», – подумал Ворон и кивнул, но промолчал.

– Без меня…

– С тобой, – возразил он. – Не просто так я позвал Выдру. А ты, если будешь здесь стоять и строить заботливого родителя, пропустишь все важное.

– Да не важно мне это твое важное, – скороговоркой проговорил Денис. Если он по-настоящему волновался, то начинал слегка путать слова и использовать жуткие фразы. Когда Ворон видел напарника в подобном состоянии, он разрывался между желаниями треснуть того по голове чем-нибудь тяжелым, напоить до беспамятства или обнять и трясти, пока из головы не выйдет вся дурь. – Нечаеву меня следовало звать, а не тебя. Кого он там обнаружил! Палату шизофреников, еще вчера бегавших по Зоне, словно дети в парке. Это ж смешно. Но только если в том не замешан Сестринский.

– Шизофреников, очень быстро снова становящихся нормальными людьми. И у всех татуировки, как у Дима, только исчезающие. Нечаев решил, будто это новая формула…

– Бред. – Денис произнес это с таким выражением, что Ворону стало не по себе. – Вовсе не новая формула испытывается, а люди. Я ведь не ошибусь, если предположу, будто все они… ну, не лица без определенного места жительства?

– Ты научился читать мои мысли? – спросил Ворон вроде бы и в шутку, но настороженно. В горле моментально пересохло.

– Нет, но именно сейчас все настолько на поверхности… Даже я догадался! А еще Нечаев на тебя злится.

– Это уж точно мне безразлично, – бросил Ворон. – Что именно на поверхности?

Денис приблизился и зашептал едва слышно:

– Ты. Сестринский пытается повторить эксперимент и заполучить второго тебя, неужели ты не понимаешь? Все его подопытные – бизнесмены, интеллектуалы, люди, многого добившиеся в жизни, авантюристы…

Ворон отстранился, сглотнул ком в горле. Сердце в груди решило почему-то сделать сальто-мортале.

– Условия соблюдены не полностью. Я тогда потерял все.

– Нет, сломлен ты не был. К тому же наверняка Сестринский счел, будто ты не пожелал оставаться с ним именно из-за катастрофы… – Денис хотел сказать еще что-то, но помотал головой, зажмурился и вцепился в его плечо.

– Спокойно, – прошептал Ворон, затем откашлялся и договорил: – Ты у меня почти гений.

– Просто ты почему-то думаешь о себе в последнюю очередь, – сказал Денис.

– Не сказал бы, но подумаем об этом дома, хорошо?

– Ты куда сейчас?

– Я спал от силы два часа, – признался Ворон. – Доберусь до кровати, закроюсь на все замки и буду отсыпаться до твоего прихода.

– Да мне осталось только телефон забрать.

– И послушать решение наших яйцеголовых научников. Ясно?

Денис кивнул.

– Я не хочу получать краткий пересказ Нечаева, я хочу услышать его от тебя.

– Ты в чем-то его подозреваешь?

– Мой напарник – ты, – напомнил Ворон.

– Это не ответ.

– Можно подумать, ты не в курсе, будто именно тебе я доверяю безгранично и любому за тебя горло перегрызу. И вот еще: если до меня доберутся те, в чей осиный рой я так глупо по неосторожности влез, знай – я потребовал от Нечаева тотчас ввести тебя в курс дела и привлечь к поискам.

– Ворон…

– Поскольку если кто и способен меня вытащить, то ты, – перебил тот и, прикоснувшись двумя пальцами к собственному виску, ткнул ими в лоб Дениса – туда, где, по уверениям эзотериков, у человека располагался третий глаз. – Все. На этом пятиминутка взаимных признаний окончена, – усмехнулся он. – Жду тебя дома, до встречи.

Уже выходя из института, Ворон вспомнил о собственной нелюбви к планированию. Он еще в школе заметил: стоило сказать «увидимся завтра», и встреча неминуемо срывалась. Именно поэтому он старался не использовать выражений типа «до завтра», «увидимся после обеда», «встретимся под часами». Словно кто-то под локоть толкнул проститься с Денисом несчастливой фразой.

Неприятное чувство засосало под ложечкой. Неожиданно поднявшийся ветер с силой ударил в грудь, словно намеревался остановить, заставить отказаться уезжать и вернуться на заседание. Вот только любовно вскармливать собственную паранойю Ворон не собирался, и так с ним в последнее время творилось невесть что. От института до дома дорога заняла бы от силы минут двадцать, и всю ее Ворон мог бы проехать на спор с закрытыми глазами.

«Хонда» ответила мерным успокаивающим рокотом. На выезде вдруг вспомнилось, как он отводил глаза гаишникам с помощью «креста» и пытался добиться подобного эффекта, комбинируя разные артефакты. Авантюру очень поддерживал Верин, разумеется, скрываясь от коллег и в особенности от Тополева. Ворон в свою очередь тоже не распространялся, ему просто было интересно.

Можно сказать, своего они добились. «Золотинка», которая считалась очень слабым артефактом, используемым сталкерами то в качестве фонарика, то вроде талисмана, в сочетании с «пирамидкой» накладывала на автомобиль и все, в нем находящееся, самый настоящий полог прозрачности.

Вот под этим покровом их на полной скорости чуть фура и не протаранила, благо, за рулем старенькой «девятки» (специально выбирали, чтобы не жалко было) сидел именно он, а не научник. Вовремя заметил многотонную дуру, приближающуюся сзади, понял тщетность попыток уйти в отрыв и резко крутанул руль вправо, одновременно выжимая газ и тормоз.

Закрутило их знатно, управление улетело к чертям, а спас только передний привод. В последний момент Ворон оставил в покое тормоз, отчего-то проассоциировал обстановку как зимнюю, решил, будто попал в гололед, и, вывернув руль в сторону заноса, дал по газам.

Потом они долго лежали на траве, пялились в небо и ни о чем не думали. По крайней мере Ворон не думал точно, а вот Верин с ходу предложил никому об эксперименте не докладывать и вообще помалкивать.

«„Золотинка“ в Зоне не редкость. Новички давно на сувениры растащили. В любой инет-лавке открыто продается. А „пирамидка“… ну… знаешь, если задаться целью, тоже найти можно без проблем», – сказал он.

Ворон тогда в состоянии был только кивнуть, а еще его беспокоил длинный узкий порез на щеке и плечо, наверняка превратившееся в один сплошной кровоподтек.

«Прикинь, информация просочится в Сеть и попадет… ну, не знаю… хорошо, если к киллеру какому-нибудь, а не к маньяку».

Ворон фыркнул. Уже потом они поняли, что для установления полога прозрачности нужен третий компонент: человек, часто бывающий в Зоне. Потому обычные люди оказались в пролете. С другой стороны, среди сталкеров всегда хватало и отморозков, и урок.

И вот теперь навязчивое чувство слежки холодило затылок, хотя ровным счетом ничего подозрительного Ворон не замечал.

На капот опустилась сорока и застрекотала. Ворота были открыты, и, судя по всему, порядком давно. Из будки выглянул охранник.

– Все в порядке, сталкер?

Явно новенький: по имени назвать не решился, но кто такой Ворон – точно знал.

– Разумеется, – прошептал он и махнул рукой.

Если только на один миг предположить, будто сталкер по кличке Ворон и младший научный сотрудник по фамилии Верин – не самые умные люди, интересующиеся Зоной, то не нужно много думать для понимания: до комбинации «золотинки» и «пирамидки» могли додуматься и без их научных изысканий. По крайней мере одному без преувеличения гению подобное удалось бы точно. А значит…

– Скоро здесь проедет мой напарник, передайте ему… – начал Ворон и осекся. Втравливать совершенно постороннего человека все же не стоило: тот ничего плохого ему лично не сделал.

– Слушаю! – В порыве служебного рвения охранник даже блокнот с ручкой раздобыл.

– Пусть найдет младшего научного сотрудника Верина и поговорит с ним на тему высшего пилотажа под Мценском. Вракам про то, как автостопом до Пущино добирались, пусть не верит, только основному.

– Конечно, обязательно передам! – заверил охранник.

– И еще… – Ворон расстегнул несколько пуговиц на вороте и снял серебряную цепочку. – Это. Только попробуй не передать.

– Да вы что!

– В страшные сны являться буду, – предупредил Ворон. – Весь мозг выем, – и рассмеялся.

Небольшой треугольник из посеребренного металла на тонкой замысловато сплетенной цепочке казался украшением. Выходящие из углов прямые делили его на шесть секторов, в каждом из которых был выгравирован знак соответствующей планеты: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн. В зависимости от удаления от Солнца каждой планете присваивалось число от единицы до шести. Введение кода осуществлялось легким надавливанием на символ, тот реагировал на тепло и не только. Ворон часто шутил про распознавание отпечатка пальцев и анализ ДНК, но секрета не раскрывал. Как обычно, истина оставалась где-то рядом, а шутка являлась таковой лишь отчасти. Никто, кроме него и Дениса, точно не сумел бы воспользоваться кулоном. Если комбинация подбиралась верно, в перекрестье лучей загоралась синяя лампочка. Ворон называл ее Антарес – по названию самой яркой звезды в созвездии, под которым родился.

На груди остался простой серебряный медальон в виде летящего ворона. С ним чувство уязвимости казалось не столь острым.

Сорока разразилась длинной тирадой, расправила крылья и сорвалась в синее умытое небо. Ворон махнул на прощание рукой, усилием воли задавив чувство потери и ощущение, будто проезжает здесь в последний раз.

Он обожал ездить по объездной дороге, огибающей город пестрой идеально ровной лентой. Он летел по свободной трассе и не думал ни о чем, вдыхал грудью свежий лесной аромат, прислушивался к пению птиц.

Удивление было последним ощущением, доступным ему. Ворон мгновение назад бросал взгляд в зеркало заднего вида и точно знал: дорога пустынна. Скорость перед перекрестком с проспектом Науки он снижал плавно, однако сзади его настиг удар. На автомате он пробовал заблокировать двери, но сделать этого не смог: брелок ведь остался у охранника. У него и мотор-то еще работал только потому, что автомобиль завел до шлагбаума. Теперь он наверняка отключился, и «Хонда» превратилась в кусок мертвого железа – невероятно красивого, но бесполезного. Только Денис теперь вернет ее к жизни, если останется, что возвращать.

Ворон инстинктивно дотронулся до груди и сжал в ладони фигурку. Сознание затопила боль.

Глава 3

Звонок заставил Дениса подпрыгнуть на месте, зацепить локтем стакан (к счастью, пустой) и с грохотом опрокинуть. Телефон он поставил на вибрацию – специально, чтобы никого случайно не побеспокоить, однако теперь на него обернулись все.

– Прошу прощения, – сказал Денис, поднимаясь и направляясь к двери.

Номер оказался незнакомым. По закону подлости, стоило выйти в коридор, как неизвестный собеседник отключил связь, когда же Денис почти нажал на перезвон, телефон ожил вновь, снова заставив вздрогнуть.

– Слушаю. Представьтесь.

Не возникло и мысли, будто кто-то мог ошибиться номером. Плохое предчувствие засосало под ложечкой, и пришлось несколько раз вдохнуть-выдохнуть, чтобы успокоиться.

Собеседник представился лейтенантом дорожной полиции то ли Федором Павловичем Наливайко, то ли Проставляйко – у Дениса мгновенно выветрилась из головы его фамилия. Все после фразы – «Знаком ли вам Игорь Николаевич Ветров?» – воспринималось словно в тумане или плохо запомнившимся кино, уже когда-то виденным, но почти не отложившимся в памяти.

Денис молча выслушал рассказ о страшной аварии, покивал на вопрос, сможет ли он приехать, затем спохватился и пообещал быть через четверть часа. Он мог бы и скорее, но назвал отчего-то именно это время. Полицейский, услышав желаемое, распрощался прежде, чем Денис успел задать самый важный сейчас вопрос: жив ли Ворон и где находится?

Впрочем, он и так знал: случилось что-то очень плохое. Иначе Денису не позвонили бы. Записная книжка, содержавшая всего несколько телефонных номеров – специально на случай непредвиденных обстоятельств, – лежала на торпеде на самом видном месте. Будь напарник жив, здоров и адекватен, он не позволил бы никому постороннему залезть в машину, в конце концов, он позвонил бы сам.

Почему-то остро захотелось отыскать Никиту. С одной стороны, Гранин являлся последним человеком, которого Денис позвал бы на помощь, с другой – он мог понять или почувствовать то, чего не разберет никто из нормальных людей и с чем не в состоянии совладать сам Денис. У него в голове сейчас клубился сплошной туман, мешающий думать. Вот только Никиту он лично проводил до шлагбаума и наблюдал, как тот вышел и сразу направился в березовую рощу, колыхавшуюся на другой стороне трассы, – то ли решил пройтись и полюбоваться, то ли по нужде.

Следовало ехать. Денис уже вышел из стеклянных дверей главного корпуса, когда сообразил, что сегодня не на машине. После ночных мытарств садиться за руль не хотелось, и Ворон повез его сам. Предполагалось, домой они тоже вернутся вместе, но планы неожиданно изменились.

На крыльце стояли и курили местные сталкеры. После появления Шрама к институту присоединили немалую территорию и выстроили на ней коттеджный поселок – для тех ходоков по Зоне, которые готовы сотрудничать с ИИЗ официально. Некоторые пришли из желания обезопасить себя и семью, другие предпочли постоянную работу и бесплатное жилье вольным хлебам. После поимки Шрама многие так и остались жить здесь.

Кто-то из них приветственно помахал рукой, но Денис успел отвернуться раньше и сделал вид, будто не заметил. Взгляд упал на темно-серую нечаевскую «БМВ Х3», и Денис сорвался обратно в институт.

– Во дает, – донеслось сзади, но он так и не понял, относилась ли эта реплика к нему или касалась кого-нибудь другого. На заседание он буквально ворвался, наплевал на приличия, и потребовал, чтобы Нечаев вышел в коридор. Тот не заставил себя ждать и почему-то вовсе не выглядел удивленным. В нескольких словах рассказав о случившемся, но не вдаваясь в подробности, о которых мог лишь догадываться, Денис поинтересовался, не подвезет ли тот до места происшествия. Эмоций в тот момент он не испытывал. Даже если бы Нечаев отказался, Денис не разозлился бы, а пошел искать другого извозчика: просто вызывать такси казалось дольше – пока доедет и отвезет, он потеряет драгоценное время.

Нечаев закивал, как китайский болванчик, и зачем-то вцепился Денису в плечо.

– Ты, главное, успокойся, – потребовал он.

Денис удивился:

– Вроде бы я не закатываю истерику, не заламываю руки и в основном молчу.

– Угу, – снова кивнул Нечаев и поправил очки, – истеришь, но тихо.

И направился к выходу, крепко держа Дениса за плечо и не отпуская.

– Молодец, что догадался меня позвать, а не сам поехал, первый бы столб твоим стал.

«Не столь все плохо», – подумал Денис. Нечаев не воспринимал его всерьез и всегда считал чем-то вроде приложения к Ворону: вечным ведомым. Обычно Денису было все равно. Временами подобное раздражало. Однако только сейчас он подумал о том, что это отношение ему весьма на руку.

– Сегодня я пешком, – ответил он.

– Вот и хорошо… то есть ничего хорошего, конечно, но… – Нечаев запутался и умолк. Денис ощущал очень мощный поток вины, шедший от него, но совершенно не понимал, с чем тот связан: проявлялось ли так сочувствие, к которому Нечаев абсолютно не был склонен обычно, или причина посторонняя и никак не связанная лично с Денисом или произошедшим.

– Я понял, – заверил он на всякий случай и дернул плечом. – Пустите. Больно.

– Прости, – извинился Нечаев и разжал пальцы, напоследок оцарапав чем-то острым. Денис машинально взглянул на его руку и рассмотрел крупную печатку. Еще подумал о том, что Нечаев не из тех людей, которые носят украшения подобного рода или просто любят их. Нечаев даже часов обычно не носил, и вдруг печатка – широкое медное кольцо и квадратный черный камень в нем с серебряной гравировкой – литерой «А», созданной из трех завитков. С виду сделана печатка безупречно, но ведь что-то Дениса оцарапало? Казалось, даже до крови: царапина щипала и горела огнем, но не столь сильно, чтобы обращать на нее внимание, особенно в подобных обстоятельствах.

Махнув все еще курившим на крыльце сталкерам, Нечаев достал из кармана связку ключей. Пиликнула сигнализация. Из салона «БМВ» пахнуло мятным освежителем воздуха – на удивление приятным, никак не ассоциировавшимся с дешевым мылом.

Денис устроился на переднем сиденье, и время застыло, будто смола вокруг несчастной мухи. Сам того не понимая, он пытался докричаться до Ворона мысленно, хотя и знал всю тщетность подобного: напарник оставался недосягаем для него, а темная воронка, когда-то привлекшая Дениса в Зоне, со временем стала лишь сильнее.

Нечаев плавно тронулся с места и принялся аккуратно маневрировать по дорожкам, продвигаясь к выезду. Он молчал, и Денис за это был искренне благодарен. Кажется, его сморило, и очнулся он только на выезде.

Новый охранник, работавший в ИИЗ хорошо, если неделю, передал записку и кулон. Денис взял. Треугольник ожил в его руках, разбуженный теплом и… чем-то еще. Ворон так и не объяснил, на что именно реагировали датчики, установленные в машинах и доме. Денис же думал то об отпечатках пальцев, то о сканировании сетчатки или образце ДНК. Признав его вторым хозяином, радостно засиял синий Антарес в центре кулона, а Дениса наконец-то накрыло чувство потери.

Хотелось кричать. Губу он все же прокусил, медальон повесил на шею, а записку прочел, совершенно не понимая, при чем здесь Верин, скомкал и убрал в карман, проигнорировав интерес к ней Нечаева. Тот пожал плечами и, порывшись в «бардачке», выудил оттуда упаковку одноразовых платков, открыл и принялся стирать кровь с подбородка Дениса, та уже стекла вниз и запятнала ворот рубашки. Благо, на черном не увидеть алого.

– Хватит, – потребовал Денис, наверное, через минуту. – Едем.

Нечаев кивнул, сунул ему платок и переключил внимание на дорогу.

По телефону полицейский не сказал ничего определенного, лишь упомянул аварию. Подъезжая, Денис почти уверился в том, что Ворон мертв, готовился увидеть бездыханное тело в черном мешке, вспоминал, как Роман предрекал тому смерть не от Зоны, а от собственной дури и несоблюдения скоростного режима. Денис молился всем богам, в которых не верил, только бы напарник остался жив. Пусть в реанимации, коме, где угодно еще, но с возможностью выкарабкаться и вернуться.

На пятачке перекрестка, под растяжкой «Добро пожаловать в наукоград Пущино!» с одной стороны и «Счастливого пути!» с другой, стояли три полицейские машины и одна пожарная. «Скорая» отсутствовала, а пожарные уже уезжали. Похоже, их вызвали на всякий случай. Изувеченная «Хонда» стояла посреди перекрестка. Спереди и с боков она, казалось, нисколько не пострадала, зато пятую дверь вместе с багажником вмяло в салон так, что сложились задние кресла.

– Спокойно, – прошептал Нечаев, и Денису очень захотелось его ударить.

После всех модификаций подобное мог бы сотворить с «Хондой» лишь БТР или танк, догнавший ее, стоящую, сзади на полной скорости.

Денис вышел из машины и аккуратно прикрыл за собой дверь, стараясь ни в коем случае ею не хлопнуть – почему-то это показалось важным. Один из полицейских кивнул ему и указал на белоснежный «Форд», украшенный синими лентами с надписью дорожной полиции и «люстрой». Фамилия офицера оказалась вовсе не Наливайко или Проставляйко, а Недодайко, однако Денису сейчас было вовсе не до ассоциативных коллизий. Он слушал и рассматривал угольно-черные полосы, оставшиеся на асфальте. Судя по всему, Ворон до последнего пытался остановиться.

«Машинально? Или видел впереди преграду?» – размышлял Денис и не понимал.

Самое плохое: спросить было некого – ни виновника аварии, ни свидетелей. Ворон исчез. Полицейские обнаружили разбитую «Хонду», впечатляющий след от шин на асфальте и никаких следов второго водителя.

– Судя по повреждениям – грузовик, никак не легче КамАЗа, может, груженая фура, – сообщил полицейский. – Скорее всего уже где-нибудь в Тульской области отсиживается, мы, конечно, дадим ориентировки, следы ведь и у него должны остаться, но… – Он покачал головой.

– Мне гораздо важнее найти друга, а не вопросы справедливости, – заверил Денис.

– Лобовое стекло не повреждено, трупов на асфальте не валяется, подушки безопасности сработали как надо, – с каким-то непередаваемым цинизмом в голосе перечислил полицейский. – Крови внутри две капли – незначительный порез, может, из носа пошла. Я на вашем месте проверил бы местный госпиталь. У вашего друга скорее всего шок, возможно, перелом. Вполне вероятно, его подобрала попутка и отвезла к приемному покою. Ну а если нет, зайдете в местное ОВД, напишете заявление. Будут искать.

Находись Ворон в сознании, ни в какую больницу он не поехал бы, а попросил бы доставить его домой и вызвонил Романа. Будь это так, Денис без преувеличения стал бы самым счастливым человеком на свете.

– Благодарю, офицер, – сказал он.

– Вы машинку сможете отогнать? Мы, конечно, можем ее к нам эвакуировать…

– Не надо, – заверил Денис. – Сейчас заберу.

– Давай-ка я? – предложил Нечаев. Он, как оказалось, вышел из автомобиля и, остановившись в трех шагах, внимательно слушал. Отчего-то подобное поведение неприятно царапнуло.

– У тебя не заведется, – ответил Денис.

Внутри «Энтерпрайз» практически не пострадал. Мотор заработал тотчас, стоило Денису сесть в водительское кресло. Он провел рукой по рулю и снова закусил пострадавшую губу. Груда заводского железа априори не способна на эмоции, но Денис мог поклясться, будто ощущает в салоне недоумение и обиду.

«Ворон не мог так подставиться! – билось в висках. – Он водил, как дышал!»

По корпусу постучали для привлечения внимания. Денис вздрогнул и подавил неуместное желание наорать: машине и так досталось.

– Поеду за тобой. Провожу, – сказал Нечаев, и Денис согласно кивнул.

«Хонда» обладала очень мягким ходом в отличие от «Рено», рулю она по-прежнему повиновалась идеально.

Дом словно вымер. С очень похожими ощущениями Денис возвращался в него во времена противостояния с «белыми сталкерами», когда Ворон остался в Периметре. Тогда тот тоже не собирался пропадать, просто так вышло: прикрывал отход группы и не успел уйти.

На кухне возле раскрытого ноутбука стояла кружка с недопитым кофе. На спинке стула висела небрежно брошенная рубашка: зацепилась воротником и все никак не могла сползти на пол.

Ворон собирался впопыхах. Странно, ведь, когда Денис проснулся, все выглядело обычно. Бодрый, хитро ухмыляющийся напарник сунул ему под нос кружку и необидно принялся ерничать на предмет того, что ночью нужно спать, а не решать «семейные» проблемы московских родственников (тем паче они даже не люди). На вопрос, сколько выпало отдыха ему самому, Ворон повел плечом и показал два пальца, сложив в знаке «победа».

«Мне в Зону не идти, тебе – тоже. Отоспимся на ученом совете, – заявил он и спрятал зевок в кисти руки. – Пей».

В кружке оказался не просто кофе, а его ирландский аналог.

«Не смей возмущаться. Две капли после кошмарной ночи еще никого не убивали, а пользу приносили немалую».

Денис вздохнул, заварил себе кофе и уселся за стол, пододвинув к себе ноутбук. Обычно ему и в голову не пришло бы проявлять неуместное любопытство. Вряд ли какая-нибудь страничка в Интернете могла подтолкнуть напарника к желанию уйти, но не проверить Денис все же не мог. Вкладок было штук десять, но вряд ли они могли дать зацепку: три вели на книги, которые Ворон читал с экрана, остальные – на музыку и фотографии. Он просматривал снимки – самые обычные, каких в Гугле больше, чем звезд, видимых с планеты Земля. Запрос выглядел странно: «мечта Анастасия». Посреди экрана висела совсем древняя (судя по старой бумаге и отсутствию колера) фотография. С нее смотрела девушка в темном платье и платке, из-под которого падала на грудь толстая светлая коса. Пожалуй, настолько красивых людей Денис среди сверстников не встречал. Он прошел по ссылке, прикрепленной справа от экрана, но страница оказалась несуществующей. В его распоряжении остался только образ, призрак неизвестного, вероятно, давно уже обзаведшегося внуками, если не правнуками человека: той, которую зачем-то искал Ворон.

«А ведь вчера он вернулся много позже, чем намеревался. Почему?» – подумал Денис. Утром он так и не успел расспросить: оставил на потом, только подходящего времени так и не выдалось.

Не имело смысла терзаться, как и пытаться выудить все ответы из воздуха. Денис достал мобильный телефон, завел будильник на четыре часа вечера и сделал самое умное, что сейчас мог: отправился отсыпаться.

К вечеру подтянулись общие знакомые. Наверное, из благих побуждений они старались выглядеть бодрыми и не обеспокоенными, но Денис не мог отделаться от ощущения, словно происходит нечто вроде поминок. К шести вечера стало окончательно известно: ни в пущинский госпиталь, ни в серпуховские, чеховские и даже тульские больницы мужчин, внешне хотя бы отдаленно напоминающих Ворона, не поступало. Тех троих, которые угодили в Звенигород, Клин и Калугу и хотя бы являлись брюнетами, Роман проверил лично. В морги, впрочем, тоже никого похожего не привозили.

Телефонный звонок прогремел около восьми, и от него подскочили все, кроме Дениса. Он точно знал, кто звонит – просто ощутил, и все, еще до того момента, когда глянул на экран с высветившимся номером. В любое другое время, да еще и памятуя недавние ночные мучения, он послал бы Никиту далеко и надолго, теперь же полетел на назначенную встречу, словно на крыльях, уж слишком душно сделалось в собственном доме.

Никита ждал его в главном парке Пущино у фонтана. Сидел на бортике и ел мороженое, словно самый обычный человек, знающий о трагедии, произошедшей в Москве, поскольку постольку и только из новостных каналов. Новые темно-синие джинсы и расстегнутая ветровка. Красная футболка под ней с логотипом «Найк», новенькие кроссовки и неизменные зеркальные очки, не позволяющие случайным прохожим заглянуть в глаза.

– Как-то слишком часто мы стали встречаться, – заявил Денис вместо приветствия.

– Приходится.

Денис уселся рядом с ним и посмотрел на потрескавшийся асфальт. Могучие корни старых лиственниц и сосен приподнимали его, выползая из глубины земли.

– Я знаю о Вороне, – сказал Никита.

– И пришел поговорить со мной о нем? – Денис попытался отогнать раздражение, но ничего не вышло. – Клянусь, если это ваших рук дело…

– Нет, – ответил Никита и покачал головой прежде, чем Денис договорил свою угрозу. – Однако мы можем помочь.

– Вот уж в чем я точно не нуждаюсь, – процедил Денис сквозь зубы.

– Жаль. Значит, нам придется искать его без тебя. – В отличие от него Никита казался самим спокойствием.

Денис поднял на него удивленный взгляд. Он не спрашивал, но Никита понял правильно и принялся объяснять: путано, но вряд ли кто-либо вообще сумел бы четче и внятнее.

– Ты необычный человек, но и он – тоже, причем давно, порядком дольше тебя. Вы связаны. Он чувствует тебя, но ты блокируешь себя абсолютно так же, как во время разговоров во сне.

– Ворону я доверяю в отличие от вас.

– Доверие в данном случае абсолютно не важно, – заверил Никита. – Ты воюешь только с собой. И блокируешь ты опять же лишь себя.

Пожалуй, эти слова, сказанные в любых иных обстоятельствах, вызвали бы лишь ссору.

– Какая теперь разница? – спросил Денис. – Не во мне же дело.

– Ошибаешься. – Никита доел мороженое, встал с бортика и ушел выкидывать обертку в одну из урн, расположенных вместе с лавочками по периметру пешеходной дорожки вокруг фонтана. Денис остался сидеть. Даже вздумай Никита уйти, догонять его не стал бы.

– Ты никогда не задумывался, как я умудряюсь находить вас? – спросил Никита, возвратившись.

– Можно подумать, мы… я скрываюсь, – хмыкнул Денис. – В другой город не переезжаю, телефон не отключаю, в кругосветные турне отправляться не собираюсь.

– Однако, если ты в институте, я подхожу к КПП, а в том случае, когда находишься дома, просто звоню. Пару раз я навещал вас в серпуховском офисе «Спасения», – напомнил Никита. – Думаешь, мне благоволит удача? Или очередная случайность?

– Не знаю, – признался Денис. – Я никогда не задумывался об этом. И вообще-то мне безразлично, – добавил он.

– Благодарю за искренность и честность, – улыбнулся Никита.

– Обращайся.

– Нет, ты не понял. Я действительно ценю то, что ты не врешь мне и не изображаешь заинтересованность в отличие от слишком многих людей, встречаемых мною, к примеру, в вашем ИИЗ, – заверил Никита. – Ты недолюбливаешь меня абсолютно так же, как… ну, ваш Нечаев тот еще тип. Однако в отличие от него не улыбаешься при встрече и не пытаешься заговаривать зубы.

Нечаев Денису не нравился тоже, а вот Ворон поддерживал с ним приятельские отношения.

– Он не мог уйти сам, – высказал Денис то, что мучило с тех пор, как отогнал домой разбитую «Хонду». Роман уже обещал позаботиться о ней и восстановить.

«Когда этот птиц налетается и вернется, лучше прежнего будет», – пообещал он.

Почему-то никто из друзей Ворона не сомневался: в один прекрасный день тот войдет в дом, заварит кофе или расположится с бутылкой вина у камина, на все расспросы бросит «Столь приятная обстановка не располагает к делам», а потом сжалится над окружающими и обязательно поведает об очередном приключении. Причем сделает это так, что ни у кого и мысли не возникнет, насколько опасной была очередная авантюра.

Денис отмахивался от этих заверений. Он не желал признавать, будто Ворон мог уйти, не предупредив его, просто исчезнуть, бросить, прекрасно зная, что подобное для него равносильно предательству. А еще он, уверенный в возвращении Ворона даже тогда, когда того похоронили все, и просто гипотетически шансы выжить в Периметре стремились к абсолютному нулю, верил в его возвращение. Сейчас же в глубине души знал: если и вернется, то очень не скоро.

– Конечно, не мог, даже не сомневайся в этом, – заявил Никита, как само собой разумеющееся. – Я же все кругом облазил, когда гаишники разъехались, – пояснил он. – Там буквально все дышит Зоной. И, замечу, совершенно не так, как от вашей техники. Комбинация двух артефактов.

Денис нахмурился и попробовал вспомнить, чувствовал ли он хоть что-нибудь, но в голове стоял туман. Он потянулся в карман за мобильником и случайно вытащил его вместе с запиской.

– Я на твоем месте хорошенько подумал бы о человеке, который тебя привез, – сказал Никита. – У меня ощущение, словно тебя чем-то накачали. Впрочем, не стану утверждать с уверенностью: люди разные и трагедии переживают по-своему.

Денис пожал плечами. Не к месту припомнилось, что Никита знает, о чем говорит. Наверняка, когда Дима убили, ему было несладко, да еще в подвале ИИЗ. Однако записка интересовала сейчас всяко больше этих воспоминаний. Денис наскоро извинился и отошел.

Верин долго не брал трубку, но в конце концов ответил после девятого по счету гудка. Денис едва не отключил связь. Некоторые дети так и не вырастают. И в двадцать, и в тридцать, и, должно быть, в сорок и пятьдесят они будут отрицать свое участие в событиях, способных вызвать неодобрение, пусть даже они и являлись их инициаторами. Верин юлил, выкручивался, отшучивался и пытался переменить тему. До того момента, пока Денис не пообещал все рассказать Тополеву (Верин только его боялся как огня, хотя и неясно почему).

– «Золотинка», кто бы мог подумать, – сказал Денис, возвращаясь к Никите, который за время его отлучки успел купить себе еще одно мороженое.

– Только работает она не у всех, – заметил Никита. – У меня, у тебя, у Ворона, но вряд ли у этого научника. Комбинация артефактов еще не все, нужен транслятор, а им может служить только человек, измененный Зоной.

Денис никогда не подумал бы о таком.

– Дим точно сумел бы управиться, – внезапно добавил Никита, – но его нет.

«Нет», – подумал Денис, но вряд ли он являлся единственным «рыцарем» Сестринского.

– Я поразмышляю над этим, – пообещал он.

Никита кивнул.

– Зачем ты пришел?

– Предотвратить локальный апокалипсис, разумеется, – сказал Никита и вытащил из кармана небольшой пластиковый контейнер ядовито-зеленого цвета. В крышку был вмонтирован лабиринт с крохотным серебристым шариком, бегающим по прозрачным дорожкам. На боку наклеена лента с рисунком, на котором устремлялись в небо мыльные пузыри.

Денис ожидал много чего, но не того, будто внутри контейнера действительно окажется мыльная субстанция.

– Смотри. – Никита встряхнул контейнер и выдул пузырь на бортик фонтана. Тот не лопнул, застыв радужной полусферой. – Будем считать это Москвой, а то, что внутри, – Зоной.

Денис согласно кивнул.

– Если ткнуть в него палкой, то он, конечно же, лопнет. Однако никто еще не придумал такой «палки» для нашей аномалии. Зато некто научился ковырять дыры или разъедать купол: понемногу, по чуть-чуть. Он считает, будто количество перерастет в качество и рано или поздно Зона попросту исчезнет.

– Однако это не так?

Никита выудил из другого кармана карандаш, обмотанный шерстяной тканью.

– Зона, разумеется, не пузырь, потому я стану немного себе подыгрывать, однако эффект будет очень похожий, – заявил он и аккуратно надавил карандашом на радужную мыльную стенку.

Бортик был облицован гладкой полированной и достаточно скользкой плиткой, потому пузырь без какого-либо ущерба для себя отполз немного в сторону.

– Куда?! – воскликнул Денис, вскочив на ноги прежде, чем осознал это.

– Архангельское, Красногорск, Долгопрудный, Химки. Возможно, дойдет до Лобни, – перечислил Никита. – Точно могу сказать одно: пострадает север.

Территория считалась пограничной, но люди, не пожелавшие оставлять свои дома, там жили, работали магазины, и никуда не делась отлаженная десятилетиями инфраструктура.

– Возможно, вы освободите часть Москвы с юга и юго-запада, – продолжил Никита. – Однако столкнетесь с необходимостью переноса или постройки новой стены.

«Скорее, мы попросту потеряем незараженные территории, но ничего не приобретем!» – подумал Денис и спросил:

– Как это остановить?

– Хорошо, что ты не спрашиваешь, можно ли это остановить вообще, – покачал головой Никита. – Я сказал бы: нас всех спасло бы устранение угрозы как таковой.

Он помолчал. Безмолвствовал и Денис, судорожно соображая. Эвакуировать население придется в любом случае, еще – стягивать к стене технические службы и спецназ.

– Зона – это не только аномалии, – задумчиво протянул Никита. – За некоторое время до катастрофы Москву буквально наводнили мутировавшие животные: домашние, не выпускаемые на улицу вообще. Я тогда занимался этой проблемой и отлично помню недоумение хозяев. Зона наступает медленно. Она не станет прыгать с одного района на другой, по крайней мере сразу. Возможно, если количество дыр увеличится в разы или они одновременно возникнут очень близко друг к другу, то да, но сейчас она именно поползет, изменяя мелкие создания. – Он откинул отросшую челку и снял очки.

– Ой, мама, а у дяди глаза постоянно меняются, – тотчас послышался справа детский голос.

Никита выругался и потер веки.

– Не мели ерунды. – Мимо прошествовала белокурая дама с девочкой лет четырех.

– Мутанты, словно чумные крысы, переносят аномалию на себе. Там, где их число становится критическим, и возникает новая Зона, – сказал Никита.

– То есть необходимо задействовать ветслужбы, – проронил Денис и поморщился. Почему-то представилось, как именно эта, прошедшая мимо девочка прижимает к груди мутировавшего уродца и орет: «Не отдам Смурфика».

– Не только. К вам попрут из-за стены. Мутанты уходят из юго-западных районов уже сейчас, попирают чужие территории и вытесняют хозяев севернее. Рано или поздно они упрутся в стену. Думаешь, то, что вы возвели вокруг Москвы, остановит стаю черных быкунов?

Денис сглотнул. Любой представитель власти или подрядчика, отхвативший выгодный контракт от государства и неплохо распиливший жирный кусок бюджета, наверняка стал бы уверять, будто беспокойство излишне. Однако у многометровой железобетонной стены вокруг бывшей столицы имелось хрупкое нутро. Оно состояло из вручную наваленных покрышек, остовов сгоревших машин, всякого металлолома. Согласно изначальному проекту, стену надлежало отстраивать за несколько метров от баррикад, но какой-то шибко инициативный или жадный идиот решил, будто пропадать добру не стоит и чем устанавливать новые металлоконструкции, лучше использовать уже имевшийся металлолом. Наверное, немало вилл и яхт приобрел на вырученные денежки. Денис в отличие от напарника не обладал злорадным нравом, но когда какой-то неизвестный «Робин Гуд» похитил хозяина «Строй-Об», начальника проекта и пару чиновников, подыгравших организации во время розыгрыша тендера, а затем отвел в Периметр и бросил в районе метро «Пролетарская», осуждать не стал и выводить паразитов-спекулянтов отказался наотрез.

– Их придется останавливать у стены, – сказал он. – Эмионики… помогут?

– Попытаются, насколько это возможно. У вас максимум четыре дня на подготовку, и мутирующих животных неплохо бы начать отстреливать уже вчера.

– Хорошо, я понял… Как эмионики способны помочь с Вороном?.. – Задавая этот вопрос, Денис знал, что пожалеет.

– Ты почти один из них. Они считают тебя братом, более того, очень сильным. Даже меня смогли засунуть в твой сон. С их помощью ты сумеешь дотянуться до Ворона.

Что ж, Денис пожалел.

– А затем я превращусь в одного из них не только в их представлении.

Мороженое растаяло и запачкало Никите пальцы, однако тот не обращал внимания, пристально смотрел на Дениса, и от того, с какой скоростью сменяли друг друга цветовые кольца на радужках его глаз, становилось не по себе. А затем Никита громко и долго смеялся, едва не складываясь пополам и всхлипывая от недостатка воздуха.

– Денис! Сколько тебе?

– Двадцать пять.

– Ты точно не сойдешь за подростка. Повернуть вспять колесо времени никому не под силу, как и изменить то, что эмиоником способен стать только ребенок.

Никита продолжал похихикивать, когда Денис достал телефон и отошел на несколько шагов, намереваясь связаться с Шуваловым. Когда Денис обернулся, Никиты уже не было.

Глава 4

Во рту ощущался стойкий привкус ацетона, и это, пожалуй, было худшим. Все остальное находилось в пределах нормы. Ворон открыл глаза и приподнялся на локте, осматривая помещение. Довольно просторная комната могла бы служить стандартным гостиничным номером или комфортной тюремной камерой.

Высокий потолок создавал ощущение комфорта, как и занавески, развешенные вдоль стены. Они якобы скрывали окна («фальшь-окна», – решил Ворон). Мебель была представлена шкафом-купе и письменным столом с компьютером, наверняка отключенным от Интернета. Ворон представил, как станет складывать пасьянсы или подрывать сапера, и не удержался от смешка.

«Пожалуй, стоит потребовать поставить сюда варкрафт», – подумал он.

Еще здесь имелась узкая кровать, на которой он лежал, и телевизор – вот уж без чего он спокойно обходился большую часть жизни, так без этого бесполезного предмета пропаганды.

– И сама комната, и обстановка в ней напоминают декорации какого-нибудь фильма в стиле хоррор, – сказал он «призраку», сидящему в кресле у изголовья кровати. – Многие режиссеры любят показывать комфорт и благополучие, медленно обращая их в пшик. Как правило, все заключается в деталях. Герой прогуливается по саду и внезапно видит пичугу, проткнутую длинным шипом, кровь ее капля за каплей стекает по цветку алой, а лучше белой (для контраста) розы. Или вот я сейчас встану, дойду до якобы окна, отдерну занавеску, а там… каменная кладка.

– Как ты себя чувствуешь, мальчик? – Из уст призрака подобное обращение казалось неуместным. Гениальный ученый выглядел самое большее лет на сорок пять.

– Пытаетесь выявить у меня признаки душевной болезни? – Ворон усмехнулся.

– Если всматриваешься в бездну, то и она начинает вглядываться в тебя. – Самое неприятное заключалось в том, что он не шутил.

– Знаете, профессор, – Ворон поморщился, приподнимаясь: слишком не хотелось лежать в присутствии этого человека, больно плохие воспоминания приходили на ум, – я все сильнее убеждаюсь в теории, которую выдумал еще несколько лет назад. Тогда у меня было очень много времени для выдумывания теорий.

– Почему все во Вселенной построено по принципу колеса? Что есть исторический процесс, если не отработка обществом алгоритмов, записанных в тысячах и миллионах ДНК? Или, быть может, ты размышлял о несуществовании смерти, о череде перерождений, в которые человек реализует кроху знаний, доступных ему в посмертии? – перечислил профессор. Ворон силился увидеть в его глазах хотя бы намек на улыбку, но Сестринский оставался серьезен. От этого становилось все более не по себе. Даже воздух в комнате показался пересушенным и царапал горло.

– У вас феноменальная память, профессор, – проговорил Ворон и закашлялся. – Не иначе вы тренировали ее, запоминая весь бред, который я нес тогда.

Сестринский приподнялся и, дотянувшись до стеклянного кувшина, доверху наполнил стакан.

– После наркоза всегда сушит горло и хочется пить, – заметил он и, протянув стакан, прибавил: – Всего лишь вода, мне незачем травить тебя.

Как полагал Ворон, если бы Сестринскому понадобилось бы подобное, то он просто всадил бы в него шприц. Еще пока ни один яд не менял своих свойств от того, добровольно его принимала жертва или нет. Он осторожно сел, принял стакан и выпил содержимое до капли. В голове окончательно прояснилось, и исчез неприятный ацетоновый привкус.

– Бред бреду рознь, – заметил Сестринский, не собираясь переводить тему. – Ты лукавишь, мой мальчик. Ведь ты сам не считаешь глупостью ни одну из своих теорий, так почему бы мне также не проникнуться ими?

Представляя себе эту встречу, Ворон рассматривал несколько вариантов. В них он сам фигурировал пленником. Иногда Сестринский пытался вербовать его. Однако никогда они не предавались общим воспоминаниям.

– Я польщен, – проговорил он, возвращая стакан. – Однако вам вряд ли понравится последний мой вывод о том, зачем людям умирать. Ведь согласитесь, организм задействует огромное количество ресурсов перед этим действием, вряд ли все они лишь для того, чтобы отметить событие.

Если Сестринский приготовился беседовать на отстраненные темы, тем лучше. В тот момент, когда он перейдет к конкретике, никакого поля для маневра не останется: только «да» или «нет». Ворону хотелось хоть немного восстановиться и прийти в себя, прежде чем придется воевать.

– Один мой знакомый, занятый в космической программе, однажды сравнил показания, фиксируемые нашей аппаратурой в момент естественной смерти, с запуском спутника. Все жизненные ресурсы аккумулируются для одного-единственного рывка – в смерть. Феноменально, мой мальчик, и жаль, что подобные исследования не афишируются, – сказал профессор.

– А еще у человека двадцатипятичасовой жизненный цикл, и к условиям невесомости он приспосабливается почти мгновенно. Можно ли на основании этого сделать вывод, будто мы не являемся землянами?

– Можно. У тебя, кстати, двадцать шесть, – заметил Сестринский. – Помнится, я был потрясен, когда выяснил. А еще человек – единственное существо этой планеты, способное сломать себе ногу на ровном месте. Как в комедии: шел-шел, упал, очнулся – гипс. Ответь, тебе нравится в Зоне?

Ворон промолчал.

– Человек идеально умеет приспосабливаться. И кто сказал, будто Зона для него – не лучшее обиталище, нежели привычная земля. Земля с отвратительно большой силой тяжести, замечу. Земля, в условиях которой мы стареем и умираем гораздо интенсивнее, чем могли бы, например, находясь на орбите. Посмотри на себя и своих сверстников. Когда-нибудь я опубликую в Сети все наши с тобой теории вместе с исследовательской базой.

– Церковники, политики и консервативные ученые встанут на уши. Даже в Союзе ваши разработки являлись засекреченными. К тому же… ну, вы представьте теорию о запуске души в далекие дали. – Разговаривать о приспособлении к Зоне очень уж не хотелось, и Ворон зацепился за первое утверждение. – В нее впишется и нирвана, и Вирий, и банальный рай с адом, да даже великий астрал, Шамбала и психогенное поле вокруг Земли с кругом перерождений. Однако человек часто смертен внезапно, зачем же отказывать этим несчастным в вечности или обрекать на слабоумие?

– Слабоумие, мой мальчик? – Сестринский очень натурально сверкнул глазами, мигом напомнив огромного сыча, сидящего на ветке. Грозный хищник, неприметный и неповоротливый, но лишь до момента, пока не сорвется в полет. Он знал, о чем Ворон не хотел говорить, и специально поддавался, создавал комфортные условия, усыплял бдительность.

– Слабость личности, пожалуй, уместнее. Если смерть – это импульс, мгновение перехода, а тело – четвертая ступень, отбрасываемая при запуске, то энергии должно хватить для передачи всех данных, для сохранения памяти и сознания. Но если энергии недостаточно, то часть информации потеряется по дороге. Знаете, наверное, подобное могло бы остановить некоторых самоубийц.

Сестринский растянул губы в подобие улыбки, но его глаза остались цепкими и внимательными, подмечающими малейшую деталь.

– Сразу видно: ты никогда не проявлял склонность к суициду, – сказал он. – Ведь большинство людей, решившихся на этот шаг, именно и хотят полного разрушения: забыть и перестать существовать вообще.

– А все равно не выйдет. Они просто задержатся в посмертии дольше, прежде чем родиться вновь.

– У теории есть лишь один существенный минус: никто не помнит себя прежних.

– Я помню кое-что, – возразил Ворон. – А копнуть тщательнее – и другие вспомнят. Особенно показательны сны.

– Как ты чувствуешь себя, мой мальчик? – повторил Сестринский вопрос, на который так и не получил ответа.

– Ничего не болит, голову не ведет, живот не крутит, не тошнит и даже на селедку и воблу не тянет, хотя и странно: я их люблю. А что? Треплюсь больно много? – невинно поинтересовался Ворон.

– Если ты не уверен или опасаешься чего-то, твоей первичной реакцией является заговорить зубы собеседнику, – ответил Сестринский словно между делом. – Возможно, хватит ломать комедию?

– Черт-те что… – протянул Ворон. – Я совершенно не меняюсь, да?

– Все мы меняемся, – заверил Сестринский. – Однако базовые побуждения всегда остаются. Еще Вавилов признавал за человеком наличие не только врожденных инстинктов.

– Но и личностных, – дополнил его Ворон. – Это более чем вписывается в мою теорию, не так ли? Трехлетний мальчишка, слушая, начинает склонять голову к плечу, хотя ни у кого из его родителей или знакомых нет подобной привычки. Или…

– Когда ты щуришься подобным образом, я так и представляю себе какого-нибудь советника великого Аль-Малика ан-Насира Салах ад-Дунийа ва-д-Дина Абуль-Музаффара Юсуфа ибн Айюба.

– То есть на самого Салах ад-Дина, в просторечии Саладина, я не тяну? – Ворон цокнул языком. – Жаль, очень жаль.

Сестринский молча смотрел на него, ожидая более искреннего ответа на вопрос, который его волновал.

– Признаться, я в шоке, – произнес Ворон. – Нечасто ко мне являются мертвецы.

– Я не призрак. Разрешаю пощупать, – предложил Сестринский.

– Даже не сомневаюсь в этом. Через вас комнаты не видно, – фыркнул Ворон. – Однако меня гораздо сильнее заботит, что произойдет, если я встану, подойду вон к тому якобы окну и отдерну занавеску.

– Там точно не будет изуродованных шипами птиц и решеток, Игорь… или все же Ворон? Роз, увы, тоже не найдешь.

– Второе всяко уместнее первого, – ответил он и поднялся.

– Так что же с теми людьми, которые не умирают? – спросил Сестринский, когда Ворон, немного пошатываясь, дошел до занавески.

– Человек не может быть статичен. Он меняется постоянно, и застой для него равносилен смерти. В теле постоянно происходит множество процессов, но вовсе не это главное. – Ворон дотронулся до виска. Боль вбурилась в него, словно сверло в бетон, и тотчас отпустила.

– Мозг тем совершеннее, чем старше, – возразил Сестринский.

– Не решусь с вами спорить, – сказал Ворон. – Однако мозг – лишь совершенная аппаратура для анализа и обработки информации, универсальный шифровальщик и дешифратор одновременно, хранилище данных, опыта, всего того, чем оперирует наше сознание, генератор чувств. Да-да, несомненно, он важен, но вряд ли человек, проживший полтора человеческих века, два, три, много больше в одном и том же теле, в одних и тех же не меняющихся вводных из своего положения или окружения, с привычками, в конце концов, не одряхлеет душой. Как вы, профессор? Еще не разучились удивляться? – спросил он и подумал: «Даже если нет, смеяться уже не умеете».

– Поговорим об этом, когда тебе, мальчик, будет столько же, сколько мне.

– Это невозможно, – хмыкнул Ворон. – Хотя бы потому, что, когда мне исполнится… то есть если… если мне исполнится столько же, сколько вам сейчас, вы сами станете намного старше. Мне не догнать вас в любом случае, как и Ахиллесу никогда не догнать черепаху.

– Вот и вернемся к разговору, когда хотя бы немного сравняешься со мной нынешним по возрасту, – сказал Сестринский и чуть возвысил голос: – Убери наконец эту проклятую занавеску!

Ворон вздрогнул: приказ хлестнул по туго натянутым нервам. Он смял в кулаке светло-оранжевую шелковистую ткань и резко отдернул ее в сторону.

За окном раскинулся ровно подстриженный ярко-зеленый газон. Временами он шевелился, словно морские водоросли, колеблемые неугомонным прибоем. В дюжине шагов стоял лес, придавленный сверху серым непроницаемым куполом – небом Зоны. Спутать его с непогожим серым днем где-нибудь в Подмосковье или под Питером мог бы лишь новичок.

Комната находилась на первом этаже какого-то здания. Ничего больше не получалось рассмотреть. А жаль. Ворону хотелось бы знать, находится ли он на юге или на севере бывшей столицы. Привычный ли и родной Битцевский лес или чужой и обширный Лосиный остров стоит перед его взором. Измайловский парк тоже мог быть, как и еще какой-нибудь лесопарк, расположенный в черте города.

– Как видишь, никаких решеток.

Ворон фыркнул. Он не горел желанием узнавать, что станет с тем, кто решится ступить на этот газончик или прогуляться под сень деревьев, совершенно не выглядящих чахлыми или пораженными болезнью. Денис наверняка смог бы здесь пройти. Ведомый эмиоником-братом Никита – скорее всего тоже. Однако Ворон был и оставался человеком, несмотря на все мутации, произошедшие с ним.

– Зачем я понадобился вам? – спросил он прямо. – Спустя столько лет…

– Спустя столько лет, – повторил за ним Сестринский, – ты изъявил желание найти меня.

Ворон обернулся: показалось или в голосе древнего ученого действительно проскользнула ирония? Могла ли она означать то, что Ворон был прав, предполагая ловушку? Шаг за шагом его подталкивали к этой встрече, и вот…

– Я уж было понадеялся, вдруг ты решил сотрудничать, – добавил Сестринский.

Ворон разжал кулак, и ткань скрыла идиллический… слишком идиллический пейзаж за окном.

– Я знаю целую организацию, которая с удовольствием пообщалась бы с вами, – решил зайти он издалека. – Я искал вас лишь по просьбе моих партнеров из Института Исследования Зоны.

– Очередная гэбэшная структура.

– Если и так, то неявная, – заверил Ворон. – Вот связываться с ЦАЯ я бы вам не советовал.

Сестринский покачал головой.

– Все это зависит от точки зрения, мальчик. И от личной симпатии. Ты хорошо относишься к одному человеку и не видишь за его плечами целой организации – кодлы, готовой накинуться на тебя и выпотрошить. Я знаю, о чем говорю. Я сотрудничал и с государственными деятелями, и с закрытым сектором столько лет, сколько иные и не живут. Я относился к твоему отцу точно так же, как ты к этому Шувалову.

Ворон вздрогнул и поклялся самому себе, что не станет говорить на данную тему: никогда и ни при каких обстоятельствах. Отца у него не было и нет, а биологический родитель исчез порядком давно. Ничего не изменится, если узнает, как именно тот окончил свои дни.

– Дешевая манипуляция ничего вам не даст, – тихо проговорил он.

– Увы, ты заочно записал меня в свои враги. По сути, ты сделал это изначально, стоило Николаю пригласить меня в твою палату, – сказал Сестринский. – Только ли из-за нелюбви к нему?

Ворон прикрыл глаза.

– Ты терпеть не можешь зависеть от людей, – продолжил Сестринский. – Ты не принимаешь родственников по крови, даже если они желают тебе лишь добра, более того, готовы сотворить ради тебя чудо. Подпускаешь только тех, кто близок тебе убеждениями. Каков ни был бы человек, чего бы ни добивался, если ты интуитивно почувствуешь себя ведомым, уйдешь или оттолкнешь. Какие-либо отношения могут случиться только с равными. Как с этим твоим эмиоником.

– Денис не эмионик.

– В прямом смысле слова, конечно же, нет. Он такой же, как ты: уникальное существо, подвергшееся ряду мутаций. Заметь, не скажу положительных. Но то, что убило бы каждого девяносто восьмого, почему-то сработало с вами двумя.

Ворон отошел от окна и остановился посреди комнаты, скрестив на груди руки.

– Готов спорить, вы очень хотели бы докопаться до причин этого, – заявил он.

Сестринский пожал плечами.

– А здесь и рассуждать особо нечего, – хмыкнул он и постучал пальцем по виску (характерный жест, Ворон очень любил его, только в отличие от профессора проделывал не одним, а двумя пальцами). – Все и всегда в голове. Люди познают мир, пропуская через себя миллиарды ощущений, преобразуют волны в привычную для себя картинку, договариваются о названии того или иного предмета, формируют информационное поле вокруг себя, учат детей, что видимое электромагнитное излучение с длинами волн, лежащими в диапазоне приблизительно пятьсот десять – пятьсот пятьдесят, соответствует именно зеленому цвету. Не важно, если малыш видит красный, или серый, или вообще малиновый в синюю крапинку, он станет звать его зеленым. Человеческое сообщество подобное абсолютно устроит. В конце концов, нет разницы, каким видит мир человеческая особь, если пользуется всеми принятыми обозначениями. Круг может быть квадратом, но звать его все равно станут кругом.

– Однако? – Ворон приподнял бровь.

– Ребенок вырастет и начнет рисовать. И если не пройдет классической школы, в которой научат, как рисовать именно «правильно», «принято», «привычно», «канонно», – начнет воплощать собственное видение в красках и формах. То же касается и людей с сильной волей. Без подачи электричества, да даже в автономном режиме, ты прожил бы в камере не больше трех минут. Более того, насильственное извлечение тебя из нее также привело бы к смерти. Вот только ты об этом не знал и к тому моменту, как случилась катастрофа, уже стал достаточно независим от любых условностей извне. Двадцатишестичасовой жизненный цикл тому подтверждение. Ты прогнул мир под себя, совершил невозможное, не имея ни малейшего понятия об этом. Твой Денис сделал то же самое. Он способен на поступок, хотя сам имеет о том очень мало понимания. Из-за тебя. Пока ты рядом, он будет ведомым. Однако стоит тебе уйти, прогнет всех, кто только попробует повлиять на него.

«По ходу, проверить данную теорию удастся очень скоро, – с сожалением подумал Ворон, – ведь выбраться отсюда будет очень непросто, несмотря на отсутствие решеток на окнах».

– Потому и Ворон – одиночка, – продолжал тем временем Сестринский. – Однако вороны сбиваются в стаи, и тебе требовалась своя стая. Всем требуется стая или ее видимость.

«Трижды повторенное слово закрепляет его в сознании собеседника, – припомнил Ворон. – Я даже знаю, зачем вам эта „стая“ – чтобы я свыкся с мыслью, будто мне нужны „Рыцари Зоны“ и лично вы. Более того, теория прекрасна, но проговариваете вы ее не поэтому. Думаете, я хочу услышать ее: здесь и сейчас».

Разумеется, он промолчал, позволяя Сестринскому говорить дальше. Всегда приятно слушать блестящего оратора. Теперь Ворон понимал, почему даже в самые тяжкие для страны годы, когда закрывались заводы, а оборонные предприятия производили чайники и утюги, профессор получал финансирование даже большее, нежели от стариков-партийцев, жаждущих вечной жизни. И начинал верить байкам о том, как Сестринский поднимал залы со светилами науки – еще теми снобами с неумеренно раздутым чувством собственной важности.

– Кроме всего прочего, тебе хочется сохранить независимость, именно поэтому пошел на сотрудничество с ИИЗ. Однако не задумывался ли ты над тем, кто сменит Шувалова на посту главы данной марионеточной организации?

Ворон нахмурился.

– Ты же прекрасно понимаешь: даже при самом лучшем раскладе он проработает от силы лет десять-пятнадцать-двадцать. Люди не вечны… в массе своей. Кто его сменит?

Этот вопрос уже предполагал ответ, и Ворон мог бы промолчать, но не захотел. От него ждали откровенности? Извольте.

– Еще месяц назад я полагал, будто ЦАЯ планирует заменить его Нечаевым, – произнес он. – Во всяком случае, я не исключал именно такой расстановки сил. Более того, находил ее приемлемой. Какой-нибудь гусь, поставленный чиновниками от науки или политиканами, мог лишь все уничтожить.

– Логичный вывод, потому ты и сблизился с человеком, которого при иных обстоятельствах на дух к себе не подпустил бы.

Ворон усмехнулся.

– Вы уж меня совсем диктатором на доверии не считайте, – попросил он. – Вороны – не орлы и не ястребы, так высоко не летают. Я не только не ученый, даже рядом не стою, просто ходок по Зоне с парой козырей в рукаве.

– Сказал бы колод, было бы вернее.

Ворон пожал плечами.

– Так или иначе, сталкер, стоящий во главе Института Исследования Зоны, – бред сивой кобылы, – заявил он.

– Значит, сталкер, которого тащат на научные советы; сталкер, тет-а-тет беседующий с главой ИИЗ; сталкер, входящий в кабинет этого главы, распахивая дверь носком ботинка, – тебя не смущает? Как и сталкер, оказывающий влияние на ставленника гэбистов? А сталкер, занимающий определенную должность, – еще как?

– Я никогда не позволял себе подобных демаршей перед Василием Семеновичем, – заметил Ворон. – Нормы приличий для того и созданы, дабы их соблюдать.

– А серые кардиналы и отличаются тем, что стараются не выказывать истинной власти, Ворон.

– Прекрасно… – протянул он, морщась.

Сестринский задел его, расшевелил, и пусть подобное могло восприняться слабостью, скрывать этого не стоило. Вряд ли вообще возможно мимически или интонационно переиграть человека, живущего так давно. В поединке логических построений и теорий-гипотез у Ворона также не имелось шансов, но оставалась маленькая лазейка.

Гений, сидящий перед ним, знал невероятно много. Наверняка и сейчас нашлось бы немало людей, которые сочли бы его чуть ли не богом, не говоря уж о тех, кто существовал век назад. Сестринский изучил людей от и до, мог вывернуть наизнанку любого, вложить в головы нужные ему мысли и подтолкнуть в необходимом ему направлении. Идеальный манипулятор, теоретик, практик. Однако у любого правила всегда есть исключение. Из всякого лабиринта существует выход. А сила действия не всегда равна силе противодействия, что бы там ни утверждали физики.

Может быть, Ворон и ошибался на собственный счет: никакой он не исключительный и не уникальный, а марионетка Сестринского от и до, все его действия – лишь план, который он исполнял, сам того не ведая. Вот только люди действительно познают мир, пропуская его через себя. А значит, если Ворон верил в свою исключительность, она имела место быть.

– Прекрасно, – повторил он. – Я хотел продолжать работу, основанную именно на взаимовыгодном сотрудничестве, потому начал подбивать клинья к Нечаеву задолго до его назначения на пост. ЦАЯ с ее интригами мне неинтересна, но ИИЗ действительно многого добился в прошлом и неплохо зарекомендовал себя в настоящем. Мне было бы жаль терять подобный плацдарм, большое количество ресурсов и личное влияние. Я вовсе не собираюсь уходить из Москвы и через десять, двадцать, сорок лет… если доживу.

Сестринский фыркнул.

– В Зоне гробились многие, в том числе и действительно легендарные сталкеры и поумнее, и поудачливее меня, – заметил ему Ворон. – Хорошо, я готов согласиться с вашими доводами относительно серых кардиналов. Вот только я сильно просчитался: оказывая незначительную услугу будущему главе института, не предполагал его связь с вами. Я на полном ходу вступил в расставленные вами силки. Далее? Я готов признать себя идиотом. Только вряд ли мое признание что-либо изменит.

– А я не отказался бы от твоего общества, – признался Сестринский и добавил: – А также от помощи.

Ворон покачал головой.

– Мое общество, насколько понимаю, в вашем полном распоряжении, – ответил он. – Я здесь пленник, и не стоит тратить слова на разубеждение.

– Несколько капелек крови?

– Я буду не я, если вы их уже не взяли, – усмехнулся Ворон. – У подопытных крыс не спрашивают согласия.

– Некоторые люди не терпят, когда на них примеряют личины подопытных крыс, кроликов, пауканов и прочих животных, – заметил Сестринский. – За подобную примерку может нехило прилететь даже от рядовых граждан. Ты же можешь пересчитать мне все зубы и вырубить черенком от лопаты.

Ворон зажмурился. Надо же! Сестринский попытался пошутить.

– Однако от моего добровольного согласия состав крови не изменится, – напомнил он.

– Ошибаешься, мальчик. – Сестринский устало потер глаза. – Давно замечено: наблюдатель влияет на результат эксперимента.

– Да-да, конечно, – заметил Ворон. – Если долго подбрасывать монетку, то вероятность выпадения орла или решки будет стремиться к одной второй, однако если наблюдатель очень захочет, то орел станет выпадать чаще… ну или решка. Я сам люблю упоминать об этом. А знаете, как древние узнавали о дальних, недостижимых морях и океанах? Блеск и яркость луны меняются, когда она проходит над ними, – пробормотал он.

– К чему это?

Ворон повел плечом. В словесной баталии с мудрым гением могла увенчаться успехом тактика быстрых смен темы. Не факт, конечно, но попробовать стоило.

– Как-то не верится, будто смогу просто уйти, сказав «нет».

– Уйти не сможешь, – согласился Сестринский. – Я же знаю: стоит тебе выбраться из Москвы, как ты тотчас приведешь сюда группу спецназа, ученых и прочую «королевскую рать».

– Даже если пообещаю не делать этого?..

– Даже если.

– Вся королевская рать не может Шалтая, Шалтая-Болтая, Шалтая-Болтая собрать, – пробормотал он. – Значит, я все же пленник и крыса. В таком случае о чем мы говорим вообще?! – голос очень некстати дрогнул.

– Я не люблю драм, – заметил Сестринский, – а с тебя станется строить из себя героя женского романа. Образ темного властелина с тонкой и непонятой душой, находящегося в заточении, конечно, тебе невероятно к лицу, но я насмотрелся на него в свое время изрядно и не горю желанием повторять сей опыт, да и моей работе он лишь повредит. Ты, конечно, можешь не верить, но состав крови действительно меняется в зависимости от добровольности, целенаправленности, уверенности в правильности происходящего, внутренней свободы, в конце концов. «Рыцари» – не морщись, я тоже романтик, как и ты, так почему бы не назвать организацию так, как нравится и хочется? – смертны. Потеря Дима стала для меня ударом, он слишком давно был рядом.

– А его подопечный так и не влился в ваши ряды, – напомнил Ворон, – скорее, приткнулся к вражескому лагерю.

– Ты зря ерничаешь. К тому же я не считаю эмиоников врагами, как и иных мутантов или Зону вообще. Просто именно в Москве ее быть не должно. Образуйся она где-нибудь за Уралом, я изучал бы ее так же, как чернобыльскую, не пытаясь притеснить или уничтожить, но столица…

Ворон кивнул, искренне согласившись, только заметил:

– Тайга сама по себе еще та аномальная зона: места силы, скрюченные деревья, шаровые молнии, появляющиеся из камней и в них же втягивающиеся, альтернативные ветви жизни, летающие тарелочки, духи, не говоря уж о повышенной радиации, тунгусском метеорите и засекреченных полигонах. Только наших нехов там и не хватало.

– Как же, как же. В тайге шары сиреневые, у нас золотые – вся разница, – покивал Сестринский. – А еще существует город Аркаим: находится в Челябинской области, в двух километрах от поселка Александровского, появился более трех тысяч лет назад. По легенде, его построила славянская богиня Славуня, правнучка древнеславянского единого бога Рода. Город имеет общую площадь около двадцати тысяч квадратных метров и включает в себя укрепленное поселение, а также могильник и хозяйственные площадки. Аркаим построен по точнейшему плану: четыре его входа указывают строго на стороны света; радиальные линии сходятся в одной точке. Он сориентирован по звездам и выглядит как модель Вселенной. В Аркаиме можно отследить восемнадцать астрономических событий – дни солнцестояния и равноденствия, восходы и закаты солнца при определенных условиях и так далее. Для сравнения – в знаменитом Стоунхендже число таких явлений составляет пятнадцать. Ориентиры точны так же, как у египетских пирамид. Хотел бы туда отправиться. Возможно, по завершении проекта именно так и поступлю.

Ворон заинтересованно приподнял бровь.

– Скоро, – правильно поняв его жест, ответил Сестринский, – тогда же я отпущу тебя, даже если ты откажешься сотрудничать или поможешь, а затем пожелаешь уйти.

– Какой я важный.

– Не ерничай, – снова попросил Сестринский. – Ты лучший.

– И вы хотите наделать таких же? Затем устроили «игру» в клубе самоубийц?

– Господи! – рассмеялся Сестринский, как ни странно, вполне искренне. – Ну, у тебя и ассоциации!

– Какие уж есть.

– Дело в том, что мне нужны помощники. Однако даже те, кто согласился стать ими…

– Не тянут?

– Не в этом дело. Целеустремленность творит чудеса, и ты, и я знаем это, но терять добровольцев и растить годами, приспосабливая к Зоне, я не могу.

– Думаете, дело в мутирующем мне?

– Ты не статичен, Ворон. В отличие от Дима, многих иных, меня самого. Мое тело словно законсервировалось, в нем текут процессы, но они неизменны.

– Я просто хожу в Периметр и в реальность постоянно, вот и не устаканивается, – сказал Ворон и пожал плечами.

– Можно подумать, мы не ходим, – усмехнулся Сестринский. – Нет… дело в другом.

– Хотите сделать на основе моей крови сыворотку и влить добровольцам?

– Примитивное представление о процессе, – хмыкнул Сестринский.

– Образованности мне явно не хватает.

– Но суть ты уловил верно. Когда московская Зона перестанет существовать, я раз и навсегда уйду из твоей жизни, клянусь. Займусь хранителями в тайге, Аркаимом, пустыней Гоби, в конце концов. Областей для исследования мне хватит, уж поверь! Со мной ты только до тех пор, пока я не закончу, – пообещал Сестринский. – Затем я покину эту базу, и ты сможешь пойти хоть на все четыре стороны разом.

– Разом, значит? Обойдетесь. Разрываться не стану, – проговорил Ворон. – Знаете, профессор, у меня богатый словарный запас. В нем присутствуют слова «оксюморон», «клепсидра», «перст указующий» и даже «ибо». Однако некоторые мысли я никак не могу выразить словами. Хочется просто взять черенок от лопаты и…

– Ну прости уж старика, мальчик. Я тоже не лишен эмоций, творение ты мое лучшее-неразумное. – Он неожиданно очень тепло улыбнулся и, кажется, окончательно выиграл. Ворону больше не хотелось сопротивляться, и он точно знал, что станет помогать. – Теперь ты знаешь мою цель, а когда увидишь, сколь далеко я продвинулся, тебе сделается очень стыдно за эти слова.

– Если обманываете, то очень скоро именно вам будет стыдно, – тихо произнес Ворон.

– Твой напарник недавно побывал в области реального мира, возникшей в Зоне. Не сомневаюсь, эмионики уже забили тревогу по этому поводу, а Никита наделал фотографий.

– Мы догадались, что за экспериментами стоите вы, – кивнул Ворон и прибавил: – Никто другой попросту не способен на подобное.

– Очень жаль.

– Согласен.

– Я вовсе не кровожадное чудовище и не фанатик, намеревающийся спасти мир ценой слезинки младенца, – заверил Сестринский. – Я думал, как сохранить жизнь разумных и псевдоразумных существ, населяющих Зону, но Москва – наш город, а не их. Согласен?

Ворон молча кивнул.

Глава 5

Денис совместно со взводом спецназовцев и группой сталкеров, работавших на институт, разместился на улице Кулакова, соединяющей Строгинский бульвар и Таллинскую улицу. Поначалу, когда эмионики указали именно этот район как острие атаки, он не поверил, также удивились и многие научники, и руководство ИИЗ, и лишь спустя некоторое время сумел отринуть восприятие Москвы как города. Сколько бы ни прошло времени, как часто ни ходили в бывшую столицу люди, они все равно двигались по дорогам, держались КПП, созданных на главных развязках-выездах, и не допускали мысли, будто можно действовать иначе. Даже те, кто промышлял в Зоне незаконно, в случае чего бежали к властям искать защиты. Вот только мутанты не стремились прорываться через кордоны, для них гораздо естественнее было штурмовать стену, двигаясь по пересеченной местности.

«Будь направление иным, прорывались бы через Лосиный остров или Ясенево, – сказал Никита в ответ на его вопрос. – Незрячие в Москве только люди».

Денис тогда в который раз почувствовал себя уязвленным, потому что Никита не преминул добавить: «А ты, фигурально выражаясь, специально замотал глаза черной тряпкой».

Строгино когда-то считалось довольно престижным районом на северо-западе столицы. Оно располагалось в петле, образованной руслом Москвы-реки: зелень, широкие водные просторы, высотные дома. Даже сейчас здесь вольготно, по-особому дышалось. Люди никогда не пошли бы в атаку в подобном месте. Человеку, давно и прочно оторванному от природы, не пришло бы в голову штурмовать озеро или поле, полное всевозможных аномалий, гораздо менее приметных, чем тот же «мокрый асфальт». Зачем, если есть эстакады, проспекты и шоссе?

– Их бы в поле встретить, – задумчиво проговорил Дух, осматривая расположенные вблизи дома. – Ну, знаешь, армия на армию.

– Смешно, – скривился Денис.

– Не очень. Дома станут использовать как прикрытие.

– Люди могли бы, но мутанты – нет, – сказал Денис. – Эти примутся обходить человеческие постройки, мы же будем стрелять между домами. А вот в поле, если выступят единым фронтом, то нам очень скоро наступит конец. К тому же быкунам здесь сложно разогнаться.

Все это он уже неоднократно повторял: и во время разработки операции, и в личных беседах, и себе… да, именно себя он и хотел сейчас успокоить, заверить, будто в любом другом месте обороняться хуже. Да хотя бы потому, что мутантам проще атаковать на открытых пространствах в отличие от людей. Опять же на Кулакова почти не было аномалий, а агрессивные вообще отсутствовали – просто подарок для спецназовцев, у которых не будет времени следить, как бы не наступить в какую-нибудь дрянь. И все же на душе оставалось муторно.

– Идут! – Денис вздрогнул от неожиданности. Крик и шипение раздались из допотопной рации, которую кое-как заставили работать в Периметре институтские умельцы. Она искажала голос, да еще и усиливала многократно.

Техника не работала, а потому бойцы выслали вперед дозорных – как и века до этого кто-то шел на смертельный риск, только бы предупредить о приближении врага. Денис не видел в том никакого смысла, но не протестовал – в дела армейские он предпочитал не лезть без крайней на то необходимости, а к тому же доверял лично Духу, который командовал обороной.

– Ох, как же идут, мать их!.. Туши огроменные! Эт… то ли рыбы, то ли…

– По матюгальнику эффект похожий был бы, – заметил Дух, притаившийся рядом с Денисом.

– Сомы, – прошептал тот.

Дух коротко кивнул:

– Кто еще?

– Гиены, мать их… целые полчища. За ними – стада быкунов. Серые и черные прут вместе. Бабы голые… ой бл… – Шипение в эфире стало громче, а голос наблюдателя исчез-возвысился-преобразовался в непонятное кваканье.

– Ясно, – все так же спокойно произнес Дух и приказал: – Огонь не открывать, отходите.

Денис прикусил губу. Он плохо представлял, кто или даже что могло противостоять такой мощи. Наверное, он сам еще мог бы уйти, но вывести всех этих людей – уже нет. Даже если бы Дух скомандовал общее отступление, а не пристрелил на месте дезертира полумутанта, предложившего подобное, выйти за пределы стены они попросту не успели бы.

– И это только авангард, – покивал Дух его мыслям. – Ничего, прорвемся. На Ильинское технику подогнали, авось сработают.

«Оставят от города руины, – подумал Денис, – и то если Москва позволит, а она вряд ли спустит, еще и отомстит при первой же возможности».

Конечно, снаряды не обладали никакой электроникой, нечему в них было отказывать, да и зенитки, расположенные в отдалении от стены, не могли быть подвержены влиянию Зоны, однако вряд ли все могло обойтись настолько просто. Если бы Москву удавалось обстреливать из-за стены, то кто-нибудь уже давно отдал бы соответствующий приказ: хотя бы проверить, не повредит ли подобное аномалии.

Вот только говорить об этом Духу он не собирался: нечего портить настроение ему перед боем, достаточно того, что собственное стремится в минус. Ворон часто повторял: «Легендарным сталкерам положено гробиться легендарно, а не абы как». Он, разумеется, шутил, но снова оказался прав: накаркал, как выразился бы Роман.

– Как в Великую Отечественную, – усмехнулся Дух. – Ни шагу назад, за спиной Москва.

– Только у нас – Красногорск, а Москва как раз наступает.

Рация разразилась шипением и кашлем, а затем уже другой голос, более низкий и намного спокойнее, сказал очень четко и громко, словно находился совсем рядом:

– Поняли вас, отступаем.

– Удачи, – прошептал Дух (не неведомому разведчику, а себе самому). – Не шумите там, – это уже собеседнику.

– Есть.

Дух держал автомат так, словно тот не весил практически ничего, и широко улыбался.

– Нам в любом случае не стоит бояться быть услышанными. – Денису лямка «калаша» ощутимо давила на плечо, привычное оружие казалось слишком громоздким и тяжелым, совершенно неправильным. Гранаты оттягивали пояс. И не сказать, будто экипировался непривычно. Как раз наоборот: в родной камуфляж, делающий его практически незаметным в городских условиях. Лечь, не двигаться – и вряд ли кто обнаружит, если случайно не наткнется. В набедренной кобуре находился «пять-семь-десять» – небольшой, очень легкий пистолет, разработанный на основе бельгийского «файф-севен»: скорострельный, остроконечная пуля прошивала броник, как иголка ткань, и обещала не подвести и с толстой шкурой мутантов. Пользоваться холодным оружием на подобающем уровне (а пример, как надо, до недавнего времени часто находился рядом) он так и не научился, потому нож у него был только один – складной и тоже из «витринки». Его, по настоянию Ворона, он носил за голенищем высокого ботинка.

– Глухие твари, ага, – покачал головой Дух. – Но реагируют, сволочи, все равно.

– Не уверен насчет полной глухоты. – Денис в который раз за сегодня поправил оружие. Ждать осталось недолго. – Они не услышат нашей речи, зато найдут по стуку сердца.

– Другой диапазон восприятия, кажется, это называется именно так, – кивнул Дух.

Денис пожал плечами. Его на разговоры не тянуло, а вот Духа, похоже, наоборот.

– Хоррор-то какой, – протянул он. – И единственный плюс: они не стреляют в ответ.

Денис вздохнул. И он, и Дух, и многие, ходившие с ним в Зону, прекрасно знали: это мало чем им поможет.

– С «белыми сталкерами» сложнее было.

Денис промолчал.

– Не дрейфь и вообще держи хвост пистолетом.

В следующий миг снова ожила рация, но, кроме автоматной очереди и криков, не явила ничего.

– Выключи, – посоветовал Денис, – лишней нервотрепки только и не хватало.

Дух щелкнул тумблером.

– Я так понимаю, на разведку больше не рассчитываем, – сказано было таким тоном, словно кричали и умирали вовсе не люди, а персонажи виртуальной игры. Денис передернул плечами.

– Держись рядом, – потребовал Дух. – Действуем как тогда, с крысами. Пойдут они быстро.

– Смотря кто. Гиены – быстро, черные быкуны попрут, как самосвалы, а вот какие-нибудь насекомые…

– Все равно рядом, – прорычал Дух. – Я твоих насекомых боюсь всяко меньше Ворона. Случись что с тобой, он же и с того света достанет.

Денис хмыкнул, но скорее удивленно, чем возмущенно. Дух говорил с такой уверенностью, словно общался с напарником вот буквально сейчас.

– Абы кто себе такое прозвище не выдумает и уж точно не заменит собственное привычное имя, – с уверенностью сказал Дух, и Денис сразу же вспомнил, что тот буддист лишь официально, а на самом деле шаманист, родом из какой-то сибирской деревеньки, которой не отыскать и на очень подробной карте. – Я ж под смертью хожу, такие вещи секу. Так вот и не кисни, никто тебя бросать не собирается, а вот если самого себя тут закопаешь, то еще и спросит – по первое число.

Неожиданно подействовало: Денис даже собрался немного.

Дух тихо выругался и прошептал с издевкой:

– Но нас тут, конечно, потреплют, ох, потреплют.

– Эмионики постараются отсечь главную волну, но тех, кто прорвется, останавливать придется нам.

– Выделили бы хоть какого-нибудь мальчика-зайчика или девочку-конфеточку, – вздохнул Дух. – Все спокойнее было бы.

– Для спокойствия у вас есть я, – напомнил Денис без энтузиазма в голосе. По поводу своих способностей он не питал иллюзий, а присутствия Ворона все же остро не хватало. Даже ведя группу в одиночестве, Денис ощущал, словно напарник прикрывает ему спину. Однако сейчас ничего подобного он не чувствовал. Под сердцем сплетала тугие холодные кольца пустота.

– И сегодня я стану прикрывать тебя, – с нажимом повторил Дух.

Денис не ответил, только кивнул. Боец пробормотал не слишком довольно, но что именно – разобрать не получилось. Он выглянул из-за бака и застыл, спина напряглась под камуфляжем.

– Эй-эй! – позвал сталкер, сидевший в паре-тройке шагов справа. Укрытием ему служила небольшая железная скамейка. Вряд ли она могла хоть чем-то помочь или спасти, но людям психологически было проще прятаться хоть за чем-нибудь.

– Перебирайся к нам, – позвал Денис. – Гранату не докинут, и поминай как звали.

Сталкер махнул рукой.

– Ты про Чапаева старый фильм, еще черно-белый, видел?

Денис нахмурился, припоминая, но в голове творился кавардак: то ли сам по себе, то ли огромная стая самых разнообразных мутантов создавала какое-то особое поле, влияющее на способность мыслить.

– Атака там есть… психическая, – отчасти подтвердил его предположения сталкер и коснулся виска пальцами свободной руки.

Денис машинально повторил его жест, а затем ухватил Духа за плечи и потянул назад. Когда боец прислонился спиной к надежному железу мусорного бака, то на целых десять секунд прикрыл глаза. Денис не стал его тормошить, вместо этого выглянул сам.

Мутантов пока видно не было, лишь за стенами ближайших домов клубился то ли дым, то ли пыль, то ли туман, и в этом оранжево-песочном мареве мерещилось… всякое. На виски будто надавили, в ушах появился низкий гул, от которого заныло в груди, автомат показался не просто тяжелым, а неподъемным, а ноги стали ватными. Денис хватанул ртом воздух – не помогло.

Почему он сразу не предположил, будто за словами «Зона наступает» не стоит ничего более разношерстных ее порождений, сбившихся в одну стаю… армию… да черт его знает, как обозвать, – орду? Отчего не возникло и мысли, насколько тяжело им придется?!

Плечо сжали до боли пальцы, показавшиеся стальными, и Денис открыл глаза, которые с силой зажмурил.

– Дэн, если запаникуешь ты, то нас уж точно не спасет ничего, сметут же. – Дух говорил тихо и вкрадчиво, можно даже сказать – проникновенно, и казался много старше своих лет. – Гробанемся все до единого, да еще и не остановим никого и ничего, ты уж сделай, раз лишь на тебя рассчитываем.

Денис кивнул. Он понятия не имел, как быть и что именно следует предпринять. Только когда подобное останавливало его в Зоне: в древнем городе, в котором задолго до наступления аномалий считалось возможным очень многое, если не все?

Встать, поднять руки, развести их в стороны, а глаза закрыть – сейчас зрение могло лишь навредить. Темнота продержалась недолго, выцвела быстро, расцвеченная малиновыми и голубыми полосами, охристыми и изумрудными сполохами, закручивающимися в спирали. Буйство красок металось совсем рядом – протяни руку, дотронься, а затем ухвати, укрой себя и остальных, завернись в них, словно в лоскутное одеяло. Нечто очень схожее Денис видел, когда эмионики вели их на битву с крысами, используя известные лишь им то ли тропы, то ли слои иной реальности. Если приглядеться, то за всем этим многообразием в бирюзовой дали уже вставали скалы из горного хрусталя, скрученные у основания и расширяющиеся к вершинам.

Может быть, и прав был Никита: не использовать то, чем владеешь по праву… просто так вышло, что владеешь, – глупо, опасно и безответственно. То же утверждал и Ворон, только не говорил прямо, старался облечь слова в иную форму, не приносящую боли и не уязвляющую гордость. Все же Дениса он берег – и от собственного язвительного красноречия в том числе, – вполне возможно, зря, может быть, дошло бы раньше.

Давление на виски и уши исчезло мгновенно, стоило Денису потянуться вперед: не рукой или телом, собственной сутью. Затем его завертело, хотя он по-прежнему был неподвижен. Людские разумы сияли далекими тусклыми звездами, но мысленно дотронуться до них и окутать разноцветьем удавалось с легкостью. Он сам удивлялся, насколько все просто. Ровно до того момента, пока не рухнул на асфальт, распластавшись выкинутой на берег рыбой – полудохлой, даже не трепыхающейся.

– Лежи! Лежать, я сказал! – орал на него приободрившийся, тотчас помолодевший Дух с глазами, пьяными от яростного азарта. – Не знаю, что ты сотворил, но лежи и ничего больше не делай!

Очень хорошее распоряжение и совет для того, кто не мог, казалось, пошевелить и мизинцем. Денис попытался подняться, но не преуспел в этом намерении.

– Что-то мне вспоминается, как я на права сдавал, – пробормотал он и сам не поверил: голос звучал уж больно бодро. Дух взглянул с подозрением, а затем протянул руку и приложил ладонь Денису ко лбу. Странный, какой-то детский жест позабавил. – «Классно… здорово, но никогда так больше не делай!» – сказал тогда гаишник. Зачел, кстати.

– Шутишь – значит почти оправился. – Дух заглянул за бак и витиевато выругался. – А что? Разве Ворон не мог позвонить, и тебе не привезли бы права на дом?

– У него есть принципы, – ответил Денис и чуть не рассмеялся (все же «есть», а не «были», не верил он в смерть напарника, как бы не рассуждал о ней). – Я вообще-то умел водить еще в «Доверии», а там с законом имелись свои терки, да и на кой мне была эта карточка? Потом я попал к Ворону, и тот уж не спускал подобного разгильдяйства, хорошо аттестат о среднем образовании получать не заставил.

Вот с последним он, конечно, лукавил: о порушенном некогда «лучшем в мире», а ныне «вывернутом наизнанку» российском образовании вообще и «тупых тестах» в частности Ворон отзывался весьма негативно и мучить ими Дениса уж точно не собирался.

– Аварийную ситуацию создал?

– Избежал, но все равно опасно.

В кончиках пальцев покалывало, словно после обморожения, в локтях и коленях будто родилось по маленькому солнцу. Ощущения довольно неприятные, но они свидетельствовали о скором восстановлении – по крайней мере так казалось.

– Вот и суки подтянулись… – протянул Дух вроде бы даже восхищенно.

– В смысле? – не понял Денис.

– В прямом. Гиенистые такие.

Денис приподнялся на локтях и подполз к углу – на этот раз тело повиновалось и не столь яро требовало пощады, – заглянул за него и слегка оторопел.

– Вот и какой идиот еще не верил, будто Зона – живая и разумная?!

– Я таких половину института знаю, – пробормотал Денис. – Назвать поименно?

– Мне-то зачем?.. Эм… Диня, а у тебя никаких фокусов в рукаве не завалялось? Я, если что, тебя выволоку, мамой клянусь.

Денис даже обернулся на такие слова.

– Шутка, – заверил Дух, глаза у него действительно смеялись, вот только в каждой шутке, как известно, находится только лишь ее часть.

– Посмотрим, – ответил Денис и вернулся к разглядыванию мутантов.

Зрелище, открывшееся его взору, было невиданным и более всего напоминало наступление маленькой победоносной армии. Первыми перли – а иного слова и не подобрать – сомы. Видать, прошли руслом Москвы-реки, а затем выбрались на берег. Огромные черноспинные туши перемещались, привставая на расставленных передних плавниках и помогая себе вытянутым корпусом. Конусовидный хвост извивался, как у змей. Пасти раззявлены, и в них даже с такого расстояния угадывалось несколько рядов длинных игольчатых зубов. По причине размеров сомы не могли держаться кучно. Все свободное пространство меж ними занимали гиены, идущие ровными рядами, опустив головы к земле.

– Смотри-ка! Они не только строй держат, но и в ногу маршируют, – заметил Дух. – Я ж говорю – суки.

Раздалось несколько одиночных выстрелов, разумеется, не принесших неприятелю ни малейшего урона.

– Твою дивизию! – тотчас заорал Дух. – Отставить!

Выстрелы затихли, словно испугавшись истошного крика, а может, до вояк, у которых сдали нервы, дошло, что останавливать подобную махину нужно стеной огня, причем на ближних подступах. Тактика отвратительная – гиены бегали быстро в отличие от сомов, но тех и завалить в разы сложнее (если вообще возможно, по крайней мере Денис ни разу не пробовал), – но другой не имелось.

Еще до входа в Периметр они решили подпустить первых мутантов поближе и косить дружным заградительным огнем. Для дополнительной поддержки на Ильинское шоссе подогнали гаубицы «2А61». Их минимальная дальность стрельбы составляла около четырех километров, максимальная – пятнадцать, и могла покрыть зеленую зону вокруг Большого Строгинского затона, откуда и шли бесчисленные полчища. Участники операции сокрушались по поводу незавидной участи Серебряного бора, но ничего иного предложить не могли.

– Ждем, Динька, ждем…

Денис не сразу и расслышал, что бормотал Дух, хотел было спросить, но замер. По нервам прокатился сжиженный огонь, заставив сжаться все внутри, по ушам ударило неслышной звуковой волной, а затем земля содрогнулась. Почудилось, будто его приподняло в воздух, подержало долю мгновения, а затем шарахнуло обратно об асфальт.

– Хорошо пошла! – закричал Дух. – ОГОНЬ!

Денис начал стрелять раньше, чем осознал это. Он не знал, ощутили ли бойцы то же, что и он, а спросить не вышло бы, разве лишь после боя, но понимал: долго подобное не продлится. Еще два заряда грохнули за домами. Пулями покосило первый ряд гиен. Более удачливые шмыгнули в стороны, освободив место «кавалерии». Черные быкуны тоже бежали красиво – едва ли не в ногу. Поразительная мощь и сила смертельно опасного врага – воплощенная стихия. Наверное, когда на тебя надвигается воронка урагана, ощущаешь нечто сродни.

Первого черного быкуна завалили в пяти шагах до баков. Туша грузно рухнула на асфальт, а Денис понял, что вроде как может нормально двигаться. Остальные мутанты тоже падали.

Из-за дома жахнул гранатомет, удачно попав в сома. Тот не разлетелся ошметками окровавленной плоти (инстинктивно Денис боялся именно этого), а осел желеобразной массой, из-под которой потекли струи темной воды.

– Мертвая, – сказал над ухом знакомый сталкер. Он все же перебрался от своей скамейки к Денису и Духу. – Ты б предупредил своих, командир.

Дух в ответ лишь фыркнул.

В ручей угодило какое-то невиданное доселе существо с большими облезлыми ушами, покрытыми голубоватой кожей, и бурым мехом, бесшумно заорало, раззявив основную пасть. Из нее выстрелил длинный язык с дополнительной зубастой пастью на кончике, и тотчас тварь рассыпалась на составляющие, словно собранная из конструктора кукла: уши – отдельно, лапы, языки и туловище – отдельно.

– Зойчег… твою ж дивизию, – пробормотал сталкер.

– Почему не зайчик? – машинально поинтересовался Денис, перезаряжая. Все же черные быкуны на мерзость стойкие твари, хорошо хоть боезапаса достаточно – позади в доступности стояли ящики с патронами.

– На зайчика не тянет, – хмыкнул сталкер.

– И предупреждать никого не надо – наглядно, – сказал Дух. – Меня больше волнует, как бы не обошли.

Словно в ответ на его слова где-то слева и сзади «заговорил» пулемет. Вскоре к нему присоединился еще один, а справа – третий. Очередная граната врезалась в сома. Она не сработала, однако тот завертелся на месте, круша и давя тех, кто находился поблизости.

«Странно, что нет ни хмырей, ни кикимор», – подумал Денис и тотчас отвесил себе мысленный подзатыльник. Только не хватало накаркать.

Они стреляли снова и снова. Земля вздрагивала столь часто, что этого уже и не замечали. Воспользовавшись кратковременной передышкой, Денис глянул на небо и лишился дара речи: не серое, не туманное – лиловое в основном, местами сиреневое и свинцовое, сменяющееся чистейшим индиго. Золотые шары на его фоне выглядели обалденно красиво. Вот один из них свечой ушел вверх, и уже ожидаемого вздрагивания земли не произошло.

– Мы остались без поддержки артиллерии!

– Что?! – За шумом стрельбы Дух ожидаемо ничего не понял, хотя Денис орал ему чуть ли не в самое ухо.

– Мы остались без поддержки артиллерии! – повторил Денис, плюнул, обругал себя последними словами за тупость и указал вверх.

– Ешкин кот… – вырвалось у Духа.

– Еще не все, – сказал Денис одними губами и красноречиво провел себе по горлу ребром ладони, а затем, оторвавшись от автомата и поставив кисть на указательный и средний палец, задвигал ими: так дети обычно изображали идущего человека, подобный жест даже иностранец понял бы.

Дух кивнул, бездумно ухватился за рацию, поморщился и, сорвав с пояса ракетницу, выстрелил вверх.

Кричать бесполезно: если они и друг друга не слышали, то вряд ли поймут те, кто находится в отдалении. Да к тому же в движение пришли такие силы, что любая техника подводила. Денис периодически косился на руку сталкера с красивыми большими часами в стальной оправе. Минутная и часовая стрелки взбесились, двигаясь в разных направлениях со скоростью секундной. Волосы на затылке то ложились, то вставали дыбом, а в воздухе заметно пахло озоном.

– Не успеем! – сказал Дух одними губами, кося невесть откуда выскочившую гиену.

Денис и сам видел, что не уйти, но туз в рукаве у него все же нашелся, вернее, появился сам собой, изъявив собственную волю, а возможно, был послан существами, с какого-то ляда считавшими его родичем.

На протяжении всей улицы над асфальтом заклубился сизый туман. Он будто разводил две армии, вот-вот готовые уже схлестнуться и поглотить одна другую. Попавшие в него мутанты медленно ложились. Гиены сворачивались клубком, словно кошки, хотя, казалось бы, их тела для такого не приспособлены. Быкуны распластывались в забавных позах. Сирена улеглась на боку, подложив ладонь под щеку и нежно улыбаясь, – Дениса аж передернуло от такого зрелища.

– «Тень Морфея», – в обрушившейся тишине голос прозвучал невероятно громко. – Отходим! – и в подтверждение своего приказа резко поднял руки, перекрестив запястья. Несколько «слов» из разработанного Вороном языка жестов заучивали все.

Его послушались даже быстрее, чем могли бы Духа. Впрочем, боец вовсе не возражал от попрания своих командирских полномочий. В Периметре имелось правило, которое соблюдали неукоснительно: проводник главнее всех.

Денис шел замыкающим, поддерживаемый Духом, который действительно решил не выпускать его из зоны своего внимания. Заворачивая за угол, он все же обернулся. По улице катился крупный «золотой шар» – медленно, словно никуда не торопясь.

– Это ты его вызвал?

– Очень в том сомневаюсь, – честно ответил Денис. Однако он точно знал, что это не случайность. – Стоит поторопиться, они скоро…

Договорить он не успел. Стоило «золотому шару» укатить дальше по улице, как небо прорвало. Ослепительный столб огня рухнул с низких облаков, хороня под собой выживших мутантов, останки, даже часть домов.

– Бегом! – закричал Дух, однако Денис сорвался с места и без его команды.

«Только бы в „иллюз“ какой не угодить!» – эта мысль была единственной и пришла в голову только на Неманском проезде, в нескольких шагах от КПП.

Денис судорожно огляделся. Он абсолютно ничего не помнил. Еще мгновение назад он видел столб белого света и вот оказался здесь. Попадались ли по пути мутанты или аномалии, какие – в памяти не существовало никаких подробностей. Лишь одно он знал точно: из тех, кто уходил с Кулакова, не пропал ни один. А еще он не мог избавиться от железобетонной уверенности: они не только выстояли и сохранили свои жизни, но и отразили атаку, выиграли, хотя это и казалось невозможным, и разозлили Зону.

– Дэн?.. Диня, это все, что ли?

Денис мотнул головой. Он все еще шел словно во сне. Шел не один – люди и Дух не в счет, они попросту не ощущались, ни у одного из них не имелось столь знакомой, волшебной синей воронки, их чувства (в основном растерянность и удивление) без труда прочитывались, и только Ворон оставался для Дениса загадкой. Он находился рядом, если закрыть глаза, то удалось бы представить, будто воочию.

Именно поэтому, когда Ворон резко поднял руку, Денис упал, а заодно и прихватил с собой Духа. Боец не сопротивлялся, у него чуть ли не с первого вхождения в Периметр выработался инстинкт, очень похожий на тот, который был у Дениса: подчиняться, не думая.

Раздалась автоматная очередь, в отдалении на асфальт рухнуло нечто грузное, кто-то подскочил, помог подняться – кажется, давешний сталкер.

– Порядок?

Отвечать не хотелось. Вместо Дениса это сделал Дух. Боец раздавал еще какие-то распоряжения, а у него самого, похоже, кончились последние силы. Ворон тоже больше не ощущался. Совсем.

Глава 6

Она шла по коридору: тонкая, хрупкая, уверенная в себе, целеустремленная. Волосы, забранные в небрежный хвост на затылке, раскачивались в такт шагам. Ворон рассчитывал встретить ее здесь, но не хотел сегодня. Он все верно понял в ту их первую встречу, разгадал хитрый план, который, по сути, был не столь и виртуозным, однако благодаря неожиданности и быстроте развития событий мог сработать (с кем-нибудь другим).

Ворон мысленно щелкнул себя по носу: незачем радоваться той единственной победе, если постоянно отставал на два, а то и на четыре шага, оглядывался, на воду дул, а главного агента врага записал в приятели и сделал на него крупную ставку.

Она приостановилась, посмотрела на него и улыбнулась – приветливо и тепло, не только губами, но и глазами. От этой улыбки стало жарко, а в груди заныло и заболело. Должно быть, он даже переменился в лице.

Она очень некстати решила подойти, и пришлось грязно ругаться про себя, собирая в кулак всю волю, потому что принятая ею за вожделение эмоция на самом деле являлась жгучей ненавистью и презрением. И дело даже не в обмане, о предательстве здесь и говорить было бы смешно: они чужие люди и априори ничего друг другу не должны. Методы, пусть и коробили, тоже оставляли равнодушным: Ворон не считал физическую близость чем-то интимным и отвергал пуританское и ханжеское отношение к плотскому удовольствию. Злило его другое: отношение к себе, как к обычному среднестатистическому скоту, готовому идти на бойню за морковкой в виде привлекательного тела и призывного взгляда.

– Пойдемте пить кофе, Ворон?

– Нет, благодарю.

Ему вовсе не хотелось слушать заверения или оправдания.

Она поджала губы и нахмурилась, при этом на лбу обозначились две параллельные морщинки, идущие вдоль переносицы, а глаза вдруг постарели. Ворон поймал себя на мысли, насколько же эта девушка много старше него самого, кажется, то фото датировалось… нет, он не желал запоминать тогда, случайно наткнувшись в Сети на древний снимок, и не хотел подсчитывать сейчас.

– Не злитесь на меня…

– Это ваша работа, – в тон ей продолжил Ворон. Голос звучал ровно, безразлично и холодно – именно так, как он и хотел. – Не утруждайтесь, прекрасная русалка, – последнее слово он специально выделил интонационно, и она за него ожидаемо ухватилась.

– Мне стоило догадаться по этому прозвищу, что ничего не получится, да?

Ворон пожал плечами.

– У Андерсена…

– При чем здесь великий сказочник? – перебил ее Ворон и вскинул бровь. – Есть более древние и мудрые знания об этой нечисти – живучие, несмотря на пришедшую с Востока дурь и насажденную Западом идеологию.

– И по ним русалки – всего лишь трупы утопленниц, да-да, я помню. – Вот теперь она была уязвлена. Возможно, даже в равной с ним степени. – Зачем бы вам в таком случае, Ворон, строить из себя…

– Кого? – он хмыкнул. – Рыцаря на дороге?

– Похотливого козла, решившего обаять тупую телочку, – бросила она и добавила после пары секунд, так и не дождавшись ответа: – Один-один.

– Два-один, – поправил Ворон, – в вашу пользу, сударыня.

Повернуться и уйти – самое верное сейчас. Он так и поступил, но не сделал и пары шагов, как на запястье сомкнулись горячие пальцы. Ворон дернул рукой, сбрасывая не столь и сильную хватку, однако остановился и снова взглянул на нее.

– Простите, – произнесла она серьезно.

– Вы вовсе так не думали. Я обаял вас с первого взгляда и до глубины души обидел, когда уехал. А еще сами бы вы никогда, это злой чародей заставил вас кинуться под колеса моего автомобиля, – подсказал Ворон. – Я не столь наивен, сударыня, и достаточно живу на свете, чтобы считать самого себя циничным мерзавцем. Приберегите сказки для пылких юношей с кризисом среднего возраста. – И, чтобы уж совсем поддержать игру, добавил: – Два-два.

– Три-два, – на этот раз поправила она, – потому что вы действительно обидели меня. Неужели вы думаете, будто я здешняя Мата Хари?

Ворон качнул головой и вздрогнул от прозвучавшего в конце коридора мягкого голоса:

– Ай, как славно! Вы здесь и вдвоем.

Сестринский не мог слышать их разговора, но Ворону (и, похоже, не только ему) стало крайне неуютно: словно стены исчезли, а он оказался посреди заснеженного поля, полного пожелтевших мертвых стеблей, на радость резкому ледяному ветру, пронизывающему до костей.

– Моя дочь, Анастасия Сестринская, – представил профессор.

«Ну что ж, она по крайней мере назвала свое настоящее имя», – подумал Ворон. Только вряд ли подобная честность подкупила его: мало ли на свете Насть? Так же, как и Игорей – миллионы.

Он молчал, когда они втроем шли по коридору к лаборатории. Сестринский смотрел внимательно и, кажется, понимающе. Вряд ли он опустился бы до такой подлости, чтобы подкладывать дочь под первого встречного, пусть встречный и блудное творение, жаждущее свободы и не испытывающее даже элементарной благодарности. Скорее, девочке захотелось порезвиться.

Ворон тихо фыркнул на последнюю мысль: нашел девочку! Анастасия, конечно, может быть и приемной дочерью, но вряд ли. Почему-то казалось, Сестринский немного расист, вернее, генетик, верящий в гениальность, передающуюся по наследству вместе с кровью (собственно, и неудивительно для прошлого столетия). А в те времена обзаводились детьми рано.

Девочка на самом деле – даже не старуха, а очень опытное, много видевшее, постоянно учащееся и исследовавшее существо без возраста. И уж в чем точно не возникало сомнений: ее отношение к науке остановилось далеко не на уровне лаборанта или помощницы подай-принеси. Да она наверняка любого научника за пояс заткнет. А еще она своенравна, амбициозна и мстительна. Судя по прерванному разговору хотя бы, да и гормоны сбрасывать со счетов не стоит. Если ее тело затормозило на пороге двадцатилетия, то это вечный тинейджер с гранатой. Ворон попробовал представить многоопытного подростка и понял, что не может. Подобная невообразимость существовала за рамками его понимания и точно являлась смертельно опасной.

«Ну и на кой ей я? – задал он себе очередной вопрос. – На мальчиков потянуло? Так мало ли на свете действительно мальчиков, которые с радостью, граничащей с восторгом, клюнут на завораживающую внешность? Или совсем мальчики-мальчики не сдались, ей нужен мужик под сорок? Впрочем, в сравнении с ней – тоже тот еще юноша, но немного больше смыслящий и не столь страдающий спермотоксикозом?»

Сестринский вел с дочерью тихий, ни к чему не обязывающий разговор, который Ворон пропускал мимо ушей. Он все равно мало что мог запомнить или понять в кодовых названиях, бесконечном перечислении наименований органических соединений и вплетаемых в этот кошмар бытовых вопросов. К тому моменту, когда они вошли в лабораторию, он окончательно пришел к выводу, сводящемуся к старому как мир: готовиться следует к чему угодно, но лучше к самому худшему.

«Эта красивая змейка, Анастасия, само собой, не укусит до смерти (иначе Сестринский обидится), но отравить жизнь постарается», – с подобными мыслями Ворон сел в кресло и положил на подлокотник руки запястьями вверх, походя заметив, что никаких фиксирующих ремней даже не предусмотрено.

– Несколько слов о происходящем и произошедшем. – Сестринский сел в такое же кожаное кресло с широкими подлокотниками, стоящее напротив, устроив на коленях ноутбук. Стоящие полукругом мониторы показывали графики, таблицы, ряды цифр и формул, нечто очень смахивающее на розу ветров. В показаниях вряд ли мог разобраться хоть кто-нибудь, кроме этого гения. – Сейчас в районе Коньково мы готовим масштабный эксперимент по аннигилированию Зоны. Однако есть подозрение, что бреши реального пространства, срастаясь вместе, породят локальную аномалию сродни спонтанно образованным в зданиях Москва-сити, например.

– Или в Кащенко, – покивал Ворон. – Вы хотите воссоздать эксперимент в лабораторных условиях и посмотреть, как на него отреагирую я?

– До тебя на эксперимент согласились шестеро, и, насколько знаю, твой напарник тоже побывал в бреши.

Ворон кивнул. Пожалуй, ехидничать не стоило.

– Мне необходимы статистические данные и анализы крови. Обычные люди – да, здесь находятся и такие, – ничего не заметили, и их здоровью не был нанесен даже малейший вред. Анастасия тоже восприняла все нормально, но ты – дело другое.

– Переходное звено от человека разумного к «рыцарю Зоны», – протянул Ворон.

– А без язвительности никак нельзя? – поинтересовалась Анастасия.

– Имя обязывает. – Ворон повел плечом и указал взглядом на свою руку. Против участия в эксперименте он не имел ничего.

Ему довольно часто приходилось прибегать к помощи врачей в связи с тем образом жизни, который избрал, и на основании собственного опыта он уяснил, что забор крови из вены в разы безболезненнее, чем из пальца. Анастасия поколебала эту его уверенность: непонятно как она действовала, но плечо после процедур чуть ли не отваливалось.

На него навесили датчики. Затем Ворон встал и перешел в «душевую кабину» – уж слишком сильной оказалась ассоциация на огороженное прозрачным пластиком пространство площадью метр на метр с кафельной синей плиткой на полу и потолком, замазанным голубоватой эмалью. В центре стояло кресло, словно вытащенное из стоматологического кабинета.

– Хоть инструментов инквизиторов нет – уже здорово, – заметил Ворон и пояснил: – Я про то, чем зубы сверлят.

Он опустился в кресло, занял положение полулежа и закрыл глаза.

– Комментируй все, что чувствуешь или видишь, – попросил Сестринский. – Я прекращу эксперимент и вытащу тебя оттуда при первом же требовании.

– Это уж само собой, – ответил Ворон и на первое, и на второе одновременно.

– Если ощутите головокружение, тошноту, жар или холод, немедленно сообщите. – Это уже Анастасия. Она заняла место за одним из мониторов, следила за датчиками с подробной телеметрией. Вот уж кому Ворон точно не доверил бы свое здоровье: иной раз достаточно всего несколько секунд не замечать сбоя, а человека уже не откачать.

– Никогда не имел склонностей строить из себя героя или идиота, – заметил он беззаботно. – Не тревожьтесь, не растаю.

– Не шути так, – вздохнул Сестринский, и Ворон кивнул.

– Согласен, погорячился.

В конце концов, они не знали, что может пойти не так и пойдет ли в этот раз или какой-нибудь следующий. Зато накликать удалось бы с легкостью (уж кому, как не Ворону, знать за собой привычку каркнуть так каркнуть). Вот самообразуется в изголовье «ведьмин студень» – и растает как миленький, в резину только так обратится, а если дождик из «мертвой воды» пойдет, так и того хуже.

Усилием воли отогнав подальше видения многочисленных кар и смертей, Ворон усмехнулся и скомандовал:

– Поехали.

В кабине родился ветер, тронул волосы на макушке, мазнул по лбу и щеке невесомым, но ощутимым прикосновением, закружил по замкнутому пространству. Ворон улыбнулся ему, как старому другу.

– Ветер, – сказал он вслух, – не знаю, фиксируете ли вы его или он лишь у меня в голове.

Ответа он не услышал, что само по себе казалось странным. Лицо и кисти слегка припекало: так, словно он оказался под жарким июньским солнышком, которого ни конкретно здесь, ни в Зоне вообще быть не могло. В отличие от ветра тепло не обрадовало, ящеркой пробежало по позвоночнику опасение, и пришлось взять себя в руки, чтобы не поинтересоваться у сидящих по ту сторону кабины: а не использовали ли они парочку радиоактивных артефактов из старшей Зоны? Ворон никогда не испытывал особого желания заигрывать с бета-, гамма- и прочим излучением, способным его прикончить, изрядно поиздевавшись в процессе.

«Тепло отмечал и Денис, – заметил он про себя. – Но если и задавать вопросы, то Сестринскому. Наедине. И так, чтобы золотоволосая змейка не могла выползти из-за угла и прервать разговор».

Он спокойно, подбирая каждое слово, описал свои ощущения, вспомнил, что Денис упоминал о слабости, и попытался оторвать руку от подлокотника кресла. В следующий момент он пожалел о закрытых глазах: хотел лучше распознавать ощущения, и влип, хотя не существовало гарантии, будто не было бы хуже.

По внутренней стороне век рассыпались разноцветные искры, голова закружилась, а дыхание перехватило. Что-то толкнуло его в спину, вышибая остатки воздуха, а затем Ворон очутился посреди самой настоящей бойни.

Уши закладывало от стрельбы, хмурилось, злилось, клубилось свинцовое небо, и стонала Зона. Что чувствует человек, на которого плеснули кислотой? Ворон надеялся никогда не знать подобного. Впрочем, ему вдоволь доставало отголосков страданий, испытываемых Москвой. Зона блокировала их как могла. Возжелай она отпустить на волю свою боль – и мутанты снесли бы кордоны, а люди сошли с ума, не говоря уже о самом Вороне, его, вероятно, разорвало бы изнутри.

Так почему же этого не происходило? Земля застонала и вздрогнула – словно какой-то идиот шмальнул по городу из пушки.

«Почему „словно“?» – спросил самого себя Ворон. Гораздо сильнее его занимали вопросы: кто допустил и что в связи с этим делать. Небо бесилось над головой, а в нем, собираясь в звенья и эскадрильи, плыли «золотые шары».

Ворон словно воочию увидел, как один из них перехватил заряд и тот канул в небытие, исчез, вмиг переместившись… куда-то или превратившись в ничто. Наверное, сейчас «золотые шары» удалось бы сравнить с лейкоцитами, противостоящими внешнему воздействию. Вся разница – они не умирали и не осыпались на землю золотым снегом.

Граната прошила тело одного из сомов, и тот, оплыв бесформенным желе, принялся таять, как лед на апрельском солнышке, растекаясь потоками темного яда, уничтожающего все и всех. Если «мертвая вода» доберется до людей, их ничто не спасет. Впрочем, при подобных обстоятельствах им и так не уйти, нужно чудо или…

Он успел лишь подумать, а земля спружинила, ударила по подошвам и кинула его вверх. Желудок скрутило мгновенным страхом, однако зрелище того стоило. Весь район боевых действий предстал перед ним как на ладони. Полчища мутантов, двигающихся красивым строем, людские бойцы, поливающие их огнем из различных видов боевого оружия и все равно обреченные. Пустые многоэтажные здания и присмиревшая природа – искусственная, как на рекламных постерах курортов, и удивительно живая одновременно.

Что-то тронуло волосы у правого уха, и Ворон машинально отмахнулся, словно от назойливой мухи. Звенящий звук сменился тонким писком, а затем исчез из слышимого диапазона вовсе, оставив после себя минутную головную боль. Впрочем, она очень быстро стала не важна. Ворон удивленно наблюдал, как падает с неба «золотой шар», все быстрее набирая скорость, будто весил тонну (возможно, так и было). Вот он коснулся асфальта возле круга на Таллинской улице, подпрыгнул пару раз на месте и покатился: небыстро, но равномерно, не ускоряясь и не теряя в скорости.

Ворон откуда-то знал маршрут его следования: против часовой стрелки, сначала по Таллинской улице, затем по Маршала Катукова и, наконец, по Кулакова. Бойцам осталось продержаться всего несколько минут… им следовало уходить немедленно, если быть точным.

А затем он как-то разглядел внизу одного-единственного человека, являющегося для него важным. Ворон понятия не имел, как будет спускаться к нему, но оказалось, необходимо лишь пожелать.

Денис был «закрыт». Странно, но раньше Ворон никогда не придавал этому значения, а сейчас, когда попытался прикоснуться хотя бы мысленно, ощутил колкий ледяной удар в район солнечного сплетения, особо чувствительный сейчас.

Где-то совсем рядом вскрикнул боец, до которого добралась гиена. Его товарищ сразил ее метко брошенным ножом, попавшим в глазницу, а теперь его выворачивало наизнанку от вида аккуратно откусанной головы. За несколько домов отсюда орал от укуса мутировавшего таракана гранатометчик. Сирена склонялась над вскрытой грудной клеткой одного из разведчиков, не успевшего уйти. Ворон видел много смертей, во всех жутких подробностях, на какие только были способны зоновые твари, и он же ощущал себя последней сволочью, потому что не испытывал по этому поводу ровным счетом ничего, разве лишь легкое сожаление. Бойцы знали, куда шли. А вот Дениса он вытащит. Костьми ляжет в кабине чертовой установки, но Денис выйдет отсюда живым, и очень хорошо, если перестанет вестись на подобные авантюры впредь. Хотя сложно не вестись, если всему виной истребляющий Зону гений, которому Ворон столь опрометчиво согласился помогать, – не требовалось семи пядей во лбу для понимания этого.

«Диня, пора уходить», – сказал Ворон, снова мысленно потянувшись к напарнику.

Произошедшее после лучше всего ассоциировалось с падением в прорубь, когда вначале оказываешься в кипятке и только потом покрываешься льдом.

«Да что ж ты делаешь… – прошипел Ворон. Воистину, если эмионики, сталкиваясь с подобным сопротивлением, тем не менее раз за разом ломились в сознание Дениса, они либо мазохисты, либо считали подобное жизненно необходимым. А Ворону крайне важно было сейчас его вытащить. Если в свою очередь Денис уведет отсюда всех остальных, то честь ему и хвала. – Ну же!»

– Не успеем! – сказал тот одними губами, стреляя в долго подкрадывавшуюся, а теперь выскочившую прямо под пули гиену.

«Умница!» – Ворон оглянулся.

Над асфальтом заклубился вначале молочно-белый, а затем темно-серый туман. Подрагивал, размывая очертания предметов, воздух, словно над капотом автомобиля в сорокаградусную жару. Он будто разводил противников, готовых схлестнуться в кровавом поединке. Попавшие в него мутанты застывали, как оглушенные. Те, что вышли на дорогу, медленно ложились. Гиены сворачивались в клубки. Быкуны распластывались звездочками на спинах и животах, расставляя в стороны конечности. Оставшиеся на своей стороне улицы мутанты не решались двигаться, зыркали на людей мутными, без проблеска единой мысли взглядами. Пока не прокатится «золотой шар» и путь не освободится, они останутся в таком же положении, а то и вообще повернут обратно.

«У нас мало времени, давай! – Ворон поднял руки и перекрестил запястья. – Ходу!»

– «Тень Морфея», – в резко обрушившейся тишине голос Дениса прозвучал словно выстрел. – Отходим! – и в подтверждение своего приказа он тоже резко поднял руки, перекрестив запястья.

Бойцы, казалось, только и ждали этого. Отряд собрался в колонну. Первыми пошли три сталкера из тех, что предпочли работу с ИИЗ вольным хлебам. Ворон пил пиво с каждым из них и подобное главенство лишь приветствовал: ребята были толковыми. За ними шли пятеро бойцов: ветераны из группы Духа. За ними снова два сталкера, бойцы, сталкеры, бойцы – и так еще много раз. Тяжелое оружие вроде пулеметов побросали, и правильно сделали. Бережливость в Зоне – качество полезное, но не тогда, если необходимо рвать когти. Денис шел замыкающим, поддерживаемый Духом.

В груди шевельнулась благодарность: лучшего сопровождающего для напарника на данный момент Ворон и измыслить не мог. Жаль, он сам находился рядом лишь в бесплотном виде.

– Это ты его вызвал? – поинтересовался Дух, кивая в сторону улицы.

– Очень в том сомневаюсь, – ответил Денис вроде и спокойно, но Ворон четко уловил в его голосе нотки то ли обеспокоенности, то ли неуверенности. Денис словно прислушивался к чему-то или кому-то.

– Надо спешить, – сказал Ворон.

– Но стоит поторопиться, они скоро…

Договорить он не успел. Ворон же чуть не заорал. Всего его скрутило судорогой и хорошо, что не вывернуло наизнанку в буквальном смысле слова.

Стоило «золотому шару» укатить дальше по улице, как небо прорвало. Ослепительный столб огня рухнул с низких облаков, хороня под собой выживших мутантов, останки, даже часть домов.

Ворон сжал челюсти и изобразил знак «быстро».

– Бегом! – закричал Дух, однако Денис сорвался с места и без его команды, а вернее, повинуясь знаку. Иной раз Ворон удивлялся, как Денис умудряется выполнять его распоряжения, толком не видя. Кажется, теперь понял: зрение здесь не играло никакой роли, он попросту чувствовал, улавливал мысленный импульс, проходящий через любую его защиту.

«Только бы в „иллюз“ какой не угодить!»

Ворон охнул. Так вот оно как, оказывается: слышать в голове чужие мысли. Крайне неприятно – как маникюрной пилкой по обгоревшей коже, но и перетерпеть, и постепенно привыкнуть можно. Все лучше, чем оставаться никем и быть не в состоянии помочь.

А потом перед глазами помутилось и проскользнуло сиреневым облачком. Существо, которое он когда-то назвал «котом Шредингера», завертелось вокруг, а затем устремилось вперед. Окружающий мир пошел рябью, зато прямо под ногами возник путь – точно безопасный, без каких-либо каверз Зоны.

«Идем!» – Ворон потянулся вперед и, на этот раз не ощутив ни малейшего сопротивления, взял Дениса за плечо.

Происходящее за этим смазалось и растворилось в воспоминаниях, словно предутренний сон, когда вроде и выспался и уже осознаешь себя в кровати, но частью сознания еще слышишь звуки и запахи потустороннего.

Денис судорожно оглядывался. Видимо, он тоже абсолютно ничего не помнил. Еще мгновение назад он видел столб белого света и вот оказался здесь.

«Забавно, не так ли?» – усмехнулся Ворон и насторожился.

– Дэн?.. Это все, что ли? – спросил Дух.

Денис мотнул головой. Он все еще шел словно во сне.

«Опасность!» – Ворон резко поднял руку, и Денис упал, а заодно и прихватил с собой Духа. Тот не сопротивлялся, у него чуть ли не с первого вхождения в Периметр выработался тот же инстинкт: подчиняться, не думая, вот только Ворона он не видел и не чувствовал точно.

Раздалась автоматная очередь, в отдалении на асфальт рухнуло грузное тело.

– Порядок?

Ворон решил, что, если выберется из всей этой истории, поставит сталкеру ящик пива или подарит коньяк: самый лучший из имеющихся. А потом его скрутило вторично, и он открыл глаза.

– Ну же, мальчик. Давай-давай… – причитал над ним Сестринский со шприцем в руках, от размера иглы в котором можно было упасть в обморок вторично. – Очнулся? Ну, вот и молодец.

Все же слышать подобное было диковато. Ворон огляделся и обнаружил себя в своей комнате, вздохнул, отмечая, насколько не хочется двигаться. Мышцы ныли, словно он сутки напролет тягал ящики с боеприпасами или бежал километров пять с рюкзаком. Левую икру то сводило, то отпускало, и никак не удавалось найти такое положение, чтобы боль унялась.

Сестринский все же всадил иглу ему в предплечье, а Ворон очень громко и красноречиво скрипнул зубами.

– Я помню, насколько ты этого не любишь, но надо, надо.

Ворон усмехнулся.

– Неприятно, но я не враг собственному здоровью, – заметил он и поинтересовался: – И что это было? Клиническая смерть?

– Нет, просто обморок. – Анастасия тоже находилась здесь, но сейчас это казалось почти не важным, хоть и неприятным.

В минуты слабости Ворон предпочитал оставаться в одиночестве, в покое с самим собой, а никак не в компании группы поддержки. Разве лишь для Дениса делал исключение. С ним, наоборот, хорошо было просто находиться рядом: говорить, почти не задумываясь о чем-либо, молчать, слушать треск пламени в камине или вой вьюги за окнами.

– Хорошо. Значит, моего рода глюки имеют природу не мистическую, а научную.

– Мы так и не поняли причину твоего состояния, – сказал Сестринский. – Галлюцинации?

– Вы меня слышали?

– Ты ничего не говорил, – сказала Анастасия.

«Снова на „ты“», – машинально удивился Ворон и приготовился к… он пока сам не знал, к чему именно.

– То есть я просто сел, закрыл глаза и отключился?

– Хуже, мальчик. Сел, прикрыл глаза, сказал «Поехали», перестал отвечать на вопросы, затем упал и начал биться в конвульсиях.

– Отвратительное зрелище, должно быть, – поморщился Ворон.

Конвульсии, судороги – так вот от чего все тело так ломит. Впрочем, после профессорской дряни стало лучше. Отлежится пару дней, затем встанет и… из добровольного помощника превратится в пленника, что бы кто ни говорил.

– Я чувствовал ветер, затем тепло. Вы использовали радиоактивные артефакты?

– Нет, разумеется. Только безопасные.

– Хорошо, мне уже чуть-чуть меньше хочется вас убить. Внутри кабины сформировалась не реальность, а особое поле, – произнес Ворон, смиренно слушая, как хрипит и срывается собственный голос. Плевать на очаровательную змейку, он хотел, чтобы Сестринский его услышал.

– Мне необходимо все проверить. Приборы не зафиксировали ровным счетом ничего. Возможно, произошла индивидуальная реакция, непереносимость излучения какого-нибудь конкретного артефакта именно тобой… или сочетания их.

– Проверьте тех, кто сидел в кабине до меня.

– Я сидела, – сказала Анастасия. – И ничего подобного со мной не случалось. А до меня обычные люди и наши… – она слегка запнулась, – давние сотрудники.

– Подобную реакцию могли повлечь процессы, которые внутри тебя так и не исчезли, – продолжал Сестринский. – Позволь узнать, ты совершил увлекательное путешествие по Вселенной? Видел иные миры? – Бледные губы тронула улыбка. Сестринский не столько пробовал разрядить обстановку и шутил, сколько интересовался.

– Хуже. – Зато Ворону подобный доброжелательный и добродушный лад показался крайне неуместным. – Я присутствовал при попытке остановить мутантов. Они пошли на прорыв в районе Строгино, вы с легкостью можете проверить… – На этом дыхание закончилось, и он закашлялся.

– Я понял, проверю, – скороговоркой проговорил Сестринский, – прямо сейчас же, немедленно.

Ворон хмыкнул про себя. Чтобы Сестринский не мониторил Периметр? Да быть того не могло. Скорее, ему срочно потребовалась пауза, а сражение в Строгино действительно происходило. Гораздо важнее выводы, которые он сделает для себя, хотя человеку, идущему на эксперимент, точно зная о последствиях, доверять не стоило однозначно.

– Мы вернемся к этому разговору, как только у меня будут все данные, – заверил профессор, потеребил его по плечу и унесся прочь, а Ворон прикрыл глаза на минутку и провалился в сон без сновидений, из которого его вырвал приятный мелодичный женский голос.

– Мы были похожи. Когда я уходила в холмы, и душа рвалась об оставленных здесь скорбя, – вплывал в голову переливчатый перезвон серебряных и хрустальных колокольчиков (именно так воспринимался через завесу дремы голос Анастасии). – Вспомни, как ты, решающий за всех, боялся, будто я решу за тебя…

– Волшебно. – Ворон приоткрыл веки.

Она обернулась, до этого расставляла тарелки на столе.

– Как вы себя чувствуете, Ворон?

«Снова на „вы“, – отметил он и подумал: – Когда же уже прекратятся эти качели с приближением-отстранением»?

– Не очень хорошо, – ответил он, отмечая более правильное звучание голоса: по-прежнему усталое, но не надсадное и каркающее, как у птицы-побратима.

Она присела на край кровати, перекинула на плечо светлые волосы и тепло улыбнулась.

– Я испугалась за тебя. Думала, потеряю.

«А вот и опять на „ты“, – вздохнул Ворон, – и как его воспринимать сейчас я не знаю. Впрочем, когда это даже обычные женщины не представляли для меня загадки?»

– Польщен, сударыня. – Вести с ней игру в куртуазность было приятно, говорить прямо – еще и полезно. По крайней мере Ворон надеялся на это. – Но не думаю, будто в беспокойстве за меня есть хоть малейший смысл.

Она вздохнула.

– Я надеялась, ты скажешь другое.

– Надежда – крайне глупое и если не откровенно вредное, то явно не полезное чувство, – произнес он. – Надежда – еще те оковы. Только тот, кто ни на что не надеется, полностью свободен.

– Демагог. – Она качнула головой, волосы всколыхнулись пшеничной волной.

– Философ и романтик, – в тон ей ответил Ворон. – Или циник и мизантроп. Это уж как вам больше по вкусу, моя прекрасная госпожа.

– Как известно, циник – это разочаровавшийся романтик, – заметила она.

– Кому известно? – спросил Ворон.

– Всем.

– Значит, никому.

– А имени от тебя я больше не добьюсь? – Она решила не развивать эту тему.

– Анастасия, – откликнулся Ворон. – Так лучше?

Вместо ответа она склонилась к нему. Теплые губы скользнули по его, язык прошелся по зубам, побуждая впустить его, и Ворон решил оказать подобную любезность. Голова тотчас пошла кругом, а слабость навалилась на грудь, но не имела уже никакого значения.

– Какими духами ты пользуешься, Анастасия? – спросил Ворон, когда она отстранилась: через мгновение, а возможно, и через десять тысяч лет.

– Какие еще духи? Ничего не знаю. Пока ты пребывал без сознания, вколола тебе приворотное зелье по старинному прабабушкиному рецепту.

Ворон хмыкнул.

– Я крайне чувствителен к аромату лаванды, хотя и совершенно не распознаю его.

– Буду иметь в виду, но скорее ты неравнодушен к полыни.

– Люблю горьковатые запахи. Только я все равно не понимаю причину твоих предпочтений. Научный интерес?

– Почему ты? – Она рассмеялась.

Ворон кивнул:

– Почему я?..

– Мне кажется, ты сам же и считаешь себя крайне интересной личностью.

– Себе на уме, скорее, – подсказал Ворон.

– Интригующим, – не согласилась она.

– Я? Заинтриговал тебя? Это совершенно уж неприкрытая лесть, – заметил он и продолжил: – Положим, тебя не привлекает нынешнее поколение под двадцать или тридцать.

– Тупые манагеры, путающие Гондурас с Эквадором, а Доминиканскую республику с Ливией, не говоря уж про Боливию. Они могут во всех подробностях пересказать приход к власти императора Палпатина, но не имеют никаких знаний о предпосылках, сражениях и итогах Великой Отечественной войны, – вставила она.

– Виртуалиация мира и уход от реальности, – отчасти согласился с ней Ворон и повел плечом. – Вряд ли я осуждаю. У каждого своя отдушина. Офисный планктон, бегающий в свободное время по лесам в составе эльфийского отряда и возносящий молитвы Эру, для меня всяко приятнее брызжущих слюной фанатиков, верящих в Иисуса, Магомета или золотого тельца. Последние, как правило, ненавидят всех и вся, в том числе и дерьмо, в котором сидят по уши. Они призывают к всеобщему покаянию, переделу границ и утверждают главенство их расы над прочими, и по моим сугубо личностным убеждениям – достойны лишь плевка или кулака в морду.

– Не веришь в Бога? – Странно, но из всего произнесенного она вынесла только это. Ворон даже ощутил обиду: смысл было разливаться соловьем?

Впрочем, безбожие или веру в нечто альтернативное во времена ее юности считали нонсенсом, несмотря на изменение имени прошлого Вседержителя на Коммунизм. Все то же царствие божие на земле, о котором говорили попы у алтарей и икон, ведь, по сути, неотличимо от светлого будущего, обещанного с трибун, стоящих на фоне плакатов с указующим путь вождем.

– Не являюсь адептом ни одной официально признанной религии, – ответил Ворон. – В душу, сознание и разум верю безоговорочно, как и в реинкарнацию. В разного рода божеств… – он пожал плечами, – не уверен, будто верю, хотя и не исключаю их существования. В пророков, святых и идолов – однозначно не верю, как и в то, будто некто подсматривает за каждым шагом любого человека, записывает в книжечку или запоминает и намерен развлекаться судилищами. К слову, то, чем занимаешься ты, тоже далеко от рутины реальной жизни. Каждый спасается тем, чем может.

– Не знаю, возможно, ты и прав. Я подумаю над твоими словами, – то ли сказала просто так, то ли действительно задумалась.

– Однако я никогда не поверю, будто здесь не найдется кто-нибудь тебе под стать, – решил вырулить на прежнюю тему Ворон.

– А ты решился бы лечь с подругой, знающей тебя с детского сада?

Ворон покачал головой:

– Вышние силы упаси!

– Вот и мне как-то стремно.

Словечко ей совершенно не подходило и потому звучало в ее устах умилительно.

– Только у тебя, к сожалению, на меня не стоит, – произнесла Анастасия, и улыбка, растянувшая губы Ворона, исчезла сама собой. – Наверняка думаешь о том, насколько я старше.

Ворон поморщился.

– Как думаешь, мы живем в равноправном обществе? – спросил он.

– Если ты о кухне, детях и… – начала она, презрительно поджимая губы (в ее юности женщине отводилась вполне конкретная роль, так или иначе Анастасии приходилось бороться с мнением знакомых, отстаивать себя, подобное озлобляет, а избавиться от старого комплекса, перерасти его и изжить невероятно сложно).

– Ошибаешься. – Ворон покачал головой. – Мне нет дела до всего этого гендерного сора и домостроя, который лично я считаю омерзительным в отношении обоих партнеров, создающих семью. Я только намекаю на то, что если ты можешь не хотеть становиться хранительницей чьего-нибудь конкретного очага, то я не обязан жить по принципу «даме не отказывают». Ты ведь считаешь себя вправе сказать «нет», не опасаясь обвинений во фригидности. Вот и мне не стоит намекать на проблемы с потенцией.

– Потому ты мне и интересен: умеешь не слушать гормоны.

– Я? – Ворон фыркнул.

– В таком случае ты просто влюблен.

– С ума тот спрыгнет вмиг, кто будет в вас влюблен, – процитировал Ворон, впрочем, не дословно.

Она протянула руку и провела по его волосам.

– Ну же, не злись.

«Злиться на тебя невозможно. Таких, как ты, нужно убивать. Быстро и желательно издали, – мог бы ответить Ворон, но благоразумно промолчал. – Впрочем, таких, как я, – тем более», – готов был прибавить он.

– Любят не за что-то, а вопреки, уж тебе-то положено знать.

– Я кладезь сплошных достоинств, потому и удивляюсь твоему выбору, – съязвил Ворон. – Ладно, я уже достаточно поплыл, можешь задавать вопросы. Тебя ведь заинтересовали конкретные видения, жаждешь подробностей, потому и пришла сюда. Обещаю ответить правдиво.

– Да ты так умеешь играть словами, что полуправда становится хуже лжи!

– Надо лишь задавать правильные вопросы, – заметил Ворон. Ну же, я жду.

– Дурак, – припечатала Анастасия, а затем снова склонилась над ним.

Глава 7

Денис вылетел из кабинета, едва удержавшись от хлопанья дверью. Как они могли?! Пусть Нечаев – Денис никогда ему не доверял, – но Василий Семенович!

В висках стучали маленькие молоточки, щеки горели, и невыносимо хотелось сотворить что-нибудь непотребное: устроить всем, оставшимся в кабинете, острый приступ недержания, например (не факт, что не выйдет, если очень захотеть).

Группу по поиску Ворона возглавил Нечаев (ожидаемо), и он же наотрез отказался включать в нее Дениса (совершенно неожиданно). А ведь Ворон предупреждал его на этот счет. Однако еще более удивительным оказалось то, что Шувалов полностью поддержал такое решение.

«У меня будет для тебя другое задание, – сказал он. – Если эксперименты Сестринского продолжатся, мутанты могут попробовать прорваться и на востоке, и на севере столицы. Ты поведешь группу в район Щелково, оглядись, посмотри, как там».

«У меня будут более важные дела», – ответил тогда Денис, надеясь, что голос звучит ровно и не срывается. В тот момент он слышал в основном лишь шум крови в ушах и буханье сердца где-то в горле, а уж никак не себя.

Его не просто не брали, а хотели отослать как можно дальше, чтобы даже не смел лезть в поиски или вести собственные. Связывали по рукам и ногам делом совершенно незначительным, с каким справился бы любой другой сталкер, но способным отвлечь от главного.

«Денис…» – с укором протянул Нечаев. Он собирался возразить и тем прорвал плотину негодования окончательно.

«Напоминаю всем, здесь присутствующим, если они не помнят: я не являюсь штатным сталкером Института Исследования Зоны. Я здесь не работаю, – сказал Денис. – Соответственно берусь лишь за те задания, которые меня устраивают. Озвученное вами не входит в перечень моих интересов».

«Но…» – начал Шувалов и осекся, лишь всплеснув руками.

«ИИЗ и „Спасение“ сотрудничают на взаимовыгодных условиях, – продолжил Денис, не позволяя себя перебить, – каждый раз, когда у вас появляется задание, мы заключаем новый контракт. Раньше этой юридической волокитой занимался Ворон. Теперь придется мне. Впрочем, не в этот раз. Сейчас я отказываюсь от предложенной вами работы».

«Ворон этого не одобрил бы», – заметил Нечаев.

«Вы уверены в этом? – хмыкнул Денис. – Утверждаете так, словно знаете моего напарника лучше меня самого. Смешно, господин Нечаев».

Слова задели посланника ЦАЯ, но тот постарался не показать виду. Лишь жестче стала складка у губ, острым и неприязненным – прищуренный взгляд и будто бы отвердели скулы. Если внешне еще удалось бы ошибиться, то в эмоциональной сфере, которую Денис машинально считывал, – никогда.

Нечаев был уязвлен. Его чувства скрутились в невидимый бич и ударили со всей силы чистой незамутненной ненавистью. Даже удивительно, что Денис не вздрогнул, а его кожа не расцветилась алой царапиной. Из легких воздух все же выбило, но он перевел дух и даже сумел улыбнуться.

Вряд ли подобные чувства могли возникнуть у Нечаева спонтанно. Раньше он попросту не давал им воли, возможно, сам не осознавал, вот Денис и не чувствовал столь остро, хотя интуитивно этот человек всегда был ему неприятен. Что ж, все объяснилось – стоило радоваться хотя бы этому.

«Ворон предвидел свое похищение. Ворон ввязался в поиски Сестринского только потому, что вы его попросили: из-за якобы семейного дела, связанного с вашим… двоюродным братом! Ворон предупреждал вас, чтобы в случае исчезновения к поиску привлекли меня, – слова падали, как зерна в подготовленную, распаханную почву. – Вот только вы, видимо, считали меня совсем идиотом или мальчиком, не смыслящим ничего и не видящим дальше собственного носа, если думали, будто я не в курсе всех дел».

В переговорной, в которой собралось около тридцати человек, внезапно стало очень тихо. Даже странно, что такая тишина возможна при подобном скоплении народа. Люди ведь на самом деле очень шумные существа: они издают звуки, даже если молчат, и на этом в том числе их ловит Зона. Однако сейчас они будто разом все затаили дыхание – мертвенное спокойствие ока урагана, не иначе.

Дожидаться самой бури Денис не захотел: встал, аккуратно придвинул стул к столу и ушел, не слушая ни ответов, ни объяснений (если их и собирались озвучить), ни оскорблений (вероятно, кто-нибудь мог на них решиться: научники по-прежнему не жаловали ходоков по Зоне).

Теперь, шагая по длинному коридору с бессчетным количеством дверей, он немного жалел о собственном срыве: всяко проще было бы действовать, если б его и дальше считали несмышленышем, не владеющим информацией и смотрящим в любой научниковский рот, наивно распахнув глаза. Пожалуй, Ворон не просто так навесил на него и поддерживал образ всего лишь подмастерья, вечного ведомого, который никуда не суется и не важен по сути. Тот же Нечаев наверняка считал его найденышем с необыкновенными способностями, сироткой, подобранным на помойке, одомашненным волчонком, прихотью одинокого сталкера. Потому и ненавидел: ненависть очень легко произрастает из зависти и презрения, слитых воедино. Денис походя разрушил все подобные представления, наверняка нажив многочисленные последствия, но иначе попросту не сумел бы: самого себя уважать бы перестал.

– Дэн! – окликнул его Верин, догнал, хотя Денис никак не отреагировал, и приобнял за плечо практически насильно. – Ну, ты чего? Старик просто испугался потерять и тебя, понимаешь?

Наверное, он был прав, но злость так и не улеглась под сердцем: свивала холодные скользкие кольца и шипела разъяренной коброй.

– Вот Нечаев, – Верин чуть ли не зашептал, – мутный цаевский засранец. В отношении него ты однозначно прав. Не удивлюсь, если все произошедшее – его рук дело.

– Мне плевать на него! – Денис попытался сбросить его руку, но не преуспел в этом.

– А зря. Я бы пригляделся. – Верин в кои-то веки говорил серьезно и при этом внешне изображал обычного разгильдяя, протирающего штаны в лаборатории, но всерьез наукой не увлеченного, карьерой не озабоченного и вообще работающего в ИИЗ потому, что Зона и романтика нынче модны и девушкам нравятся.

– Чего мне теперь ждать? – прямо спросил Денис.

– Я всего лишь младший науч, – вздохнул Верин, – но в лаборатории люди несколько откровеннее, чем на заумных советах, летучках и перед светлым ликом начальства. В общем, всю информацию, любые сплетни, экивоки, анекдоты и недовольства (а Нечаева у нас не жалуют, потому обязательно появятся) ты узнаешь. – С этими словами он сунул Денису листок с наскоро написанной электронной почтой и паролем от нее. – Из меня тот еще секретный агент, конечно, но…

– Я понял, спасибо, – шепнул Денис, убирая листок в карман.

– Ворон мне жизнь спас, а теперь эта тварь очкастая его в ловушку заманила, да еще и палки в колеса тебе вставляет: единственному, мать твою, полумутанту, способному взять его след.

Ах, если бы еще Денис чувствовал такую уверенность в собственных способностях. Впрочем, разочаровывать и делиться с добровольным помощником неуверенностью сейчас точно не стоило.

– Я сделаю все возможное, – пообещал Денис.

«И невозможное», – добавил он про себя.

Рука на плече сжалась.

– Готовься к тому, что через КПП тебя пропускать не будут, ну да… не мне тебя учить, вольный клановец, – произнес Верин.

Денис кивнул, хотя втайне надеялся, что доступ в Зону ему все же не перекроют.

– Бывай, и удачи, – пожелал Верин. – А знаешь, эти яйцеголовые умники сильно перетрусили после твоего ухода. В крайнем случае припугни их ультиматумом.

Денис усмехнулся.

– Все, удачи, Дэн. Держи хвост огурцом, а уши – торчком.

Верин оказался прав. Шувалов позвонил этим же вечером. Извинялся, каялся, говорил, что понимает все, и в свою очередь просил понять его.

– Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты наломал дров, – говорил спокойно и сочувственно. От последнего Дениса аж колотило, но Шувалов действительно переживал – иногда умение считывать чужой эмоциональный фон выходило боком, – а потому сорваться и наговорить гадостей казалось совершеннейшим свинством.

Если бы Денис вел себя жестче, то и глава ИИЗ не донимал бы его столь долго: свернул разговор, выдав главную часть информации, и все. Однако ровный тон и интонации приводили к самообману, и Шувалову начинало казаться, будто он сможет переубедить запутавшегося и не знающего, как быть, мальчика. Вот только «мальчик» умер в Москве, так и не став эмиоником.

– Василий Семенович, Москва для меня – дом родной, – попробовал отшутиться Денис.

– А я разве боюсь, будто злобные аномалии тебя покусают? Каждый раз, стоило Игорю уйти в Периметр, я готовился к худшему. Это с тобой он, можно сказать, остепенился, а будучи одиночкой, появлялся из ниоткуда, спрашивал, нет ли задания – вести группы, по большому счету, отказывался, а замеры делал и артефакты приносил, – и затем снова исчезал в никуда: на дни, недели, даже месяцы. То ли в Зоне их проводил, то ли мотался вне ее – неясно, даже через КПП не уследишь. Ты придерживал его последние годы, но ведь и он тебя. Зона коварна, и она не отпускает своих. Уйдешь ведь.

«И кину все, что с упорством, достойным лучшего применения, навесил на меня Ворон? – подумал Денис. – Оставлю этот дом, „Спасение“, „Доверие“, счета на радость банкирам и наверняка кому-нибудь еще? Не дождутся».

– Нет. Вы, оказывается, совершенно меня не знаете, Василий Семенович, раз предполагаете подобное.

Шувалов тяжело вздохнул в трубку.

– Успокаиваешь, только на свете я подольше тебя живу.

И как отвечать на такое и убеждать в обратном, Денис попросту не знал.

«В таких делах помогает лишь лоботомия», – неожиданно всплыл в голове ехидный знакомый голос, и Денис фыркнул.

– В общем, так, – произнес Шувалов бодрым деловым тоном. – Можешь меня проклинать, злиться, по потолку ходить, но в Москву я тебе проходы перекрою.

Ну, вот он и сказал то, что собирался с самого начала, но тянул, утомляя и себя, и Дениса.

– Вы ведь знаете, Василий Семенович: бесполезно это.

– Хоть так совесть успокою. Считай себя в отпуске: отдыхай, отсыпайся, напейся, в конце концов, – может, мозги на место встанут. А потом возвращайся. Проблем у нас нынче воз и цистерна.

– Всего вам доброго, – попрощался Денис и дал отбой, не дожидаясь ответной любезности. Шувалов перезванивать не стал, значит, считал разговор завершенным. Возможно, даже действительно очистил свою совесть, только Денису от того легче не было.

Самым поганым являлось то, что он лишь на словах мог заявить, будто способен ходить в Зону легко и просто. Ворон наверняка не упускал ничего и держал наготове десяток-другой «лисьих нор» и лазов в обход КПП. Да и не только: у него имелись знакомые среди охранников, офицеров, бизнесменов и даже бандитов. В случае крайней необходимости он мог припомнить полузабытые связи. Вплоть до доживающих свой век темных сталкеров, с которыми якобы никогда не имел ничего общего и не встречался. Однако Денис ничем подобным похвастаться не мог, да и с чего давним знакомым Ворона иметь с ним дело.

«Отмазка хороша тем, что она хотя бы есть», – заметил в его голове ехидный голос, который всецело был прав.

Денис полагался на напарника и не хотел и думать о возможности остаться одному без какой-либо поддержки. Думал, бездействием отгонит беду, да и разве мог он еще неделю назад предположить подобное? А ведь обязан был готовиться ко всему! Не с его везением наслаждаться покоем.

И с кем он остался?

Можно позвонить Роману. Только он врач и вряд ли поймет. Скорее уж примет сторону Шувалова, выпишет антидепрессанты и примчится сюда: дежурить у двери и блюсти душевный покой буйного пациента. Наверное, Дух не отказал бы в помощи, но он являлся военным, и Денис не желал ему навредить.

Он повертел телефон в руке, а потом отключил и, вынув симку, засунул ее в контейнер для артефактов. Как известно, наличие паранойи не значит автоматического отсутствия слежки, а Нечаев мог уже связаться со своим руководством в ЦАЯ.

– Возможно, я и дую на воду, – сказал Денис отключенной трубке и принялся одеваться, – но лучше уж так, чем попасть впросак.

Тело действовало само, не задействовав голову. Денис же размышлял о том, как, если за ним все же следят, не вывести ищеек на человека, которому лучше оставаться в тени. По всему выходило, что автомобиль брать нельзя.

– Твою ж… – Он глянул в зеркало и подавился нервным смехом. – Не хватает только автомата и боевой раскраски.

Из зеркала на него смотрел типичный сталкер в камуфляже. Городском. Учитывая, что до Выдры он собирался пробираться полями, лесами, буераками и автостопом, – самое то. Шипя ругательства сквозь зубы, Денис принялся тщательно подбирать одежду. Оружия было жаль. В Зоне он станет чувствовать себя голым, но иначе никак нельзя. Если за ним следят, то вся авантюра закончится очень быстро: якобы случайно остановившим на улице полицейским, скорым осмотром и препровождением в камеру до выяснения, поскольку разрешение на ношение можно признать подозрительным, если очень хочется. Впрочем, при желании и обычный паспорт таковым покажется, потому сотрудников правопорядка лучше избегать, и вообще…

На этой мысли Денис ударил себя по лбу и обозвал кретином. Он не столь прост, чтобы хитрая комбинация артефактов не сработала. Он ведь может отвести глаза любому! Ворон не просто так свел его с Вериным!

Наверное, он никогда еще не собирался так долго. Оружие, по здравом рассуждении, все же брать не стал: прорываться к Москве с боем он не хотел, а в Периметре он дойдет до ближайшего схрона и обзаведется всем необходимым. Камуфляж он взял и, тщательно сложив, упаковал в рюкзак. Туда же перекочевали бутылки с водой и сухой паек – на случай затянувшейся внезоновой жизни.

Денис усмехнулся: сколько прошло лет, а он так и не разучился считать реальность чужим миром, в котором он лишь выживает. В отличие от Москвы.

Он снова оглядел себя в зеркале. Отражение очень пыталось смахивать на вчерашнего студента, чуть-чуть маргинала. Черные потрепанные джинсы, высокие ботинки на толстой подошве (универсальная обувь как для леса и города, так и для Периметра). Высокие голенища скрывали ножны с «витринкой» – единственным теперь доступным ему оружием, эффективным и не выявляемым ни одним детектором. Несколько подобных ножей Дэн навесил на пояс, благо нашлось из чего выбирать (Ворон держал несколько самых разнообразных коллекций). Кожаная куртка казалась немного большего размера, чем нужно, зато прекрасно скрывала арсенал.

В карман Денис засунул «крест», а на шею навесил наскоро скомбинированный артефакт из «золотинки» и «пирамидки», делавший невидимыми для глаз стороннего наблюдателя тех, кого можно назвать не совсем людьми. Все же в том, что у Ворона имелись привычки пернатых прототипов, был существенный плюс. В сейфах нашлись образцы большинства известных артефактов (некоторые не по одному экземпляру), а в ящике стола – различные шнуры и цепочки. Денис просто взял парочку и повесил «пирамидку» на серебряную цепочку, а «золотинку» – на черный витой шнур. Артефакты, находясь вблизи, притягивались, словно магнит и железный гвоздь.

Уже выходя, он представил, как будут выглядеть со стороны самопроизвольно хлопающие двери и ставящий самого себя на сигнализацию дом, отсоединил артефакт, которому еще не успел придумать название, и убрал «золотинку» в карман джинсов.

– Я вернусь, – сказал он на пороге.

Конечно, произносить что-либо в пустом доме – глупость неимоверная, но от звука собственного голоса стало словно бы чуть светлее и теплее. Денис вышел за калитку, прикоснулся к висящему на груди медальону и одновременно универсальному ключу и поставил дом на консервацию. Он не стал наблюдать, как лязгают, закрываясь на все замки, двери и укрепляют их и ставни на окнах стальные решетки, поправил рюкзак и зашагал по дороге. Лес возвышался по левую руку, уходящих в него тропинок имелось много. Денис отсчитал девять и только затем свернул. Прошел с полсотни метров, дождался, когда просвет за спиной скроется из виду, и, достав из кармана «золотинку», надел на шею. Вот теперь все.

Глава 8

Чувствовать себя кем-то вроде альфонса, пусть и не в денежном, а информационном плане, – крайне неприятно. Только и остается довольствоваться убеждением самого себя в том, что ядовитые змеи, пусть и ласковые, всегда знают, о чем говорят и с кем. В том числе и в постели.

В конце концов, ну узнал он месторасположение центра Сестринского. Просто так его отсюда не выпустят. Связаться ни с кем он не может: даже с Денисом. Так и дальше? Можно подумать, легче стало.

Зато Анастасия сделала красивый жест: показала, будто полностью доверяет пленнику и готова рассказывать все, о чем тот ни спросит. Чем больше она говорила, тем сильнее Ворон убеждался, что угодил в западню. Сестринский действовал более тонко, а рядом с Анастасией по венам вместо крови начинал течь яд, порой воспламеняющийся и затмевающий рассудок, а иногда холодный и сковывающий, заставляющий дышать через раз и цедить слова.

Другие сотрудники центра так на него не действовали. Ворон по сто раз на день ловил на себе заинтересованные, удивленные и недоуменные взгляды. Наличествовали среди них и настороженные, и откровенно враждебные, а еще – и их он воспринимал гораздо хуже – доброжелательные и восхищенные. Однажды в коридоре его остановил человек (человек ли?), чуть ли не лучившийся от восторга.

Сталкер Ворон, живая легенда, совершивший (и еще более не совершивший) миллион и один подвиг, смотрел на раскрасневшееся и улыбающееся от уха до уха недоразумение и понимал, что может сколь угодно строить планы захвата центра, но стрелять по вот таким «лыцарям Зоны» не сумеет сам и не позволит никому другому.

Еще неделю назад он представлял их кем-то вроде «белых сталкеров», считал, будто они здесь строем ходят и готовятся к мировому или хотя бы зонному господству. Ну а если не так, то знавал Ворон и «сталкеров черных»: в большинстве своем людей себе на уме, индивидуалистов до мозга костей, пусть и держащихся вместе, вне сомнения, интересных и смертельно опасных, со своим тонким пониманием Зоны. Однако ничего подобного в центре Сестринского не было, как и не наличествовал полный бардак. Люди просто жили и работали сообща. Центр все сильнее напоминал Ворону ИИЗ. Из-за этого на душе становилось тошно.

Он даже не отказался помогать в экспериментах, как собирался вначале. В конце концов, Сестринский спас ему больше чем жизнь и несколько лет не вспоминал о долге, а ведь тот имелся, причем немалый.

Ворон запутался окончательно и найти выход даже не рассчитывал. Сейчас он просто лежал с закрытыми глазами на кровати поверх покрывала, закинув ноги на высокую спинку, и то ли дремал, то ли все же думал, то ли находился на грани сна и яви.

Если верить эзотерикам, именно в таком состоянии возможно практически все: от осознанных снов и вхождения в астрал до посещения нирваны, Шамбалы и присасывания к информационному полю Земли. К эзотерикам Ворон себя не причислял, наверное, потому был не в состоянии не только прикоснуться к высшим материям, но и позвать того, кого мог ощутить всем существом, даже находясь здесь.

По стеклу словно прошла оса. Звук показался слишком громким, резанул по нервам, заставив поморщиться и открыть глаза. В оконную раму тихонько постучали: словно крупная ночная бабочка прилетела на огонек. Только откуда бы ей здесь взяться, да еще посреди серого московского дня?

Ворон обернулся, до конца не веря, будто может кого-либо увидеть. Даже разглядев Гранина – все равно посчитал подобное невозможным. Так и застыл с крайне недоуменным выражением лица и пустой со сна головой.

– Мне каркнуть, чтобы ты отлип от дивана и открыл окно? – поинтересовался Никита.

Ворон скосил глаза к потолку и прикрыл рот указательным пальцем.

– Брось. Я позаботился, чтобы остаться незамеченным, а за тобой не наблюдают, я проверял.

Хотел бы он знать, как Никита сумел это выяснить. Впрочем, вдаваться в технические возможности эмиоников казалось сейчас совершенно неуместным.

Ворон поднялся и подошел к окну, стараясь, чтобы движения не выглядели торопливыми. Если здесь все же установлена миниатюрная камера, наблюдатель должен видеть, как дурной сталкер, увидев плохой сон, идет проветриться и подышать Зоной, а не то, как он неожиданно срывается с места и несется открывать окно, впуская кого-то невидимого для сложной техники.

– Каркать положено мне, но я, пожалуй, воздержусь, – сказал Ворон, хватаясь за раму. Оконная ручка легко повернулась, пластик работал безупречно.

Никита ничем не напоминал среднестатистического сталкера: самый обыкновенный тип, которого легко встретить по всему Подмосковью, в поношенной, но добротной одежде и кедах (ну да, дождей в Зоне не бывает, как и грязи). Неопрятные волосы, отросшие чуть ли не до плеч, скоро удастся завязывать в хвост и выдавать не за небрежение парикмахерскими и собственным внешним видом, а заявкой на стиль. Он легко спрыгнул в комнату, стащил с плеч небольшой компактный рюкзачок и уселся на стул у стола. Чтобы не пялиться на него, Ворон вернулся к кровати.

Никита, покопавшись в рюкзаке, вынул из него «крест» и кинул ему. Ворон все это время глядел в другую сторону. Подождав с полминуты (специально отсчитывал про себя секунды), небрежно потянулся и словно невзначай уронил на артефакт руку.

– Все же не веришь мне?

– Скорее, чую слежку, – сказал Ворон. – Наверное, если я внезапно исчезну с мониторов, они заподозрят что-то неладное.

– Пусть так, зато не прочтут по губам, – усмехнулся Никита. – К тому же, если сюда ворвутся, ты точно узнаешь, следят ли за тобой.

– Резонно. – Ворон ухватил артефакт, встал и, пройдя к двери, тщательно запер ее на два оборота замка. Тот был хлипенький, а петли – еще хуже, однако и до окна всего пара шагов: Никита успеет, а он сумеет задержать ворвавшихся.

– Что по аномалиям внизу? – спросил он первым делом.

Никита побарабанил пальцами по столешнице.

– Без оборудования даже не вздумай. Забудь, как страшный сон, – ответил он, и Ворон кивнул, внимая совету. Он именно это и предполагал, но уточнить следовало.

– Где я? – Этот вопрос занимал его ничуть не меньше. Ворон привык смотреть из своего окна на лес и видеть лишь его. Он мог разгуливать замысловатыми коридорами, но не представлял, как выглядит со стороны это здание. К тому же не доверял прекрасной «Нагайне», которая вполне могла и обмануть.

– Мы в сердце Измайловского парка, – сказал Никита вроде и бесстрастно, но в его голосе вдруг почудилось едва уловимое злорадство.

В отличие от Дениса и самого Ворона Гранин являлся обычным человеком, просто попавшим не в то время в ненужное место. Хотя… будь он вовсе не выдающимся, Сестринский не заинтересовался бы им, и Дим не пришел бы его выручать и учить.

«Мог ли профессор знать историю Никиты и сопоставить факты? Предполагал ли, будто его пропавший брат станет одним из эмиоников, и более того – введет его в „семью“?» – подумал Ворон, тотчас уверился в собственной неспособности к пониманию других людей вкупе и гениев в частности и предпочел раз и навсегда закрыть тему. Если на каждом шагу станет подозревать тайный умысел, то рано или поздно выдумает невесть какую пакость.

– Плохо, – прошептал Ворон. Он предпочитал прогулки по югу и юго-западу Москвы всем прочим. Северо-восток столицы, а тем более восток представлялись ему даже не темным лесом, а непроходимыми дебрями. – Я практически не знаю прилегающих районов. Если бы хоть немного севернее или южнее. Да хотя бы центральнее…

– Думаю, тебя специально привезли именно сюда, – заметил Никита.

– Значит, все-таки следили.

На некоторое время воцарилась тишина. Никита молчал, а Ворон принимал окончательное решение.

– Мне необходим сканер, хотя бы самый заурядный. Еще… гайки, шурупы, любая компактная, не слишком тяжелая дрянь, которой удобно размахнуться и запустить перед собой.

– До стены не так уж далеко, – произнес Никита, доставая из рюкзака старинного вида детектор. Ворон подобный лет десять назад видел, и то в старой Зоне.

– Да поможет мне зрительная память, – фыркнул Ворон. – Впрочем, главное – выйти на большую улицу и не сворачивать. Откуда такое чудо?

Никита пожал плечами.

– Даже не представляешь, сколько в башнях Москва-Сити интересного барахла.

– Как раз наоборот, представляю. Дети – всегда дети. – Ворон взял прибор и повертел в руках. Пальцы помнили гораздо больше и лучше него самого: сразу приняли единственно правильное и удобное положение, под мизинец попала кнопка включения, указательный и средний покрутили колесико настройки. – Ты смотри, работает. Матерь божья!.. – неуместное и совершенно несвойственное ему восклицание вырвалось, стоило сканеру отразить буйство аномалий, в прямом смысле слова расцветших под окном.

– Выключи, засекут.

Ворон внял совету.

– Неужели ты думал, будто я подсунул бы тебе муляж?

– Разумеется, нет, но не проверить не мог.

Никита вздохнул. Его все еще задевало чужое недоверие, хотя пора было бы к нему привыкнуть. Привычка проверять все, любую мелочь давно впиталась Ворону в кровь.

– Я проведу тебя до самого КПП, если не случится ничего экстраординарного, – заверил Никита.

– А оно обязательно случится, – хмыкнул Ворон, напоминая: – Вокруг Зона. И именно поэтому я сейчас буду говорить, а ты – внимательно слушать и запоминать. А потом, когда мы уйдем отсюда и вдруг обнаружим погоню, пойдешь вперед, даже побежишь, если потребуется, потому как я стану гирями на твоих ногах. Сестринскому я нужен живым, а информацию ты потом передашь Дэну. Пусть уже он решает, что из нее стоит знать Шувалову или кому бы то ни было еще.

– Отличный план, – проворчал Никита. – А Дэн меня пристрелит сразу, чтобы не мучился, или медленно в бетон катком закатает? Я ведь, по его мнению, кину тебя в Зоне, считай, предам.

– Не терплю истеричной драматичности, – сказал Ворон, поморщившись. – Ничего он тебе не сделает, можешь передать, что морду стоит бить мне лично, я даже сопротивляться почти не стану – разве лишь позлить.

– Знаешь, когда-то я ему сильно завидовал.

– А теперь? – поинтересовался Ворон и чуть приподнял бровь.

– Сочувствую, – вздохнул Никита. – Если бы Дим не просто умер, а постоянно выкидывал коленца с кренделями, я б с ума съехал.

– Дэну лишь на пользу немного от меня отдыхать.

– Хоть бы ты предпочитал Багамы или Карибские острова, а не гробиться в Зоне.

Ворон усмехнулся. Не столько этим словам, сколько собственным мыслям. Интересно, почему Никита пришел? Неужто переживал? И за кого, интересно, больше? Зона умела направлять темных сталкеров и требовать с них исполнения своих желаний. Она никогда не ломала их о колено, но волю… госпожи они чувствовали очень четко и не смели не повиноваться. Может быть, Никиту пригнала сюда именно эта воля?

– В Атлантике слишком часто формируются ураганы, – произнес Ворон, а затем заговорил о Сестринском, этом центре, людях, так называемых «рыцарях», ученых, их работе, вакцине и брешах, способных не только привести к катастрофе, но и к возникновению гораздо более сильной аномалии – того, с чем ни один человек уже справиться не сумеет. – Необходимо вывести все группы, проверить туристов. В последнее время их только и таскают по локальным аномалиям. Пусть их проверят в ИИЗ, особенное внимание уделят крови. Матричная Зона… или матрица по Зоне сильно влияет на таких, как мы. Обычные же люди или «рыцари» Сестринского не чувствуют ничего. Приборами она тоже не определяется. Потому-то мне и не верят: думают, саботажник. Вот только если выйдет из-под контроля или расширится, худо будет всем: и людям, и сталкерам, и твоей… семье, и всем зоновым тварям.

– Поясни, – попросил Никита.

– Сестринский научился пробивать бреши в ткани привычной нам Зоны, – сказал Ворон. – Он полагает, будто уничтожает аномалию, но это не так. Вовсе не обычное пространство образуется внутри бреши, а матрица. Физические законы в ней работают как в обычном мире, искажений нет, привычных аномалий – тоже, но… она точно не несет ничего хорошего.

– Я понял, – отозвался Никита. – Ты прав, об этом стоит знать всем. Я уже передал брату… вернее, он слушал параллельно со мной.

– Удобно, – похвалил Ворон. – Мое почтение маленькому хозяину Зоны, – сказал он вполне серьезно. Он действительно считал эмиоников не просто мутантами.

– В случае необходимости они передадут Дэну, а я тебя все же вытащу, – пообещал Никита.

– Нет, ты станешь действовать так, как я сказал, – слегка подпустив в голос стальных ноток, произнес Ворон. – Иначе я останусь здесь и, аки Василиса Прекрасная у окошка, стану ожидать освободителей в камуфляжах с автоматами на изготовку. Возможно, параллельно с этим меня станут совсем немного резать на куски, подвергая различным опытам, – последнее он прибавил для красного словца: не верил в кровожадность Сестринского. Впрочем, известную фразу про «я тебя породил, я и убью» тоже со счетов не скидывал.

«Ну пойми же, – уговаривал он мысленно. – Не заставляй меня произносить вслух всякие нехорошие предположения. Например, о том, что эмионики поддерживают контакт с людьми, только пока есть ты: парламентер… ходок от людей к хозяевам Зоны и обратно. Да они же просто играются и попутно делают приятное именно тебе. Зона всегда всаживает крючок в сердца, и у каждого он свой. И желания она всегда выполняет честно, не то что сказочные джинны. Тебе вот всегда хотелось иметь семью, делать важное дело и считать себя значительным. Вот. У тебя все есть. И разве ради этого не жаль приходить в Периметр снова и снова? Только я боюсь и помыслить о том, чтобы произнести это прямо. Некоторым словам лучше не рождаться, не обретать плоть в мыслях и душах. И уж тем более я не готов размышлять, какой подарок сделала Она именно мне».

– Ладно. Я тебя услышал, – нехотя сказал Никита.

– Я сам терпеть не могу бросать людей, – заверил Ворон, – но иногда выбор стоит между гробануться вместе или выжить. Я всегда выбираю последнее. Тебе советую поступать так же.

– Говорить о плохом – кликать беду, – заметил Никита и, вытащив из рюкзака пластиковую бутылку с водой, передал ее Ворону. – Я сделаю, как условились.

– Благодарю, – сказал тот. – За все разом. В горле изрядно сухо. – Отвинтив крышку, сделал несколько глотков и вернул обратно: не в руках же нести. Хватит с него сканера. На оружие и камуфляж рассчитывать не приходилось, однако Никита же как-то ходил по Москве. Значит, и у него получится. – Идем.

– Сейчас, еще вот. Навесить надо бы. – Никита достал из рюкзака забавного вида артефакт: «пирамидка» обзавелась золотистой плямбой на вершине – этакой аллюзией на известное изображение на долларе. Ворону по меньшей мере показалось подобное забавным. Правда, стоило Никите повесить артефакт на шею, он как-то вдруг стал уплывать, а голова кружиться – это забавным уже не казалось.

– Глаза отводит, – пояснил Никита, дождавшись, когда Ворон сдастся и зажмурится. – Правда, работает не у всех, только у тех, кто имеет отношение к Зоне.

– Знаю, – ответил Ворон, массируя виски, – тебе я так же глаз не отведу?

– Ворон…

Когда он открыл глаза, все стало по-прежнему. Только Никита теперь держал «пирамидку» в одной руке, а «золотинку» в другой.

– А ты соединяй только в случае необходимости, – посоветовал он.

– Вот этим они меня и шарахнули, – вздохнув, произнес Ворон. – Иначе не захватили бы врасплох.

– Отомстишь, – уверенно произнес Никита.

Ворон фыркнул и рассовал артефакты по разным карманам.

– Вот теперь все. – Никита поднялся и подошел к окну.

– Минутку, – сказал Ворон, задерживаясь у стола. Он взял лист и быстро накидал пару строк, поставил роспись и перелез через подоконник, включая сканер. Тот все же работал с перебоями. По экрану время от времени проходили помехи, подсветка рябила, раздражая глаза.

По всем законам жанра им стоило бежать ночью, но в Зоне подобное удалось бы только с четким намерением оказаться на том свете. Через десяток шагов они, не сговариваясь, все же соединили артефакты, и Никита ухватил его за руку – идти так стало проще.

Они шли по узкой тропке, петляющей между аномалиями. Ворон даже не вдавался в подробности, просто отмечал для себя их наличие и протяженность. Шаг, другой. Еще шаг.

Неладное произошло, когда они уже преодолели опушку и погрузились в лес… то есть парк. Уши на мгновение заложило, а раскаленный обруч опустился на лоб. Неприятные ощущения продолжались несколько секунд, а затем пропали, как не было: растворились в заполошно стучащем сердце и жаре выплеснутого в кровь адреналина.

– Вот теперь бегом! – воскликнул Никита, таща его за собой. – Крысам глаза без надобности.

Ворон выругался, ускорил шаг, а потом остановился и резко дернул на себя руку.

– Нет. Бежишь ты, а я иду: медленно и осторожно, по сканеру. Если суждено – выберусь, если нет… значит, не судьба. Однако аномалии значительно поредели, а крысы вряд ли станут меня убивать. В отличие от тебя. Давай!

Никита, к величайшему облегчению, спорить не стал и, пожелав удачи, отступил. Только кусты шелохнулись. Казалось, недавно стоял совсем рядом – и вот уж нет как не было.

Ворон вздохнул, разъединил артефакты и бросил их в траву. В настолько сильную удачу он не верил. Более того – не желал. Если бы Зона помогла ему выйти отсюда, да еще и оставила преследователей с носом, она запросила бы слишком весомую цену. Только расплачиваться с ней Ворон совсем не горел желанием: предпочитал еще пожить.

Теперь он выверял шаги, каждой клеточкой тела ощущая собственную уязвимость и беззащитность. Набредут на него крысы – он не только убежать или бороться с ними, застрелиться не сможет.

На этой мысли он тихо выругался и прикусил щеку с внутренней стороны – чтобы неповадно было думать о всякой гадости. В мертвой тишине на удивление живого зеленого леса раздался громкий ужасающий вопль. Сердце упало в желудок, и Ворон сорвался с места. Резко стало не до собственной безопасности. Хотя он и смотрел на сканер, но скорее шел интуитивно, почти бежал и на поляну выскочил бездумно, буквально впрыгнул на маленький островок безопасной земли между «иллюзом», «соловьем», «кругом огня» и «роем». По идее, на первый он мог бы наплевать, но застыл на одной ноге, оглядываясь вокруг. А посмотреть было на что. Хотя бы на алые капли крови впереди или оскаленные морды существ, охраняющих его тюрьму.

Крысы не приближались. Пока. То ли чувствовали аномалии, то ли получили приказ не калечить.

– Ворон!

Он обернулся. Анастасия вышла на поляну с другой стороны. Лесной камуфляж шел ей до безумия, а злость – так еще сильнее.

– Здравствуй, моя радость, – хмыкнул Ворон.

Наверное, именно она и подняла тревогу. В этом случае стоило рассчитывать…

– Предатель!

После подобных слов рассчитывать не приходилось уже ни на что.

Ворон вздохнул. Интересно, она вообще представляла себе значение словосочетания «нравственная вилка»? Выйти из нее, не ущемив ничьих интересов (в том числе и своих собственных), невозможно. Однако предательство – все равно слишком громкая характеристика его поступка.

– Вряд ли, моя радость. Есть птицы, не выносящие клеток. Не думаю, будто обретение ими свободы можно назвать предательством тех, кто их изловил, – произнес он глухо. Стоять на одной ноге, изображая из себя цаплю на болоте, было крайне неудобно. Причем физически. Падать лицом или садиться в какую-нибудь аномалию ему не хотелось.

Вокруг скалились крысы-мутанты, и наверняка только Анастасия их и сдерживала. На траве алела кровь, слишком выделяясь цветом и контрастом с окружающей действительностью. Ее было много и мало одновременно. Если крысы не разорвали Никиту на куски, не сожрали вплоть до костей и не вылизали здесь все, оставив лишь эти капли, тот мог и уйти. Наверное, он ранен, но грош цена эмионикам, не способным его прикрыть, подобрать, вытащить. Чудеса иной раз случаются. Особенно с любимцами Зоны и теми, кого эмионики считают братьями.

Надежда – крайне глупая штука. Ворон терпеть ее не мог и отвергал всеми фибрами души – нельзя рассчитывать на кого-то, удачу или обстоятельства, только на себя, – но задержать и крыс, и их хозяйку он все же постарается. Если не ради Никиты, то для собственной совести. К тому же с каких пор Ворон, начиная разрушать очередной мост, не сжигал его до основания?

– Я был честен до последнего и не просто так оставил ту записку, хотя она и навела бы на след. Я обещал профессору не выдавать его местонахождения и более не препятствовать никак и ни в чем. Разве этого мало? Я настаивал и настаиваю лишь на прекращении экспериментов. Ими он не уничтожит Зону, она просто отступит, но на этом месте Сестринский создаст матрицу: Зону в Зоне!

– Да откуда тебе знать, ты…

– Всего лишь сталкер, – проронил Ворон, на мгновение теряя равновесие, но выправляясь, чудом поймав себя в почти полете к земле. – Нет у меня научных степеней, дипломов, наград и признания, не говоря уж о публикациях. Однако жил и проходил я там, где другие оставались навечно. Я дышал Зоной, она ласкала меня во сне, нашептывала желания. Ее любовь не сравнится ни с чем и ни с кем. С тобой – тоже. Тем более лишь одним вы с Зоной похожи: попыткой манипулировать мной, раздвинув ноги.

Вначале он собирался возвысить голос на последней фразе, но затем отказался от этой идеи. Бесстрастный, равнодушный тон бил по собеседнику гораздо сильнее истеричного.

– Побойся Бога, Ворон! За что ты так?!

«Как плохо, когда женщина оказывается столь наивной, как ужасно, когда она пытается играть не на своем поле», – мелькнула заполошная мысль. Анастасия была старой, даже древней. Однако большую часть своей неправильно длинной жизни она посвятила науке. А наука – это всегда теория, пусть и основанная на фактах. По сути, научники и проигрывали сталкерам именно в этом: сталкиваясь с необходимостью применений своих обширных знаний на практике, они терялись и уступали менее образованным, неутонченным мужланам, не только не пытавшимся найти решение бинома Ньютона, но даже не интересующимся, что это за зверь. И вот теперь Анастасия – прекрасная, восхитительная, умная – не просто стояла на месте, когда стоило отдавать приказ крысам прочесывать местность и искать второго, а выдавала реакцию, типичную для тупенькой девочки-подростка из молодежного дешевого американского сериальчика.

– Однажды, когда я был ребенком, у меня заболел зуб, – усмехнулся Ворон. – Мама умыла меня святой водой, и боль от осознания отсталости родителей приглушила зубную.

– К чему ты?..

– Это я так, к слову. О ситуации.

Зато намеки Анастасия схватывала на лету, плевать она хотела на «иллюз» и, что немаловажно, умела бить в ответ. Ворон охнул, когда небольшой, но от этого не менее твердый кулак врезался в скулу. Одновременно в голове, а возможно, под ногами что-то взорвалось. Он потерял равновесие и рухнул. Благо не в «круг огня», а в ту самую матричную аномалию, которую, как показала практика, совершенно не переносил его организм.

Глава 9

– Ты на машине? – это был первый заданный Выдрой вопрос.

Денис покачал головой и попытался заверить:

– Меня никто не видел.

Бывший юрист старого «Доверия» и номинальный глава нынешнего махнул рукой, отошел от дверного проема и впустил его в квартиру. Денис вошел, снял обувь, порядком испачканную прогулкой по лесу и лужам. Закон Мерфи не преминул сработать, и уже через полчаса, как Денис свернул в лес, небо словно прохудилось, а минут через пятнадцать он уже вымок до нитки.

– Ванная там, – за спиной клацнули замки, – полотенце и домашнее в шкафу отыщешь.

Больше Выдра ничего не сказал и расспрашивать повременил. Он вообще вел себя так, словно появление Дениса – вот такого усталого, мокрого и едва переставляющего ноги – являлось лишь вопросом времени. Наверное, Роман пошутил бы на тему, но Выдра не стал делать даже этого. И он точно не ощущал ничего, кроме спокойной сосредоточенности – уж Денис бы почувствовал, будь иначе.

Из ванной он вышел в самом скором времени, буквально выдрал себя из-под горячих струй воды, прогоняющих холод и усталость, хотя время пока ждало, а Выдра точно был не из тех, кто стал бы попрекать расходом дорогой нынче воды и шампуня. У порога обнаружил забавные шлепанцы, сделанные из бурого меха и венчаемые рожицей то ли медведя, то ли волка.

«Хорошо, не поросенка», – подумал Денис и улыбнулся.

– В комнату проходи.

В ней ничего не поменялось. Разве лишь разобранный компьютер в углу выглядел теперь относительно целым, заросли тропических растений в кадках посреди комнаты выстроилось в подобие полукруга, образовав этакую беседку. В центре нее стояло два офисных кресла, а между ними передвижной столик из темного оргстекла с подносом, на котором располагались кружки и тарелка мяса с овощами. Стоило кинуть на него взгляд, как в животе заурчало, хотя сам Денис до этого о еде даже не вспоминал.

– Садись, ешь, – продолжил распоряжаться Выдра, стоя у окна и вертя в пальцах телефон. – Рассказывать станешь потом, а то остынет.

Денис кивнул и громко чихнул. Выдра обернулся, положил телефон на подоконник и, ухватив оттуда пузатую бутылку, прошел к столу. Посмотрел в кружку, полную лишь до половины, и долил коньяка до кромки.

– Ничего, откровеннее будешь, – заметил Выдра на более чем красноречивый взгляд. – Больная голова предпочтительнее простуды. От последней неделю излечиваться надо, а похмелье я умею врачевать за два часа.

Когда Денис поел и быстро, не вдаваясь в подробности, но и стараясь ничего не упускать, рассказал все, спокойствие Выдру если и оставило, то ненадолго.

– Идиот, – проговорил он, медленно смакуя свой кофе. – Парой фраз испортить такую легенду… и ради чего? Сказать мерзавцу, будто знаешь о его делишках? – Он со вздохом покачал головой. – Денис, тебе сколько лет? На месте Ворона я бы тебя выпорол. Впрочем… – Еще пара глотков. – Он тоже хорош. Когда приползет домой, а ты станешь самозабвенно чистить ему физиономию, прибавь пару ударов от меня.

«Хоть бы приполз», – подумал Денис.

– Теперь к сути. – Выдра поставил на столик кружку и нахмурился. – Я благодарен за своевременное введение меня в курс дела, но позволь поинтересоваться: чего ты от меня хочешь?

Денис вздрогнул. Тепло, овладевшее им внутри благодаря коньяку, сжалось в точку и исчезло, а на его место пришел ледяной холод. А ведь действительно. Зачем он пришел? Неужели думал… да нет, не думал он вовсе ни о чем, просто с какого-то рожна решил найти того, кто сможет все взять в свои руки и решить его проблемы. Глупо! Ох, как же глупо… Выдра – не Ворон, и Денис ему никто.

– Я… – Денис прикусил губу. Голос дрогнул, но привести его к порядку и заставить звучать ровно сейчас вряд ли бы вышло. – Ничего. Просто Ворон как бы ввел меня в число владельцев «Доверия».

– Он и сам один из них, – усмехнулся Выдра.

– Да, – кивнул Денис. – Я просто хотел объяснить… чтобы не было недопонимания, почему сейчас не смогу заниматься всем этим и… Выдра, мне нужна от тебя одна услуга. Власти сделают все, чтобы в Зону я не прошел, мне необходима «нора». Если нужно…

– Заговоришь об оплате – получишь в глаз, – предупредил Выдра.

А Денис ведь хотел прибавить именно это.

– Я, конечно, из тех, кто свято стоит за оплату любого труда, но не в подобных обстоятельствах, – продолжил Выдра. – Считай, у тебя как моего партнера открыт безлимитный кредит. Что тебе еще нужно?

– Оружие, – прошептал Денис. – Камуфляж у меня свой. Я только ножи решился захватить.

– Я заметил. – Выдра прищурился и пообещал: – Будет. Еще?

– Все. Я переночую и уйду.

– Мне понадобится образец твоей подписи для ведения дел клана. Вдруг решишь, как и Ворон, угодить к кому-нибудь в плен. Есть птицы, которые прекрасно видят силки, но летят в них ради драйва, им иначе жизнь немила. А птенчики порой – те еще яблочки, которые от яблоньки.

Денис поднялся, слегка покачнувшись. Конечно, в Зоне он привык проходить большие расстояния. Но асфальт – это не пропитанный влагой лес, овраги, поваленные стволы и кусты, через которые приходится продираться. И дождя в Периметре не бывает, по крайней мере Денис под него не попадал. Ванна, плотный ужин и коньяк тоже делали свое дело.

– Кипа бумаги на подоконнике, ручка там же. Листов пять подпиши, – распорядился Выдра.

Денис как раз закончил, когда в коридоре прозвенел звонок. Он вздрогнул и обернулся, внутренне готовый ко всему, но понимая, что на физические действия сейчас практически не способен.

– Черт… – протянул Выдра. – Весь воспитательный процесс коту под хвост.

Денис недоуменно воззрился на него. Выдра по-прежнему был спокоен, но теперь к густому потоку излучаемой им уверенности прибавились ручьи ехидства и веселья.

– Жаль фотоаппарата под рукой нет, ну у тебя и рожа, – добавил он и пошел открывать.

Денис потер глаза и щеки, пригладил волосы. Легче от этого почти не стало, а Выдра еще и не подарил ему нисколько времени, чтобы подготовился.

– Антон, это Денис. Дэн – Тоха, знакомьтесь, – произнес Выдра, заставив Дениса оторвать руки от лица и выпрямиться.

Стоящего перед ним мужчину, наверное, удалось бы назвать воплощением настоящего сталкера: высокий, плечистый, но вместе с тем юркий, с плавными осторожными движениями, позволяющими застывать на месте, уже было сделав шаг и не доведя его до конца, или отдернуть руку перед самой пастью, готовой ее откусить.

Вряд ли они встречались – Денис бы запомнил. Но вот сталкерская кличка Тоха смутно всплыла в памяти. Денис слышал ее давным-давно, когда только повстречал Ворона, сумевшего противостоять его слабому недоэмионическому удару, и, заключив сделку, повел его через Зону к схрону какого-то другого сталкера. Того Ворон называл Смертью.

Идти оказалось крайне трудно, даже Денису, привычному к изменившейся Москве, а Ворон так и вовсе проявлял чудеса ловкости, предвидения и мастерства выживания. Когда они проходили мимо хозяйских построек, на них высыпала целая ватага кикимор. Убежать от них быстро не получилось, отстрелу матричные организмы поддавались мало. Ворон разметал большую часть гранатами, но оставшиеся загнали их в какой-то сарай.

В конце концов от них все же удалось отбиться, но драгоценное время оказалось упущено. Над столицей занимался ранний вечер, и сумерки грозили застать их в дороге. Пришлось бы или искать убежище в пустующих квартирах (а в них какая только гадость не поселялась), или оставаться здесь. До спасительного входа в подземку, куда Ворон рассчитывал попасть, добраться они не успели бы даже бегом.

Сарай был старый и ржавый. В нем хранили шины и прочий скарб. Даже странно, что внутри ничего не завелось. «Избушка на курьих ножках», – назвал его Ворон. Дверь не запиралась. В щели просачивался свет, и в теории могло проникнуть все что угодно.

«Надо непременно уснуть, – сказал Ворон. – Способное миновать спящего не пройдет мимо бодрствующего».

Денис согласился беспрекословно. Он порой засыпал почти под открытым небом, используя в качестве убежища пустые мусорные контейнеры, и сумерки не приносили ему вреда. Однако сейчас он был перевозбужден встречей, дорогой, страхом, текущим по жилам вместо крови. И тогда, чтобы его успокоить, Ворон принялся рассказывать. Он называл зоновые байки и сплетни сказками, хотя прозвание страшилкой показалось бы более уместным. Однако усталость и спокойный приглушенный ленивый голос сделали свое дело, и Денис очень скоро заснул.

Впоследствии он побывал во многих местах, о которых говорил Ворон, в том числе и в бывшем баре на станции метро «Университет». А последнюю сказку, перетекшую в очень красочный и правдоподобный сон, припомнил лишь теперь. В ней рассказывалось о некоем Антоне, которого позвал в напарники сосед по лестничной клетке. Они собирались выследить некоего сталкера и заставить того открыть им свой схрон. В результате же все пошло не так, как они ожидали.

Этого сталкера Ворон именовал Дэс. Тот покинул старую Зону, когда его позвала юная, московская, и считал себя кем-то вроде проводника на тот свет, ангелом смерти и санитаром в сталкерской среде. Причем сосед Антона об этом догадывался, потому и позвал никогда не входящего в Периметр парня с собой: соблазнил легкими деньгами и возможностью быстро расплатиться по счетам. Слышал, будто Дэс по-своему честен и скармливает Зоне только одного человека за раз, других же отпускает и чаще всего с дорогим артефактом.

Они просидели в баре до того момента, когда сталкер захмелел (он единственный позволял себе надираться вдрызг, а затем шатался по Зоне, и ни одна аномалия его не трогала, либо он столь удачно миновал их все). Затем они вышли за ним из бара и подстерегли в тоннеле, хотя Денису даже в сопливые тринадцать показалось, что попросту угодили в умело расставленные сети.

Дэс очень быстро согласился провести Антона и его соседа к схрону и провел, но на подступах все пошло не так, и в невидимые эманации «ведьмина студня» ухнул вовсе не он. Сталкер хорошо покуражился над Антоном, предлагая проверить, способно ли сапфировое сердце – очень сильный и ценный артефакт, то ли каким-то чудом найденный в Москве, то ли привезенный из Чернобыля, излечивающий практически все и считающийся некоторыми докторами едва ли не панацеей от любой болезни, – спасти от медленного превращения в резиновый сгусток. Возможно, и уговорил бы, но какой-то другой сталкер, проходящий мимо, вовремя пристрелил беднягу. Ворон не называл себя, но по некоторым деталям Денис понял, кто это мог быть, а может, просто очень хотел этого и мысленно уже наделил спутника героическими чертами. Он-то и вывел Антона за Периметр.

Теперь Денис внимательно смотрел на неожиданно догнавшую его через столько лет «сказку» и чувствовал себя идиотом во всех возможных смыслах разом.

Он не успел ничего сказать, как прозвучал еще один дверной звонок, а за ним – еще и еще. И вскоре Денис обнаружил себя в углу. Он сидел на корточках, грея в руке бутылку пива и практически не понимая, что происходит. Рядом в двух шагах расположился Антон (сидячих мест не хватало, потому все сидели на полу, а на диваны и кресла опирались спинами). По левую руку – еще кто-то колоритный, с усами, которым позавидовал бы любой кавалерист, сошедший со страниц исторических романов. Выдра расположился напротив, сложив ноги по-турецки, опираясь на руку, которую закинул на кадку с пальмой. Он распределял, кто пойдет в Зону, кто останется прикрывать у «дыры», кому следует дать на лапу, чтобы рядом никто не появился даже случайно, и не сегодня, но завтра обещал собрать все необходимые документы.

– Операцию обстряпаем как привычный культпоход, то есть зоновый туризм, – говорил он.

– Чиновники даже не представляют, насколько развязали нам руки, – сказал Антон.

– Знающим право сталкерам, умеющим им пользоваться, – поправил Выдра, хмыкнув. – Впрочем, многие представляют и ужасаются, это ты зря. Только лобби одинаково работает и у нас, и за океаном. Значит, так…

Денис подавил нехорошую улыбку, вспомнив, как Шувалов осуждал этот закон, а сам Ворон посмеивался. Он-то точно знал, у кого хватило мозгов и средств провернуть подобное.

Денис сидел, вполуха слушая Выдру и предложения, возражения, уточнения тех, кого впервые видел. Сидел и думал, что все хуже некуда, но неожиданно хорошо, а рассчитывать он может только на тех, кто рядом, и Шувалову рассказывать нельзя, и Ворон неизвестно жив ли, но выручать его все равно надо и даже не допускать мыслей о смерти (Зона подобные чует и на раз воплощает).

Очнулся он, когда его не слишком любезно потеребили за плечо. Выдра удовлетворенно кивнул, увидев осмысленный взгляд, и указал в сторону кухни.

– Значит, так, – начал он, располагаясь за барной стойкой и наливая себе кофе, а Денису придвигая содовую, – кое-какая огневая поддержка у тебя будет, только как по мне ее недостаточно и она зряшная, если мы не знаем, куда идти. Если бы Ворона не охраняли, он давно был бы здесь. – Денис кивнул и, сделав большой глоток, отставил стакан. – Поэтому он либо там, откуда сбежать самому нереально, либо уходить пока не желает.

Денис вскинулся на это предположение, хотел возразить, но Выдра ухватил его за плечо.

– Спокойно, – сказал он. – Не рыпайся. На то могут иметься всякие причины, а не обязательно предательство, о котором ты подумал в первую очередь.

– Он не стал бы, – уверенно заявил Денис.

– Не стал выведывать планы тех, кто способен всю Москву перевернуть с ног на уши? Внедряться в организацию, о которой у целого Института Исследования Зоны вот уже годы никаких зацепок? Не подошел бы близко к Сестринскому? Ворон не ты, к счастью. Он умеет анализировать и думать, и одновременно вести несколько партий. И если уж он начал очередную игру, то, прежде чем лезть в логово к дракону, я хочу узнать его мнение.

– Дракона? – фыркнул Денис.

– И его тоже хотелось бы, – ответил Выдра серьезно. – Вот ты почему отвергаешь саму мысль о сотрудничестве с Сестринским? Американского ширпотреба про безумных гениев пересмотрел.

Денис поморщился.

– Значит, перечитал, – решил Выдра. – А ты не думал, будто вы все могли ошибиться? На одну лишь секундочку представь, что все идеально, без двойного дна? Есть гениальный ученый, продвинувшийся в исследовании аномалий так далеко, как никому и не снилось. И не только их, замечу. Ученый, не просто близко или вплотную подошедший к получению бессмертия, но вот уже сколько лет практикующий его. Для избранных – да, но не для чиновников, олигархов или бандитов.

– Он создал крыс…

– Овчарки тоже время от времени кусают собственных хозяев или заболевают бешенством. Это не говорит об изъяне породы.

– Еще вопрос, как свисток попал к Шраму!

– Так чего ж его не задали? Или задали, но не вы? – Выдра сощурился. – Я помню времена, когда Ворон очень неплохо отзывался о ЦАЯ, был заворожен теми проектами, которые там велись. Ведь оставив Москву с подступами в нее для ИИЗ, эта организация занималась аномалиями в целом. Бермудский треугольник, пустыня Гоби, Сибирь – и это лишь капля в море. И внезапно: враги, никакого сотрудничества, кровавая гэбня, хотя, замечу, Ворон при всей его нелюбви к хождению строем и ограничению личной свободы и в армии служил, и… приятельствовал не только с гражданскими.

– Хочешь сказать… он врал всем, в том числе и мне?! – спросил Денис и вновь схватился за свой стакан.

– Господи, малыш, мне напомнить, что ты недавно устроил? – Выдра вздохнул. – На твоем месте я согласился бы на все, дождался окончания совещания, уволок Шувалова в темный угол и побеседовал… эм… в хорошем смысле: словами через рот. И группу повел бы, только не один, а прихватив с собой пару помощников, на которых оставил бы людей. Рванул к эмионикам, как к единственной силе Зоны, с которой наметился хоть какой-то контакт, а Шувалов разбирался бы с Нечаевым – тихо, так, чтобы тот и не заметил, но очень скоро оказался не у дел.

Денис вздохнул.

– Но то я. Ворон наверняка придумал что-нибудь другое. Если бы заподозрил и Шувалова, то действовал бы через рядовых научников. Только со стороны может показаться, будто они ничего не решают, на самом же деле уборщица, не там помывшая пол или оказавшаяся случайно у одной двери вместо другой, знает, может и имеет больше свободы, чем косопузый мэтр, к которому приковано внимание всех и вся.

– Ворон и эмионики?.. Ворон и Сестринский?.. – проговорил Денис и покачал головой. – Нет, не поверю.

– А если бы Сестринский действительно нашел способ очистить Москву? Это у тебя сложные отношения с мутантами, а у Ворона?

Денис прикусил губу и замотал головой. Он не желал думать в этом направлении, но приходилось. Ворон действительно дальновиднее, умнее, а главное, опытнее, чем он. И при всей его уверенности в недопустимости некоторых вещей он готов действовать гибко, точно и без оглядки на чужие мнения. Денис так не умел. По крайней мере пока.

– По поводу вранья. Дэн, у тебя все еще проблемы с белым и черным при отсутствии полутонов.

– Ты о чем?

– В некоторых вопросах врать и не обязательно: освещения правды лишь с одной стороны вполне достаточно. Например, ваш Шувалов. Если я назову его казнокрадом, хапающим от бюджета, а затем спускающим неосвоенную наукой часть на крашение бордюров, лавок и общее обустройство территории ИИЗ, то ведь ни словом не покривлю против действительности. Я просто упущу тот факт, что если бы не по десятку раз перекрашиваемые ворота несколько лет подряд, если бы Шувалов не приучил чиновников к обязательности именно таких расходов, если бы не его умение заговорить зубы несогласным, то ни дополнительной территории, ни сталкерского поселка на ней у ИИЗ не было бы. Возможно, выстроили бы пару бараков, да только кто бы согласился в них жить? И в результате на ИИЗ работало бы пушечное мясо, не способное даже Зоной прокормиться, опустившееся сталкерское быдло, а не лучшие и умные, видящие перспективы от постоянной работы.

Денис вздохнул.

– К чему ты говоришь мне все это?

– К тому, что с ЦАЯ то же самое. Гэбистов в ней немерено, скотов и выродков хватает, как и везде. Потому говорить про него можно всякое. Нечаев не влился в коллектив? – Денис кивнул. – Так не столь уж и сложно не любителю муштры на плацу задвигать про идиотизм командования и бесполезности маршировки как таковой в условиях реального боя. – Выдра глотнул кофе, поморщился и отошел к плите, на которой закипал чайник, кинул в другую кружку пять пакетиков зеленого чая, залил кипятком и вернулся обратно. – И нечего оскорбляться на меня или обижаться на Ворона. Во-первых, и он, и я спокойно переживем твое недовольство и разочарование – чай не феечки, загибающиеся от косого взгляда. Во-вторых, лучше твое недовольство, чем ты же, в очередном порыве выбалтывающий все как на духу невесть скольким людям. Ты самому себе подгадил, Дэн, и ешь себя же поедом, а если бы Ворона подставил?

– Ладно, согласен, – проронил Денис. – Говори. Ведь не просто же так ты меня сюда вызвал?

– Нам в любом случае нужна информация, которой нет. Ты – единственный, кто способен ее раздобыть.

Денис хотел спросить «как?», но вовремя прикусил язык и мысленно отвесил себе подзатыльник. Эмионики так эмионики. Если они действительно способны помочь без каких-либо неприемлемых условий – глупо не воспользоваться.

– Снотворного дать? – предложил Выдра.

Денис покачал головой.

– Сам с ног валюсь.

– Тогда моя спальня в полном твоем распоряжении.

Глава 10

Заснуть удалось не сразу, зато не возникло никакого сопротивления или кошмаров. Происходящее с ним больше напоминало обыкновенное сновидение, пусть и связанное с Зоной, вдобавок ко всему Денис оказался в чужом теле.

Тот человек, которым он являлся, был впервые не только в баре на станции метро «Университет», но и в Зоне вообще. Денис это место, когда жизнь здесь била ключом, а некоторых иногда и по буйным головам, тоже миновал. Он видел лишь то, во что превратился бар после нашествия непонятной то ли субстанции, то ли полчищ мутантов. Сталкеры, несмотря на добротно налаженный быт, так и не сумели его отстоять.

– Не дрейфь. – Толян отхлебнул теплого пива, но другого здесь и не держали (электричество больно дорого, чтобы еще и рефрижераторы питать, выпивка и так золотая). – Все хорошо будет, штуку достанем, толкнем, выручку поделим, и все проблемы на раз кончатся – твои так точно.

– Наверное…

– А артефакт рядышком, рукой подать, – прошептал Толян и закашлялся, подавившись слишком большим глотком. – А они и не знают, – и кивнул в сторону на остальных завсегдатаев.

– Оно и странно.

– Слушай, ты ведь сам вызвался. Это у тебя полгода за квартиру не плачено, и мать… эм… перемать, столичная квартира, как и работа – тю-тю, а счета банковские – кирдык, поскольку жульнический Сбербанк решил пока не выдавать деньги и вообще крякнется не сегодня, так завтра, – напомнил Толян. – А мне напарник нужен. Даже можно сказать – необходим. А еще я добрый малый и решил поддержать соседа по лестничной клетке, хорошего такого правильного парня Антона, которого жизнь потрепала ни за что. Соскочить хочешь – так вперед. Выход там, до стены сам как-нибудь доберешься.

Учитывая то, что Антон мало представлял, где очутился, предложение в одиночку прогуляться до стены повлекло бы летальный исход в девяноста девяти случаях из ста. Подумал ли о том сам Антон, Денис не знал, тот лишь ответил:

– Некуда мне соскакивать. Хоть так край, хоть эдак…

Толян одобрительно покивал.

– Вот потому слушай меня и не парься. Видишь, мужики в углу сидят? – Он указал, куда надо смотреть. Они удобно сели: не приходилось оглядываться и тем самым выдавать свой интерес. За столиком, частично скрывающимся в тени и застеленным синей пленкой, сидели двое. Вроде и такие же, как все вокруг, а с другой стороны, сразу видно – холеные, не по сотне раз в Зоне бывавшие, да и прошедшие ее с севера на юг и с востока на запад не единожды. Один, который примостился в самом углу, вообще строил из себя невесть кого. Он носил не обычный в Москве городской камуфляж, а штаны и куртку из черной кожи с многочисленными то ли мельхиоровыми, то ли стальными цепочками. Этакий металлист и рокер. Каждый палец, включая большой, обвивало крупное кольцо, перстень или печатка с черепами и птичьими головами. Второй… Денис видел Ворона, но той сутью, которая налипла на него в сновидении, совершенно не узнавал. Ворон еще не был острижен коротко, черные блестящие волосы, слегка вьющиеся на концах, он забрал в небрежный хвост на затылке. Выбивающаяся из него прядка, более короткая, чем остальные, постоянно падала на лицо – вот, видимо, откуда взялась у Ворона привычка мотать головой, словно откидывая со лба ненавистную челку. На щеках – трехдневная щетина, но ухоженная, чтобы быть случайной небритостью из-за нахождения в Зоне слишком долгое время. Взгляд наглый и пристальный. Камуфляж – знакомый, специально сшитый для него умельцами-артефакторами. Плечи оттягивала кобура, из которой виднелась черная рукоять. К ножке стола небрежно прислонялся любимый обрез.

– А? Красавы, – бросил Толян, снова присасываясь к пиву. – Сразу видно: белая кость, серо-буро-малиновая кровь, яд по жилам и вообще зоновая элита. Мааасквичи, итить их, нового времени. – Он сглотнул. – Я ж не просто здесь уже полгода трусь. Информация, брат, всегда в надобности. Вот этот, в углу, зовется Смертью. Прикинь! Вот кличка-то! Не знаю, из-за прикида, наверное. Он, почитай, хозяин: не бара, а всего района. Постоянно здесь ошивается, надирается в стельку, а потом шляется по Зоне. И заметь, ни одна тварь зубастая его еще не схавала и даже не понадкусывала. И добра у него видимо-невидимо. Вот я и подумал: дождемся, прижмем, и пусть проведет. Бог велел делиться.

Денис никогда не согласился бы на такое, но тот, кем он сейчас являлся, согласно кивнул.

– Как бы нас только потом… – начал он.

– Что? В полицию загребут и в суд потащат? – фыркнул Толян, перебивая звучащие опасения. – Не разводи панику. В Москве УК не действует. Здесь вообще ничего не действует: даже понятия. Каждый сам себе волк, товарищ и брат. – И снова рассмеялся, оценив собственный пассаж. – Сюда даже бандюк не всякий сунется, и вот эти крутяки, – кивок в сторону сталкеров, – лишь потому короли, что ходят подальше да на подольше, соответственно и куш у них пожирнее. Нам же тоже жрать охота. И если мы без жадности да членовредительства, то мстить нам никто не станет. Заляжем на дно, некоторое время отсидимся тихо – и все. А там либо ишак сдохнет, либо…

Денис от души посмеялся бы над такой наивностью, но, увы, вмешиваться в историю предоставляемого ему невесть зачем сна не мог. Он увидит все от и до и, возможно, в конце поймет хоть немного.

– Я в Зону больше не сунусь, – заверил Антон.

– А и верно. Тебе своей доли от сбычи «сапфирового сердца» на всю жизнь хватит, если не шиковать особо, не покупать яхт и не содержать английские футбольные клубы, – сказал Толян. – Ну? Стоит безбедное житье одной сделки с совестью?

Антон кивнул спокойно и уверенно.

– Только металлист с другом сидит, – заметил он, – его куда денем? Двое на двое – расклад так себе. Двое против одного – всяко лучше.

– О! Втягиваешься, – похвалил Толян и оттопырил вверх большой палец. – Слышу дельные предложения от офисного планктона. А это и не друг.

– Ну… напарник. Я в вашем сленге не секу.

– И не напарник, – ответил Толян. – Говорю ж, информация – наше все. Закадычный враг. У них терки еще с Чернобыля, если не врут и эти оба там действительно до Москвы шлялись. Только мутно у них как-то. Нормальные мужики давно бы перетерли и выяснили разногласия: морды побили бы, постреляли аль нажрались в хлам и побратались. Ан, нет. Беседуют, хотя воздух меж ними без всякой «электры» искрит. Высшие сталкеры, мать их, легенды новой Зоны.

– И часто они так сидят?

– Каждую среду. Ворон скоро уйдет, и сделает это эффектно: он еще тот клоун. Смерть останется, текилу глушить будет, а если совсем не в настроении – закажет бренди.

– А почему Ворон? Из-за волос?

– Или носа, – усмехнулся Толян. – Эх, знавал я одного Шнюмю, бывшего Яшу с Маросейки… Мнямлю еще – вечно мямлил и вообще зануда был редкостный. Или вот девчуля с бывшей Тверской, Лысый, который Череп, и просто Паха – их так окружающие окрестили. Ходоки по Зоне обычно берут клички покороче. Потому как, если зад прижжет, не особо поговоришь, а если и поговоришь, то больше матом. Так что я тебя Тохой звать буду, ну а ты меня… – Он задумался. – А хоть Лям.

Если бы Денис мог, то непременно поморщился. Видимо, не зря он припомнил ту «сказку», рассказанную Вороном, вот она и вывернулась наизнанку подобным злосчастным образом. Впрочем, здесь и сейчас от него ничего не зависело. Он уже не единожды пытался позвать Никиту или кого-нибудь из «детей Зоны», но тщетно.

Чувство ускользающего времени тянуло под ложечкой. Сколько он уже спит? Завтра нужно идти в Зону, и лучше бы его встретили: идти своим ходом по Москве, минуя аномалии, было бы несравнимо дольше, чем с эмиоником по созданной им «тропе». Однако вместо нормального разговора ему подсовывали давнюю историю. Пусть в ней были замешаны и Ворон, и один из знакомых Выдры, с которым Денису предстояло идти в Периметр, – сейчас она совершенно не имела значения.

– Только и Смерть, и Ворон, – продолжал Толян, – больно длинно. Готов об заклад побиться, сами себя нарекли, а с какого перепоя или бодуна – вряд ли расскажут. Правду по крайней мере.

Ворон рассказывал – но только Денису.

Резкий металлический звук ударил по нервам: именно с ним проехались по полу железные ножки стула, на котором сидел Ворон. Сталкер был взбешен, на его лице, более бледном, чем обычно, жили лишь глаза, тогда как само оно оставалось непроницаемо. Ворон чуть повернул голову, и стало видно, что он улыбается: высокомерно, одной стороной губ.

– А я надеялся, ты все же досмотришь представление до конца, – проронил Смерть. В тишине, воцарившейся в баре, его тихий, сиплый и слегка подсвистывающий на шипящих голос услышали все. Звучание его было неприятным: словно железом вели по стеклу.

– Не любитель, – ответил ему Ворон.

Он медленно повернулся, на излете движения зацепив обрез носком узкого ботинка, и, подкинув, удачно поймал его.

– Я ушел, – предупредил Ворон. – И тебе лучше не ходить за мной по Зоне.

Смерть проводил его взглядом. Потом зевнул и гаркнул на весь бар:

– Водки и текилы мне! Сколько можно эту мочу хлебать?!

Пустую пузатую пивную кружку он отодвинул с явным пренебрежением.

Постепенно бар вернулся к обычной жизни и привычному времяпрепровождению завсегдатаев. Возникли шепотки, затем разговоры громче, и наконец воцарился привычный мерный гул. Кто-то достал карты и уже остервенело резался в буру. У барной стойки группка интеллигентного вида сталкеров расписывала пулю. За дальним столиком два мощных конкретных пацана сцепились в шахматной партии над миниатюрной доской. Фигуры они переставляли крайне осторожно, прикасались к ним бережно, видимо, боясь сломать или смести неверным движением, положив конец баталии. Толян заказал еще пива и пиалу фисташек, платил за все сам и выглядел довольным. На Смерть, с каждой минутой становившегося все пьянее, не смотрел, но явно считал дело уже выгоревшим.

В Москве не существовало больше смен времен года, стояло вечное межсезонье, которое удалось бы назвать приятным. Температура колебалась в районе двенадцати-восемнадцати градусов, осадков не выпадало. Однако световой день не менялся, и сумерки должны были укрыть землю часов через пять. А сталкер все надирался.

Толян пил неизвестно какую по счету бутылку пива и уже несколько раз отлучался к нужнику. Антон просто сидел, чувствуя какое-то странное отупение, будто на самом деле дремал с открытыми глазами. Денис считал про себя секунды, пусть и понимал, что время в сновидении течет иначе, чем в реальности. Оно и в Зоне немного другое, только никто не проводил точных замеров, а все проблемы восприятия списывал на нервы, ситуацию, уровень адреналина в крови.

Наконец Смерть поднялся и направился к двери, кинув на стол стодолларовую банкноту.

Антон хотел выждать.

– Все ж в баре сразу поймут, за кем мы отправимся! – принялся возражать он, когда Толян сграбастал его за плечо и потащил к выходу.

– Да плевать! – прошипел тот. – Этот Смерть всем поперек глоток, никто его спасать не кинется, только руку пожмут, если отделаем или укокошим. – И прибавил: – А вот тебя я живым в землю закопаю, если упустим гада.

Антон решил не искушать судьбу и тоже поспешил к выходу. Бармен за их спинами покачал головой, сказал пару слов мужику напротив и крутанул на стойке пятидесятицентовый серебристый кругляк. Выпала решка, наверное, это даже могло что-то означать, но Денис не догадывался, что именно.

На станции поддерживали слабое освещение. Вывеска с обозначением бара мигала синим неоновым светом, в обстановке совершенно пустынной станции казавшимся зловещим. Если б им не приходилось скрываться, фонарики не помешали бы, но Толян строго-настрого запретил включать их. Смерть тоже шел без дополнительной подсветки – уверенно, без оглядки, ровно, даже не пошатывался, и достаточно быстро. Промедли они хотя бы немного, действительно могли бы потерять его. Узкие кожаные ботинки со стальной цепью по шву громко цокали подкованными каблуками по плитке. Звук эхом отскакивал от стен и уносился куда-то в тоннель, где дробился и затихал. У Антона стыло в груди, когда он представлял, что способно выползти из вечной ночи. Мнимая пустота могла скрывать многое.

За тоннелями следили неустанно: сначала здесь постоянно дежурили сталкеры, специально для этого нанятые, сменяясь группами по четверо, потом умельцам Зоны как-то удалось заставить работать простейшие камеры слежения. Наверняка где-то в каморке смотрителя располагался склад с оружием и пункт наблюдения, а в баре постоянно сидела группа охраны, готовая среагировать на любую угрозу, да и завсегдатаи вряд ли просто разбежались бы, а постояли за любимое заведение. Рассказывали, однажды из темноты уже нагрянуло длинное склизкое существо с вагон величиной, похожее на многоножку и дождевого червя разом. Хорошо еще, минуло станцию со скоростью поезда метро, движущегося без остановки, не удостаивая стреляющих по нему людей ни малейшего внимания.

Смерть дошел до неработающего эскалатора, поставил ногу на ступеньку и полуобернулся.

– Ну? И чего надо? – прошипел он. Несмотря на трезвый вид, язык у него заплетался, и руку на черную застывшую змейку перил он положил, явно поддерживая равновесие.

– Схрон надо, – буркнул Толян, подошедший поближе, и направил дуло охотничьего ружья в грудь сталкеру.

– Какие пули? – поинтересовался тот, ничем не выдав обеспокоенности происходящим.

– На лося берег, так что и тебе, мразь, хватит, – осклабился Толян.

– Зачем же так грубо? Схрон, говоришь? – Смерть склонил голову к плечу и неприятно улыбнулся, стрельнул взглядом в сторону держащегося поодаль Антона, словно невзначай опуская руку на пояс.

Антон тоже подошел, целясь в сталкера из двустволки. Двое против одного всегда казалось ему достойным преимуществом, но Смерть явно так не считал. Пистолет он выхватил чуть ли не мгновенно. Сдвоенный выстрел в гулком зале подземки ударил по ушам, оглушив тотчас. Антон рухнул на четвереньки и пришел в себя лишь минут через пять. Из носа текла густая кровь, черная в неверном свете, свистело и чесалось в затылке, аккурат под черепом, а мочка уха, поцарапанная чудом не угодившей в него пулей, горела огнем.

Возню и приглушенный мат он услышал не сразу, затем еще и изрядно попялился на клубок тел, катающихся у основания эскалатора: отупело, не в состоянии понять, кто перед ним и что он сам забыл в таком стремном месте. Постепенно память вернулась, как и осознание необходимости вмешаться, он встал и нетвердо преодолел несколько шагов на подгибающихся ногах.

– Хватит… – Он с трудом перевел дыхание. Голос звучал хрипло и тихо, неудивительно, что его не услышали.

– А ну прекратили! – выкрикнул-вышептал Антон и стрельнул в потолок (хуже решения он вряд ли мог выбрать), тотчас падая на колени, снова получив по ушам звуковой волной. Когда перед глазами перестало мутиться, он обнаружил, что схватка действительно прекратилась.

Смерть сидел, упершись спиной в будку смотрителя, широко расставив длинные тощие ноги, и на удивление белым, если только не открахмаленным платком безрезультатно пытался стереть текущую из рассеченной брови жидкость. Назвать ее кровью не поворачивался язык. Она казалась то неестественно алой, то серой или даже фосфоресцирующе-зеленой.

– Вот уж действительно серо-буро-малиновая, вернее, серо-зелено-алая, – заметил Антон.

Скорее всего его нехило приложило: аж до ряби в глазах. Или виновато приглушенное освещение. Впрочем, Денис не решился бы утверждать это с уверенностью на все сто. Он в свое время видел и абсолютно бесцветную кровь, текущую из ран «белых сталкеров». Так почему бы ей не изменить привычному цвету? Смерть казался не совсем человеком.

– Вести будешь, сука… – Толян тяжело дышал. Выглядел он помятым. Под глазами наливались синяки: похоже, Смерть удачно попал ему в переносицу.

Оружие обоих валялось в отдалении, так что Антон, единственный вооруженный здесь, сразу ощутил себя увереннее.

– Ладно. – Смерть выдавил кривую ухмылку и поднялся. – Но только к ближайшему схрону. Один артефакт я, так и быть, готов подарить. Надо бы сказать, для себя берег, из старой Зоны-матушки вынес, да разве откажешь добрым людям, которые… с таким пылом просят.

– Ты мне еще условия будешь ставить?! – зарычал Толян.

– Идет, – быстро согласился Антон, поймав налитый кровью взгляд соседа. – Только никаких штучек. Мы честно победили, ты так же честно расплачиваешься. Доходим до места, открываешь схрон, затем расходимся, и никто никому ничего не должен.

– Зона великодушная, храни меня от наивных новичков… – фыркнул Смерть.

Уже поднявшийся Толян со всей силы ударил его в живот. Сталкер задохнулся, сложился пополам и рухнул на пол.

– А если нет, я тебя, падла, урою! – рявкнул Толян, пиная того, словно футбольный мяч.

В какой-то момент Антону показалось, что сосед забьет сталкера до смерти, он уже хотел вмешаться, но Толян остановился сам. В почти полной тишине хриплый смех, раздавшийся тотчас, как только он отступил, показался жутким.

Смерть смеялся, кривя губы, испачканные в алом и серебряном, и даже у Толяна недостало злости и решимости приказать ему заткнуться. Сталкер умолк сам, сплюнув белоснежный зуб на плитку пола. Показалось, это и не осколок кости вовсе, а камень вроде белой яшмы. От него потянулся вверх легкий сизый дымок, и Антон зажмурился, не поверив, однако. Когда он открыл глаза, ничего не изменилось.

– Хорошо, согласен, – со вздохом сказал Смерть, – проведу, и даже самой безопасной тропой.

Толян доковылял до ружья, по пути прихватил пистолет – красивый и явно очень дорогой – и сунул за пояс.

– Веди. – И тотчас пригнулся и вскинул ружье, расслышав шаги.

Кто-то спускался по дорожке эскалатора, он мог испортить все или попросить свои откупные. Вступил бы в коалицию со Смертью или перестрелял бы всех троих, просто на всякий случай.

Толян выцелил его, стоило ногам показаться в полной видимости, не скрываемой козырьком тоннеля. Затем незнакомец вышел в полный рост, вооружен он не был, а потому Толян опустил ствол. Вопль, ударив по нервам, заставил его вскинуться и спустить курок.

Пуля прошила тело насквозь в районе грудины, разбрызгав кровь, однако не убила. Незнакомец и так был уже мертв. Нечто студенистое, отчего-то ассоциировавшееся у Антона с соплей и щупальцем одновременно, обвило неудачника за шею и сдавило так, что тот побагровел. Затем его лицо приобрело мучнистый, а затем и синеватый оттенок. Глаза выпучились, язык вывалился изо рта и стал сиреневым в желтых пятнах. Кожа медленно то ли истаивала, то ли превращалась в прозрачную пленку вроде полиэтиленовой. Сквозь нее просвечивали сосуды и ткани.

Более всего происходящее напоминало картинки из учебника анатомии. Еще недавно мужчина был обычным, а теперь перед ними стоял макет, лишенный обычной кожи.

– П-переваривает, – чуть запинаясь, проговорил Толян, завороженно глядя на чужую страшную смерть.

– Зона не дремлет, – заметил Смерть из плоти и крови, на удивление легко поднимаясь на ноги. – Думаю, нам стоит выбрать другой путь наверх, если не возражаете, конечно.

Возражений, разумеется, не возникло ни у кого.

Толян и Антон входили через другой вестибюль. Там было относительно чисто и даже безопасно. Лишь на средней дорожке на круглых плафонах фонарей висело нечто вроде черной паутины: слабая аномалия, опасная только для того, кто ее не заметит и вляпается. Впрочем, даже подобное «чудо разгильдяйства» скорее всего отделается лишь сыпью и волдырями по всему телу, а еще зудом и недельной чесоткой, которая пройдет без каких-либо последствий. Видимо, там изрядно потрудились и хозяева бара, и клиенты: им ведь вовсе не улыбалось ходить в убежище через «минное поле». Здесь же специально не вычищал никто.

У Антона стыла кровь в жилах, когда он натыкался взглядом на очередной полуобглоданный труп, прикрепленный к потолку. Прямо на круглом своде разрослось нечто, сродни огромной мутировавшей грибнице. Оно свешивало вниз сопли-щупальца и контролировало две дорожки их трех. Им невероятно повезло выбрать правильную дорожку. Любого человека, избравшего соседние эскалаторы, попросту сожрало бы.

– На хрен ты здесь ходишь?! – не выдержал Толян, обращаясь к Смерти. – Есть же нормальный вход, его все, кроме откровенных новичков, знают!

– Скучно, – протянул тот со вздохом.

– А тебе острых ощущений подавай, гадина!

Смерть усмехнулся и протянул:

– Ну конееечно…

Антон ничего не сказал, он берег дыхание – станция строилась одной из первых, располагалась глубоко, и подъем был уж очень высоким – и старался следить за Смертью. Видимо, потому, когда тот проронил «Упс» и пригнулся, успел повторить движение и каким-то чудом увлечь Толяна за собой, извернувшись и ухватив того за руку.

– Какого… – начал было Толян и тотчас замолчал.

Сверху дохнуло гнилостным жаром, а по перилам пробарабанили как будто капельки несуществующего дождя. Видимо, «грибница» на них все же среагировала.

– Ум-ни-ца, – протянул Смерть.

От похвалы Антону стало совсем тошно.

– За мной, – скомандовал сталкер, не думая встать, – иначе доберется. – И со сноровкой, быстро, а главное, внешне не испытывая никаких неудобств, пополз наверх.

Антон застонал сквозь зубы. Не видел бы воочию – поставил бы под сомнение саму возможность перемещения по ступеням эскалатора ползком. С другой стороны, Смерть вроде не обладал альтернативной физиологией, значит, и они сумеют, если сильно постараются.

Ползти, таща в руках тяжелый ствол, да еще и целиться из него было невозможно, и Антон сунул оружие за спину. Впрочем, сталкер не собирался нападать, резко разворачиваться и сталкивать их вниз – тоже. Кажется, происходящее его забавляло, и «прогулку» он находил приятной. У Антона выступил на спине холодный пот, когда он услышал тихую, не опознаваемую мелодию, которую насвистывал Смерть.

Когда лестница наконец закончилась, он попросту встал и отошел, дожидаясь. Антон влез пятерней в какое-то дерьмо, пахнувшее кислятиной, и, отдернув руку, резко встал, ругаясь.

– Не стоит так нервничать. – Смерть смерил его насмешливым взглядом, он стоял достаточно близко, и Антон ужаснулся, впервые разглядев цвет его глаз: серо-зеленых. Они могли казаться обычными, если бы радужка не менялась. Казалось, колбочки и палочки находились в постоянном движении. – В этом мире человеческие испражнения самые безопасные из возможных, радуйся, что не влез левее.

Антон глянул и тотчас согнулся, выблевывая все, оставшееся в желудке, и обильно приправляя это желчью. Он даже не понял, что именно увидел, как и Денис: уж больно быстро отвернулся. В памяти осталась лишь бурая извивающаяся масса, подергивающаяся и вибрирующая точно желе. Вокруг нее расплывалась кашица из человеческих внутренностей, покрытая редкими белесыми волосами, на каждом из которых подергивалось глазное яблоко. С потолка тоже свисали мутные глаза на тонких ножках – раза в три больше, чем у человека, квадратной, овальной и треугольной формы. У крайнего слева то сужался, то расширялся зрачок.

– Япона мать… – вырвалось у Толяна, едва не наступившего на Антона и вовремя вильнувшего в сторону. – Огнемет бы сюда… – И согнулся там же.

Смерть фыркнул:

– Школота.

И принялся молча ждать, бросив напоследок:

– Вы только кишки здесь не оставьте, не столь забавно будет, если все кончится так быстро.

– Су… ка, – выдохнул между приступами Толян – его, учитывая немалый объем выпитого, скручивало дольше и сильнее.

Антон оправился первым и даже сумел встать на подгибающиеся ноги.

– Держи. – Одобрительно хмыкнув, сталкер подал ему платок. – А ты для новичка неплохо держишься.

Платок был испачкан серо-зелено-алой кровью.

– Обойдусь… – Антон отшатнулся.

– Я же говорил: человеческие испражнения самые безобидные, – напомнил Смерть.

– Так то человеческие! – Антон замотал головой, от чего та закружилась. Он вовсе не был уверен в этот момент, что запятнавшая платок субстанция имеет хоть малейшее отношение к человеческой крови. И как сказал бы Денис: «Совершенно правильно».

– Резонно. – Смерть вздохнул, посмотрел на него, потом – на ткань, скомкал ее и швырнул на перила. Платок заскользил вниз, вскоре оттуда раздался утробный то ли вой, то ли стон. Звук несколько раз поменял тональность, а затем стих.

– А так? – Смерть достал еще один платок: чистый, абсолютный двойник предыдущего.

Антон протянул руку и взял его, хотя, вероятно, и не стоило.

– Ну? Все?

– Уй… да… – хрипло подтвердил Толян, с трудом вставая.

Смерть презрительно скривился и зашагал дальше, не оглядываясь.

У касс валялись обглоданные кости. Антон раскидывал их носком ботинка, пытаясь не наступить даже случайно. Толян старался не замечать их, потому иногда тишину разбивал отвратительный хруст, тогда Антон невольно встряхивал плечами и упрятывал голову в плечи насколько удавалось.

Минуя стеклянную дверь, Смерть наступил на череп с пулевым отверстием промеж пустых глазниц, и тот лопнул, словно перезревший арбуз или «дедушкин табак» (который гриб). Денис инстинктивно задержал дыхание, хотя как раз ему белый порошок не мог сделать ничего. Тот обладал наркотическими свойствами и вызывал галлюцинации и нервозность, выводился из организма через полчаса и сгубил уже не одного сталкера, пугающегося вовсе не того, чего следовало, и выходящего из себя на ровном месте. Однажды они с Вороном являлись свидетелями того, как некто остервенело обстреливал ни в чем не повинную перед ним стену, когда сзади к нему подкрадывалась гиена.

По воздуху разметало белое крошево, то, что осело на полу, прямо на глазах принялось таять и собираться в молочного цвета лужицу.

– Будешь залипать на всякой фигне, до сумерек не вернешься, – тихо, так, чтобы не услышал Толян, предупредил Смерть.

Антона передернуло. Он вцепился в прибор, презентованный ему соседом. На небольшом экранчике, вроде как даже от тетриса, разноцветными областями, похожими на амеб, показывались ближайшие аномалии: пока далекие и не стремящиеся нападать.

– Сумерки… а что за ними? – Ему не стоило спрашивать, но вопрос вырвался словно сам собой. Толян за плечом надсадно втянул в себя воздух, но ничего не сказал.

– Смерть, – ответил сталкер равнодушно. – Некоторые романтики утверждают, будто облака, препятствующие работе техники и скрывающие Москву от тех, кто глядит на нее из космоса, спускаются на улицы, а в них… всякое: мало ли какие бывают небожители. И если ты успел войти в метро или запереться в доме, гибель минует, а если укрытие так себе – не факт. Все от человека зависит. Я знавал уникума, который ночь под скамейкой пережидал, постелив на лицо газетку. Но без укрытия – точно верная погибель.

Антон вздохнул и посмотрел вверх. Где-то там, за несколькими слоями белесых облаков, светило солнце, медленно и неумолимо катящееся к горизонту.

– Не тревожься, – неожиданно мягко проронил Смерть. – Ночь – самое последнее, чего тебе следует опасаться. Я проведу быстро и безопасно, времени до сумерек останется вдосталь.

И он не обманул. Словно все ужасы они оставили за спиной. Как в сказке: прошедшим испытание героям указывают безопасную дорогу к зачарованному кладу. Вот только своему проводнику ни Антон, ни Толян не доверяли, и чем благополучнее и удачнее складывалось – тем сильнее.

На автобусной остановке как ни в чем не бывало стоял стенд, состоящий из нескольких движущихся плакатов. Картинки сменяли друг друга попеременно с тихим, но отчетливым щелчком. Странно, что механизм все еще работал, впрочем, в Зоне происходило и не такое.

Коллаж с изображенным на нем зданием Московского университета, рекламировавший юридический факультет, щелкнул, вздрогнул и пополз вверх. Толян среагировал на звук и движение, тотчас выхватив ружье. Блекло накрашенная улыбающаяся девица анорексичного типа обзавелась дырой во лбу, неожиданно моргнула, осклабилась, как живая.

– О… девчуля… – почему-то смущенно произнес Толян и шагнул к ней. Антон едва успел поймать его за плечо. В следующее мгновение из всех естественных и неестественных отверстий девицы поползло что-то коричневое, плотное и эластичное. Вроде как оно еще и воняло, но Антон никак не мог идентифицировать запах хоть с чем-то и понять, на самом ли деле чувствует его.

– Не стоит ждать, пока вылезет, – посоветовал Смерть, – идемте дальше, господа. Осталось недалеко.

Антон сглотнул и не стал интересоваться, что же именно должно вылезти. Одного вида коричнево-бурой в тонких синих прожилках массы ему оказалось достаточно. Пустой желудок сжался в комок и в который раз попытался вывернуться наизнанку.

Шли по широкой аллее. Раскидистые старые яблони смыкались ветвями над головами, образуя высокий свод. Порой в кронах мелькали крохотные огоньки, светили, подобно дешевой китайской гирлянде, и тотчас гасли, стоило несколько более пристально к ним приглядеться.

Никто не нападал, ничто не пыталось их проглотить целиком, преобразовать или переварить заживо, и это казалось совершенно ненормальным. Словно они не находились в Зоне, будто не случалось катастрофы, а странное безлюдье – просто прихоть жителей, именно сегодня оставшихся дома, общегородской флэшмоб.

Смерть вновь засвистел какую-то мелодию. Напряжение нагнеталось с каждым шагом и ударом сердца, Антон до рези в глазах всматривался в экран сканера, но на нем не отображалось ничего опасного. Складывалось впечатление, будто они действительно шли по тропе, от которой аномалии держались в отдалении. Лишь со стороны Комсомольского проспекта ползла темная сизая туча вроде грозовой. Слишком далеко: прибор не определял, ни что это такое, ни его границы.

Шаг… шаг… еще шаг. Так и дошли до главного здания. Антон любил здесь гулять. У него даже имелись фотографии на фоне памятника Ломоносову, хотя он и не любил светить физиономией на снимках, считая себя нефотогеничным.

– Вот и почти пришли, – сказал Смерть и легко перемахнул низкую ограду, едва коснувшись кончиками пальцев черного металлического кругляка, служившего ей украшением.

– Ах ты тварь зоновая!.. – заорал Толян, потрясая ружьем.

– Что? – не понял сталкер. – Ты ведь видишь: я не разваливаюсь на куски, не испаряюсь и даже не пытаюсь сбежать. Металл лапай сколько влезет – безопасно. И не искать же нам вход – больно долго, а сумерки близки.

Антон глянул на серое облачное небо – показалось или оно действительно будто бы стало ниже? – и помог соседу перебраться. Толян в прошлом году ломал шейку бедра и, несмотря на достаточно внушительный вид и демонстрируемую агрессивность, спортивным не являлся. Ограду, оканчивающуюся чуть выше пояса, он преодолевал долго (все не мог высоко закинуть ногу), а в конце, уже практически перебравшись через нее, зацепился за ажурный изгиб решетки и чуть не пропахал носом землю.

– Стоять! – Перелезать с ружьем в руках неудобно, потому Толян пристроил ствол в заплечную кобуру, однако стоило ему вновь обрести твердую почву под ногами, как в руке у него возник пистолет (кажется, он успел о нем забыть во время их похода сюда и только сейчас вспомнил).

– Стою. – Смерть застыл на месте, скрестив руки на груди и демонстрируя наглую самодовольную ухмылочку.

– Ты нас в аномалию завести решил, я ж тебя насквозь вижу! – не унимался Толян. Он в нерешительности топтался на месте, не зная, куда ступить, хотя рядом стоял Антон, и прибор в его руке по-прежнему работал и не выявлял ничего активно-опасного, только статичные аномалии. К таким можно было отнести висящие в нескольких шагах от них «рои» да возлежавшего на газоне «соловья».

– Мы уже обсуждали это, – обиженно произнес Смерть и склонил голову к плечу очень характерным и знакомым жестом – не Антону, а Денису. Именно такую позу любил принимать Ворон. Неизвестно, он ли перенял привычку у Смерти, наоборот ли, но внутри у Дениса заскребли бешеные кошки. – Уговор дороже денег. Никогда не слышал этой поговорки?

– Да хрена лысого! – взрыкнул Толян. – Откроешь нам секрет, что помешает вернуться к схрону или забрать все?!

– А вы все и заберете, – с ухмылкой ответил Смерть. – В тайнике находится всего один артефакт, зато тот самый, какой хотели: «сапфировое сердце». Он излечивает от любой болезни, даже радиацию из крови выводит, и стоит дорого.

– И ты так просто расстанешься с ним?! – недоверчиво проговорил Антон.

– А мне для хороших людей не жалко, – ответил Смерть, сощурившись. Он выглядел довольным, считал себя в безопасности, несмотря на уставленный ему в грудь пистолет, и тем раздражал Толяна еще сильнее. По мнению Антона, тот и так был уже неадекватен.

Толян тихо выругался, а потом приказал:

– Открывай, доставай и неси сюда.

Смерть пожал плечами, медленно развернулся и неторопливо пошел к памятнику. Сев на корточки возле его основания, он запустил пальцы в неожиданно мягкую рассыпчатую землю и вскоре извлек из нее небольшую шкатулку.

– Вот видишь? Ничегошеньки страшного, ты и сам справился бы, – проронил он, открыл резную, украшенную каким-то вензелем крышку и, встав, продемонстрировал содержимое: с ладонь размером синий камень, действительно очень похожий на сапфир. Показалось ли ему, или артефакт действительно слегка вибрировал, Антон так и не сумел понять.

– Ну! – выдохнул Толян.

– Я тебе не лошадь, – заметил сталкер, ставя шкатулку на асфальт у своих ног.

– Чего положил? Неси! – выкрикнул Толян, угрожая ему пистолетом.

Смерть нехорошо улыбнулся.

– Нет уж, – протянул он, – добывать так добывать. Подойди и возьми.

Антон вздрогнул. По его мнению, очень четко уловленному Денисом, стрелять следовало немедленно: ведь ясно же, что Смерть замышляет недоброе, не могло быть все настолько гладко, без мести или попыток погубить. А так – возьмут артефакт, посмотрят по прибору, обратную дорогу теперь найдут без проблем. Пересидеть ночь можно и на «Университете», только не в баре (перемирие перемирием, однако цена ему точно невысока в сравнении со стоимостью «сердца»), а то и махнут тоннелями до «Юго-Западной». Аномалии аномалиями, но под землей, говорят, даже безопаснее, чем наверху, просто темно, а у страха глаза велики.

Дениса аж внутренне передернуло от подобных мыслей. Он не считал себя кристально честным, как и Ворон, и в шутку, и всерьез именующий себя сволочью и откровенно неприятным типом, однако уговоры, раз заключенные, он чтил всегда и никогда не пересматривал в одностороннем порядке. У напарника, на дух не переносившего проповедей, тем не менее имелся твердый основополагающий внутренний стержень. Ворон шутил как-то, что в отличие от среднестатистического христианина, который думает, будто покаянием, молитвой и пожертвованием способен снять грех с души, он подобных поблажек не имеет и не хочет, потому и не кривит этой самой душой направо и налево.

– Да я ж тебя пристрелю! – взвыл Толян, вместо максимально рационального и безопасного пути избравший зряшное сотрясание воздуха и словесное вымещение злобы. – Пидор! Тварь зоновая! Мутантское отродье!

В следующий миг произошло нечто странное. Фигуру сталкера окутало золотистое сияние, резко ударившее по глазам. Антон зажмурился, Толян наверняка тоже. Денис внутренне вздрогнул, осознав, кто владел тем самым «Мидасом», который они с Вороном искали тогда, давно, едва ли не в прошлой жизни. Как оказалось, артефакт существовал чуть ли не с момента рождения Зоны.

Когда свет померк и Антону удалось открыть глаза, Смерть уже стоял за памятником в совершеннейшей недосягаемости.

– Мамой клянусь, гаденыш, я тебя достану. Пижон хренов! – Толян снова сыпал оскорблениями, за которыми скрывалась злость, мешающаяся с отчаянием.

– Не клянись, – посоветовал Смерть. Пустое сотрясание воздуха его нисколько не задевало, скорее уж веселило и казалось забавным. – Зона слышит все и по-своему карает за неисполнение обещаний.

– А я достану, – прошипел Толян. – Костьми лягу, а достану… и не посмотрю, кому ты продался и за сколько.

– Завидно? – поинтересовался Смерть. – Ах, ну да, тебя ж никто не покупает. Ты даром никому не сдался, разве только на пропитание какой аномалии или мутанту сгодишься. Как говорится, с паршивой овцы…

Антону хотелось уйти или хотя бы переместиться к Смерти за памятник: там казалось безопаснее. В идеале он предпочел бы оказаться в прошлом и отвергнуть предложение соседа по лестничной клетке о кратком походе в Зону. Лучше уж жить без света, воды и вообще бомжевать. Он даже попятился, но рука с пистолетом тотчас обратилась в его направлении. Дуло показалось огромным, а пуля, вероятно, сравнится с пушечным ядром, когда вылетит. У страха глаза велики, но именно сейчас Антон ни капельки не стыдился его.

– Пошел и принес, – приказал Толян, обращаясь к нему.

Антон сглотнул и с сожалением вспомнил о стволе за плечами. Вытащить его времени не было.

– Видно же, что это ловушка. Не пойду! – сказал он.

– Побежишь, – процедил Толян сквозь зубы.

– Дай хоть посмотрю. – Антон покрутил колесико настройки. Прибор по-прежнему не показывал ничего страшного. По крайней мере у самого памятника и на асфальтовой дорожке к нему. Но это ровным счетом ничего не значило, верно? Подвох обязан был быть.

– Положи, – приказал Толян. – Ружьишко оставь тоже – очень мед-лен-но. – И добавил: – Иначе пристрелю.

– Толь, – начал было Антон, – я же тебе не враг. Мы ведь партнеры…

Заявляя последнее, он совершил окончательную ошибку.

– Очень надо с тобой, придурком, делиться! Ты мозгом-то пораскинь, пока не вытек к едрени! На кой черт мне тащить с собой новичка?! – брызгая слюной, кричал Толян, вываливая на Антона весь свой страх и досаду от невозможности добраться до Смерти. Он покраснел, у него появилась отдышка, но Толян словно не замечал этого, продолжая орать. – Мутант хренов, – кивок в сторону памятника, вернее, сталкера, скрывающегося под его защитой, – давно с катушек съехал. Считает себя кем-то вроде местной с косой и прозвище себе под стать выбрал, ублюдок. Да любого ходока потряси, расскажет байку о том, как сталкер, прозывающийся Смертью, водит группы за редким сверхценным артефактом, а в живых остается, кроме него самого, лишь один.

– Зону нужно кормить, – заметил Смерть с иронией в голосе. – Я люблю честные сделки.

– Маньячина ты! Больная на голову тварь!

– А от этого ничего не меняется, – ответил Смерть на очередную порцию словесных помоев. – В сравнении с вами я и честнее, и адекватнее, да и умнее в разы. К тому же я сам никого в аномалии не толкаю. Если некто глуп не в меру, лжив, жаден или неудачлив, то при чем здесь я? Естественный отбор в действии: выигрывает сильнейший, а иной раз и честнейший. Тебе бы с Вороном на эту тему поговорить, он любит рассусоливать на предмет морального выбора. Жаль, не выйдет.

– Вы-бо-ра, – протянул Толян. – Вот потому нас и двое. Пусть Тоха подохнет, а я хочу свою награду!

– Это уж не тебе решать, – откликнулся Смерть. – И даже не мне. – И вдруг обратился к Антону: – Иди, не тяни только.

– Вот именно. – Толян качнул стволом. – Пшел!

Антон вздохнул и осторожно двинулся к памятнику, ожидая мгновенно охватывающей его боли, жара, холода, чего угодно еще. Он слышал о существовании аномалий, в которых самовоспламеняется все, даже вещества, в принципе гореть не способные. Он боялся наступить не туда и захлебнуться собственной кровью. Или ощутить, как все жидкости в организме мгновенно перейдут в газообразное состояние.

– Раз-два-три, раз-два-три, раз… – Смерть не молчал, а намурлыкивал какую-то мелодию под ритм вальса. Антон слушал ее и не слышал, как не мог воспринять и слова. Он и на шкатулку едва не наступил. Зато Денис знал эту песню.

Смерть чудовищно перевирал Шевчука, делал акценты вовсе не на тех словах, но почему-то у него получалось органично и даже красиво.

– Ты можешь взять только «сердце», – прошептал сталкер, оборвав песню. – Это как в сказке: сорви яблочко, только листочков не трогай, иначе вмиг к Кощею отправишься. – И глухо рассмеялся.

Вблизи шкатулка выглядела еще более непростой, старинной и ценной: очень тонкой работы, старинная, из потемневшего серебра. Толян наверняка наплевал бы на предупреждение, только Антон не собирался пренебрегать советами, пусть их и давал сумасшедший, которому нравилось смотреть на человеческие смерти, воображавший о себе невесть что. Пожалуй, в Зоне именно к сталкеру стоило прислушиваться как ни к кому другому.

Камень оказался теплым и вибрировал, напоминая настоящее сердце. Антон постарался взять его так, чтобы даже случайно не коснуться шкатулки. Разогнулся, обернулся и успел воскликнуть только:

– То…

Но было поздно. Все время, что он шел, Толян вовсе не стоял на месте. Он медленно перемещался по дорожке, выцеливая Смерть. Тот словно специально (скорее всего специально) встал сбоку памятника. Из-за угла выглядывал краешек кожаной куртки – будто дразня.

Видимо, Толян намеревался занять более выгодную позицию для стрельбы. Антон не имел никакого понятия, почему ему в голову пришла такая глупость, ведь он даже не сверился со сканером, иначе непременно заметил на ближайшем столбе «рой». Аномалию легко удалось бы увидеть даже невооруженным глазом. Она висела на высоте полутора метров от земли и представляла собой прозрачный шар размером с человеческую голову. Вокруг него плавился воздух и вились будто бы черные мушки.

«Если бы не медлил, обернулся раньше, то обязательно предупредил бы», – решил Антон. По крайней мере он искренне верил в это… целых несколько секунд, пока в его голову не пришла другая мысль: о том, что все делается к лучшему. Толян первым признался в предательстве. Он брал его в Зону в качестве откупной жертвы. Вряд ли, если бы им удалось обоим унести ноги, да еще и прихватив артефакт, они стали бы действовать по изначально оговоренному плану. Толян попросту кинул бы его, и это в лучшем и идеальном случае, во всех других – убил бы.

В собственной готовности убить человека Антон сомневался. Вряд ли он решился бы застрелить Толяна. Зато теперь он мог лишь наблюдать: бог не фраер и все видит, как говорится. Антон даже дыхание затаил: вот Толян ставит ногу, вот перемещает на нее центр тяжести, вот аномалия выстреливает в его сторону тысячью черных точек.

– «Рой» потому так и зовется, – тихо заметил Смерть, – словно осиное гнездо. Не тревожь его, и все благополучно окажется, однако границу не пересекай…

– Заткнись! – зашипел на него Антон: слушать вкрадчивый насмешливый голос было невыносимо.

– Бежать на помощь – верная смерть для обоих, – предупредил сталкер, да только Антон и не собирался.

Толян каким-то чудом умудрился упасть в другую сторону от «роя», приподнялся на локтях, отполз, громко воя. Аномалия мгновенно отступила, словно вмиг теряя интерес к жертве.

– Спа… си… – простонал Толян. На его губах пенилась кровь. Он был еще жив, но помочь ему уже не вышло бы.

– У ос Зоны ядовитые жала, – заметил Смерть.

Антон с ужасом смотрел, как под кожей Толяна вздувались и перемещались бугорки, словно туда кто-то заполз, а теперь кишел там, размножался и рос.

– А теперь я напоминаю, что именно ты держишь в руках, – торжественно возвестил Смерть. – Панацея от всех людских болезней, но… не поздно ли? Поможет ли «сердце» от последствий встречи с «роем»?.. Сможет ли артефакт старой Зоны излечить потерпевшего поражение от новой?

Антон вздрогнул. Он добыл безбедное существование, освобождение от всех проблем и смертельную опасность. Толян хотел его убить, расплатиться им за возможность вынести артефакт из Зоны.

– Стоит ли «сапфировое сердце» спасения предателя? – прошептал Смерть. – Более того, он вряд ли оценит твой поступок. Всю жизнь станет ненавидеть. Именно потому, что ты оказался не такой скотиной, как он. Я не уверен, проживешь ли ты долго в таком случае. В один вечер… возможно, даже красивый летний, в дверь позвонит пьяное ничтожество, а когда ты откроешь, пырнет ножом… или ударит по голове чем-нибудь тяжелым. Хочешь такой судьбы? Тогда спасай. Или ты якобы верующий? Давай-давай. Возможно, по Зоне пойдет пересказанная на новый лад притча об Каине и Авеле! – Он развлекался.

Толян поднял голову и перевел мутный взгляд на Антона, моргнул, и его левый глаз оплыл, как брошенный в костер кусок олова.

– Тварь… Ненавижу… – шептал он, обращаясь то ли к Антону, то ли к Смерти. – Чертов выродок…

– Ну же, решай, – произнес сталкер.

Антон стиснул челюсти. Да какого черта он должен выбирать?! Почему обязан спасать этого предателя, да еще ценой собственного благополучия? Он уже открыл рот, чтобы выпалить все это в лицо Смерти, которому, по идее, мог и не отвечать. Выстрел прозвучал резко и заставил подскочить на месте. Толян вздрогнул, а потом его голова сдулась, словно лопнувший воздушный шарик.

– Черт! Ворон! – воскликнул Смерть. – Ты испортил такую игру! И это после того, как отказался участвовать, смотреть и говорил мне не ходить за тобой?! Просто двойные стандарты какие-то! На тебя это не похоже, друг мой и…

– Довольно. Последний должен уйти с наградой. Ты ведь сам установил правила. – Ворон стоял у ограды: спокойный, равнодушный. Взгляд скользил по трупу, Антону и памятнику, ни на чем не останавливаясь. Увидев лежащую на земле шкатулку, Ворон хмыкнул и проронил: – Вечно ты их на «сердце» ловишь.

Обрез он опустил, но Антон даже не сомневался, что не преминет выстрелить в случае необходимости.

– На твоем месте я поторопился бы свалить в бар. Сумерки близко. И вообще не спеши сюда возвращаться, – сказал ему Ворон.

– Я… никогда больше, – заверил его Антон. Он понятия не имел, зачем говорит с этим убийцей, но, черт возьми, ведь надо доверять хоть кому-то. Ворон застрелил Толяна, но, по сути, лишь избавил того от мучений, а самого Антона – от выбора и сделки с совестью.

Если бы Денис мог, он выругался бы. От Антона так и веяло страхом. Он был уверен, что Ворон готов пристрелить его ради артефакта.

– Не разбрасывайся обещаниями, которых не сумеешь исполнить. С этого крючка невозможно слезть. – Ворон повел плечом и поднял руку, словно призывая.

Антон пошел к нему словно загипнотизированный. Очнулся, лишь когда Смерть вышел из-за памятника и произнес:

– Не можешь не строить из себя героя, да?

В этот момент Антон пожалел о том, что безоружен. В детстве он обожал вестерны. Будь у него пистолет, он мог бы убить обоих и разом решить все проблемы. О собственных мыслях о нерешительности, посещавших его совсем недавно, он благополучно забыл.

– В баре расскажешь, что угодил в «иллюз», тебе помогут, – не обращая на Смерть внимания, сказал Ворон.

– «Иллюз»? – с ужасом переспросил Антон, тем не менее подходя к ограде и протягивая руку. Ворон вблизи не выглядел очень уж большим и крепким, но сдавил кисть и перетащил его на свою сторону с легкостью.

– Вредная такая аномалия. Правда, слабенькая, – пояснил он. – Влияет на психику. Депрессия, истерики, головные боли, вспышки неконтролируемой агрессии, – принялся перечислять тот. – Галлюцинации…

Антона передернуло.

– Но я не помню ничего подобного… я ведь по прибору смотрел…

Смерть фыркнул.

– Смотрел он. А по-твоему, почему через другой вестибюль мало кто ходит?

– «Иллюз» под землей? – заинтересованно уточнил Ворон.

– Я ничего не говорил ни про эту аномалию, ни про «под землей», – заметил Смерть. – Но если тебя интересует эволюция московской Зоны…

– Интересует. Покажешь, – сказал ему Ворон, кивнул и объяснил для Антона: – Не бойся, последствия «иллюза» легко излечиваются, главное – не запускать.

– Запустишь, тогда возможен и летальный исход, – в тон ему вставил Смерть, явно веселясь. – Хер Лыцарь, может, хватит?

– Может, – усмехнулся ему Ворон.

Антон слегка расслабился. Похоже, убивать его или отнимать артефакт никто не собирался.

– Меня же порвут на «Университете», – проронил он, пряча «сердце» в карман.

Ворон, проследив за его движением, только фыркнул.

– После того как ушел с самим Смертью и возвратился невредимым? – Он покачал головой. – Не смеши. Ты уже живая легенда. Ни один, кто воочию видел его, не причинит тебе зла. Наоборот, поможет. Даже до стены проводит. Ходоки по Зоне суеверны. Выйдешь, продашь артефакт, и все хорошо будет.

– Как же, как же, – заметил Смерть. – Нарвется не на того барыгу, и все – концы в воду, по осени всплывет раздутый труп с обезображенным лицом и отрубленными пальцами.

– А ведь действительно, – с тоской проговорил Антон. – Это у Толяна был тот, кому можно продать артефакт. А я вряд ли найду покупателя, способного за раз выложить несколько миллионов долларов.

То, как быстро он менял собственные намерения, приводило Дениса в изумление. Еще совсем недавно Антон мечтал унести ноги и вот клянчил у пугающих его высших сталкеров внимания и поддержки.

– Кто у этого лошары купит… – настойчиво шептал Смерть, откровенно потешаясь.

– Я, – сказал Ворон и повел плечом.

– На фиг? – удивился Смерть. – Пойдешь и достанешь. Хочешь, даже пару «грибных мест» покажу.

– Знаю я твои места, не нуждаюсь. Однако… я хочу именно твой, – пояснил Ворон.

– Так зачем молчал?! – Смерть расплылся в широкой улыбке, сверкнув рядами нечеловеческих зубов из белой яшмы. – Тебе я подарю любой артефакт из своей коллекции.

Ворон остановил его, поведя рукой по воздуху – словно возводил невидимую преграду.

– Считай, я тоже суеверен, – сказал он, – и не желаю, чтобы камень попал ко мне напрямую: только за деньги через посредника, честно его добывшего, а парень действительно все сделал как надо.

– Какой красивый аргумент для оправдания остатков человечности в собственной душе, – прошипел Смерть, – браво, Ворон. Когда-нибудь мы тщательно разберем твои грешки…

– Я никого и никогда не предавал, не тебе цепляться ко мне.

– Какая изящная хитрость, – протянул Смерть. – За нее я тебя и терплю, а Зона любит, но если ты о чем-то не знаешь, не факт, будто и не было.

Ворон сильнее сжал плечо Антона, сунул ему мятый обрывок от тетрадного листка, наверняка с номером телефона или именем электронной почты, и приказал:

– Иди.

Антон не посмел ослушаться. Ему очень не хотелось возвращаться одному, но вряд ли Ворон сделал бы для него больше, нежели уже совершил.

Денис обнаружил, что уже невесть сколько времени гипнотизирует потолок. Сон слетел, оставив неясное предчувствие беды и омерзение в отношении сталкера Антона.

Глава 11

Давненько Денис не ходил в Периметр подобным образом: почитай, с бытности в первом «Доверии». Никакого КПП, пары фраз с охраной, сиреневого тумана за дверью перехода и калитки по ту сторону. Имелся только пролом в стене, расширенный вольными сталкерами, к которым относил себя Антон, да фонарь, врученный им же, – почти не требующийся. А еще – отвратительное предчувствие.

Когда Выдра указал на Антона как проводника до дыры, Денис открыл было рот, чтобы отказаться. Однако Выдра очень быстро ухватил его за локоть и отвел в сторону. Наговорил всякого и ни одного упрека. Каждый человек на счету и с паршивой овцы хоть шерсти клок – являлись основными аргументами.

«У меня только восстанавливаются-возникают связи, – повинился Выдра. – Антон тип очень мутный, но он тебя проведет, заплачено ему достаточно. К тому же тебя в аномалию не заведешь и не обманешь».

«Зато можно пристрелить в спину», – подумал тогда Денис, но кивнул.

Собственно выстрела он опасался только до стены, но к ней подбросил их лично Выдра. Он же остался прикрывать и проверять, не появится ли патруль. Денису он вручил один из чудо-приборов, изготовленных умельцами-артефакторами. Обычная связь в Периметре не действовала, сталкеры таскали с собой тяжеленные гробы радиостанций времен Второй мировой – почему-то только они и работали. Однако прибор, врученный ему Выдрой, был небольшим: аккурат вмещался в корпус поистине неубиваемого телефона «Нокия-3310».

«На пару фраз хватит. Как только узнаешь точно, где находится Ворон, нажмешь последовательно на первые три кнопки, – сказал он. – Вот еще… извини, что за твоей спиной, но Шувалову я все же позвонил».

Денис кивнул и бросил: «Не стоит извиняться».

«У меня не хватит огневой мощи для захвата целого центра, – объяснил Выдра. – А профессор ваш – мужик мировой и тоже не доверяет этому Нечаеву».

Теперь все зависело от того, насколько быстро Денис сумеет выяснить главное.

Впереди показался свет, а вместе с ним резко исчезло невидимое полотенце, обмотавшее голову. Мир мгновенно стал четче, разноцветнее и роднее. Денис вздохнул полной грудью, ощутил комок чужих нервов за спиной, скрытую угрозу и, ускорив шаг, буквально вылетел из лаза. Угодить в аномалию не опасался: ближайшая находилась в десятке шагов справа и представляла собой статичную неактивную лужу «мокрого асфальта».

В спину ударили сдавленные проклятия. Вовремя. Наверное, не привидься ему давешний сон, Денис не среагировал бы столь четко.

Он успел отступить от «дыры» и замереть на месте, пользуясь замечательными свойствами камуфляжа. Выползший из лаза Антон покосился на сканер и принялся оглядываться. Во второй руке он держал пистолет, и Денис снова похвалил себя за быстроту реакции, а заодно и мысленно поблагодарил эмиоников, будь они неладны. Не нашли те на него осмысленное сновидение, вряд ли Денис надумал бы сбежать, скорее, ощутил угрозу и попытался выяснить, в чем дело. Однако теперь спрашивать он точно не собирался. Помня мельтешение мыслей в голове Антона, отсутствие какой-либо принципиальности, ту легкость, с которой он изменял своим убеждениям, не хотелось иметь с ним ничего общего. Признаться, Денис, всегда старавшийся с почтением относиться к мысленной жизни окружающих и не забираться далеко в чужие головы, даже не предполагал, будто такие бесхребетные люди действительно бывают.

– Мутантилло, – проговорил тот. – Ядский высший сталкер… все вы высшие… те еще твари.

Отвечать Денис не стал.

– Ты ведь здесь, – не унимался Антон. – Тоже Зону подкармливаешь, паскуда. Как тот, первый. Как Ворон. Он ведь только и отпустил, потому что знал: гробанусь как пить дать. А я выжил. Выжил назло всем! Думал, потом деньгами откупится, артефакт купил-таки…

Денис молчал, а Антон распалялся все сильнее:

– Я ж знаю, ты слушаешь. И Зона, ваша чертова Королева, слушает тоже. Не знаю уж чем, но впитывает знания как губка. Так вот желаю тебе никогда не найти эту сволочь. Пусть узнает, каково Толяну пришлось, пусть ощутит в полной мере весь ужас от собственной беспомощности!

Отвратительные злые слова слетали с губ. Денис слушал их, сжимая кулаки. Зона действительно впитывала все. Зона любила потешаться над чужими чаяниями и надеждами, исполнять желания в духе самого извращенного джинна, но… и тех, кого считала своими, она обычно не предавала.

Антон еще немного постоял, переминаясь с пятки на носок, затем плюнул, развернулся и полез обратно. Денис перевел дух.

На всякий случай он выждал пару минут, затем пошевелился, размял плечи и направился к пустым зданиям, расположенным всего в пятидесяти метрах от стены. На ярко выкрашенной детской площадке его уже поджидали.

– Очень рад, что ты внял нашему предупреждению, – сказал-поприветствовал его Никита, расположившийся на скамейке одного из вагончиков «паровозика из Ромашково».

Денис криво усмехнулся.

– Ты ранен? – поинтересовался он.

Никита скосил взгляд на перебинтованное плечо. Нога у него покоилась на лавочке, расположенной напротив, и, по-видимому, тоже пострадала.

– Это главная причина, почему я не посетил тебя лично или не явился в твой сон. Ты звал – Тиха сказал мне. Маришка даже собиралась ответить.

Денис удивленно приподнял брови.

– Ты дал эмионикам имена или… они помнят?..

– Ты переходное звено от людей к эмионикам и не помнишь, а они – да? – вопросом на вопрос ответил Никита и покачал головой. – Разумеется, я. Надо же хоть как-то обращаться, а они не против, им забавно и внове.

Денис в который раз удивился способности Никиты относиться к опаснейшим мутантам словно к обычным детям.

– Расскажи.

– Да, собственно, и нечего. Я потерпел неудачу, чудом унес ноги, одна крыса меня здорово потрепала. Ворону так и не помог и скорее всего навредил.

– Ты нашел его?! – воскликнул Денис много громче, нежели хотел.

– Измайловский парк.

Далее он говорил, Денис слушал, с каждым мгновением ругая себя все больше. Никита ведь предлагал искать Ворона вместе. Денис же отказался, движимый старым страхом и комплексами, которые так и не перерос. И вот результат: Никита чуть не погиб, а Ворон… лишь бы он был жив и невредим настолько, чтобы передвигаться самостоятельно.

– Эй! – позвал Никита. – Только чувства вины нам и не хватает.

– Вон из моей головы.

– Очень скоро ты откроешь эту свою голову, – жестко ответил Никита. – Иначе попросту ничего не выйдет. Добраться до центра незамеченным ты не сумеешь, а против крыс у тебя иммунитета нет, как и у меня.

– Открою, – эхом отозвался Денис. – Вряд ли у меня есть другой выход.

– Чертов упрямец.

– Какой есть, – отозвался Денис.

– Если меня, не имеющего ни малейших способностей, можно взять в круг и отправить к тебе в сон, то только подумай, какие возможности обретешь ты!

– Из тебя змей-искуситель как из ежа тапки.

Никита рассмеялся и провел пальцами здоровой руки по глазам.

– Мне необходимо вытащить Ворона. Ясно, что я буду должен вам за помощь, – произнес Денис очень тихо.

– Пошел ты, – рассердился Никита. – Не лезь к нам с человеческими мерками. В Зоне нет места кредиторам. Если ты об этом не знаешь, то грош тебе цена, легендарный сталкер Дэн.

– Легендарный у нас Ворон.

– И посмотри, куда его это завело!

– Ладно, чего мне ждать? – решил соскользнуть с темы Денис.

– Круга тебе ждать. Фильмы ужасов смотрел?

Денис кивнул.

– Ну, вот и… будешь лежать, а дети – молчаливые, отстраненные, с глазами, в которые лучше не вглядываться, – стоять вокруг. Иногда они станут раскачиваться или тихо что-то напевать. У каждого мелодия своя, потому ты ничего не разберешь в какофонии звуков, а вслушиваться тем не менее станешь.

– Уже не по себе, – признался Денис. – А свечи держать?

– На кой высшим существам дешевая показуха? Твой Ворон уж точно на свечи не поскупился бы.

– Ворон счел бы их банальщиной. Дальше.

– В конце концов из множества звуков ты начнешь вычленять свое. Если твоя мелодия совпадет с той, какую избрал один из «детей», между вами установится более тесная связь. В случае опасности он сумеет тебе помочь. У меня с Тихой совпадает всегда, только потому мы и беседуем сейчас: он успел меня вытащить.

Денис кивнул.

– Но ты ведь осознаешь: ощущения у меня и тебя могут разниться?

Денис кивнул снова: конечно, он понимал. В его случае все могло произойти практически мгновенно либо не случиться вовсе, если он не расслабится, не доверится, самостоятельно не разрушит броню, наращиванием которой занимался все эти годы.

– Вот и умница. Звони теперь.

Денис вытащил «Нокию» и набрал Выдре, тот ответил мгновенно. От слуха не укрылось сильнейшее облегчение в голосе.

– Малыш, прости. Я и не думал, насколько эта крыса неадекватна.

– Не за что, – оборвал Денис. Связь и так держалась лишь чудом, видимо, сказывалась близость стены. – Записывай: Измайловский парк…

Говоря, Денис старался прикинуть, когда Выдра сможет выдвинуться и сколь быстро преодолеет нешуточное расстояние.

– Мы выдвинемся через час, – ответил на его мысли Выдра. – Шуваловцы нас немного затормозили, иначе выступили бы немедленно.

Сердце в груди рухнуло вниз и заколотилось часто-часто.

– Вас встретят, – сказал Никита.

От Выдры повеяло мгновенным страхом, почти сразу сменившимся сосредоточенностью.

– Не вздумайте стрелять, увидев эмионика, – предупредил Денис.

– Малыш, ты меня предупреждаешь? – Выдра хмыкнул. – Не учи ученого. К слову, Зона уже как десять минут является закрытой. Если какие туристы и шляются, то те, каких пока не выперли. Новых не будет. По крайней мере до конца операции, да и после, возможно, тоже.

– Хорошо.

Денис не сомневался: именно Выдра приложил руку к этому. Неизвестно, правда, каким чудом: в виде уговоров нужных людей, лобби или шантажа и прямых угроз – сейчас, да и потом это было абсолютно не важно.

– Дэн, – позвал Выдра, когда Денис замолчал надолго, – какие твои дальнейшие планы? Нам необходим координатор.

Захотелось рассмеяться: столь прозрачно его уже давно не пытались использовать.

– Я остаюсь, – произнес Денис, голос слегка дрогнул.

– Ты будешь осуществлять связь между Вороном и группой спасения, – проинформировал Никита так, словно все уже было оговорено и решено. – Вернее, ты будешь с Вороном, а эмионик при группе станет озвучивать и доносить до сведения людей все, что вы сочтете нужным.

По спине потек холодный пот, но Денис кивнул ему и подтвердил Выдре. Связь он не отключал, она прервалась сама собой, к счастью, главное они озвучили, а прощаться и желать удачи в Периметре – дурная примета и верный способ накликать беду.

– Идем, – сказал Никита, медленно и неуклюже поднимаясь.

– Куда? – Денис ухватил его под здоровую руку, помогая. С ужасом представляя, как потащит на себе до Москва-Сити. Конечно, ему не придется сверяться со сканером и опасаться мутантов, но и вес у Никиты был не бараний, да и путь – не короток.

– Здесь близко.

Очень скоро Денис плюнул на все, сгрузил Никиту на спину и потащил на собственном горбу. Благо, действительно идти оказалось недалеко до небольшого двухэтажного здания в центре одного из дворов: уютного, утопающего в зелени и очищенного от любых аномалий. Раньше в нем находился детский сад. По стенам вились лианы с катающимися на них мартышками, пыхтел уже недавно виденный паровозик из Ромашкова, улыбалась медведю Машенька, и распускались цветы. Видно, художник с любовью расписывал стены. Наверное, поэтому и эмионики выбрали здание своим пристанищем. Они испытывали немалый интерес к любым проявлениям эмоций, особенно ценя положительные. Потому и бомбардировали будущих слуг именно счастьем, а не страхом или болью.

У калитки их встретила девочка лет девяти: светловолосая, сероглазая, с россыпью веснушек на курносом носу и двумя крупными белыми бантами на голове. Короткое розовое платьишко было опрятным и выглядело новым.

Денис посмотрел на Никиту. Эмионики всегда представали опрятными и идеальными в его видениях, как и во время эмо-удара. Однако лицо девочки сейчас казалось каким угодно, но точно не эталонным. Симпатии к ней Денис не испытывал, скорее уж опаску, да и малейшую попытку забраться к нему в голову почувствовал бы и пресек тут же.

– Мы можем войти, нас ждут, – перевел неслышную речь Никита. – Кстати, она интересуется, как называется игра, в которую мы играем. Я отвечу «лошадка».

– В тумане, – проворчал Денис, сгружая его на землю и разминая плечи.

– Тогда ежик, – предположил Никита и рассмеялся.

Они прошли внутрь. Здесь, кроме так же расписанных стен, попадались и игрушки: самые обычные, старые, но чистые, за которыми явно ухаживали. Находились и новые. Девочка тотчас схватила большого рыжего медведя и прижала к груди с таким видом, что внутри у Дениса все перевернулось и совершенно точно сломалось. Он привык считать этих существ расчетливыми безэмоциональными тварями. Однако те вряд ли были способны на подобные внешние проявления чувств.

В большой комнате, наверняка когда-то являвшейся игровой, по периметру стояли кушетки (на них спали во время послеобеденных тихих часов посещавшие садик дети) с сидящими на них куклами. В углах располагались цветочные горшки. Герань обильно цвела, алоэ зеленело, и казалось, растениям творящаяся вокруг нереальность пришлась по вкусу. А посреди комнаты стоял дутый диван, наверняка притащенный из кабинета директора.

– Пентаграммы на полу не хватает, – заметил Денис.

Никита коротко хохотнул и тотчас посерьезнел.

– Если ты не откроешься, ничего не случится. Залезать к тебе в голову – невыносимая роскошь и удовольствие отвратительное, – сказал он, специально используя слова, обычно несочетающиеся друг с другом. Видимо, чтобы лучше дошел смысл. – Ворон же надежно закрыт ото всех. Разве лишь ты – самый ему близкий – докричишься.

Денис набрал в грудь побольше воздуха и прикрыл глаза, сдерживая дыхание. Он, сколько себя помнил: ненавидел, боялся, боролся. Ужас стать таким же, как они, преследовал его в кошмарах. И вот теперь ему предстояло довериться врагам. Стоило ли спасение Ворона подобного? Несомненно, да.

– Я сделаю все возможное, – ответил он, а затем скрепя сердце наблюдал, как в комнату входят эмионики: чистые и опрятные, но совершенно обыкновенные, бледные, неказистые, симпатичные, но точно не потрясающие.

– Если б ты знал, сколько я детских магазинов обегал, не удивлялся бы, – заметил Никита.

– Вон из моей головы, – огрызнулся Денис скорее по привычке, чем взаправду.

– Далась она мне, – фыркнул Никита. – У тебя на физиономии недоумение с озадаченностью написаны.

К ним подошел Тиха: по-прежнему темноглазый и русоволосый. Впрочем, Денис и не ждал от него кардинальных изменений. Бледный и худющий, с родинкой на щеке, практически такой же, как в прошлую их встречу, исчезла только ссадина на подбородке, в серых джинсах и водолазке в синюю и желтую полоску он удивительно походил на брата. Никита сегодня оделся так же, только одежда была на несколько размеров больше. Мальчик протянул руку, и Денис ответил на короткое рукопожатие.

«Идем», – прозвенело в голове – как током шарахнуло.

Денис на мгновение забыл, как дышать. Привычное омерзение скрутило нутро, но он постарался засунуть его подальше и улыбнуться. Пусть и натянуто, но ему удалось.

– Они создадут среду, способствующую… – Никита запнулся.

– Я понял, – сказал Денис. – Не уподобляйся научникам, пожалуйста.

– Короче, они – усилитель и передатчик, но докричаться до Ворона сможешь или нет только ты.

– Мне не нужно повторять одно и то же по нескольку раз, – ответил ему Денис и шагнул по направлению к дивану.

Происходящее с ним далее было странным, но точно не кошмарным и не таким, как расписывал Никита. Денис лег, прикрыл глаза. Виски сдавило тотчас, судя по ощущениям, к ним приложили по столовой ложке и принялись вжимать в череп: и неприятно, и в то же время не больно до определенного момента. Этого момента Денис допускать, впрочем, не собирался, а потому расслабился, вдыхая носом и выдыхая ртом. В затылке звенело и потрескивало, словно в неисправном радиоприемнике. Перед глазами несколько раз полыхнула сверхновая, сознание попыталось уплыть, но он вовремя собрался.

«Думай о нем», – тоненький голосок, хрупкий, словно ледок, сковавший лужи во время первых заморозков, шел откуда-то снизу, из затылочной части головы, а вовсе не раздавался над ним. Вряд ли Денис утерял свое положение в пространстве и точно эмионики не владели человеческой речью.

«Дело не в передатчике, а в уловителе», – возник в голове более глубокий и уверенный, но тонкий голос – и не понять, мальчик говорил или девочка.

«Не о том ты думаешь», – «сказал» третий, и Денис полностью с ним согласился: вовсе не о «детях Зоны» ему следовало размышлять.

– Ворон, – странно, но проговорил он вслух, а потом сцепил зубы, потому как голова пошла кругом со скоростью, какой не добиться и в центрифуге. Странно, но тошноты не было. Денис со всей силы вцепился в диван, но мнимого движения это не замедлило. Где-то в глубине сознания жила убежденность: все идет правильно, нельзя этому сопротивляться, наоборот, надо раскручиваться, быстрее и быстрее. Если бы еще Денис сумел подавить самую настоящую панику. На какой-то миг он ощутил себя всем и ничем одновременно. Тьма стала абсолютной, а не мирной темнотой, распространяемой перед взглядом, стоило прикрыть веки.

«За ней обязательно последует вспышка света», – решил Денис и словно воочию услышал насмешливый голос:

«Да будет свет? Неоригинальное штампованное мышление. Я разочарован».

– Ворон?..

Тьма не раскалывалась, не рассеивалась, не шла трещинами, не распадалась на куски, она просто внезапно прекратилась, а Денис увидел Москву так, словно висел над ней в вертолете или… быть может, находясь внутри «НЛО». Сама мысль привела его в ужас. Денис вытянул руку и увидел ее, будто окруженную золотой дымкой. Страх перехватил горло. Он тщетно глотнул воздуха: удушье так и не отпустило, а затем то, в чем он находился – «золотой шар» или «мыльный пузырь», этого Денис так и не осознал, – лопнуло.

Сильнейший кошмар, преследующий его всю юность – ощущение себя в свободном падении, – обрел явь. Денис и хотел бы заорать, но на то не было ни сил, ни воздуха в легких. Дух захватывало, и он точно не боялся разбиться. Если бы удалось поменять направление движения и он не падал вниз, а возносился вверх – чувства и ощущения точно не изменились бы.

Переход снова оказался мгновенным и на этот раз окончательно разочаровал. Уютная темнота за закрытыми веками плескалась перед глазами. Значит, ничего не вышло: Дениса протащило по «американским горкам» усиленной эмиониками связи, зашвырнуло черт-те куда, показывало то, чего Денис не понял, а до Ворона он так и не докричался.

Было невыносимо обидно и тоскливо. Он не справился и точно никому не поможет. Надо открыть глаза и…

Возникший невесть откуда гнев ударил по нервам, мгновенно воспламенив кровь. Денис удивленно замер: неоткуда в его омуте обреченности было взяться ярости. Он явно «перехватил» чужую эмоцию, но не эмионики же хотели его убить?

«Надо открыть глаза», – решил он, и веки действительно открылись, только вместо потолка игровой комнаты детского садика перед ним возник совсем другой, ранее не виденный, с несколькими вмонтированными в него лампочками дневного света. Затем Денис сел и оказался совершенно непривычного роста. Он хотел подойти к зеркалу и внезапно снова ощутил удар огненного бича ярости.

– Ворон? – спросил неуверенно и робко.

– Я.

– Ты… как?.. – Происходящее казалось нереальным. Денис не мог поверить в него, но очень хотел сделать это.

– Руки-ноги двигаются, встать могу, только здесь особо не походишь, – фыркнул Ворон. «Голос» получился громкий, отчетливый и совершенно не искаженный. Никакого отката или боли за ним не последовало, видимо, Ворон быстро разобрался сам, что с ним произошло и кто именно влез к нему в голову. Неудовольствие теперь клокотало где-то поблизости, но и не думало срываться с поводка или цепи, на которые его посадили. – В общем и целом неплохо. – И спросил: – Мне с тобой мысленно общаться или все же проговаривать вслух?

Денис завис на несколько секунд, не в силах ответить.

– Ну? – поторопил Ворон.

– А сейчас как?..

– Мысленно, – в интонации отчетливо обозначились издевательски-насмешливые нотки.

– Пойдет…

В сравнении с голосом Ворона в голове свой собственный казался Денису неуверенным и удивленным, ломким, как недавно у эмионика.

– Отлично. А то, боюсь, меня окончательно сочтут сумасшедшим. И так считают.

– О чем ты?..

– Помнишь, ты рассказывал об области реальности, в которой очутился в Зоне?

– Новый эксперимент Сестринского. Да, мы отразили прорыв мутантов на Красногорск из-за его попытки уничтожить Зону на юго-западе.

Ворон хмыкнул.

– Все гораздо хуже, – проронил он. – Если бы эксперимент Сестринского действительно уничтожал Зону, я первым вызвался бы помогать ему, уж прошу прощения у тех, кто способствует нашему с тобой разговору. Я знаю, что с моей стороны подобное некрасиво, особенно учитывая договор, но… я хотя бы честен.

– Они оценили, – заверил Денис полузадушенно, ощутив в затылке краткий звон.

– Я почувствовал, – хмыкнул Ворон, – и ты даже не представляешь, как хочу… – Он не договорил и усмехнулся. – Дураков бить бесполезно: либо сами поумнеют, либо гробанутся. Впрочем, все это лирика, потому что никакие эксперименты Зону не уничтожат.

– Она попросту «прыгнет» на другое место, – согласился Денис. – Эмионики не имеют понятия куда.

– Хуже. У нас появится не просто Зона в неизвестном месте поблизости, – прошептал Ворон. – Москва тоже не очистится.

– То есть как?!

– Попытки уничтожить, вернее, выдавить Зону с какой-то территории приводят вовсе не к возвращению нормального пространства, реальности, нужное сам подставь, а создают… я придумал называть ЭТО матрицей по Зоне, но я не научник, чтобы утверждать подобное.

– Ты хочешь сказать…

– Возникает «брешь» – некая область, которую четко чувствую я, но, увы, не распознают приборы, обычные люди или измененные Сестринским… «рыцари». Парадокс. Смешно, но у меня аллергия на эту матричную Зону. А еще уверенность: так или иначе, но проявит себя она обязательно. Возможно, не в течение ближайших дней или месяцев. Могут пройти годы. Все устаканится, в Москву вернутся люди, и тогда… – Он замолчал надолго, Денис успел обеспокоиться, как бы не пропала связь, но та исчезать и не собиралась.

Похоже, Ворон, как-то разобрался с ней по-своему. Эмоциональный фон полностью исчез. Шуршание посторонних мыслей – тоже. Они словно просто беседовали, только не раскрывая ртов, а еще Денис смотрел чужими глазами.

– Я не знаю, Диня, – продолжил Ворон, – накроет катастрофа город мгновенно или приведет к медленной необратимой мутации всего и вся. Однако я уверен, добром подобное не кончится. Матричные организмы лично меня пугают сильнее мутантов. Они приспособлены лучше, если угодно, умнее. Они… нечто совершенно иное. Боюсь, в сравнении с матричной нынешняя Зона нам родной покажется. Во всяком случае, я точно в ней не выживу.

– Не придется. Группа захвата уже направляется к Измайловскому парку.

– Я не смогу выйти встретить, – сказал Ворон и оглядел небольшую комнатушку метров в тринадцать, с двумя дверьми, за одной из которых наверняка скрывалась ванная комната. Вторая выглядела словно сейфовая дверь какого-нибудь банка. Серые стены. Стол с письменным прибором, кипой бумаг и ноутбуком, стеллаж с одеждой, кресло, пара стульев да кровать, на которой «они» сидели. – Как видишь, окна в этой камере не предусмотрены. Никита выжил?

– Отделался парой неприятных царапин.

– Хорошо.

– Ничего. Выдра тебя вытащит, – уверенно сказал Денис. – А Шувалов поможет, и, знаешь, он тоже Нечаеву не доверяет. Ты уж только будь наготове.

– Вся королевская рать, – Ворон усмехнулся, – не может Шалтая, Шалтая-Болтая, Шалтая-Болтая забрать… Ничего, разберемся с этим как-нибудь.

– Ты только держись, – попросил Денис.

– Буду.

Глава 12

Ворон проснулся от того, что его тронули за плечо. Он успел ощутить недовольство – штурм должен был начаться часа через полтора, и перед ним хотелось выспаться хоть немного, – но быстро загнал чувства подальше, в ту часть сознания, которой не касалась установленная связь. Денис находился рядом, и, прежде чем открыть глаза, Ворон его «позвал».

Он ждал совсем другого человека, если ее, конечно, можно было так называть. Однако Анастасия с тех пор, как они виделись в лесу в последний раз, так и не появилась. С одной стороны, правильно, а с другой – досадно.

Ворон не мог сказать, будто увлечен ею. Заинтересован – бесспорно, но полноценного романа с Анастасией он, пожалуй, не желал. Однако хотел видеть и даже скучал. Эта женщина вызывала в душе бурю одним лишь своим присутствием и тоску – если отсутствовала слишком долго. Что с этим делать, он не имел ни малейшего понятия.

– Профессор?

Сестринский сидел на стуле в изголовье кровати: хмурый, какой-то издерганный и не похожий сам на себя.

– К нам едет ревизор? – пошутил Ворон.

– Что?! – вскинулся тот будто ото сна.

– Вспомнилось, – пояснил Ворон, ощущая нечто сродни сожалению и сильное беспокойство. – Больно вид у вас соответствующий. Если не ревизор, то вы явились как минимум сообщить о моей показательной казни. Прекрасная Белая королева, Анастасия, велела прилюдно отрубить мне голову на Васильевском спуске? А может, во дворце заседаний в Кремле? В таком случае моим последним предсмертным желанием будет установление в нем елки. Иначе я просто не соглашусь участвовать в представлении.

– Заканчивай хорохориться, мальчик, я как никто изучил твое поведение.

– Действительно… – Ворон фыркнул и сел на постели. – Внимательно слушаю, – произнес он уже более спокойным и выверенным тоном.

– Хорошо б не только ты.

«Откуда?..» – выдохнул-прошептал где-то в затылке Денис, и Ворону захотелось его стукнуть, потому что смысл слов, произнесенных Сестринским, совершенно потерялся.

«Молчи и слушай!» – велел он и тяжело вздохнул.

В неумении Дениса пользоваться собственными возможностями Ворон отчасти считал виновным именно себя. Ничего не стоило настоять, ломая комплекс неприятия о колено. А теперь приходилось расплачиваться легкой дезориентацией и мигренью – учитывая преимущества, не так уж и многим, но все равно не доставляющим особого удовольствия.

– Прошу прощения, профессор… – В горле запершило, и Ворон поспешил откашляться. – Не затруднит ли вас повторить сказанное?

– Они ведь здесь?

Ворон вздрогнул, его затопило чужой ледяной паникой, но Денис быстро собрался и успокоился.

– Слушают твоими ушами? – продолжил спрашивать Сестринский.

– Предположим, – глухо проговорил Ворон и снова откашлялся.

Юлить не имело смысла, выяснять, как Сестринский догадался, – тоже. У гениев свои логические тропы, на которых обычному здравомыслящему человеку делать нечего – либо ничего не поймет, либо свихнется.

– Успокойся. – Бледные губы профессора растянула равнодушная улыбка. – Мне давно не давали покоя идеи Беляева и разработки его темного гения, Людвига Штирнера. Правда, я так и не продвинулся далеко в создании аналога описанного в романе прибора.

– Слава высшим силам, где бы, кем бы или чем бы они ни были! – вырвалось у Ворона совершенно неосознанно. Он даже усомнился: сам ли выкрикнул эту фразу, либо кто-то другой, захвативший сейчас его голову.

Профессор тихо и безэмоционально рассмеялся.

– Я пришел виниться и просить прощения: и у них, и у тебя, – наконец сказал он.

– Мне сильно не нравится подобное начало разговора, – признался Ворон.

– Но ты выслушаешь.

– Естественно! Словно у меня есть выбор! И будьте уверены, тот, кто незримо присутствует рядом, – тоже.

«Только помолчи!» – напутствовал он мысленно.

– Тогда пусть запоминает или записывает формулу, – сказал Сестринский. Ворон хотел было открыть рот, чтобы остановить, но Денис мысленно кивнул.

«Ладно, черт с ними. Вряд ли эмионикам подобная информация вообще нужна», – решил Ворон и расслабился, чтобы ни в коем случае не помешать. Сам он сломался уже на три-метил чего-то обо что-то в сочетании с нуклеиновой и еще какими-то кислотами, в число которых точно не входила «царская водка». Сестринский говорил, походя на занудного институтского лектора. Голос усыплял. Сосредоточенное внимание по другую сторону сознания сильно контрастировало с его собственным: чем больше воспринимал Денис, тем сильнее оно рассеивалось, а встряхиваться и сосредоточиваться Ворон себе запретил. В глубине головы тревожным маячком зудела мысль о тщете всего сущего. В конце концов, если Сестринский решил раскрыть часть своих секретов, да еще и столь незаурядным способом, грядет по меньшей мере Апокалипсис.

– Вы рехнулись! – вырвалось у Ворона, когда под нос ему сунули ватку, пропитанную нашатырем. – Мать вашу…

– Не ругайся, пожалуйста, – попросил Сестринский, и внутри у Ворона родилось чувство, подозрительно напоминающее стыд. – Спасибо за… предоставленную возможность выговориться, мальчик. И прости.

– Вы изобрели аналог ядерного оружия и запустили обратный отсчет? – Ворон помассировал виски. Ощущения он испытывал не из лучших, но их вполне удавалось терпеть.

– Ты и по ту сторону бытия смеяться будешь?

Ворон кивнул:

– Чего уж взять с глупой птицы? Так я не ошибся по поводу казни?

Сестринский покачал головой и неожиданно сжал его руку холодными, слегка подрагивающими пальцами.

– Ты – мое лучшее творение! Я не позволил бы.

Ворон проглотил уже готовую сорваться фразу о сотворении собственной скромной персоны родителями. Все же Сестринский, вернувший ему полноценную жизнь и подаривший бессмертие несколько лет назад, имел полное право называть себя творцом.

– Но есть вещи, над которыми не властны даже вы, не так ли?..

Профессор кивнул и сильнее стиснул его руку.

– Мне следовало поверить тебе. Видел бы ты кабину, в которой мы испытывали эффект Антизоны… – проговорил он. – Оно действительно мутирует, причем с такой скоростью…

– Вы ведь не запустили процесс… – Ворон тоже не смог договорить: голос дрогнул и пропал.

– Нет… конечно, нет. Я все же поверил тебе, мальчик. Жаль, поздно. Наверное, начни я сразу работу над антидотом…

Ворон выдернул руку из его пальцев, вскочил и кинулся к двери.

– Нет! – воскликнул Сестринский. – Тебе нельзя!

Он и сам это понял, едва успев остановиться. Сердце сжалось в комок и закололо так, как никогда в жизни до этого. Раньше оно не давало сбоев, Ворон и не чувствовал его толком, а сейчас резкая боль затопила все его нутро, а левая рука онемела. Он схватился за грудь, тщетно пытаясь вдохнуть, откуда-то издали раздался испуганный голос Дениса. Наверное, лишь потому, что звучал он в затылке, Ворон и нашел в себе силы попятиться. А потом Сестринский подхватил его и потащил обратно, сгрузил на кровать.

– Это все…

– Из кабины, – кивнул профессор. – Оно растет.

– И как мы намерены его останавливать?

Профессор молча смотрел на него.

– Послушайте! – Ворон начал сердиться. – Посмели умудриться заразить Зону раковой опухолью, сумейте и излечить! Да быть того не может, чтобы вы просто отступили! Направленные взрывы с четырех сторон, какое-нибудь психотропное излучение, водородная бомба, в конце концов!

– Далось тебе ядерное оружие…

– Я становлюсь крайне кровожаден на пороге смерти, – бросил Ворон, изобразив кривую усмешку.

– Аннигилятор сейчас собирают. Другое дело, что он сровняет здесь с землей все.

– А я не могу выйти, – совершенно спокойно сказал Ворон. – Ах, надо же, жалость какая.

Он снова встал, заходил кругами по своей камере, но лишь со стороны его движения могли показаться нервными. Он прицельно искал: слабые места вроде воздушных шахт или тому подобного. Заприметив решетку, он даже кинулся к ней и сумел отодрать.

– Впервые жалею о том, что в Голливуде снимают сплошное вранье, – сказал он, глядя на дыру в стене, в которую мог разве лишь руку просунуть. – Профессор, а вы, случаем, не изобрели уменьшающей микстуры?

– Увы. Есть все же невозможное на свете, – откликнулся тот.

– Напротив. И Зона тому замечательное доказательство, – ответил Ворон. – Позвольте поинтересоваться, какого черта вы сидите здесь и наматываете сопли на кулак? У вас там аннигилятор против матричной Зоны собирают. Или так важно мое прощение? И, кстати, я очень надеюсь, перед тем, как все здесь самоуничтожится, вы не забудете почистить от этой пакости и мой родной Юго-Западный район, в котором экспериментировали. Мне, знаете ли, очень дорога Москва, пусть и такая, как есть.

Сестринский кивнул, но промолчал.

– Я не той масти, чтобы раздавать прощение направо и налево, не путайте ворона с голубем. Сравнением вы лишь оскорбите первого. Что же касается опасности, то вы подарили мне много больше, нежели теперь способны отнять. Идите и не мешайте мне спасать себя самого.

– Игорь…

– Я не крыса, которую можно загнать в клетку.

– Возможно, если я введу тебя в искусственную кому. Подключу к аппарату искусственной вентиляции легких… – начал Сестринский.

– То инфаркт или кровоизлияние в мозг настигнут меня в блаженном неведении. Нет, дорогой профессор, – произнес Ворон и покачал головой. – А к тому же наши с вами отношения, как мне ни прискорбно, больно напоминают банальный сюжетец из Библии. Я никогда не желал быть рядом с вами, не из гордыни, само собой, просто знал: добром это не кончится. Учитывая произошедшее – снова накаркал.

Дверь отворилась. Незнакомый светловолосый мужик под два метра ростом втащил целый арсенал и ящик с инструментом, из которого достал перфоратор и удалился в ванную комнату. Ворон нервно хохотнул:

– Своевременная прочистка унитаза?

– Катакомбы.

– Благодарю, я помню, каким образом Шрам убил Дима. Сколько у меня времени?

– Полчаса или минут сорок, не больше, – ответил Сестринский.

– Вполне достаточно, чтобы сбежать.

«Если не смотреть под ноги», – добавил Ворон мысленно.

«Я проведу тебя», – тотчас отозвался Денис.

«И что будет, если я гробанусь в тот момент, когда ты будешь продолжать сидеть в моей голове?» – поинтересовался тот.

Денис не ответил. Ворон и так ощутил его намерение оставаться рядом до конца.

«Упрямство – удел безумцев», – прибавил он.

Из ванной выглянул давешний мужик, обсыпанный мелом, словно мукой. Вид у него тотчас стал не таким грозным.

– Готово, – доложил он, хотя это и так было ясно.

– Тимур отправится с тобой.

– Только без команды, пожалуйста, – проворчал Ворон, отыскивая в притащенном арсенале колюще-режущих и стреляющих предметов свой нож из «витринки» и пистолет. – Да и сам Тимур мне в общем-то без надобности. Вы б крыс лучше отозвали, нарвусь же.

– Уже, – заверил его Сестринский и, порывшись в кармане, извлек самый обычный с виду судейский свисток на толстой стальной цепочке. – Сформулируй команду мысленно и свистни.

– Разберусь, – кивнул Ворон, надевая его на шею. – Всего вам доброго, профессор, передавайте от меня привет Анастасии. Красивее и умнее женщины я не видел и не знал никогда. Повезло вам…

Тот кивнул, а Ворон сорвался с места. Не хватало еще тратить на прощание далеко не резиновое время. В расширенную Тимуром дыру он кинулся, как Алиса в кроличью нору, – бездумно. Чудом не сломал ногу, налетел плечом на камень, процедил ругательство сквозь зубы и побежал по широкому тоннелю, представшему перед ним. Скорее, быстрее отсюда.

«Отозвать все группы спасения, – приказал мысленно, радуясь, что на поддержание связи не приходится расходовать дыхание. – Пусть ждут…» Он тщетно попытался представить, сколько это – тридцать-сорок минут – в километрах. Видимо, у него медленно, но верно перегревались мозги, раз он не спросил Сестринского, куда ему необходимо добежать. Ну, хотя бы о ближайших станциях метро.

«К тебе Тиха отправится», – сообщил Денис, а Ворон задумался на предмет того, может ли тот вообще просить или даже приказывать эмионикам. Впрочем, не важно: выберется – разберется.

Вначале он хотел отказаться, потом мысленно махнул рукой и тихо фыркнул, представив, как из огня и пламени его выносит «на ручках» какой-нибудь подряженный эмиоником черный быкун.

– Черт! – зашипел он, когда в подошву впился острый камень.

«Не отвлекайся!» – тотчас прикрикнул на него Денис и был абсолютно прав. То, что происходило, Ворон мог бы назвать симбиозом или чем-либо подобным. Денис смотрел его глазами и чувствовал и направлял. Ворону оставалось лишь бежать и держать мозги в относительно расслабленном состоянии, а собственное внимание – рассеянным, ни на чем не сфокусированным. Наверное, очень похоже чувствовал бы себя персонаж какой-нибудь компьютерной игры, ведомый пользователем.

Следом все же увязался огромный Тимур. Ворон время от времени ловил себя на неуместном сейчас любопытстве: является тот «рыцарем Зоны» или обычным человеком. Наверное, в катакомбах кишмя кишели аномалии, но Ворон их не видел, а вот Тимур поначалу шарахался из стороны в сторону. Затем, видимо, смекнул, что к чему, и пристроился сзади след в след.

Вместе они и выскочили в большую круглую пещеру с полуобвалившимся сводом. Ну, либо не в пещеру, а в какое-то помещение (Ворон за адекватность восприятия поручиться не мог). Затормозили посредине. Здесь было относительно светло, только стены скрывались в тени. Зато то тут, то там начали светиться лиловые глазки. Крысы приближались. Вскоре первая тварь стала особенно хорошо видна.

«Сидеть», – подумал Ворон и поднес свисток к губам.

На неслышный для человеческого уха свист крысы отреагировали своеобразно: оскалились и вздыбили шерсть. Исполнять приказ они не собирались. Присмотревшись, Ворон разглядел на их шерсти будто бы стальные искорки.

– Они попали под излучение Антизоны, – проговорил Тимур, перехватывая автомат.

– Матричной Зоны, – машинально поправил Ворон, выхватывая «витринку» и пистолет.

– Да по фиг, – прошипел тот. – Вали давай.

– Да ни в жизнь!

– Умрем оба, – предупредил Тимур, снимая с пояса гранату.

– Берсерк чертов. Совсем рехнулся?! Я никого никогда не оставлял и сейчас не собираюсь начинать!

– А тебя и не спрашивают!

Тимур резко подступил к нему, сшибая плечом и корпусом. Под ногу подвернулась чужая нога. Ворон охнул, ощутив себя словно в невесомости, а затем полетел в какой-то люк.

Каким чудом он не сломал шею – неизвестно. Зато ногу повредил здорово. Не то что встать, а даже пошевелить ею не удавалось. Первые секунды. Потом, стиснув зубы, он кое-как принял вертикальное положение. В глазах плясали искры, и хотелось орать, да только не выходило: не умел Ворон кричать от боли, разве лишь тихо подвывать на каждом шаге. И с каждым, сделанным через силу шагом, все лучше осознавал, что уйти не успеет.

«Игорь…» – Денис был в отчаянии.

Если бы он мог, то телепортировался бы сюда. Ворон искренне радовался тому, что подобное эмионикам недоступно.

– Диня, успокойся. Выход есть всегда: тот или иной, так или иначе, – зашептал он. – Если не веришь в смерть, то она и не наступит. Ну, подумай сам: когда мы есть, то ее нет, когда…

Треск за поворотом, который он миновал со столь большим трудом, заставил замолчать. Ворон с усмешкой глядел на огромный переливающийся золотом и голубоватым светом шар.

– Ну, я же говорил. И почему же тебя именуют именно золотым, а? Красавец, – произнес, обращаясь к очередному зоновому созданию. – Всяко лучше, чем в крысиной пасти, не считаешь так, Диня?

Денис не считал. Он паниковал, наверное, готов был биться головой о стены. «Золотых шаров» он боялся больше всего остального, именно они являлись ему в кошмарах.

– Иногда сны – не просто сны, а судьба. – Ворон шагнул вперед.

«Не смей!» – от этого вопля загудело не только в затылке, но и в висках.

– А по-твоему, сгореть в одночасье лучше? – спросил он. – Человеческий мозг – тот еще ящик Пандоры. Иной раз он растягивает секунды в часы, а мне вовсе не хочется наслаждаться горением заживо. И в конце концов, с чего ты взял, будто там ничего нет, а?

Ворон снова шагнул. «Золотой шар» висел перед ним, не сдвигаясь с места. Видимо, окончательное решение все же оставлял за ним: выбор между неминуемой смертью и, быть может, крохотным шансом.

– Всегда мечтал посмотреть, что скрывается за зеркалом, – прошептал Ворон.

«Тогда удачи. – Денис проронил это как мог спокойнее, и, пожалуй, лучшего напутствия Ворон не слышал ни разу за всю свою не такую уж и короткую жизнь. – Живи».

– Буду!

Эпилог

Синяя спираль раскрутилась мгновенно, золото лишь слегка коснулось сознания, впрочем, Денису хватило всего и сразу, чтобы упасть с дивана и кататься по полу. Он кричал, плакал навзрыд, чего, кажется, не позволял себе ни разу в осознанной жизни, а вместе с ним ревели и эмионики, и Никита, и много-много людей по ту, другую, сторону «связи». Даже тех, кто находился за стеной, накрыло.

Когда все кончилось и Денис вышел через знакомый КПП на Калужском шоссе, то от стыда долго не мог поднять взгляд от асфальта под ногами.

Впереди стоял знакомый джип и армейский «уазик». Нечаев приехал то ли встретить его, то ли намеревался сам идти в Зону. Впрочем, его уже задержали. Владлен Станиславович стоял, возложив руки на капот. Позади него стояли двое солдат с автоматами.

– Добрый день, господа. Вы по мою душу? – К «уазику» Денис подошел чуть развязной походкой.

Один из солдат одарил его быстрым взглядом. Белки его глаз покраснели. Значит, досталось вообще всем, даже этим, явно понятия не имевшим о произошедшем.

– Вас, господин Сторожев, задерживать приказа не поступало. – Офицер все же вылез с заднего сиденья «уазика». Выглядел он тоже не особенно здорово. Не только под глазами четко обозначились синяки, но и нос распух и посинел, всем видом напоминая баклажан. – Пока.

– В таком случае вам придется отпустить и господина Нечаева. Он является сотрудником Института Исследования Зоны, здесь находился с ведома руководства, встречает меня из Периметра.

Офицер еще сильнее спал с лица.

– Ваши полномочия на него не распространяются, – сказал Денис очень уверенно, хотя и не имел ни малейшего понятия об этом.

Он не знал не только того, что перед ним за типы и какие у них полномочия, но и о происходящем вокруг, однако Ворон в подобных ситуациях всегда вытаскивал своих, пусть даже эти «свои» его подставили и вообще предатели.

В кармане завибрировал телефон – та самая неубиваемая «Нокия-3310», вот уж воистину лучшее изобретение века.

Денис демонстративно достал ее и ответил на звонок.

– Здравствуйте, Василий Семенович, вы вовремя, – сказал он. – И я, к слову, тоже. Прошу вас передать трубку Ковалю Леониду Викторовичу. Благодарю.

Кажется, глава института, уже приготовившийся ругаться с очередными представителями при исполнении, вздохнул с явным облегчением. Денис был не в состоянии ощутить точно: он перегорел и вряд ли сумел бы сгодиться для улавливания чужих эмоций. Он и в собственных не мог разобраться.

– Похоже, малыш, ты сильно глотнул чужой личности, раз так легко распоряжаешься чужими, – заметил Выдра. – Впрочем, это изрядно хорошо. Передай трубку главному из балбесов.

– Прошу. – Денис протянул «Нокию» офицеру и с отстраненным интересом наблюдал за разговором.

Возможно, временное отсечение способностей даже пойдет ему на пользу. Во всяком случае, никогда раньше Денис не уделял внимания чужим мимике и жестам, он разглядывал только Ворона, недоступного для его способностей.

Офицер то морщился, то бледнел, то краснел, шел пятнами и вообще выглядел крайне забавно. Да, именно забавно, несмотря на все произошедшее. Денис даже улыбнулся одной стороной губ, изобразив чужую, совершенно несвойственную ему раньше кривую усмешку.

– Все ясно? – поинтересовался он, когда офицер отдал ему телефон.

Тот недовольно кивнул.

– Отлично. – Денис сунул в карман «Нокию», но тотчас протянул руку вновь. – Всю жизнь с протянутой рукой, – фыркнул он. – Ну?

Офицер непонимающе хлопнул веками.

– Ключи, пожалуйста. И освободите наконец Владлена Станиславовича.

Офицер кивнул, положил на его ладонь связку ключей и отозвал автоматчиков.

– Благодарю за содействие, – бросил им Денис на прощание и направился к нечаевской «БМВ», не забыв крепко ухватить «арестанта» за локоть.

Нечаев обрел дар речи, только оказавшись в собственной машине, пристегнутый к пассажирскому сиденью.

– Зачем?.. – спросил он. – Ты ведь терпеть меня не можешь.

– Видите ли, Владлен Станиславович, так уж вышло, вас заметили и Ворон, и Сестринский. Значит, в вас точно есть что-то интересное. С Сестринским вы общались в отличие от нас всех и хотя бы потому ценны для ИИЗ. Я ответил на ваш вопрос?

Нечаев открыл было рот, но закрыл, так ничего и не ответив, лишь кивнул.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Денис и завел мотор. – Нас ждет работа.

«БМВ» плавно тронулась с места. С «Энтерпрайз» она не сравнилась бы никогда, как и с его модифицированным «Дастером», но по-своему оказалась неплоха и слушалась руля превосходно. Дорога лентой ложилась под колеса, скорость горячила кровь, а на сердце наконец-то становилось окончательно спокойно. Душевная боль утихла, когда Никита кое-как напоил его водой из фляги и какой-то огненной гадостью, в которой Денис так и не сумел определить бренди, виски или водку. Именно тогда же выяснилось, что Денис почти оглох и ослеп, не только не слышит эмиоников, но и не видит аномалий. Его буквально за руку пришлось вести к КПП. Впрочем, все оказалось не важным в сравнении с фразой: «Среди ваших его точно нет, но и среди мертвых нет тоже».

Вот только ответить на вопрос «где?» Никита не мог, как и никто из «детей Зоны». Но и это не пугало. Ворон обещал жить, и он жил – все равно, каким образом ему подобное удалось, – его нужно ждать и искать самому. Выбор между действием и бездействием Денис сделал в сторону первого, а потому впереди ожидали работа, Зона и неизвестность.

Content

Светлана Кузнецова
Новая Зона
Принцип добровольности

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог