Охотники на мамонтов

Герберт Уэллс. Это было в каменном веке

Глава I. Уг–Ломи и Айя

Случилось это в доисторические времена, не сохранившиеся в человеческой памяти, во времена, когда можно было, не замочив ног, пройти из Франции (как мы теперь ее называем) в Англию и когда широкая Темза лениво несла свои воды меж топких берегов навстречу отцу своему, Рейну, пересекавшему обширную равнину, которая ныне находится под водой и известна нам как Северное море. В те далекие времена низменности у подножия меловых холмов Южной Англии еще не существовало, а на юге Сэррея тянулась гряда поросших елью гор, чьи вершины большую часть года были покрыты снегом. Остатки этих вершин сохранились и по сей день — это Лейс–Хилл, Питч–Хилл и Хайндхед. На нижних склонах за поясом лугов, где паслись дикие лошади, росли тисы, каштаны и вязы, и в темных чащах скрывались серые медведи и гиены, а по ветвям карабкались серые обезьяны. У подножия этой гряды, среди лесов, болот и лугов на берегах реки Уэй и разыгралась та маленькая драма, о которой я собираюсь рассказать. Пятьдесят тысяч лет прошло с тех пор, пятьдесят тысяч, если подсчеты геологов правильны.

В те далекие дни, как и сейчас, весна вселяла радость во все живое и заставляла кровь быстрей струиться в жилах. По голубому небу плыли громады белых облаков, веял теплый юго–западный ветер, мягко лаская лицо. Взад–вперед носились вернувшиеся с юга ласточки. Берега реки были усеяны лютиками, на болотистых местах, всюду, где опустив свои мечи, отступали полчища осоки, сверкали звездочки сердечника и горел алтей, а в реке, неуклюже барахтаясь, играли откочевывающие к северу лоснящиеся черные чудовища — бегемоты, сами не зная, чему радуясь, охваченные только одним желанием — взбаламутить до дна всю реку.

Выше по течению, неподалеку от бегемотов, в воде плескались какие–то коричневые зверята. Между ними и бегемотами не было соперничества, они не боялись друг друга, не питали друг к другу вражды. Когда, с треском ломая тростник, появились эти громадины и разбили зеркало реки на серебряные осколки, маленькие создания закричали и замахали руками от радости: значит, пришла весна.

— Болу, — кричали они. — Байя, Болу!

Это были человеческие детеныши — над холмом у излучины реки поднимались дымки становища. Эти малыши походили на бесенят — спутанная грива волос, приплюснутые носы, озорные глаза. Их тела покрывал легкий пушок (как это и теперь бывает у детей). Бедра у них были узкие и руки длинные, лишенные мочек уши заострялись кверху, что изредка встречается и теперь. Совершенно голые коричневые цыганята, подвижные, как обезьянки, и такие же болтливые, хотя им и не всегда хватало слов.

Гребень холма скрывал становище их племени от барахтающихся бегемотов. Оно представляло собой вытоптанную площадку среди сухих бурых листьев чистоцвета, сквозь которые пробивалась свежая поросль папоротника, раскрывавшего клейкие листочки навстречу теплу и свету. Посредине тлел костер — груда углей под серым пеплом, куда время от времени старухи подбрасывали сухие листья. Мужчины почти все спали — спали они сидя, уткнув головы в колени. В это утро они принесли хорошую добычу — убили оленя, затравленного дикими собаками, и мяса хватило на всех, так что ссориться не пришлось; некоторые из женщин до сих пор глодали кости, валявшиеся повсюду. Другие собирали и сносили в кучу листья и ветки, чтобы Брат Огонь, когда снова спустится ночь, мог снова стать высоким и сильным и отгонять от них диких зверей. А две женщины перебирали кремни, которые набрали у речной излучины, где играли дети.

Все эти бронзовые дикари были голыми, но на некоторых были пояса из змеиной кожи или невыделанных звериных шкур, и с них свешивались кожаные мешочки (не сшитые, а содранные целиком с лап животных), в которых хранились грубо обтесанные кремни — их главное оружие и орудие труда. На шее одной из женщин, подруги Айи–Хитреца, висело удивительное ожерелье из окаменелостей, которое до нее уже служило украшением многих. Возле некоторых из спящих мужчин лежали большие лосиные рога с остро отточенными концами и длинные палки, заостренные при помощи кремня. Только оружие да тлеющий костер и показывали, что это люди, а не стая диких зверей, каких было много кругом.

Но Айя–Хитрец не спал, он сидел, держа в руке кость, и старательно скоблил ее кремнем, чего не стало бы делать ни одно животное. Он был старше всех мужчин племени, бородатый, с заросшим лицом, нависшими бровями и выдвинутой вперед челюстью; жилистые руки и грудь покрывала густая черная шерсть. Благодаря своей силе и хитрости он управлял племенем, и его доля добычи всегда была самой большой и самой лучшей.

Эвдена пряталась в ольховнике, потому что боялась Айи. Она была совсем молоденькая, с блестящими глазами и приятной улыбкой. Когда все ели, Айя дал ей кусок печени — редкое угощение для девушки, так как печень предназначалась для мужчин. А когда она взяла лакомый кусок, женщина с ожерельем посмотрела на нее злыми глазами, а из горла Уг–Ломи вырвалось неясное ворчание. Тогда Айя вперил в него долгий, пристальный взгляд, и Уг–Ломи опустил голову. Потом Айя взглянул на нее. Она испугалась, и, пока все еще ели и Айя был занят тем, что высасывал мозг из кости, она незаметно ускользнула. Поев, Айя некоторое время бродил вокруг становища, — наверное, разыскивал ее. И вот теперь она лежала, припав к земле, в зарослях ольхи и ломала голову, зачем это Айя скоблит кость кремнем. А Уг–Ломи нигде не было видно.

Вскоре над ее головой запрыгала белка, и она замерла, так что белка заметила ее, только когда оказалась от нее всего в нескольких шагах. Зверек тотчас же стремительно взлетел вверх по стволу и принялся болтать и браниться.

— Что ты делаешь здесь, — спрашивала белка, — вдали от других двуногих зверей?

— Не шуми, — сказала Эвдена, но белка только стала браниться еще громче.

Тогда Эвдена принялась отламывать черные ольховые шишечки и кидать в нее.

Белка увертывалась и дразнила ее, и, забыв обо всем, девушка вскочила на ноги, чтобы лучше прицелиться, и тут только увидела, что с холма спускается Айя. Он заметил, как мелькнула в кустарнике ее светло–золотистая рука — у него были очень зоркие глаза.

При виде Айи Эвдена забыла про белку и со всех ног пустилась бежать через ольховник и заросли тростника. Она не разбирала дороги, думая лишь о том, как бы скрыться от Айи. Увязая по колено, она перебралась через болотце и увидела впереди склон, поросший папоротником, все более стройным и зеленым по мере того, как он уходил в тень молодых каштанов. Через мгновение она уже была там — быстрые ноги легко несли ее вперед! — и бежала все дальше и дальше, пока не оказалась в старом лесу с огромными деревьями. Там, куда проникал солнечный свет, стволы их оплетали лианы толщиной в молодое деревцо и ветви плюща, крепкие и тугие. Она бежала все дальше, петляя, чтобы запутать след, и наконец легла в поросшей папоротником ложбинке, на границе непроходимой чащи, и стала прислушиваться, а кровь стучала у нее в ушах.

Вот она услыхала, как далеко–далеко прошелестели в сухих листьях шаги и замерли, и снова наступила тишина, только комары звенели над головой — дело шло к вечеру — да неустанно шептались листья. Она усмехнулась при мысли, что хитрый Айя ее не заметил. Страха она не чувствовала. Играя со своими сверстниками, она иногда убегала в лес, хотя ни разу не забиралась так далеко. Приятно было оказаться одной, скрытой ото всех.

Она долго лежала, радуясь, что ей удалось ускользнуть, затем привстала и прислушалась.

Она услышала быстрый топот, все громче и ближе, и вот она уже различает хрюканье и треск веток. Это было стадо проворных и злобных диких свиней. Она вскочила, потому что кабан при встрече бьет клыками без предупреждения, и помчалась от них через лес. Но топот становился ближе; значит, свиньи не переходили с места на место в поисках пищи, а быстро бежали вперед, иначе они бы ее не нагнали, и, ухватившись за сук, Эвдена подтянулась на руках и взобралась по стволу с проворством обезьяны. Когда она взглянула на землю, там уже мелькали тощие щетинистые спины свиней. Она знала, что их короткое резкое хрюканье означает страх. Чего они испугались? Человека? Нет, они не стали бы так поспешно убегать от человека!

А затем — так внезапно, что она невольно крепче схватилась за сук — из кустарника выскочил молодой олень и пронесся вслед за дикими свиньями. Еще какой–то зверь промелькнул внизу — низкий, серый с длинным телом, — но какой, она не успела разглядеть, так как он появился всего на одно мгновение в просвете между листьями.

Затем все стихло.

Она продолжала ждать, словно приросшая к дереву, за которое цеплялась, напряженно всматриваясь вниз.

И вот вдалеке между деревьями на миг показался и сразу скрылся, снова мелькнул в высоком папоротнике и опять пропал из виду человек. По светлым волосам она узнала Уг–Ломи — его лицо пересекала красная полоса. При виде его безумного бега и багровой метки на лице Эвдене стало как–то не по себе. А затем ближе к ней, с трудом переводя дыхание, тяжело пробежал другой человек. Сначала она не разглядела, кто это, но потом узнала Айю, хотя сверху его фигура казалась приплюснутой. Выпучив глаза, он большими прыжками несся вперед. Нет, он не гнался за Уг–Ломи. Его лицо было совсем белым. Айя, охваченный страхом! Он пробежал мимо, но она еще слышала топот его ног, когда вдогонку за ним мягкими, мерными скачками промчалось что–то большое, покрытое серым мехом.

Эвдена вдруг вся оцепенела и перестала дышать. Руки ее судорожно сжали сук, в глазах отразился смертельный испуг.

Она никогда раньше не видела этого зверя, она и сейчас не разглядела его как следует, но сразу поняла, что это Ужас Темного Леса. О нем слагались легенды, его именем дети пугали друг друга и сами в испуге с визгом бежали к становищу. Человек еще ни разу не убил никого из его рода. Даже сам могучий мамонт опасался его гнева. Это был серый медведь, властелин мира в те далекие времена.

На бегу он, не переставая, сварливо рычал:

— Люди у самой моей берлоги. Драка и кровь. У самого входа в мою берлогу. Люди, люди, люди! Драка и кровь!

Ибо он был властелином лесов и пещер.

Еще долго после того, как он пробежал, Эвдена, окаменев, продолжала глядеть вниз сквозь ветви расширенными от страха глазами. В полном оцепенении она инстинктивно продолжала цепляться за дерево руками и ногами. Прошло довольно много времени, прежде чем она снова обрела способность думать, но и тогда она ясно осознала только одно: Ужас Темного Леса бродит между ней и становищем и спуститься вниз невозможно.

Когда страх ее чуть поулегся, она вскарабкалась повыше и устроилась поудобнее в развилке большого сука. Вокруг нее смыкались деревья, и Брат Огонь ей не был виден: ведь днем он черный. Зашевелились птицы, и мелкие твари, попрятавшиеся от страха перед ней, выбрались из своих убежищ.

Время шло, и вскоре верхушки деревьев запылали в лучах заката. Высоко над головой грачи, более мудрые, чем люди, с карканьем пролетели к своим становищам на вязах. Все предметы казались сверху потемневшими и резко очерченными. Эвдена решила вернуться в становище и начала спускаться, но тут страх перед Ужасом Темного Леса вновь овладел ею. Пока она колебалась, по лесу разнесся жалобный крик кролика, и она осталась на дереве.

Сумерки сгустились, и в глубине леса началось движение. Эвдена снова поднялась повыше, чтобы быть ближе к свету. Внизу под ней из своих убежищ вышли тени и стали бродить вокруг. Синева неба быстро темнела. Наступило зловещее затишье, а затем начали шептаться листья.

Эвдену пробрала дрожь, и она вспомнила о Брате Огне.

Теперь тени стали собираться на деревьях; они сидели на ветвях и подстерегали ее. Ветки и листья превратились в грозные темные существа, готовые наброситься на нее, если только она шевельнется. Вдруг из мрака, бесшумно махая крыльями, возникла белая сова. Становилось все темнее и темнее, и наконец ветки и листья стали совсем черными, а земля потонула во тьме.

Эвдена провела на дереве всю ночь — целую вечность — и, не смыкая глаз, чутко прислушивалась к тому, что делается внизу, в темноте, боясь пошевельнуться, чтобы ее не заметил какой–нибудь крадущийся мимо зверь. В те времена человек никогда не оставался в темноте один, если не считать таких редких случаев, как этот. Поколение за поколением он учился бояться мрака, а теперь нам, его бедным потомкам, приходится с мучительным трудом отучаться от этого страха. Эвдена, по годам женщина, сердцем была как дитя. Она сидела так тихо, бедная маленькая зверушка, как заяц, которого вот–вот вспугнут собаки.

На небе высыпали звезды и смотрели на нее, только это ее чуть–чуть и успокаивало. Она подумала, что вон та яркая звездочка немного похожа на Уг–Ломи. Затем ей представилось, что это и на самом деле Уг–Ломи. А рядом с ним, красная и тусклая, — это Айя, и за ночь Уг–Ломи убежал от него вверх по небу.

Эвдена попыталась разглядеть брата людей — Огонь, охраняющий становище от диких зверей, но его не было видно. Она услышала, как далеко–далеко затрубили мамонты, спускаясь к водопою, а один раз, мыча, как теленок, мимо пробежал, тяжело топая, кто–то огромный, но кто, ей разглядеть не удалось. По голосу она решила, что это Яаа, носорог, который дерется носом, ходит всегда в одиночку и без всякой причины впадает в ярость.

Наконец маленькие звезды начали исчезать, за ними и большие. Вот так и все живое скрывалось при появлении Ужаса. Скоро должно было взойти солнце — такой же властелин небес, как медведь — властелин леса. Эвдена попробовала представить себе, что случилось бы, если бы какая–нибудь из звезд дождалась его. Но тут небо побледнело и занялась заря.

Когда стало совсем светло, страх Эвдены перед тем, что таилось в лесу, прошел, и она отважилась спуститься на землю. Руки и ноги ее занемели, но не так, как (при вашем воспитании) занемели бы у вас, дорогая читательница, и, поскольку она не была приучена есть по меньшей мере каждые три часа, а наоборот, ей приходилось иногда по три дня обходиться без пищи, голод ее не слишком мучил. Она осторожно соскользнула с дерева и, крадучись, стала пробираться по лесу, но стоило прыгнуть белке или оленю промчаться мимо, как ужас перед медведем леденил кровь в ее жилах.

Она хотела только одного — найти своих. Одиночества она боялась теперь больше, чем Айи–Хитреца. Однако накануне она бежала куда глаза глядят и теперь не знала, в какой стороне становище и нужно ли идти по направлению к солнцу или от него. Время от времени она останавливалась и прислушивалась, и наконец до нее донеслось слабое, мерное позвякивание. Хотя утро стояло тихое, звук был еще слышен, и ей стало ясно, что раздается он где–то далеко. Но она знала: это человек затачивает кремень.

Скоро деревья начали редеть, потом путь ей преградила густая крапива. Эвдена обошла ее и увидела знакомое ей упавшее дерево, вокруг которого с гудением носились пчелы. Еще несколько шагов, и вдалеке показался холм, и река у его подножия, и дети, и бегемоты — все, как вчера, — и тонкая струйка дыма, колеблющаяся под утренним ветерком. Вдали у реки темнели заросли ольхи, где она пряталась накануне. При виде их ее вновь охватил страх перед Айей, и, нырнув в густой папоротник, откуда тотчас выскочил кролик, она притаилась там, чтобы посмотреть, что делается в становище.

Мужчин не было видно, только Вау, как всегда, изготовлял что–то из кремня, и это ее успокоило. Они, без сомнения, ушли на поиски пищи. Некоторые женщины бродили по отмели у подножия холма, ища мидий, улиток и раков, и, увидев, чем они занимаются, Эвдена почувствовала, что голодна. Она поднялась и побежала к ним через папоротник. Но, сделав несколько шагов, услышала, что кто–то тихо зовет ее. Она остановилась. За ее спиной послышался шорох, и, обернувшись, она увидела, что из папоротника поднимается Уг–Ломи. На лице его засохли полосы грязи и крови, глаза свирепо сверкали, а в руке он держал белый камень Айи, белый Огненный камень, к которому никто, кроме Айи, не смел прикасаться. Одним прыжком он очутился возле Эвдены и схватил ее за плечо. Он повернул ее и толкнул к лесу.

— Айя, — шепнул он и махнул рукой.

Она услышала крик и, оглянувшись, увидела, что женщины, выпрямившись, смотрят на них, а две уже выходят на берег. Затем где–то ближе раздались громкие вопли, и бородатая старуха, стерегущая Огонь на холме, замахала руками, и Вау, который до того сидел и обтачивал кремень, вскочил на ноги. Даже маленькие дети с криком спешили к ним.

— Бежим, — сказал Уг–Ломи и потянул ее за руку.

Она все еще не понимала.

— Айя сказал мне слово смерти! — крикнул Уг–Ломи, и она оглянулась на приближавшуюся к ним изогнутую цепь вопящих людей и поняла.

Вау, все женщины и дети, визжа и воя, подходили все ближе — нестройная толпа коричневых фигур с всклокоченными волосами. С холма поспешно спускались двое юношей. Справа в зарослях папоротника показался мужчина, отрезая им путь к лесу. Уг–Ломи отпустил плечо Эвдены, и они побежали бок о бок, перепрыгивая через папоротники. Зная, как быстро умеют бегать они с Уг–Ломи, Эвдена громко засмеялась, подумав, что преследователи ни за что не догонят их. Ведь у них были для тех времен необычно длинные и стройные ноги.

Вскоре поляна осталась позади, и Эвдена с Уг–Ломи бежали уже среди каштанов. Они не испытывали страха перед лесом, потому что были вдвоем, и замедлили бег, и так уж не очень быстрый. Вдруг Эвдена закричала и показала на что–то; Уг–Ломи увидел мелькающих между стволами мужчин, бегущих ему наперерез. Эвдена уже бросилась бежать в сторону. Он кинулся следом за ней, и тут к ним из–за деревьев донеслось яростное рычание Айи.

Тогда в их сердца закрался страх, но не тот, что вызывает оцепенение, а тот, что делает движения человека стремительными и бесшумными. Погоня приближалась к ним с двух сторон. Они оказались как бы зажатыми в угол. Справа, ближе к ним, тяжелой поступью быстро приближались мужчины — впереди бородатый Айя, с лосиным рогом в руке; слева, рассыпавшись, как пригоршня зерна по полю — желтые пятна на зелени папоротника и травы, — бежали Вау, и женщины, и даже маленькие дети, игравшие на отмели. Обе группы преследователей уже настигали беглецов. Они бросились вперед — Эвдена, за ней Уг–Ломи.

Они знали, что пощады им не будет. Для людей тех давних времен не было охоты приятней, чем охота на человека. Едва ими овладевал азарт погони, еще непрочные ростки человечности исчезали без следа. А к тому же Айя ночью отметил Уг–Ломи словом смерти. Уг–Ломи был добычей этого дня, предназначенной на растерзание.

Они бежали прямо вперед, не разбирая дороги, в этом было их единственное спасение: заросли жгучей крапивы, солнечная прогалинка, островок травы, из которой с хриплым рычанием метнулась от них гиена. Затем снова лес — обширные пространства покрытой листьями и мхом земли под зелеными стволами деревьев. Дальше крутой лесистый склон и снова уходящие вдаль стволы, поляна, поросшее сочной зеленой травой болото, опять открытое место и заросли колючей куманики, через которые вела звериная тропа. Погоня растянулась, многие преследователи отстали, но Айя бежал чуть не по пятам за ними.

Легким шагом, нисколько не запыхавшись, Эвдена по–прежнему бежала впереди — ведь Уг–Ломи нес Огненный камень.

Это сказалось на быстроте его бега не сразу, а спустя некоторое время. Вот топот его ног за спиной Эвдены стал стихать. Оглянувшись в то время, как они пересекали еще одну поляну, Эвдена увидела, что Уг–Ломи сильно отстал, а Айя настигает его и уже замахнулся рогом, чтобы поразить Уг–Ломи. Вау и другие только показались из–под сени леса.

Поняв, в какой Уг–Ломи опасности, Эвдена свернула в сторону и, замахав руками, громко крикнула в тот самый миг, когда Айя метнул рог. Ее крик предупредил Уг–Ломи, и он быстро наклонился, так что рог пролетел над ним, лишь слегка задев и оцарапав кожу на голове. Уг–Ломи сразу обернулся, обеими руками поднял над головой Огненный камень и швырнул его прямо в Айю, который с разгона не сумел остановиться. Айя закричал, но не успел увернуться. Тяжелый камень ударил его прямо в бок, и, зашатавшись, он рухнул на землю, даже не вскрикнув. Уг–Ломи поднял рог — один из отростков был окрашен его же кровью — и снова пустился бежать, а из–под волос его текла красная струйка.

Айя перекатился на бок, полежал немного, а потом вскочил и продолжал погоню, но и он бежал теперь куда медленней. Лицо его посерело. Его обогнал Вау, потом и другие, а он кашлял, задыхался, но не сдавался и все бежал за Уг–Ломи.

Наконец беглецы достигли реки — тут она была узкой и глубокой. Они все еще были шагов на пятьдесят впереди Вау, ближайшего из преследователей человека, изготовлявшего метательные кремни. В каждой руке у него было зажато по большому кремню в форме устрицы, но в два раза больше ее, с остро отточенными краями.

Беглецы прыгнули с крутого берега в реку, пробежали несколько шагов вброд, в два–три взмаха переплыли глубокое место, и, роняя капли с мокрого тела, освеженные, выбрались из воды и стали карабкаться на другой берег, подмытый и густо поросший ивняком. На него нелегко было подняться, и в то время как Эвдена пробиралась сквозь серебристые ветви, а Уг–Ломи еще не вышел из воды — ему мешал лосиный рог, — на противоположном берегу появился Вау, и искусно брошенный кремневый дротик расшиб Эвдене колено. Напрягая последние силы, она выбралась наверх и упала.

Они услышали, что их преследователи обменялись возгласами. Уг–Ломи взбирался к Эвдене, кидаясь из стороны в сторону, чтобы Вау не мог в него попасть; второй кремень все же задел его ухо, и он услышал внизу под собой всплеск воды.

И тут Уг–Ломи, юнец, показал, что он стал мужчиной. Бросившись вперед, он заметил, что Эвдена хромает и не может бежать быстро. Тогда, издав свирепый клич, он устремился мимо нее обратно на берег, размахивая над головой лосиным рогом; его окровавленное, искаженное яростью лицо было страшно. А Эвдена упорно продолжала бежать, хотя хромала при каждом шаге, и боль в ноге все усиливалась.

И вот, когда Вау, цепляясь за ветки ивы, поднялся над краем обрыва, он увидел над собой на фоне голубого неба громадного, как утес, Уг–Ломи, увидел, как он, откинувшись всем телом, замахнулся, крепко сжимая в руках лосиный рог. Рог со свистом рассек воздух, и… больше Вау уже ничего не видел. Вода над ивами закружилась воронкой, и по ней стало расплываться большое темно–красное пятно. Айя, войдя в воду следом за Вау, прошел несколько шагов и остановился по колено в воде, а мужчина, который уже переплывал реку, повернул обратно.

Остальные преследователи — ни один из них не был особенно силен (Айя отличался скорее хитростью, чем крепостью мышц, и не терпел соперников, которые могли оказаться сильнее его), — увидев страшного, окровавленного Уг–Ломи, который стоял на высоком берегу и, прикрывая хромающую девушку, размахивал огромным рогом, тотчас замедлили бег. Казалось, Уг–Ломи вошел в поток юношей, а вышел из него взрослым мужчиной.

Он знал, что у него за спиной широкий, покрытый травой луг, а за ним — чащи, в которых Эвдена сможет укрыться. Это он сознавал ясно, хотя его умственные способности были еще слишком слабо развиты, чтобы он мог себе представить, что будет дальше. Айя, безоружный, стоял по колено в воде, не зная, на что решиться. Массивная челюсть его отвисла, обнажив волчьи зубы; он часто и тяжело дышал. Волосатый бок побагровел и вздулся. Стоявший рядом с ним человек держал в руках дубинку с заостренным концом. Один за другим на высоком берегу появлялись остальные преследователи — волосатые длиннорукие люди, вооруженные камнями и палками. Двое из них побежали по берегу вниз, туда, где Вау выплыл на поверхность и из последних сил боролся с течением. Они уже вошли в реку, но тут он снова скрылся под водой. Двое других, стоя на берегу, осыпали Уг–Ломи бранью. Он отвечал им злобными криками, невнятными угрозами, жестами. Тогда Айя, все еще размахивая кулаками, бросился в воду. Остальные последовали за ним.

Уг–Ломи оглянулся и увидел, что Эвдена уже скрылась в чаще. Он, возможно, и подождал бы Айю, но тот предпочел грозить ему кулаками, не выходя из воды, пока к нему не подоспели остальные. В те дни, нападая на врага, люди придерживались тактики волчьей стаи и кидались на него скопом. Уг–Ломи, почувствовав, что сейчас они все бросятся на него, метнул в Айю лосиным рогом и, повернувшись, пустился бежать.

Когда, добежав до тенистой чащи, он приостановился и посмотрел назад, то увидел, что только трое из преследователей переплыли вслед за ним реку, да и те возвращаются обратно. Айя уже стоял на том берегу потока, ниже по течению; рот его был в крови, и он прижимал руку к раненому боку. Остальные вытаскивали что–то из воды на берег. На время по крайней мере охота приостановилась.

Сперва Уг–Ломи наблюдал за ними, сердито рыча, когда взгляд его падал на Айю. Потом повернулся и нырнул в чащу.

Через мгновение к нему быстро подбежала Эвдена, и они рука об руку двинулись дальше. Он, хотя и смутно, сознавал, что у нее болит разбитое колено, и выбирал самый легкий путь. Они шли весь день, не останавливаясь, миля за милей, через леса и чащи, пока не вышли к покрытым травой меловым холмам, где изредка попадались буковые перелески, а по берегам рек росла береза, и вот перед ними встали горы Уилдна, у подножия которых паслись табуны диких лошадей. Они шли, настороженно оглядываясь, держась поближе к зарослям, так как места эти были им незнакомы и все вокруг казалось непривычным. Они поднимались все выше, и вдруг у их ног голубой дымкой легли каштановые леса и до самого горизонта раскинулась, поблескивая серебром, болотистая пойма Темзы. Людей они не видели: в те дни люди только–только появились в этой части света и очень медленно продвигались вдоль рек в глубь страны. К вечеру они снова вышли к реке, но тут она текла в теснине, между крутыми меловыми обрывистыми берегами, кое–где нависавшими над водой. Под самой кручей полоской тянулся молодой березовый лесок, где порхало множество птиц. А наверху, возле одинокого дерева, виднелся небольшой уступ, и на нем они решили провести ночь.

Со вчерашнего дня они почти ничего не ели: для ягод еще пора не наступила, а задержаться, чтобы поставить силок или ждать в засаде какого–нибудь зверя, у них не было времени. Голодные, усталые, они молча брели, с трудом передвигая ноги, и грызли побеги деревьев и их листья. Но все же по скалам лепилось множество улиток, в кустах они нашли только что снесенные яйца какой–то птички, а потом Уг–Ломи убил камнем белку, прыгавшую на буке, и они наконец наелись досыта. Всю ночь Уг–Ломи просидел на страже, уткнувшись подбородком в колени; он слышал, как совсем рядом лаяли лисята, трубили у воды мамонты и где–то вдалеке пронзительно кричали и хохотали гиены. Он озяб, но не решался развести костер. Стоило Уг–Ломи задремать, как его дух покидал его и сразу встречался с духом Айи, и они сражались. И каждый раз его охватывало какое–то оцепенение, и он не мог ни нанести удара, ни убежать, и тут он внезапно просыпался. Эвдене тоже снились нехорошие сны про Айю, и когда они оба проснулись, в их душе был страх перед ним; при свете утренней зари они увидели, что по долине бредет волосатый носорог.

Целый день они ласкали друг друга и радовались солнечному теплу и свету: нога у Эвдены совсем онемела, и девушка до самого вечера просидела на уступе. Уг–Ломи нашел большие кремни, вкрапленные в мел на обрыве, — он еще никогда не видел таких больших, — и, подтащив несколько штук к уступу, начал их обтесывать, чтобы у него было оружие против Айи, когда тот снова придет. Один камень показался ему смешным, и он от всего сердца расхохотался, и Эвдена смеялась тоже, и со смехом они бросали его друг другу. В нем была дыра. Они просовывали в нее пальцы, и это казалось им очень смешным. Потом они посмотрели сквозь нее друг на друга. Уг–Ломи взял палку и ударил по этому глупому камню, но палка вошла в дыру и застряла там. Он сунул ее туда с такой силой, что никак не мог вытащить. Это было странно… уже не смешно, а страшно, и сперва Уг–Ломи даже боялся трогать камень: можно было подумать, что камень вцепился в палку зубами и держит ее. Но затем Уг–Ломи привык к этому странному сочетанию, которое он не мог разнять. Он стал размахивать палкой и заметил, что благодаря тяжелому камню на конце она наносит удары сильнее, чем любое другое оружие. Он ходил взад и вперед, размахивая палкой и ударяя ею, по разным предметам, потом ему это наскучило, и он отбросил ее. Днем он поднялся на самый верх обрыва и лег в засаду возле кроличьих нор, поджидая, когда кролики выйдут играть. В тех местах не водилось людей, и кролики были беспечны. Он кинул в них метательным камнем и одного убил.

В эту ночь они высекли кремнем огонь, и развели костер из сухого папоротника, и, сидя у огня, разговаривали и ласкали друг друга. А когда они уснули, к ним снова пришел дух Айи, и в то время как Уг–Ломи безуспешно пытался побороть его, глупый камень на палке внезапно очутился у него в руке, он ударил им Айю, и — о чудо! — камень его убил. Но потом Айя снился ему опять и опять — духа не убьешь за один раз! — и снова приходилось его убивать. В конце концов камень не захотел больше держаться на палке. Проснулся Уг–Ломи усталый и довольно мрачный и весь день оставался угрюмым, несмотря на ласки Эвдены; вместо того чтобы пойти на охоту, он снова поднялся и принялся обтачивать удивительный камень и странно на нее поглядывал. А потом он еще привязал этот камень к палке полосками из кроличьей шкурки. Вечером он расхаживал по уступу, наносил куда придется удары своей новой палкой — приятно было ощущать в руке ее тяжесть — и что–то бормотал про себя. Он думал об Айе.

Несколько дней (больше, чем в те времена люди могли сосчитать, может быть, пять, а может, шесть) провели Уг–Ломи и Эвдена на этом уступе над рекой; они совсем перестали бояться людей, и костер их ярко горел по ночам. Им было хорошо друг с другом; они каждый день ели, пили свежую воду и не опасались врагов. Колено у Эвдены зажило уже через два–три дня, — у первобытных людей все очень быстро заживало. Они были вполне счастливы.

В один из этих дней Уг–Ломи столкнул вниз обломок камня. Он увидел, как камень упал и, подпрыгивая, покатился по берегу в реку. Засмеявшись и немного поразмыслив, он столкнул другой. Этот самым потешным образом смял ветки на кусте орешника. Все утро они забавлялись тем, что бросали с уступа камни, а к вечеру обнаружили, что этой новой интересной игрой можно заниматься и стоя на самом верху кручи. На следующий день они забыли об этом развлечении. Так по крайней мере казалось.

Но Айя являлся им во сне и портил их блаженную жизнь. Три ночи он приходил сражаться с Уг–Ломи. Проснувшись утром после этих снов, Уг–Ломи беспокойно мерил шагами уступ и, размахивая своим топором, посылал Айе угрозы. А потом Уг–Ломи удалось размозжить голову выдре, и они с Эвденой устроили пир, и в эту ночь Айя зашел слишком далеко. На следующее утро Уг–Ломи проснулся, сердито насупив мохнатые брови, взял топор и, протянув к Эвдене руку, велел ей дожидаться его на уступе. Затем он спустился под откос, у подножия бросил еще один взгляд наверх и взмахнул топором: затем, ни разу больше не оглянувшись, широким шагом пошел вдоль берега реки и наконец скрылся у излучины за нависшим над водой утесом.

Два дня и две ночи просидела Эвдена у костра на уступе, поджидая Уг–Ломи; по ночам у нее над головой и в долине выли дикие звери, а по утесу напротив, черными силуэтами вырисовываясь на фоне неба, крадучись, проходили в поисках добычи горбатые гиены. Но ничто дурное, кроме страха, не посетило ее. Один раз далеко–далеко она услышала рыканье льва, который охотился на лошадей, переходивших с наступлением лета на северные пастбища. Все это время она ждала — и ожидание это было мукой.

На третий день Уг–Ломи вернулся с низовья реки. В волосах его торчали перья ворона. На первом в истории человечества топоре были пятна крови и прилипшие длинные черные волосы, а в руке он нес ожерелье, украшавшее прежде подругу Айи. Он шел по сырым местам, не обращая внимания на то, что оставляет за собой следы. Если не считать кровоточащей раны под подбородком, он был цел и невредим.

— Айя! — с торжеством закричал Уг–Ломи, и Эвдена поняла, что все хорошо.

Он надел на нее ожерелье, и они стали есть и пить. А потом он принялся рассказывать ей все с самого начала, как Айя впервые приметил Эвдену и как, в то время когда Уг–Ломи сражался с Айей в лесу, их стал преследовать медведь; недостаток слов он восполнял избытком жестов, вскакивая на ноги и размахивая каменным топором, когда доходил в своем рассказе до схваток. Последняя из них была самой жаркой, — изображая ее, он топал ногами, кричал и раз так ударил по костру, что в ночной воздух взлетел целый сноп искр. А Эвдена, багряная в свете костра, сидела, пожирая его глазами; лицо ее пылало, глаза сверкали, на шее поблескивало ожерелье, сделанное Айей. Это была изумительная ночь, и звезды, смотрящие сейчас на нас, смотрели на Эвдену — нашу прародительницу, — умершую пятьдесят тысяч лет назад.

Глава II. Пещерный медведь

В те дни, когда Эвдена и Уг–Ломи бежали от племени Айи через леса сладкого каштана и покрытые травой меловые холмы к одетым елью горам Уилдна и скрылись наконец у реки, зажатой между крутыми белыми берегами, людей еще было мало, и их становища лежали далеко друг от друга. Ближе всего к беглецам находились люди их племени, но до них был целый день пути вниз по реке, а в ее верховьях среди гор людей не было вовсе. В те отдаленные времена человек еще только начал появляться в этих местах и медленно, поколение за поколением двигался вдоль рек, перенося свои становища все дальше на северо–восток. Звери, которые владели этими землями, — бегемоты и носороги в речных поймах, дикие лошади на покрытых травой равнинах, серые обезьяны на ветвях, олени и кабаны в лесных чащах, быки предгорий, не говоря уже о живших в горах мамонтах или слонах, которые приходили сюда на лето с юга, — нисколько не боялись человека. И у них не было причин для страха: ведь его единственным оружием против копыт и рогов, зубов и когтей были грубо обработанные кремни, которые он в то время еще не догадался насадить на рукоятку и кидал не слишком метко, да жалкие заостренные палки.

Энду, уважаемый всеми громадный, мудрый медведь, обитавший в пещере там, где река скрывалась в теснине, ни разу в жизни не встречал человека. И вот однажды ночью, рыская в поисках добычи у края обрыва, он увидел яркое пламя костра на уступе, Эвдену в красных отблесках огня и Уг–Ломи, который, встряхивая гривой волос и потрясая топором — Первым Каменным Топором, — расхаживал по уступу, повествуя, как он убил Айю, а на белой стене утеса плясала гигантская тень, повторяя все его движения. Медведь стоял далеко, у начала ущелья, и эти неведомые существа показались ему скошенными и приплюснутыми. От удивления он застыл на краю обрыва, втягивая носом незнакомый запах горящего папоротника и раздумывая, не занимается ли нынче заря на новом месте.

Он был властелином скал и пещер, он — пещерный медведь, как его младший брат, серый медведь, был властелином густых лесов у подножия гор, а пятнистый лев (шкуру львов в те времена украшали пятна) — властителем колючих кустарников, тростниковых зарослей и открытых равнин. Он был самым крупным из хищников и никого не боялся; на него никто не охотился, никто не осмеливался с ним сражаться; с одним только носорогом справиться ему было не под силу. Даже мамонт избегал его владений. И появление этих существ привело его в недоумение. Он заметил, что они по виду напоминают обезьян и покрыты редкими волосами, наподобие молочных поросят.

— Обезьяна и молодая свинья, — сказал пещерный медведь, — должно быть, недурно на вкус. Но это красное прыгающее чудище и черное, которое прыгает вон там вместе с ним! Никогда в жизни я не видел ничего подобного!

Он медленно пошел к ним по краю обрыва, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть их получше и втянуть носом воздух: неприятный запах от костра становился все сильнее. Две гиены были тоже так поглощены этим зрелищем, что Энду, ступавший легко и мягко, подошел к ним вплотную, прежде чем они его заметили. Они с виноватым видом шарахнулись в сторону и кинулись бежать.

Описав кривую, они остановились шагах в ста от него и принялись пронзительно завывать и осыпать его бранью, чтобы отплатить за свой испуг.

— Я–ха, — вопили они, — кто не может сам себе выкопать нору? Кто, как свинья, ест корни? Я–ха!

У гиен уже в те времена были столь же дурные манеры, как и теперь.

— Кто станет отвечать гиене? — проворчал Энду, вглядываясь в них сквозь туманную мглу и снова подходя к самому краю обрыва.

Уг–Ломи все еще продолжал рассказывать, костер догорал, и от кучи тлевших листьев шел едкий дым.

Некоторое время Энду простоял на краю мелового обрыва, тяжело переминаясь с ноги на ногу и покачивая головой; пасть его была раскрыта, уши насторожены, ноздри большого черного носа втягивали в себя воздух. Он был очень любопытен, этот пещерный медведь, куда любопытней нынешних медведей. Вид мерцающего пламени, непонятные телодвижения человека, не говоря уже о том, что человек вторгся в те места, где медведь считал себя неограниченным владыкой, вызвали в нем предчувствие неведомых событий. В ту ночь он выслеживал олененка — пещерный медведь охотился за самой разной добычей, — но встреча с людьми отвлекла его.

— Я–ха, — визжали гиены у него за спиной. — Я–ха–ха!

При свете звезд Энду увидел на фоне серого склона холма уже три или четыре тени кружащих на одном месте гиен. &lt;Теперь они не отстанут от меня всю ночь… пока я кого–нибудь не убью, — подумал Энду. — Грязные твари!&gt; И главным образом, чтобы досадить гиенам, он решил стеречь красное мерцание на уступе, пока рассвет не прогонит это отребье в их логова. Спустя некоторое время гиены исчезли, и он слышал, как они кричали и хохотали, точно компания ночных гуляк, далеко в буковом лесу. Затем они снова, крадучись, приблизились к нему. Он зевнул и двинулся вдоль обрыва, но гиены затрусили за ним. Тогда он остановился и пошел обратно.

Была великолепная ночь, на небе сверкали бесчисленные звезды, те же самые звезды, к которым привыкли мы, но не в тех созвездиях, ибо с тех пор прошло столько времени, что звезды успели переменить свои места. По ту сторону широкого луга, где с воем рыскали поджарые гиены с массивными передними лапами, темнел буковый лес, а за ним, почти невидимые во мгле, поднимались горы, — только снежные вершины, белые, холодные, четко вырисовывались на ночном небе, тронутые первыми бликами еще не взошедшей луны. Стояла всеобъемлющая тишина, лишь время от времени ее нарушал вой гиен, да вдалеке у подножия гор трубили бредущие с юга слоны, и легкий ветерок доносил сюда их перекличку. Внизу красное мерцание съежилось, перестало плясать и побагровело. Уг–Ломи окончил свой рассказ и готовился ко сну, а Эвдена сидела, прислушиваясь к незнакомым голосам неведомых зверей, и смотрела, как на востоке в темном небе забрезжила светлая полоса, возвещая восход луны. Внизу вела свой неумолчный разговор река и проходили неразличимые в темноте звери.

Постояв немного, медведь ушел, но через час возвратился. Затем, будто ему неожиданно пришло что–то в голову, он повернул и двинулся вверх по реке…

Ночь близилась к концу; Уг–Ломи спал. Поднялась ущербная луна и озарила высокий белый обрыв бледным, неверным светом; ущелье, где бежала река, оставалось в тени и стало как будто еще темнее. Наконец совсем незаметно, крадучись, неслышными шагами, по пятам лунного света пришел день. Эвдена взглянула на край обрыва над своей головой и второй раз и третий. Нет, она ничего не заметила на фоне светлого неба, и все же у нее возникло чувство, что там кто–то прячется. Костер становился все более багровым, покрывался серым налетом пепла, и уже можно было различить вертикальную струйку дыма над ним, а в дальних концах ущелья все, что растворялось раньше во тьме, стало явственнее проступать в сером свете рождающегося дня. Она незаметно задремала.

Внезапно Эвдена вскочила на ноги и, запрокинув голову, настороженно стала оглядывать обрыв.

Она издала чуть слышный звук, и Уг–Ломи, который спал чутко, как зверь, в тот же миг проснулся. Он схватил топор и бесшумно подошел к ней.

Еще только светало, весь мир был окутан черными и темно–серыми тенями, и на небе еще замешкалась одна чуть видная звездочка. Уступ, на котором они стояли, представлял собой небольшую, шагов шесть в ширину и около двадцати в длину, покатую площадку; она поросла травой, и недалеко от края к небу тянулся крошечный кустик зверобоя. Под ними белый обрыв круто уходил вниз футов на пятьдесят, в заросли орешника, окаймлявшего реку. Ниже по течению склон становился более пологим, и тощая травка покрывала его до самого гребня. Над ними на сорок — пятьдесят футов мел, как это обычно бывает, уходил вверх одной сплошной выпуклой массой, но сбоку от уступа тянулась почти вертикальная трещина, поросшая чахлыми кустами, цепляясь за которые Эвдена и Уг–Ломи поднимались и спускались с уступа.

Они стояли, застыв, как вспугнутые олени, напряженно вглядываясь и вслушиваясь. Сначала ничего не было слышно, потом из расселины донесся шорох осыпающейся земли и потрескивание веток.

Уг–Ломи крепче сжал топор и подошел к краю площадки, так как выпуклость склона над уступом заслоняла верхнюю часть трещины. И тут его сердце замерло от страха, — он увидел огромного пещерного медведя, который спускался, осторожно нащупывая плоской ступней точку опоры, и уже находился на полпути до уступа. Он был обращен к Уг–Ломи задом; цепляясь за выступы в скале и за кусты, медведь совсем распластался над обрывом, но выглядел от этого ничуть не меньше. От блестящего кончика носа до хвоста–огрызка он был длиной с целого льва и еще половину льва, длиной в двух высоких людей. Он поглядывал через плечо, и от усилия, с которым ему приходилось удерживать в равновесии свою тяжелую тушу, его огромная пасть была широко разинута и язык вывалился наружу.

Он нащупал место, куда поставить лапу, и спустился еще на фут.

— Медведь, — сказал Уг–Ломи, обернувшись; лицо его было совсем белым.

Но Эвдена с ужасом в глазах указывала вниз.

У Уг–Ломи отвисла челюсть. Внизу, под ними, упершись большими передними лапами в скалу, стояла другая серо–коричневая громада — медведица! Не такая большая, как Энду, она все–таки была очень велика.

Внезапно Уг–Ломи вскрикнул и, схватив горсть разбросанных по уступу листьев папоротника, кинул их на покрытые серым пеплом угли костра.

— Брат Огонь! — закричал он. — Брат Огонь!

Выйдя из оцепенения, Эвдена стала тоже собирать листья.

— Брат Огонь, помоги! Помоги, Брат Огонь!

Жар еще теплился в сердце Брата Огня, но он погас, когда они его разбили.

— Брат Огонь! — кричали они.

Но он зашипел и умер — от него остался один пепел. Уг–Ломи затопал ногами от ярости и ударил по черному пеплу кулаком. А Эвдена принялась бить огненным камнем о кремень. Глаза их то и дело обращались к трещине, по которой спускался Энду.

— Брат Огонь!

Вдруг из–под выступа, который скрывал их от глаз медведя, показались его покрытые густой шерстью задние лапы. Он продолжал осторожно опускаться по почти вертикальному обрыву. Головы его еще не было видно, но они слышали, как он разговаривал сам с собой.

— Свинья и обезьяна, — бормотал он. — Это, должно быть, недурно.

Эвдена выбила искру и подула на нее; искра вспыхнула и… погасла. Тогда она бросила кремень и огненный камень и растерянно посмотрела вокруг.

Потом вскочила и стала карабкаться на обрыв над уступам. Как она удержалась там хотя бы мгновение, трудно себе представить, так как обрыв поднимался совершенно отвесно и даже обезьяна не нашла бы, за что было уцепиться. Через несколько секунд, ободрав до крови руки, она снова соскользнула вниз.

Уг–Ломи метался по уступу, подбегая то к его краю, то к расселине. Он не знал, что делать, он ничего не мог придумать. Медведица казалась меньше своего супруга… куда меньше. Если они вместе бросятся на нее, один, может быть, останется в живых.

— Ух! — сказал медведь, и, обернувшись, Уг–Ломи увидел маленькие глазки Энду, устремленные на него из–за выступа.

Эвдена, съежившись от страха на другом конце площадки, завизжала, как пойманный заяц.

Когда Уг–Ломи услышал это, он словно обезумел. Подняв топор, он с громким криком бросился к Энду. Чудовище хрюкнуло от изумления. Через секунду он уцепился за куст прямо под медведем, а еще через мгновение, ухватившись за складку под его нижней челюстью, уже висел у него на спине, потонув в густом мехе. Медведь так был поражен этим дерзким нападением, что только и мог прижаться к скале. И тут топор, Первый Топор, гулко ударил его по черепу.

Медведь заворочал головой из стороны в сторону и раздраженно зарычал. Тут топор впился в кожу над левым глазом, и глаз залила горячая кровь. Наполовину ослепнув, зверь заревел от удивления и злости, и его зубы лязгнули в шести дюймах от лица Уг–Ломи. Но в это мгновение топор тяжело опустился на самую челюсть.

Следующий удар ослепил правый глаз и вызвал новый рев, теперь уже рев боли. Эвдена увидела, как огромная плоская ступня вдруг начала скользить и медведь тут же неуклюже прыгнул в сторону, как будто собираясь попасть на уступ. Затем все исчезло, и снизу донесся треск орешника, рев боли и перебивавшие друг друга крики и рычание.

Эвдена пронзительно взвизгнула и, кинувшись к краю площадки, поглядела вниз. На какой–то миг все смешалась в одну кучу — человек и медведи, но Уг–Ломи был сверху и в следующее мгновение одним прыжком достиг расселины и начал взбираться на уступ, а медведи продолжали кататься среди кустарника, терзая друг друга. Однако топор Уг–Ломи остался внизу, а на его бедре багровели три красные полоски, заканчивавшиеся крупными каплями крови.

— Наверх! — закричал он, и Эвдена начала взбираться по трещине к вершине обрыва.

Вскоре они очутились в безопасности наверху — сердца гулко колотились у них в груди, — а Энду с супругой остались на дне ущелья. Энду сидел на задних лапах и быстро тер передними морду, пытался согнать с глаз слепоту, а взъерошенная медведица стояла в стороне, опираясь на все четыре лапы, и сердито рычала. Уг–Ломи кинулся плашмя на траву и, уткнув лицо в ладони, застыл; он тяжело дышал, из его ран струилась кровь.

Несколько мгновений Эвдена смотрела на медведей, затем подошла к Уг–Ломи, села рядом и устремила на него пристальный взгляд.

Вскоре она робко протянула руку и, прикоснувшись к его плечу, издала гортанный звук — его имя. Он повернулся и приподнялся на локте. Лицо его было бледно, как у тех, кто боится. Мгновение он пристально смотрел на нее и вдруг засмеялся.

— Ва! — сказал он, ликуя.

— Ва! — ответила она.

Примитивный, но выразительный разговор.

Уг–Ломи встал, затем опустился рядом с ней на четвереньки, заглянул вниз и внимательно осмотрел ущелье. Дыхание его стало ровным, кровь из ноги больше не сочилась, хотя рваные царапины от когтей медведицы еще не затянулись. Он присел на корточки и принялся разглядывать следы медведя–великана, ведшие к расселине, — они были шириной с его голову и в два раза длиннее. Потом вскочил на ноги и пошел вдоль края обрыва до того места, с которого мог увидеть уступ. Здесь он опустился на землю и задумался, а Эвдена смотрела на него. Вскоре она заметила, что медведи ушли.

Наконец Уг–Ломи поднялся, очевидно, приняв какое–то решение. Он вернулся к расселине, Эвдена подошла к нему, и они вместе спустились на уступ. Они взяли огненный камень и кремень, и затем очень осторожно Уг–Ломи спустился в ущелье и отыскал свой топор. Стараясь как можно меньше шуметь, они поднялись наверх и быстрым шагом пошли прочь. Уступ больше не мог служить им убежищем, раз их стали навещать такие соседи. Уг–Ломи нес топор, Эвдена — огненный камень. Вот как просто переезжали на новую квартиру в эпоху палеолита!

Они шли вверх по течению реки, хотя это могло привести их прямо к логову медведя, но другого пути для них не было. В низовье жило их племя, а разве Уг–Ломи не убил Айю и Вау? А уйти от воды они не могли: ведь им надо было пить.

Они шли буковым лесом, а ущелье становилось все глубже, и вот уже река пенящимся потоком неслась в пятистах футах под ними. Из всех изменчивых вещей в нашем изменчивом мире меньше всего меняются направления рек, протекающих в глубоких лощинах. Это была река Уэй, река, которую мы знаем и сегодня; Эвдена и Уг–Ломи, первые люди, появившиеся в этой части земли, проходили по тем самым местам, где сейчас расположены города Гилдфорд и Годалминг. Один раз они заметили серую обезьяну — она прокричала что–то и скрылась, а всю дорогу вдоль края обрыва шел четкий след пещерного медведя–великана.

Внезапно след медведя свернул в сторону от обрыва, и Уг–Ломи подумал, что логовище, наверное, где–то слева. Они пошли дальше, вдоль обрыва, но вскоре им пришлось остановиться. Перед ними была огромная полукруглая выемка — некогда тут обвалился берег. Обвал перегородил ущелье, образовав запруду, которую река, разлившись, прорвала в одном месте. Обвал произошел давным–давно. Земля заросла травой, но стена скал над полукруглой площадкой внизу выемки оставалась белой и гладкой, как в тот день, когда часть берега оторвалась и сползла вниз. У подножия этой белой стены четко вырисовывались темные части пещер. И в то время как Уг–Ломи и Эвдена стояли, глядя на оползень и не испытывая особой охоты его огибать, так как думали, что медвежье логово расположено где–то слева, в том направлении, куда им придется идти, они вдруг увидели сначала одного, затем другого медведя, которые поднимались справа от них по травянистому склону и затем пересекли полукруглую площадку, направляясь к пещерам. Впереди шел Энду, немного прихрамывая на переднюю лапу, и вид у него был унылый; за ним, тяжело ступая, брела медведица.

Эвдена и Уг–Ломи попятились от края обрыва так, что им видны были только спины медведей. И тут Уг–Ломи остановился. Эвдена дернула его за плечо, но он отрицательно покачал головой, и она опустила руку. Уг–Ломи стоял, сжимая в руке топор и глядя на медведей, пока они не скрылись в пещере. Он еле слышно проворчал что–то и потряс топором вслед медведице. А затем, к ужасу Эвдены, вместо того чтобы им потихоньку уйти вдвоем, Уг–Ломи лег на землю и пополз вперед до места, откуда была видна пещера. Это были медведи, а он держался так спокойно, будто подстерегал кроликов!

Он лежал в тени деревьев, весь в пятнах солнечного света, неподвижный, как поваленный ствол. Он думал. А Эвдена с детства знала, что когда Уг–Ломи застывал таким образом, подперев кулаками подбородок, вслед за тем случались небывалые вещи.

Пока он думал, прошло не менее часа. Настал полдень, когда два жалких человечка подошли к краю обрыва, нависшего над медвежьей пещерой. И до самого вечера они отчаянно сражались с огромным обломком известняка, вкатывая его голыми руками, с помощью одних только крепких мышц, вверх по склону из оврага, где он торчал, как шатающийся зуб. В добрых два обхвата, высотой Эвдене по пояс, он ощетинился острыми кремнями. К заходу солнца они установили его у края обрыва над входом в логово большого пещерного медведя.

В тот день беседа в пещере шла вяло. Медведица с обиженным видом — она любила лакомиться мясом кабанов и обезьян — дремала в углу, а Энду занимался тем, что лизал лапу и тер ею морду, чтобы охладить горящие раны. Потом он подошел к самому выходу из пещеры и сел там, щурясь здоровым глазом на вечернее солнце и размышляя.

— Никогда в жизни я не был так поражен, — проговорил он наконец. — Какие страшные звери! Напасть на меня!

— Мне они не нравятся, — отозвалась позади него медведица.

— Более хилых зверей мне никогда не приходилось видеть. И куда это только идет мир! Лапы тощие, как былинки… И как это они не замерзают зимой?

— Очень вероятно, что и замерзают, — сказала медведица.

— Я думаю, это что–то вроде неудавшейся обезьяны.

— Разновидность, — обронила медведица.

Молчание.

— Его успех — чистый случай, — снова начал Энду. — Такие вещи иногда бывают.

— Нет, я все–таки не понимаю, почему ты его отпустил, — проворчала медведица.

Вопрос этот уже неоднократно обсуждался и был решен. Поэтому Энду, умудренный жизненным опытом, на время умолк. Затем перевел разговор на другую тему:

— У него что–то вроде когтя… длинный коготь, сначала он торчал из одной лапы, потом из другой. Всего один коготь. Очень странные звери. У них есть еще такая яркая штука… как блеск, что ходит днем по небу… Только она прыгает… Право, стоит посмотреть. У этой штуки есть корень… И еще она похожа на траву в ветреный день.

— Она кусается? — поинтересовалась медведица. — Если кусается, какая же это трава!

— Нет… не знаю, — сказал Энду. — Но, во всяком случае, любопытная штука.

— Хотела бы я знать, действительно ли они вкусные, — вздохнула медведица.

— На вид — да, — ответил Энду плотоядно. Пещерный медведь, подобно белому, был убежденным хищником: корни и мед его не интересовали.

Некоторое время медведи молча размышляли, затем Энду снова принялся лечить свой глаз. Солнечные блики на зелени склона перед входом в пещеру становились все золотистее, пока не достигли теплого багряно–янтарного тона.

— Странная это штука — день, — заметил пещерный медведь, — и чересчур длинная, по–моему. Совсем не годится для охоты, всегда слепит мне глаза. И чую куда хуже, чем ночью.

Вместо ответа из темноты донесся хруст. Медведица грызла кость. Энду зевнул.

— Ну что ж, — сказал он.

Подойдя ко входу в пещеру, он высунул наружу голову и стал обозревать окрестность. Он обнаружил, что для того, чтобы увидеть что–нибудь справа от себя, ему приходится поворачивать всю голову. &lt;Ну, к завтрашнему дню глаз, без сомнения, будет видеть как раньше!&gt; — решил Энду.

Он снова зевнул. Над его головой послышался легкий шорох, и с обрыва сорвалась большая глыба известняка; упав в трех футах от его носа, она разлетелась на дюжину неравных осколков, Энду даже подпрыгнул от неожиданности.

Немного придя в себя, он приблизился к обломкам и с любопытством стал их обнюхивать. У них был особенный запах, странным образом вызвавший в его памяти двух светло–коричневых зверьков с уступа. Энду сел, тронул лапой самый большой обломок, затем несколько раз обошел вокруг него, высматривая, нет ли здесь где–нибудь человека.

Когда наступила ночь, Энду отправился вниз по ущелью разведать, не удастся ли ему полакомиться хоть одним из тех, кто жил на уступе. Однако уступ оказался пуст, от красной штуки не осталось и следа, и так как в эту ночь он был голоден, то долго там не мешкал, а поспешил дальше на поиски олененка. О коричневых зверьках он забыл. Энду нашел олененка, но рядом с ним паслась его мать, и она отчаянно защищала детеныша. Ему пришлось оставить олененка, но лань была так разъярена, что продолжала драться, пока наконец Энду не ударил ее лапой по носу и не убил. Мяса в ней, правда, было больше, но зато оно не отличалось нежностью. Медведица, которая шла за ним следом, тоже получила свою долю. На другой день, как это ни странно, сверху на него упал в точности такой же белый камень и разбился вдребезги таким же образом, как и предыдущий.

Однако третий, свалившийся на следующий вечер, попал в цель; он ударил по толстому черепу Энду с такой силой, что по ущелью прокатилось эхо, а осколки брызнули во все стороны. Медведица вышла за ним следом, с любопытством повела носом и тут увидела, что Энду лежит как–то странно, а голова у него мокрая и бесформенная. Медведица была молодая, неопытная, поэтому, пофыркав и несколько раз его лизнув, она решила оставить его в покое, пока у него не пройдет это непонятное настроение, и отправилась на охоту одна.

Она искала детеныша той лани, которую они убили два дня назад, и нашла его. Но ей показалось скучно охотиться одной без Энду, и она повернула к дому еще до того, как начало светать. Небо, покрытое тучами, хмурилось, черные деревья в глубине ущелья казались незнакомыми, и в ее медвежьем мозгу зашевелилось смутное предчувствие беды. Она громко позвала Энду по имени. Отозвалось ей только эхо.

Подходя к пещерам, она заметила в полумраке двух шакалов и услышала затихающий топот; вслед за тем раздался вой гиены, и несколько неуклюжих теней тяжело побежали вверх по склону, а затем остановились и стали насмехаться.

— Властелин скал и пещер, я–ха! — донес ветер их пронзительный крик.

Уныние, охватившее медведицу, перешло вдруг в острую тоску. Она затрусила к логову.

— Я–ха! — визжали гиены, отступая. — Я–ха!

Пещерный медведь лежал уже не так, как раньше, над ним успели потрудиться гиены, и в одном месте из–под шерсти белели ребра. Вся трава вокруг него была усеяна обломками известняка. И в воздухе стоял запах смерти.

Медведица остановилась как вкопанная. Даже сейчас она не могла поверить, что великий Энду, удивительный Энду убит. И тут она услышала над головой какой–то звук, странный звук, похожий немного на крик гиены, но не такой пронзительный и высокий. Она взглянула вверх; ее маленькие, ослепленные разгоравшимся рассветом глазки почти ничего не видели, ноздри трепетали. Там, на краю обрыва, высоко над ней, на розовом фоне утренней зари чернели два небольших косматых шарика — головы Эвдены и Уг–Ломи, — люди осыпали ее насмешками. Разглядеть их как следует она не могла, но слышала хорошо и начала что–то смутно понимать. В ее сердце закралось незнакомое раньше чувство страха перед грозящей неведомой опасностью.

Она принялась рассматривать обломки, разбросанные вокруг Энду. Несколько минут она стояла неподвижно, глядя вокруг и издавая низкое протяжное рычание, почти стон. Затем, все еще не веря, снова подошла к Энду, чтобы в последний раз попытаться его разбудить.

Глава III. Первый всадник

До того как на свет появился Уг–Ломи, у диких лошадей не бывало с людьми никаких недоразумений. Жили они далеко друг от друга: люди — в чащах и в низинах по берегам рек, лошади — на открытых пастбищах, где росли каштаны и сосны. Случалось, лошадь, отбившись от табуна, попадала в трясину, и скоро кремневые ножи уже кромсали ее тушу, случалось, люди находили растерзанного львом жеребенка и, отогнав шакалов, пировали, пока солнце стояло высоко. Эти древние лошади были серовато–коричневой масти, с тяжелыми бабками, большой головой и жесткими хвостами. Каждую весну, когда равнины покрывались сочной травой, они приходили сюда с юго–востока, вслед за ласточками и перед бегемотами. Приходили небольшими табунами: жеребец, две–три кобылы и один или два сосунка; и у каждого табуна было свое пастбище, которое он покидал, когда начинали желтеть каштаны и с гор Уилдна спускались волки.

Паслись лошади обычно на открытых местах, прячась в тень только в самое жаркое время дня. Они избегали зарослей боярышника и бука, предпочитая отдельные группы деревьев, где можно было не опасаться засады и приблизиться к ним незаметно было очень трудно. Они не вступали в бой с врагом — копыта и зубы пускались в ход только в схватке между соперниками–жеребцами, — но на открытых равнинах их не мог догнать никто, кроме, пожалуй, слона, если бы ему вздумалось за ними погнаться. А человек в те дни казался совершенно безобидной тварью. Ничто не предсказало предкам нашей лошади, какое тяжкое рабство предстоит ее потомкам, им не являлись пророческие видения хлыста, шпор и вожжей, тяжелых грузов и скользких мостовых, вечного голода и живодерен — всего того, что ожидало их вместо широкого раздолья лугов и полной свободы.

В болотистых низовьях Уэй Уг–Ломи и Эвдене никогда не случалось видеть лошадей близко, но теперь они каждый день встречали их, когда выходили на охоту из своего убежища на уступе. Они вернулись на уступ после того, как Уг–Ломи убил Энду: медведицы они не боялись. Медведица сама боялась их и, когда чуяла поблизости, сворачивала в сторону. Они повсюду ходили вместе; с тех пор как они ушли от племени, Эвдена стала не столько его женщиной, сколько его подругой; она даже научилась охотиться — в той мере, конечно, в какой это доступно женщине. Да, она была несравненной женщиной. Уг–Ломи мог часами лежать, подстерегая зверя или обдумывая какую–нибудь новую уловку, а она сидела рядом, устремив на него блестящие глаза и не надоедая ему глупыми советами, — безмолвно, как мужчина. Необыкновенная женщина!

Над обрывистым берегом расстилался луг, дальше начинался буковый лес, а за ним тянулась холмистая равнина, где паслись лошади. Здесь, на опушке леса, в папоротнике было много кроличьих нор. И Эвдена с Уг–Ломи часто лежали под перистыми листьями, держа наготове метательные камни и дожидаясь заката, когда зверьки покидают норы, чтобы щипать траву и играть в лучах заходящего солнца. Но если Эвдена, вся внимание, молча смотрела на облюбованную нору, Уг–Ломи то и дело переводил взгляд на удивительных животных, пасшихся на зеленой равнине.

Сам того не сознавая, он восхищался их грацией, быстротой и ловкостью. Вечером, на закате, когда дневная жара спадала, они, повеселев, с громким ржанием, потрясая гривами, принимались гоняться друг за другом и порой проносились так близко, что топот копыт звучал, словно частые раскаты грома. Это было прекрасно, и Уг–Ломи хотелось самому поскакать вместе с ними. Иногда какая–нибудь из лошадей начинала кататься по земле, брыкаясь всеми четырьмя ногами, что выглядело, конечно, куда менее привлекательно, скорее даже страшно.

Пока Уг–Ломи, лежа в засаде, следил за лошадьми, в его уме роились какие–то смутные видения и в результате два кролика избежали неминуемой смерти. А во сне, когда видения становились ярче, а дух смелее — так бывало и в те времена, — он подходил к лошадям и сражался с ними, камень против копыта; но потом лошади превращались в людей, вернее, в людей с лошадиными головами, и Уг–Ломи просыпался весь в холодном поту от страха.

И вот однажды утром, в то время как лошади щипали траву, одна из кобыл предостерегающе заржала, и все они увидели Уг–Ломи, который приближался к ним с подветренной стороны. Перестав жевать, они смотрели на него. Уг–Ломи двигался не прямо к ним, а с безразличным видом наискось пересекал луговину, глядя на что угодно, только не на лошадей. В его спутанных волосах торчали три листа папоротника, придавая ему весьма странный вид; шел он очень медленно.

— Это еще что такое? — спросил Вожак Табуна, жеребец, отличавшийся умом, но не умудренный жизненным опытом.

— Больше всего это похоже на переднюю половину зверя, — продолжал он, — передние ноги есть, а задних нет.

— Это всего лишь одна из розовых обезьян, — отозвалась Старшая Кобыла, — которые живут по берегам рек. На равнинах их водится сколько угодно.

Уг–Ломи, незаметно меняя направление, продолжал приближаться к ним. Старшую Кобылу поразило отсутствие смысла в его действиях.

— Дурак, — заявила она свойственным ей безапелляционным тоном и снова принялась щипать траву. Вожак Табуна и Вторая Кобыла последовали ее примеру.

— Гляньте–ка, он уже близко, — сказал Полосатый Жеребенок.

Один из сосунков забеспокоился. Уг–Ломи присел на корточки и не отрываясь смотрел на лошадей.

Через некоторое время он убедился, что лошади не собираются ни спасаться бегством, ни нападать на него. Он стал раздумывать, как ему быть дальше. Особого желания убивать он не испытывал, но топор его лежал рядом, и в нем заговорила охотничья страсть. Как убить одно из этих животных, этих великолепных животных?

Эвдена, с боязливым восхищением наблюдавшая за ним из–за папоротников, увидела, что он встал на четвереньки и снова двинулся вперед. Но лошадям он больше нравился двуногим, чем четвероногим, и Вожак Табуна, вскинув голову, отдал приказ перейти на другое место. Уг–Ломи уже думал, что ему их больше не увидеть, но лошади, ринувшись галопом вперед, описали широкую дугу и остановились, втягивая ноздрями воздух. Потом, так как Уг–Ломи оказался скрытым от них небольшим холмиком, они построились гуськом — Вожак Табуна впереди — и, все суживая и суживая круги, стали к нему приближаться.

Лошади не знали, чего можно ожидать от Уг–Ломи, а Уг–Ломи не знал, на что способны лошади. И, насколько можно судить, он испугался. Его опыт говорил ему, что если бы он подкрался таким образом к оленю или буйволу, они напали бы на него. Как бы то ни было, Эвдена увидела, что он вскочил на ноги и, держа в руке листья папоротника, медленно пошел к ней.

Она встала ему навстречу, и он улыбнулся, чтобы показать, что получил от всего этою большое удовольствие, и сделал как раз то, что и собирался сделать. Так окончилась эта встреча. Но до самого вечера Уг–Ломи о чем–то раздумывал.

На следующий день это глупое светло–коричневое существо с львиной гривой, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом — щипать траву или охотиться, опять, крадучись, бродило вокруг лошадей. Старшая Кобыла считала, что он не заслуживает ничего, кроме молчаливого презрения.

— Я думаю, он хочет чему–нибудь от нас научиться, — сказала она. — Пусть учится.

На третий день он снова принялся за свои штуки. Вожак Табуна решил, что у него нет никаких определенных намерений. На самом же деле намерения Уг–Ломи, первого из людей, почувствовавшего то странное обаяние, какое имеет для нас лошадь и по сей день, были весьма определенны. Лошади казались ему пределом совершенства. Боюсь, что в нем таились задатки сноба и ему хотелось быть поближе к этим прекрасным созданиям. Кроме того, в нем бродило смутное желание убить одно из них. Если бы только они подпустили его к себе! Но они, как он заметил, установили границу в пятьдесят шагов. Если он подходил ближе, они с достоинством удалялись. Пожалуй, мысль о том, чтобы вскочить одной из них на спину, подсказало ему воспоминание о том, как он ослепил Энду.

Спустя некоторое время Эвдена тоже стала выходить на равнину, и они вместе подкрадывались к лошадям, насколько те позволяли, но этим дело и ограничивалось. И вот в один знаменательный день Уг–Ломи пришла в голову новая мысль. Лошадь смотрит вниз или прямо перед собой, но никогда не смотрит вверх. Ни одно животное не станет смотреть вверх, для этого у него слишком много здравого смысла. Только это нелепое создание — человек тратит время попусту, глазея на небо. Уг–Ломи не делал никаких философских умозаключений, он просто заметил, что это так. Поэтому он провел утомительный день, сидя на буке, одиноко стоявшем на лугу, а Эвдена подкрадывалась к лошадям со стороны леса. Обычно лошади после полудня прятались от солнца в тень, но небо было покрыто тучами, и, несмотря на все старания Эвдены, лошади к дереву не подошли.

И только два дня спустя желание Уг–Ломи осуществилось. Нависла гнетущая жара, тучи мух носились в воздухе. Лошади перестали пастись еще до полудня и, укрывшись в тень бука, на котором сидел Уг–Ломи, стояли парами, положив головы друг другу на круп и отгоняя хвостами мух.

Копыта Вожака Табуна давали ему право стоять у самого ствола. Внезапно раздался шелест, затем треск, и на спину ему с глухим стуком свалилось что–то тяжелое… Остроотточенный кремень впился ему в щеку. Вожак Табуна покачнулся, припал на одно колено, затем подпрыгнул и понесся, как ветер. Вихрем взметнулись ноги, замелькали копыта, раздался испуганный храп. Уг–Ломи был подброшен на целый фут в воздух, опустился на спину жеребца, снова был подброшен, сильно ударился животом, и тут его колени обхватили что–то плотное. Он уцепился руками и ногами и почувствовал, что, удивительным образом качаясь из стороны в сторону, он с невероятной быстротой несется по воздуху, а топор его кто знает где! &lt;Держись крепче&gt;, — сказал ему Отец Инстинкт, и так он и сделал.

Лицо его тонуло в густых жестких волосах, которые набивались ему даже в рот; он видел, как из–под ног убегает покрытая травой земля. Перед его глазами было плечо Вожака Табуна, широкое, лоснящееся, с мягко перекатывающимися мускулами под кожей. Он понял, что руки его обвивают шею жеребца, и заметил, что отчаянные толчки повторяются довольно ритмично.

Стремительно неслись мимо стволы деревьев, затем веера папоротника и снова открытый луг. А там под быстрыми копытами замелькали камни — мелкие камешки косыми брызгами отскакивали далеко в стороны. Голова Уг–Ломи отчаянно кружилась, его стало мутить, но он был не из тех, кто отступает от задуманного, испугавшись неудобств.

Разжать колени он не решался, но попробовал устроиться половчее. Отпустив шею, он схватился за гриву, потом подтянул колени вперед и, выпрямившись, заметил, что сидит на том месте спины, где она начинает расширяться. Это было нелегко, но он все–таки добился своего: хотя он тяжело дышал и чувствовал себя не очень уверенно, по крайней мере его перестало так страшно трясти.

Понемногу Уг–Ломи собрался с мыслями. Быстрота, с которой они неслись, казалась ему чудовищной, но обуявший его поначалу безумный ужас стал уступать место чувству, близкому к восторгу. В лицо ему бил свежий ветер, стук копыт изменил ритм, потом вновь стал прежним. Они мчались сейчас по широкой прогалине в буковой роще, посреди серебряной лентой извивался ручеек, там и сям проглядывавший из сочной зелени, где звездами пестрели розовые цветы. Вот в голубой дымке промелькнула перед ним долина — далеко–далеко. Восторг его все возрастал. Впервые человек познал, что такое скорость.

Мелькнула поляна — пасшиеся на ней лани бросились врассыпную при их приближении, а два шакала, по ошибке приняв Уг–Ломи за льва, поспешили за ним вслед. Когда они убедились, что это не лев, они все–таки продолжали бежать за ними дальше из любопытства. Жеребец несся вперед и вперед, обуреваемый одним желанием — убежать, а за ним, навострив уши, бежали шакалы, обмениваясь отрывистыми замечаниями.

— Кто кого убивает? — пролаял первый.

— Этот убивает лошадь, — ответил второй.

Они издали вой, который подействовал на жеребца, как в наши дни — шпоры, ибо так воют шакалы, когда следуют за львом.

Все вперед и вперед, как маленький смерч среди ясного дня, мчались они, вспугивая птиц, заставляя множество разных зверьков стремительно кидаться в норы, поднимая в воздух тысячи негодующих навозных мух, втаптывая блаженствующие под солнцем цветы в землю, из которой они вышли. Снова деревья, а затем, разбрызгивая воду, они пересекли поток; вот у самых копыт Вожака Табуна из травы выскочил заяц, и шакалы их сразу покинули. Вскоре они снова вырвались из леса на простор покрытых травой холмов — тех самых меловых холмов, которые можно разглядеть с ипподрома в Эпсоме.

Вожак Табуна давно уже перестал так бешено мчаться, как вначале. Он перешел на размеренную рысь, и Уг–Ломи, хотя он весь был в синяках и ссадинах и не знал, что его ждет впереди, чувствовал себя наверху блаженства. Но тут дело вдруг обернулось по–новому. Вожак Табуна опять переменил аллюр, описал небольшую дугу и остановился как вкопанный.

Уг–Ломи насторожился. Он пожалел, что у него не было с собой камня, — метательный кремень, который он привязывал к ремню, опоясывавшему его талию, остался, как и топор, неизвестно где. Вожак Табуна повернул голову, и Уг–Ломи увидел его глаза и зубы. Он убрал подальше ноги и ударил жеребца около глаза. В тот же миг голова исчезла из виду, а спина, на которой он сидел, взлетела кверху, изогнувшись в дугу. Уг–Ломи снова перестал мыслить и подчинялся только велениям Инстинкта, который говорил &lt;цепляйся&gt;. Он обхватил бока жеребца коленями и ступнями, но его голова опустилась к самой траве. Его пальцы вцепились в густую жесткую гриву, и это его спасло. Скат, на котором он сидел, выровнялся и тут же…

— Ух! — выдохнул пораженный Уг–Ломи, когда его опрокинуло на спину.

Однако Уг–Ломи был на тысячу поколений ближе к природе, чем современный человек: никакая обезьяна не могла бы уцепиться крепче. А лев давным–давно отучил лошадей опрокидываться на спину и кататься по земле. Правда, лягался жеребец мастерски и довольно ловко вскидывал задом. Пять минут показались Уг–Ломи вечностью. Он не сомневался, что жеребец убьет его, стоит ему упасть.

Затем Вожак Табуна решил применить прежнюю тактику и внезапно пустился в галоп. Он стремительно мчался вниз по крутому склону, не сворачивая ни вправо, ни влево, и по мере того как они спускались, широко раскинувшаяся перед ними долина постепенно скрывалась из виду за приближавшимся авангардом дубков и боярышника. Вот они обогнули заросшую буйной травой ложбину, где между серебристыми кустами из земли пробивался родник. Почва делалась все сырее, трава — все выше, то и дело стали попадаться кусты шиповника, еще усеянные поздними цветами. Вскоре они очутились в сплошных зарослях, и ветки хлестали их так, что кровь выступила на коже и у человека и у лошади. Затем путь снова расчистился.

И тут случилось удивительное происшествие. В кустах вдруг раздался злобный вопль, пронзительный вопль обиды и возмущения. И, с треском ломая сучья, за спиной у них появилась огромная серо–голубая туша. Это был Яаа, свирепый носорог; в припадке беспричинной ярости, которые нередко у него бывают, он ринулся прямо на них во всю мочь, как это обычно делают носороги. Прервали его трапезу, и поэтому кому–нибудь — не важно кому — нужно было вспороть брюхо, кого–нибудь надо было затоптать ногами. Он приближался к ним слева; его маленькие злые глазки налились кровью, толстый рог опустился к земле, хвост торчал кверху. В первое мгновение Уг–Ломи готов был уже соскользнуть с лошади и спрятаться в кустах, но тут… дробь копыт участилась, и носорог, торопливо перебиравший короткими ногами–тумбами, начал пятиться, и Уг–Ломи потерял его из виду. Через минуту кусты шиповника остались позади, и они вновь понеслись по открытой равнине. Сзади еще слышался тяжелый топот, но постепенно он затих, и Яаа словно вовсе не впадал в ярость, словно Яаа вообще не было на свете.

И все тем же стремительным аллюром они летели вперед и вперед.

Уг–Ломи ликовал. А ликовать в те дни значило поносить побежденного.

— Я–ха! Большой нос! — закричал Уг–Ломи, выворачивая шею, чтобы увидеть далеко позади крошечное пятнышко — своего преследователя. — Почему ты не носишь свой метательный камень в кулаке? — закончил он и испустил победный клич.

Это оказалось ошибкой. Неожиданный крик у самого уха напугал жеребца. Он метнулся в сторону, и Уг–Ломи внезапно снова очутился в самом неудобном положении, удерживаясь только одной рукой и коленом.

Остаток пути Уг–Ломи выдержал с честью, хотя удовольствия не получил. Ему не видно было ничего, кроме голубого неба, и ощущения при этом были самые неприятные. В конце концов его хлестнуло веткой шиповника, и он разжал пальцы.

Он ударился о землю скулой и плечом и, перекувырнувшись в воздухе, снова ударился — на этот раз копчиком. У него из глаз посыпались искры. Ему чудилось, что земля под ним скачет, как лошадь. Затем он увидел, что сидит на траве, а кустарник остался в пяти шагах позади. Впереди расстилался луг, чем дальше, тем более сочный и зеленый, и виднелось несколько человеческих фигур; а жеребец несся быстрым галопом далеко справа.

Люди находились на той стороне реки, но и те, кто был на берегу и кто бродил по воде, теперь со всех ног бросились от него прочь. Невиданное чудовище, на их глазах развалившееся надвое, было новинкой, которая пришлась им не очень по вкусу. Почти минуту Уг–Ломи сидел и смотрел на них безучастным взглядом. Излучина реки, холм среди зарослей тростника и чистоцвета, тонкие, тянувшиеся к небу струйки дыма — все это ему хорошо знакомо. Он очутился рядом со становищем племени Айи — Айи, от которого убежали они с Эвденой, Айи, которого он подстерег среди молодых каштанов и убил Первым Топором.

Уг–Ломи поднялся на ноги, все еще ошеломленный падением, и тут бегущие люди остановились и стали его разглядывать. Некоторые указывали пальцем на удалявшегося жеребца и быстро что–то говорили. Уг–Ломи пошел прямо на них, не отводя взгляда. Он забыл про жеребца, забыл о своих ушибах, — эта встреча казалась ему все более интересной. &lt;Людей было меньше, чем раньше, — остальные, должно быть, попрятались, — подумал он, — и куча папоротника у огня, приготовленная на ночь, выглядела не такой высокой. У груды кремней должен сидеть Вау…&gt; Но тут он вспомнил, что он убил Вау. Теперь, когда перед ним вдруг встало это знакомое зрелище, ущелье, медведи и Эвдена словно ушли в далекое прошлое, в мир сновидений.

Уг–Ломи остановился на берегу и стоял, глядя на своих соплеменников. Его математические способности находились в самом зачаточном состоянии, но он был прав: людей действительно стало меньше. Мужчины могли быть на охоте, но куда девались женщины и дети? Он издал приветственный крик. Он ведь враждовал с Айей и Вау — не с ними.

— Дети Айи! — закричал он.

В ответ они называли его имя, немного робко, напуганные тем, как он появился.

Некоторое время они говорили все разом. Потом их заглушил пронзительный голос одной из старух.

— Наш властелин — Лев! — крикнула она.

Уг–Ломи не понял ее слов. И тогда ему крикнули несколько голосов сразу:

— Айя вернулся. Он теперь Лев. Наш властелин — Лев. Он приходит по ночам. Он убивает, кого захочет. Но никто другой не смеет нас убивать, Уг–Ломи, никто другой!

Уг–Ломи все еще не понимал.

— Наш властелин — Лев. Он больше не говорит с людьми.

Уг–Ломи внимательно смотрел на них. Это ему снилось уже… Он знал, что хотя он убил Айю, Айя все еще жив. И вот теперь они говорят ему, что Айя — Лев.

Сморщенная старуха, Старшая Хранительница Огня, внезапно повернулась и тихо сказала что–то тем, кто стоял с ней рядом. Она была очень стара, эта женщина — первая из женщин Айи, которой он дозволил жить дольше того возраста, до которого подобало оставлять в живых женщину. Она всегда отличалась хитростью, знала, как угодить Айе и раздобыть пишу. И теперь к ней все обращались за советом… Она тихо что–то говорила, а Уг–Ломи из–за реки смотрел на ее сгорбленную фигуру с необъяснимой неприязнью. Затем она громко позвала:

— Иди к нам, Уг–Ломи!

За ней закричала девушка:

— Иди к нам, Уг–Ломи!

И все принялись хором звать:

— Иди к нам, Уг–Ломи!

После того как с ними поговорила старуха, они все как–то странно переменились.

Уг–Ломи стоял неподвижно и смотрел на них. Ему было приятно, что его позвали, а девушка, первая позвавшая его, была красива. Но она напомнила ему об Эвдене.

— Иди к нам, Уг–Ломи! — кричали они, и сгорбленная старуха — громче всех. При звуке ее голоса он снова заколебался.

Он стоял на берегу реки, Уг–Ломи — Уг–Думающий, и медленно его мысли обретали форму. А люди замолкали, один за другим, ожидая, что он сделает. Ему хотелось пойти к ним, ему хотелось повернуться и уйти. Наконец страх, а может быть, осторожность взяли верх, и, не ответив им, он повернулся и пошел по направлению к боярышнику тем самым путем, каким попал сюда. Увидев это, все племя стало еще громче звать его к себе. Он заколебался и повернул было, затем снова пошел вперед, опять оглянулся, раз–другой, в глазах его отразилась тревожная нерешительность, — его все еще продолжали звать. Потом он сделал два шага назад, но его удержал страх. Они видели, как он еще раз остановился, затем вдруг тряхнул головой и исчез в кустах боярышника.

Тогда женщины и дети сделали последнюю попытку и хором прокричали его имя, но все было напрасно.

Ниже по течению реки, там, где легкий ветерок шевелил камыш, поближе к своей новой добыче, устроил логово лев, ставший на старости лет людоедом.

Старуха повернулась туда лицом и указала рукой на заросли боярышника.

— Айя, — пронзительно закричала она, — вон идет твой враг! Вот идет твой враг, Айя! Почему ты пожираешь наших людей каждую ночь? Мы старались завлечь его в западню! Вон идет твой враг, Айя!

Но лев, облюбовавший их племя, отдыхал после еды, и крик ее остался без ответа. В тот день лев пообедал довольно толстой девушкой и пребывал в состоянии полнейшего благодушия. К тому же он не понимал, что он — Айя, а Уг–Ломи — его враг.

Вот так Уг–Ломи проскакал верхом на лошади и впервые услышал об Айи–Льве, который появился вместо Айи–Властелина и пожирал людей его племени. И в то время как он спешил к ущелью, все мысли его были заняты не лошадьми, а тем, что Айя все еще жив, что он может убить или быть убитым. Снова и снова он видел перед собой поредевшую кучку женщин и детей, кричавших, что Айя стал львом.

Айя стал львом!

Но тут, боясь, что его застигнут сумерки, Уг–Ломи пустился бегом.

Глава IV. Айя–Лев

Старому льву повезло. Племя даже гордилось своим властелином, но этим и ограничивалась вся радость, которую они от него получали. Появился он в ту самую ночь, когда Уг–Ломи убил Айю–Хитреца, и поэтому они дали ему имя Айи. Первой назвала его так старуха Хранительница Огня. В ту ночь ливень почти погасил костер, и стало совсем темно. И вот, когда люди переговаривались, вглядывались в темноте друг в друга и со страхом размышляли о том, что сделает умерший Айя, явившись к ним во сне, вдруг где–то совсем рядом заревел лев. Потом все стихло.

Они затаили дыхание: теперь слышен был только шум дождя да шипение капель на углях. А затем, через целую вечность — треск, крик ужаса и рычание. Они вскочили на ноги и с визгом и воплями заметались взад–вперед; но головешки не разгорались, и через мгновение лев уже волок свою жертву через папоротник. Это был Ирк, брат Вау.

Так пришел лев.

На следующую ночь папоротник еще не успел просохнуть после дождя, а лев явился снова и унес рыжего Клика. Льву хватило его на две ночи, а затем во время новолуния лев приходил три ночи подряд, несмотря на то, что костры горели хорошо. Лев был старый, со сточенными от времени зубами, но опытный и хладнокровный охотник; с кострами за свою долгую жизнь он встречался и раньше: сыны Айи были не первыми людьми, которые питали его старость. Он прошел между двумя кострами, перескочил через кучу кремней и сбил с ног Ирма, сына Ирка, который, судя по всему, мог стать вождем племени. Эта ночь была страшной, они зажгли большие пучки папоротника и носились с пронзительными криками, так что лев даже выпустил свою жертву. При свете костра они увидели, что Ирм с трудом поднялся на ноги и пробежал несколько шагов им навстречу, но в два прыжка лев настиг его снова. И не стало Ирма.

Так пришел страх, и весна перестала их радовать. Племя уже не досчитывало пяти человек, а через четыре ночи было покончено еще с тремя. Поиски пищи потеряли для них всякий интерес, никто не знал, чья очередь завтра. Весь день женщины, даже любимые жены, без отдыха собирали ветки и сучья для костра. Охотники охотились плохо, и теплой весной к людям подкрался голод, словно все еще стояла зима. Будь у них вождь, они бы ушли с этого места, но вождя не было, и никто не знал, куда уйти, чтобы лев не нашел их. Старый лев жирел и благодарил небо за вкусное людское племя. Двое детей и юноша погибли еще до полнолуния, и вот тогда–то сгорбленная старуха Хранительница Огня в первый раз вспомнила во сне об Эвдене и Уг–Ломи и о том, как был убит Айя. Всю жизнь она жила в страхе перед Айей, а теперь — в страхе перед львом. Она не могла поверить, чтобы Уг–Ломи тот самый Уг–Ломи, который родился на ее глазах, — совсем убил Айю… Лев — это Айя, он рыщет в поисках своего врага!

А потом — внезапное и такое странное возвращение Уг–Ломи: далеко за рекой громадными скачками неслось какое–то удивительное животное и вдруг развалилось надвое — на лошадь и человека. И вслед за этим чудом на том берегу — Уг–Ломи… Да, все стало для нее ясно. Айя наказывал их за то, что они не поймали Уг–Ломи и Эвдену.

Золотой шар солнца еще висел в небе, когда мужчины один за другим вернулись к ожидавшим их превратностям ночи. Их встретили рассказами об Уг–Ломи. Старуха пошла вместе с ними на другой берег и показала им следы, говорившие о нерешительности. Сисс–Следопыт признал в отпечатке ногу Уг–Ломи.

— Айя ищет Уг–Ломи! — размахивая руками, кричала старуха, стоя над излучиной, и фигура ее, как бронзовое изваяние, пламенела в лучах заката. Нечленораздельные крики, вылетавшие у нее из горла, лишь отдаленно напоминали человеческую речь, но смысл их был ясен: &lt;Льву нужна Эвдена. Ночь за ночью он приходит в поисках Эвдены и Уг–Ломи. Когда он не может найти Эвдены и Уг–Ломи, он сердится и убивает. Ищите Эвдену и Уг–Ломи. Эвдену, которую он выбрал для себя, и Уг–Ломи, которому он сказал слово смерти. Ищите Эвдену и Уг–Ломи!&gt;

Она повернулась к тростниковым зарослям, как когда–то поворачивалась к Айе.

— Разве не так, мой повелитель? — закричала она.

И, словно в ответ, высокий тростник наклонился под порывом ветра.

Уже давно спустились сумерки, а в становище все еще слышен был стук камня о дерево. Это мужчины оттачивали ясеневые копья для завтрашней охоты. А ночью, перед самым восходом луны, пришел лев и утащил женщину Сисса–Следопыта.

Рано утром, когда еще солнце не взошло, Сисс–Следопыт, и молодой Вау–Хау, который теперь обтачивал кремни, и Одноглазый, и Бо, и Пожиратель Улиток, и Два Красноголовых, и Кошачья Шкура, и Змея — все оставшиеся в живых мужчины из сыновей Айи, взяв копья и колющие камни и наполнив метательными камнями сделанные из лап животных мешочки, отправились по следу Уг–Ломи. Они шли через заросли боярышника, где пасся Яаа–Носорог со своими братьями, и по голой равнине, вверх, к буковым лесам на холмах.

В эту ночь, когда занялся молодой месяц, яркое пламя костров поднималось высоко в небо и лес не тронул скорчившихся на земле от страха женщин и детей.

А на следующий день, когда солнце стояло еще в зените, охотники вернулись — все, кроме Одноглазого, который с проломленным черепом лежал мертвый под уступом. (Когда Уг–Ломи вернулся в этот вечер к обрыву после целого дня выслеживания лошадей, он увидел, что над Одноглазым уже трудились стервятники.) Охотники вели с собой Эвдену, раненую, в кровоподтеках, но живую. Таков был странный приказ старухи привести ее живой. &lt;Эта добыча не для нас, она для Айи–Льва&gt;. Руки Эвдены были стянуты ремнями, как будто охотники захватили мужчину, а не слабую женщину; слипшиеся от крови волосы падали ей на глаза, она еле держалась на ногах. Охотники окружили ее со всех сторон, и время от времени Пожиратель Улиток, получивший от нее свое прозвище, с хохотом бил ее ясеневым копьем. И всякий раз он оглядывался через плечо, словно пугаясь собственной смелости. Остальные тоже то и дело оглядывались, и все, кроме Эвдены, очень спешили. Когда старуха их увидела, она громко закричала от радости.

Они заставили Эвдену перебираться через реку со связанными руками, несмотря на быстрое течение, и когда она поскользнулась, старуха завизжала, сперва со злорадством, потом от страха, что Эвдена утонет. А когда Эвдену вытащили на берег, как ее ни били, она не могла встать. Так они оставили ее сидеть там — ее ноги касались воды, глаза глядели в пространство, а лицо оставалось неподвижным, что бы они ни говорили и ни делали. Все племя, даже маленькая кудрявая Хаха, только–только начавшая ходить, спустилось из становища к реке и стояло, во все глаза глядя на Эвдену и на старуху, — так мы смотрели бы сейчас на какого–нибудь диковинного раненого зверя и на того, кто его изловил.

Старуха сорвала с шеи Эвдены ожерелье и надела его на себя, — она первой когда–то носила его. Потом она вцепилась Эвдене в волосы и, выхватив у Сисса копье, изо всех сил стала ее бить. Излив свою злобу, она пристально посмотрела девушке в лицо. Глаза Эвдены были закрыты, все черты заострились, и лежала она так неподвижно, что на миг старуха испугалась, не мертва ли она. Но тут ноздри Эвдены вздрогнули. Увидев это, старуха захохотала и ударила ее по лицу, а потом отдала копье Сиссу и, отойдя в сторону, принялась кричать и насмехаться над девушкой, как она одна это умела.

Старуха знала слов больше, чем кто–либо в племени. И слушать ее было страшно. Ее вопли и визг казались совсем бессвязными, и в гортанных выкриках проскальзывала лишь слабая тень мысли. И все же Эвдена поняла, что ее ожидает, — узнала про Льва и про муки, которые он ей причинит.

— А Уг–Ломи! Ха–ха! Уг–Ломи убит?

И тут глаза Эвдены раскрылись, она приподнялась и села, и спокойно посмотрела прямо в глаза старухи.

— Нет, — медленно выговорила она, как бы пытаясь что–то припомнить. — Я не видела моего Уг–Ломи убитым. Я не видела моего Уг–Ломи убитым.

— Скажите ей! — закричала старуха. — Скажи ей тот, кто его убил. Скажи, как был убит Уг–Ломи.

Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, а вслед за ней и остальные женщины и дети.

Ей никто не ответил. Они стояли, пристыженно, понурившись.

— Скажите ей, — повторила старуха.

Мужчины переглянулись.

Лицо Эвдены озарилось радостью.

— Скажите ей, — сказала она. — Скажите ей, могучие охотники! Скажите, как был убит Уг–Ломи.

Старуха, размахнувшись, ударила Эвдену по губам.

— Мы не могли найти Уг–Ломи, — пробормотал Сисс–Следопыт. — Кто охотится за двумя, не убьет ни одного.

Сердце Эвдены затрепетало от счастья, но она сумела скрыть то, что чувствовала. И так было лучше: быстрый взгляд, брошенный старухой, красноречиво говорил, что ей несдобровать бы.

Тогда старуха обрушила свой гнев на мужчин за то, что они побоялись выследить Уг–Ломи. С тех пор как не стало Айи, она больше никого не боялась. Старуха бранила их, как глупых детей. А они, поглядывая на нее с хмурым видом, сваливали вину друг на друга. А потом Сисс–Следопыт вдруг громким голосом велел ей замолчать.

Когда солнце стало клониться к закату, они повели Эвдену — хотя их сердца леденил страх — по тропе, которую проложил в тростниках старый лев. Ее вели все мужчины племени. Увидев рощицу ольхи, они торопливо привязали Эвдену к стволу, чтобы лев легко нашел ее, когда в сумерки выйдет из своего логова, а затем опрометью побежали обратно и остановились только у самого становища. Первым остановился Сисс и посмотрел назад, на деревья. Из становища была видна голова Эвдены — маленькое черное пятно под суком самой большой ольхи. Это получилось очень удачно.

Все женщины и дети собрались на вершине холма посмотреть на нее. А старуха кричала, чтобы лев пришел за той, кого искал, давала ему советы, какие причинить ей муки.

Эвдена совсем обессилела от побоев, усталости и горя, и только ужас перед тем, что ее ожидало, не давал ей забыться. Вдали между стволами каштанов висело огромное кроваво–красное солнце, небо на западе пылало огнем; вечерний ветерок стих, и в теплом воздухе разлилось спокойствие. Над головой у нее роилась мошкара, по временам рядом в реке всплескивалась рыба, и слышалось гудение пролетающего майского жука. Краем глаза Эвдена видела часть холма и маленькие фигуры стоявших там и глазевших на нее людей. И слышала хотя очень слабый, но отчетливый стук камня о камень — это высекали огонь. Рядом с ней, тихий и неподвижный, темнел тростник, где устроил свое логово лев.

Вскоре удары огненного камня прекратились. Эвдена подняла глаза и увидела, что солнце уже зашло, над ее головой все ярче сияет месяц. Эвдена посмотрела туда, где находилось логово льва, силясь разглядеть что–нибудь в тростнике, а затем вдруг стала метаться, со слезами призывая Уг–Ломи.

Но Уг–Ломи был далеко. Когда стоявшие на холме увидели, что Эвдена пытается освободиться, они громко закричали, и она снова застыла в неподвижности. Вскоре в воздухе замелькали летучие мыши, а звезда, похожая на Уг–Ломи, тихонько вышла из своего синего убежища на западе. Эвдена позвала ее, только шепотом, так как боялась льва. Но за все время, пока на землю спускалась ночь, тростник не шелохнулся.

Мрак окутал Эвдену, и луна засияла ярче; все тени, которые убежали вверх по холму, а затем с наступлением вечера совсем исчезли, вернулись к своим хозяевам, короткие и черные. В зарослях тростника и под ольхой, где обитал лев, стали собираться неясные существа и началось какое–то еле слышное движение. Но тьма сгущалась, а оттуда никто не выходил.

Эвдена посмотрела на становище и увидела дымные огни костров и людей, сновавших вокруг. В другой стороне, за рекой, курился белый туман. Откуда–то долетел жалобный визг лисят и пронзительный вопль гиены.

Время от времени она забывалась в напряженном ожидании. Спустя долгое время через реку с плеском перебралось какое–то животное и вышло на берег, выше логова, но кто это был, ей разглядеть не удалось. Она слышала, как к далекому водопою шумно спускались слоны, — такой тихой была ночь.

Земля потеряла все свои краски, превратившись в узор светлых пятен и непроницаемо–черных теней под синим небом. На серебряном серпе опускавшейся за лес луны тонким кружевом вырисовывались верхушки деревьев, а на востоке, над скрытыми тенью холмами, высыпали мириады звезд. Костры на холме горели теперь ярким пламенем, и на их фоне видны были стоявшие в ожидании фигуры. Они ждали вопля… Теперь уж, конечно, ждать оставалось недолго.

Внезапно ночь наполнилась движением. Эвдена затаила дыхание. Кто–то проходил мимо — одна, две, три бесшумно крадущихся тени — шакалы. И снова долгое ожидание.

А затем, покрывая все звуки, которые ей чудились, в тростнике раздался шорох и отчаянная возня. Послышался треск. Тростник захрустел еще и еще раз, а затем все стихло, и только через равные промежутки времени что–то со свистом рассекало воздух. Прозвучало глухое жалобное рычание, и вновь все смолкло. Тишина больше не прерывалась — неужели ей не будет конца? Эвдена, затаив дыхание, кусала губы, чтобы не закричать. Но тут по кустам что–то пробежало, и невольный крик вырвался из ее груди. Ответного хора криков с холма она не услышала.

В тростнике снова кто–то с треском задвигался. При свете заходящей луны Эвдена увидела, как заколыхался тростник, задрожали стволы ольхи. Она начала яростно вырываться из пут — последняя попытка. Но к ней никто не приблизился. Ей казалось, что по этому маленькому клочку земли носится не меньше десятка чудовищ, а потом вновь наступила тишина. Луна скрылась за дальним каштановым лесом, и мрак стал непроницаемым.

Затем послышался странный звук, словно прерывистое дыхание и всхлипывание — оно все учащалось и ослабевало. Опять тишина, и снова неясные звуки и храп какого–то животного.

И опять все смолкло. Далеко к востоку затрубил слон, из лесу донеслись рычание и вой, которые вскоре замерли.

Снова выглянула луна: теперь она светила сквозь стволы деревьев на гребне холма, посылая на поросшую тростником низину две широкие полосы света, разделенные полосой мрака. Раздался мерный шелест, всплеск, тростники закачались, раздвинулись в стороны и, наконец, расступились от корней до самых верхушек. Все кончено!

Эвдена напрягала зрение, стараясь рассмотреть, кто выйдет из тростника. На какое–то мгновение она кик будто увидела, как и ждала, огромную голову с открытой пастью, затем голова съежилась, очертания ее изменились. Это было что–то темное, невысокое, безмолвное… но это был не лев. Вот оно застыло, и все кругом застыло. Эвдена прищурилась. Это существо походило на огромную лягушку — две лапы и за ними наклонно вытянутое тело. Голова поворачивалась из стороны в сторону, как будто оно всматривалось в темноту.

Раздался шорох, и оно неуклюжими толчками двинулось вперед и тихо застонало.

К сердцу Эвдены вдруг теплой волной прихлынула радость.

— Уг–Ломи! — шепнула она.

Существо остановилось.

— Эвдена, — тихо ответил Уг–Ломи, всматриваясь в чащу ольхи; в голосе его слышалось страдание.

Он снова двинулся вперед и выполз из тени в полосу лунного света. Все его тело было в темных пятнах. Она увидела, что он волочит ноги, а в руке сжимает свой топор. Первый Топор. Вот он с трудом поднялся на четвереньки и, пошатываясь, приблизился к ней.

— Лев! — произнес он голосом, с котором торжество странно смешивалось с болью. — Ва! Я убил льва. Вот этой рукой. Я убил его, как и большого медведя.

Он хотел жестом подкрепить свои слова и тут же, чуть слышно вскрикнув, замолк. Некоторое время он не двигался.

— Развяжи меня, — прошептала Эвдена.

Он ничего не ответил, но, уцепившись за ствол дерева, приподнялся с земли и принялся перерубать ее путы острым концом топора. Она слышала, как при каждом взмахе из его горла вырывается сдавленный стон. Он разрезал ремни, стягивавшие ей грудь и кисти, но тут его рука упала. Ударившись грудью о ее плечо, он соскользнул к ее ногам и замер.

Однако теперь она и сама могла освободиться. Торопливо сбросив путы, Эвдена отошла от дерева, и у нее закружилась голова. Она сделала шаг к Уг–Ломи — ее последнее сознательное движение, — пошатнулась и упала. Ее пальцы коснулись его бедра. Что–то мягкое и мокрое подалось под ее рукой. Уг–Ломи громко вскрикнул, дернулся от боли и снова затих.

Вскоре из тростника бесшумно вышла какая–то тень, похожая на собаку. Она остановилась, потянула носом воздух, постояла в нерешительности и, наконец, крадучись, снова ушла в темноту.

Очень долго они лежали неподвижно в свете заходящей луны. Медленно, так медленно, как клонилась луна к закату, надвигалась на них со стороны холмов тень тростника. Она легла на их ноги, и от Уг–Ломи остались только посеребренные лунным светом плечи и голова. Тень наползла на его шею, покрыла лицо, и вот уже мрак ночи поглотил их обоих.

В темноте слышалось какое–то движение, легкие шаги, тихое рычание… удар.

В эту ночь женщины и дети в становище не сомкнули глаз, пока не услышали крика Эвдены. Но мужчины устали и сидя подремывали. Когда Эвдена закричала, они, решив, что теперь им ничто не угрожает, поспешили занять места поближе к огню. Старуха, услышав крик, засмеялась; засмеялась она еще и потому, что заплакала Си, маленькая подружка Эвдены. Как только забрезжил рассвет, все поднялись и стали смотреть туда, под деревья. Убедившись, что Эвдены там нет, они обрадовались: наконец–то Айя умиротворен. Но радость мужчин омрачалась мыслью об Уг–Ломи. Они понимали, что такое месть, — ведь месть существовала в мире испокон веков, — но мысль о возможности подвергнуться опасности ради другого еще не приходила им в голову.

Вдруг из зарослей выскочила гиена и помчалась через тростники. Ее морда и лапы были в темных пятнах. При виде гиены все мужчины закричали и, схватив метательные камни, кинулись ей наперерез — ведь нет животного трусливее, чем гиена днем. Люди ненавидели гиен, потому что они уносили детей и кусали тех, кто ложился спать далеко от костра. Кошачья Шкура, метко бросив камень, попал гиене прямо в бок, и все племя восторженно завопило.

Когда раздался их крик, в логове льва послышалось хлопанье крыльев, и в воздух медленно поднялись три белоголовых стервятника. Описав несколько кругов, они снова опустились на ветви ольхи над логовом.

— Наш властелин ушел, — сказала старуха, указывая на них. — Стервятники тоже поживились Эвденой.

Птицы еще посидели на дереве, потом вновь слетели вниз.

Между тем на востоке, из–за леса, расцвечивая мир и пробуждая его к жизни, как ликующие звуки фанфар, хлынул свет восходящего солнца. Дети хором закричали, захлопали в ладоши и, обгоняя друг друга, помчались к реке. Только маленькая Си не побежала с ними и недоуменно смотрела на деревья, где она накануне видела голову Эвдены.

Но Айя, старый лев, никуда не ушел. Он лежал совсем тихо, свалившись на бок, и лежал не в логове, а в нескольких шагах от него, на измятой траве. Под глазом виднелась запекшаяся кровь — слабый укус Первого Топора. Но вся земля вокруг была испещрена яркими ржаво–красными пятнами, а на груди у льва темнела рана, нанесенная острым копьем Уг–Ломи. Стервятники уже оставили свои отметины на его боку и шее.

Уг–Ломи убил льва, когда, поверженный его лапой на землю, он ткнул наудачу копьем ему в грудь и, собрав все силы, пронзил сердце великана. Так окончил свое царствование лев, второе воплощение Айи–Властелина.

На холме шумно готовились к охоте — оттачивали копья и метательные камни. Никто не произносил имени Уг–Ломи, боясь этим вызвать его. Мужчины решили в ближайшие дни во время охоты держаться вместе, тесной кучкой. И охотиться они собирались на Уг–Ломи, чтобы он не напал на них первым.

Но Уг–Ломи, безмолвный, неподвижно лежал неподалеку от логова льва, а Эвдена сидела подле него на корточках, сжимая в руке копье, обагренное львиной кровью.

Глава V. Битва у львиного логова

Уг–Ломи лежал, привалившись спиной к стволу ольхи, и на его бедро — сплошное кровавое месиво — страшно было смотреть. Ни один цивилизованный человек не выжил бы, получив такие тяжелые ранения. Но Эвдена дала ему шипы, чтобы стянуть рану, и сидела возле него, днем отгоняя мух пучком тростника, ночью топором отпугивая гиен. И скоро Уг–Ломи стал поправляться. Лето было в самом разгаре, и дожди давно не выпадали. В первые два дня, пока раны Уг–Ломи еще не затянулись, они почти ничего не ели. В низине, где они укрылись, не было ни съедобных корней, ни маленьких зверьков, а река, в которой водились улитки и рыба, протекала на открытом месте, шагах в ста от них. Отойти далеко Эвдена не могла, так как днем боялась людей племени, своих братьев и сестер, а ночью — диких зверей, угрожавших жизни Уг–Ломи. Поэтому они делили со стервятниками останки льва. Зато поблизости пробивался из земли родничок, и Эвдена поила Уг–Ломи водой из пригоршни.

Место, где они нашли себе приют, было надежно укрыто от племени густым ольховником и окружено высоким тростником. Мертвый лев лежал на истоптанной траве у своего логова, в пятидесяти шагах от них, и они видели его сквозь стебли тростника. Стервятники сражались над трупом за лучшие куски и не подпускали к нему шакалов. Скоро над ним нависло облако огромных, с пчелу, мух, и до слуха Уг–Ломи доносилось их гудение. И когда раны Уг–Ломи начали заживать — а на это понадобилось не так уж много времени, — от льва осталась только кучка отполированных белых костей.

Днем Уг–Ломи то неподвижно сидел, глядя в одну точку, иногда часами бормоча что–то о лошадях, медведях и львах, то ударял по земле своим Первым Топором, называя имена людей своего племени, — он, казалось, ничуть не боялся, что это привлечет их сюда. Но большую часть дня он спал, почти без сновидений, — из–за потери крови и скудной пищи. Короткие летние ночи оба они бодрствовали. И пока не наступал рассвет, вокруг них двигались какие–то существа — существа, которых они никогда не видели днем. Гиены первое время не появлялись, а затем в одну безлунную ночь их пришло сразу около десятка, и они устроили драку из–за костей льва. Ночь наполнилась воем и хохотом, и Уг–Ломи с Эвденой слышно было, как трещат кости у них на зубах. Но они знали, что гиены осмеливаются нападать только на мертвых и спящих, и поэтому не очень боялись.

Днем Эвдена иногда пробиралась к излучине реки по узкой тропе, проложенной старым львом в тростниках, и, спрятавшись в зарослях, смотрела, что делается в становище. Она лежала неподалеку от дерева, к которому ее привязали, отдавая в жертву льву, и видела маленькие фигурки у костра так же отчетливо, как и в ту ночь. Но она редко рассказывала Уг–Ломи о том, что видела, так как боялась привлечь людей в свое убежище. В те дни верили, что назвать живое существо — значило позвать его.

Она видела, как на следующее утро, после того как Уг–Ломи убил льва, мужчины готовили копья и метательные камни и затем ушли на охоту, оставив женщин и детей в становище. Когда охотники, вытянувшись гуськом, во главе с Сиссом–Следопытом двинулись к холмам на поиски Уг–Ломи, они и не подозревали, что он совсем рядом. Эвдена смотрела, как после ухода мужчин женщины и старшие дети собирали ветки и листья для костра, как играли и резвились мальчики и девочки. Но при виде старой Хранительницы Огня ей становилось страшно. Незадолго до полудня, когда почти все спустились к реке, она вышла на обращенный к Эвдене склон холма и стояла там — скрюченная коричневая фигура, — размахивая руками, так что Эвдена решила было, что ее заметили. Эвдена лежала, как заяц в ложбинке, не отрывая блестящих глаз от сгорбленной ведьмы, и в конце концов смутно поняла, что старуха возносит моленья льву — тому льву, которого убил Уг–Ломи.

На следующий день вернулись усталые охотники и принесли молодого оленя, и Эвдена с завистью смотрела на их пир. А затем произошло что–то непонятное. Она совершенно ясно видела и слышала, как старуха кричит, машет руками и указывает прямо на нее. Она испугалась и, как змея, уползла подальше в тростник. Но все же любопытство превозмогло, и она вернулась на прежнее место. Когда она выглянула между стеблями, сердце у нее перестало биться: все мужчины, держа в руках оружие, шли с холма прямо к ней.

Она не смела шевельнуться, чтобы движением не выдать себя, и только еще плотнее приникла к земле. Солнце стояло низко, и его золотые лучи били в лица охотников. Она увидела, что они несут надетый на ясеневое копье кусок жирного окровавленного мяса. Вскоре они остановились.

— Дальше! — завизжала старуха.

Кошачья Шкура заворчал, но они пошли дальше, вглядываясь в заросли ослепленными глазами.

— Здесь! — сказал Сисс, и они всадили в землю ясеневое копье с куском мяса.

— Айя, — закричал Сисс, — вот твоя доля! А Уг–Ломи мы убили, правда, мы убили Уг–Ломи. Сегодня мы убили Уг–Ломи, а завтра принесем тебе его тело.

И остальные повторили его слова.

Охотники посмотрели друг на друга, оглянулись и боком попятились от зарослей. Сперва они шли медленно, затем повернулись к холму и только оглядывались через плечо, убыстряя шаг; скоро они уже бежали и, наконец, помчались, перегоняя друг друга. Только у самого холма Сисс, бежавший позади всех, первый замедлил шаг.

Солнце закатилось, спустились сумерки, костры на фоне подернутых голубоватой дымкой далеких каштановых лесов казались ярко–красными, и голоса на холме звучали весело. Эвдена лежала не шевелясь, поглядывая то на холм, то на мясо, то снова на холм. Она была голодна, но прикоснуться к мясу боялась. Наконец она потихоньку вернулась к Уг–Ломи.

Услышав, как под ногами ее тихо зашуршали листья, он обернулся. Лицо его было в тени.

— Ты принесла мне еду? — спросил он.

Она ответила, что ничего не могла найти, но поищет еще, и пошла обратно по львиной тропе, пока снова не увидела холм, но принудить себя взять мясо она не могла: смутный инстинкт заставлял ее остерегаться ловушки. Эвдена почувствовала себя очень несчастной.

Она прокралась обратно к Уг–Ломи и услышала, как он ворочается и стонет. Тогда она снова повернула к холму; возле мяса в темноте что–то шевелилось, и, всмотревшись пристальнее, она разглядела шакала. Вмиг страха Эвдены как не бывало: рассердившись, она выпрямилась во весь рост, громко крикнула и кинулась к жертвенному дару. Но споткнулась, упала и услышала, что шакал с рычанием убежал.

Когда она поднялась, только ясеневое копье лежало на земле, а мясо исчезло. И вот она пошла обратно, чтобы всю ночь страдать от голода вместе с Уг–Ломи; Уг–Ломи очень сердился, что она не принесла поесть, но она ничего ему не рассказала о том, что видела.

Прошло еще два дня, и они совсем изголодались, но тут племя убило лошадь. С той же церемонией на ясеневом копье у зарослей была оставлена задняя нога, но на этот раз Эвдена не колебалась.

Помогая себе жестами, она рассказывала обо всем Уг–Ломи, но он понял, что она говорит, только когда доел почти все мясо. А тогда он очень развеселился.

— Я — Айя, — сказал он. — Я — Лев. Я — Большой Пещерный Медведь. Я, который раньше был просто Уг–Ломи. Я — Хитрый Вау. Это хорошо, что они меня кормят, потому что скоро я всех их убью!

Сердце Эвдены наполнилось радостью, и она смеялась вместе с ним, а потом, довольная, доела остатки лошадиного мяса.

И вот после этого Уг–Ломи приснился сон, и на следующий день он велел Эвдене принести ему львиные зубы и когти — столько, сколько она сможет найти, — и вырезать ему из ольхи дубинку. Он очень искусно вставил зубы и когти в дерево так, что острые концы торчали наружу. Это заняло у него много времени, и вколачивая зубы в дерево, он затупил два из них и очень рассердился и бросил всю эту штуку прочь; но после, с трудом волоча тело, он подполз туда, куда кинул ее, и доделал дубинку; она вышла совсем не похожей на прежние — вся утыканная зубами. В тот день они опять ели мясо, принесенное племенем в жертву льву.

Как–то раз (с тех пор как Уг–Ломи сделал новую дубинку, дней прошло больше, чем пальцев у человека на руках, больше, чем можно сосчитать) Эвдена, пока он спал, лежала в зарослях и смотрела на становище. Уже три дня им не приносили мяса. Но старуха пришла и возносила моления льву как обычно. А в это время Си, маленькая подружка Эвдены и еще одна девочка — дочь первой женщины, которую любил Сисс, — спустились по склону холма и стояли, глядя на ее костлявую фигуру, а затем принялись ее передразнивать. Эвдене это показалось очень забавным. Но тут старуха вдруг обернулась и увидела их. На миг все они застыли неподвижно, затем старуха с криком ярости бросилась на детей, и все трое исчезли за гребнем холма.

Но вот девочки снова появились в папоротниках на склоне. Маленькая Си бежала впереди, она была легка на ногу, но другую, визжавшую от страха, старуха уже почти настигла. В это время на холме показался Сисс с костью в руке, за ним почтительно следовали Бо и Кошачья Шкура, каждый с куском мяса, и увидев, как разъярена старуха, они разразились смехом и криками. Старуха схватила девочку, испустившую жалобный вопль, и стала ее бить, а девочка громко плакала, и все это было для мужчин хорошим послеобеденным развлечением. Маленькая Си отбежала еще на несколько шагов и остановилась — страх боролся в ней с любопытством.

Но тут появилась мать девочки, всклокоченная, запыхавшаяся, с камнем в руке. Старуха повернулась к ней, как разъяренная кошка. Несмотря на свои годы, она еще могла потягаться с молодой, она — Главная Хранительница Огня; но, прежде чем она успела замахнуться, Сисс закричал на нее, и поднялся невероятный шум. Из–за гребня вынырнуло еще несколько лохматых голов. Эвдена поняла, что все племя сейчас находилось в становище и пировало. Старуха не посмела больше бить ребенка, который находился под защитой Сисса.

Все кричали и бранились, даже маленькая Си. Внезапно старуха выпустила девочку и бегом кинулась к Си, потому что за Си некому было заступиться. Си только в последний миг догадалась, какая ей грозит опасность, и, вскрикнув от ужаса, очертя голову бросилась от старой ведьмы, не разбирая дороги, прямо к логову льва. Но тут же, увидев, куда она бежит, свернула в сторону, к тростникам.

Однако это была поистине удивительная старуха, столь же проворная, как и злая. Она поймала Си за развевавшиеся волосы в тридцати шагах от Эвдены. А все племя со смехом и криками бежало вниз с холма в предвкушении интересного зрелища.

Сердце Эвдены дрогнуло, какое–то неведомое чувство шевельнулось в ней и, думая только о Си, совсем забыв о страхе перед племенем, она выскочила из своего убежища и бросилась к девочке. Старуха ее не видела, она в упоении хлестала маленькую Си по лицу, и вдруг что–то твердое и тяжелое ударило ее в щеку. Она зашаталась и, обернувшись, увидела Эвдену, раскрасневшуюся, со сверкающими гневом глазами. Старуха взвизгнула от изумления и ужаса, а маленькая Си, так и не поняв, что произошло, стремглав пустилась бежать к пораженным людям своего племени. Они были теперь совсем рядом, появление Эвдены заставило их забыть и без того уже угасший страх перед львом.

В один миг Эвдена, бросив съежившуюся от страха старуху, догнала Си.

— Си! — закричала она. — Си!

Она подхватила остановившуюся на бегу девочку, прижала к себе ее исцарапанное ногтями личико и кинулась назад к своему логову, логову старого льва. Старуха стояла, по пояс скрытая тростником, и ожесточенно поносила Эвдену, но не осмелилась преградить ей путь. На повороте Эвдена оглянулась и увидела, что мужчины криками сзывают друг друга, а Сисс рысцой бежит по проложенной львом тропе.

Эвдена помчалась по узкому проходу в тростнике прямо к тому месту, где был Уг–Ломи. Нога его уже заживала; разбуженный криками, он сидел под деревом и тер глаза. Она подбежала к нему, его женщина, с маленькой Си на руках. Она задыхалась от страха.

— Уг–Ломи! — закричала она. — Уг–Ломи, племя идет!

Уг–Ломи оторопело смотрел на нее и на Си.

Не спуская девочку с рук, Эвдена указала назад. В своем скудном запасе слов она пыталась найти те, которые объяснили бы ему, что случилось. Она слышала, как перекликались мужчины. Должно быть, они остановились перед тростниковыми зарослями. Эвдена опустила Си на землю, схватила новую дубинку, утыканную львиными зубами, и вложила ее Уг–Ломи в руку, затем быстро подняла с земли лежавший в стороне Первый Топор.

— О, — сказал Уг–Ломи, взмахнув над головой новой палицей, но тут он наконец все понял и, перевернувшись на живот, напряг свои силы и встал.

Но стоял он не очень уверенно. Держась одной рукой за дерево, он только чуть касался земли больной ногой. В другой руке он сжимал палицу. Он взглянул на свое заживающее бедро: внезапно тростник зашелестел, затих, зашелестел снова, и, опасливо пригнувшись, подняв над головой обожженное на огне ясеневое копье, на тропе появился Сисс. Встретившись взглядам с Уг–Ломи, он замер. Уг–Ломи забыл о ране в бедре. Он твердо встал на обе ноги. На землю упала капля. Он глянул вниз и увидел, что из подживающей раны сочится кровь. Он смочил кровью ладонь, чтобы крепче ухватить палицу, и снова посмотрел на Сисса.

— Ва! — закричал он и прыгнул вперед. Сисс настороженно следил за ним и быстрым движением метнул снизу в Уг–Ломи копье. Но оно только вспороло кожу на руке, поднятой для защиты, и в тот же миг палица опустилась — встречный удар, который Сиссу не суждено было оценить. Как бык под обухом мясника, он свалился к ногам Уг–Ломи.

Бо тоже ничего не понял. До этого он считал себя в безопасности: с двух сторон высокие стены тростника, а между ним и Уг–Ломи неодолимая преграда — Сисс. По пятам за Бо следовал Пожиратель Улиток, так что и сзади опасаться было нечего. Бо был готов следовать за Сиссом, предоставив ему победу или смерть. Таково было его место, место Второго мужчины. И вот он увидел, как толстый конец копья в руках у Сисса взметнулся и исчез, затем раздался глухой удар, широкая спина впереди рухнула, и он оказался лицом к лицу с Уг–Ломи, отделенным от него только телом простертого на земле вожака. Сердце Бо покатилось в пропасть. Он держал в одной руке метательный камень, в другой — копье, но Уг–Ломи не дал ему времени решить, что из них пустить в ход.

Пожиратель Улиток был проворней, к тому же Бо, когда утыканная зубами палица опустилась ему на голову, не свалился ничком, как Сисс, а медленно осел на землю. Пожиратель Улиток быстро метнул копье прямо вперед и попал Уг–Ломи в плечо, а затем с отчаянным криком больно ударил его колющим камнем по другой руке. Палица, не задев врага, со свистом рассекла воздух и врезалась в тростник. Эвдена увидела, как Уг–Ломи, шатаясь, сделал несколько шагов назад из узкого прохода на прогалину и, споткнувшись о тело Сисса, упал; из плеча его на целый фут торчало древко ясеневого копья. И тут Пожиратель Улиток, которому она еще девочкой дала это прозвище, получил от нее смертельную рану; когда вслед за копьем из зарослей тростника появилось его сияющее торжеством лицо, Эвдена, с молниеносной быстротой взмахнув Первым Топором, угодила ему прямо в висок, и он свалился на Сисса рядом с распростертым на земле Уг–Ломи.

Однако Уг–Ломи не успел еще подняться, когда из тростника выскочили два брата Красноголовых — с копьями и камнями наготове, а сразу за ними — Змея. Одного Красноголового Эвдена ударила по шее, но свалить его ей не удалось; покачнувшись, он только помешал удару своего брата, который целился Уг–Ломи в голову. Уг–Ломи мгновенно бросил палицу, схватил своего противника поперек тела и со всего размаха швырнул на землю. Затем снова сжал в руке палицу. Красноголовый, которого чуть не сшибла с ног Эвдена, тут же поднял на нее копье, и, уклоняясь от удара, она невольно отступила в сторону. Он колебался, не зная, кинуться ли на нее или на Уг–Ломи, повернул голову и испуганно вскрикнул, увидев того совсем рядом, — через мгновение Уг–Ломи уже сжимал его горло, и палица получила свою третью жертву. Когда он упал, Уг–Ломи издал крик — крик торжества.

Второй из Красноголовых лежал спиной к Эвдене в нескольких шагах от нее, и по голове его текли струйки, еще более красные, чем его волосы. Он пытался встать на ноги. Эвдена думала только о том, чтобы помешать ему подняться, она кинула в него топор, но промахнулась и увидела, как он повернул и, обежав маленькую Си, помчался сквозь тростник. На мгновение на тропе показался Змея, но тут же она увидела его спину. В воздухе мелькнула палица, и Эвдена заметила, как лохматая, с запекшейся на волосах кровью голова Уг–Ломи нырнула в заросли вслед за Змеей. И тут же раздался его пронзительный, почти женский визг.

Пробежав мимо Си к папоротнику, где торчала рукоятка топора, Эвдена, еле переводя дыхание, обернулась и вдруг увидела, что на поляне, кроме нее, осталось только три бездыханных тела. Воздух звенел от криков и воплей. Голова у нее кружилась, перед глазами все плыло, но тут ее пронзила мысль, что на львиной тропе убивают Уг–Ломи, и, с невнятным возгласом перескочив через тело Бо, она помчалась вслед за Уг–Ломи. Поперек тропинки лежали ноги Змеи, его голова была скрыта в тростнике. Эвдена бежала, пока тропинка не повернула и не вывела ее на открытое место возле ольхи, и тут она увидела, что оставшиеся в живых люди племени бегут к становищу, рассыпавшись по склону, словно сухие листья, гонимые ветром. Уг–Ломи уже настигал Кошачью Шкуру.

Но быстроногий Кошачья Шкура ускользнул от него; не смог он догнать и молодого Вау–Хау, хотя преследовал его, пока не очутился далеко за холмом. Уг–Ломи был полон воинственной ярости, а кусок копья, застрявший у него в плече, действовал на него, как шпора. Убедившись, что ему не угрожает опасность, Эвдена остановилась и, тяжело дыша, смотрела, как вдалеке маленькие фигурки поспешно взбегают на холм и одна за другой скрываются за его гребнем.

Скоро она снова оказалась в одиночестве. Все произошло удивительно быстро. Дым Брата Огня ровным столбом поднимался над становищем к небу, точь–в–точь как еще недавно, когда старуха стояла на склоне, вознося моления льву.

Ей показалось, что прошло очень много времени, прежде чем Уг–Ломи снова показался на вершине холма. Тяжело переводя дыхание, он с торжествующим видом подошел к Эвдене, стоявшей на том самом месте, где несколько дней назад племя оставило ее в жертву льву. Волосы падали ей на глаза, лицо горело, в руке она сжимала окровавленный топор.

— Ва! — закричал Уг–Ломи и потряс в воздухе палицей, теперь красной от крови, с налипшими волосами. Он с признательностью посмотрел на бившуюся вместе с ним Эвдену. И она, взглянув на него, сияющего от счастья, почувствовала, как слабость разливается по ее телу, и заплакала и засмеялась.

При виде ее слез сердце Уг–Ломи сжала какая–то непонятная ему сладкая боль. Но он только громче крикнул: &lt;Ва!&gt; — и потряс топором. Как подобает мужчине, он велел Эвдене следовать за собой и, размахивая палицей, большими шагами направился к становищу, словно он никогда не уходил от племени; перестав плакать, Эвдена торопливо пошла за ним, как и подобает женщине.

Так Уг–Ломи и Эвдена вернулись в становище, из которого за много дней до того убежали от Айи. Возле костра лежал наполовину съеденный олень, точь–в–точь как это было до того, как Уг–Ломи стал мужчиной, а Эвдена — женщиной. И вот Уг–Ломи сел и принялся есть, и Эвдена села рядом с ним, как равная, а все племя смотрело на них из безопасных убежищ. Через некоторое время одна из старших девочек, робея, пошла к ним с маленькой Си на руках, и Эвдена позвала их и предложила им пищи. Но девочка испугалась и не захотела подходить к ним близко, хотя Си рвалась от нее к Эвдене. А потом, когда Уг–Ломи кончил есть, он задремал и наконец заснул, и мало–помалу все остальные вышли из своих убежищ и приблизились к ним. И когда Уг–Ломи проснулся, все (если не считать того, что нигде не было видно мужчин) выглядело так, будто он никогда и не покидал племени.

И вот что странно, хотя так это и было: пока Уг–Ломи сражался, он забыл о раненой ноге и не хромал, но, после того как он отдохнул, он стал хромым и хромал до конца своих дней.

Кошачья Шкура, и второй из Красноголовых братьев, и Вау–Хау, который искусно обтачивал кремни, как это делал раньше его отец, убежали от Уг–Ломи, и никто не знал, куда они скрылись. Но через два дня они пришли и, сидя на корточках поодаль в папоротнике под каштанами, смотрели на становище. Уг–Ломи хотел было их прогнать, но гнев его уже остыл, и он не тронулся с места, и на закате они ушли. В тот же день они набрели в папоротнике на старуху, там, где Уг–Ломи наткнулся на нее, когда преследовал Вау–Хау. Она лежала мертвая и в смерти стала еще безобразнее, но тело ее не было тронуто. Шакалы и стервятники, отведав, оставили ее — она была поистине удивительной старухой!

На следующий день мужчины пришли снова и сели ближе, и Вау–Хау держал в руке двух кроликов, а Красноголовый — лесного голубя, но Уг–Ломи встал и на глазах у женщин насмехался над пришедшими.

На третий день они сели еще ближе — у них не было ни камней, ни палок, только те же дары, что и накануне, а Кошачья Шкура принес форель. В те времена людям редко удавалось поймать рыбу, но Кошачья Шкура часами тихо стоял в воде и ловил ее без всякой снасти. И на четвертый день Уг–Ломи дозволил им с миром вернуться в становище и принести с собой пищу, которую они добыли. Форель съел Уг–Ломи. С этого дня и на многие годы Уг–Ломи стал главой племени, и никто не осмеливался противиться его воле. А когда пришло его время, он был убит и съеден точно так же, как Айя.

Эдуард Шторх. Охотники на мамонтов

Часть 1. НА БЕРЕГАХ ДЫИ

Моравия любит солнце и вся тянется навстречу ему. Самые высокие горы — на севере, самая большая низменность — на юге. Посредине — удивительно живописный горный кряж Крас с зияющими бездонной глубиной пропастями и сталактитовыми пещерами.

Все воды ее по склонам гор устремляются на юг, лишь у самой границы сливаясь в один могучий поток. Это Крас не давал им объединиться раньше. Это он разделяет Моравию: в западной половине все воды вбирает в себя своенравная Дыя, восточная — отдает их реке Мораве. Обе реки сливаются далеко на юге, в краю болот. Древнее слово «морава» означает «трясина».

Там, где мощная Дыя последней большой дугой обнимает известняковые Павловские горы, находится поселение Дольни Вестонице — поселение, известное сегодня всему миру. В слое желтой гончарной глины, на котором оно стоит, в 1924 году было найдено множество костей мамонтов и других давно вымерших животных и обломки кремневых орудий. Так ученые узнали о том, что здесь, под Павловскими горами, на берегу реки, в далекие–далекие времена было большое становище древних охотников.

МОЛОДЫЕ ОХОТНИКИ

Солнце уже взобралось на вершину гор, и его теплые лучи купаются в озерках и заводях огромной низменности.

Кто знает, куда катится река Дыя. Могучая, она извивается по низменности, растекаясь рукавами, пробегает через заросшие тростником болота. Иногда и не разберешь в буйной зелени, где вода, а где земля. Йиглава и Свратка сплетают на бескрайней равнине свои раскидистые рукава, и трудно сказать, где, собственно, они вливаются в Дыю. Тучи комаров и мух носятся над болотистой низменностью; они жалят всех, кто попадается им на пути: животных и людей, кочующих по этому обширному краю. Кто может, спешит укрыться от насекомых в лесах и на склонах гор.

На холме близ Дыи играет стайка голых детей. Свежий ветерок отгоняет надоедливых комаров и злых мух. Еще минуту назад мальчишки ни за что не хотели принимать в игру девчонок, даже замахивались на них камнями. Ведь мальчишки скоро станут охотниками, будут сражаться с медведями, мамонтами и носорогами! А девчонки? Они умеют только готовить пищу да выделывать звериные шкуры!

Мужчина — это господин, даже если он всего–навсего мальчишка, который и тетиву–то как следует натянуть не может.

Однако скоро, захваченные игрой, позабыв недавние распри, и девочки и мальчишки уже весело играют в прятки. Что им законы разделения первобытного общества, — все одинаково ловки, одинаково быстро бегают, прыгают, лазят по деревьям. И даже самые маленькие не отстают от старших. Один малыш ушиб плечо и голову, на колене — огромный синяк. Глаза полны слез, он так и кривится от боли. Его окружили остальные ребята и замерли в ожидании — не поднять ли на смех расплакавшегося малыша. Но малыш не плачет, грязной ладонью вытирает глаза, шмыгает носом и улыбается.

Насмешки друзей страшнее боли, голода и холода. Легче прикоснуться к огню, чем перенести их. И малыш превозмогает боль. Он хорошо знает закон охотников, закон, который передается из поколения в поколение: тот, кто боится боли, — ни на что не способен. Слабому духом не уйти от злых насмешек сородичей, все знают, что в трудную для племени минуту борьбы за жизнь он окажется только обузой.

На этот раз повеселиться и посмеяться над неудачником не пришлось. Жучок — смелый парнишка, хоть и не умеет еще без чужой помощи влезть на дерево или забросить далеко камень. Сегодня его поведение заслуживало одобрения, и мальчишки хором заревели по–медвежьи:

— Хоу–у! Хоу–у! Хоу–у!

Жучок гордо улыбался. Кому не приятна похвала!

Девочки спугнули куропаток. И все, задрав головы, следили за птицами.

Где они сядут?

Проворный мальчишка лет двенадцати, со шнурком на шее, на котором нанизаны лисьи зубы, показывает вверх — в ясной синеве над Вестоницким становищем кружит хищник. Он снижается, распластав в воздухе неподвижные крылья.

Едва куропатки опустились, как большая птица камнем упала на землю и исчезла в кустарнике. Мгновение — и хищник уже взмыл в небо. В когтях — куропатка.

— Ястреб… молодой! — сказал мальчишка со шнурком на шее.

Голос его звучал глухо. Казалось ему трудно говорить. Слова он сопровождал выразительными жестами и мимикой. Так разговаривали все люди, жившие в те времена.

— Копчем, идем ловить куропаток! — предложил мальчику его друг и побежал в ту сторону, где сели птицы.

Копчем кивнул в знак согласия и последовал за своим лучшим другом, неистощимым на веселые выдумки Бельчонком. За ними увязались еще двое ребят, остальные вернулись к прерванной игре — бегали и прятались в зарослях терновника.

Четверо ребят пробирались среди густого кустарника и валунов. По дороге каждый подобрал несколько небольших камней — пригодятся во время охоты. По всему видно — быстрый Копчем у них за предводителя. Остальные во всем стараются подражать ему.

Добравшись до середины склона, Копчем остановился и огляделся по сторонам.

Вдаль уходила бескрайняя равнина, иссеченная на горизонте синими зубчатыми холмами. На северо–западе подпирали небо высокие Хршибы. На холмах за Дыей зеленые рощи сменялись поросшими кустарником полянами. Вдоль Дыи поблескивали прозрачные озерки и тихие заводи. А внизу, под холмом, на берегу реки разбросаны хижины, покрытые шкурами — стоянка охотничьего племени. Дым от костра столбом поднимался к небу. Ни один звук из становища не долетал сюда к ребятам.

Копчем ползком обогнул колючий кустарник и устремился дальше, вниз, туда, где сели куропатки. Его друзья отстали — увидели землянику. Мальчишки набросились на спелые ягоды. Они набивали рты вкусными ягодами и лишь изредка выплевывали попавшие в рот листики и травинки. Копчем презрительно посмотрел на лакомок и продолжал осторожно пробираться вперед. Он умело пользовался попадающимися на пути укрытиями из камней и кустарника, переползал на животе скалистые склоны, совсем как ящерица. Скоро он будет настоящим охотником! Мальчишка совсем не похож на тех ребят, которые еще ничего не умеют делать и рассчитывают только на подачки взрослых. Копчем уже сам кое–что может. Ожерелье из лисьих зубов, украшающее его шею, красноречиво говорит о том, что он победил в бою не одну лисицу. А уж о зайцах, пугливых сурках и вкусных сусликах и говорить не приходится. Такими победами сильному и ловкому парню хвастаться не пристало! Это под силу и некоторым девчонкам. Вчера суслика поймал даже маленький Цебик, Цебик, который и плавать–то не умеет, и на дерево не взберется без чужой помощи. Копчем может схватиться даже с хитрым волком, не испугает его ни свирепая рысь, ни коварная росомаха! Совсем недолго осталось ему ждать, скоро он будет ходить на охоту со взрослыми парнями, такими, как Онаш и Стебелек. А те всего на полголовы выше Копчема. Взрослые охотники пока не разрешают ему охотиться вместе с ними. В последний раз, когда он увязался следом, они отогнали его камнями, как маленького мальчишку. А ведь Копчем уже умеет бесшумно передвигаться в густом лесу, идти по следу зверя, и может быстро бегать и метко бросать дротики и, конечно, не был бы помехой охотникам. Но что об этом толковать! Сегодня он будет доволен, если ему удастся подбить хотя бы куропатку. Эй! Что это за знаки подает ему Бельчонок? Наверняка он что–то заметил!

Копчем, бесшумно раздвигая кусты, вернулся к другу. Бельчонок, ровесник Копчема, — его верный друг и помощник. Что это он показывает вытянутой рукой на колючий кустарник? На спрятанном среди кустов маленьком скалистом выступе, который пригревает солнце, распластавшись, лежит лиса. Она неподвижна.

— Спит! — шепчет Бельчонок Копчему.

И оба мальчика ползком приближаются еще на несколько шагов к лисице. Прижавшись к земле, они только изредка тихонько приподнимают головы, чтобы получше разглядеть хищницу. У лисицы длинный, блестящий желто–коричневый мех; только около пасти и на конце пышного хвоста ярко–белые пятна. Такой добыче позавидует и взрослый охотник!

Над скалой кружат несколько ворон. Они возбужденно каркают.

— Лисица не спит — она мертвая! — тихо шепчет Копчем другу, кивком указывая на ворон.

Мальчики уже хотели было подняться, чтобы захватить так легко доставшуюся им добычу, как вдруг неподвижная до сих пор лисица сильным рывком взметнулась вверх и схватила за крыло одну из ворон. Остальные, подняв оглушительный крик, бросились на коварную хищницу. Зажав в пасти добычу, лисица кинулась наутек.

Она уже подбегала к тропинке, когда камень, ловко пущенный Копчемом, попал ей в переднюю лапу. Но это не остановило хищницу: выбравшись на тропинку, она неровной рысцой уходила вниз по расщелине. Ее хвост, упругий, как струна, мелькал в густой траве, отмечая путь бегства. Оба мальчика бежали за подбитой лисой. Неожиданная охота захватила их, и они продолжали преследование, забыв обо всем на свете. Около кизилового куста лисица остановилась. Она уже заметила, что ее преследует враг, куда более опасный, чем горластые вороны, и после короткой передышки побежала еще быстрее.

Копчем и Бельчонок — хорошие бегуны. Их твердые, загрубелые подошвы не чувствуют ни острых камней, ни колючек. Мальчишек не остановят ни цепляющиеся за ноги ветки ежевики, ни заросли крапивы. Они, не сговариваясь, бегут так, чтобы лисица все время была между ними. Это правило охоты. Они не дают лисице уйти в сторону и каждую ее попытку свернуть с дороги предотвращают броском камня. Лисица вынуждена бежать прямо к реке. Там, как надеются мальчишки, они схватят ее и добьют. У подножия холма склон спускается к реке, трава здесь очень высокая, и мальчишкам приходится особенно внимательно следить за коварной хищницей, чтобы не потерять ее из виду.

Теперь надо приналечь, а то лиса уйдет в тростники, а тогда ищи–свищи. Последний раз они увидели лису, когда обходя кусты, она выронила из пасти ворону, потом подхватила ее и исчезла в густых зарослях тростника.

Мальчики растерянно посмотрели друг на друга.

Охота не удалась.

Бельчонок взмахнул рукой и поймал большую луговую саранчу. Быстро оборвал ей ножки, крылышки и съел. Копчем вытер пот с лица и посмотрел на склон холма, где теперь играли дети.

Там что–то происходило.

Мальчики застыли, напряженно вглядываясь в даль.

НАПАДЕНИЕ НА ЗУБРОВ

Из рощи на склоне холма вышло несколько зубров. Даже издали их нетрудно было узнать по высокой, могучей груди. Впереди вышагивал огромный бык, за ним — три коровы и теленок. Бык остановился у одинокой сосны и потерся о нее. Потом в избытке сил склонил голову до самой земли и, резко подняв ее, вспорол рогами кору дерева снизу вверх; на стволе повисли длинные плети. Бык еще раз наклонил голову, чтобы повторить проделанное, и вдруг замер на месте. Его темные глаза удивленно заморгали…

Ветер донес до него детские голоса.

Зубр медленно поднял голову, все его могучее тело напряглось.

Среди деревьев в лесу мелькали играющие дети.

Бык ударил копытами о землю — так он предупреждал стадо об опасности. Коровы пощипывали траву, но, услышав призыв вожака, остановились, ожидая нового приказа.

Какой–то малыш, наткнувшись на колючий куст, громко завопил, и несколько ребят поспешили ему на помощь, продираясь сквозь густой молодняк. Треск ломаемых веток спугнул зубров. Бык взмахнул хвостом, резким прыжком повернул в сторону травянистого луга. Мелкими прыжками мчался он по склону, не заботясь о стаде, хорошо зная, что оно следует за ним. Сзади раздавался топот копыт. Дети уже заметили бегущих зубров. Позабыв об игре, они с любопытством наблюдали за отступлением спугнутого стада.

Внезапно тихое удивление сменилось ликующими криками, и все они, обрадовавшись неожиданному приключению, бросились к Дые вслед за животными.

Копчем и Бельчонок с берега заметили эту погоню. Сначала это их обрадовало, но, увидев, что дети гонят стадо прямо к реке, они беспокойно заворчали и начали, перепрыгивая с ноги на ногу, хлопать себя руками по бедрам. Мальчики выражали свое неудовольствие. Стадо зубров — великолепная добыча для охотничьего племени, а ведь эти глупцы могут все дело испортить: гонятся за стадом и не дают ему возможности остановиться там, где охотники из становища могли бы его окружить. Еще немного — и зубры достигнут реки, переплывут ее и скроются на другом берегу. Племя останется без добычи, о которой уже давно мечтали в их поселении. Плохо пришлось бы детям, если бы Копчем с Бельчонком оказались в этот момент рядом. И за волосы бы они их оттаскали, и по спинам бы поколотили за такое неразумное поведение. Вместо того чтобы предупредить взрослых, они ведут себя как безумные. И это будущие охотники! Слепые кроты! Стадо зубров — у самого становища, а охотники сидят себе у огня, гложут старые кости и даже не подозревают об этом. Копчем взобрался на пригорок, поросший низкими вербочками и березняком, и, заслонив рукой глаза от солнца, посмотрел в даль. Потом, довольный, кивнул другу.

Дети не выдержали погони и отстали.

Зубры были теперь совсем близко от обоих мальчиков и шли свободной рысцой.

Копчем скрутил из травы жгут и повязал его вокруг головы. За жгут он заткнул длинные стебли тростника. Получилось что–то вроде большой коровы. Бельчонок, не раздумывая, сделал то же.

Согнувшись, пробирались они в высокой траве, время от времени выпрямляясь и тряся головами, чтобы обратить на себя внимание быка. Стадо остановилось в недоумении и с интересом присматривалось к странным существам, идущим навстречу.

Мальчики шли медленно и ритмично, они то склоняли головы к земле, то поднимали их над травой. Наконец совсем остановились. Ребята стояли с подветренной стороны, и зубры успокоились. Коровы терлись боками друг о друга, давя комаров и мух, густым слоем облепивших их. Теленок беззаботно лакомился щавелем, клевером и одуванчиками. Но бык, вдруг насторожившись, перестал жевать и поднял голову. Что–то его беспокоило.

Копчем и Бельчонок, охваченные волнением, тихонько заворчали. Они увидели, как от становища в их сторону бегут охотники, вооруженные топорами и копьями.

Значит, там уже узнали о зубрах! Теперь только бы не подпустить животных к воде!

Но охотники еще далеко, а вода совсем рядом. Кто преградит зубрам путь?

Огромный бык, почуяв опасность, побежал, остальные зубры — за ним. И прямо к Дые.

Копчем и Бельчонок выскочили из укрытия и отважно стали на пути стада. Скачут в траве, размахивают ветками и орут во все горло. Но зубры, не обращая на них внимания, бегут напролом. Испуганные мальчишки едва успели отскочить в сторону и спрятаться в зарослях вербы. Когда ветер, изменив направление, подул с реки, бык находился всего в нескольких шагах от мальчиков. Неприятный запах человека заставил его остановиться, он зафыркал и повернул в сторону. Коровы с теленком последовали за ним.

Мальчишки с радостным воплем выскочили из укрытия. Теперь зубры останутся на этом берегу Дыи. Юные охотники скачут около стада, они отважились даже отогнать теленка от коровы. Копчем, забыв об осторожности, слишком близко подошел к зубрихе, и та, разогнавшись и пригнув к земле голову, двинулась на него с явным намерением посадить на рога дерзкого мальчишку. В тот же миг мальчик упал на землю и приник к ней, вдавливаясь в мягкую, рыхлую почву. Это спасло его от разгневанного животного. Зубриха облизала спину теленка и вместе с ним рысью побежала за быком.

В это время из неглубокого оврага навстречу зубрам выскочило несколько охотников. Бык на мгновение остановился, у него явно не было желания вступать в схватку с людьми. Он круто повернул и в три прыжка достиг воды. Коровы, пробившись сквозь поросли ольхи, ринулись вслед за быком. Зубриха подтолкнула головой уставшего теленка, и тот с шумом плюхнулся в неглубокую заводь.

Однако плыть зубры не могли: здесь было мелкое, топкое место. И животные, попав в трясину, с трудом переставляли ноги в вязкой тине.

Копчем в охотничьем азарте не обратил никакого внимания на опасность, которую таила трясина, и прыгнул в воду вслед за зубрами.

Напрасно Бельчонок кричал, пытаясь его остановить, — Копчем не слышал.

Вода в заводи едва доходила до колен, но рыхлый ил расступался под ногами, и мальчик погрузился почти по пояс в воду. С трудом вытягивая ноги из вязкой тины, он все же приблизился к быку. Сделав еще шаг, он вцепился в хвост огромного животного и изо всех сил стал тянуть его из болота. Отчаянная смелость мальчишки очень развеселила охотников, которые уже столпились на берегу.

А зубры, стремясь выбраться из трясины, все больше увязали в ней. Иногда им удавалось сделать два–три шага, но тут же болото разверзалось под ними, и тяжелые животные снова оказывались по брюхо в иле.

Охотники с громкими криками ломали ветки деревьев, вырывали с корнями кустарник и бросали в болото, чтобы легче было добраться до зубров. Они заранее радовались богатой добыче. Некоторым уже удалось окружить одну корову, и они с остервенением вонзили в могучее тело животного свои копья.

Вторую корову поглотила трясина, а третья, добравшись до глубокой воды, отфыркиваясь, плыла к противоположному берегу.

Копчем все еще держал зубра за хвост и палкой бил его по спине.

Взбешенный зубр резко бросался из стороны в сторону — плохо придется мальчишке, если разбушевавшийся великан заденет его копытом.

Бельчонок, волнуясь, бегал по берегу, криками и жестами подгоняя запоздавших охотников и женщин. Успех охоты зависит от совместных усилий. Сейчас все должны действовать сообща. Женщине, появившейся на берегу позже других, он указал на сражающегося с быком Копчема. Это была его мать.

Женщина, жалобно вскрикнув, начала уговаривать сына вылезти на берег.

Копчем едва взглянул на нее и ничего не ответил. Как может сейчас кто–то, даже мать, требовать, чтобы он отказался от такого захватывающего сражения на глазах у всего племени! Ну разве женщина знает, что такое охотничий азарт?! Не может же он осрамиться перед всеми, уйти с поля боя, когда есть возможность отличиться.

Мать поняла, что все уговоры напрасны. Она, не теряя времени на слова, стала пробираться к сыну. В это время увязший по брюхо, свирепо сопящий зубр повернул голову, намереваясь поддеть мальчика рогом. Женщина успела схватить сына за руку и с силой отшвырнула его к берегу, но сама при этом глубоко, по горло, провалилась в трясину.

Охотники, подобравшись в это время к зубру с другого бока, вонзили в его тушу сразу несколько копий. Бык взревел от боли, рванулся, но затем вдруг грузно осел. Заваливаясь на бок, он придавил мать Копчема. Охотники поняли свою оплошность. Охваченные гневом, они яростно колотили каменными топорами по мохнатому телу животного. Они хотели помочь несчастной женщине, но никак не могли справиться с огромным чудовищем, которое все еще представляло угрозу для нападающих.

Тем временем на берегу женщины и дети обступили теленка и дразнили его. Они даже не заметили, что бедную Ниану поглотила трясина.

Только две старые женщины, державшие в руках запасные копья, печально смотрели на схватку мужчин с могучим животным. Они думали о бедной Ниане, которая так быстро простилась с жизнью. Они не плакали — по охотничьему закону о погибших во время боя не плачут.

Смерть матери Копчема не произвела на людей большого впечатления. В жизни племени это было обычное, естественное событие. Никто не знает утром, будет ли он жив вечером. В постоянной борьбе за пищу иногда побеждает человек, а иногда зверь — так было, и так будет.

Но Ньян, муж и господин Нианы, потрясен и опечален происшедшим: он часто моргает, даже всхлипывает. Ньян потерял жену, смелую и надежную помощницу, которую он когда–то выменял на прекрасную медвежью шкуру. Трудно будет найти замену. А пока его ждут зааботы и невзгоды. Кто будет во время походов носить его шкуры? Кто будет их выделывать?

Охотники подтягивают убитую зубриху к берегу. Они вязнут в болоте и прилагают немало усилий, чтобы не утонуть.

Копчем уже пришел в себя. Неотрывно смотрит он на цветок кувшинки, обагренный кровью. Ждет, что охотники отвалят наконец зубра и его мать поднимется из поглотившего ее болота.

Победные клики возвестили об окончании охоты. Уставшие мужчины вылезли из болота и растянулись на траве, теперь женщины будут вытаскивать обоих зубров. Только сейчас они заговорили о случившемся, о гибели Нианы, верной подруги мужественного охотника Ньяна.

Женщины влезли в болото и, схватив зубра за ноги, рога, гриву и хвост, с трудом поволокли его к берегу. Крик и шум стоит над болотом. С берега несется веселый хохот мужчин. Они довольны — охота была удачной.

Наконец, перемазанные грязью, женщины вытащили тушу убитого зубра на берег, но удержать им его не удалось, и животное снова сползло в воду, едва не придавив их своей тяжестью. Вода фонтаном взметнулась вверх, и мужчины принялись громко смеяться. Ну конечно же, без их помощи женщинам не справиться. Это им льстило. Охотники медленно поднялись, гордо улыбаясь, посмотрели на суетящихся женщин и взялись за зубра. Напрягшиеся мускулы, выкатившиеся глаза, стиснутые зубы и резкие короткие выкрики, срывавшиеся с губ, — для них эта работа тоже оказалась нелегкой.

Наконец огромный бык лежит на берегу.

Потом, не очень себя утруждая, мужчины проверили место, где погибла Ниана. Не было никакого смысла искать ее тело. Теперь ей все равно нельзя было помочь. Вестоницкое племя поймало зубров и заплатило за них дань — жизнь Нианы. Так было, и так будет.

На берегу уже началось пиршество. Два огромных зубра! Хотя мальчишки принесли огонь из становища и развели костер прямо на берегу, нетерпеливые охотники выпотрошили зубров и с удовольствием поедают печень, легкие и другие внутренности прямо сырыми.

Дети и женщины ждут, когда мужчины насытятся. Сегодня будут сыты все! Наедятся так, что впору только дивиться, куда это все помещается!

Мужчины передали женщинам снятую шкуру, и те, расстелив ее на траве, тотчас начали соскабливать остатки мяса острыми каменными скребками. Другой шкурой занялись дети.

В кустарнике заскулили лисицы: их привлек запах крови. Бельчонок бросил в них камень, а когда и после этого те не убрались, схватил палку и принялся отгонять назойливых хищниц. Охотники весело смеялись над напрасными усилиями мальчишки — дерзкие лисы, отбежав, тотчас подползали с другой стороны, ожидая удобного момента, чтобы ухватить кусок добычи. Бельчонку наконец надоело это занятие, он со злостью швырнул палку в свору назойливых лисиц.

Вскоре к месту пиршества сбежались все лисы, жившие в окрестных норах.

Каждый охотник держал в одной руке кусок мяса, а в другой — палку, чтобы отгонять наиболее наглых хищниц.

В костре уже выросла куча горячего пепла, и охотники могли жарить над ним куски мяса, насаженные на прутья. Все мужчины были перемазаны кровью, но они и не думали смывать ее. С удовольствием размазывали они кровь по всему телу, словно хвастаясь своей кровожадностью. Они ухмылялись, скалили зубы и выглядели не очень привлекательно. Однако это им нравилось. Ведь они были твердо уверены, что, чем больше будут мазаться кровью, тем сильнее и мужественнее станут.

Копчем все еще сидит под кустом и задумчиво смотрит на воду. Он лакомится жареным хвостом зубра, объел мясо, а теперь, громко чавкая от удовольствия, высасывает из костей мозг. Что–то хрустнуло рядом. Копчем прислушался. Повернувшись, он увидел за кустом голодного волка. Мальчик вздрогнул от неожиданности. Волк исчез. Копчем не стал звать на помощь — ведь он не какой–нибудь трус! — поднялся потихоньку и огляделся, нет ли поблизости брошенного оружия. Вдали заметил несколько копий, воткнутых в землю. Взял одно из них и хотел было вернуться к кусту. Но в это время Космач, старый, но до сих пор еще очень сильный охотник, бросил Копчему большую необглоданную кость. Мальчик ловко поймал ее левой рукой и пошел посмотреть, куда скрылся хищник. Откусывая куски наполовину прожаренного мяса, с копьем в правой руке он осматривал высокую траву около куста. Волка нигде не было. Он пошел дальше по берегу… И вдруг что–то зашелестело и промелькнуло рядом!.. Волк взметнулся в траве и выхватил кость из руки Копчема.

Прежде чем мальчик опомнился, дерзкий хищник исчез в кустах, и Копчему ничего не оставалось, как только погрозить ему вслед копьем. Как жаль, что он не может об этом рассказать охотникам, — ведь они его засмеют.

Дело, конечно, не в кости. Он совсем уже не чувствует голода…

Копчем думал о матери. Зубры отобрали ее у племени. Жизнь за жизнь.

Мальчик опустился на выступ скалы и глядел на несчастное болото. Несчастное? Ведь оно принесло племени такую богатую добычу!.. Но погибла его мать. Женщина, которая заботилась о нем с малых лет! Та, у кого он всегда находил защиту…

— Мама, мама! — печально сорвалось с губ мальчика. Копчем безутешно зарыдал…

Любовь к матери — первое пробудившееся в первобытном человеке чувство.

В СТАНОВИЩЕ ВЕСТОНИЦКИХ ОХОТНИКОВ

Два дня пировало племя на берегу Дыи. Потом, захватив с собой запасы мяса и шкуры, вернулось в становище. Теленка, к сожалению, сохранить не удалось. Хотели привести его в поселение и приберечь на будущее, но ночью беднягу спугнули волки. Он убежал в рощу, а там уж хищники с ним разделались. Сейчас у племени было много мяса, поэтому о потере теленка недолго горевали. Случись это в другое время, плохо пришлось бы сторожам–ротозеям.

Уставшие от обильного пира охотники, развалившись на траве отдыхали у родника, среди покрытых шкурами хижин. Женщины готовили запасы, развешивали на ветках куски мяса.

Жиру набралось столько, что его невозможно было съесть. Сегодня каждый может натереть тело толстым слоем жира, и никто не остановит его, не стукнет палкой за расточительство. Жир спасает от комаров и мух. Все следят за тем, чтобы слой жира на теле держался как можно дольше. Чем толще слой, тем больше зловоние — оно–то и отгоняет насекомых. Над костром поднимается смрадный дым — это женщины коптят куски мяса, подвешенные на прутьях. Две девочки, Невезучка и Палуша, принесли охапки наломанных в лесу веток и сложили их вблизи костра. Когда Шкута предложила им по куску мяса, обе только поморщились, не говоря ни слова перепрыгнули через ручей и пошли собирать щавель, росший за хижиной Космача. Щавелем так приятно заесть жирное мясо!

К костру подошел быстроногий Заяц и, усевшись, положил рядом с собой две ровные, хорошо зачищенные палки. Взяв одну из них, он сунул ее тонким концом в горячий пепел. Потом вытащил палку из костра, отшлифовал дымящийся конец камнем. Теперь у Зайца будут великолепные копья! Заяц тоже отказался от предложенного Шкутой жареного мяса; даже отвернулся с отвращением. Да что там Заяц — даже Звериная Глотка, известный всему племени обжора, и тот, отдуваясь и вытирая с лица пот, отвел руку Шкуты, когда она протянула ему дымящийся кусок. Никто в племени уже смотреть не мог на мясо, все наелись досыта. И самое большее, на что еще были способны, — это жевать щавель или полынь. Может быть, только вечером, переварив съеденное, охотники будут выбивать мозг из костей, обглоданных и сложенных в кучу. Мозг, извлеченный из поджаренных костей, — самое вкусное лакомство на свете! От него невозможно отказаться даже тогда, когда желудок переполнен. Дети хоть и не отставали от взрослых в еде, никак не угомонятся. Минуты спокойно не могут посидеть на месте. Бельчонок вылепил из куска желтой глины фигурку зубра. Воткнул в туловище четыре прутика — это ноги, а две веточки на голове — рога.

Всем мальчишкам очень понравился глиняный зубр. Они перенесли его на полянку недалеко от становища и затеяли игру в охоту на зубров. Во время игры они во всем подражали охотникам. Пробовали наслюнявленным пальцем, с какой стороны дует ветер, прятались в надежных укрытиях и ползком бесшумно подкрадывались к «зубру». Крик поднимался невообразимый, когда кому–нибудь удавалось попасть в цель и стрела застревала в теле «зубра». Сын Мамонта, один из лучших охотников племени, направился к роднику, чтобы утолить жажду. Он разразился страшной бранью, когда, подойдя ближе, нашел вместо чистого родника грязное, мутное болотце. Остальных охотников это лишь развеселило — уж очень забавно выглядел злой, мучимый жаждой Сын Мамонта. Посыпались шутки.

— Сын Мамонта, ну как, вкусна ли в болоте вода? — обратился к охотнику Куница, известный всему племени остряк.

— Эй, смотри не выпей всю! — злорадно заметил Задира.

Сын Мамонта посмотрел на всех с укором и сказал возмущенно:

— Все топтали родник. Теперь никто не будет пить воду: ни Крепыш, ни Задира, ни Сын Мамонта — никто! Это плохо, река далеко… Его слова подействовали. Только теперь охотники поняли, что натворили. Все ходили запивать пищу и затоптали родник. Как всегда, они не думали о будущем. Сын Мамонта им напомнил, что они поступили легкомысленно, лишив становище чистой воды, которая была так близко. Мужчины виновато улыбались, перебрасываясь камешками, горстями травы, всем, что попадалось под руку, и упрекали друг друга в неосмотрительном поступке. В общем, вели себя, как провинившиеся дети. Сын Мамонта отошел от охотников. Он взял большую плоскую кость и стал выгребать грязь из родника. Волчий Коготь и Укмас пришли ему на помощь. Юркая Жабка и черная Палуша вырыли руками желобок для стока грязной воды. Это понравилось и детям. И скоро около родника уже копошилась целая стайка помощников.

Сын Мамонта подкатил большой камень и укрепил его на краю родника. Потом еще несколькими камнями обложил его со всех сторон, чтобы он не замутился, если кому–нибудь вздумается напиться из него (Каменное ограждение родника было обнаружено при раскопках становища вестоницкого племени в 1937 году на глубине 5 метров.). Снова в роднике будет чистая вода!

Грязью, вычерпанной из родника, тут же вымазались дети. Теперь хоть комары не будут кусать! Особенно усердно мазались мальчишки — им так хотелось походить на взрослых мужчин, вернувшихся с удачной охоты! Девочки вымазали только лица, а на теле провели по нескольку полос — этого вполне достаточно для украшения.

Вязкая желтая глина очень хороша для лепки. Скоро на ближайшем выступе скалы стояло целое стадо (Фигурки зверей из обожженной глины были обнаружены при раскопках в 1924 — 1925 и 1934 — 1935 годах.). Жабке лучше всего удавались медведи. Один стоял на задних лапах, другой карабкался по скале, третий чесал лапой затылок. У Крушанки хорошо получались лисички с огромными хвостами.

Прибежал и Бельчонок; его зубра кто–то поломал, и ему не терпелось сделать еще что–нибудь интересное. Он вылепил большущего мамонта, только бивни у него так и не получились. Как он ни пытался приладить раскатанную в жгут глину, ничего не выходило. В конце концов Бельчонку надоело возиться с бивнями. Мамонт и без них обойдется, решили ребята. Потом Бельчонок принялся лепить нового зубра. Однако хорошей глины ему хватило только на голову. Но что это была за голова! Даже взрослые охотники пришли полюбоваться его творением. Сын Мамонта сказал, что нужно сохранить эту голову, и сунул ее в горячий пепел. Теперь голова зубра будет храниться в племени и поможет ему в охоте на зубров. Возле хижины, удалившись от всех, сидел Ньян. Острым кремнем он что–то вырезал из бивня мамонта. В глазах его была тоска, он словно искал взглядом Ниану. Ему не раз хотелось позвать ее, но он вспомнил, что ее уже нет. Ее гибель он принял спокойно, как волк, потерявший в бою подругу. Но теперь ему было невыносимо одиноко. Ему недоставало близкого человека. Ниана не была ему равной, но и не была рабыней. Она была его помощницей, это Ньян всегда знал и чувствовал. Он не мог бы всего этого объяснить, но гнетущая грусть переполняла его душу.

Не сказавши никому ни слова, Ньян поднялся и легким шагом двинулся из становища. В руках у него не было ни топора, ни копья — это сразу заметили охотники, отдыхавшие невдалеке. Ни один мужчина даже ненадолго не покидал становище без оружия. Мужчины проводили удаляющегося Ньяна удивленным взглядом, но промолчали.

Ньян бродил вокруг становища. Неожиданно он оказался на болотистом берегу Дыи. Под ольховым кустом кто–то сидел. «Видно, рыбу подкарауливает», — решил Ньян и прошел мимо. Однако что–то заставило его оглянуться. Он увидел, что это Копчем, один из его сыновей. Ньян тихонько заскулил.

Мальчик вскочил от неожиданности, но, узнав отца, успокоился и улыбнулся.

Ньян остановился.

Отец и сын одновременно посмотрели на блестящую поверхность воды. Влажные от слез глаза мальчика обратились к охотнику, который долго был другом его матери и его отцом.

У Ньяна не было желания болтать с сыном, и он хотел было уйти. Но в это мгновение Копчем подбежал к воде и что–то проворчал, указывая на воду. Только теперь Ньян понял, что стоит над болотистой заводью, в которой погибла его подруга. Да, это случилось здесь…

Копчем ворчал и продолжал на что–то показывать. Что он увидел?

Ньян внимательно пригляделся. Что это? Из воды торчит конец ветки.

Мужчина вошел в воду.

Погружаясь в тину, Ньян чувствовал, как мелкие пузырьки щекочут ему ноги. Забыв об опасности, охотник сделал несколько шагов. Нащупал в воде ветки. Они остались здесь после охоты на зубров. Собрав ветки, Ньян кинул их перед собой — теперь можно и наступить. Вязкая трясина тем не менее затягивала охотника, он с трудом передвигал ноги. Копчем наблюдал, как Ньян все больше погружается в коварную тину, он поспешил на помощь, бросился в воду и подал отцу длинную ветку. Нет, он помогал не своему отцу; он точно так же пришел бы на помощь любому из своего племени. Копчем чувствовал настоящую привязанность только к матери, которая заботилась о нем с малых лет. Защитником ему было все племя. Копчем был сын племени, как и Бельчонок, Жучок, Мямля, Цебик, Кривляка и все остальные мальчишки и девчонки, у которых были только матери и которые не признавали своих отцов. Каждый ребенок находился под защитой всего племени, и это было гораздо важнее, чем если бы о нем заботился один отец. И к тому, что Ньян называл Копчема сыном, мальчик относился совершенно равнодушно, как если бы к нему обращались просто: «Ну, ты, чумазый мальчишка». Правда, он уважал Ньяна как хорошего охотника, одного из первых в племени. А если Ньян к тому был и его отцом, тем лучше.

Из раздумий Копчема вывел крик:

— Ниана!..

Это отец нащупал тело утонувшей и потянул его за волосы. Но в тот же миг от резкого движения Ньян по самую шею погрузился в тину. Копчем бросился на помощь отцу. Он помог ему выбраться из трясины, а потом уже вместе они вытащили из воды тело Нианы и положили его на цветущий луг.

Немного отдышавшись, Ньян взвалил труп несчастной женщины на спину и пошел в становище…

Сын Мамонта любовался делом своих рук. В роднике снова была чистая вода. Охотники один за другим наклонялись к роднику и с удовольствием глотали свежую воду. Что за голова у Сына Мамонта! Настало время вечерней трапезы. Усевшись у костра, мужчины поджаривали кости, разбивали их и, чавкая и облизываясь, поедали теплый мозг, а кости отдавали женщинам и детям.

— Гейюа–а!

Крик удивления пронесся по становищу, когда посреди поселка появился Копчем, а следом за ним его отец, согнувшийся под тяжестью тела погибшей Нианы.

Ньян положил тело женщины на землю и оглядел собравшихся. Люди ответили одобрительным ворчанием. Так они выразили согласие Ньяну, решившему похоронить свою жену. Как это подобало охотнику сильного и славного племени, к которому он принадлежал. Никто не спрашивал, как отыскал он тело погибшей в болоте.

Ниана принадлежала их племени, а ее муж был одним из лучших охотников. Теперь Ниана навсегда останется с племенем, и после смерти она не разлучится с ним. Ее похоронят в центре становища, там, где всегда горит костер.

Не сказав ни слова, Ньян, Волчий Коготь и Сын Мамонта подняли тело женщины с земли и положили в костер. Ньян снял с шеи длинное ожерелье и бросил его рядом с умершей. Это были зубы лисиц и волков, нанизанные на тонкий ремешок. Охотничьи трофеи в два ряда охватывали шею Ньяна и были предметом гордости хозяина.

Каждый каким–нибудь подарком старался одарить погибшую. Бросали в огонь кремневые ножи и мелкие украшения из раковин, костей и зубов. Некоторые приносили из хижин любимые игрушки — красивые разноцветные камушки, раковины мелких улиток, куски рогов. Теперь все это было отдано Ниане.

Ньян притащил огромную лопатку мамонта и прикрыл ею тело женщины. Потом все по очереди начали забрасывать могилу глиной (Такая могила была обнаружена 4 ноября 1927 года.). И скоро тело Нианы исчезло под ее покровом. Дым столбом поднимался к небу…

Как будто что–то вспомнив, Копчем внезапно заворчал, подбежал к костру и вытащил из него головешку. Он отошел в сторонку, положил ее на землю и начал раздувать. Поняв, в чем дело, все одобрительно заворчали. Ведь они чуть было не забыли об огне! Копчем вовремя вспомнил о нем — догадливый мальчишка!

Кто–то подбежал к мальчику и положил на ветку горсть сухой травы. Огонь разгорелся. Теперь можно было не беспокоиться: огонь получил пищу, теперь он не угаснет.

Вскоре над старым племенным очагом вырос могильный холм… Он становился все выше и выше. Охотники рыли глину рогами оленей, широкими лопаточными костями, подносили глину в кожаных мешках. Дети помогали взрослым. Дым, поднимавшийся над могилой, понемногу слабел, исчезал.

Заходило солнце.

Ньян удовлетворенно кивнул. Могильный холм был уже достаточно высок. Все расположились вокруг могилы и начали петь. Пение это походило на грубые выкрики, но все же в нем можно было различить определенный ритм, и скоро все присутствующие раскачивались в такт песне. Издали доносился вой волков и гиен. Над горами опускались черные сумерки, от реки веяло холодом…

ВЕСТОНИЦКАЯ ВЕНЕРА

Копчем остался у нового костра. Сидел на камне, подкладывая в огонь ветки и разбитые кости, и следил за сизым дымом. Его кольца поднимались вверх и исчезали в вышине.

Огонь — это великая сила. Он отгоняет хищников, согревает озябшее тело, на нем можно поджарить мясо. Вез огня нечего и думать пережить зиму… А ведь племя чуть было снова не лишилось огня! Глина душит огонь. Дождь тоже может залить очаг. За огнем надо ухаживать. Угасший огонь ничем не оживишь.

Теперь Копчем будет беречь огонь. Его огонь никогда не погаснет. Это огонь его матери Нианы. Она тоже будет с ним охранять огонь. В огне — частица Нианы. Вместе с белым дымом Ниана будет постоянно возноситься к небу.

Копчем подбросил в костер новую охапку хвороста и с удовольствием наблюдал, как веселые языки пламени лижут сухие ветки и превращают их в белый клубящийся дым. Положит в огонь кусок дерева — и вот уже через минуту дерева нет, только пепел в костре, а в вышине — дым. Как это удивительно! Никто этого не поймет. Так же как у человека: тело остается неподвижным, а жизнь улетает.

Когда у племени есть огонь, оно чувствует себя сильным. Старики часто рассказывают молодым, что когда–то во время трудной переправы через бурную реку племя потеряло огонь: охотник, несший дымящуюся корягу, упал в поток, и огонь утонул. Это было великое несчастье! Много времени прошло, прежде чем удалось добыть новый огонь. Его выменяли у другого племени на множество шкур. И во время долгой зимы, когда не было огня, многие погибли от холода и болезней. Это была страшная пора! А если бы и у чужого племени не оказалось огня? Или если бы вестоницкие охотники встретили враждебное племя? Без огня племя погибло бы, это все понимали… К пылающему костру подошел Укмас; в руке у него был кусок мяса. Он отбил его палкой, выгреб из костра раскаленный камень и положил на него мясо. Укмас ждал, пока мясо изжарится. Он подогнул ноги, обнял их руками и положил голову на колени. Его волосы, связанные в пучок на темени, торчали кисточкой. Вокруг костра царил беспорядок. Укмас укоризненно покачал головой. И тотчас Огнош схватил несколько веток и начал мести раскиданные возле костра головешки. Копчем тоже взял палку и стал подгребать к центру костра большие обгоревшие ветви. Он был рад, что Укмас просто сделал замечание, а не надавал подзатыльников, как это обычно делают другие охотники, наступив нечаянно на горячую головешку. Конечно же, вокруг костра должно быть все убрано.

Укмас не обращал никакого внимания на ребят. Копчем закашлялся и далеко сплюнул — он видел, что именно так делают взрослые охотники. Потом обратился к Укмасу:

— Без огня нельзя жить. Огонь всегда родится от другого огня.

Укмас молча наблюдал за куском мяса, которое уже начинало шипеть.

Копчем указал рукой на свой весело пылающий костер:

— Дождь на огонь — огонь исчезает. Нигде нет огня — что делать?

Охотник будто и не слышит, что говорит мальчик, только время от времени бросает в его сторону косые взгляды. Нужно еще подумать, стоит ли ему вступать в серьезную беседу с незрелым юнцом. И не дерзко ли это со стороны мальчишки — обращаться с вопросом к взрослому охотнику? Немного поразмыслив, Укмас все же решается ответить. Кажется, ему пришлось по душе мальчишеское любопытство.

— Огонь — великое чудо. Копчем еще очень мал, но и он знает, наверно, что от кремня отлетают искры. Кремень и камень — крес–крес! — и во все стороны разлетаются искры. В кремне спрятан огонь, но, может, Копчем не знает, что от искры почти невозможно разжечь костер. Это под силу не каждому — только старейшина племени Седой Волк умел высечь огонь. Но Седой Волк больше не вождь своего племени. Он покинул племя… Охотник говорит медленно. С трудом подыскивает слова, стараясь выразить свои мысли. Это ему удастся не всегда. Тогда он помогает себе жестами и мимикой. Давно не приходилось ему говорить так много. Он устал. Перевернул мясо и снова сел, положив голову на колени. Копчем задумался. Что из кремня вылетают искры, известно даже малому ребенку, и Копчем не раз наблюдал это, когда охотники готовили ножи, наконечники для копий и скребки. Он сам уже несколько раз отбивал себе от кремня нож или скребок для выделки шкур. Искр было много, но никогда он не видел, чтобы они что–нибудь подожгли. Это правда, что в кремне скрыт огонь, но только Седой Волк знал, как от искры разжечь костер. А Седой Волк уже давно мертв.

Укмас насадил мясо на острый осколок кости и отошел. Копчем снова бросил в огонь камень, на котором Укмас жарил мясо, и подложил новых веток.

Бельчонок издали свистнул, призывая приятеля принять участие в игре. Копчем только отмахнулся. Сегодня он не пойдет играть, он будет охранять огонь.

— Огнош, принеси–ка мне осколки кремня, — приказал он своему помощнику.

Мальчик побежал к скале, где охотники обычно делали каменное оружие, инструменты, и поднял несколько осколков.

Копчем отобрал куски побольше и начал ударять ими друг о друга. Вылетавшие искры он пытался поймать кусочками сухого мха. Огонь не возникал. Как он ни бился, ничего не вышло. Значит, решил Копчем, тайной великого чуда огня ему не владеть…

Женщины принесли свежие охапки веток и отпустили Копчема и Огнаша. Они сами будут следить за огнем. Нужно приготовить еду для мужчин и довялить запасы мяса.

Скршегула и Крушанка пошли к яме, где хранилось мясо. Хранилище было рядом, всего в нескольких шагах, за старым очагом, а теперь могилой Нианы.

— Что такое? — удивилась Крушанка. — Хвоя вся раскидана!

Девушка заглянула в яму и всплеснула руками. А болтливая Скршегула начала громко причитать, ударяя себя руками по бедрам. Женщины, бросив костер, поспешили к ним. Яма была пуста. Там не осталось ничего, кроме нескольких кусков на самом дне.

— Все мясо исчезло! Ох, ох, ох, ау!

На крики сбежались охотники, они заглядывали в пустую яму. Мужчины покраснели от гнева, стиснули зубы, а потом начали издавать гортанные звуки и возбужденно подпрыгивать.

Сын Мамонта решил осмотреть землю вокруг, прежде чем ее успели затоптать сбежавшиеся охотники. Так и есть — следы широких лап, похожих на медвежьи, только немного поменьше.

— Это росомаха! — сказал Сын Мамонта.

— Росомаха, росомаха! — кричали охотники и женщины, хором проклиная ночного грабителя.

Этот дерзкий хищник ничего не боится. Бывает, что росомахи проникают в хижины к спящим людям и сжирают все съестное. Теперь из–за ловкой росомахи все племя осталось без пищи! Кто сторожил яму этой ночью? Нечего сказать, хороши сторожа — даже не заметили, что разбойник проник в поселок! Пусть виновные отправляются на охоту, и горе им, если они вернутся без добычи!

Двое сторожей нехотя покидают становище. Вслед им несутся насмешки. А вскоре Сын Мамонта, Волчий Коготь, Укмас и еще несколько мужчин, захватив дубовые и ясеневые копья и хорошо наточенные топоры, тоже отправились на охоту. Они не надеются на нерадивых сторожей. Племени нужны новые запасы, иначе ему грозит голод. Ньян с утра сидит перед своей хижиной, не очень интересуясь происходящим вокруг. Наверное, он даже и не слышал, что натворила росомаха.

Перед Ньяном на плоском камне горсть глины, он лепит из нее какую–то фигурку. Уже дважды он разбивал ее о землю, когда ему казалось, что работа не удалась, и вот он принимается за дело в третий раз. Теперь он подмешивает к глине немного муки из растертых костей. Рог зубра, полный воды, воткнут рядом в землю.

Фигурка величиной с ладонь взрослого мужчины имеет формы человека: голову, круглое туловище и ноги по колени. Ньян работает тонкой костью и старательно выравнивает поверхность фигурки, иногда сбрызгивает ее водой. Вот обозначилась грудь, небольшим углублением отмечает он пупок, косые линии на голове — глаза. Фигурка готова.

Подошел Копчем и с интересом посмотрел на фигурку. Ньян вытянул руку, с удовлетворением разглядывая свое творение.

— Мама! — закричал вдруг Копчем.

Он узнал Ниану.

Отец кивнул и понес фигурку к костру. Под горящими ветками он выкопал ямку, очистил ее палкой от угольков и на чистое место положил фигурку. Влажная масса быстро высыхала, над ней поднимался белый пар. Фигурка затвердела и приняла красноватый оттенок.

Скоро она будет совсем готова.

Копчем предложил отцу присмотреть за ней, опасаясь, как бы кто–нибудь случайно не повредил творение Ньяна. Мальчик невольно опять принял на себя обязанности хранителя огня, и верный Огнош тотчас прибежал ему на помощь. Женщины, которым нечего было жарить на костре, занялись другими делами, оставив огонь без присмотра.

Ньян заметил это и стал громко возмущаться. В племени нет порядка, говорил он. Ньян хотел, чтобы его слышали все, кто остался в становище. Так бывает всегда, когда каждый себе хозяин. Нерадивые сторожа оставили племя без мяса. На охоту идут кто хочет и куда хочет. За рыбой не ходят вообще. Запасы шкур плесневеют, их забыли обработать. А корзины для лесных ягод уже давно пусты.

Охотники слушали Ньяна и кивали в знак согласия. Племени нельзя долго оставаться без сильного вождя — это было ясно всем. И он должен быть не только хорошим охотником, но и решительным, твердым человеком, способным подчинить соплеменников собственной воле.

Старый вождь утвердил свою власть, положив на лопатки всех мужчин племени. Но однажды его раздавил раненый мамонт, и в племени не оказалось больше ни одного такого силача. Охотники умели подчиняться только грубой силе. Преимущества разума они не признавали. Племя давно нуждалось в сильном предводителе.

— Ньян, будь вождем! — закричали сразу несколько охотников.

Ньян улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Ньян не может быть вождем. У Ньяна нет жены! Будет жена — станет Ньян вождем!

Все поняли — Ньян не хочет взваливать на себя заботы о племени. К тому же многих охотников не было сейчас в становище. Без них не стоило решать такое серьезное дело.

На том и разошлись. Каждый принялся за какую–нибудь работу: кто исправлял кремневые орудия, кто обжигал копья и заострял их. Завтра предстояла охота.

Ньян пошел к своей хижине и начал наводить в ней порядок. Выбросил из хижины все шкуры — надо проветрить их, некоторые уже покрылись плесенью. Нашел нож из ребра мамонта и начал размахивать им над головой так, что свистел воздух. Потом осмотрел его и решил немного подточить на камне. Присев на траву за хижиной, Ньян острым кремнем начал выбивать на гладкой поверхности ножа черточки и точки, и скоро они превратились в пасущегося зубра. При этом охотник тихонько напевал. Работа спорилась. Женщины, глядя на Ньяна, тоже вынесли шкуры из хижин и разложили их на солнышке. Некоторые принялись украшать свои одежды, они пришивали к кожаным фартукам ракушки и косточки, острым кремневым шилом протыкали шкуру и протаскивали в отверстие гладкую костяную иглу с толстой ниткой–жилой.

Где работают женщины, там всегда звучит песня. Вот и сейчас женщины запели:

— Ханга–а–ха, ха–а!

Копчем принес отцу обожженную в костре фигурку. Все обошлось благополучно, фигурка нигде не потрескалась.

Ньян натер фигурку смесью из сала и золы и подвесил ее в хижине (Эта глиняная статуэтка была найдена при раскопках в 1925 году и известна теперь в науке как Вестоницкая Венера (Венера — богиня красоты в античной мифологии).).

Отныне Ниана постоянно будет с ним, теперь он не одинок.

К вечеру вернулись охотники. Охота была неудачной: две лисицы, которых никто не хотел есть, и маленький олененок. Да еще Сын Мамонта принес двух сурков и несколько куропаток.

Во время ужина вновь разгорелся спор, кому же быть во главе племени. Соглашались, когда говорили о смелом вожде, и тут же умолкали, когда надо было кого–нибудь назвать. В каждом находили недостатки.

— Этого не хотим! — кричали всякий раз.

Никто не хотел считаться с мнением другого. Каждый защищал то, что ему пришло в голову. Охваченные гневом, люди походили на свору собак. Так ни до чего не договорившись, они разошлись. Но из многих хижин еще долго раздавалось недовольное бормотание.

— Этой ночью буду сторожить я, — заявил Сын Мамонта. Он не мог простить прожорливой росомахе ночного грабежа и хотел сам рассчитаться с хищницей. — Кто со мной? — обратился он к сидящим у костра охотникам. Старый Космач встал и присоединился к Сыну Мамонта.

Из хижины коварного Задиры донеслось, как всегда, ехидное:

— Космач будет сторожить? Считайте, что у росомахи сегодня праздник!

Все промолчали. С Задирой никто не хотел связываться. Копчем с Бельчонком подтащили шкуры и устроили себе постель перед хижиной Ньяна, положив рядом новые копья. Вместо кремневых на них были острые костяные наконечники. Ребята надеялись ночью подкараулить росомаху. Становище погрузилось в сон.

МАМОНТЫ

Ночь прошла спокойно. Никто не появился вблизи стоянки. Но Задира все–таки что–то заметил. Прошелся несколько раз по становищу, словно отыскивая какую–то вещь, а потом подошел к костру и громко заявил:

— Росомаха унесла Ньяна! Росомаха украла Ньяна!…

И действительно, Ньян исчез. Росомаха, конечно, тут была ни причем.

Ньян не вернулся ни к вечеру, ни на следующий день, ни на третий. Дни проходили за днями, а в племени по–прежнему царил беспорядок, и пожилые охотники напрасно старались объединить перессорившихся мужчин. Недалеко от становища появился табун диких лошадей, но охотники не спешили на охоту и вернулись ни с чем. Потом они пожалели, что не выставили на холмах дозоры, которые вовремя могли бы предупредить их о приближении табуна.

Однажды Дыю перешел лохматый носорог, но, обнаружив становище, скрылся раньше, чем охотники успели к нему добежать. Мужчины переругивались, сваливая вину один на другого. Волчьему Когтю надоело слушать их пререкания, и он вместе с Зайцем отправился в дозор на холмы. Космач с Укмасом решили пойти к реке. Остальные мужчины продолжали спорить о том, куда следует идти на охоту, кто с кем пойдет и кто будет во главе. Как обычно, Задира и Куница над всеми насмехались, но никто не стал их останавливать. Все были недовольны друг другом, и никто в племени не пользовался таким уважением, чтобы к его голосу прислушались. Всем хотелось, чтобы в племени наконец воцарился порядок, но никто не хотел никому подчиняться, никто никого не хотел слушать. Ясно было, что это до добра не доведет. И результаты не заставили себя ждать.

Наступили голодные дни.

Благо, что еще люди отъелись после удачной охоты на зубров, не то совсем бы плохо пришлось.

Ньян отсутствовал уже целую неделю, и никто не знал, что случилось со смелым охотником. Может быть, волки давно уже обглодали его кости? И вдруг совсем неожиданно Ньян появился в становище. Уставший, окровавленный, едва державшийся на ногах, он шел, ведя за собой молодую женщину со связанными руками. Сбежалось все племя.

— Ньян привел жену! Ньян привел жену! — раздавались возбужденные голоса.

Такого интереса и удивления уже давно не вызывало ни одно событие. Ньян наклонился к роднику и долго пил. Потом встал, и не отирая воды, стекающей с усов и бороды, развязал женщине руки, сказав при этом только одно труднопроизносимое слово:

— Шчекта!

Это было имя новой жены Ньяна.

Охотники ждали от Ньяна рассказа о том, где он был и как ему удалось заполучить жену, но Ньян, ни слова не говоря, тяжело опустился на камень. То, что ему много пришлось пережить, было видно и так, об этом нечего было рассказывать, но о чужой женщине, о ее племени Ньян мог бы что–нибудь сообщить. Ведь могло случиться и так, чти Ньян украл эту женщину у какого–то сильного племени и чужаки теперь могут явиться вслед за Ньяном, чтоб потребовать выкуп.

Охотники расположились на траве, с нетерпением ожидая объяснений. Шчекта, присев около камня, спокойно переводила взгляд с одного охотника на другого, очевидно смирившись со своей участью. Вокруг бедер у нее был повязан широкий кожаный пояс, похожий на короткую юбку, а на шее висели шнурки с несколькими костяными колечками. Однако это было не все: подбородок женщины украшали черточки — шрамы. Все тут же обратили на них внимание и поняли, что это знак племени, к которому принадлежит Шчекта. А какого — этого никто не знал, так как ни разу вестоницкие охотники не встречали людей с таким знаком.

Женщины с любопытством разглядывали прическу Шчекты. Это было нечто удивительное! В вестоницком племени волосы у женщин были свободно распущены по плечам и спине; самое большее, что они себе позволяли, — это перевязать их ремешком. У чужой волосы были так замысловато убраны, что их необходимо было рассмотреть поближе, и женщины не удержались от искушения. Они подходили к пришелице, прикасались к ее голове, поворачивая ее из стороны в сторону, громкими криками выражая свое удивление. Они выяснили, что волосы у Шчекты заплетены во множество маленьких косичек, а те, в свою очередь, связаны между собой поперечными ремешками.

— Еей–еей!.. — прищелкивали женщины от удивления языком.

— Эта прическа неудобна! — заявила лентяйка Шишма. — Как можно ловить вшей в такой голове!

— Правда, правда! — присоединились к ней и остальные после некоторого размышления.

С этого момента прическа молодой женщины перестала им нравиться.

Ньян наконец отдышался, встал и произнес четко:

— Мамонты, мамонты, мамонты.

Эта весть вызвала оживление среди охотников. Ньян говорит — «мамонты»? И не один, а много мамонтов! Вот удача! Все давно уже ждут такого случая!

— Ньян, где ты их видел?

— Они идут сюда?

Вопросы сыпались со всех сторон, но как только Ньян начал рассказывать, тотчас наступила тишина.

— Мамонты идут сюда, много мамонтов идет сюда!

Шумным ликованием встретили охотники эту весть. Они повскакали со своих мест, кувыркались, хлопали в ладоши и весело смеялись. Снова наступит благополучие, снова в племени будут большие запасы мяса!

Опытные охотники Космач, Укмас, Волчий Коготь и Сын Мамонта не разделяли общего веселья. Одно сообщение о приближающихся мамонтах еще не означает верную добычу. Мамонты могут перейти Дыю где–нибудь в другом месте… И наконец, мамонты — это не зайцы и даже не олени. Охота на мамонта — дело трудное, к ней нужно хорошо подготовиться. Однако большая часть племени веселилась и вела себя так, словно мамонты уже были пойманы. После долгого и шумного спора было наконец решено, что несколько охотников тотчас отправятся на разведку: одни пойдут на холм обозревать равнину, а другие останутся в становище и будут готовиться к большой охоте.

Во главе охотников, посланных на разведку, пошел следопыт Космач. Ньян указал ему, в каком направлении идут мамонты; если их ничто не задержит по дороге, то они будут здесь уже сегодня. Волчий Коготь с несколькими охотниками отправился на холм. Оставшиеся в становище мужчины принялись совещаться, как лучше организовать работу. На подготовку ям–ловушек времени не было. Оставалось одно — напасть на какого–нибудь отбившегося от стада одиночку и копьями нанести ему как можно больше ран, чтобы мамонт ослаб от потери крови. Если это удастся, охотники оставят добычу на попечение женщин и будут дальше преследовать стадо; возможно, они сумеют убить еще одного или двух мамонтов. Надо лишь нападать всем вместе, с разных сторон. Как только мамонт ринется на кого–нибудь из охотников, остальные тотчас должны напасть на него, стараясь отвлечь животное и спасти товарищей от верной гибели.

Таков закон охоты.

Эта охота будет опасной — ведь разъяренный мамонт может схватить человека своим длинным гибким хоботом и ударить о землю или растоптать огромными, похожими на стволы вековых деревьев ногами. Такие истории часто вспоминают бывалые охотники у вечернего костра. Однако предчувствие опасности только подзадоривало мужчин: чем больше опасность, тем больше славы выпадает на долю охотников в случае удачи. Совет уже подходил к концу, когда Сыну Мамонта пришла в голову великолепная мысль:

— Зубры в болоте — мамонты в болоте!

Охотникам понравился план Сына Мамонта: они загонят стадо мамонтов в болото, как сделали это с зубрами.

— Гой, гой, гой! Мамонтов в болото! — весело кричали мужчины.

Теперь все принялись готовить к охоте особо прочные острые копья — основное оружие первобытного охотника. Сегодня их понадобится очень много. Мужчины выбирали подходящие прямые ветки дуба, ясеня или граба, заостряли их концы, затем обжигали на огне, а после всего отбивали камнями. Задира, переходя от одной хижины к другой, всех поучал, заводил разговоры о выборе вождя и о том, что в племени надо навести порядок. В одной руке у него было сразу три копья, а в другой — тяжелый топор из грубо обтесанного камня. Он размахивал им над головой, желая обратить на себя внимание — посмотрите, мол, какой я сильный. Болтливая Скршегула льстиво заметила, что только такой силач, как Задира, может быть достойным вождем племени. Задира самодовольно ухмыльнулся, но не поддержал болтунью. Еще не пришло его время. Вдруг послышался трижды повторенный свист. Это Волчий Коготь с холма подавал сигнал:

— «Мамонты идут! Будьте готовы. Большая охота начинается!» Теперь уже не до споров. В такой охоте одиночкам не место! Действовать сообща — только тогда их ждет удача. Женщины в этой охоте тоже помощники — они понесут запасное оружие, будут во время охоты помогать окружать мамонта, оглушать его криками. Нескольким старшим мальчикам поручено быть связными между отдельными группами, да и дозорные из них отличные; мальчишке, если понадобится, ничего не стоит взобраться на самое высокое дерево.

Уставший Ньян спит крепким сном в своей хижине. Его Шчекта тихо сидит перед хижиной, ей чуждо волнение, охватившее все становище. Поселок опустел. Только две старые женщины остались у костра да совсем маленькие дети.

Вернувшийся из дозора Волчий Коготь рассказал охотникам, собравшимся на краю поселка, что стадо мамонтов действительно появилось невдалеке между пологими отрогами гор и Дыей. Они движутся вдоль реки. Их много, и идут они несколькими группами.

От Космача прибежал мальчишка. Они тоже заметили мамонтов. Теперь надо получше укрыться. Мамонты не должны обнаружить охотников раньше времени. «Они могут свернуть в другую сторону, и тогда прощай добыча!»— велел напомнить старый охотник.

— Будто мы сами не знаем, что надо делать! — пробурчал Задира. — Пусть Космач дает советы детям, а не нам.

Однако Сын Мамонта решил не пренебрегать советом и разбил охотников на несколько групп. Волчий Коготь будет охранять возвышенность, Космач расположится на берегу Дыи и преградит мамонтам путь к воде, а Сын Мамонта с несколькими охотниками, спрятавшись в зарослях, пропустит стадо вперед, а потом погонит его перед собой прямо в болото. Женщины останутся в долине и криком будут пугать животных, если они повернут в сторону становища.

— Так волки охотятся зимой, — одобрили охотники действия Сына Мамонта и поспешили разделиться на группы.

Только Задира продолжал ворчать:

— Незачем дробить племя! Все вместе должны идти на одного мамонта!

Ему никто не ответил.

Стадо мамонтов приближалось. Уже можно было различить отдельных животных. А за березовой порослью колыхались волосатые спины второго стада гигантов. Иногда над деревьями возникал длинный хобот, размахивающий обломанной веткой, светились белые дуги огромных бивней. Охотники заметно волновались. Глаза их блестели, руки судорожно сжимали копья. От напряжения у многих на лбу выступили капельки пота. Наконец Волчий Коготь закаркал вороном. Это означало, что все идет как задумано.

От реки тоже несется карканье — это уже Космач. Остальные, спрятавшись в укрытие, ждут. Сын Мамонта из укрытия внимательно наблюдает за каждым шагом животных.

Они приближаются.

Огромный мамонт ведет стадо, размахивая хоботом из стороны в сторону, обламывает на ходу ветки и побеги и сует их в рот. Уши его похожи на листья огромных лопухов, он хлопает ими, отгоняя назойливых насекомых. За ним шествуют остальные, и скоро узкая тропинка под ногами мохнатых гигантов превращается в широкую дорогу. Один из мамонтов потерся о ствол дерева, и оно переломилось, словно тростинка. Маленький детеныш сорвал с поваленного дерева верхушку и волочит по земле. Спокойно шествует стадо мамонтов, не подозревая об опасности.

ПОТЕРЯННАЯ ДОБЫЧА

Еще минута — и произойдет схватка.

Но тут Сын Мамонта замечает в задних рядах стада странное движение.

Чем–то напуганные мамонты сходят с тропы и призывно трубят. Что могло испугать могучих великанов? Волки напасть на мамонтов не отважатся, да и медведь вряд ли рискнет связаться с целым стадом. Может быть, лев или тигр выбрались из своего логова, привлеченные заманчивым запахом?

Среди мамонтов поднялось смятение. Несколько испуганных животных мчатся вперед с поднятыми вверх хоботами.

Обе боковые группы охотников под предводительством Волчьего Когтя и Космача, решив, что охота началась, вышли из укрытия и бросились на стадо, еще больше усилив смятение.

Сын Мамонта попытался было направить стадо к болоту, но ему это не удалось. Один мамонт, пробившись сквозь заросли, оказался прямо перед охотником. Сыну Мамонта удалось уклониться от гибкого хобота, и он изо всех сил вонзил острое копье в пах животного. Он не успел даже вытащить копье, а мамонт уже помчался дальше.

Сын Мамонта ожидал схватки с разъяренным животным, а раненый мамонт бежит, словно не замечая тяжелой раны. Почему? Чем же так напугано животное?

Охотники ждали мамонтов, чтобы сразиться с ними не на жизнь, а на смерть, а те бегут! Они увидели только, как, протискиваясь между двумя деревьями, раненый мамонт обломил копье, упал на колени, но тотчас поднялся и помчался дальше, догоняя стадо.

А следом бегут еще несколько мамонтов. Топот сотрясает воздух. С вывороченными корнями валятся огромные деревья. К Сыну Мамонта подбежал Копчем. В глазах страх, удивление, отчаяние.

— Чужие охотники! — выкрикнул он и в изнеможении рухнул на траву.

Это сообщение подействовало на охотников, как удар грома. Как?!

Столько усилий, столько надежд — и все напрасно?! Рассерженный Сын Мамонта грубо схватил мальчика и поставил его на ноги.

— Что ты говоришь? Ты сам видел? Где они?

Копчем с трудом пришел в себя.

— Какие–то охотники, их очень много, идут следом за мамонтами!

Да, нерадостное известие для вестоницкого племени! Если мамонтов гонят какие–то чужие охотники, то столкновение неизбежно. Племени предстоит сражение с незваными гостями. Об этом должны знать все, сейчас это самое главное.

Джган и Клух побежали сообщить остальным об опасности. Сын Мамонта и еще несколько охотников отправились на разведку. Про мамонтов они уже забыли. Их интересовало только одно: что это за племя объявилось вдруг на их земле и какова его сила.

Внезапно раздался пронзительный крик. Что это? Охотники поспешили на крик и наткнулись на группу Волчьего Когтя, которая упорно сражалась с раненым мамонтом. Уже несколько копий торчало в теле огромного животного. Взбешенный мамонт топтался на месте, обливаясь кровью. Огромным своим бивнем мамонт ранил уже одного охотника и раздавил бы его ногами–колоннами, если бы другой охотник не подбежал сзади и двумя сильными ударами топора не подрезал жилы на задних ногах гиганта. Мамонт грузно осел, поднял хобот и открыл рот, похожий на жерло вулкана. Метко брошенное копье погрузилось в открытый рот. Мамонт хоботом тотчас вырвал его и резко вскочил.

Охотники бросились врассыпную. Ослепленный яростью мамонт преследовал обидчиков, сметая все на своем пути. Вон он взбежал на маленький пригорок и остановился на мгновение — путь ему преградила группа чужих охотников. Прежде, чем те приготовились к схватке, разъяренный мамонт двинулся на них и раздавил одного. Он растоптал бы и всех остальных, если бы они в последний момент не разбежались.

Мамонт остановился. Он раскачивал головой из стороны в сторону, при этом его могучее тело содрогалось. На равнине показались еще два мамонта: самка с детенышем. Раненый мамонт растоптал несколько низких березок и бросился через луг к призывно трубящему стаду. Сын Мамонта и Волчий Коготь вышли из укрытий и набросились на пришельцев, спрятавшихся в кустах. В таких случаях внезапность решает все. Незнакомцы, с одинаковыми шрамами на подбородках, совсем не ожидали такой встречи. Видимо, они даже не подозревали о существовании вестоницкого племени, и им ничего не оставалось, как обратиться в бегство, а вестоницким охотникам — радоваться легкой победе. Прогнав чужих охотников, они решили вернуться к стаду мамонтов и благополучно закончить начатую охоту.

— За нами! — кричали Сын Мамонта, Волчий Коготь и Клух, ободренные успехом.

Теперь стало ясно, почему мамонты так поспешно бежали: их преследовали эти пришельцы.

Вестоницкие охотники не любили, когда на их территории охотилось чужое племя. Никто не может безнаказанно нарушать границы их охотничьей округи. Здесь действует закон, всеми признанный:

«Все звери могут быть добычей только живущего в этих краях племени; земля, в границах которой виден дым племенного костра, для каждого чужого охотника — табу, запрещенная территория».

Чужое племя нарушило этот закон и должно понести наказание.

Незнакомцы со шрамами на подбородках расплатятся за свою дерзость. Громкие крики сопровождали отступление незваных гостей. И неповоротливый Толстяк, и ленивый Окунь, и всегда плетущийся в хвосте Неура на этот раз были рядом с Сыном Мамонта, Волчьим Когтем и силачом Пайдой. Сегодня день великой победы и удачной охоты! Гойя! Гойя!

Но случилось то, чего меньше всего ожидали вестоницкие охотники: спасавшиеся бегством враги, выбежав из редкого лесочка на открытое место, где победители надеялись с ними расправиться, внезапно остановились. Они уже не искали спасения, не спешили укрыться — они ликовали, сопровождая крики радости выразительными жестами.

А вестоницкие охотники, недавние победители, пришли в смятение! По степи навстречу им двигалась огромная толпа пришельцев. Незнакомцы издали воинственный клич и ринулись на противника. Закон табу перестал действовать! Сейчас все решала сила. Несколько легких копий упало к ногам еще не пришедших в себя от удивления вестоницких охотников. Крики чужеземцев сменились ревом, и, поняв, что вступать в схватку с таким многочисленным противником было безумием, люди начали беспорядочно отступать. Вестоницкие охотники спешили укрыться в лесу — единственном надежном убежище. Здесь можно было сбить врага со следа и выиграть время. Сейчас каждая минута промедления означала смерть. Охваченные отчаянием, охотники старались держаться вместе, слабые — поближе к опытным и сильным. Кто заблудится в лесу, уже никогда не догонит своих соплеменников. Где найти спасение от неприятеля? Неужели этот ужасный день станет днем гибели всего вестоницкого племени! Как предупредить о беде оставшихся в становище?

Ведь пришельцы всех перебьют и новые хозяева разожгут победный огонь на месте Вестоницкого становища, станут охотиться в здешних краях, богатых птицей и зверьем.

Группа охотников во главе с Сыном Мамонта и Укмасом все же пытается сдержать натиск незваных гостей, отдалить страшную минуту гибели, но их порыв уже не может остановить лавину. Вскоре и им приходится отступить. Внезапно из зарослей выбежал раненый мамонт. В его косматом, поросшем длинной шерстью теле торчало несколько сломанных копий. Вестоницкие охотники теперь уже бежали от косматого чудища. Пришельцы же, разгоряченные боем, недолго думая бросились на мамонта, вонзая копья в его огромное тело. Мамонт, потерявший много крови, оборонялся слабо и сам не нападал. Занявшись мамонтом, пришельцы забыли о вестоницких охотниках. И этого было достаточно для спасения.

У Дыи ждали Космач и еще несколько человек. Они видели беспорядочное бегство племени, но сначала ничего не могли понять. Потом, увидев, как велика опасность, они собрали женщин и детей на берегу Дыи и стали ждать. Единственным спасением было переправиться через реку. Наконец племя объединилось. Страх обуял людей. Они видели гибель близких, видели, как чужие насильники похищали женщин. Что ждет их? Передышка окончилась. Ветер доносил воинственные крики неприятеля. Бежать, бежать как можно дальше! Вот когда нужен был вождь, смелый и решительный. Никто не может подсказать людям, что следует делать в эти трудные минуты! Нет единства, нет послушания, смятение царит в племени! Космач, Сын Мамонта, Волчий Коготь наскоро совещались. Крепыш предлагал вернуться в становище и захватить хоть что–нибудь из запасов.

— Замолчи ты, скряга! — отмахивался Космач от скупого охотника. — До шкур ли нам сейчас!

— Все в воду! — раздался приказ.

И люди послушно начали входить в реку. Место это знакомое. Дыя здесь неглубокая, можно перейти вброд. Однако сегодня, как нарочно, очень бурное течение, оно сбивает с ног даже сильных, а медлить нельзя. Кто перейдет реку, останется жить.

— В воду! — снова призывает Сын Мамонта замешкавшихся на берегу мужчин.

— У меня в хижине рысья шкура, — не унимался Крепыш, — и волчья — на зиму…

Космач подтолкнул Крепыша, и тот плюхнулся в воду. Сова и Заяц идут впереди, они показывают дорогу и уже почти добрались до противоположного берега. Женщины с маленькими детьми на спинах борются с потоком, ища поддержки у мужчин. Подростки отважно пробираются сами, а если кого–нибудь поток и сбивает с ног, ближайший охотник спешит на помощь.

Первыми на берегу оказались Бельчонок и Копчем. Мальчики, всегда веселые и шумные, сегодня притихли, они напуганы. Они слышали, как охотники говорили, что из становища ничего уже нельзя спасти. Кто остался там, будет убит, пришельцы захватят их хижины, все запасы шкур, оружие. Они потеряли все! Спящему Ньяну, который остался в становище, не уйти живым. Не пощадят они ни женщин, ни детей…

Но Сын Мамонта и Космач торопят. Тем, кто замешкался, протягивают копья. Каждый одной свободной рукой сжимает амулет, висящий на шее. Волшебная сила, скрытая в нем, поможет одолеть стремительный поток, придаст бодрости, спасет от опасности!

Переправа через реку прошла благополучно — всем удалось выбраться на берег.

На берегу все поспешили укрыться в зарослях. Передохнули немного и двинулись за Космачом, указывавшим дорогу; нужно было действовать бесшумно: только осторожность могла сейчас спасти беглецов. Преследователи еще не показались; они, вероятно, были заняты мамонтом.

Люди шли вдоль берега Дыи. Чтобы обмануть врага, если тот все–таки отправится по их следу, часть пути беглецы прошли по воде. Но, добравшись до большого болота, которое протянулось вдоль рукава спокойной Свратки, вышли из воды и повернули на север.

Шли мрачные, все молчали. Сегодня они потеряли все. У них нет теперь ни шкур, ни оружия, ни кремней — все осталось в становище. Трудности и невзгоды ожидают их.

Выбившиеся из сил женщины умоляли устроить привал и, опустив детей на землю, присели отдохнуть. Заяц и Сокол, взобравшись на высокий пригорок, смотрели в сторону Дыи; багровое солнце опускалось в воды могучей реки. Кругом расстилалась равнина. Только на юге вздымались в небо гребни гор. Где–то там лежит оставленное Вестоницкое становище… Так и есть, вот белый столб дыма — он явно поднимался над костром их становища. Чужие охотники нашли убежище в их жилищах, разожгли их костер, который не угасал долгие три зимы! Они убили мамонта и теперь весело пируют… Заяц и Сокол посмотрели друг на друга и горько улыбнулись. Они вспомнили о недавнем пиршестве. С каким удовольствием они съели бы сейчас по куску жареного мяса!

— Посмотри туда! — вдруг испуганно прошептал Сокол.

Юноша увидел группу охотников. Они изучали их следы и шли по ним.

— Это они! Они нас преследуют! — закричал Заяц и со всех ног бросился сообщить эту страшную весть племени.

Снова измученные люди должны были продолжать путь. Нет сомнения, чужое племя очень многочисленно, если они могут послать в погоню такой большой отряд! Вестоницкое племя не может вступить в сражение даже с этим отрядом; люди слишком устали. Теперь их спасение только в бегстве. Ни слабые, ни раненые не должны задерживать. Кто отстанет — погибнет. Врбаш и Кршивик ранены в голову, Узг и Квач — в ноги; обессиленные, они упали по дороге, а люди даже не остановились. Крепыш, Толстяк и Укмас тоже ранены, но они еще держатся на ногах. Идут вместе со всеми, стиснув зубы и склонив голову. Главное — не отстать. Голодные дети все время оглядываются назад. Они еще не пришли в себя от ужаса. Молча бегут за взрослыми, тихонько всхлипывая и спотыкаясь о кочки и кусты.

Расстроенная Шкута сняла плачущего ребенка со спины и отшлепала его. Ребенок раскричался еще громче, и охотники зашикали на него — ведь преследователи могут услышать плач. Но голодный ребенок не унимался. И тогда выведенная из себя мать схватила девочку за ногу и швырнула через кусты в болото. Крик прекратился. А племя продолжало путь, словно ничего не произошло. Мать может делать со своим ребенком все, что хочет. Никто не смеет ее упрекнуть. Шкута избавилась от мешавшего ей ребенка — он принадлежал только ей. Нельзя задерживаться, надо идти вперед! Сумерки, спустившиеся на землю, спасли беглецов от преследования.

Темнота скрыла их следы.

Отряд преследователей остановился, охотники устроились на ночлег, чтобы передохнуть и утром вновь продолжить погоню. Днем следы видны лучше, по ним они наверняка настигнут беглецов.

Изнемогавшие от усталости вестоницкие охотники бежали еще часть пути.

Потом вдруг один за другим рухнули на землю.

Люди настолько устали, что им уже было все равно, догонит их неприятель или нет. Обессиленные, они тут же погрузились в тяжелый сон. Лисица подбежала и обнюхала спящего Бельчонка. Когда она ткнулась мордой в его лицо, мальчик только отмахнулся, и коварная хищница, испугавшись, убежала.

Ветер шумел в молодняке, перебирая тонкие ветви.

Луна, наполовину скрытая тучами, слабо освещала спящих.

Уже никогда больше племя не вернется к Дые.

Сильные побеждают, слабые уступают им или гибнут.

Часть 2. В ПЕЩЕРЕ

В ПОИСКАХ НОВОГО ПРИСТАНИЩА

На следующий день отряд преследователей добрался до устья Чесавы, до того места, где она впадает в Свратку. Охотники поднялись на холм, который возвышался на левом берегу реки, и перед ними открылась равнина, разделенная холмом на две части.

С севера из неоглядной дали течет сюда спокойная Свратка. Прямо под холмом, в самом узком месте низины, с востока заворачивает сюда Чесава и вливается в Свратку. Низина между обеими реками вся в болотцах и озерках. Конечно, вестоницкое племя, решили преследователи, выберет для отступления более удобный путь — через холмы. Однако они увидели, что беглецы уже переправились через Чесаву и скрываются в зарослях за рекой. Это привело пришельцев в ярость. Им не удалось настичь вестоницкое племя, они не перебили этих трусов, как приказал им вождь, а теперь те бегут, и у охотников совсем нет желания их преследовать. Они и так слишком далеко ушли от своего племени, от великой охоты на мамонтов, ушли от огромного костра, на котором теперь жарилось вкусное, пахучее мясо. Собственно, почему они должны преследовать этих несчастных, которые уже не могут помешать им быть хозяевами всего края? Вполне достаточно и того, что они отогнали их за реку.

Сперва они посмотрели на север, вслед беглецам, потом на юг, туда, где высятся горы, а потом друг на друга. Пора возвращаться. Уговаривать никого не пришлось. Все хотят одного: спуститься с холма и отправиться в обратный путь. Пусть вождь останется недоволен. Им здесь тоже делать нечего, тем более что остальные пируют в становище. К тому же их поход не так уж и безуспешен. Одного раненого охотника из вестоницкого племени они добили, а из болота вытащили плачущего ребенка и прихватили с собой. Их племя вырастит его — оно в состоянии прокормить много таких сверчков. Глядишь, из этой грязной девчонки вырастет трудолюбивая женщина…

Только холмы приостановили паническое бегство вестоницкого племени. Осмотрев с самой высокой горы окрестные холмы и равнину, расстилающуюся перед ними, охотники вздохнули с облегчением. Даже самые зоркие из них не смогли обнаружить никаких следов преследователей. Племя устроило привал. Решено было задержаться здесь на несколько дней, чтобы отдохнуть и поохотиться.

Мальчишки не дожидаясь взрослых, отправились искать какую–нибудь пищу. Они были так голодны, что не могли ждать до вечера. Внизу три реки сливались в одну. Место вполне подходящее для охоты!

— Посмотри, какие здесь рыбы! — радостно закричал Бельчонок, для убедительности показывая руками, какой они величины. Мальчики влезли в неглубокую реку и погнали рыбу на отмель. Вспугнутая рыба бросалась врассыпную, и две–три из них выскочили прямо на прибрежный песок. Бельчонок выбежал из воды и схватил довольно крупную рыбину раньше, чем та успела соскользнуть обратно в воду. С жадностью вонзил он зубы в трепещущую рыбу.

Успех Бельчонка вдохновил и остальных ребят. Они кинулись в реку и окружили стайку рыб, но поймать им удалось только трех малюсеньких рыбешек. Копчем не принимал участие в общей охоте. Он перебрался на другой берег и отыскал там среди коряг двух спрятавшихся налимов, потом вытащил из норы рака, крепко зажав его в руке, прежде чем тот успел его ущипнуть. Свою добычу он выбросил на берег малышам, а сам съел несколько улиток, которых нашел у воды.

Бельчонок доел рыбу и, довольный, произнес:

— Рыбы здесь много, а комаров мало!

Копчем указал ему рукой на стрекоз, кружащихся над прибрежным тростником:

— Стрекозы — это хорошо, они отгоняют комаров!

Но удача оставила ребят. Рыбу спугнули, и она ушла. Мальчишки напрасно ждали, что она вернется.

Тогда Копчем предложил перебраться в другое место. Они обошли заводь извилистой реки, и на солнечном лугу между кустами Копчем внезапно остановился. Все поняли, что он что–то заметил, и тоже остановились. Было тихо. Глаза ребят следили за каждым движением вожака. Копчем стоял словно окаменевший, переводя взгляд с одного цветка на другой. И вдруг сделал прыжок — один, потом еще один. Под его босой ногой что–то пискнуло. Мальчик наклонился и поднял за хвост раздавленную полевую мышь.

Теперь рванулся вперед Кривляка; ему тоже удалось схватить полевую мышь, убегавшую по узкой тропинке. Вскоре уже все были заняты охотой на мышей. Мыши были такие жирные и вкусные, а в брюшках так много пахучих корешков! Такая мышка — настоящее лакомство.

Следом за мальчишками пришли девочки. Еще издали они увидели, что те что–то жуют. Бедные, они были так голодны, что отважились даже пойти вслед за мальчишками!

На этот раз мальчишки их не прогнали. Пусть посмотрят эти плаксы, на что способны их братья! Но похвастаться все–таки не удалось. Спугнутые полевые мыши попрятались в норки, и ребята ждали, когда они снова появятся.

Обманутым в своих ожиданиях девочкам быстро наскучило это занятие, и они ушли, громким пофыркиванием выражая свое презрение. Оскорбленный этим, Бельчонок отодрал одну из насмешниц за волосы. Несколько длинных волосинок осталось у него в пальцах.

Внезапно Копчем, что–то сообразив, подскочил к Жабке и, держа ее одной рукой за плечо, другой вырвал из головы прядь волос. Жабка завопила во все горло.

Копчем ударил девочку по спине:

— Тише ты, Жабка! Получишь мышь!

Он взял из рук Бельчонка волосы, которые тот еще не успел стряхнуть, и, добавив к ним вырванные у Жабки, скрутил из них тонкий шнурок, а на конце сделал большую петлю.

— Дай–ка кусочек! — обратился он к Жучку, который в это время сдирал с пойманной мыши тонкую шкурку.

Не дожидаясь, пока Жучок сообразит, что надо Копчему, тот выхватил у него из рук добычу и оторвал лапку. Осмотрелся вокруг и залег около норки полевой мыши.

Все, затаив дыхание, наблюдали за ним. Ведь Копчем парень умный, и, кажется, он придумал новый способ охоты!

Копчем положил лапку мыши возле самой норки, а вход обвил петлей.

Зажав конец шнурка в руке, он замер.

Не прошло и нескольких минут, как из норки высунулась мышка. Копчем рванул шнурок и вскочил — на конце шнурка вертелся пойманный за голову зверек.

Дети вытаращили глаза от удивления.

Скоро со всех сторон неслись истошные вопли девчонок. Это мальчишки выдирали у них пряди волос.

Теперь охотились уже все мальчишки. Они распластались на земле возле мышиных нор.

Девочки издали понаблюдали за ними, а потом сами принялись плести шнурки из надерганных волос. Делать они это умели гораздо лучше мальчишек. Ведь почти все взрослые девчонки щеголихи и носят на бедрах сплетенные из тонких полос кожи шнурки, украшенные красивыми птичьими перьями, собранными в лесу. У некоторых такое украшение висит и вокруг шеи, и они им особенно гордятся.

Вскоре девочки охотились, ничуть не уступая в ловкости мальчишкам. А мышей все не убывало.

…Вестоницкое племя задержалось в этом благодатном краю на несколько дней. Люди устроились в уютной долине и понемногу оправлялись от пережитого: набирались сил, отдыхали, отъедались.

Им очень не хватало хижин, шкур и оружия, особенно же они горевали о потере огня, без которого обходиться было очень трудно. Хорошо хоть, ночи были теплые, но ведь зима не за горами.

В период невзгод распри в племени на время прекратились. Все, не сговариваясь, признали опыт и осмотрительность Космача, мужество и жертвенность Сына Мамонта, преданность и силу Волчьего Когтя, и только зависть некоторых членов племени помешала выбрать кого–нибудь из них вождем племени. А вождь им был действительно нужен; это стало особенно ясно в эти тяжелые дни.

Криворог, Задира и Длинная нога уже не делали попыток захватить власть. Они поняли, что им это не удастся. Но все большее влияние приобретал в племени жадный Крепыш. Он постоянно ныл, переживая потерю богатств, оставленных в становище, и твердил, что племя должно добиться прежнего богатства. Крепыш был неплохим охотником, что правда, то правда, а когда он повел отряд и им удалось заманить в ловушку стадо кабанов, Крепыш был молча признан вождем.

Любому, кто пытался сказать или сделать что–либо против него, тотчас затыкали рот все те, кому надоели бесконечные распри и кто радовался, что в племени хоть на время установился порядок.

Единое мнение мужчин — это закон, обязательный для всех. Тот, кто не признает его, должен покинуть племя. А это все равно что осуждение на смерть, ибо один человек слишком слаб, он неизбежно погибнет. Крепыш управлял племенем рассудительно и хорошо: в общем, был вполне подходящим вождем. Он следил, чтобы охотники не забывали охотиться, чтобы не ссорились по пустякам и добычу делили справедливо. Правда, при этом самые лучшие куски он всегда забирал себе.

Каждый день охотники уходили в лес и почти никогда не возвращались с пустыми руками. Несколько волчьих и лисьих шкур уже было приготовлено для детей. И хотя это были летние шкуры, в дождливые дни и они могли пригодиться.

Однажды охотники заметили табун лошадей и быстро настигли его.

Это была желанная добыча!

Но и такая, казалось бы, простая охота не обошлась без потерь. И долго еще этот день с горечью вспоминали в племени. Едва охотники разбились на группы и приготовились к нападению, как из тростника выбежал вспугнутый ими носорог. Огромное мохнатое чудовище с двумя острыми рогами на носу подняло голову и, увидев людей, вылетело из болота, далеко разбрызгивая грязь.

Предупреждая друг друга криками об опасности, охотники собрались все вместе, чтобы отразить нападение.

Однако носорог тоже не терял времени. Наклонив голову к земле и угрожающе неся впереди себя огромный острый рог, он промчался со скоростью, неожиданной для такого громоздкого животного, и вспорол живот одному из охотников. Несчастный закричал и рухнул на землю, обливаясь кровью. А носорог уже выбрал себе другую жертву. Охотник увернулся от страшного рога, но разъяренное животное сбило его с ног и растоптало бы, если бы не Волчий Коготь, который в этот момент всадил копье в спину носорога.

Рана еще больше разъярила зверя. Он метался из стороны в сторону, гнался за каждым оказавшимся рядом человеком. Охотники сломя голову спасались от свирепого чудовища. Их оружие не могло одолеть толстокожего великана. Сын Мамонта, Волчий Коготь, Сова и Заяц ловко уклонялись от взбешенного животного, но даже эти смельчаки дальше не могли подвергать свою жизнь опасности и вынуждены были бежать. Наконец носорог замер перед кустарником, в котором скрывалось двое мужчин. Он моргал маленькими глазками и злобно фыркал. Незаметно подкравшиеся сзади охотники по сигналу разом всадили свои копья в тело животного. Одно копье его только оцарапало, второе вошло в бок, а третье — в брюхо.

Однако носорог с удивительным проворством повернулся и бросился на смельчаков. Хромой Пайда не успел отскочить, и в следующее мгновение носорог подмял его под себя. Сын Мамонта, лишившись копья — оно застряло в теле носорога, — бросился наутек, но, завидев несчастного Пайду, обливавшегося кровью, остановился. Схватив большой камень, Сын Мамонта бросил его в животное и угодил ему в голову. Еще двое охотников, пришедшие на помощь, попытались отвлечь носорога от лежащего на земле Пайды. Подбежал и старый Космач с остальными охотниками. Они кольцом окружили носорога, но одолеть его своим слабым оружием были не в состоянии. Раны только сильнее разъярили животное. Еще несколько охотников получили серьезные увечья. Крепыша он загнал в колючий кустарник, а отважный Сын Мамонта разбил себе голову, налетев на дерево.

Схватка была явно не в пользу людей. И Крепыш, придя в себя, подал сигнал к отступлению. Двое охотников подняли потерявшего сознание Пайду. С ними двинулись в путь и другие раненые. К счастью, они могли передвигаться сами. Оставшиеся еще некоторое время отвлекали раненого носорога, уводя его в сторону. Они скрылись раньше, чем опомнившееся животное снова ринулось в бой.

Носорога, потерявшего из виду своих врагов, охватило бешенство. Злобно принялся он топтать кустарник, рогом взрывая землю, разбрасывая комья земли. Потом он плюхнулся в воду и долго еще чавкал, охлаждая раны. Охотники отводили и относили обессилевших раненых в безопасное место.

Возвращение их было печальным. Они столько надежд возлагали на эту охоту. Женщины встретили их криками ужаса. Увидев бедного Пайду, они жалобно запричитали. Когда же хмурые охотники сообщили, что молодой Клух уже никогда не вернется к ним, одна из женщин без чувств опустилась на землю. Неудача за неудачей сваливались на вестоницкое племя!

На другой день отыскали труп несчастного Клуха и похоронили его недалеко от места гибели, между горой и излучиной Свитавы. Похоронили вместе с ожерельем: несколько сотен ракушек и костяных колечек, нанизанных на тонкий ремешок.

Прежде чем могила была засыпана, заплаканная подруга Клуха положила рядом с телом погибшего куклу, когда–то вырезанную им из кости мамонта. Женщина постоянно носила эту куклу–амулет в мешочке на поясе и никогда с ней не расставалась. Она верила, что с помощью этого амулета у нее когда–нибудь родится веселый мальчишка. Теперь, плача, опустила она в могилу амулет, навсегда прощаясь со своими надеждами. Раненые охотники выздоровели удивительно быстро. Их раны зажили, оставив на теле смельчаков только большие шрамы. Скоро охотники поняли, что оставаться в этих краях не имело смысла. Охота все чаще была неудачной. Коней уже больше не встречали, а оленей охотники вообще ни разу не видели. И было решено пробираться дальше, по берегу, против течения реки, в холмистые, поросшие лесом края. Люди снялись с места и пустились в путь вдоль берега реки. Какая это была река, им было все равно. Любая должна привести к горе, это они знали, а на горе, в лесу можно укрыться от надоедливых комаров. Путь был нелегким. Река шумным потоком бежала среди скалистых берегов, и людям не раз приходилось обходить крутые известняковые склоны. Однажды охотники заблудились и далеко ушли от большой реки. Теперь кругом были только мелкие потоки. Они шли вдоль одного из них и вдруг заметили, что земля внезапно поглотила его. Вся вода ушла в землю! Такого они никогда не видели. Они остановились, пораженные чудом, текущий ручей пропадал на глазах, дальше были сухие голыши. Целая маленькая река исчезла! С губ их срывались слова удивления.

А в это время дети разбрелись по кустам, собирая малину. Внезапно раздался крик Копчема:

— Пещера!

И прежде чем взрослые охотники успели остановить ребят, несколько любопытных уже забрались внутрь, оглашая своды скалистого подземелья громкими криками.

Сын Мамонта, Волчий Коготь, Заяц и другие охотники тотчас принялись осматривать найденную пещеру. «Пещера вполне подходит для жилья!»— решили они. Дети попытались пойти дальше, но тьма и холод остановили их. Пещера переходила в коридор, который сворачивал в сторону и терялся где–то во тьме. В передней, светлой части она была большая, просторная, а дальше, за поворотом, резко сужалась. Даже став на четвереньки, охотники ударялись головами о каменные сосульки, свисавшие с потолков или колоннами поднимавшиеся с земли. Им было неудобно ползать в темноте, и они заторопились к выходу, где можно было стоять свободно. Приятный сквознячок, обдувавший собравшихся в пещере, свидетельствовал о том, что она соединена с какими–то другими подземными пещерами. Копчем уселся на скалистый выступ у входа, раздумывая, куда исчез его друг Бельчонок. Он не знал, что тот прячется в кустарнике совсем рядом. Но через минуту из кустов раздался свист молодой сикорки, а из листвы высунулась голова с губами, сложенными трубочкой. Копчем улыбнулся приятелю, как бы говоря: «Я ведь знал, что ты где–то недалеко!». Потом подмигнул многозначительно: «Подумай только, а ведь эту пещеру нашел я, и здесь мы, пожалуй, обоснуемся!» По лицам охотников, выходящих из пещеры, было видно, что здесь им очень понравилось. Дети, раскрыв рты, ждали, что скажет вождь племени. Уже и женщины с детьми побывали там. В передней части спокойно разместится племя, а если некоторые расположатся в узком коридоре, места будет с избытком.

— Пещера наша, — важно произнес Крепыш. — Здесь перезимуем!

Мальчишки радостными криками встретили это решение и тотчас принялись помогать женщинам устраиваться. Охотники встретили слова Крепыша довольным ворчанием. Пещера в известняковой скале была удобной. Здесь они найдут прибежище на время долгой зимы.

Жаль только, что у них нет огня. Тогда, устроив очаг, они осветили бы и обогрели всю пещеру. Да, собственно, и так им будет здесь неплохо, лучше, чем где–нибудь на морозе в занесенном снегом кустарнике. Женщины сложили в пещере принесенные с собой шкуры, выбросили кости, валявшиеся по углам и говорившие о том, что здесь находили приют не только люди. Потом уселись, скрестив ноги, криками выражая свою радость по поводу вновь обретенного жилища.

Дети бегали перед пещерой — матери выгнали их: пусть пасутся в лесу, собирают грибы и ягоды. Склон над пещерой порос вереском, а выше белела ромашка. То тут, то там поднимались березы, дубы, сосны и яворы. Ветер колыхал их вершины.

Вестоницкое племя обрело новое пристанище.

СУРКИ

Копчем с Бельчонком оставили маленьких детей собирать чернику и малину, а сами решили осмотреть все вокруг жилища. Напились из ручья и снова подивились, как это он исчезает в земле. Поискали отверстие, куда бы мог втекать ручей, но ничего не нашли. Видели только, что воды постепенно становится меньше — и через несколько шагов русло ручья уже совершенно сухое. Копчем даже отвалил несколько камней, но никакого отверстия под ними так и не обнаружил.

— А как же рыбы? — спросил Бельчонок.

Копчем не смог объяснить ему, куда исчезает рыба, и ребята, вернувшись к ручью, туда, где он еще был многоводным, принялись искать рыбу. Хоть бы попалась какая–нибудь мелочь!

— Ручей маленький — рыбы нет! — рассудительно заметил Копчем.

Бельчонок только вздохнул.

— Так пойдем поищем зайца! — Бельчонок больше всего на свете любил рыбу и зайчатину.

— Пойдем! — поддержал Копчем друга и указал на противоположный, освещенный солнцем склон холма.

Бельчонок вместо ответа только присвистнул, но уже все было ясно: попробуют поймать зайца.

Мальчики разговаривали мало — как все люди, жившие в те времена, — и выражали свои мысли больше интонацией или жестами, которыми они владели. О многом они вообще не могли говорить, потому что еще не нашли необходимых слов. Однако они прекрасно понимали друг друга с помощью мимики, различных звуков и жестов. Есть старое охотничье правило, гласящее, что во время охоты нужно избегать криков и многословия. Кто идет на охоту и шумит, возвращается домой с пустыми руками. Молчаливый охотник всегда приносит добычу, о которой потом много говорят.

Это правило знали и мальчики, хотя их оружием пока были только камни. Поэтому Копчему было достаточно слегка заворчать, чтобы Бельчонок понял, в чем дело. Оба взяли в руки камни, не слишком маленькие и не слишком плоские, и начали тихо взбираться по склону. Заяц долго ждет, прежде чем выскочить из укрытия, но зато потом несется как ветер. Нужно мгновенно, без колебаний бросить камень, чтобы он угодил в зайца. Чем ближе они подкрадутся, тем вероятнее камень попадет в цель. До вершины холма всего несколько десятков шагов, и мальчишки так были поглощены охотой, что не обращали никакого внимания на окружавшую их красоту. Сейчас их интересовала только добыча, то, что можно будет съесть. С камнями, зажатыми в кулаках, легко и бесшумно ступали они, хорошо зная правила охоты.

Вдруг совсем рядом что–то пискнуло.

Мальчики остановились и напряженно прислушались. Две сороки пролетели у них над головой и скрылись в ближайшем лесу. Через минуту снова раздался писк. Что это?

Приятели осторожно взбирались на пригорок между двумя скалами. Теперь писк и нервное хрюканье слышны были совсем отчетливо.

Молодые охотники весело подмигнули друг другу:

— Это сурки!

Копчем сделал несколько прыжков. Он заметил двух или трех зверьков величиной с хомяка, толстых, совсем круглых. Спугнутые, они тут же попрятались в норки.

Бельчонок очутился рядом, держа в руке прямую ветку. Мальчики напряженно ждали, не появятся ли снова маленькие грызуны. Наверняка вылезут, чтобы погреться на солнышке.

Долго не было никакого движения, только слабое попискивание и верещание раздавалось из нор.

Копчем отступил на несколько шагов, и тут прямо у него из–под ног из норы выскочил мохнатый сурок. Безбоязненно встал он напротив мальчика с явным намерением защитить свое убежище от неприятеля. Сурок злобно хрюкал и, задрав голову, поднялся на задние лапки. Зверек маленькими круглыми глазками зло смотрел на Копчема. Копчем хотел его схватить, но сурок подскочил вверх и запищал. Мальчик отдернул протянутую было руку и остановился в растерянности, не зная, что предпринять.

— Дай палку! — крикнул он Бельчонку.

Бельчонок, наблюдая эту сцену, удивился смелости маленького зверька. Однако должны же были мальчишки победить его! И лучше всего, если они поймают сурка живым. Вот будет развлечение в пещере! Скорее на помощь Копчему.

Бельчонок хотел прижать сурка к земле, но, как только он приблизил к нему палку, сурок тотчас вцепился в нее зубами. Бельчонок потащил его на палке по траве. Мальчишек это так развеселило, что они, громко смеясь, повалились в траву. При этом Бельчонок отпустил палку, и сурок тотчас юркнул в норку. Копчем бросил в него камнем, но было уже поздно, зверек исчез в своем надежном укрытии и тут же высунулся снова, как будто дразня мальчишек.

Несколько раз молодые охотники бросали камни, но ни разу им не удалось попасть в маленькую подвижную цель. Вскоре у них уже не осталось камней. Бельчонок подполз к норе и, как только сурок высунул голову, ударил по ней палкой. Но сурок успел спрятаться раньше. Палка сломалась. А сурок, как нарочно, снова высунулся из норы! Бельчонок со злостью швырнул в него обломок палки, но тот снова успел скрыться. Копчем даже крикнул от огорчения и гнева. Не помня себя от злости, Бельчонок бил палкой по отверстию норы до тех пор, пока не устал. Однако старался он напрасно. Сурок каждый раз успевал высунуть голову и снова спрятаться. Казалось, он смеется и издевается над неудачливыми охотниками.

Тогда, выведенный из себя, Копчем вырвал палку из рук друга и сунул ее в нору. Довольно! Он просто проткнет насквозь это насмешливое животное! Но не тут–то было! Едва мальчик запихнул палку в нору, как почувствовал, что на другом конце кто–то крепко держится за нее. Копчем потянул палку — она не поддавалась, тогда он с силой рванул ее, и сурок, вцепившийся зубами в ее конец, оказался на поверхности! Тут настала очередь Бельчонка. Он кинулся на сурка и обеими руками начал его душить. Сурок яростно сопротивлялся, пустив в ход свои острые зубы и когти. Однако Бельчонок не выпускал его из рук до тех пор, пока не задушил, а задушив, швырнул бездыханного зверька на землю. И тогда друзья вздохнули с облегчением. Все–таки победили! Успех придал им сил, и они решили продолжить охоту. Им действительно удалось поймать еще несколько сурков. Связав зверьков за задние лапки, они повесили добычу на палку и, гордые своим успехом, заторопились в пещеру. Весело переговариваясь, мальчики спустились в долину. Из леса, покрывавшего склон холма, доносилось призывное воркование голубей.

Мальчишки не могли удержаться, чтобы не попробовать спелой малины. Однако, попав в густые заросли колючек и крапивы, они поспешили выбраться из них и пошли вниз к потоку, чтобы водой охладить обожженные места. Они освежились в потоке, напились досыта чистой холодной воды и затеяли шумную возню. Копчем загнал Бельчонка под скалу и начал выплескивать на него пригоршни воды. Искристые брызги разлетались в разные стороны.

Не успел Бельчонок протереть глаза и отплатить тем же своему приятелю, как на скале появился высокий мужчина с копьем в руке. Он сердито прикрикнул на ребят.

Мальчики узнали свирепого Задиру. Он никогда не понимал детских игр, и мальчики поспешили вылезть из ручья, чтобы успокоить рассерженного охотника. Им было хорошо известно, как скор Задира на расправу и на какие злые шутки способен.

Вчера Копчем хотел подбить белку, сидящую на буке, и пустил стрелу, но не попал. Стрела застряла в толстой ветке. Копчем с Бельчонком попытались влезть на бук, но не смогли взобраться по толстому стволу, и тогда Задира предложил им помощь. Он действительно влез на дерево и достал стрелу, но не отдал ее, а воткнул еще выше. Потом слез, усмехаясь, и ушел. С трудом упросили они Сову вынуть стрелу из бука.

— Остановитесь! — кричал Задира, обращаясь к мальчишкам.

Они остановились и ждали, чего еще от них потребует охотник.

— Сурки! — крикнул Задира, жестом указывая на скалу, где он находился.

Ребята поняли, что Задира наблюдал за ними и теперь хочет воспользоваться их добычей.

Они послушно протянули ему палку с сурками. Охотник не двинулся с места. Ему ничего не стоило наклониться и взять сурков, но он не сделал этого.

Копчем попытался взобраться выше на скалу и ухватился рукой за выступ, а Бельчонок, помогая ему, поднял вверх палку с висевшими на ней сурками. И тогда Задира ногой наступил Копчему на руку. Пальцы мальчика разжались, и он полетел в речку, увлекая за собой друга. Оба сильно ушиблись, но, не желая доставлять удовольствие злобному Задире, не закричали, а только крепче сжали зубы и снова полезли на скалу. Теперь Бельчонок оказался на скале, но и ему Задира наступил на руку, и он тоже упал.

Копчему все же удалось задержаться на скале, и тогда Задира пригрозил ему копьем. Мальчик, разжав пальцы, свалился, оказавшись рядом с Бельчонком под скалой.

— Га–га–га! — весело хохотал Задира.

На этот раз, вылезая из воды, мальчики подмигнули друг другу, явно договариваясь удрать. Но насмешливый Задира быстро понял, что они замышляют, улыбнулся и приказал:

— Сюда!

Но, увидев, что тем явно не хочется подчиняться ему, злобно прикрикнул:

— Вы что, не слышите?

Мальчики снова полезли на скалу. Теперь уже Задира нагнулся и взял добычу. Но при этом он палкой с сурками резко ударил ребят по голове и громко рассмеялся, когда увидел, что они снова упали. Наконец он ушел, перекинув через плечо так легко доставшуюся ему добычу. Так бывает всегда: сильный забирает у слабого. Мальчики сидели в воде и печально улыбались. Все тело у них ломило, но больше всего им было жаль потерянной добычи. Ведь в пещере их могли похвалить за нее.

— Задира — лисица, э–э! — крикнул Бельчонок.

— Задира — волк, э–э! — добавил Копчем. — Задира — гиена, э–э!

Злобные выкрики принесли облегчение. Мальчишки поднялись и медленно поплелись в пещеру.

Они пришли в тот момент, когда охотники складывали перед пещерой свою дневную добычу.

Перед вождем лежали две лисицы, два зайца, утка, две вороны, два суслика, серна и пять рыб, продетых на прут. Крепыш с удовольствием делил добычу, время от времени поднимая ее и показывая. Племя приветствовало удачливого охотника довольным ворчанием.

Задира тоже подошел к вождю и подал ему шесть сурков, подвешенных на палке за задние лапки.

Крепыш ощупал зверьков одного за другим и сказал:

— Жирные!

Люди одобрительно загудели.

Копчем и Бельчонок стояли в стороне, стиснув зубы.

Проходя мимо них, Задира наклонился и неожиданно гаркнул:

— Гэ–э–э!

Мальчишки, вздрогнув, стукнулись головами, а губы их искривила гордая усмешка. Хорош охотник! Отнял у них добычу да еще хвастает! Остальные весело рассмеялись шутке Задиры. В этот день ужин был обильный и вкусный. Запах освежеванных туш разносился вокруг, привлекая к пещере волков и лисиц. Однако они скрылись, спугнутые камнями, которыми их забросали мальчишки.

— Волки придут ночью! — Опытный Космач был уверен, что хищники обязательно вернутся, чтобы захватить то, что им причитается. Племя устраивалось на ночлег. В сухой и теплой пещере все чувствовали себя в полной безопасности. Радовались надежному убежищу. Сегодня у входа на страже будет стоять Задира, так приказал вождь. В полночь его сменит Волчий Коготь.

Прежде чем все улеглись, маленькие мальчишки не забыли посмеяться над неудачливыми друзьями, приставая к ним с ехидными расспросами об охоте. И девочки весело подсмеивались над Копчемом и Бельчонком, вернувшимися домой с пустыми руками. Одним они надавали затрещин, других оттаскали за волосы; в общем, досталось тем, кто оказался поближе.

Наконец все угомонились, и в пещере наступила тишина. Матери уложили детей и прикрыли их шкурами. В пещеру слабо доносился шум ветра, гулявшего в листве деревьев.

Бледный свет луны освещал долину, над землей поднимался легкий туман. На освещенном склоне завыл одинокий волк. Из долины ему ответили другие. Дразнящий запах крови шел от пещеры. Но к нему примешивался отвратительный запах большой толпы людей. Это настораживало волков, заставляя держаться на расстоянии.

СХВАТКА С МЕДВЕДЕМ

На скалистом выступе перед пещерой сидит Задира. Он смотрит на долину, освещенную луной, охраняет сон племени. Ждет волков. Тишина. Только изредка эту глубокую тишину нарушает крик совы.

Задира тихонько ворчит себе под нос. Он недоволен сегодняшним днем.

Если бы не сурки, он ничего бы не принес… А еще хотел быть вождем!

Задира зло сплюнул.

Положив копье на колени, он развязал ремешок на шее. Снял со шнурка маленький костяной амулет и долго его ощупывал. Под пальцами разбегались волшебные линии рисунка. Этот амулет должен был принести ему удачную охоту, а между тем все племя будет над ним смеяться, если мальчишки расскажут, как он отнял у них сурков. И Задира снова сплюнул. Бросив амулет на землю, он начал топтать его ногами.

— Не нужен мне такой амулет! — зло причитал он.

Вдруг Задире показалось, что он слышит ворчание какого–то зверя.

Охотник прислушался.

Вокруг царила тишина, и Задира успокоился. Но через минуту ветер снова донес до него какие–то странные звуки: не то ворчание, не то похрюкивание. Не иначе, рядом бродит какое–то животное. Нужно быть настороже.

Задира влез в пещеру и задержался у входа, размышляя, куда он положил свою каменную дубину, которая вполне могла бы ему пригодиться в схватке с ночным гостем. Однако дубины нигде не было. Очевидно, кто–то из охотников спал на ней. Разбудить? Но кто знает, как поведет себя разбуженный. Задира плюнул и вышел из пещеры. В случае опасности есть копье! Спокойный храп спящих наполнял пещеру и терялся где–то в неизведанных просторах сталактитового коридора. Только изредка чей–нибудь беспокойный крик нарушал тишину.

«А это Толстяк вступил в схватку с волком или медведем», — подумал, уходя, Задира. Как и все люди, жившие в те времена, он верил, что во сне все происходит на самом деле. «Этот теперь будет утром рассказывать все, что пережила ночью его душа».

Задира посмотрел на луну, она все ниже опускалась на небосклоне.

«Скоро полночь», — решил он и уселся поудобнее.

Его начал одолевать сон.

Но тут из пещеры вышли двое ребят. Замешкались у входа. Задира почувствовал их присутствие и проснулся.

— Заверните–ка за скалу! — накинулся он на полусонных мальчишек, которые хотели присесть прямо у входа.

Те послушно отошли в сторону. Один из них споткнулся и ухватился за большой куст можжевельника. Тут же раздался его испуганный крик. Из–за куста, фыркая и кряхтя, поднялось огромное, страшное чудовище. Мальчишка отпрянул и с воплем скатился с обрыва прямо в колючий кустарник.

Второй от страха втиснулся в расщелину скалы. Это было лучшее, что он мог придумать. Чтобы надежнее спрятаться от огромного зверя, он закрыл глаза руками. Теперь он не видел страшилища. Он наивно полагал, что и сам невидим.

Задира подбежал посмотреть, что произошло. Копье выскользнуло у него из рук. И он не мог его найти в темноте, да и времени на поиски уже не было. Задира только поднял руки, как бы пытаясь остановить надвигающуюся опасность.

В трех шагах от охотника ожил огромный камень, которого раньше там не было. Глыба заколыхалась, завертелась и поднялась.

— Медведь! — вскрикнул Задира и кинулся к пещере.

У входа он столкнулся с двумя охотниками, которые встали, разбуженные криком испуганного мальчишки.

Огромный пещерный медведь обнюхивал следы, ведущие к пещере. Дразнящий запах крови так ошеломил его, что он не сразу напал на человека, находящегося рядом с ним.

Задира влетел в пещеру и принялся всех будить, бессвязно выкрикивая что–то о страшном медведе, который рвется внутрь. Проснувшиеся люди не могли понять, что происходит, и в страшной суматохе, мешая друг другу, искали разбросанное по пещере оружие.

Какое несчастье, что у них нет огня! Если чудовище заберется в пещеру, плохо придется ее обитателям — не так–то легко будет справиться с медведем в темноте и тесноте.

Женщины метались по пещере, плакали испуганные дети. Охотники, выставив вперед копья и тяжелые дубины, загородили вход. Задира рассказал, что двое ребят, Мямля и Жучок, находятся снаружи.

Люди испуганно ахнули.

Волчий Коготь и Сын Мамонта вышли из пещеры. Они осторожно озирались по сторонам. Стояла тишина. Вдруг снизу, из–под скалы, до них донеслись чьи–то всхлипывания.

Охотники поспешили на помощь ребенку. Внезапно из–за туч выглянула луна, и они увидели медведя. Он был совсем рядом. Они чуть было не наскочили на него. Зверь обнюхивал землю, слизывая кровь.

Медведь поднял голову и увидел перед собой двух мужчин. Он встал на задние лапы и, наклонившись всем туловищем вперед, ринулся на охотников. Сын Мамонта замахнулся топором, увидев, что чудовище протянуло лапу, и отскочил в темноту, налетев при этом на спрятавшегося Жучка. Схватив мальчика за руку. Сын Мамонта потянул ребенка в пещеру. Но медведь оказался удивительно проворным; он повернулся и хотел сгрести Жучка своей мохнатой лапой со страшными когтями, так что Сын Мамонта едва успел прикрыть мальчика своим телом.

Медвежья лапа выбила из рук охотника топор, в следующее мгновение зверь сорвал с его плеч волчью шкуру, и когти скользнули по телу охотника. Но тут подоспел Волчий Коготь, который вовремя нанес медведю сильный удар дубиной. Сын Мамонта, не теряя времени, схватил Жучка и отнес его в пещеру.

Не обращая внимания на свою рану, он хотел поспешить на помощь оставшемуся один на один с чудовищем Волчьему Когтю и тут увидел, что Волчий Коготь вбежал в пещеру, преследуемый разъяренным хищником. Несколько копий, выставленных ему навстречу, медведь с легкостью выбил из рук растерявшихся людей и оказался внутри. От страшных лап не было спасения. Несколько человек уже замертво упало на землю. Женщины и дети в страхе бежали по коридору, ища спасения в глубине пещеры. Их вопли и крики нападающих охотников еще больше разъяряли зверя. Сгрудившись на небольшом пространстве в полной темноте, охотники с трудом уклонялись от медвежьих ударов.

Крики раненых приводили сражающихся охотников в отчаяние. Беснующийся зверь уничтожал все, что попадалось ему на пути. Казалось, спасения не было. Тяжелыми каменными топорами в пещере невозможно было как следует размахнуться — они задевали потолок, и удар получался слабый, не причинявший никакого вреда медведю.

Сын Мамонта, споткнувшись о раненого охотника, упал и сломал копье.

— Копье! Копье! — кричал в отчаянии охотник, но никто не мог протянуть ему новое оружие.

Прижавшись к стене пещеры, стоял испуганный Копчем; затаив дыхание наблюдал он за ночным побоищем. Около его ног свалился раненый охотник. Копчем наклонился и ощупал его руки. В одной тот держал копье. Мальчик попытался взять его, но раненый судорожно сжимал оружие. Копчему все–таки удалось разжать сведенные пальцы, и он извлек копье из рук охотника. Где Сын Мамонта?

Медведь сильным ударом свалил на землю еще одного мужчину, и безоружный Сын Мамонта в отчаянии бросился сзади на зверя и начал его душить. Для огромного хищника нападение охотника — что укус комара, он только слегка шевельнулся.

Сын Мамонта нащупал в темноте камень. Он зажал его в кулаке и принялся бить им зверя по черепу. Но разве мог он нанести серьезное увечье могучему хищнику?

— Сын Мамонта, вот копье! — закричал Копчем, протягивая охотнику крепкое ясеневое копье, и тут же отскочил едва не сбитый медведем с ног.

— Спасайтесь! — раздался приказ Крепыша.

Женщины оттащили Космача вглубь коридора: лапа медведя прошлась по его голове, и все лицо теперь было залито кровью. Надо было покинуть пещеру. Но как? Медведь, как будто догадываясь, что единственное спасение для людей — бегство, заслонил собой выход; проскользнуть мимо невозможно. Сталактитовый коридор также не спасет от гибели. Медведь в пещере — хозяин. Охотники могут только обороняться, сдерживая дикого зверя. Уже все поняли, что одолеть чудовище невозможно. Только сознание, что после них жертвами его станут женщины и дети, заставляло мужчин сражаться.

Из многочисленных ран, нанесенных медведю, сочилась кровь, но все они были легкими и не причинили зверю серьезного вреда. Не было видно конца кровавой схватке. Крепыш, Волчий Коготь и Сын Мамонта оттеснили медведя к входу. Остальные охотники по приказу вождя отошли, освобождая пространство для решительной схватки.

В этот момент Волчий Коготь изловчился и всадил копье глубоко в медвежье брюхо. Медведь глухо заревел, сотрясая своим ревом своды пещеры, и этот дикий рев понесся по сталактитовому коридору, усиленный многократным эхом. Охотники в страхе попятились.

Медведь резко повернулся и оказался перед Сыном Мамонта. Раскрыв пасть, хищник поднял передние лапы. Теперь все зависело от ловкости и смелости охотника! Сын Мамонта, опершись ногой о стену, зажал копье в обеих руках, готовясь отразить нападение. Зверь всей тушей надвигался на смельчака. И тогда, собрав все силы, охотник вонзил острое копье в открытую пасть хищника, не просто в пасть, а острием в небо… Он едва успел увернуться, спасаясь от падающего животного.

Медведь, рухнув на землю, начал кататься по ней, испуская страшный рев. Он попытался лапами вытащить копье и при этом сломал его. Глубоко засевший в небе кусок копья торчал поперек пасти, и чем больше медведь сжимал челюсти, тем глубже острие вонзалось в него. Обезумевший от боли хищник катался по земле и колотил лапами, тщетно пытаясь освободиться от засевшего в пасти осколка. Теперь ему уже было не до охотников!

А те постепенно пришли в себя и сообразили, что удачный удар Сына Мамонта решил исход боя. В слабом свете уходившей с небосклона луны они увидели, как беспомощно мечется медведь, и вновь обрели силу и уверенность в себе. Они дождались, когда ревущий хищник, обессилев, затих, и начали добивать его топорами и копьями. Медведь уже не реагировал на эти удары.

Тогда, воспользовавшись передышкой, охотники оттащили раненых товарищей вглубь пещеры, передав их на попечение женщин. А схватке не видно конца. Иногда охотникам казалось, что медведь уже мертв. Это было в те мгновения, когда он затихал без движения. Однако свирепый хищник не хотел расставаться с жизнью, и Крепыш, беззаботно ухвативший медведя за шкуру, чуть не поплатился за это головой. Наконец жизнь покинула могучее тело. Хищник лежал мертвый, и крики ликования огласили пещеру. Женщины и дети вернулись из сталактитового коридора. Медведь был побежден! Пещера волновалась и бурлила.

— Гойя, гейя, гейса!..

Но Крепыш приказал прекратить веселье и отложить пиршество до утра. Люди потихоньку успокаивались. Дети подползли к убитому медведю и начали играть с его косматой шкурой, слизывая кровь, сочившуюся из ран. После тяжелого сражения все начали укладываться спать. Затихли стоны раненых. И тогда снаружи послышались рыдания. Сын Мамонта поднялся, вышел из пещеры и пошел на голос. Вскоре он вернулся, неся на руках маленького Мямлю, замерзшего и обессилевшего от плача.

Лучи восходящего солнца застали охотничье племя погруженным в крепкий сон.

ОГНЕННЫЙ КАМЕНЬ

Раненые поправлялись. Даже тяжелые раны, нанесенные медведем, заживали удивительно быстро, оставляя после себя только огромные шрамы. Выздоровел и Космач. К счастью, глаза у него остались целы, и это охотника радовало больше всего. Но лицо его, перечерченное шрамом, теперь постоянно улыбалось.

Огромная медвежья шкура досталась Крепышу, а зубы получил Сын Мамонта. Он прибавил их к ожерелью, украшавшему его шею. Теперь он будет таким же сильным, как побежденный им медведь. Долго вспоминали обитатели пещеры об ужасной ночи. Все горевали, что племя осталось без огня. Медведь никогда не осмелился бы приблизиться к пещере, если бы перед ее входом полыхал костер. «Если бы был огонь!»— вздыхали люди, с тоской вспоминая о времени, когда в их становище ярко пылал костер…

Сын Мамонта, Сова, Волчий Коготь, Заяц и другие охотники вызвались пойти к Дые, к старому становищу, но Крепыш не позволил — нельзя было дробить племя. Кто знает, вернутся ли они назад. Чужое племя, осевшее на берегах Дыи, сильное и наверняка хорошо охраняет свой очаг. Убьют любого, кто отважится взять головешку из их костра.

Дни проходили за днями, приближалась зима. Люди уже привыкли к своей пещере. Но до конца ее коридора так никто и не дошел. Самые смелые охотники рассказывали, что коридор кончается опасным обрывом и без огня там нельзя ступить и шагу. А когда добавляли, что из глубины доносится шум воды, все с удивлением смотрели на рассказчиков. Вода — под землей! Удивительно!

Жилось племени в этих краях привольно и сытно. Только иногда на день–два люди оставались без мяса. Обычно охотники всегда приносили какую–нибудь добычу. Одно было худо — не было кремневых камней. Нечем было пополнить разбитое и поломанное оружие. Охотники должны были довольствоваться обычным кварцем и другими твердыми камнями. Они мало чего стоили по сравнению с кремнем.

Часто, взобравшись на высокий холм, они осматривали окрестности, не заметят ли где–нибудь дым костра кочующего племени, у которого можно было бы получить головню или кремневые осколки. Однако напрасно искали они следы человека.

Да и что могли они отдать за драгоценный кремень? Шкуры, которые у них есть, — все летние, они непрочные, и вряд ли кто возьмет их в обмен. Красивые густые и мягкие зимние шкуры, которые некогда были основным богатством племени, все остались в Вестоницком становище… Теперь люди вынуждены были обходиться без огня и без привычного оружия. Хорошо еще, что среди них есть хорошие охотники, следопыты и бегуны. Они могут идти по следу оленя целый день, не потеряют его и не оставят преследования, пока обессиленное животное бездыханным не свалится на землю.

Начало зимы принесло неожиданную удачу племени: люди добыли огонь!

И получили они его совсем просто.

Однажды дети играли в пещере. Им не хотелось выходить наружу: было холодно, шел мокрый снег с дождем.

Они накопали немного глины и принялись лепить из нее медведя. Воткнули в глиняное туловище кусочек стебля подорожника — хвост, из шишек сделали уши, а из ягод можжевельника — глаза. Зубами стали мелкие кости, а языком — красный осенний лист… И сражались они с медведем совсем по–настоящему. Крики и смех оглашали своды пещеры. Копчем и Бельчонок оставили играющих. Они считали себя слишком взрослыми, чтобы принимать участие в таком баловстве. Но глину копать им нравилось. Куском дерева или кости они рыли канавы, норы, пещеры. Вскоре к ним присоединились две девочки, Жабка и Кукушка. Подкладывая в «норки» камни, шишки и желуди, они весело приговаривали:

— Это волк, это лиса, а это выдра!

— Еще нору для ежа, — предложила Жабка.

И Копчем принялся копать землю.

Внезапно его рука наткнулась на какой–то предмет. Он вытащил его и продолжал копать дальше. Жабка и Кукушка отбрасывали выкопанную глину в сторону.

Мальчик добрался уже до самой стены и несколько раз больно ударился головой о низкий свод пещеры, но не переставал копать и наконец вырыл яму глубиной почти по колено. Он мог уже сесть на ее край и даже свесить ноги.

— Эй, — окликнул его Бельчонок, показывая найденные в глине угольки.

Это был уголь, древесный уголь!..

Значит, когда–то в этой пещере был огонь! Кто сидел у него? Наверное, это тоже были охотники. Они нашли здесь прибежище и, вернувшись с охоты, жарили на костре мясо.

Прошло время, очаг занесло глиной, и вот спустя много лет здесь снова поселились люди.

Копчем с интересом разглядывал угли и нашел среди них обгорелую кость.

— Надо поискать — здесь наверняка найдется еще что–нибудь интересное,

— решили мальчишки и с азартом принялись копать дальше.

Вскоре они отрыли еще целую горсть углей и куски раздробленных костей. Попался им и кусочек оленьего рога. Это была уже ценная находка. Такая вещь всегда может пригодиться в хозяйстве.

— Посмотри, камень!

Копчем костью начал его выкапывать. Жабка ему помогала, и через минуту из пещеры вылетел камень величиной в два мужских кулака. В это время к пещере приближался Космач, неся на плече убитую рысь, и камень угодил ему в ногу. Охотник отбросил рысь в сторону и поднял брошенный из пещеры камень.

— Копчем, прячься! — посоветовал Бельчонок. Он опасался, что разгневанный Космач может наказать их. Но что это старый Космач делает?

Охотник, перепрыгивая с одной ноги на другую, исполняет какой–то удивительный танец, подбрасывает в воздух камень и весело кричит. Он совсем не рассержен, а, скорее, наоборот — чем–то страшно обрадован. Дети не удержались и выбежали из пещеры посмотреть на танцующего охотника.

— Кремень, кремень! — ликовал Космач, продолжая подбрасывать камень в воздух.

Пришедшие из леса охотники сначала тоже не могли понять, что происходит с их товарищем, но, когда тот показал им прекрасный большой кремень, все обрадовались не меньше его. Теперь у них снова будут острые кремневые ножи, острые наконечники, скребки и шила! Космач схватил Копчема сильными руками. Мальчик думал, что пришел час расплаты, и весь сжался от страха, но старый охотник вдруг притянул его к себе и нежно погладил по щеке. Потом он так же погладил Бельчонка и Жабку. Ведь это им посчастливилось отыскать кремень, удивительный камень. Право разбить драгоценный кремень принадлежало вождю. Крепыш внимательно осмотрел находку и показал самым опытным охотникам. На камне было несколько тонких трещин, и Сын Мамонта объяснил:

— Кремень в огне, потом в воде!

Это означало, что когда–то кремень был сначала раскален в огне, а потом горячим был брошен в холодную воду. Это повторялось несколько раз, пока прочный камень не растрескался.

Теперь его будет легко разбить. Крепыш взял камень в руки и направился к ближайшему выступу скалы. Охотники двинулись следом и обступили его. Вождь поднял камень обеими руками высоко над головой и изо всех сил бросил его на скалистый выступ. Кремень отскочил. Теперь его взял Волчий Коготь, стал на место Крепыша и также ударил камнем о скалу. Кремень по очереди переходил из рук в руки, пока наконец не разлетелся на три куска. Взяв каждый по куску, вождь, Космач и Сын Мамонта уселись на выступ скалы и стали камнями отбивать тонкие острые пластинки. Все внимательно следили за священнодействием. Для этого были нужны огромный опыт и осторожность. От ядра откалывали тонкие пластины — ножи или неправильной формы слои, прозрачные по краям; такие идут на скребки для шкур и костей.

Племя получит новые орудия — этому радовались охотники. Все ждали, когда вождь приступит к дележу.

А в это время Копчем, Жабка, Бельчонок и Кукушка продолжали трудиться в пещере. Теперь они не были так неосмотрительны и внимательно разглядывали каждую находку. Внезапно Жабка вскрикнула от боли — из пальца у нее потекла кровь. Девочка порезалась обо что–то острое.

Копчем с Бельчонком обкопали глину вокруг острия и вытащили странный кремневый предмет, заостренный с обоих концов. Они одновременно схватились за него и вместе понесли находку к охотникам, расположившимся перед входом в пещеру.

— Ну, что вы там еще откопали? — спросил, улыбаясь, Крепыш.

Ребята разжали руки и показали вождю овальной формы прекрасный кремень.

— О–о! — удивленно выдохнули охотники, рассматривая драгоценное оружие.

Как прекрасно он отделан! Как тонко отбит и отшлифован, совсем как лист лавра!

«Лист лавра» переходил из рук в руки, вызывая всеобщее восхищение. В племени были искусные камнетесы, но с такой отделкой вряд ли кто–нибудь из них справился бы. «Лист» получит вождь. Он наденет его на копье и будет иметь великолепное оружие.

Теперь счастливым первооткрывателям пришлось обороняться от добровольных помощников. Все дети хотели искать в пещере кремневые листья и страшно мешали, заслоняя свет. Поэтому Копчем быстро разогнал их, и они, разобидевшись, начали копать каждый самостоятельно. Женщины возвращались из леса с корзинами, полными грибов, желудей, шиповника и рябины. Войдя в темную пещеру, те, кто сначала не заметил вырытых ям, едва не переломали себе ноги.

Но азарт, охвативший детей, быстро прошел. Они устали, а ничего не найдя, бросили бесполезную работу. Только Копчем с Жабкой и Бельчонок продолжали поиски. Они обнаружили еще несколько кремневых обломков и нижнюю челюсть оленя. Они изрыли чуть ли не половину пещеры, но больше ничего интересного не нашли.

Начавшийся дождь загнал всех в пещеру. Проголодавшиеся мужчины с жадностью набросились на еду. Женщины и дети, как всегда, ждали своей очереди.

В углу пещеры шептались ребята. Теперь они хотели найти горящие угли, а из них раздуть огонь.

— Найти бы огонь! Вот было бы здорово! — мечтали они.

Кто–то из охотников во время еды рассказал, что видел на скалистой вершине козерога:

— Вот с такими рогами!

— Да, этот умеет прыгать!

— Никто не поймает козерога!

— Хорошая стрела догонит его!

— Хорошая стрела, хороший бегун, хороший ветер!

Каждый рассказчик должен был садиться у входа, там где было светлее. Нужно было видеть говорящего, иначе его нельзя было понять. Жесты сопровождали речь, помогали понять смысл. Хороший рассказчик должен был быть и хорошим актером. Поэтому люди не любили беседовать в темноте. Если какому–нибудь рассказчику не хватало слов и жестов, чтобы избежать насмешек товарищей, он, как правило, разводил руками, как бы говоря: все вы глупы и ничего не понимаете, и, сплюнув, возвращался на свое место. Временами раздавались взрывы хохота — это мужчины потешались над неумелым оратором.

— Что это у тебя? — спросил Копчем сидящую рядом Жабку.

Девочка все время с чем–то играла, и теперь, когда охотники вышли из пещеры, свет нечаянно упал на блестящий предмет, зажатый в ее руке.

— Это я нашла в глине! — Жабка спрятала руки за спину.

Копчем повалил девчонку, стал коленом ей на живот.

— Сейчас же покажи! — Это уже приказывал господин.

В ответ Жабка показала ему язык, но, к сожалению, в темноте он этого не заметил, и, отказавшись от сопротивления, Жабка позволила разжать себе руку.

Копчем увидел у нее на ладони желтый блестящий камушек. Он уже хотел было ударить ее по руке, чтобы выбить его, как вдруг несколько лучей снова упали на камень, и он весь заискрился. Это понравилось Копчему, и он забрал игрушку у девочки. Теперь он сам будет играть с желтым блестящим камнем. Повесит его на ремешок и будет носить на шее.

— Ты нашла это в моей глине, — попытался объяснить Копчем свой поступок, а когда Жабка ехидно усмехнулась, ударил ее. — Копчему кусок — Жабке кусок! — добавил он, ища примирения и давая понять, что разделит находку пополам.

Потом пощекотал Жабку под мышкой, и мир был восстановлен. Копчем вытащил из щели в стене спрятанный там кусок кремня. Он хотел на нем поучиться откалывать ножи, а теперь решил им разбить желтый камень. Так ли тверд этот блестящий камень? Кремень скользнул по камню. Ой! Светящиеся искры разлетелись в стороны и исчезли в темноте. Мальчик ударил еще раз, и снова рассыпались искры. Копчем начал бить по камню, околдованный брызгами искр.

Появление светящихся искр в темной пещере тотчас заинтересовало охотников. Они повскакали со своих мест, в восторге глядя на руки Копчема, которые так и мелькали, выбивая из огненного камня разлетающиеся искры.

— Огненный камень! У нас есть огненный камень! У нас будет огонь! Будет все!

Охотники кричали, прыгали, танцевали, головами ударяясь о своды пещеры, и хлопали себя руками по бедрам.

— Копчем, сюда! — позвал Космач мальчика к выходу и положил на землю кусок сухого мха.

Копчем высекал искры. Руки у него тряслись. Тогда Космач взял из рук мальчика огненный камень (Огненный камень — железный колчедан. Встречается главным образом в местах залегания каменного угля (Кладно), при ударах дает искры.) и кремень и начал ударять их с такой силой, что искры трещали, разлетаясь во все стороны. Через минуту над мхом закружилось облачко дыма.

Космач отложил камень и, наклонив голову почти до земли, слегка подул на мох. Облачко дыма как будто сдуло ветром. Космач подул еще раз. Во мху показался красный язычок. Охотник еще раз дунул. Пламя подскочило, весело затрепетав.

— Горит! Горит! — вопили охотники, сотрясая пещеру криками и еще более сумасшедшим танцем.

Люди потеряли голову от радости. У них снова был огонь! Копчем и Космач осторожно подкладывали в огонь сухие листья, занесенные ветром в пещеру. Заяц и Сова выбежали наружу набрать немного сухой травы и хвороста.

Все племя с восторгом наблюдало за происходящим. А когда над костром поднялся столб дыма и вырвались первые языки пламени, ликованию не было конца.

Женщины с воплями бегали вокруг пещеры. Дети прыгали около огня.

У племени снова огонь! Огонь!

Дым щипал глаза, в пещере стало трудно дышать. Сначала на это не обратили внимания, но когда веток подложили побольше, стало невыносимо дымно. Щекотало в носу, слезы градом катились по щекам, люди задыхались в кашле.

Тогда Крепыш предложил перенести костер поближе к выходу. Так было удобнее. Теперь дым уходил наружу, и воздух в пещере быстро очистился. Сухих веток в пещере не оказалось, а принесенные были мокрые и страшно чадили, но и это не слишком огорчало обитателей пещеры. Когда дрова подсохнут, огонь будет гореть нормально, а сегодня собрали кости, кожу — ими будут поддерживать огонь всю ночь. Женщины и дети старались протиснуться поближе к огню, подкладывали хворост, грелись. А какое удовольствие играть у костра! Просто не верится, что они так долго жили без огня.

Мужчины принесли хворосту и сложили его в углу пещеры.

Теперь огонь не угаснет никогда, они будут хорошо его кормить! Копчем молчаливо был признан хранителем очага. Ведь это благодаря ему племя снова обрело огонь. Маленькие дети плакали, им очень хотелось поближе пробраться к огню. Но когда малыши подходили слишком близко и случайно наступали на горячие угли, они с криком отбегали и прятались за спины матерей, испуганно смотря на такое заманчивое и такое коварное пламя.

Сегодня в пещере будет тепло.

Замерзшие и продрогшие в лесу охотники с удовольствием возвратились в теплую пещеру, а женщины положили перед ними только что поджаренное благоухающее мясо.

Теперь им нечего опасаться медведя. Ни один зверь не рискнет забраться к ним в пещеру.

Копчем сидит у потрескивающего огня. В руке у него ветка, ею он подравнивает горящие головешки. Глядит на огонь и не слышит, что вокруг него щебечут дети. Он весь погружен в себя.

Сегодня такой счастливый день!

ЗИМА

После короткой осени наступила суровая зима.

Костер горел днем и ночью, и людям в пещере было уютно и тепло. Теперь все племя охраняло огонь. О нем заботились все, и никто не возвращался в пещеру, не захватив с собой хоть немного хвороста. Каждый день у костра кто–нибудь дежурил. Копчем только слегка помогал: он должен следить, чтобы стража не оставила свой пост, чтобы вовремя были подложены сучья, чтобы огонь был не слишком большой и не слишком маленький и чтобы не очень чадил. Теперь его место было у огня — ведь он его постоянный хранитель, и Бельчонок редко может заполучить друга, чтобы сходить с ним на охоту.

Маленькие дети перестали резвиться в долине, на склонах холмов и в лесу. Только изредка, воспользовавшись хорошей погодой, они выбегали поиграть на воздухе. Остальное время сидели в теплой пещере. Волки стали часто наведываться в пещеру. Изголодавшись, они становились все более дерзкими. Теперь их уже нельзя было отогнать просто камнем или криком, как летом. Маленького Жучка, любимца всего племени, страшно испугал волк. Однажды, когда мальчик, сидя в нескольких шагах от пещеры, выбивал мозг из кости, хищник вырвал кость из рук ребенка и ободрал ему пальцы. Жучок так завопил, что переполошил всех обитателей пещеры. Охотники погнались за волком, но того и след простыл. Потом произошло еще более печальное событие. За детьми, возвращавшимися из леса с хворостом, увязалась целая стая волков. Стоило кому–нибудь из детей отстать, хищники тотчас на него набрасывались. Это возвращение домой сделалось дорогой страха и отчаяния. Дети плакали и бежали за Жабкой, а она в одной руке держала охапку хвороста, а в другой — палку и отбивалась ею от волков.

По бокам маленькой группы шли Копчем, Бельчонок, Онаш и Стебелек, отгоняя наиболее дерзких хищников.

Девчонки вопили так, словно волки рвали их на части. Наконец уставшие, измученные дети, боясь идти дальше, остановились. Самые маленькие испуганно жались к земле, как перепелки, закрыли головы руками и тряслись от страха. Копчем принялся их бранить и уговаривать, но они были так напуганы, что не могли сдвинуться с места.

Остановились и волки, будто чего–то выжидая. Из открытых пастей свисали красные языки. Глаза горели голодным блеском, тощие бока вздымались. Волки не нападали, и это несколько ободрило детей, они снова двинулись вперед, вслед за Жабкой.

Но далеко уйти детям не удалось. Волки снова преследовали их. На этот раз они обступили детей плотным кольцом. Сели на задние лапы и, не двигаясь, уставились на свою добычу.

Копчем понимал, что им не добежать до пещеры, хотя она была уже совсем недалеко — нужно было только обойти скалу и немного подняться вверх по склону.

Самый крупный волк — очевидно, вожак стаи — зевнул, широко раскрыв пасть. Дети зажмурили глаза. Волк между тем поднялся и, подойдя почти вплотную к детям, схватил одну девочку за руку. На девочке были меховые рукавички из оленьей шкуры. Пытаясь укусить ребенка, волк сдернул рукавицу, и девочка от неожиданности упала. Но в тот же миг Стебелек так ударил волка палкой по голове, что тот заскулил и вцепился зубами в палку. Он тут же получил второй удар. Это уже Бельчонок изо всех сил огрел осмелевшего хищника. Волк отскочил за куст.

Бельчонок ударил палкой по кусту, чтобы спугнуть волка, но тот не удрал, а, схватив палку зубами, вырвал ее из рук мальчика. Палка упала на землю, и волк, как хозяин, положил на нее передние лапы. Мальчик наклонился за палкой, но хищник грозно зарычал и оскалил зубы. Бельчонок выпрямился и застыл на месте. Волк тоже стоял не двигаясь напротив него. Однако Бельчонка не так–то просто было провести. Он осторожно пододвинул ногой палку и, прежде чем волк напал снова, зажал в руке свое единственное оружие и так огрел им волка по хребту, что хищник обратился в бегство.

Нападение волка и плач девочки вызвали смятение. В испуге дети хотели разбежаться, но, как только кто–нибудь из них трогался с места, хищники поднимались и бежали следом, и напуганный ребенок тотчас отступал, а волки снова садились на задние лапы.

Медленно смыкалось кольцо вокруг детей. Только палки в руках готовых к отпору подростков останавливали хищников. Копчем стянул с головы меховую шапку и швырнул ее волкам. Те тотчас же вцепились в добычу.

— Бельчонок, шапку! — крикнул Копчем.

И Бельчонок, не размышляя, последовал его примеру.

— А теперь бежим! — крикнул Копчем приятелю. — В пещеру — за помощью!

Оба мальчика, как стрела, сорвались с места. Волки припустились следом.

Среди детей поднялся страшный крик и плач. Они решили, что приятели бросили их в беде, и принялись вопить во все горло, нарушая тишину зимнего леса.

Мальчишки бежали со скоростью ветра, но серые хищники лязгали зубами совсем за спиной. Теперь никакие палки не могли помочь. Плохо придется, если волк схватит за ногу! Один осмелевший хищник уже вцепился зубами в шкуру на спине Бельчонка и не отпускал до тех пор, пока мальчишка не сбросил ее. Теперь он оказался совсем голым. Только на ногах его болтались обмотки из заячьих шкурок.

Волки набросились на шкуру и принялись ее терзать, и это дало возможность мальчишкам выиграть время. Однако двое хищников опять настигли беглецов. Задыхающиеся, выбившиеся из сил мальчики стали спиной к скале и приготовились к обороне. Они были почти у самой пещеры и принялись громко кричать, призывая на помощь.

У пещеры на страже стоял Заяц. Уже давно ветер доносил до него какие–то крики из леса, но охотник думал, что это дети, возвращаясь, веселятся по дороге. Он позвал охотников, отдыхавших в пещере.

— Что–то случилось! Они зовут на помощь! — закричали мужчины и словно лавина бросились вниз по склону.

Мгновение — и охотники уже были рядом с мальчишками, воздух рассекли тяжелые дубины. Один волк был убит, второй, не дожидаясь такой же участи, дал тягу.

— Скорее в лес! — только и успел крикнуть Копчем и устало опустился в снег рядом с Бельчонком.

Охотники поняли, что остальные дети тоже где–то недалеко, и побежали по следам.

Они подоспели вовремя. Дети уже не в силах были бороться, а хищники только этого и ожидали. Охотники топорами уложили несколько волков, а остальные разбежались.

Все–таки две девочки были искусаны. Охотники взяли их на руки и вернулись в становище. Убитых волков они прихватили с собой. Заплаканные дети, позабыв о недавно пережитом страхе, весело смеясь, бежали вверх к дому по протоптанной дорожке.

В пещере Крепыш заявил, что отныне дети никуда не будут ходить одни.

Ласка и Волчица подложили в костер кости. Жирные кости хорошо горят.

Пусть дети как следует обогреются.

С этого дня дети постоянно оставались в пещере, придумывая для себя разные игры.

Девочки играли в куклы–чурбачки из дерева, коры или из кожи, а мальчишки лепили из глины различных зверей.

В теплой пещере все чувствовали себя легко и привольно, резвясь целый день нагишом. И только когда охотники выводили их на свежий воздух побегать, они надевали шапки, ноги обматывали заячьими шкурками, а на плечи накидывали теплые шкуры.

— Дай мне волка, — выпрашивала Жабка у Копчема глиняную фигурку.

Молодой охотник гордо осмотрел свои творения, лежащие на плоском камне, немного подумал, потом взял фигурку сидящего волка и положил ее отдельно, но отдать игрушку сразу не рискнул — это наверняка бы его унизило. Жабка тотчас схватила волка и в спешке отломала ему голову; правда, потом она сама ее исправила и поставила фигурку в маленькое углубление в стене пещеры.

— Еще волка! — продолжала клянчить девочка.

Копчем подал ей второго волка. Жабка и его поставила в щель в стене.

— Еще волка! — снова обратилась она к Копчему.

На этот раз Копчем отказался:

— У тебя и так два!

— Нет, — заявила Жабка.

— Что ты выдумываешь, здесь один, здесь другой — два волка.

— Это ты болтаешь чепуху. Где же два волка? — защищалась девчонка, которой никогда не приходилось считать. — Здесь один волк, а здесь тоже один волк! Один и один!

Копчем наклонился и стал объяснять непонятливой подруге, что один волк и еще один волк — это два волка!

— Хи–хи–хи, Копчем, зря думаешь, что Жабка так глупа! Жабка видит одного волка и здесь тоже одного волка…

— Но, Жабка, ведь это же два волка! — Копчем явно чувствовал свое превосходство.

— Э, нет, ты просто плохо видишь, — настаивала на своем девочка. — Это не два волка — пусть меня сожрет медведь!

— Это два волка, — не сдавался Копчем.

Он был умный парень и умел считать до трех. Складывал и вычитал до трех без единой ошибки, а в эти зимние вечера он начал учиться считать до пяти.

В племени умели считать только вождь Крепыш да Сын Мамонта, даже старому Космачу не всегда это удавалось, и он должен был пересчитывать одно и то же по нескольку раз. Все, что было больше пяти, было «много». Остальные охотники, которые умели считать до трех, говорили «много» обо всем, что было больше трех.

Часто Копчем удивлял своей ученостью даже взрослых охотников, помогая им пересчитывать пальцы на руках или копья, которые они перед ним раскладывали. Поэтому он совсем не хотел уступать девчонке и настаивал на том, что один и один — это два.

Жабка считать не умела и теперь уже закричала возмущенно:

— Глупый парень! Это один волк! — и ударила куском глины по первому волку. — И это тоже один волк! — и швырнула глину во второго. Копчем спокойно посмотрел на вылепленные фигурки животных и сказал, не сдаваясь:

— Один олень и один олень — два оленя, один медведь и один медведь — два медведя.

— Нет! — вопила Жабка. — Перестань, это непонятно! — и зажала уши руками.

Бельчонок, привлеченный шумным спором, подошел к ним. Посмотрел на комки глины, прилипшие к стене, и громко рассмеялся:

— Этот зубр скорее похож на жабу.

— Какой зубр? — переспросил Копчем.

— Вот этот! — Бельчонок указал обожженным прутиком на размазанную по стене глину и подрисовал к ней два рога.

И правда — случайное пятно вдруг стало похоже на зубра, оставалось только подрисовать ему хвост.

— А здесь глаза! — добавил Бельчонок.

— А здесь копье! — присоединилась и Жабка, втыкая в тело зубра тонкую ветку. — Ребята, зубр! — вдруг закричала она пронзительно. Дети сбежались, и зубр на стене им всем очень понравился.

Теперь уже все рисовали на стене.

Копчем с Бельчонком с азартом выводили на стене всех известных им животных. Остальные дети рисовали, глядя на них, и скоро все стены пещеры были покрыты рисунками. Но интерес улетучился так же быстро, как и возник. И дети снова принялись за прерванные игры. Рисовать глиной было нелегко, она крошилась и осыпалась.

Но Копчем с Бельчонком уже придумали новый способ. Они принесли снаружи немного снега и смочили им глину. Теперь глина перестала осыпаться. По дороге в пещеру Копчем запустил руку в закопченный очаг у стены. Вернувшись, он рисовал пальцами, вымазанными в саже, до тех пор, пока она не стерлась. Потом снова пошел за сажей и набрал ее побольше. Скоро мальчик уже знал, что лучше всего рисуется сажей, смешанной с жиром. Бельчонок мочил в приготовленной краске кусочек шкурки, намотанной на палку. Картинки маленьких художников заинтересовали и взрослых. Некоторые охотники сами попробовали нарисовать медведя или мамонта. Копчем использовал для своих картин даже форму стены. Минуту присматривался к выпуклой растрескавшейся стене, а потом сказал:

— Вот мамонт!

Трещины в известняке стали контурами тела. Не обращая внимания на ранее нарисованных здесь зверей, мальчик подрисовал мамонту хобот, ноги и бивни, и все удивились: до чего же это было похоже на настоящего мамонта! В уголке пещеры снова началась драка. Вцепившись во что–то, дети вырывали вещь друг у друга.

— Моя–а–а!

Оказывается, они откопали хорошо сохранившуюся нижнюю челюсть медведя и устроили из–за нее свалку. Ведь по праву она принадлежала тому, кто ее нашел первым, и об этом теперь спорили.

Крепыш спокойно взял кость и оставил ее себе. Медвежья челюсть очень полезная вещь. Она еще послужит племени — на ней очень удобно дробить кости.

Женщины, сидя у огня, сшивали волчьи шкуры. Они даже не замечали, что снаружи смеркалось. Только старая Верба что–то бормотала, жалуясь на больные глаза.

Зимой день проходил быстро.

ЛЕВ

Несколько дней бушевала непогода. Охотники не могли ходить на охоту, и племя голодало.

Наконец снежная метель затихла, появилось мутное зимнее солнце, и охотники отправились попытать счастья. Свежий снег должен был облегчить им поиски добычи.

Долго спорили мужчины, куда лучше пойти. В конце концов разделились на две группы. Сын Мамонта, Волчий Коготь, Заяц, Космач и Сова пошли на каменистое плоскогорье; Задира, Длинная Нога, Укмас, Сокол и Джган отправились в долину. Остальные мужчины остались охранять становище. И той и другой группе сначала не везло. На снегу были только следы воронов. Правда, позже охотники напали на след лисицы. Но мясо у нее невкусное, и решено было оставить лису в покое. Потом попались хорошо знакомые следы мягких длинных лап — здесь пробежал длинноухий. Космач и Сова, придя к выводу, что заяц не такая уж плохая добыча, если нет ничего покрупнее, пошли по его следам. Трое охотников во главе с Сыном Мамонта пересекли долину и на плоскогорье обнаружили следы нескольких оленей. Вот это уже была добыча! Если бы им удалось поймать хоть одного! Следы совсем свежие, даже не тронутые ветром; значит, стадо надо искать где–то поблизости. Охотники прикоснулись к волшебным амулетам, висевшим у них на шее, и двинулись по следу, проваливаясь по колено в снег и с трудом продвигаясь по равнине. Они не обращали внимания на усталость и старались идти как можно быстрей. Желание овладеть добычей гнало их вперед.

Следы вели вдоль оврага, огибавшего лес, а потом через каменистый пригорок. Там вдали охотники и заметили небольшое стадо оленей. Изголодавшиеся животные разрывали копытами снег, пытаясь достать из–под него лишайник.

Отправляясь на охоту, Волчий Коготь прихватил с собой не только копья, но и лук и несколько стрел, считая, что это самое подходящее оружие на зайца. Теперь лук ему очень пригодился. Проверив направление ветра, охотник пополз в сторону стада. Сын Мамонта и Заяц укрылись в кустах, чтобы напасть на оленей, если те вдруг, заметив Волчьего Когтя, попытаются бежать.

Сквозь низкий кустарник, занесенный снегом, охотники наблюдали за животными. Внезапно те пустились бежать по равнине. Очевидно, их спугнул Волчий Коготь. Животные бежали прямо на спрятавшихся в засаде охотников. У одного из оленей в боку торчала стрела.

Когда олени почти поравнялись с кустами, они вдруг обнаружили присутствие человека и тотчас бросились в другую сторону. В тот же миг оба охотника выскочили им навстречу и метнули копья. Копье Сына Мамонта вонзилось в шею ближайшего оленя. Второй удар оказался неудачным. Копье Зайца запуталось в ветвистых рогах и упало, не причинив вреда животному. Смущенный Заяц некоторое время стоял в недоумении, а потом, огорченный, пошел за своим копьем. Сын Мамонта его утешал:

— Это был хороший удар — прямо в голову, но олень слишком внезапно остановился!

Волчий Коготь спешил к ним, что–то крича на ходу. По его крику можно было понять, что он считает охоту удачной.

— Стрела попала, — похвалил Сын Мамонта задохнувшегося от быстрого бега охотника.

Заяц уже нашел кровавые следы обоих оленей, и охотники, не мешкая, пошли по следу. Они поднялись на пригорок. Вон у скалы две темные точки резко выделяются на белом снегу.

— Это они!

Вскоре стало заметно, что один из раненых оленей все больше отстает. Сбежав по скалистому спуску, мужчины окружили раненое животное. Олень, опустив голову с копьем в шее, шел, спотыкаясь и обливаясь кровью. Охотники бросились на раненое животное и добили его, а потом припали к огромной ране, с жадностью глотая горячую кровь.

После короткого отдыха Сын Мамонта предложил:

— Оленя оставим здесь, пойдем за другим!

Волчий Коготь и Заяц кивнули в знак согласия и тотчас поднялись.

Два оленя — прекрасная добыча! Вот будет радость в племени. Вторая группа, во главе с Задирой, обходила плоскогорье с другой стороны. Охота их была безуспешной. Наконец неудачливые охотники обнаружили следы росомахи. Она ползла по снегу — наверняка впереди была добыча!

Отправившись по следу росомахи, они действительно вскоре заметили следы небольшого стада оленей. Среди них два раненых — об этом говорили пятна крови на снегу. Добыча была совсем близко! Но что это! Рядом — следы людей…

Три охотника преследовали оленей. Это могли быть следы их сородичей.

Но ведь их было больше.

Задира вслух перечислил всех, кто пошел с Сыном Мамонта: Волчий Коготь, Заяц, Космач, Сова — их было больше, чем следов! Однако Задира не был убежден, что не ошибается. Ведь он не умел еще считать до пяти.

Поэтому, став рядом со следами, он копьем стал делать заметки на снегу: это Сын Мамонта, это Волчий Коготь, это Заяц, а для Космача и Совы следов не оставалось.

— Это не наши! — решили охотники и пошли по следам чужаков, которые забрели сюда и теперь уводили у них из–под носа добычу. Группа Задиры прошла по скалистому ущелью и, поднявшись наверх, увидела невдалеке лежащего на снегу убитого оленя. Мужчины уже хотели было с радостными криками ринуться на добычу, когда Джган, шедший впереди, внезапно упал в снег. Охотники поняли: что–то случилось — и последовали его примеру. Когда они подползли к Джгану, он, указывая глазами в сторону, с ужасом прошептал:

— Медведь или зубр — что–то огромное!

Охотники недоверчиво оглядели снежную равнину и действительно недалеко от оленя заметили огромное животное. Это был не камень, как им показалось издали. Голова косматая, как у медведя, рогов нет — что же это такое?

Длинная Нога беззаботно заявил:

— Что медведь, что зубр — он убит, я иду! — и охотник попытался вылезти из укрытия.

Но Джган схватил его за руку, шепча:

— Он не убитый, живой. Будь осторожен!

Остальные охотники согласились с Джганом.

— У тебя есть лук. Ну–ка, выстрели! — предложил Задира Укмасу. — Действительно ли мертво это огромное животное? Укмас минуту колебался — ему было страшновато, — но потом, решившись, начал переползать от камня к камню. Остальные ждали в укрытии. Укмас приготовился. Потом решил подползти поближе и, добравшись до маленького кустика, залег. Стрела вылетела со свистом, рассекая воздух. Огромный зверь взвился вверх со своего снежного ложа.

— Лев, — выдохнули охваченные ужасом охотники, чувствуя, как кровь леденеет у них в жилах.

Страшный хищник, против которого бессильны все, стоял, напрягшись, разметая хвостом снег.

Потревоженный лев заревел, и его рев разнесся над заснеженной равниной.

Куда он теперь бросится? Вконец испуганные охотники тряслись от страха. Если лев заметит их, все будет кончено. Никому не удастся уйти живым.

Но что это там, вдали?

Какие–то три охотника по холму спешат сюда. Они тащат за собой оленя. Но вот они услышали рев льва, бросили добычу и бегут, объятые смертельным страхом.

— Так это же чужие охотники! — Задира и его друзья не отрывают глаз от хищника.

Лев озирается по сторонам, он ищет того, кто дерзнул нарушить его покой. Внезапно заметив трех охотников, хищник заревел, присел, готовясь к прыжку, и огромными скачками пустился вслед за убегающими мужчинами. «Горе им!»— подумали лежащие в укрытии охотники, отважившись наконец высунуть головы из–за кустов. Лев не заметил их. Но расплатятся за них те трое неудачливых чужаков. Горе им! Лев растерзает несчастных… Незнакомцы исчезли среди скал. Ах, как отчаянно они убегали! Падали в снег и, поднявшись, снова бежали, не надеясь на спасение. Им не уйти от хищника. Лев вот–вот настигнет их. Наконец и хищник скрылся среди скал, исчезнув из поля зрения объятых ужасом наблюдателей.

Охотники вздохнули с облегчением. На этот раз они счастливо отделались. Теперь можно и поговорить, обсудив все происшедшее.

Нажравшийся лев, очевидно, уснул около оленя. Как хорошо, что они не пошли прямо к нему! Охотники поглаживали свои амулеты. Тишина, никакого движения на снежной равнине. Мужчины с опаской вылезли из укрытия и отважились подойти даже к мертвому оленю. Хищник здорово поработал над ним.

Но и после пиршества льва им все же кое–что осталось, Джган схватил оленя за задние ноги и поволок его к становищу. Охотники еще раз огляделись. А что, если лев откуда–нибудь ринется на них?

Страшно подумать!

Двое тащили оленя. Когда они были уже в ложбине. Длинная Нога вспомнил:

— Олень тут — олень там! — и указал рукой назад.

— Ну, так и иди за ним, — усмехнувшись, предложил Задира.

Никто не проявил желания вернуться за вторым оленем, которого бросили чужие охотники. Даже если бы там было целое стадо убитых оленей, ничто не заставило бы людей приблизиться к страшному месту. Ведь лев мог вернуться! Одна эта мысль заставляла охотников напрягать последние силы.

Еще засветло они добрались до пещеры.

Космач и Сова уже готовили освежеванного зайца.

Наступила ясная морозная ночь.

В пещере у огня Задира, Длинная Нога, Укмас, Сокол и Джган рассказывали с бесконечными подробностями о сегодняшнем приключении — встрече с огромным пещерным львом.

Копчем и Бельчонок лежали, прикрывшись шкурой. Подперев руками подбородок и вытаращив глаза, они слушали взволнованный рассказ охотников. Вот бы увидеть такого льва! Правда, хорошо при этом взобраться на высокое–высокое дерево… На земле встречаться с таким чудовищем совсем не хотелось!

В ЖЕРЛЕ МАЦОХИ

Охотники долго беседовали и долго ели. Сбежавшиеся на запах жареного мяса лисицы и волки до утра бродили вокруг пещеры. Ночной мороз покрыл деревья и кусты белым хрупким инеем.

Сын Мамонта, Волчий Коготь и Заяц не вернулись. В племени все считали, что ночь застала их где–нибудь далеко от становища и они наверняка придут днем.

Джган и Укмас, поднявшись на холм, долго всматривались в даль, но никого не заметили.

Что же случилось с этими тремя? Все они хорошие, опытные охотники, о них нечего беспокоиться. Но что, если… И люди отгоняли дурные мысли, убеждая себя, что ничего плохого случиться не могло. Молодой охотник Сова, подмигнув Копчему и Бельчонку, предложил им пойти с ним.

Ребята вышли, захватив с собой все необходимое для охоты.

— Вы слышали? — начал Сова. — Еще один олень остался там!..

Ребята кивнули, тотчас сообразив, что затевает их приятель. Им понравился план Совы. Вечером у костра они услышали все подробности славной охоты. Дружина Задиры не испугалась даже льва и отняла у него одного оленя.

— Мы возьмем второго! — решили друзья.

Сова хороший следопыт, он точно знает, в каком направлении нужно идти, — ведь охотники несколько раз подробно рассказывали, куда они ходили.

Они пересекли несколько холмов и ущелий. Устав от долгого пути, устроили короткий привал.

Наконец добравшись до плоскогорья, они заметили на снегу следы оленей и охотников. А вот и залитое кровью место, где лежал убитый олень. Узнали они и глубокие следы, оставленные могучими лапами огромного льва. Только теперь их охватил ужас.

Они боязливо озирались по сторонам. Однако кругом стояла тишина, и мальчики понемногу успокоились. Лев наверняка уже где–нибудь далеко от этих мест, и бояться его нечего.

Рядом, в кустах, они нашли труп волка. Лев безжалостно расправился со своим соперником. Обнаружили они и следы росомахи; по ним было видно, что хищница близко подползала к убитому оленю, но проснувшийся лев отогнал ее. Но где же тот, второй олень?

Искали, искали и действительно нашли второго оленя. Он лежал на снегу окоченевший, там же, где его бросили чужие охотники. Их–то теперь нечего опасаться — они наверняка стали добычей льва.

Молодые охотники были очень довольны удачным походом. Они принесут домой прекрасную добычу. Еще раз внимательно осмотрев окрестности, ребята собрались в обратный путь. До пещеры далеко, а зимний день короток. Надо спешить.

Копчем и Бельчонок проверили, не слишком ли тяжел олень. Пожалуй, они легко дотянут его до пещеры по замерзшему снегу. И ребята взялись за тушу. Подтягивая оленя, они перевернули его на другой бок, и тут заметили, что в боку животного торчит стрела. Сова вытащил сломанную стрелу и показал ее мальчикам. Все с интересом рассматривали ее. Кремневый наконечник был вставлен в расщепленный прут, замазан смолой и перевязан тонкой ниткой из оленьей жилы. Прекрасная работа.

— Стрела Волчьего Когтя! — закричал вдруг Копчем.

Сова и Бельчонок замерли на месте. С ужасом, ничего не говоря, смотрели они друг на друга. Так, значит, это не чужие охотники убегали от страшного льва, это были Сын Мамонта, Волчий Коготь и Заяц. Какой ужас! Лев разорвал самых смелых охотников их племени! Снова и снова разглядывали молодые охотники обломки стрелы и в конце концов вынуждены были признать, что Копчем был прав. Стрела принадлежала Волчьему Когтю… Глаза молодых охотников были полны слез. Теперь они уже знали, почему те не вернулись!.. Хога! Какую ужасную весть принесут они в пещеру!

И мальчишки решили выяснить, как погибли их несчастные соплеменники. Наверняка им недалеко удалось уйти от преследователя и их обглоданные кости валяются где–нибудь поблизости. Сова вел своих друзей по следам обреченных. Они нашли эти следы, нашли отпечатки могучих лап хищника. Внезапно в скалах появился просвет. Исчезли деревья и кусты, покрытые снегом, исчезли скалы, исчезла и земля… под ногами разверзлась бездонная пропасть. Из глубины поднимались белые скалы, но это уже был другой мир. К нему не было пути. Только птицам он был доступен…

Потрясенные, стояли молодые охотники над жерлом страшной пропасти.

Следы оканчиваются прямо на ее краю. Следы охотников и следы льва…

Темная бездна поглотила их!

Копчем дрожал от страха. Только Сова набрался храбрости и отважился подойти к самому краю.

Оба мальчишки, гонимые любопытством, на четвереньках подползли к березкам и, схватившись за них, наклонились над бездонной глубиной. У них закружилась голова, и ребята поспешили закрыть глаза. У пропасти не было дна. Куда же делись Сын Мамонта, Волчий Коготь и Заяц?

Наклонившись еще раз над пропастью, Копчем громко крикнул и тотчас отпрянул назад. Его голос, подхваченный глубиной, зычно разнесся по пропасти. Бельчонок и Сова тоже крикнули и внимательно прислушались к гулкому эху.

— Гой–я! — закричали они все вместе.

В пропасти их голоса ударились о скалы, загремели и исчезли.

Минуту ребята стояли в наступившей тишине.

И вдруг вздрогнули.

В ответ раздался какой–то слабый голос.

Голос был странный, но сомнений быть не могло — он принадлежал человеку.

Стон отчаявшихся несся к ним из жерла пропасти. Сова прошелся по краю. Между выступами нашел место, где спуск был более пологий, и по нему добрался до скалы, выдвинутой далеко вперед. Но подойти к самому краю не рискнул, боясь, как бы снежный покров не обвалился под его тяжестью. Мальчишки внимательно следили за ним, а потом осторожно стали пробираться следом. Отсюда было видно гораздо лучше, чем сверху.

Копчем лег, попросив Сову придержать его за ноги. Теперь смельчак повис над выступом и тут же крикнул взволнованно:

— Там наши!

Снизу неслись крики, но совсем не со дна.

— Это Волчий Коготь!

— Это Сын Мамонта!

— Это Заяц!

— Там все наши! Они не упали на дно! Живы и лежат в расщелине на выступе! — рассказывал Копчем своим друзьям.

В ответ на вопрос Копчема, как им помочь, снизу донеслось:

— Топор!

Молодые охотники не стали размышлять, для чего нужен топор, а поспешили выполнить просьбу. Копчем предложил нарезать ремни из своей рубашки, сшитой из двух оленьих шкур. Шкуры были довольно мягкие, а у Совы в мешке нашелся хороший нож. После больших усилий ребятам удалось связать полоски кожи в длинный ремень. Сова привязал к его концу свой топор, а Копчем снова лег на край и стал осторожно спускать топор в пропасть. Крики снизу означали, что топор опустился в предназначенное место. Пустой ремень Копчем подтянул наверх и смотрел теперь, что будут делать охотники.

Мужчины на скалистом выступе начали высекать во льду ступеньки.

Теперь ясно, почему они не могли выбраться: скала покрыта льдом.

Скоро удары прекратились, снизу снова что–то кричали.

Копчем передал: им нужны ветки, они будут делать колышки.

Оставив ребят на скале. Сова вылез наверх и наломал березовых веток. Перевязав их ремешком, он спустил вязанку вниз. Вскоре удары топора возобновились.

Копчем объяснил: забивают колышки в скалу. Вбивая колышки в трещины скалы и в лед, пленники поднимались все выше и выше.

Удары раздавались уже совсем близко — охотники работали без отдыха. И вдруг испуганный крик — топор полетел в пропасть!.. Мороз пробежал по спинам. Они были так близки к спасению, а теперь конец? Ведь второго топора нет, а копья вряд ли могут пригодиться! Охотники в отчаянии смотрели друг на друга.

Все потеряно?!

Снизу раздался крик. Копчем наклонился.

— Они требуют ремень!

Схватив конец спущенного ремня. Сын Мамонта обмотал его вокруг руки и начал взбираться по ступенькам, прорубленным во льду, и колышкам, забитым в отвесную скалу.

— Держите крепче! — просили снизу охотники.

Сова и Бельчонок держали ремень, изо всех сил упираясь ногами в скалу. Они знали — от этого зависела жизнь тех, внизу. Мальчишки стали красными от напряжения, а глаза от натуги, казалось, выскочат из орбит. Тогда Сын Мамонта решился: оттолкнувшись от последнего колышка, он цеплялся ногтями, нащупывая выбоины в отвесной стене, искал ногой опору. Доберется ли он? Копчем зажмурил глаза.

Вскоре Сын Мамонта уже стоял на утесе, а потом, обессиленный, свалился в снег.

Копчем так и сиял от радости. Он снова опустил ремень, чтобы им мог воспользоваться ожидающий своей очереди Волчий Коготь. Все шло прекрасно, тому тоже удалось добраться до утеса, и Волчий Коготь в изнеможении упал рядом с Сыном Мамонта. Потом пришла очередь Зайца. Расшатавшийся колышек вырвался у него из–под ног, и Заяц едва успел схватиться сведенными пальцами за трещину в скале. Теперь он висел на одном ремне. Если ремень оборвется, Заяц свалится вниз.

Сова осторожно подтягивал ремень, а Заяц медленно поднимался, цепляясь за трещины. Наконец ему удалось добраться до скалистого уступа, где уже отдыхали друзья.

Сын Мамонта оправился настолько, что уже мог двигаться, и начал медленно взбираться выше. Теперь дело пошло гораздо лучше. Широкую расщелину из огромных камней преодолеть сущий пустяк. Наверху Сова подал ему руку.

Следом за Сыном Мамонта поднялись и остальные. Ослабевшие, они едва могли держаться на ногах, и мальчишки помогали им. Сова с Бельчонком тянули Сына Мамонта, Копчем помогал Волчьему Когтю, Заяц пытался вылезти сам, но, обессиленный, свалился в снег.

Сова и Бельчонок уложили Сына Мамонта на твердой безопасной земле, а сами вернулись за Зайцем. Наконец–то все вздохнули с облегчением! Охотники медленно приходили в себя, с трудом веря, что они живы и все ужасы позади.

— Вы голодны? — спросил их Сова.

Сын Мамонта и его друзья дружно кивнули.

Сова ушел.

Внезапно почувствовал голод и Копчем. Только сейчас понял, как продрог без меховой «рубашки». Беличьи шкурки на плечах — не очень–то подходящая одежда в мороз. Хорошо еще, что ноги в тепле! Сова вернулся, неся куски мяса и печень.

— Это от твоего оленя, — сказал он, протягивая кусок Волчьему Когтю.

Тот с жадностью вонзил свои зубы в печень. Отрезал себе большой кусок и передал оставшийся кусок Сыну Мамонта, а тот — Зайцу. Насытившись, охотники почувствовали себя совсем хорошо, а Копчем даже согрелся.

Сын Мамонта сначала обнял Копчема, потом Сову и Бельчонка и похлопал их по спине. Слов он не произносил. Они были не нужны. Так он благодарил их за спасение.

Он встал и попытался сделать несколько шагов.

— Домой, — заторопил он друзей, и все с радостью с ним согласились.

Убитого оленя поволокли по снегу с собой.

По дороге Копчем развеселился. Мороз ему не был помехой, и он пел и плясал.

Начало смеркаться, закружились снежинки, и охотники ускорили шаг.

Ночью снова будет метель.

Пещера спала.

Джган сторожил у входа, присматривая за огнем в очаге. Он услышал какие–то голоса. Схватился за копье и вышел наружу. Снова послышались голоса в темноте…

Кто бы это мог быть? Не Сова ли с мальчишками? Ну и достанется им от Крепыша! Сова сам молодой и неопытный охотник да еще прихватил двух мальчишек. Заблудиться ничего не стоило. Хорошо, если это они!

— Гоу–о! — закричал Джган во тьму.

В ответ ему понеслись веселые крики. Сын Мамонта, Волчий Коготь, Заяц, Сова, Копчем и Бельчонок возвращались домой да еще тащили за собой оленя!

Джган как ветер ворвался в пещеру:

— Они здесь! Они здесь!

Люди вскакивали с нагретых шкур, тискали и обнимали вернувшихся. Радость охватила племя, и ликующим крикам не было конца. Пещера сотрясалась от шума и топота.

Тотчас стали жарить мясо, и проголодавшиеся охотники дружно принялись за еду. Рассказам не было конца. И уж конечно, о сне никто не помышлял. Люди, затаив дыхание слушали о страшном пещерном льве и о том, как охотники были спасены от гибели.

Когда настала очередь Сына Мамонта и он принялся рассказывать, как разъяренный лев гнался за ними до края пропасти, слушатели не могли отвести от охотника глаз.

— Мы шли, чтобы взять убитого оленя, и вдруг навстречу нам ревущий лев. Хоу–а! Хоу–а! Мы побросали все. Со львом шутки плохи! Такие когти! Такие зубы! Один прыжок — и конец. Мы — бежать. Лев — за нами. Он уже почти настиг нас. Но впереди пропасть, страшная пропасть! Отвесная скала, а внизу бездна… Лев ревет — хоу–а! Громы гремят в пропасти, и скалы сотрясаются и гудят, хуру ачуа… Мы скользим и падаем вниз! Скала покрыта льдом. Удержаться невозможно. Сын Мамонта не знает, куда летит… Съезжаем на заснеженный выступ скалы над пропастью и останавливаемся. Лев — за нами! Скользит по льду. Его когти царапают и крошат лед. Шкп–ум! Лев прыгает на выступ. Гуп! Замахивается лапой, и в этот миг под ним обрывается снежный навес. С ревом лев летит в пропасть — гуа–ха! — переворачивается в воздухе и плюхается на дно! Тишина. Мы одни… Руками разгребаем яму в снегу. Прижимаемся друг к другу. Так проходит ночь. Долгая ночь. Холод, холод. Мы совсем окоченели. Солнце, день! Едим снег.

Сын Мамонта пытается карабкаться по скале. Ничего не получается. Неосторожный шаг, и он чуть не падает следом за львом в пропасть. На скале лед. Мы не можем выбраться наверх, сидим в снегу. Замерзаем — конец нам. Оа–оа! На горе крики! Гойя! Снова крик. Гойя! Там кто–то есть? Сын Мамонта кричит в ответ. Он узнает Копчема. Ремень — топор — колышки! Наверх — спасение. Эй–я! Айо!

Никогда еще в пещере никто не произносил такой длинной и такой блестящей речи. Все увидели происходящее, будто сами были участниками событий. Сидели затаив дыхание.

Едва Сын Мамонта умолк, его принялись расспрашивать: люди хотели знать все подробности необычного приключения. Дети засыпали. К утру заснули и Копчем с Бельчонком. Охотники все еще сидели у огня. Но страсти уже утихли, шла мирная беседа. Снаружи бушевала метель.

Часть 3. ТАМ, ГДЕ СКРЕЩИВАЛИСЬ ПУТИ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

ПЕРЕД МОРАВСКИМИ ВОРОТАМИ

Племя зимовало в пещере. И хоть огонь весело потрескивал в очаге, людям было холодно и голодно. Часто после многодневных поисков охотники ни с чем возвращались в пещеру, и тогда дети жевали старые шкуры, чтобы хоть как–то обмануть желудок. А где голод, там и болезни. Измучившиеся люди с нетерпением ждали весны, а когда она пришла и все кругом зазеленело, Крепыш решил, что пора двигаться в новые края. На вечерних советах у очага охотники часто вспоминали, что на востоке лежит равнина, где наверняка пасутся богатые стада оленей, коней, а может быть, даже и мамонтов. Земля, похожая на богатую зверьем и дичью долину Дыи, о которой люди не могли забыть до сих пор.

Во время охоты, взобравшись на холм, охотники обращали свои взоры на восток. Что–то неодолимо влекло их туда.

Женщины плели из лыка корзины, из нескольких мягких шкур сшили мешки. Все это должно было пригодиться в пути. Их радовала возможность побыть на воздухе. Зимой женщины почти не покидали пещеру, и глаза их от пыли и дыма покраснели и затекли.

Копчем и Бельчонок тоже сшили себе мешки. Продырявили острым кремнем отверстия по краю кожи. Прошнуровали их со всех сторон, одну короткую сторону они оставили открытой. Эту сторону они свяжут ремешком.

Взяв готовый мешок, Копчем подошел к Крепышу:

— Копчем хочет нести огненный камень.

Вождь кивнул и обратился к людям:

— Кто видел огненный камень?

Все в недоумении пожимали плечами. Никто в племени не знал, куда он девался. Огненного камня нигде не было.

Копчем едва сдерживал слезы. Как же теперь в пути разжечь огонь? Обыскали всю пещеру, но огненный камень исчез. Люди были огорчены, они хорошо помнили, как им было трудно без огня и как все радовались, когда нашли огненный камень. Но они были так легкомысленны и так беспечны! Теперь в дорогу им придется взять тлеющие угольки — другого выхода нет.

Что, если угольки погаснут? Страшно подумать!

Копчем никак не хотел примириться с потерей. Он все искал и искал. «Во всем виноват я сам, — думал мальчик про себя. — Только бы найти огненный камень! Теперь бы я берег его, как свой собственный глаз…» Солнечным днем племя снялось с насиженного места и тронулось в путь. Впереди шел Крепыш, за ним — охотники. Вслед за охотниками шли женщины с детьми. Они несли все имущество племени. У каждой на спине — ребенок или связка шкур. Девушки тащили мешки с сушеным мясом. Шествие замыкали два охотника — это охрана.

Весенняя земля была покрыта ковром мелких цветов. Подснежники и фиалки осыпали склоны, а в скалистых расщелинах проглядывали синие и желтые белокопытники, фиолетовые головки анемонов и желтые солнышки одуванчиков. Среди них одиноко поднимались столбики темного можжевельника. Земля расцвела красками, приветствуя солнце. Но кочующему племени было не до красот. Ведь цветы, даже самые красивые, нельзя есть. Зато исчезли комары.

Вечером устроили привал у маленькой реки. Разожгли огонь из углей, которые несли в трухлявой, полусгнившей коряге. Поймали трех зайцев и двух уток, мальчишки приволокли корзинку яиц. Девочки набрали кислого, весеннего щавеля.

Когда наступил третий день пути, исчезли холмы, и племя вышло на равнину. Все говорило о том, что попали они в благодатный край.

Бескрайняя степь, множество следов животных. Исчезли скалистые гребни, по которым так трудно было идти. Земля была покрыта зелено–лиловым лишайником. Изредка попадались перелески из березы и ольхи. Крепыш считал, что еще два–три дня надо идти вперед, в сторону холмистой долины, зажатой заснеженными горами. Это ворота, через них с гор тянутся многочисленные стада. Там будет прекрасная охота, такая, как в долине Дыи.

Племя переправилось через несколько больших и малых рек и двигалось теперь вдоль Бечвы к Моравским воротам.

Следопыты донесли, что раньше здесь уже кто–то прошел. Поэтому действовать нужно очень осторожно. Да и трудно было надеяться, что в таком благодатном краю они окажутся первыми.

Копчем, Бельчонок и Сова шли впереди. Это разведчики племени. С небольшого пригорка они увидели тучу. Туча низко стелилась над землей, она приближалась к ним. Что бы это могло быть? Гонимая сильным ветром туча рассеивалась, редкие клубы взлетали ввысь, а у земли она была темной, коричневой.

— Олени, олени! — вдруг завопил Сова.

Скорее к своим!

Впереди большая охота. И вот уже охотники схватили оружие и по приказу Крепыша разбились на группы.

Туча росла и неумолимо приближалась. Уже доносился грозный топот копыт. Огромное стадо спугнутых оленей неслось по равнине, как ураган. Сотни твердых, тонких ног били землю в едином порыве. Олени в смятении сгрудились в кучу, их разветвленные рога походили на непроглядную лесную чащу. Тучи пыли вздымались в небо, застилая горизонт. Вожака не видно впереди. Он затерялся в несущемся стаде, как воронье перо, занесенное ветром в густой лес.

Олени бежали, объятые смертельным страхом: рядом был их враг — человек.

Волчий Коготь, Укмас, Заяц и Сова уже приблизились к стаду и, охваченные охотничьим азартом, кричали во всю глотку, обнажая сильные, крепкие зубы.

Два оленя были убиты, несколько ранены, а один, сраженный стрелой Волчьего Когтя, добит каменными дубинами.

Внезапно животные остановились. Они толкались, испуганно подскакивали и сворачивали в заросли.

Из травы навстречу животным поднялись несколько охотников. Среди них — Крепыш и Сын Мамонта. Охотники покинули укрытие и с ревом погнали испуганное стадо назад.

Это был удивительный день! Такой охоты давно никто не помнил. Со свистом рассекали воздух ясеневые копья с хорошо отточенными наконечниками. Охотники добивали раненых животных: захлебываясь, пили кровь и вновь бросались за новой добычей.

Стадо разделилось. Теперь олени неслись в разные стороны. На помощь охотникам пришли женщины и дети. Размахивая ветками и громко крича, они гнали испуганных животных прямо на копья и дубины. Животные разбежались, стих топот копыт, осела пыль.

Племя бросало к ногам вождя богатую добычу. Жадный Крепыш, опершись на окровавленное копье, довольный, разглядывал убитых оленей. Наконец–то наступят дни, когда все в племени будут сыты, настанет конец всем горестям!

Раскатистый клич вождя — сигнал, и все племя набросилось на добычу.

Ловко растаскивались жирные олени. Острые кремни разделывали туши. Женщины и дети бросились в лес за хворостом. Старый Космач пытался раздуть огонь из куска дымящейся коры. Ее передал ему Копчем, который теперь хранит огонь как драгоценный клад.

Несколько умелых ударов ножа, и туша первого оленя разделана. Первый кусок принадлежит вождю.

Крепыш с удовольствием вонзил в него зубы. Ножом отрезал кусок перед самым ртом и с жадностью проглотил.

Сын Мамонта, Волчий Коготь, Заяц и другие мужчины поделили желудок и кишки. Каждый отрезал себе по огромному куску. У Космача, занятого разделкой оленя, от нетерпения по подбородку текли слюни. Криворог острым камнем скоблил содранную шкуру. Волчица и Ласка помогали ему, ловко орудуя широкой лопаткой из кости оленя: они снимали со шкуры остатки мяса и жира. Голову оленя Космач отложил в сторону, при этом крикнув только одно слово:

— Рога!

Волчий Коготь хотел было поднять голову оленя, но Сын Мамонта опередил его.

— Сын Мамонта сам отрежет рога! — сказал он, усаживаясь и укладывая голову на колени.

Охотник по праву гордился своим умением. Никто в племени не мог это делать лучше Сына Мамонта. Раньше, когда еще был жив старый вождь, рога отрезали обычными кремневыми ножами. Однажды Сын Мамонта вместо камня с ровным краем по ошибке взял зазубренный. Он уже хотел было его отбросить как непригодный, но потом решил попробовать. Сначала все не ладилось, и даже при сильном нажиме нож не резал. Но случайно он сделал несколько движений вперед, а потом в обратную сторону и на роге появился глубокий след.

Сын Мамонта стал водить ножом по рогу, в недоумении наблюдая, как нож все глубже и глубже вонзается в кость. И тогда охотник закричал от радости и стал прыгать вокруг костра, пока все не решили, что он сошел с ума. Так Сын Мамонта изобрел пилу.

С тех пор люди его племени стали делать пилки сами, выламывая зубцы в хороших кремневых ножах.

Не успел Сын Мамонта нанести своей пилкой, закрепленной в рукоятке из кости, след вокруг рога, как Пайда крикнул:

— Эй! Посмотрите, они уже возвращаются!

Невдалеке, среди ольховых порослей, показались женщины и дети. Они шли, неся охапки хвороста.

Сын Мамонта отбросил голову оленя и вскочил, напряженно вглядываясь в приближающуюся толпу.

Что–то случилось. Ему показалось, что женщины шли слишком быстро, подгоняя впереди себя детей. Они не несли, как обычно, на головах охапки хвороста, просто держали в руках по нескольку веток. Что–то заставило женщин раньше времени вернуться в становище! Поспешное возвращение женщин заметили и другие охотники. Быстроногий Заяц заторопился им навстречу.

Женщины что–то кричали. Охотники схватились за оружие. Сын Мамонта с копьем в руке и каменным топором за поясом стоял, приготовившись к бою. Большие шрамы на шее и спине набухли и побелели. Это следы ран после схватки с медведем.

Космач и Волчий Коготь стали рядом с Сыном Мамонта. Крепыш, как всегда, мешкал. Шкуры и мясо интересовали его больше всего. Женщины наконец прибежали в поселок. С ужасом они рассказывали, что в зарослях видели нескольких незнакомых охотников. Сын Мамонта издал воинственный клич, напоминающий крик раненого жеребца, и быстрыми прыжками обежал место стоянки. В ожидании нападения женщины и дети сгрудились возле убитых оленей, охотники стали вокруг них. И в тот же миг чужие охотники вышли из зарослей и направились прямо к удивленной толпе. В волосах у каждого было воткнуто длинное перо.

Незнакомцы подходили со всех сторон. Вот уже число их удвоилось, их стало больше, чем охотников в племени Крепыша. Они размахивали оружием, скалились, угрожающе ворчали и злобно таращили глаза. Их вождь, огромный сильный мужчина, опоясанный волчьей шкурой, приближался, грозно размахивая тяжелой дубиной, и что–то выкрикивал. Волчий Коготь, Заяц, Космач, Сова и остальные охотники из племени Крепыша отвечали криками и угрозами.

Задира поднял камень, намереваясь запустить его в злобного незнакомца, но Сын Мамонта схватил его за руку. Рассудительный охотник приказывал племени отступить перед грозной силой. В этот момент все почувствовали, что настоящий вождь — это Сын Мамонта. Испуганный Крепыш метался по становищу, перенося с места на место свои шкуры.

Решение Сына Мамонта было правильным, и никто не стал ему перечить. Все приготовились к обороне. Женщин и детей прикрывали вооруженные охотники. Сын Мамонта отступал последним, лицом к врагу. Крепыш, Волчий Коготь и Криворог тянули за собой убитого оленя. Толпа неприятеля надвигалась словно туча. Вождь пришельцев возмущенно кричал, жестами приказывая оставить на месте оленя. Сын Мамонта кивнул, и охотники молча оставили оленя врагам. Племя отступало поспешно. Едва люди добрались до первых кустов, как отступление превратилось в беспорядочное бегство. Женщины бежали, придерживая привязанных к спине малышей. Остальные дети бежали следом. Охотники отступали последними, в любой момент готовые защитить племя от врагов.

Сын Мамонта сопел от гнева… Если бы не было женщин и детей, он бы показал этим, с перьями, чего они стоят!

Крепыш, весь кипя злобой, кусал губы. Он потерял ни за что ни про что столько жирных оленей! Когда еще такая удача придет к ним? Наконец Сын Мамонта остановился на небольшом пригорке. Он с грустью смотрел на оставленный лагерь.

А там уже царило веселье. Пылал большой костер. Готовилась обильная трапеза. Никто и не пытался преследовать беглецов. Богатая добыча вполне устраивала врагов.

Теперь племени некуда было торопиться. Все устали и тяжело дышали. Дети тихонько попискивали, не поспевая за взрослыми. Взрослые тоже шли из последних сил.

Племя переправилось через реку и расположилось на ночлег.

Печаль и голод вернулись в племя. Дети кричали, прижимаясь к матерям. Копчема нигде не было. Никто не знал, куда он исчез. Была выставлена охрана, охотники заснули, сжимая в руках оружие.

В ПЛЕНУ

Плоская, слегка волнистая, поросшая травой и мхом равнина теряется где–то вдали. То тут, то там поднимаются заросли вербы, ольхи и березы. Изредка попадаются кустики земляники и черники. В низинах блестят озерки и речки.

Такие места привлекают к себе коней и оленей, особенно весной, пока еще не появились тучи комаров и оводов. Потом олени будут искать спасения от своих несносных мучителей в местах более высоких, гористых. Очевидно, от комаров спасалось и стадо, которое встретили охотники Крепыша. Копчем тоже участвовал в охоте. И конечно, рядом с ним был его друг Бельчонок. Теперь мальчикам все чаще разрешали охотиться вместе со взрослыми. Это случилось после того, как были спасены Сын Мамонта и его друзья. Бельчонок, ловкий, быстроглазый, со слегка приплюснутым носом, вел себя как заправский охотник — ведь в становище давно говорят, что из него будет толк.

Сегодня мальчишки помогали взрослым загонять оленей. Их обнаженные загорелые тела невозможно было различить в траве, где они подстерегали животных. Они кричали и размахивали ветвями так, что испуганные животные ринулись в сторону.

Стадо разбежалось, охота кончилась, а Копчем все еще продолжал преследовать спугнутых животных. В охотничьем азарте Копчем не заметил, что забежал слишком далеко. Когда он пришел в себя, оленей уже нигде не было, пора было возвращаться.

Копчем обошел несколько кустов и, к своему ужасу, не нашел никого из охотников. С малых лет его обучали отыскивать след, но сегодня в такой суматохе этого не смогли бы сделать ни Сын Мамонта, ни Космач — самые лучшие следопыты племени. Спугнутое стадо уничтожило, затоптало все следы человека.

Копчем растерялся. В какую сторону идти?

Напившись воды из потока, мальчик посмотрел на небо. Солнце склонялось к западу, и он понял, что должен спешить, чтобы до сумерек добраться к своим.

И Копчем побежал, хотя ноги уже отказывались идти, а дыхание было тяжелым и прерывистым.

Он остановился только тогда, когда заметил, что вокруг все незнакомо. Повернулся и побежал в другую сторону. Он должен найти свое племя, иначе он погибнет в незнакомом краю.

Вдруг рядом промелькнуло что–то живое. Волки! «Они–то мне и помогут! — обрадовался Копчем. — Волки наверняка почуяли запах убитых оленей и бегут в ту сторону.» Забыв об усталости, мальчик пустился следом за волками. Они несколько раз мелькнули и исчезли. О, волки умеют бегать! Но Копчем больше не волновался. Он уже знал, в каком направлении ему следует бежать. Поднявшись на небольшой пригорок, он увидел лагерь. Мальчик радостно взвизгнул и припустился во весь дух.

Но что это?

Где Сын Мамонта, Космач, Волчий Коготь, остальные охотники? Где Бельчонок и Жучок? Он не знает этих людей, они совсем чужие!

— Эй, геш, геш! — закричали от удивления незнакомые охотники, когда Копчем вдруг появился среди них.

Они обступили испуганного мальчика и принялись смеяться над ним, подталкивая его со всех сторон, а один даже выхватил из рук Копчема палку с явным намерением ударить мальчика. Только Копчем не стал этого дожидаться. Он ринулся вперед и, словно ящерица, проскользнул между обступившими его незнакомцами. Объятый страхом, он бежал, спасаясь от злых преследователей.

Однако далеко уйти ему не пришлось. Его схватили и потащили к костру. Вождь величественно восседал на камне возле костра и грыз жареную оленью ногу. Копчем взглянул на него, и его начало трясти от страха — такой свирепый вид был у этого вождя. В длинных спутанных волосах его торчало перо. При каждом движении оно угрожающе покачивалось. Кто–то толкнул Копчема, он упал.

Недолго думая мальчишка повернулся и вцепился зубами в руку обидчика. Тогда на него накинулось сразу несколько человек, и только все вместе они усадили мальчишку на землю.

Начальник покатывался со смеху. Ему пришлось по душе мальчишеское упорство. Поэтому он приказал, чтобы мальчика не обижали, и даже бросил Копчему кость, чтобы тот обгрыз с нее остатки мяса. Это было знаком благосклонности.

Кость осталась лежать. Голодный Копчем не прикоснулся к ней.

Вокруг пленника толпились мальчишки, с интересом разглядывая его.

Некоторые пытались даже заговорить с ним, но Копчем их не понимал. Он сидел скорчившись на земле, а когда кто–нибудь хватал его за ногу или за волосы, угрожающе ворчал и скалил зубы, и это очень смешило собравшихся.

Вечерняя трапеза затянулась до полуночи.

У Копчема от голода сводило желудок и, не выдержав, он подтянул к себе кость и стал обгладывать мясо. Потом отбросил ее в сторону и увидел, как два волка вцепились в добычу.

Пленный мальчик не мог сделать и шагу — с него не спускали глаз. Где Сын Мамонта, Волчий Коготь и Космач? Почему они не идут освободить Копчема из рук этих свирепых людей? Свернувшись клубочком, мальчик тихонько заплакал. Костер догорал. Сильные порывы ночного ветра раскидали прогоревшие угли, и потоки искр полетели в сторону спящего мальчика.

ПОБЕГ

К утру похолодало. Уже перед рассветом кто–то подбросил в костер хворосту.

Копчем подполз поближе к огню и снова уснул.

Когда он проснулся, солнце уже высоко стояло над далекими горами.

Прикрыв глаза, Копчем наблюдал за тем, что происходило в становище. Все племя было уже на ногах. Мужчины готовили мясо, разделывали оленей, потрошили их, разрезали на куски.

Копчем знал, что и сегодня, и завтра, и все последующие дни люди будут есть мясо до тех пор, пока оно им не опротивеет. Он знал — так бывает всегда после удачной охоты. Потом племя перекочует в другое место, и несколько дней охотники будут возвращаться домой с пустыми руками. За эти дни все основательно проголодаются. Но так всегда — то слишком много еды, то наступает голод…

Копчем тоже знает, что такое голод. Его даже озноб пробирает при воспоминании о страшных днях, когда погибла почти половина племени. Это с тех пор оно сделалось таким слабым. Тогда Копчем был на целую голову ниже. Однажды он пошел с матерью посмотреть капканы, но в них ничего не оказалось. Тяжелый ствол, с одной стороны приподнятый и слегка подпертый палкой, торчал из снега нетронутый. Он не обнаружил даже следов зверей. То же самое было и у другого капкана.

Звери покинули этот край. Вернувшись в становище, мать и сын нашли только опустевшие снежные норы. Люди тоже ушли из этих мест… Женщина с ребенком шли по следам на снегу, уверенные, что племя снялось так быстро потому, что разведчики обнаружили где–нибудь поблизости стадо оленей или степных коней.

Но вечером повалил снег, и следы исчезли под толстым покровом. Путники переждали ночь под шкурами, устроившись в кустарнике, а наутро разыгрался буран, и идти дальше было невозможно. Когда метель утихла, Ниана вышла из леса поискать что–нибудь съестное, а ему велела лежать в снежной яме и ждать ее возвращения. Копчем знал, что у матери нет никакого оружия, которое помогло бы ей в охоте на зверя. Но мать сказала, что принесет мясо, и он твердо верил, что она его принесет, а пока сосал замерзшие пальцы.

Ой, как долго ему пришлось ждать ее в тот раз! Он даже расплакался от голода.

— Мама, приди! Мама, Копчем голоден, голоден! — так призывал он мать, испуганный одиночеством.

Наконец мать пришла. Он видел, с каким трудом пробиралась она по глубокому снегу. Вздохнула, пошатнулась и упала. Копчем закричал, и Ниана привстала. Не в силах подняться, она поползла по снегу.

— Мама, ты чего–нибудь принесла? — спрашивал мальчик.

Женщина подняла голову и тоскливо улыбнулась. Копчем никогда не забудет, как тогда она посмотрела на него. В ее блестящих от слез глазах он увидел что–то такое огромное, что весь затрепетал. Ниана подняла посиневшую руку с зажатым в ней прутиком, на котором висели три большие рыбы!..

Копчем весь просиял от восторга и вонзил зубы в промерзшую рыбу. Когда же, насытившись, они прижались друг к другу, чтобы согреться, Копчем принялся расспрашивать мать, как ей удалось поймать таких больших рыб.

И женщина рассказала ему сбивчиво и скупо, что нашла в своей одежде рыболовный крючок. Крючок из рыбьей кости и нож были единственным оружием, которое у нее было. Но она была готова на все, даже на схватку с медведем! Подойдя к озеру, женщина разгребла снег, тяжелым камнем пробила во льду отверстие, привязала костяной крючок к ремешку и опустила в воду.

— Мама, но ведь это невозможно без наживки! — недоверчиво перебил ее Копчем.

Он сам часто ходил на рыбную ловлю и знал: на крючок надо посадить какую–нибудь приманку — муху или небольшую рыбку.

— Невозможно, невозможно, Копчем, — согласилась мать и приподняла шкуру на ноге.

Копчем громко вскрикнул, увидев на ноге матери свежую, едва затянувшуюся рану.

Что это? И вдруг понял: это мать, не найдя другого выхода, вырезала кусок мяса из собственной ноги.

— Ах, мама, мама!

Мальчик кинулся в объятия матери и зарыдал. Так он плакал до тех пор, пока не уснул.

Еще несколько дней мать с ребенком оставались на этом месте, питаясь пойманной рыбой. Наконец племя вернулось, и они снова встретились со своими.

О, это были тяжелые времена…

Копчем отполз от костра.

А в становище снова началось пиршество. Охотники жарили мясо, с удовольствием заглатывая огромные куски. Лица блестели от жира, стекавшего по подбородкам.

Вождь, которого все называли Нунук, сам разделывал мясо. Женщины жарили его на раскаленных камнях.

Охотник Уминк вырыл яму глубиной по колено и развел в ней огонь. Когда яма разогреется, они будут тушить в ней мясо, прикрыв его листьями и камнями.

Другой охотник на соседнем костре коптил мясо, насаженное на прутья.

Эти запасы они возьмут с собой, когда отправятся в путь. Девушки приносили пучки щавеля. Люди обрывали листки и жевали их, чтобы снова приняться за мясо.

Один из охотников разбивал на камнях кости и подавал их вождю. Нунук из каждой высасывал мозг, облизывал и отбрасывал в сторону. Дети дрались из–за этих костей, пальцами и веточками выковыривали остатки жирного лакомства.

Копчему тоже удалось подхватить несколько костей. Он высасывал мозг и смотрел при этом на старую, очень толстую женщину, которая готовила для вождя оленьи языки. Языки были покрыты пылью и облеплены травой. По ним ползали мухи. Толстая женщина брала язык, стряхивала с него грязь, облизывала и клала на большой лист лопуха — она чистюля и прекрасно знала, как угодить вождю племени. Нунук брал готовый язык, откусывал кончик и передавал кому–нибудь из охотников. Тот тоже откусывал кусок и передавал соседу.

Внезапно трапеза была прервана сигналом тревоги. Какое–то новое охотничье племя появилось поблизости, видимо привлеченное дымом костра и запахом жареного мяса.

Нунук и его охотники застыли с оружием в руках. Вождь подготавливал своих людей к возможному нападению.

Но пришельцы шли спокойно, ничем не выдавая агрессивных намерений.

Они остановились поодаль и жестами начали показывать, что они голодны. Вождь чужого племени выступил вперед и положил на землю шкуру, потом вытащил из кожаного мешка несколько кремней и бросил их поверх шкуры.

— Тукта! Тукта! Тукта!

Это означает: «Олень! Олень! Олень!»

И всем становится ясно — чужое племя хочет получить три убитых оленя и предлагает за них кремневые камни.

Вождь вернулся к своим, кремни лежали посредине, между двумя племенами.

У Нунука загорелись глаза. Рука с оружием опустилась. Ему очень нужны кремни. Их уже давно не хватает. А охотники без кремневого оружия слабы, как овцы.

И Нунук приказывает отнести одного оленя и положить его в обмен на одну шкуру с кремневыми камнями.

Чужой вождь отрицательно покачал головой. Он не согласен. Кремни слишком дороги, они принесены из страны, что лежит далеко у моря. Тогда Нунук приказал положить еще одного оленя.

Вождь махнул рукой, выражая несогласие.

Нунук недовольно оглядел поселок. Нет, он не может лишить свое племя запасов мяса. Он не даст третьего оленя.

И Нунук закричал;

— Тукта! Тукта! Хек, хек!

Это означало: «Два оленя, и конец»

Чужой вождь отвечал криками и жестами: он недоволен, его не устраивают два оленя. Он подошел к шкуре и спрятал кремневые камни в мешок.

Нунук видел, как кремни исчезали в мешке, и весь задрожал от негодования. Его племя должно получить эти кремни! Внезапно взгляд вождя упал на пленника, сидящего на земле. Нунук что–то закричал, и два охотника, подхватив Копчема под руки, потащили его и бросили рядом с двумя оленями.

Чужой вождь удовлетворенно кивнул, наклонился и коснулся рукой земли.

Торг был окончен.

С удивлением наблюдал Копчем за всем происходящим. Он и оглянуться не успел, как был продан чужому племени.

Забрав оленей и Копчема, охотники ушли, а племя Нунука получило драгоценные кремневые камни.

Кажется, новые хозяева были ничуть не лучше прежних. Мальчик не мог понять ни того, что они говорят, ни того, что ему приказывают. Наконец по жестам он догадался, что ему велено следовать за ними и не пытаться бежать, иначе они его просто убьют.

Охотники торопились, им хотелось подальше уйти от воинственного племени Нунука. Хоть обмен и был дружеским, однако в любую минуту могла вспыхнуть свирепая схватка.

Копчема тянули и подгоняли. Все вперед и вперед — так требовал вождь племени.

Наконец на равнине, поросшей кустарником, охотники устроили привал, по приказу вождя сбросили на траву туши. Вскоре уже пылал костер. Голодные люди с нетерпением ожидали горячей пищи. Но едва они принялись за еду, как, чем–то обеспокоенные, повскакали с мест.

Из леса неслись громкие звуки — это трубили мамонты!

В племени поднялся переполох.

И не успели люди прийти в себя, как на поляне появился огромный мамонт с высоко поднятым хоботом. За ним, круша деревья и кусты, следовали две самки с маленьким детенышем.

Мамонты фыркали: они явно были чем–то встревожены. Длинными острыми бивнями они прокладывали путь в кустарнике, сметая все, что попадалось на пути.

У Копчема от ужаса перехватило дыхание.

Мамонты прямо направляются к тому месту, где люди устроили привал.

Еще немного — и все погибнут под могучими ступнями гигантов. Внезапно из кустарника выскочил огромный тигр и вонзил свои длинные саблевидные клыки в детеныша мамонта.

Охотники в страхе разбежались, среди кустов мелькали только их спины.

Тигр убил мамонта и водрузил на него свои передние лапы. Он был готов растерзать всякого, кто помешает ему. Страшный рев сотрясал всю округу, возвещая победу хищника. Копчем, воспользовавшись замешательством, решил бежать. И он побежал, почти теряя сознание, спасаясь не только от зверя, но и от людей. Он споткнулся о корень, упал, но тут же поднялся и бросился вперед, боясь, что тигр гонится за ним. Наконец, совсем обессилев, он повалился на землю. Голова болела, тело ныло, он весь дрожал от ужаса. Отдышавшись, Копчем поднялся и медленно побрел куда глаза глядят.

Теперь он будет действовать осмотрительно. Теперь его не проведешь!

Но как здорово снова почувствовать себя свободным!

Теперь надо найти свое племя. Бельчонка, Жучка и остальных ребят.

Хоть иногда они и ссорятся, но в общем–то очень дружны.

ЗА ПЛЕМЕНЕМ

Ноги у Копчема болели. Ему хотелось прилечь, но он чувствовал, что не сможет встать.

«Добраться хотя бы до тех черных елей! — мечтал мальчик. — Здесь так мокро и так тяжело вытаскивать ноги из болота!» По дерну идти гораздо легче. А сколько кругом черники! Она еще незрелая, но голодный мальчик не замечал этого, отправляя в рот полные пригоршни ягод.

«Гирлиу, Гирлиу!»

«Это кричит куропатка», — решил Копчем, продолжая собирать ягоды.

«Гирл–гирл!»

Пройдя несколько шагов, он наклонился, чтобы сорвать спелую землянику, и чуть было не наступил на птицу. Несчастная прижалась к земле, уставившись черными, как бусинки, глазами на мальчика. Стоило Копчему пошевелиться, и куропатка, взмахнув хвостом, мгновенно исчезла в траве.

— Не бойся, Копчем тебе ничего не сделает! — крикнул мальчик.

Но ее и след простыл.

Невдалеке заколыхалась трава, хотя ветра не было. «Что–то живое там копошится», — подумал наблюдательный мальчик и в ожидании застыл на месте.

И в тот миг, когда лиса подпрыгнула в траве, ввысь взметнулась целая стая куропаток.

Испуганные птицы, шумно трепыхаясь, тяжело опустились где–то за сосновым бором.

Копчем проглотил еще несколько ягод и двинулся дальше. На берегу мелкого озера, поросшего тростником, он остановился. Одна утка пролетела совсем близко от него и уселась на ольхе. И только тогда Копчем заметил на дереве гнездо. «Что это утка делает в вороньем гнезде?»— подумал Копчем и тотчас полез на дерево. Ольха была ветвистая, и мальчик без особого труда добрался до гнезда. Утка, заметив Копчема, начала беспокойно ерзать в гнезде, и маленькие утята попадали вниз. Так бывает всегда: мать скорее выбросит из гнезда своих птенцов, чем позволит их взять.

Мальчик слез с дерева и подобрал утят. Их было много. В действительности их было семь, но до семи Копчем не умел считать. До пяти еще куда ни шло, но все, что было больше пяти, было уже «много». Никто в племени не умел считать больше чем до пяти.

Насытившись, Копчем с удовольствием облизнулся. К вечеру он добрался до скалистого ущелья. Здесь он наверняка найдет место для ночлега в одной из пещер, где тепло и безопасно. Пробираясь между скал, мальчик наконец заметил пещеру и решил ее обследовать.

Но едва Копчем просунул руку в отверстие, как услышал злобное рычание… Похоже, что медведь пробудился ото сна… В глубине пещеры блеснули два зеленых глаза, потом послышалось фырканье, ворчанье, и своды пещеры содрогнулись от оглушительного рева. Испуганный мальчик свалился вниз.

Что произошло дальше и какого зверя он потревожил в пещере, Копчем не знал. Он бежал что было мочи, стараясь поскорее укрыться в кустарнике. Ничего себе, чуть было не угодил в лапы к медведю! Бр–р! А что, если это был страшный хозяин земли — лев? О–е! Еще немного — и Копчему не пришлось бы заботиться о ночлеге!

Отдышавшись, мальчик решил продолжить поиски. Ему удалось найти совсем небольшую пещеру. На этот раз он был осмотрительнее: сначала бросил в пещеру камень и, убедившись, что внутри никого нет, забрался в нее. Заложив вход камнями и ветками, Копчем свернулся клубочком и через минуту уже спал крепким сном. Не разбудил его даже рев дикого зверя, разорвавший тишину ночи.

Утром, проснувшись, Копчем высунул голову из пещеры и огляделся.

Кругом стояла тишина.

Мальчик вылез наружу, потянулся, перекувырнулся через голову и зашагал дальше.

Выбравшись из ущелья на плоскогорье, он заметил невдалеке двух волков. Волчица отгоняла волка от логова — это Копчем сразу понял! Наверное, где–то рядом спрятаны ее детеныши и она боится за них. Ведь волк может их съесть!

Пройдя еще несколько шагов, Копчем заметил трех маленьких волчат, игравших перед логовом. Были они желтые и мохнатые, с яркими глазами и острыми мордочками.

Копчем лежал за кустом и наблюдал, как волчата дерутся из–за червя.

Один его проглотил, а другие повалили обжору и кусали за уши и нос. Откуда–то вылетела большая стрекоза и неподвижно повисла в воздухе. Один волчонок подскочил, но стрекоза тут же взвилась ввысь. Волчата размахивали лапами, пытаясь поймать ее, они спотыкались, переваливаясь друг через друга.

«Где им поймать стрекозу! — размышлял Копчем, посмеиваясь над неискушенными зверенышами. — Червя легко поймать, потому что он лежит и спит. Хуже дело обстоит с жуком — он ползает. А еще труднее поймать мышь — она бегает. Ну, а для того чтобы поймать то, что летает, вам, дорогие мохнатики, еще многому придется учиться!»И вдруг Копчема осенило: а не поймать ли ему одного волчонка? Мальчик даже вспотел от этой мысли, так она его обожгла. Пытаясь поближе подползти к волчатам, он неловко задел камень, и тот с шумом повалился. Волчата замерли, ожидая, что будет дальше. Они, наверно, решили, что это мать их возвращается с охоты и несет им пищу.

Копчем, поняв, что ему не удалось подобраться незамеченным, выскочил из кустов и, схватив одного волчонка, крепко сжал его в объятиях. Остальные волчата скрылись в норе.

Однако волчонок был не из робких: ударив мальчика лапой, он вырвался из его рук и исчез следом за другими. Огорченный Копчем показал ему язык и пошел своей дорогой.

Теперь он шагал по плоскогорью в сторону гор. Может быть, сверху он скорее обнаружит следы своего племени?

Но что это? В траве что–то мелькнуло. Заяц!

Копчем пустился вслед за ним, схватил и только тут увидел, как в сторону отскочила ласка. Заяц был раненый. Копчем взял его за задние ноги и несколько раз ударил головой о землю.

Это будет жаркое что надо!

Только бы найти своих, тогда он испечет зайца на костре. Только бы найти! Мальчик с надеждой оглядывался по сторонам, но нигде не было ни людей, ни дыма от костра.

Копчем уселся под сосной, положил зайца перед собой и задумался. И вдруг — скок! С дерева соскочила рысь, схватила зайца и, заворчав, исчезла в кустах…

Копчем от испуга даже вскрикнуть не успел. Опомнился, когда рысь уже скрылась в лесу.

«Ах, ты разбойница! — Мальчик погрозил похитительнице кулаком, но все было напрасно, заяц был потерян. — Если бы у меня в руках была хоть палка!»— сокрушался Копчем.

Вечером Копчем устроил себе ночлег в старом дупле. Это было немного неудобно, но что поделаешь, другого выхода нет, да к тому же Копчем вообще привык спать, свернувшись клубочком. Так ему было теплей. Долго не мог он уснуть и чуть не расплакался, вспомнив родное племя. Ему так не хватало товарищей! Он был один, совсем один среди окружающего его бескрайнего мира.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В племени Копчема воцарился голод. Напрасно пытались охотники выследить какую–нибудь добычу. Не потеряй они тех оленей, еды им хватило бы на много–много дней. Укладываясь спать, голодные охотники долго посылали проклятия пришельцам, отобравшим у них добычу. Нашлись и такие, которые начали ворчать на Сына Мамонта, обвиняя его в малодушии и трусости. Не следовало отдавать оленей, нужно было вступить в бой с чужим племенем. Но старый Космач прикрикнул на ворчунов: он считал, что Сын Мамонта поступил правильно.

Стоянку устроили на берегу, под отвесной скалой. Небольшой костер, разожженный под скалой, красноречиво свидетельствовал о том, что готовить на огне было нечего.

Дети лежали у костра. Они не играли, не бегали, не кричали. Вот уже несколько дней людям нечего было есть.

Бельчонок бродил вдоль реки и печально смотрел вдаль, вспоминая те времена, когда они вместе с Копчемом ходили на охоту. Как это было хорошо! Встретится ли он когда–нибудь со своим пропавшим другом?

В становище вернулись разведчики. Вести их были неутешительными. Вокруг не нашли ни одного звериного следа… Через этот край прошло много охотничьих племен, — спугнутые звери разбежались. Надо было снова собираться в путь.

Но кто может сказать, что их ждет впереди?

И снова племя готовилось к дальней дороге. Мужчины проверяли копья, каменные дубины. Женщины привязывали за спину мешки с маленькими детьми. Все молчали, сейчас было не до разговоров.

Даже веселая Жабка и та не смеялась, а Бельчонок сидел в стороне, мрачно постукивая палкой о землю. А как, бывало, он веселился! Теперь он был голоден и ему очень не хватало его верного друга Копчема. Внезапно тишину над озером разорвал цокот множества копыт. Охотники вскочили и, задрав головы, стали смотреть вверх, на отвесную скалу. Топот несся оттуда. Что–то громадное, подобное каменной глыбе, рухнуло вниз. Эй–ух–эй!

Вот так чудо! Лошади срывались со скалистого обрыва и летели вниз. Одна, другая. От неожиданности охотники еле пришли в себя и, схватив оружие, набросились на раненых животных.

Сын Мамонта своим копьем поразил уже трех. Космач, Волчий Коготь, Заяц и остальные мужчины тяжелыми дубинами добивали других. Крики ликования и рев оглашали округу. Женщины спешили на помощь мужчинам. Дети кричали и прыгали от радости.

Будет мясо, снова наступят благодатные времена! Скоро под скалой уже лежало пятнадцать жеребят и лошадей, остальные неслись вдоль берега озера.

Люди ликовали. Мужчины и женщины суетились около убитых животных. Бегали на четвереньках, скакали, как олени, валялись по траве, словно медведи.

Даже старый Космач, позабыв о возрасте, стал на голову и болтал в воздухе ногами.

Внезапно головы всех обратились к скале. Кто–то спускался по отвесному склону. Кто это?

— Да ведь это Копчем!

— Вот так парень! Ну и храбрец! Слава Копчему! Как хорошо, что ты снова среди нас!

Сын Мамонта, Космач, Бельчонок, большие и малые обитатели становища обнимали Копчема, теребили его.

— Ах ты, уродец! — бранил мальчика Космач, а сам добродушно ухмылялся и тянул Копчема за волосы. — Где это ты так долго пропадал? Уж не твоих ли рук это дело — такая добыча?

И Копчем сбивчиво начал рассказывать, как он отыскал родное племя. Глаза у него блестели, он весь так и сиял от радости и, заикаясь от волнения, продолжал рассказ:

— Копчем сюда. Копчем туда. Заблудился. Племени нигде нет. И вдруг навстречу Копчему табун степных лошадей. Копчем испугался, поднял ветку и закричал. Кричал долго и громко. Лошади испугались и поскакали прочь. Копчем за ними. Бежать пришлось долго–долго. И вот он здесь!..

Охотники подхватили Копчема под руки и обнесли вокруг костра. Бельчонок и остальные дети присоединились к процессии. Конец голоду, Копчем пригнал лошадей! Ух–хей–я!

А потом был пир, какого не помнили даже старые охотники. Яркое пламя высоко вздымалось в небо.

Костер пылал и днем и ночью. Все наелись до отвала, так что у многих даже начал болеть живот. Сам вождь разбивал кости и подавал их Копчему, чтобы тот мог полакомиться мозгом. А Копчем передавал их Бельчонку. Ветер разносил далеко вокруг запах жареного мяса. Со всех сторон, задрав носы, сбегались голодные волки. Здесь им наверняка что–нибудь перепадет.

БОЛЬШОЕ СРАЖЕНИЕ

Дни пиршества приближались к концу. Охотников невозможно было узнать — так они все поправились. У некоторых даже живот появился. А на кого стали похожи женщины, как они растолстели! Лица у всех лоснились от жира, при ходьбе они покачивались, и стоило немного ускорить шаг — начинали задыхаться. Дети резвились и катались, словно маленькие шары. На мясо уже никто не мог смотреть, ели только кислые и горькие травы, листья и щавель. Сушеного и копченого мяса заготовили целые груды. Охотники лениво перекладывали запасы с одного места в другое, пытаясь уберечь от лисиц, волков и росомах.

Необычное оживление царило в становище. По поселку, оглушая его обитателей, разносился громкий свист. Это ребята наделали свистулек. А ведь это все выдумка Бельчонка и Копчема. Извлекли остатки мозга из полых костей, подули в отверстие, и раздался свист. Это было занятно. Теперь уже свистели все до изнеможения. Испробовали, все ли кости свистят, оказалось — только полые. В свистульках продырявили отверстия и устроили шумное шествие вокруг хижин.

Но всему приходит конец. Кончились и благодатные дни отдыха. В один прекрасный день, когда людям меньше всего хотелось сниматься с насиженного места. Крепыш приказал готовиться к дальней дороге. Племя вернулось к бурливой Бечве, где оно уже однажды побывало. Все были веселы, полны надежд. Недалеко от реки следопыты обнаружили следы мамонтов. Если бы встретить хоть одного!

Однако дальний путь — это не только надежды. Он полон опасностей и неожиданностей.

На другой день Сова и двое его приятелей — Копчем и Бельчонок, — идя, как всегда впереди племени, обнаружили на дороге множество следов. Какое–то племя шло впереди вверх по Бечве. Следы были совсем свежие — незнакомцы не могли уйти далеко.

Мальчики тотчас вернулись к своим.

Крепыш призадумался. Соседство чужих охотников всегда неприятно. Того и гляди, произойдет стычка, а в данный момент она совсем нежелательна. И группа Совы снова отправилась на разведку. К ней присоединились двое опытных охотников.

Сова с мальчишками решили обойти незнакомцев. Они пробирались сквозь низкие заросли, стараясь ничем не выдать себя.

Ребята услышали шумный разговор раньше, чем ожидали. И тут же увидели чужаков.

Затаив дыхание, напрягая слух, наблюдали они сквозь ветки за ничего не подозревающими людьми.

Те явно что–то затевали. Они перебегали с места на место, хватались за оружие. Было похоже, что они готовились к нападению на мамонтов или зубров.

Особенно интересен был охотник с пером в волосах. Копчем чуть не вскрикнул, узнав, в нем того самого вождя племени, где он побывал в плену. Вот этот, кажется, Уминк, а тот, возвышающийся над всеми, конечно же, вождь Нунук; его перо так и раскачивается угрожающе из стороны в сторону. Сова тоже узнал их: ведь только недавно они забрали у их племени всю добычу — жирных оленей.

Да, эта встреча была не из приятных! Необходимо было немедленно предупредить Крепыша. Приказав мальчишкам хорошо укрыться и не спускать глаз с пришельцев, Сова отполз в сторону, а потом припустил к своим. Так мог бежать только голодный волк, преследуя раненого оленя. Чужое племя — это то самое, которое отняло у них добычу. Охваченные гневом, люди потрясали оружием, ударяли им о землю и посылали проклятия в адрес похитителей.

— А ну–ка, пойдем взглянем на этих храбрецов! — Задира так и кипел от негодования, размахивая тяжелой дубинкой. — Может, разомнемся немного… К нему присоединились и другие охотники. Всем давно наскучило безделье и хотелось испытать свою силу.

Напрасно Крепыш и Космач призывали их к благоразумию.

— Нас мало — их много! — напомнил Сын Мамонта.

Но никто не обратил на него внимания.

Боевой пыл охватил охотников, и удерживать их было бесполезно. Только женщины и дети остались в становище.

Сова шел впереди, остальные тихо следовали за ним. На полпути им повстречался Копчем.

— Они сражаются! — выдохнул мальчик и спрятался за спины охотников.

— С кем? — вскричали все разом.

— С каким–то другим племенем! Это племя Нунука напало на чужое становище. Вон там, под той скалой!

— Вперед! — выкрикнули охотники, охваченные жаждой мести.

Вскоре до них донесся шум сражения. Гортанные выкрики перемешивались со стонами раненых, рев сражающихся несся над равниной. С воинственными криками охотники ринулись к месту сражения, где кипел жестокий бой. Местное племя отчаянно отбивалось от пришельцев, в волосах которых раскачивались длинные перья, а лица были разрисованы желтой краской.

Неожиданное вмешательство совсем нового племени вызвало большое смятение у обеих сражающихся сторон. Но когда Волчий Коготь, Космач, Задира, Крепыш, Укмас, Джган, Заяц, Сын Мамонта и другие начали наносить удары охотникам с перьями в волосах, обороняющиеся с ликованием приняли неожиданную помощь, и схватка закипела с новой силой. Охотники с перьями совсем растерялись. Кольцо вокруг них сжималось, и они вынуждены были трусливо бежать. Объединившиеся племена победителей гнали их до самой Бечвы, посылая, им вслед камни и громкие ругательства. Потом все вместе вернулись на поле боя. Говорили они на разных языках, но радость общей победы сделала понятным язык жестов. Местные жители принесли дары своим освободителям и угощали их как могли. Они приносили из своих хижин шкуры, драгоценные кремневые камни, оружие и все это складывали к ногам Крепыша, прекрасно понимая, что без помощи его охотников им никогда не удалось бы победить могущественное племя Нунука.

Многие защитники становища погибли в этой неравной схватке. Тела погибших мужчины перенесли к скале и подолгу причитали над каждым, восхваляя его славные подвиги и проклиная его врагов. Больше всего они плакали над телом вождя. Они окружили его, вложили ему в руки топор и, кивая в такт головами, затянули протяжную песню без слов.

Женщины занялись ранеными. Они прикладывали к их ранам разжеванные листья подорожника, обматывали большими, прохладными листьями и перевязывали ремешками из древесной коры. Даже тяжелораненые не жаловались, они переносили боль стойко, вверяя себя судьбе. Кто останется жить — хорошо, снова будет ходить на охоту, кто не выдержит — что ж, таков закон суровой жизни охотников.

Вечером разложили большой костер. Все, кто принимал участие в сражении, по очереди рассказывали о своих подвигах, и слушающие громкими одобрительными криками выражали им свою похвалу и восхищение. Подвиги особенно отличившихся в бою разыгрывали в лицах, стараясь точно воспроизводить движения и мимику.

На другой день хоронили восемь погибших воинов. Это были рослые мужчины. Погибли они в честном бою, и покинувшие их души носились теперь над их неподвижными телами. Умершие просто спали, они навсегда уснули долгим, непробудным сном.

Рядом с погибшими воинами положили двенадцать убитых женщин и детей. Нападавшие не щадили никого. Двадцать погибших, почти половина племени, — печальный результат жестокого боя двух охотничьих племен. Прежде чем ров был засыпан, к нему приблизилась женщина и посыпала тело убитого ребенка украшениями и игрушками. Все приносили к могиле мелкие камешки, мамонтовые кости и множество всяких предметов. Скоро тела погибших скрылись под этими приношениями. Наконец могила была обмазана глиной.

Под отвесным склоном холма, одиноко поднимающегося над Бечвой, выросла могила.

Ночью ее посетила дерзкая лисица; она начала разгребать землю и так увлеклась, что даже не услышала тихих шагов стража. Утром ее нашли в могиле, проколотую легким копьем. Она лежала в выкопанной ею яме. Никто не притронулся к хищнице. Ее засыпали камнями и глиной. Она была захоронена вместе с мертвыми. Врагов не хоронили. Они не заслужили этого. Их просто стащили в середину становища, и пиршество началось. Оба побратавшихся племени уселись рядом, каждое у своего костра. Победители обоих племен получили в знак особых почестей сердца убитых врагов. Сила погибших мужчин теперь вольется в тела победителей, и они станут вдвое сильнее.

После пира еще долго говорили о жестокой битве. Воины вспоминали все новые и новые, ранее забытые подробности.

— Они остались без вождя, — заметил Космач в беседе с Крепышом.

— У нас его тоже нет! — съехидничал Задира.

— Что ты мелешь, Задира? — спокойно остановил его старый охотник.

— Я сказал правду, — отрезал Задира и поднялся со своего каменного сиденья. — Крепыш — не вождь: он во время боя прятался за нашими спинами… Их вождь был героем.

Задира сказал вслух то, о чем думали все: Крепыш во время сражения действительно вел себя недостойно. Поэтому слова Задиры на этот раз были встречены гулом одобрения.

Крепыш встал и, заикаясь, начал оправдываться. Но в ответ неслись только громкие насмешки. Тогда он повернулся и ушел. Но тотчас возвратился и решительно заявил, что не хочет быть больше вождем племени.

Как ни смеялись собравшиеся над Крепышом, все же его отказ удивил всех. Однако надо было решать вопрос посложнее. Кого же выбрать вождем? Вперед выступил Задира. Он явно рассчитывал на поддержку своих приятелей.

— Задира, а ну–ка отойди! У нас есть и получше тебя! — осадил дерзкого охотника рассудительный Космач.

— Это кто же? — насмешливо спросил Задира.

— Сын Мамонта, — ответил серьезно Космач.

И тут же его поддержало еще несколько голосов:

— Да, да, Сын Мамонта!

Задира подошел к Сыну Мамонта и процедил:

— Ну, это мы еще посмотрим!

Сын Мамонта ничего не ответил, только искоса взглянул на Задиру, который стоял, стиснув зубы, и бросал злобные взгляды на него, потом скинул с плеч шкуру и стал против Задиры.

Их сразу же окружили. Будет борьба!

Задира сплюнул, тоже сбросил шкуру и двинулся на соперника. Сын Мамонта не ожидал такого бурного натиска и отступил, но потом обхватил Задиру сильными, мускулистыми руками и повалил на землю. Тот попытался встать, но Сын Мамонта снова с силой прижал противника к земле. Железные пальцы сомкнулись на горле поверженного, и он начал задыхаться.

— А ну–ка, покажи ему! — подзадоривал Сына Мамонта Копчем, протягивая каменную дубинку.

Но охотник не взял оружия, оно уже было не нужно. Кровь хлынула изо рта Задиры, и тело его обмякло.

Сын Мамонта встал и победно осмотрел собравшихся. Он видел, что все были рады поражению хвастливого Задиры, и с достоинством принял медвежью шкуру, которая по праву принадлежала ему, но которую до сих пор носил Крепыш. Сын Мамонта перекинул ее через плечо, с этого момента он сделался вождем племени.

Происшедшее не требовало никаких обсуждений. То, что случилось, было принято как должное.

Задира вскоре очнулся. Подошел к ручью, напился, намочил голову и присоединился к остальным. Казалось, он смирился со своей участью. Присев на камень, он стал слушать, что говорил его новый вождь. Спор был разрешен. Если бы Задира не подчинился, он был бы изгнан из племени. А это то же, что осуждение на смерть.

За борьбой наблюдало и другое племя. Сын Мамонта им понравился. Они поняли, какой спор был разрешен у них на глазах.

Мужчины этого племени посовещались, а потом остановили Сына Мамонта:

— Ты вождь — мой — твой!

Охотник не сразу понял, чего от него хотят.

— Ты вождь — мой — твой, — повторили те, кланяясь и прикладывая руки к голове.

Космач, раньше всех сообразивший, в чем дело, подскочил к ним и подал им руку:

— Сын мамонта — вождь всех!

Все радостно закричали, начали пожимать друг другу руки, тереться носами. Это были знаком полного доверия и дружбы. Охотники местного племени привели Сыну Мамонта краснолицую Дяргу, дочь своего погибшего вождя. Отныне она будет его женой. Так Сын Мамонта стал вождем сразу двух племен. Оба потерпели поражение, понесли потери и теперь, объединившись, снова будут сильными. Вместе легче добывать пищу, легче обороняться от врагов.

— Гейя ух! Сын Мамонта, Сын Мамонта! Сын Мамонта!..

На одинокой скале у реки Бечвы горел большой костер. Здесь праздновали победу два охотничьих племени — властители широкой долины Моравы.

Со скалы над Бечвой ни стадо животных, ни враждебное племя не оставалось незамеченными. Все, кто проходил через этот край, не отваживались напасть на становище в Пршедмости; все старались проявить дружеские чувства, поднося дары, обменивая кремни и раковины на шкуры. В племени воцарился покой. Разведчики сообщали о появлении мамонтов. Здесь, через Моравские ворота, проходил их путь. Обычно охотники окружали какого–нибудь отбившегося от стада одиночку и убивали его, обеспечивая себя едой на много дней. Кости мамонтов и их клыки складывались в хранилище. Чужеземцы, попав в эти края, удивлялись такому невиданному богатству.

У охотников было много времени, и они обрабатывали кости мамонта, делая из них различные орудия: иглы, шила, вилки, скребки, большие ложки, гарпуны для ловли рыб. Особенно удавшиеся изделия украшались резьбой и знаками. Меченое орудие принадлежало только тому, кто его сделал. Нашлись и любители вырезать на гладких костях рисунки — главным образом силуэты животных. Иногда охотники выпиливали из костей фигурки людей и берегли их — это были талисманы.

День проходил за днем. В становище над Бечвой было тихо. Только однажды в поселке поднялась тревога: исчезла молодая жена вождя — Дярга! Охотники во главе с Сыном Мамонта отправились искать пропавшую женщину. При этом выяснилось, что исчезло еще несколько мужчин: Криворог, Окунь, Задира, Длинная Нога и Толстяк. Припоминали, что в последнее время часто видели их вместе: казалось, они о чем–то сговаривались. Только к полудню Космач привел отряд к месту, где неподвижно лежала Дярга. Сын Мамонта подбежал к ней, приподнял голову. Женщина открыла глаза, но тут же вновь потеряла сознание.

Охотники принесли в шкуре воду и начали поливать женщину. Дярга вздохнула и вскоре пришла в себя. Она рассказала, как Задира выманил ее из поселка, а потом заставил идти с ними, как она сопротивлялась, поняв их коварный замысел. Она пробовала убежать, но ее снова поймали. Однако ей удалось схватиться за дерево, и она так крепко вцепилась в него, что Задира не смог ее оторвать. Тогда, разъярившись, он ударил женщину камнем по голове. Несчастная без чувств упала на землю. Что было дальше, она не знала.

А в это время Космач, который продолжал поиски, обнаружил, что следы дружины Задиры кончаются у воды. Очевидно, беглецы вошли в воду, желая сбить со следа: они знали, что их будут преследовать. Оправившаяся от потрясения Дярга встала и попыталась сделать несколько шагов.

Космач спросил Сына Мамонта, должны ли они преследовать беглецов. Сын Мамонта отрицательно махнул рукой и приказал всем возвращаться в поселок. Поступок Задиры возмутил охотников. Но они знали: беглецы далеко не уйдут — им все равно грозит гибель.

Вечером у костра люди долго говорили об этом. И тут только выяснилось, что беглецы унесли с собой все оружие и несколько шкур.

— Хорошо, что они ушли, — сказал Космач.

И все поддержали его, о Задире никто не жалел.

— Племя и без них сильное, — заявил Сын Мамонта, желая прекратить разговоры.

Больше о Задире никто не вспоминал. День проходил за днем.

И благополучие, посетившее племя, обернулось другой стороной. Охотники устали от каждодневной настороженности. Мимо все время проходили чужие племена: правда, они не решались напасть на становище, но оно жило в постоянной тревоге. Еще хуже было то, что с избытком мяса на племя обрушились тяжелые болезни. От множества разбросанных по становищу гниющих остатков, кишок и костей шел зловонный смрад. Даже внутри хижин было невыносимое зловоние.

У многих выпадали зубы, появились язвы. Все люди были покрыты паразитами, от которых спастись не было никакой возможности. У вечернего костра было решено покинуть становище и двинуться в путь. И племя Сына Мамонта снялось с насиженного места в Пршедмости и направилось по Моравской долине на север, низиной под Белыми Есениками. Путь все время шел вдоль реки Моравы.

Когда удавалась охота, племя останавливалось на несколько дней, а потом снова двигалось вперед. Однако животных в этих краях было значительно меньше, чем на берегах Нижней Бечвы, но племя не голодало, и больные понемногу начали поправляться.

Уже несколько недель шло племя. Горы с двух сторон подступали к долине, по которой двигались охотники. Долина становилась все уже и уже, и наконец люди достигли места, когда всем стало ясно, что продолжать путешествие невозможно. Они повернули назад и через день пути нагнали большое стадо оленей.

— Пойдем следом за ними, — решил Сын Мамонта и приказал охранять стадо.

Каждый день охотники убивали по два–три оленя, отбившихся от стада, и продолжали идти следом.

Олени вели их на запад, через широкую речную долину. С обеих сторон тянулись низкие холмы. Животные искали места, где бы они могли избавиться от надоедливых комаров и мух, от которых в теплой Моравской долине не было спасения.

Тучи насекомых носились над головой, жужжали, впивались в тело. Они покрывали лицо, лезли в глаза, забивались в нос и рот. Ударом руки можно было уничтожить сразу сотню, но тут же новая сотня садилась на освободившееся место. Это был худший враг охотничьего племени. Он изматывал силы, и от него не было никакого спасения. Звери и люди с трудом переносили боль, и облегчение приходило только тогда, когда тело было обмазано глиной. Единственным спасением было бегство в другие края. Через несколько дней олени не выдержали и побежали. Теперь племя шло вдоль реки, которая текла на запад. Опытные охотники говорили, что река всегда ведет к низине и что эта река приведет их в богатые живностью края. Поэтому долго на одном месте не задерживались. Они не ошиблись. Вскоре перед ними оказалась могучая Лаба. В первый же день охотники поймали мамонта. Здесь они устроили стоянку и задержались на несколько дней.

Разведчики предлагали идти дальше. Впереди было плоскогорье, где паслись многочисленные стада степных лошадей и оленей.

Часть 4. В СРЕДНЕЙ ЧЕХИИ

ПОХИЩЕННАЯ ДЕВУШКА

Космач — лучший следопыт в племени Сына Мамонта. Уже третий день он преследует стадо оленей, которое переселяется с полабских болот на летние пастбища, в более высокие места Южной Чехии. Прозвище «Космач» он получил потому, что все его тело покрыто длинными густыми волосами. Перебегая от куста к кусту, скрываясь среди ветвей, охотник внимательно наблюдал за встревоженными чем–то животными.

Каменная дубина дрожала в его руках. Космач от возбуждения сильно моргал, а лицо его постоянно ухмылялось, рассеченное глубоким шрамом. Это была память об отчаянной схватке с пещерным медведем, который чуть было не снес охотнику голову. Космач причмокивал губами, будто пережевывал вкусное мясо. В этот день в племени еще никто ничего не ел… Олени чем–то были напуганы. Только начали пастись — и вдруг отошли вдаль. Вожак все время стоял, напряженно принюхиваясь, и не щипал траву. Космач таращил глаза, переступал с ноги на ногу. Добыча была так близка! Если бы рядом оказались остальные охотники! Чем только занимаются эти лентяи? Если они не придут вовремя, рогатые уберутся за реку, и снова племя будет голодать.

Всего несколько дней назад племя лишилось богатой добычи. Большое стадо оленей поднималось по Лабе, преследуемое тучами назойливых комаров и мух. Космач обнаружил стадо и успел сообщить об этом охотникам. Однако более сильное племя опередило их.

Отогнав Космача и его друзей, чужаки тяжело ранили двух охотников. Космач сам видел, как во время бегства они упали и уже не смогли подняться. Оставив раненых на растерзание волкам, племя отступило, ибо кому нужен охотник, который не может бежать? Он только обуза. Так племя лишилось двух воинов и добычи…

Чужое племя, преследуя оленей, распугало их, и животные небольшими группами разбежались во все стороны. Космач приметил одно такое стадо, и теперь все шли по его следам до самой реки Сазавы. «Наверняка они потеряли след!»— подумал Космач и поспешил навстречу отставшему племени.

Медлить было нельзя. Теперь все решала быстрота: если эти олени успеют соединиться с главным стадом, тогда прощай вкусное жареное мясо. Пробираясь через кустарник, охотник даже не обратил внимания на белку, которая соскочила с сосны на землю. Из–за нее задерживаться не стоило. В другое время он не пренебрег бы этой маленькой, но вкусной добычей, но сегодня должна быть настоящая охота. Взбежав на небольшой пригорок, Космач наткнулся в зарослях на своих. Громко крикнув, он стал размахивать над головой каменной дубиной. Вскоре все племя уже собралось вокруг Космача. Следопыт, отчаянно жестикулируя, спешил сообщить своим соплеменникам, что ему удалось разведать. Выслушав Космача, Сын Мамонта приказал готовиться к охоте. Несколько охотников, а с ними и подростки отправились с Крепышом, который на ходу объяснял им, как нужно действовать во время загонной охоты. Надо было торопиться, чтобы обойти стадо оленей спереди. Через несколько минут охотники скрылись в кустах. Оставшиеся женщины и дети расположились на отдых у ручья. Здесь они будут ждать возвращения охотников. Хорошо, если бы они вернулись с богатой добычей! В пути каждая женщина несла на спине связку шкур или ребенка. Все очень устали и были рады отдыху.

А дети, едва передохнув, вновь принялись прыгать, бегать, знакомиться с новым местом.

Сова не мог участвовать в охоте. Он хромал — у него было разбито колено. По приказу вождя охотник остался охранять огонь. Он нес его, спрятав в коре, и заботился, чтобы пламя не погасло. Теперь вместе с женщинами юноша разжигал костер. Глаза у него были большие и выпуклые, этим он резко отличался от остальных членов племени, у которых глаза глубоко сидели под надбровными дугами. Поэтому в племени его и прозвали Совой.

Женщины разбрелись по лесу в поисках чего–нибудь съедобного; веселыми криками сопровождали они каждую удачную находку. Дети тянули в рот все, что попадалось под руку: щавель, траву, грибы. Немного утолив голод, они снова принимались играть, брызгаясь и плескаясь в потоке. За Бельчонком всюду следовала дикая утка со сломанным крылом. Когда–то он поймал ее, и с тех пор она была с ним неразлучна. Она позволяла ему себя гладить и тотчас бежала на призывной крик: «Утя, утя!» Вот и сейчас она купалась в воде вместе с детьми. Несколько раз утке угрожала смерть, и только защита мальчика спасала ее от гибели. Бельчонок ни за что не хотел с нею расставаться. Он ухаживал за ней и во время переходов таскал ее в кожаном мешке за спиной. Однажды утку чуть не съела лиса, но мальчишка и тут спас ее. Копчем часто посмеивался над приятелем и грозился когда–нибудь, обмазав ее глиной, испечь на углях. Вот будет вкусный обед! Но таких издевательств Бельчонок не выдерживал и, повалив друга в траву, садился на него верхом и сидел до тех пор, пока Копчем не клялся, что это только шутка.

Утка, искупавшись, сидела на берегу и чистила клювом блестящие красивые перышки. Бельчонок кормил ее из рук, утка хватала его за пальцы, и мальчик весело смеялся: уж не хочет ли утка его съесть? Женщины вернулись к костру и устраивались на ночлег. «Если бы охотники поймали хоть одного оленя, мы бы опять поели досыта», — думали все.

Внезапно утка расправила крылья и, размахивая ими, стала громко крякать.

Дярна и Волчица подняли головы и прислушались, а потом начали сговариваться, как приготовить из утки хорошую еду.

— Было бы жаль, если б она улетела.

Никто и не подозревал, что в кустах, совсем рядом, скрывался чужой разведчик.

Это был сильный молодой охотник. Лицо и все тело его были покрыты желтой краской.

Он лежал, прижавшись к земле, и разглядывал женщин, сидящих у костра. Звали его Уж. Это был опытный охотник из сильного племени, от которого недавно бежало племя Сына Мамонта.

Уж попал сюда, обнаружив следы большого числа людей. Он шел по следу, пока не набрел на стоянку. Сейчас он уже знал все, что требовалось. Юноша тихонько отполз обратно в лес, поднялся и побежал по редкому мелколесью. Внезапно он снова припал к земле и притаился в кустарнике. В нескольких шагах от него шла Ласка, девушка из племени Сына Мамонта. Она держала в руках корзинку, сплетенную из травы, и настороженно озиралась: ей послышался какой–то шорох.

Уж подполз совсем близко.

Ласка между тем, не увидев никакой опасности, успокоилась и сделала несколько шагов. Юноша заметил, что она прихрамывает — очевидно, с ней что–то случилось. И действительно, усевшись на вывороченный ствол сосны, Ласка поставила корзинку с ягодами на землю и начала вытаскивать занозу. Подозрительный шум спугнул ее. Похоже, что это хвоя зашуршала у кого–то под ногами. Девушка оглянулась и прислушалась — рядом стучал по сосне неутомимый дятел.

Снова что–то затрещало в кустах, и прежде чем Ласка успела вскочить, кто–то с силой толкнул ее на землю и в следующее мгновение во рту у нее оказался кусок шкуры.

Уж склонился над девушкой, угрожая ей каменным топором. Ласка поняла, что кричать бесполезно.

Молодой охотник вытащил кляп изо рта девушки и подтолкнул ее, предлагая подняться. Ласка вскочила, испуганно глядя на свирепого охотника. Уж, держа в руке каменный топор, давал ей понять, что она должна молчать, иначе он убьет ее. Теперь он ее господин, и она должна следовать за ним туда, куда он прикажет.

Ласка стояла неподвижно, и тогда Уж схватил девушку за руку и потащил ее за собой. Насмерть перепуганная, боясь позвать кого–нибудь на помощь, Ласка безропотно подчинилась.

Но когда, перепрыгивая через ручей, девушка почувствовала, что похититель ослабил железные тиски своих пальцев, она рванулась и бросилась бежать совсем как настоящая ласка. Однако ловкий Уж быстро догнал ее и сильным ударом по голове сбил ее с ног. Девушка упала и потеряла сознание. Уж плескал воду из ручья прямо ей в лицо. Наконец она пришла в себя и поднялась. Теперь Ласка уже больше не сопротивлялась. Она знала, что ее ждет. Отныне она будет женой молодого охотника, который ее похитил.

У ЗОЛОТОГО РУЧЬЯ

Дети играли у ручья. Строили запруды из камней и напускали воду в маленькие вырытые ямы. Весь перемазанный глиной, Цебик перевалился через камни в воду и теперь ревел, бил руками по воде так, что брызги летели во все стороны.

Кукушка его утешала, она показывала малышу красивые искрящиеся камешки, которые нашла на берегу ручья. Дети набрали их в пригоршни и побежали в поселок похвастаться. Однако женщины без всякого интереса взглянули на находку — к чему эти камни, ведь есть их нельзя. Дети, ожидавшие похвалы и не получившие ее, вернулись к ручью. Они уже больше не собирали золотистые зернышки, они строили каменную плотину. Вода в ручье поднялась, и играть стало намного интереснее.

Бельчонок увидел в ручье рыб и закричал, призывая друзей:

— Эй, сюда! Здесь рыба, рыба!

Все попрыгали в воду. Бельчонок наклонился, расставил руки и ждал, когда испуганная рыба окажется между пальцами, чтобы быстро схватить ее. Однажды он видел, как медведь передними лапами ловко схватил рыбу и выскочил с нею на берег.

Теперь Бельчонок хотел попробовать поймать рыбу по–медвежьи.

— Гур–гур! Все за рыбой! — закричал он и побежал на более мелкое место.

За ним побежали, и остальные и начали гнать рыбу впереди себя.

— На берег! — приказал Бельчонок.

Все припустили к берегу. Брызгаясь и крича, они гнали на мель мелкую рыбешку.

Рыбешка ускользала, но несколько — еще билось у берега, а две–три покрупнее даже выпрыгнули на песок. Бельчонок подбежал к большой рыбе, схватил ее и победно поднял над головой.

Кривляка обнаружил маленького ежа и побежал за ним:

— Колючка, колючка!

На крик сбежались все и склонились над ежиком; тот свернулся, выставил свои иголки и притворился мертвым.

Тем временем в становище возвращались охотники. Они убили двух оленей и тащили их за собой.

В овраге устроили привал. Все устали и с удовольствием растянулись на траве, заранее предвкушая обильный ужин.

Сын Мамонта поднялся раньше других, чтобы исследовать путь. Внезапно рядом послышался треск. По сигналу тревоги охотники вскочили и схватились за оружие. Не медведь ли?

Снова хрустнули ветки, и из кустов прямо на охотников выскочил выкрашенный желтой краской юноша, а следом за ним Ласка! Уж был поражен, увидев перед собой группу вооруженных мужчин. Быстро сообразив, какая опасность ему угрожает, юноша повернулся и скрылся в кустах.

Сын Мамонта бросился за ним. Но Уж недаром назывался Ужом. С быстротой молнии он вскарабкался по склону оврага, пронесся сквозь густые заросли, и, если бы не отвесная скала, преградившая ему путь, вряд ли преследователям удалось бы его настичь.

Подбежавший первым Сын Мамонта схватил выбившегося из сил юношу за ногу и стянул вниз. Подоспевшие охотники набросились на него. Вождь сам связал побежденному руки и потащил его через кусты, не обращая внимания на то, что острые ветки обдирали в кровь тело юноши. Внизу он бросил его рядом с убитыми оленями, пригрозил топором. Ласка между тем стояла у дерева и ждала, чем кончится погоня за беглецом. Теперь она принялась рассказывать, что с ней случилось. Охотникам не терпелось тут же, на месте, расправиться с похитителем девушки, но Сын Мамонта повелительным рыком остановил слишком ретивых:

— Мы рассчитаемся с ним в становище, а теперь — в путь.

Становище радостно встретило охотников. Теперь несколько дней все смогут пировать, не заботясь ни о чем!

Пленного Ужа поместили в стороне от костра, предварительно связав ему ноги, чтобы он не мог убежать, а рядом посадили стражника — молодого парнишку Онаша. Мужчины занялись убитыми оленями. Вспоров животы, вытаскивали внутренности и тут же принимались их есть.

Женщины и дети сидели вокруг, дожидаясь своей очереди. Ласка одна из первых получила кусок жареного мяса. Она быстро проглотила его и пошла к ручью напиться.

Возвращаясь, она решила взглянуть на связанного пленника. Девушка притаилась в кустах и стала за ним наблюдать.

Запах жареного мяса долетал и сюда, и маленький сторож, не выдержав, подполз ближе к огню.

Ласка приблизилась к юноше. Она наверняка что–то задумала, иначе зачем бы она стала с опаской оглядываться по сторонам? Уж не собралась ли она отомстить безоружному связанному пленнику?.. Но что это?! Ласка запищала тонко, как мышь.

Через минуту писк повторился. Пленник медленно повернул голову и увидел в кустах пригнувшуюся Ласку.

Та быстро подскочила к Ужу и зажатым в руке кремневым ножом стала перерезать ремни на руках. Однако быстро сделать ей это не удалось, и девушка, боясь быть застигнутой на месте преступления, снова скрылась в кустах. Нож упал на землю.

Очевидно, стражу что–то почудилось, он повернул голову и внимательно оглядел связанного пленника.

Тот не шевелился.

Когда же Онаш снова отвернулся к огню. Уж наклонился, схватил зубами нож и начал перерезать путы на руках. Еще немного, и вот уже руки свободны. Продолжая лежать, юноша осторожно перерезал ремни и на ногах. Свободен! Теперь он может бежать… Но Уж продолжал лежать на земле, только расправил затекшие конечности. Ласка кивала ему, торопила. Но Уж только мотнул головой: он не тронется с места один… Только с ней, с Лаской!

Ласка в ответ показывала ему, что не пойдет с ним. Уж привстал и приготовился к прыжку. Ласка продолжала жестами показывать ему, что она остается здесь.

Онаш снова повернулся и посмотрел на пленника. К счастью для Ужа, он был ослеплен огнем, иначе мальчик заметил бы, что у пленника свободны руки. Уж растянулся на земле.

Онаш окликнул его: «Лежишь?»— и бросил в юношу искрящийся золотой камень. Потом вырвал стебель травы и принялся жевать. Уж еще раз призывно посмотрел на Ласку.

Девушка наконец решилась и утвердительно кивнула головой.

Через минуту беглецы скрылись в лесу.

УГАСШИЙ КОСТЕР

В становище все были заняты дележом мяса. Громкий крик и споры неслись по лесу.

Онаш снова повернулся к пленнику. Но что это? Он не верил своим глазам. Юноша вскочил и в несколько прыжков оказался на месте, где только что лежал связанный Уж. Пленника не было.

Громким криком Онаш поднял тревогу.

Охотники, схватив топоры и копья, поспешили к юноше. Показывая на примятую траву, он, заикаясь, пытался объяснить, что произошло. Но как мог связанный по рукам и ногам пленник исчезнуть? Разгадать тайну предстояло позже, а пока надо было действовать. Разгневанный Сын Мамонта схватил несчастного за плечо и с силой швырнул его на землю. Им они займутся потом, а сейчас — в погоню за беглецом.

— Догнать его! — кричали охотники, направляясь к лесу. Беглец наверняка скрылся там. Охотники разглядывали следы и бежали по ним. Сын Мамонта впереди. Его зоркий взгляд сразу приметил, что перед ними двойной след.

Самый опытный следопыт, Космач, определил:

— Мужчина и женщина! — Он наклонился к земле, обнюхал след и добавил:

— Женщина из нашего племени!..

Никто ничего не мог понять! Но сейчас об этом не думали. Сейчас надо было догнать беглеца и расправиться с ним и с женщиной, совершившей предательство…

Становище опустело.

Ведь невозможно было упустить самое интересное — когда будет схвачен охотник, выкрашенный желтой краской.

Костер догорал, никто не подбрасывал в него хвороста… Дерзкая гиена забежала в становище и схватила кусок мяса. Ручей, вышедший из берегов, разлился по поселку.

Уж и Ласка бежали не останавливаясь. Они знали, что их будут преследовать, знали, что им грозит страшная смерть, и поэтому бежали, не чувствуя ни камней, ни колючек под ногами, позабыв об усталости, не обращая внимания на то, что сердца их разрывались от боли. Они поднялись по скалистому склону, сбежали вниз — перед ними была река.

Уж первым прыгнул в Сазаву. Ласка без колебаний последовала за ним. Река была неглубокой. Они переплыли ее и вышли на противоположный берег.

Уж махнул рукой, приказывая девушке идти следом за ним по воде. Это поможет им сбить с толку преследователей, громкие вопли которых раздавались совсем рядом.

Выбравшись из воды, беглецы под прикрытием прибрежных зарослей направились в сторону ближайшего леса. Солнце садилось, заливая расплавленным золотом горизонт.

Преследователи спустились к реке. Космач указал место: здесь они вошли в воду.

— За ними! — приказал Сын Мамонта.

И охотники, первыми добежавшие до реки, бросились в воду. Но на противоположном берегу они, к своему удивлению, не обнаружили никаких следов…

— Смеркается. Плохо видно, — угрюмо оправдывался Космач.

Подбежали и остальные.

— Вода скрыла следы, — объяснил им Сын Мамонта.

— Это Ласка убежала! — переговаривались между собой женщины, с отвращением добавив: — Змея!

— Ласка? — Сын Мамонта удивленно развел руками.

— Этот вымазанный ее заворожил.

В сгустившихся сумерках продолжать погоню было бесполезно. Люди медленно возвращались в становище.

На полпути охотники нагнали женщин и маленьких детей, которые, не добравшись до цели, тоже повернули обратно. Вскоре лес кончился, и они очутились на плоскогорье. Но почему яркое пламя костра не приветствует их возвращение в становище?

Что случилось?

Кто дал огню угаснуть?

Не враги ли напали на становище, пока их не было? Видно, они забрали добычу и погасили огонь.

Сын Мамонта и наиболее смелые охотники осторожно приблизились к становищу.

Кругом была тишина, только мелькали тени — это спугнутые волки, захватив добычу, спешили покинуть поселок.

Но что же все–таки случилось с огнем?

Подойдя к костру, Сын Мамонта разгреб топором пепел. Пепел зашипел, и над очагом поднялось облако белого пара.

Огонь погас!

Вода проникла в становище и залила огонь. Кругом были лужи. Но как вода попала сюда? Ведь дождя не было!

И тогда женщины сообразили: это днем дети во время игры запрудили ручей. Ну конечно же, вода перелилась через запруду и затопила костер. Сын Мамонта заревел от огорчения и начал размахивать топором над головой.

Женщины и дети тряслись от страха, ожидая расправы. Горе тому, на кого падет гнев разъяренного вождя!

Жабка и Кукушка разгребли костер, они дули на пепел, в надежде найти хоть один уголек!

Огонь потух. Огонь, который они так долго берегли! Который согревал их в холод и кормил их. Горе! Горе! Горе! Стоны и крики стояли над становищем.

— Где Сова? — закричал Сын Мамонта.

Из–за толпы женщин вышел испуганный юноша. Он больше всех виноват в том, что случилось. Он — хранитель огня, он не должен был покидать поселок.

Теперь он знал, что его ждет, и готов был повиноваться.

Дети, предчувствуя недоброе, заплакали. Тогда Космач подошел к вождю.

— Остановись, Сын Мамонта! Мы знаем, что ты разгневан, но гнев — плохой советчик. Убьешь Сову — лишишь племя еще одного охотника, а огонь все равно не вернешь. Подожди. Я пойду искать новый огонь и принесу его, если даже меня сожрет медведь. Смотри, у нас хватит пищи еще дня на три. Подожди, пока я вернусь!

Люди одобрительно заворчали.

Сын Мамонта переводил взгляд с одного на другого, он заметил, как Копчем и Бельчонок заслонили собой Сову. Ему припомнился лев, страшная пропасть…

Взгляд вождя потеплел, и он добавил уже более спокойно:

— Хорошо. Иди, Космач, и принеси новый огонь! Три солнца мы будем ждать тебя…

И он трижды описал в воздухе дугу, определяя так три солнечных дороги на небосводе.

— Я пойду с тобой, Космач! У Совы болит нога, он не может идти, — предложил молодой Заяц.

— И я пойду, — заявил Копчем и стал перед вождем.

Старый Космач погладил мальчика по голове, но взять с собой отказался. Путь предстоит долгий и опасный.

Женщины собрали остатки мяса, разбросанные по становищу спугнутыми волками.

Космач и Заяц взяли по куску.

Племя провожало их воинственными криками, и оба отвечали до тех пор, пока не скрылись в лесу.

В становище наступила тишина.

По приказу вождя люди перебрались повыше, в более сухое место. Дети устроились в кустах, с ними женщины, поодаль — охотники, не расставшиеся со своим оружием.

Бельчонок не пошел спать, он бродил по становищу, что–то разыскивая. Вдруг в тишине ночи послышалось тихое: «Утя, утя!»— это Бельчонок звал утенка.

— А ну–ка, замолчи! — прикрикнули на него. — Твою утку давно сожрала лиса!

Мальчик, не обращая внимания на насмешки, продолжал бегать вокруг становища, пытаясь отыскать исчезнувшую утку. Скоро все уснули, и Бельчонок, расстроенный, забрался под шкуру. Только двое охотников не спали, охраняя сон остальных. Бельчонок метался во сне, звал утенка, пока Копчем не ущипнул его. Бельчонок затих. Светящиеся точки окружили поселок. Это были волки.

В ПОХОДЕ

Космач и Заяц осторожно пробирались по лесу. На ремне у каждого — по куску мяса. Время от времени они отрезали понемногу и отправляли в рот.

— Куда мы? — спросил Заяц. Не этой ли дорогой удирал желтолицый с Лаской?

— Их следы приведут нас в чужое становище. А там мы найдем Ласку и огонь, — ответил Космач.

Охотники перебрались через ров, и Заяц снова спросил:

— Мы не нашли следы днем, а как же мы найдем их ночью!

— Ты прав, Заяц. Ночь скрывает следы, но огонь ночью хорошо виден.

Луна стояла уже высоко, когда они добрались до каменистого пригорка на берегу реки.

— Здесь мы передохнем, — сказал Космач, отыскивая удобное укрытие.

Внизу под ними текла Сазава, а за ней бесконечная равнина. Заяц свернулся клубком, обернулся шкурой и закрыл глаза. Он больше не мог бороться с усталостью и сном.

Космач тоже устал. Но он не лег спать, а, присев на камень, еще долго всматривался в даль за рекой.

Вдруг охотник вскочил. Он увидел огонь. Могучее, возносящееся ввысь пламя. Сомнений быть не могло — это праздничный костер, такой не разжигают во время обычного ужина.

— Они уже там, — прошептал Космач, стараясь запомнить месторасположение костра.

Затем он устроился рядом с Зайцем, натянул на себя шкуру и тут же уснул крепким сном.

Солнце и утренний холод разбудили охотников. Заяц покатался по траве, поболтал ногами, вскочил и бодро предложил:

— Идем!

Космач кивнул.

Они спустились к Сазаве, переправились через нее, но не стали задерживаться, отыскивать следы, а направились к лесу. Космач ни единым словом не обмолвился о том, что видел ночью. Он только держался выбранного им направления.

Они вышли из леса и оказались на степном плоскогорье. Заяц заворчал и повел носом. Невдалеке паслось стадо антилоп. Космач выскочил из оврага, и оба охотника притаились, наблюдая за пугливыми животными. Стадо двигалось от них, против ветра, и запах человека не тревожил животных.

Антилопы резвились в траве. С необыкновенной легкостью переносили животные свои тела высоко над травянистой порослью. Их короткая грязно–желтая шерсть блестела на солнце, длинные, слегка изогнутые рога были устремлены вверх. Вид животные имели грозный, но охотники знали — антилопы никогда не нападают на человека.

Космач и Заяц стояли, не в силах оторвать от стада завороженного взгляда. Космач даже подмигнул Зайцу, предлагая попытать счастья. Какое это удовольствие — уложить антилопу ловким ударом топора! Забыв обо всем на свете, в охотничьем азарте Заяц подполз поближе к пасущимся животным. Внезапно он заметил, как одна антилопа, что–то почуяв, задвигала ноздрями.

И тут же из кустарника взметнулось что–то огромное. И Заяц в ужасе увидел, как пятнистый леопард вонзил свои когти в шею испуганного животного и повалил его на землю.

Все это произошло совсем рядом, и Заяц видел и раскрытую пасть голодного хищника, и белые острые клыки, сведенные на шее антилопы. Он в страхе прижался к земле, как молодой птенец, выпавший из гнезда. Когда же он пришел в себя, то поспешил укрыться в безопасном месте, предоставив леопарду терзать несчастную жертву.

Космач притаился за небольшим пригорком, ему тоже хорошо было видно все происходящее. Там он поджидал своего друга. Спугнутые антилопы разбежались.

Выждав немного, Космач запищал, подражая писку мыши. Совсем близко колыхнулась трава, и Заяц очутился рядом. Случившееся так потрясло его, что он никак не мог прийти в себя. И тут же охотники решили немедля продолжать путь.

Добравшись до пригорка, они остановились, и Космач огляделся вокруг.

— Мы уже близко от цели, — сказал он тихо и вдруг, забыв об осторожности, закричал: — Смотри — вот там! Над теми буками! Заяц посмотрел туда, куда указывал Космач.

— Вижу! Дым! — удивленно произнес он.

За лесом над неглубоким оврагом поднимались кольца синего дыма… Осторожно пробирались охотники вперед. Перебегали от дерева к дереву, используя каждое укрытие. Они подошли так близко к становищу, что уже могли различать людей.

Они боялись, что их могут заметить, поэтому предпочли влезть на могучий бук и спрятались в его кроне. С дерева чужое становище было как на ладони.

Поселок был большим, и это свидетельствовало о многочисленности и силе племени. Если бы Космач умел считать, он сказал бы, что в этом племени было полторы дюжины охотников. Женщин и детей он в счет не принимал.

Вождь сидел на возвышении, покрытом медвежью шкурой, и о чем–то оживленно разговаривал с мужчинами. Неподалеку резвились дети.

— Посмотри, посмотри, там Ласка! — прошептал Заяц.

И действительно, они увидели Ласку.

Она свободно расхаживала по поселку, делая все, что приказывал молодой охотник.

Заяц и Космач долго наблюдали жизнь чужого становища. Но что они могли сделать? Их было всего двое.

Они видели, как несколько женщин отправились в лес за травами. Вместе с ними пошла и Ласка. Она ходила по опушке и в конце концов приблизилась к буку, в листве которого прятались охотники. Космач раздвинул ветки, чтобы лучше было видно, наклонился и чуть не свалился с дерева. Заяц, который устроился на толстом суку, увидел, как начали раскачиваться ветки.

— Осторожно! Нас могут заметить!

Ласка, нарвав травы и надергав кореньев, уже собиралась было вернуться в поселок, когда Космач, не выдержав, издал клич. Клич этот походил на крик зверя, столь привычный в лесу. Узнать его мог только тот, кто принадлежал их племени.

Ласка вздрогнула, остановилась и, когда клич повторился, заворчала по–звериному, что должно было означать: нет! И бегом вернулась в становище. Никто из чужих охотников не обратил внимания на эти звуки.

Тогда Космач сказал Зайцу:

— Она уже принадлежит им!

Охотники не спускались с дерева до тех пор, пока не увидели, что все мужчины во главе с вождем покинули становище. Как видно, они пошли на охоту. Космач по их жестам понял, что где–то вблизи разведчики обнаружили стадо мамонтов.

В становище осталось несколько женщин и детей, охраняли их два охотника.

Космач и Заяц слезли с бука и поползли к становищу. Вот теперь–то они и украдут огонь. Они залегли в небольшом овражке, скрытые густым кустарником, выжидая удобный момент, когда можно будет вытащить из костра горящую головешку. Лежа в кустах, они наблюдали за становищем.

Возле костра сидели два охотника. Они ворочали над огнем огромный кусок оленьего мяса.

И вдруг Заяц, отвалившись назад, начал давиться от смеха. Он даже покраснел от натуги.

Он барахтался на земле так, что рассерженный Космач вынужден был сильно тряхнуть его.

— Что с тобой, слепой барсук? Какая муха тебя укусила? — прикрикнул на него разгневанный Космач.

— Ты только посмотри, — задыхался Заяц, — как они едят! — И, уткнув лицо в траву, продолжал хохотать.

Космач посмотрел на костер, пытаясь понять, что так рассмешило его молодого друга. Но так ничего и не понял.

— Ну, теперь видишь? — простонал Заяц и снова уткнул голову в кусты.

— Мы, когда едим, отрезаем куски мяса от носа к подбородку, а здесь наоборот. Га–га–га! Ха–ха–ха! От подбородка к носу! Ой, я лопну от смеха! И Заяц снова принялся хохотать. Космач встряхнул его, приказывая замолчать. Они увидели Ласку. Она была в трех шагах от них. Космач тоненько пискнул. Девушка вздрогнула, осторожно огляделась и, будто случайно, присела неподалеку от тернового куста.

— Ласка, бежим с нами? — прошептал Космач.

Она отрицательно покачала головой. Их старания напрасны, она останется здесь.

— Ласка, у нас нет огня!.. — снова зашептал Космач.

— Идите прочь! — ответила Ласка.

— Ласка, дай нам огонь, — попросил Космач и бросил ей кусок коры.

Ласка подвязала ремешком волосы, не спеша подняла кору и неторопливо пошла к костру. Через некоторое время она вернулась и, проходя мимо куста, незаметно обронила дымящуюся кору, предупредив при этом:

— Поторопитесь, охотники скоро вернутся!

Заяц скользнул в траве, как змея, схватил кусок коры и вернулся к Космачу. Глаза его сияли от радости.

— А теперь бежим! — предложил Космач, выбираясь из овражка.

— Подожди немного! — попросил Заяц, что–то высматривая в становище.

— Чего еще ждать? Ласка с нами не пойдет…

— Я бы хотел прихватить с собой вон ту девушку, — прошептал Заяц, указывая на молоденькую хохотушку.

И тут же вскрикнул, получив хорошую затрещину от Космача, которого страшно разозлило легкомыслие Зайца. Космач трижды прошептал клич племени — приказ беспрекословно подчиниться. Старший приказывал младшему от имени всех. Непослушание каралось изгнанием. А это было хуже, чем смерть. Заяц тотчас опомнился и смотрел на Космача, ожидая приказания. Тот огляделся и, не увидев опасности, кивнул Зайцу, оба переползли в другой овраг и направились к лесу. Пригнувшись, они перебегали от куста к кусту и вдруг наткнулись на след огромного животного.

— Мамонт! — воскликнули они, озираясь по сторонам.

След был свежий.

Но вокруг было тихо.

Охотники двинулись дальше. В другое время они бы пустились по следу толстокожего гиганта, но сейчас, когда до племени так далеко и за каждым кустом подстерегает опасность, — сейчас не до этого. Солнце приятно грело. Где–то куковала кукушка, кружились шмели. Благополучно миновав равнину, охотники спустились по лесистому склону в ущелье и устроили привал. Они съели по куску мяса, отбив его камнем и, напившись воды из ручья, растянулись на траве. Вдруг совсем рядом послышались голоса. Охотники вскочили.

— Их много… — прошептал Космач.

— Бежим!

И в тот же миг, разведя руками кустарник, на тропу вышел охотник. Все тело его было выкрашено желтой краской. Он увидел чужих охотников и громко вскрикнул.

Но Космач недолго думая бросился в кусты, Заяц — за ним. О ужас! Это же тот, кто еще вчера был их пленником! Вот так встреча! Вступить в схватку? Но за ним, вдоль ручья, движутся еще охотники. Их много. Космач схватил камень и запустил им в Ужа. Камень угодил в голову, тот зашатался и принялся звать на помощь. По изуродованному шрамом лицу Уж тоже узнал Космача.

Однако, прежде чем сбежались остальные охотники и Уж успел им все объяснить, Космач и Заяц были уже далеко. Деревья и кусты скрыли их от врагов, и тем не оставалось ничего другого, как пуститься по следу, а это безусловно затрудняло погоню.

Космач сжимал в одной руке дымящуюся кору, другой раздвигал ветки. Пена появилась у него на губах. Заяц стонал от напряжения и боли. Он сильно поранил палец на ноге. Кровавый след облегчал поиски беглецов. Уже слышны были голоса преследователей, жаждущих расправиться с пришельцами, переступившими границы их владений. Но тут неожиданно на пути беглецов оказался спящий носорог. Космач даже вскрикнул от неожиданности. Могучий зверь мгновенно проснулся, но охотники уже пронеслись мимо и вскоре исчезли в кустах. А грозный зверь уже был настороже. Склонив голову к земле и выставив рог, он встретил Ужа и других охотников, бегущих по следу Зайца и Космача. Что произошло потом, Космач и Заяц не знали. Они только слышали крики ужаса и громкое сопение.

Преследователи, натолкнувшись на страшного зверя, разбежались в разные стороны. Только Уж и еще трое охотников продолжали погоню. Кровавый след привел их к Сазаве. Долго не раздумывая, они бросились в воду и перебрались на противоположный берег.

— Они не сразу вышли из воды. Хотят сбить нас со следа! — заключил Уж, изучая прибрежный песок. — Мы тоже пойдем по воде, эти хитрости нам знакомы!

И преследователи пошли по правому берегу реки, вниз по течению.

Вскоре они скрылись из виду.

И тогда совсем рядом, в густой листве вербы, растущей на левом берегу, послышался знакомый свист. Тотчас вниз спрыгнул Космач. Беглецы были довольны. Они обманули преследователей.

— Ге–ге–ге! — радовался Космач, хлопая себя ладонями по бедрам.

— Га–га–га! — смеялся Заяц.

Они внимательно осмотрели берега реки и, не найдя ничего подозрительного, вошли в воду.

— Подождем еще немного, — предложил осторожный Космач и прислушался.

— Кажется, они возвращаются. Надо бы спрятаться.

Но искать укрытие было уже поздно, и Космач погрузился в воду, только голова и рука с корой остались на поверхности. Заяц сделал то же самое. Они успели заметить, как четверо преследователей вышли на берег. К счастью, в воде было много больших камней, иначе беглецы сразу же были бы обнаружены.

Преследователи изучали реку, ее берега, от их зорких глаз ничто не должно было укрыться. Следы исчезли. Но ведь этого не могло быть. Заяц высунул из воды нос: не заметят ли его? Тогда плохо придется им с Космачом. Двое против четверых!..

Заяц видел, как Космач подтягивал к себе плывущую по воде ветку ольхи, и тут же сообразил, что задумал его друг. И вот уже оба охотника, прикрыв головы ветвями, осторожно погружаются в более глубокое место. Дымящаяся кора наколота на сломанный сук.

По Сазаве плывет полузатопленный куст ольхи. Преследователи обыскали весь правый берег, решили вернуться и осмотреть следы на левом.

— Исчезли, — сказал Уж. — Где они могли спрятаться? — И, подняв топор, начал переправляться через реку там, где были камни и где еще несколько минут назад находились Космач и Заяц. Плывущая ольха была уже далеко, и на нее никто не обратил внимания. Но зоркий Уж вскоре обнаружил следы крови у старой вербы. Охотник заглянул в дупло — никого. Только лужица свежей крови.

— Они сидели на этой вербе! — заключил другой охотник, рассматривая обломанные ветки.

Нет, они должны поймать беглецов! Куда же ведут следы от вербы? Но больше нет никакого следа. Он затоптан, и виноваты в этом они сами.

— А ведь чужаки и не переходили на другой берег, здесь, у вербы, кончаются их следы! Куда же они делись?

Ужас объял преследователей. Куда могли исчезнуть люди? Четверо охотников ползали по траве под деревом. Следопыты, которые по три дня могли идти по следам зверя и не потерять их, были охвачены испугом и недоумением. Произошло что–то, что было выше их понимания. Молчал хитрый Уж, ничего не говорил опытный Чан, молчали отважный Бык и стремительный Острыж.

ЮНЫЙ СМЕЛЬЧАК

В племени царила печаль. Убитого оленя нельзя было изжарить. Привыкнув к жареному и копченому мясу, обитатели племени с трудом жевали сырое. Все ждали отправившихся на поиски огня Космача и Зайца. С чем они вернутся? И возвратятся ли вообще?

Время от времени кто–нибудь поднимался на пригорок: не видно ли вдали каких–либо признаков приближения человека?

Мужчины и женщины обходили убитого оленя, даже не глядя на него. Ах, если бы у них снова был огонь!

Охотники чинили оружие, перетягивали новыми ремешками каменные топоры. Сын Мамонта ловко откалывал кремневые лезвия от большого камня и вставлял их в рукоятки из оленьих костей.

Дети веселились и кричали. Им было все нипочем, и долго печалиться они были не с состоянии.

Бельчонок после безуспешных поисков своей исчезнувшей утки возвращался в поселок. Малыши насмешливо кричали ему вслед: «Утя, утя!». Выведенный из себя, Бельчонок схватил палку и погнался за ними, но те разбежались и попрятались в кустах.

— Ну подожди, противная Жабка, я разорву тебя на куски и выброшу воронам! — погрозил Бельчонок своей приятельнице, которая, весело крича, бегала вокруг тернового куста.

Жаль, что Копчема не было рядом, он бы наверняка ему помог. Решив, что вымещать злобу на маленьких недостойно будущего охотника за оленями и мамонтами, Бельчонок покинул играющих малышей и побежал прочь. Что у него может быть общего с ними? Ему так жаль пропавшую утку, а они над ним смеются!

Расстроенный Бельчонок решил оставить становище и уйти далеко–далеко. Пусть пожалеют о нем так же, как он жалеет о своей утке. Ведь он знает, что даже противная Жабка будет плакать. Ведь ей не с кем будет бегать наперегонки и драться за место у костра. Он поймает жирного оленя и съест его целиком, так что у него живот станет, как у барсука. Даже обглоданной кости он не даст этим мальчишкам. Даже кусочка рога, а шкуру… Бельчонок не додумал. Погруженный в свои мысли, он забрел довольно далеко. Он ничего не слышал и не замечал, шел, склонив голову, куда несли его ноги, и прутиком сбивал цветы. Внезапно мальчик остановился, охваченный странным беспокойством. Перед ним на мягкой земле отпечатались какие–то следы. Забыв обо всем на свете, он углубился в их изучение, во всем подражая старым охотникам.

«Нет, это не олени, — говорил он про себя. — И не антилопы. Кто же это?» Присмотревшись, он установил, что животные прошли недавно: у них раздвоенные копыта с острыми краями. Заметил он и общипанный лишайник, обглоданные побеги вербы, смятый и оборванный плющ. Его тоже попробовали животные. Все–таки кто бы это мог быть?

Однако Бельчонок недолго пребывал в неведении. Выйдя на равнину, он увидел стадо туров, возле которого кружили два волка. Для сильных животных это нападение не было неожиданным, и они, сгрудившись, выставили вперед рога. Вожак стада мужественно отбивал нападение хищников.

Бельчонок видел, как он поднял одного волка на рога и отбросил в сторону. Но в тот же самый миг другой волк вцепился в горло одного из туров. Это вызвало смятение среди животных.

Туры во главе с вожаком обратились в бегство. Волки преследовали их, пока не растерзали двух животных, отбившихся от стада. У Бельчонка дух захватило при виде этой трагедии. Совсем рядом что–то затрещало. Это раненый тур с разорванным горлом с трудом пробирался через кусты, заливая их кровью. «Вот это добыча! — подумал Бельчонок и безбоязненно подошел к раненому животному. Тур как раз опустился на землю и тяжело дышал. Своей длинной черно–коричневой шерстью тур походил на медведя. Он поднял голову и посмотрел на мальчика. Бельчонок решил, что тур, заметив его, попытается убежать, поэтому он схватил животное за рога, стараясь прижать его голову к земле.

Однако тур еще не был так слаб, как это сначала показалось мальчику, да и Бельчонок не был так силен, как бы этого ему хотелось. Поэтому, когда тур, заслышав рычание волка, резко поднялся, мальчик оказался сидящим верхом на спине раненого животного. Теперь надо было только держаться! Спугнутый волками тур несся, не разбирая дороги. Он, наверное, даже и не чувствовал, что на спине у него ноша, судорожно вцепившаяся в лохматую шерсть. Волки уже давно отстали, а животное от боли и страха все продолжало бежать.

Занятые игрой, дети и не заметили исчезновения Бельчонка. Взрослым было не до них. Раньше Крепыш иногда развлекал их — то бегал, как медведь, то выступал, как мамонт, то прыгал антилопой, — а сегодня и он лежал, вовсе не обращая на них внимания.

Старая Верба, всегда такая добрая и приветливая, сегодня только ворчала… Все были чем–то озабочены. Ложились на шкуры, вставали, бродили бесцельно по поселку и снова садились.

Вождь острым камнем очищал оленью шкуру, зло поглядывая на неудачника Сову.

Женщины, видя омраченного вождя, тоже приуныли.

Время еще никогда не тянулось так медленно. Если бы был огонь… Внезапно Сын Мамонта выпустил шкуру из рук и прислушался. Другие охотники тоже что–то услышали, вскочили со своих мест и схватились за оружие. Перепуганные женщины и дети начали кричать. Что это диковинное несется на них из кустов? Топот? По облику похоже на медведя, по бегу — олень… А что это там на хребте у животного?

— Тур! И, кажется, раненый!

А на нем мальчишка… Вот чудеса!

Дети уже узнали его:

— Бельчонок едет! Бельчонок едет!

Охотники кинулись наперерез раненому животному, которое ворвалось в становище.

Дети и женщины кричали, мальчишки прыгали, ударяя себя руками по бедрам. Копчем старался больше всех.

Бельчонок, сидевший на шее у тура, поднял голову. Удивлению его не было конца — он дома, в становище, среди своих! Сын Мамонта взмахнул топором и ударил тура между глаз.

Подоспевшие охотники навалились на раненое животное. Бельчонок никак не мог прийти в себя. Он с таким триумфом въехал в становище! Разве кому–нибудь из взрослых удавалось такое? Все обнимали Бельчонка, удивлялись его храбрости, хвалили его.

Жабка кричала во все горло как одержимая и прыгала вокруг Бельчонка. Мальчишки не сводили с него глаз. Копчем радовался больше всех — ведь это его друг совершил такое!

Тишину в поселке сменили крики. Даже опытных охотников захватил рассказ мальчика, и каждую подробность они встречали громкими криками и одобрительным ворчанием.

Вождь вынул из кожаного мешочка драгоценный кремень, тонкий, острый, в виде листа, и, похвалив Бельчонка за смелость, отдал ему камень. Мальчик был ошеломлен. Он схватил острый камень и прижал его к груди. Наконец–то осуществилась его давнишняя мечта — у него будет копье, как у настоящего охотника! Теперь он будет охотиться наравне со взрослыми! Дети, женщины и охотники одобрительно загудели. Им пришелся по сердцу поступок вождя.

НОВЫЙ ОГОНЬ

Солнце село. Закат окрасил весь горизонт. Поднялся холодный ветер. Женщины звали детей спать, но те, захваченные игрой, долго не возвращались. Только угроза заставила их поторопиться к своим матерям. Три охотника и две женщины вернулись из леса, волоча за собой огромные охапки хвороста.

— А это зачем? — спросил огорченно Сын Мамонта.

— Вот увидишь, они вернутся. И у нас снова будет огонь! — пообещал Крепыш.

Надвигалась ночь, и, выставив стражу, вождь велел всем ложиться спать. Вскоре взошла луна и осветила погрузившееся в глубокий сон становище.

В полночь Сокол услышал подозрительные звуки. Он осторожно тронул за плечо второго стража — Крепыша. Оба подползли к кустам, откуда раздавались эти звуки.

Какая–то тень двигалась по траве. Не гиена ли? Охотники подползли ближе. Теперь сомнений быть не могло — человек. Охотники подскочили к нему — и человек приподнялся. Это был Космач. Они узнали его при свете луны по рассеченному шрамом, ухмыляющемуся лицу. Подхватив под руки обессилевшего охотника, они дотащили его до становища.

Поселок всполошился. Проснувшиеся охотники схватились за оружие, решив, что на становище напал дикий зверь.

Все собрались вокруг Космача:

— Ты ранен?

Тот отрицательно покачал головой и опустился на траву. Подошли и несколько женщин, разбуженных шумом. Правда, они держались в стороне, не смея вмешиваться в беседу мужчин. Случилось что–то ужасное! Космач едва жив. Заяц, наверное, погиб… Космач вернулся, но огня нет! О горе! О несчастье!

Космач понемногу приходил в себя:

— Я не ранен — только очень устал! Заяц жив, он ранен, он остался внизу в лесу. Я нес его на спине через два холма, не выдержал — донес только до скал, пришел за вами.

Кто–то принес в шкуре воду из потока и плеснул на ослабевшего охотника.

Хорошо хоть оба посланца остались в живых. После ухода Задиры тяжело потерять еще двух охотников.

Скоро отдышавшийся Космач уже мог подняться. Сын Мамонта принес несколько костей и, расщепив их топором, протянул охотнику, чтобы тот подкрепился.

— А огонь? — осмелился наконец спросить неудачливый хранитель огня Сова.

Но Космач, казалось, не расслышал его вопросов. Он поднялся и, опираясь о палку, сделал несколько шагов.

— Идемте! — позвал он.

— Космач, подождем до утра, — предложил кто–то. — Ты еще слаб, куда идти?

— Заяц ранен, он совсем один в лесу…

— Он подождет до утра, останься и отдохни, — настаивали охотники.

— Тогда я пойду, а вы оставайтесь здесь! — Космач осуждающе посмотрел на сородичей и направился к лесу.

— Ты не можешь идти один! — крикнул ему вслед Сын Мамонта и, разбив людей на две группы, одну отправил за Зайцем, а второй приказал оставаться в становище.

Космач шел впереди, указывая дорогу.

Поселок смотрел вслед уходящим, пока их не поглотила ночная мгла. Потом все снова улеглись, укрывшись теплыми шкурами. После полуночи заметно похолодало. Стражи обошли становище и, не заметив ничего подозрительного, успокоились.

Когда небо на востоке начало светлеть и запели пробудившиеся птицы, из леса показалась странная процессия.

Впереди шли два охотника. За ними еще четверо несли сделанные из ветвей носилки с раненым Зайцем, а следом за вождем Сломанный Зуб и Волчий Коготь тащили медвежью шкуру, перекинутую через палку. Шествие замыкали охотники с огромными кусками свежего медвежьего мяса. Едва завидев возвращающихся, стражи тотчас разбудили становище. Голые ребятишки вылезли из–под шкур и кинулись навстречу охотникам. Им первым хотелось все разузнать и сообщить новости взрослым.

— Скорей все сюда!

— Они поймали огромного медведя!

— И несут огонь!

Сова, услышав, что несут огонь, вскочил и, ковыляя, заторопился навстречу охотникам.

Вождь сам разжег костер.

Пламя взвилось ввысь и осветило становище.

— Слава! Снова огонь! Ей, гей, ей!

Кто–то подносил хворост, кто–то подкидывал сухую траву. Прочь печаль, снова в становище вернулась радость!

Охотники тотчас накололи мясо на прутья и, устроившись у огня, принялись жарить его. Женщины и дети стояли вокруг. Место у огня принадлежало только взрослым охотникам. Самое почетное — против ветра, — как всегда, занимал вождь племени. Всех разбирало любопытство, всем хотелось узнать, что же произошло, но никто не отважился первым начать разговор: все ждали, когда заговорит Сын Мамонта. Только он один мог нарушить молчание.

И он заговорил. Его речь походила на шум леса, свист ветра и звериный рев. По звуку голоса, движениям тела, по выражению лица все племя понимало его.

— Космач все расскажет, как только отдохнет. То, что он принес огонь, вы видите. Я расскажу, как мы нашли Зайца. Приложили к ране подорожник? Хорошо. Он будет бегать, пальцев на ноге осталось достаточно, но крови он потерял много… Космач долго вел нас лесом, потом равниной. И вдруг мы заметили под скалой небольшой костер. Космач сказал, что там Заяц. Он оставил ему кору, потому что сам боялся потерять ее по дороге. Мы поспешили к Зайцу, а когда подошли, нас охватил страх. Костер догорал. Заяц горящей головешкой отбивался от огромного медведя. Мы прокричали клич нашего племени, чтобы подбодрить его, и поспешили на помощь. Это был большой самец. Такой шкуры у нас еще не было.

— Это Сын Мамонта убил его! — выкрикнул кто–то из охотников.

— Не перебивай! — потребовал вождь и продолжал: — Мы спасли Зайца — отвлекли зверя на себя. Бедный Заяц даже не мог дождаться конца сражения, без сил свалился у костра. Потом мы подбросили в огонь сучьев и ободрали мохнатого. Дайте–ка сюда лапу, я ее поджарю.

Вождь умолк, и только теперь началась настоящая беседа. Каждый что–то знал, каждый о чем–то спрашивал, каждый что–то хотел добавить. Дети, затаившись, слушали рассказы охотников. Чумазый кривляка ловко поймал кость, кем–то брошенную, облизал ее и с удовольствием начал обгладывать свежее, только что схваченное огнем мясо. Рассветало. Солнечные лучи, пробившись сквозь тучи, спешили обласкать и согреть землю.

Женщины перенесли Зайца поближе к огню. Нога его была обернута листьями и обвязана ремешками. От сильной боли он время от времени стискивал зубы и тихо стонал.

Космач сидел возле Зайца. Он был доволен, что его друг остался в живых.

Вытащив из огня поджаренную медвежью лапу, вождь подул на нее и сильными зубами оторвал кусок мяса, потом передал ее Космачу. Все одобрительно загудели. Это было знаком высшей похвалы. Старый охотник был настоящим героем — он принес огонь и спас друга.

Уже несколько дней племя пировало. Мяса было в избытке, и насытившиеся обжоры громким иканием выражали свое блаженное состояние. Потрескивание вновь обретенного огня было приятнее самой чудесной музыки на свете. Все были счастливы. Но надолго ли!

События не заставили себя ждать. Однажды, когда охотники сидели вокруг костра, из леса до них донеслись испуганные крики детей. Громко вопя, дети бежали к становищу. Впереди — Копчем с Жабкой. Они неслись, не замечая препятствий, перепрыгивая через кочки и пни. Внезапно Копчем замедлил бег и захромал.

Охотники поднялись и принялись смеяться, глядя на бегущих детей. Волчий Коготь не поленился даже встать на камень, чтобы все получше разглядеть.

У Копчема что–то случилось с ногой — Жабка выиграет. Нет, что–то не похоже на то, что это игра. Копчем не из тех, кто даст себя обогнать девчонке… Что–то действительно случилось!

А запыхавшаяся Жабка уже кричала:

— В лесу люди!

Мгновенно все оказались на ногах. Охотники схватились за оружие. Кто знает, что несет с собой появление вблизи становища чужих. Жабка рассказала, что по лесу идет небольшая группа мужчин. Сколько их, она не знала.

Космач, уже совсем отдохнувший, бегал по становищу, подгоняя замешкавшихся.» Все–таки эти волки выследили! Я–то считал, что нам удалось от них скрыться, а они пришли следом за нами. Но ничего, мы им покажем!»— думал Космач.

Сын Мамонта с несколькими наиболее сильными охотниками устроили засаду в кустах. Остальные залегли, в траве, выжидая, когда неприятель покажется из леса. Если преследователи Космача и Зайца добрались сюда, они не захотят вернуться назад с пустыми руками.

Наконец из леса вышла группа вооруженных мужчин. Однако топоры их мирно покоились за поясами, а копья были опущены вниз наконечниками. Было ясно, что они не собираются нападать. Двое охотников вели за руки отставших детей. Шли открыто, ни от кого не прячась… Космач повертел головой, заслоняя солнце, вглядываясь в приближающихся.

Что это! Из кустов навстречу пришельцам поднялся Копчем. Почему он не бежит?.. Уж не желает ли он помериться с ними силой? Сын Мамонта свистом приказал мальчику тотчас вернуться в становище. Но мальчик, ковыляя, сделал несколько шагов в сторону незнакомцев, угрожающе размахивая палкой.

Мужчины что–то закричали Копчему и обступили его. Что они с ним сделают?.. Ничего! Копчем поворачивается и, опираясь о палку, направляется вместе с ними в становище.

Что же за люди эти пришельцы?

Наконец из кустов раздаются возгласы удивления. Охотники узнали незнакомцев. Да ведь это Задира, а за ним Окунь! Посмотрите, Криворог ведет нашу маленькую Крушанку!

Задира и его спутники вернулись в поселок, однако пойти дальше первой хижины не решались. Они сильно исхудали, на теле у многих появились новые шрамы. Теперь они стояли, ожидая, когда их пригласят к огню. Но никто не предлагает им подойти ближе. Становище встретило их холодно и отчужденно. Даже маленькие дети не бегали и не кричали, как обычно, а тихонько сидели возле своих матерей. Задира был растерян. Нерешительно переступал он с ноги на ногу, оглядывался по сторонам, ища поддержки или хотя бы дружеского взгляда. Охотники во главе с вождем сидели вокруг костра, обгладывали кости, не обращая никакого внимания на своих бывших соплеменников, вовсе не замечая их.

Только двое карапузов, Цебик и Жучок, бесцеремонно уставились на пришельцев. Они переводили взгляд с одного на другого, какие–то смутные воспоминания бродили в их памяти. Наконец дети узнали их. Общий любимец Жучок вдруг схватил Окуня за кожаную рубашку, потянул его к огню:

— Идем, у нас новый огонь, посмотри!

Окунь медленно двинулся за ребенком, а потом взял его на руки и подсел к костру.

Другой карапуз, Цебик, как и Жучок, потащил к костру Толстяка, и для того нашлось место. Толстяк был страшно смущен и не знал, куда глаза девать. Расшалившийся Цебик воткнул свой топорик в рот Толстяку. Тот закашлялся, из глаз его потекли слезы.

Все принялись смеяться.

Смех растопил лед неприязни.

Задира и остальные расположились у костра. Никто не прогонял их, никто не упрекал. Дети вернули племени его охотников. У костра они долго рассказывали о своих злоключениях, о голодных днях, которые им пришлось пережить, о том, как они нашли остатки медведя и следы привели их в становище.

Бельчонок валялся на шкуре, с удовольствием обгладывая большую кость. Внезапно, отбросив кость в сторону, он вскочил. Ему показалось, что он слышит кряканье. Уж не ошибся ли он?» Кря, кря!»— слышалось где–то рядом.

— Утя, утя! — звал Бельчонок, подбегая к ручью.

Там, у воды, утка, размахивая крыльями, не то бежала, не то летела навстречу мальчику. Громко крякая, она тыкалась в него клювом, будто торопясь рассказать ему о своих приключениях.

— Ах ты бродяга! — Бельчонок радостно сжал ее в своих объятиях и припустил в поселок, крича на ходу: — Вот видите? Она вернулась! Я же говорил, что она вернется!

Дети стремглав бежали ему навстречу. Всем хотелось потрогать утку.

Часть 5. НА БЕЛОЙ СКАЛЕ

МАЛЬЧИК И МАМОНТ

Преследуемый разъяренными пчелами, мальчик бежал к соснам на Черной скале.

Бельчонка уже и след простыл. Он боялся пчел куда больше, чем Копчем!

Вот уж Копчем над ним посмеется вечером у костра!» Спущусь вниз и там искупаюсь в озере «, — решил Копчем, почесывая покусанные места. Раздвинув ветки, он от удивления застыл на месте. Прямо перед ним был огромный мамонт с трехметровыми, загнутыми вверх бивнями. Копчем стоял в нескольких шагах от мохнатого толстокожего гиганта, сжимая в руке ветку, будто желая этим оружием остановить грозного великана. Оба, не двигаясь, смотрели друг на друга. Мальчику казалось, что мамонт смотрит на него вовсе не зло. Но возможно ли это? Какие у него ноги! Как дубы, ствол которых не в состоянии обхватить даже взрослый охотник! Они передвигаются по земле, уничтожая все, чего ни коснутся. Копчем мгновенно вспомнил, как охотники у костра рассказывали об ужасной гибели своих соплеменников, раздавленных взбесившимся мамонтом…

Однако этот мамонт совсем не злой, он ничего плохого не сделает Копчему. Глядит добродушно, как барсук.

— Мамонт, не тронь Копчема! — просительно прошептал мальчик, с испугом глядя на стоящего перед ним колосса.

Но мохнатый гигант сдвинулся с места и, склонив голову, медленно пошел на мальчика. Тот обернулся и, бросив палку на землю, кинулся к ближайшему дереву. Только добравшись до самой макушки сосны, Копчем остановился. Сердце громко стучало, лицо горело, многочисленные ссадины кровоточили. Притаившись на дереве, мальчик ждал, что будет дальше. Огромное животное спокойно паслось на поляне под деревом, хоботом обрывая ветки, выдергивая пучки травы, поедая целые маленькие деревья. Понравилась ему и сосна, на которой нашел убежище мальчик, и мамонт принялся обрывать с нее ветки.

Копчем сидел затаив дыхание. Ах, если бы ему снова очутиться в становище, где у полыхающего костра сидят смелые охотники и его друзья мальчишки! Теперь он всегда будет слушаться опытных охотников, никогда больше не будет подкидывать горячие угольки в постели, не будет держать под водой плачущую Жабку, не набросает в костер орехов, чтобы они, трескаясь, разлетались во все стороны и пугали окружающих. Ничего этого он делать больше не будет! Копчем станет самым послушным парнем во всем племени. Ах, только бы снова оказаться в становище!

Наконец, разозлившись, мальчик закричал:

— Прочь, мохнатое чудище! Уйди от Копчема!

От озера послышался призывный трубный звук. Копчем был не из пугливых, но никогда прежде ему не было так страшно, как теперь. Немало приключений пришлось ему испытать за свои двенадцать лет. Вот и имя свое он получил после одного случая, происшедшего на охоте. Копчем хорошо помнит, как две зимы назад, когда они были далеко от этих мест и играли в лесу, он увидел след молодого олененка. Они все вместе побежали по следу и вскоре наткнулись на спящее животное. Копчем вместе с остальными бросился на олененка, и во время схватки тот больно лягнул его копытом. С тех пор в племени все стали называть маленького охотника» ударенный олененком «, что на языке его племени сокращенно звучало» Копчем «. Так это имя за ним и осталось.

Отзываясь на призыв стада, мамонт затрубил, потом, ухватившись за толстую ветку сосны, попытался ее оборвать. Дерево закачалось, и крона наклонилась в сторону. Мамонт рванул еще раз, верхушка резко выпрямилась, и Копчем полетел на землю, даже не успев крикнуть. Стиснув зубы и зажмурив глаза, он ждал, когда мамонт его раздавит. А в это время довольный мамонт с обломленной веткой во рту исчез среди деревьев. Он устремился к воде на зов своего стада.

Копчем лежал на земле, медленно приходя в себя. Тело болело, и при каждом движении он жалобно стонал. Однако ждать помощи было неоткуда, и мальчик, с трудом поднявшись, медленно побрел на Кораб, чтобы скорее добраться до своего племени.

С вершины Кораба он повернул к лесу и там оказался на хорошо знакомой ему тропе, ведущей прямо к становищу.

Копчем брел, еле передвигая ноги.

Как еще далеко до становища! И кругом нет никого, кто помог бы ему добраться до дому. Наверное, все уже сидят у огня и ужинают. Даже если он будет кричать, вряд ли его услышат.

Одно только немного утешало Копчема, что все это случилось во время стоянки. Иначе ему пришлось бы догонять своих, и кто знает… Правда, Копчем был уверен, что вождь никогда бы не оставил его на растерзание волкам… Как хорошо, что тут, на Белой скале, постоянно горит огонь и вождь еще ни разу не заикнулся о том, что они покинут становище! Здесь, на берегах Влтавы, племя обосновалось, видимо, надолго. В Пражском озере, заполнившем всю котловину, полно рыбы, в лесах и на холмах много зверей.

Их племя уже с весны обитает в этих краях и пока не собирается сниматься.

Племя нашло себе удобное место для стоянки. Они хозяева Пражского озера, берега которого с трудом можно обойти за день. Копчем не прошел еще и полпути, а сумерки уже спустились на землю.

Огонь пылал в становище племени, он был скрыт от ветра отвесной скалой.

Женщины готовили уставшим охотникам ужин. Жарили мясо над горячими углями. Дети резвились на траве. Вождь сидел на камне у костра. Это было его постоянное место, которое никто не смел занять. Рядом с ним у самого огня разместились старейшие охотники племени. Здесь строго соблюдался закон старшинства, и вряд ли кто–либо отважился бы занять место, которое ему не полагалось.

В углублении, заполненном горячими голышами, заботливая Дярга жарила Сыну Мамонта рыбу, пойманную утром в озере. Охотники сегодня были не слишком разговорчивы. Лишь время от времени перебрасывались словами. Говорили тихо, не перебивая друг друга. Вождь прислушивался к беседе, но сам участия в ней не принимал. Главная новость, которая у всех сегодня на языке: вблизи озера появилось стадо мамонтов.

В это лето охотникам еще ни разу не удалось поймать мамонта. А как хорошо было бы убить хоть одного и обеспечить спокойную жизнь всему племени на многие дни! Бивни можно было бы выменять на кремневые камни, а из них сделать ножи и наконечники, в которых люди снова ощущают недостаток.

Кто–то проаукал в лесу. Сломанный Зуб вскочил и ответил призывным кличем своего племени. В лесу снова раздалось ауканье, на это раз прозвучавшее прерывисто и тихо.

Разговор прекратился, все прислушались. Голос зовущего показался им необычным и чужим. Кто бы это мог быть?

— Это не наш… — заметил кто–то из охотников.

Только встревоженный Бельчонок жалобно закричал:

— Это Копчем! Я слышу голос раненого. С ним что–то случилось! Скорее на помощь!

Несколько охотников спустилось вниз. Бельчонок бежал, опережая всех. Матери проверили, все ли дети на месте, и действительно не хватало одного Копчема. Вождь подошел к краю скалы и заглянул вниз. Сгущались сумерки. Не случилось ли что–нибудь ужасное? Правда, Копчем смелый парень, настоящий охотник. Сейчас в племени дорога каждая пара рук. Наконец в становище появились охотники, они несли на руках потерявшего сознание мальчика. Когда они положили его перед вождем, Копчем открыл глаза и улыбнулся.

— Ушибся, — заявил Сын Мамонта, осмотрев мальчика, — скоро поправится.

Охотники начали гадать, что могло случиться с Копчемом.

— Опустошал вороньи гнезда?

— Упал со скалы?

Космач даже предположил, что Копчем попытался напасть на крупного зверя.

Вождь приказал накормить мальчика рыбой и поручил его заботам Дярги, а сам вместе со всеми стал есть мясо.

Когда Копчем наконец насытился, вождь подошел к нему и сказал осуждающе:

— Копчем, неоперившийся птенец, выпал из гнезда.

Мальчик ответил одним словом:

— Мамонт.

— Гейя–гей! — в восторге закричали охотники и окружили Копчема. Пусть он расскажет, что произошло.

— Ну берегись, противный мамонт, мы тебе покажем! — погрозил Бельчонок в сторону леса.

— Подожди, злой мамонт, скоро солнце осветит твой труп! — злобно ворчала беззубая Верба, самая старая женщина в племени. Собравшись вокруг огня, охотники начали обсуждать предстоящую завтра охоту. Вождь смотрел на огонь, о чем–то размышляя. Старая Верба принесла лисью шкуру и укрыла спящего Копчема.

ОХОТА НА МАМОНТА

Утром после скудного завтрака все племя направилось к озеру искать следы мамонта. Вождь шел впереди и молча, внимательно изучал каждый след.

— Эка! Эка! Эка! — сказал он наконец, обращаясь к охотникам.

Это означало: мамонт, мамонт, мамонт.

Осмотрев следы около поваленного дуба, Сын Мамонта произнес:

— Мамонтов — рука, — и показал пальцы одной руки. Это означало, что здесь побывало пять мамонтов. Охотники стояли, ожидая приказаний.

Вождь повел их через лес вверх, к гребню холма. У песчаных скал они остановились. Указав на большой, размытый водой овраг, через который проходила тропа мамонтов, он сказал:

— Здесь будет западня! — и сел на вывороченное с корнем дерево.

Две дюжины сильных рук тотчас принялись за дело. Охотники выгребали песок, глину и камни, так что пот ручьями тек по их лицам и обнаженным телам. Яма увеличивалась, а вождь все торопил, подгоняя их, и посылал гонцов на Белую скалу за помощью. Сын Мамонта с любовью оглядел своих соплеменников. Подумать только, такие исхудавшие люди — и могут так хорошо работать! Они сильны и выносливы. Их мышцы упруги и жестки, похожи на толстые веревки. Они обнажены, только у некоторых вокруг пояса подвязаны шкуры — скорее для украшения, чем по необходимости. У охотников все тело покрыто редкими черными волосами, белеют только шрамы от страшных ран. Это признак жестоких схваток с дикими зверями. Охотники гордились ими. Женщины тоже не отставали от мужчин, украшая себя искусственными шрамами. На лице и на груди многие модницы даже надрезали кожу, ранки посыпались древесным пеплом, и образовавшийся шрам становился постоянным украшением. Двое охотников выволакивали из ямы большой камень. Из их груди вырывались тяжелые хрипы, от напряжения лица были свирепы. Мощные ноги проваливались в мягкой глине.

Солнце было уже высоко, когда вождь разрешил передохнуть. Яма была почти готова. Овраг, размытый водой, облегчил их работу. Женщины и дети наломали веток и прикрыли ими яму. Сверху набросали траву, глину и листья. Теперь можно было возвращаться в становище, на Белую скалу. Женщины, оставшиеся там, конечно, приготовили еду из остатков мяса для проголодавшихся мужчин. Сегодня они съедят все, ведь впереди — охота на мамонта.

Дети играли. Мужчины отдыхали, наблюдая за стаей диких уток над озером, и только вождь беспокойно вглядывался в нахмурившийся горизонт. Время от времени кто–нибудь высказывал опасение, что солнце не один раз совершит свой путь по небосводу, прежде чем мамонт попадется в их западню. А в это время от песчаных скал по лесу шел молодой мамонт. Он шел по проторенной дороге вниз к воде, срывая по пути сосновые и еловые ветки. И вдруг — яма! От злости мамонт заревел и начал крушить все, пытаясь выбраться из ямы.

На Белой скале поднялась тревога. Они услышали рев попавшего в западню животного. Усталость как рукой сняло, все устремились к яме. Копчем несся изо всех сил, стараясь не отстать от остальных.

У западни охотники пустились в пляс. Теперь можно было не торопиться. Мамонт был в ловушке, нужно только набрать побольше тяжелых камней, чтобы когда он устанет, расправиться с ним.

Когда все было кончено, люди попрыгали в яму. Они припали к ранам убитого мамонта и пили горячую кровь животного. Острыми ножами они рвали мясо на куски, сопровождая все это громкими криками. Впереди — обильный ужин и много–много вкусного мяса!

Однако до ужина дело так и не дошло.

Вождь, которого вот уже несколько дней мучила жестокая лихорадка, стиснув зубы, приковылял к ликующим охотникам и отрывистыми выкриками приказал вытащить из ямы куски мяса и спрятать их в укрытие. Надвигалась буря.

Горизонт затянули коричневые тучи. Вот уже затрещали ветки, и деревья склонились под порывами сильного ветра. Вихрь нес тучи пыли. Песчаный ураган сменился страшным ливнем с молнией и раскатами грома.

Когда буря утихла, охотники вышли из укрытий, протирая от пыли глаза. Ураган принес горы желтой пыли, дождь превратил ее в грязь. Только открытые ветру места оставались голыми и сухими. Яма, где был мамонт, сравнялась с землей.

Собрав припрятанные в укрытиях куски мяса, охотники направились на Белую скалу готовить ужин.

Но в становище не пылал костер, он был залит водой и погас.

Огонь погас! Опять несчастье обрушилось на племя. Все побежали смотреть на мамонта и забыли об огне. Вихрь разметал костер, дождь докончил злое дело. Огня не было. И готовить ужин не пришлось.

По лесу неслись жалобные стоны.

У Копчема по лицу катились слезы. Он хорошо помнил, как трудно им пришлось в прошлый раз, когда ручей залил огонь. Тогда они клялись быть осторожными и беречь огонь. Ведь он был добыт с таким трудом!

И вот снова огонь покинул их становище, и никто не знает, удастся ли им найти новый.

Но Копчем уже взрослый охотник. Он может сам попросить, чтобы его послали за огнем… Да, он сделает это, он принесет огонь своим сородичам. Он сильный, смелый и достаточно хитрый, и он почти здоров… Прибежал Бельчонок, тоже очень огорченный. Копчем подозвал друга к себе. Он, Копчем, решил искать огонь. Бельчонок его лучший друг. Они вместе отправятся на поиски. Копчем ничего не боится, он готов даже пожертвовать жизнью, если это понадобится!

Но кто же сторожил огонь, кто дал ему покинуть становище? Племя должно наказать виновника. И тогда кто–то закричал:

— Сегодня Волчица была хранительницей огня!

К погасшему костру приблизился разъяренный Задира, размахивая тяжелой дубиной.

— Где она? Задира накажет ее по–своему, вождь — размазня.

Волчица сжалась от страха. Задира подошел к ней и с силой ударил женщину по голове. Она упала у самого края скалы. К Волчице подбежал ребенок, он с ненавистью смотрел на жестокого охотника. Остальные при этом только ворчали. Было неясно: то ли они соглашались с поступком Задиры, то ли осуждали его.

А Задира продолжал буйствовать. Он схватил прижавшегося к женщине ребенка и поволок к обрыву. И в этот миг Сын Мамонта резко оттолкнул его в сторону. Задира, потеряв равновесие, закачался и, соскользнув с края скалы, полетел вниз. Сын Мамонта, тяжело ступая, вернулся на свое место у костра.

Задира взобрался на скалу, зло усмехаясь. Он уселся в стороне, что–то ворча про себя и потирая ушибленные места. Никто не обращал не него внимания.

Пожилые охотники собрались около вождя на совет. Надо было что–то предпринимать.

Племя не могло жить без огня.

Старый Космач что–то придумал и теперь объяснял собравшимся, указывая на реку. Шкура сползла с его плеч, и солнце осветило старые раны на спине охотника.

Совет мужчин довольным рычанием подтвердил, что Космач прав. Вождь тоже кивал в знак согласия. Однако Сын Мамонта не мог допустить, чтобы Космач вновь пошел за огнем к чужому племени, живущему за большой рекой. В племени есть охотники и помоложе, они не боятся опасностей — пусть покажут, на что способны.

— А почему бы не пойти вождю? — выкрикнул Задира из своего укрытия. — Ведь вождь племени тоже сильный и смелый! Гага–га! Все знали, что Сын Мамонта очень ослаб за время изнурительной болезни и ему не под силу такой поход. Поэтому никто не поддержал обнаглевшего Задиру.

Несколько охотников вызвались идти за огнем. Среди них — Волчий Коготь, Укмас, Сова, Сокол и Сломанный Зуб, но первыми оказались Копчем и Бельчонок.

— И все–таки пойду я, — произнес Сын Мамонта. — Сам достану огонь — или совсем не вернусь!

Он закашлялся и снова заговорил:

— Задира прав: кто, как не вождь, должен заботиться о людях своего племени. Я пойду. Вы останетесь и будете слушаться Космача.

Охотники еще долго совещались, наконец согласились с Сыном Мамонта:

— Да минуют тебя несчастья! Счастливо возвратиться назад!

— Но с огнем! — выкрикнул Задира.

Копчем и Бельчонок потянули Сына Мамонта за медвежью шкуру:

— Возьми нас с собой!

Охотник с улыбкой посмотрел на мальчишек и вдруг сказал:

— Ты, Копчем, кажется, хотел пойти и в прошлый раз. Хорошо, я беру тебя! Бельчонок подождет здесь. Больше людей — больше опасности… Мы справимся вдвоем, не так ли?.. Дярга, подай мне краску! Дярга подала Сыну Мамонта горсть мокрой глины, и он нарисовал Копчему на лице и груди полоски и круги — магические знаки, спасающие от несчастий. Такие же знаки Дярга нарисовала на теле мужа.

— Я не могу тебя отпустить, — прошептала женщина. — Ты еще так слаб… Это неразумно…

— Прогулка мне не повредит, — усмехнулся Сын Мамонта. — У меня великая цель, и я чувствую, как все мое тело наливается силой. Я скорее погибну, чем вернусь без огня!

Вождь с Копчемом спустились вниз к озеру, подтянули спрятанную в тростнике лодку–бревно и влезли в нее. Обитатели поселка на Белой скале долго смотрели им вслед. Сильное течение сначала относило бревно, но гребцам удалось добраться до спокойной воды, и они уже могли управлять им. Охотники сидели верхом с двух концов ствола. Весла у них были сделаны из толстых веток. В углублении посредине лежало оружие. Они гребли прямо к острову, а потом в его тени подплыли к Подбабскому заливу. Солнце, показавшееся из–за туч, словно очищенное и прояснившееся после бури, начало опускаться за горы.

На Белой скале наступила тишина.

Охотники молча смотрели вдаль. Старый Космач встал, подошел к краю скалы, раскинул руки и глядел в лицо раскрасневшемуся солнцу. Медвежья шкура, скрепленная на плече ремнем, развевалась на ветру. Остальные в молчании сидели вокруг. Как только солнце коснулось земли, старый охотник, казалось, стал выше ростом, глаза у него загорелись, и из горла вырвались восторженные звуки, напоминающие пение.

Он прославлял животворящее светило:

Солнце мое,

Ты приносишь тепло,

Согреваешь мое тело.

Приди завтра снова!

Оживи меня!

Свети, чтобы была хорошая охота,

Наше солнце!

Потом все взяли камни и принялись отбивать мясо, а затем стали пережевывать его, высасывая влагу. Наконец расстелили шкуры и улеглись спать. Бельчонок уснул последним.

ЗА ОГНЕМ!

Когда стемнело, Сын Мамонта и Копчем добрались до Подбабского берега. Лодку втянули в тростник и по тропинке, протоптанной животными, идущими на водопой, выбрались на берег. Сделав несколько шагов, Сын Мамонта вдруг резко засвистел, и оба кинулись на землю, укрывшись за кустом. На берегу стоял могучий зубр с детенышем. Передние ноги его были зарыты в землю, голова наклонена, хвост трубой — животное чего–то ждало, готовое обрушить свою силу на целый мир. Детеныш жалобно мычал. Прошло несколько минут в напряженной тишине. В лесной чаще, начинающейся у самой воды, послышался протяжный рев, и огромное гибкое существо выползло из кустов всего в нескольких шагах от смельчаков.

Лев! Охотники задрожали.

Самый страшный хищник этих времен, огромный пещерный лев готовился к прыжку на молодого зубра.

Шарецкий лев — гроза всех, кто охотится близ Пражского озера. Никто не видел его логова. Любого охотника, выслеживающего дичь, он повергал на землю одним ударом своей мощной лапы и разрывал на куски. Шарецкое племя трепетало перед могучим хищником. В этом году оно потеряло трех охотников, покинуло пещеры Дикой Шарки и перенесло свое становище в зеленую долину, подальше от страшного соседства.

Лев снова заревел.

В скалах над озером разнеслось эхо. Зубр отступал, и оба охотника вынуждены были вскочить, спасаясь от его копыт. Лев тоже вскочил и бил хвостом по земле. Теперь надо было сделать выбор! Не дожидаясь нападения льва, зубры бросились в одну сторону, а охотник с мальчиком — в другую. Без оглядки неслись они сквозь густой тростник. Добравшись до воды, они прыгнули в лодку и отплыли на середину озера.

Шарецкий лев, не переставая рычать, бродил вдоль берега. Иногда останавливался, озирался по сторонам и, заревев, бежал дальше. Уже последние лучи погасли на западе, и тьма окутала вершины гор, когда охотники отважились наконец вылезти на берег. Они взобрались на высокий пригорок и спустились по нему в Шарецкую долину. В руках они держали каменные дубины.

Шарецкое племя было погружено в сон. Сын мамонта и Копчем, притаившись в зарослях, выжидали, когда можно будет подползти поближе. Уставшее шарецкое племя охраняли четыре горящих костра. Вокруг были разбросаны разбитые кости, кремни и скребки для шкур. Потерять огонь — значит лишиться тепла и защиты, поэтому каждое племя так ревниво его охраняет. Сын Мамонта может заплатить за похищение огня жизнью. Достаточно наступить на сухую ветку или задеть камень — люди проснутся, а тогда все решит быстрота ног.

Леопард не так осторожен, как искусный охотник, неслышно подползающий к самому огню. На счастье, никто из племени не поднялся, чтобы подложить хворосту в костер, иначе он сразу заметил бы, как между спящими сородичами крадется чужой. Пришелец осторожно вытягивает из костра хорошо обгоревшую ветку и стремглав несется к лесной чаще.

Сын Мамонта даже не заметил, что Копчем тоже вытащил обгоревшую ветку из соседнего костра и что–то бросил в огонь. С трудом взбирался Сын Мамонта по отвесному склону. Иногда ему казалось, что от слабости он свалится и уже больше не сможет подняться.

Копчем тоже карабкался наверх. Колючки впивались в тело. На вершине они побежали в разные стороны, чтобы хоть один мог уйти, если начнется преследование.

Заметив на небольшой поляне слабый свет, Копчем пошел на него.» Это наверняка вождь!»— подумал он и проворчал клич племени. И тотчас услышал тихий ответ.

Сын Мамонта уже поджидал его. Он тяжело дышал, глаза лихорадочно горели, его бил озноб. Но Сын Мамонта боролся со слабостью, не желая поддаваться болезни. Он выполнит свое обещание или погибнет. Поднявшись, Сын Мамонта приложил свою горящую ветку к обгоревшей ветке Копчема. Ввысь взвился узкий красный язык. Теперь все в порядке. Можно продолжать путь. Племя, спокойно спящее у костров, осталось далеко позади.

Внезапно в долине раздался странный треск.

— Что это? — спросил Сын Мамонта, прислушиваясь.

Копчем весело засмеялся.

Треск повторился.

Копчем засмеялся еще громче.

— Это ты, Копчем? — подозрительно глядя на мальчика, спросил вождь.

— Я бросил горсть орехов в костер, — признался мальчик, лукаво улыбаясь, и тут же отскочил в сторону, увидев, как рассердился Сын Мамонта.

— Ты неразумный мальчишка, а не охотник! — возмущался Сын Мамонта. — Сейчас проснется все племя.

Копчем бежал по склону вниз, к Влтаве. Он был весел, он уже не боялся, что шарецкие охотники заметят их горящие ветки. Однако если бы орехи растрескались чуть раньше, могли бы быть большие неприятности. А что, если бы Сын Мамонта не ушел от погони? Но ведь все так хорошо удалось, и теперь они скрыты гребнем холма, им даже нечего торопиться. Ветка Копчема разгорелась, на нее даже не нужно было дуть, и вождь больше не сердился.

— Сын Мамонта, — начал Копчем, — ведь это смешно: стражи спят возле костров, и вдруг бух! бух! — орехи разлетаются прямо в нос! Ги–ги–ги!

— Проказник! — только и сказал Сын Мамонта и потянул Копчема за ухо.

Это было не больно, но для виду Копчем все–таки заскулил. Внизу, у реки, они отыскали спрятанную лодку, разожгли в укрытии костер, и, когда горелого угля набралось много, Копчем вырвал кусок дерна, положил на него тлеющие угольки и понес их в лодку. В темноте было плохо видно. Копчем хотел влезть в лодку, но оступился, лодка закачалась, и он полетел в воду. Горящие угольки зашипели…

Копчем умел хорошо плавать и ему ничего не стоило выбраться из воды.

Но угольки?..

Мальчик жалобно смотрел на вождя и отфыркивался. Дерн вместе с угольками покоились на дне Влтавы…

— Теперь снова за огнем? — серьезно спросил Сын Мамонта.

Копчем заплакал.

Охотник нагнулся и начал раздувать несколько оставшихся в костре угольков.

Увидев, что делает вождь, Копчем подскочил к нему и тоже стал дуть на угольки.

Вскоре появился язычок пламени. Огонь был спасен.

Лодка бесшумно двигалась по ночному озеру.

На востоке еще не рассвело, когда охотники очутились у Белой скалы. На вершине стоял старый Космач. Он не спал всю ночь и первым увидел на гладкой поверхности озера полузатопленный ствол, а на нем — два маленьких черных силуэта. Это они! Но почему не видно никакого огня… А старый охотник так мечтал о тепле!

Ветви зарослей затрещали, и в становище на Белой скале появились Сын Мамонта и Копчем. Космач первым встретил их. Нет, он не будет будить спящих — ведь они не принесли огня. Но смеющийся Копчем уже раздувал угольки на дерне, до сих пор он прятал их за спиной. Космач от радости громко свистнул, и все мгновенно проснулись.

Огонь запылал, и в утренней прохладе все заспешили к теплу.

Снова у них есть огонь! Слава огню!

Пламя высоко взметнулось ввысь. Если шарецкие охотники рано отправятся на охоту, они могут заметить огонь, полыхающий на Белой скале. Все восхваляли находчивость и мужество смельчаков. Только вождь не радовался вместе с ними. Он лежал и кашлял, то дрожа от холода, то обливаясь потом. Дярга ухаживала за ним, подкладывая в ложе нагретые, завернутые в шкуры камни.

Крепыш позвал Задиру:

— Иди погрейся!

Тот что–то невнятно пробормотал в ответ.

Старый Космач взял кусок припрятанного мяса и положил его в горячий пепел — он мог есть мясо, только хорошо прожаренное: сырое ему уже не по зубам. Кроме того, он утверждал, что мясо, поджаренное в пепле, имеет соленый привкус. Сидя у костра, он вспоминал:

— Давно. Я еще был маленький. Мы остались без огня. Ливень залил костер. Не на чем было поджарить мясо. Негде было обогреться. И вдруг удар! Отломился кусок солнца. Пронесся стрелой среди туч. Зарычал громче, чем стадо пойманных мамонтов. Вцепился в бук и разорвал его. Я упал. А когда пришел в себя, дерево горело. Было много огня! Так молния помогла племени добыть огонь.

Охотники молча смотрели на костер. Им было хорошо, они были довольны, что Сын Мамонта вернулся. И у них снова был вождь, какому может позавидовать любое племя.

Бельчонок подтолкнул Копчема:

— Ну–ка, расскажи, как вам это удалось.

Охотники обступили их.

Крепыш подтолкнул Копчема поближе к огню. И мальчик принялся рассказывать о ночном приключении.

Горизонт на востоке бледнел, запели птицы.

Когда солнце взошло, племя отправилось на охоту. Охотники не всегда обходились одной силой, они прибегали и к хитрости. Они могли выследить любого зверя, знали их повадки, могли незаметно приблизиться к своей жертве и с невероятной быстротой и ловкостью нанести ей смертельный удар. У каждого охотника были свои достоинства. Длинная Нога умел подражать крику любого животного и зазывал жертву на место охоты. Серны и лани особенно легко попадались на эту уловку, когда он, подражая им, свистел на тонком листке березовой коры.

Волчий Коготь с волосами, завязанными на макушке в пучок, умел делать нитки из оленьих жил и плести из них сети для силков на животных и рыб. Он хорошо ловил лис и росомах в капканы, которые сам придумал. Волчий Коготь всегда знал, где надо поставить ловушку на волка, где на медведя и носорога. Это он отыскал тропинку к озеру, по которой мамонты ходили на водопой.

Что же касается вождя, то он умел делать все. Никто лучше его не мог сделать из любого камня тонкие граненые ножи и топоры, изготовить дубину или подобрать подходящую ветку для лука.

ДИКИЕ ЛОШАДИ

Стебельку медведь повредил ногу, и с тех пор он с трудом передвигался. Теперь его любимым занятием было сидеть у огня, камнем разбивая обглоданные оленьи кости, и высасывая из них мозг. Не было большего лакомства, чем это: даже птичьи яйца, жареное оленье мясо уступали ему. Однажды утром, собирая ягоды и мед диких пчел. Стебелек случайно заглянул вниз, на текущую Рокитицу, и увидел табун диких лошадей. Полюбовавшись ими, он поспешил через лес на Белую скалу предупредить племя.

Но пока охотники собирались, лошади скрылись за песчаными скалами.

Преследовать их не было никакого смысла.

Единственная надежда — что кони вернутся… Но сможет ли он снова участвовать в охоте? Ах, охота на коней! Юноша вспомнил прошлогоднюю охоту. Тогда у него была здоровая нога и он сам мог бегать, как лошадь. Погрузившись в свои мысли. Стебелек поднял кусок оленьего рога и начал кремнем вырезать на нем черточки. Вот чудо! Получилось что–то похожее на коня.

Охваченный радостью, он резал и резал до тех пор, пока не осталось ни кусочка свободного места. Вот все изумятся, когда увидят, что он умеет делать!

Готовый рисунок он показал женщинам. Они любили украшения, и им очень понравился разрисованный рог.

Солнце стояло уже высоко, когда в становище прибежал запыхавшийся Бельчонок: вблизи становища появился табун лошадей. Бельчонок так волновался и кричал, что Сын Мамонта проснулся. Он заявил, что чувствует себя хорошо и пойдет на охоту вместе со всеми. Напрасно Дярга пыталась его отговорить.

— Что я, женщина — сидеть и следить за огнем? Разве я так слаб? — возмущался Сын Мамонта.

Бельчонок подскочил к вождю и подал ему копье. Вождь свистнул, и тотчас со всех сторон к нему сбежались охотники.

— Вы тоже можете идти! — сказал Сын Мамонта подросткам.

Вождь шел, опираясь на копье, слегка покачиваясь, но не убавляя шага.

На лугу его ждали остальные охотники.

Они приветствовали вождя воинственными криками, указывая в сторону, где пасся большой табун диких лошадей.

Сегодня будет великая охота! У всех от нетерпения горели глаза. Каждому хотелось показать себя. Женщины тоже были здесь. За ними прибежали и подростки.

Кони спокойно паслись, медленно приближаясь к спрятавшимся в укрытии людям.

Охотники пошептались, решив разбиться на несколько групп, и разошлись в разные стороны. Одни остались ждать на тропинке, другие поднялись на плоскогорье, где паслись кони.

Когда табун приблизился, охотники выскочили из укрытия и с гиканьем погнали коней на горный хребет над озером.

Дети и женщины схватили горящие ветки и принялись поджигать сухую траву по всему гребню. Восточный ветер гнал дым в сторону табуна. Бегали и кричали дети.

Сын Мамонта подал сигнал, и со всех сторон, размахивая палками и топорами, охотники кинулись на коней. Испуганные лошади шарахнулись в разные стороны. Охотники гнали их к краю скалы, обрывающейся к озеру. Двое коней в испуге ринулись вниз. Путь остальным преградили вооруженные люди. Вожак табуна, заметив просвет в дыму, устремился по каменистой тропе, еще не охваченной огнем, за ним бросились остальные. Вскоре кони исчезли вдали.

На гребне их хотел остановить Задира, но дикие животные опрокинули охотника вместе с его дубиной, топча копытами распростертое на земле тело. Никого из племени не было рядом. Никто не пришел ему на помощь. Дым скрыл от охотников последние минуты жизни Задиры.

Когда все было окончено, несколько лошадей с переломанными ногами барахтались под скалой.

Охотники ликовали, они прыгали от радости и кричали. Охота была удачной, теперь будет пир!

Племя собралось на берегу озера, под скалой. Укмас пришел последним, неся в руках прекрасную волчью шкуру. Он рассказал, что Задира лежит мертвый на плоскогорье — кони растоптали его. Он, Укмас, повернул лицо умершего Задиры к солнцу и воткнул вокруг его тела ветки.

Все затихли. Охотники смотрели друг на друга в недоумении. Не может быть! Задира мертв! Он ни с кем не мог ужиться, этот дерзкий и насмешливый человек, но теперь его нет, и это кажется невероятным.

— Кони растоптали его!

— Теперь его сожрут волки!

— Кончатся ссоры.

— Он был хорошим охотником!

Так было встречено известие о смерти Задиры. О Задире особенно никто не жалел. У него не было настоящих друзей.

Женщины развели костер и принялись жарить и коптить мясо. Мужчины отдыхали, ели сырую печень и вспоминали утреннюю охоту. Сын Мамонта, забыв об усталости, расхваливал смельчаков.

Все были счастливы. Сегодня никто не думал о том, что будет завтра.

ОБМЕН

На следующий день после небольшого совета вождь объявил, что племя должно пополнить запасы кремневых камней. Мяса у них достаточно, пришло время позаботиться об оружии, ибо зима не за горами.

Сын Мамонта приказал собрать все, что составляло богатство племени:

шкуры, оленьи рога, клыки мамонтов, и послал четырех охотников обменять их. Посланцы переправились через озеро и пошли на Летненское плато. Мешки они несли на голове и шли через Петршин на юг, туда, где над долиной Далейской реки поднимался голубой дым костров дружественного племени. Однажды они очень выгодно обменяли часть вещей, захваченных для обмена. Так они добрались до Прокопской пещеры, в которой зимой находило приют местное племя.

Перед пещерой на выступе горел огонь. Посланцы племени, приблизившись, издали свой клич, опасаясь, как бы хозяева не выпустили им навстречу острую стрелу. Прокопские охотники вышли из пещеры, приветственными криками встречая друзей из соседнего племени. Пригласили пришельцев к костру, усадили на шкуры. Выражая дружеские чувства, подошли, поклонились, потерлись носами. Охотники разложили свои товары и просили обменять их на кремни.

После того как все церемонии были выполнены, вождь прокопского племени подошел, посмотрел на разложенные предметы, а потом, захватив двух охотников, скрылся с ними в пещере. Пещера была не слишком просторная, но очень длинная. Один охотник шел впереди, освещая путь горящей веткой, зажатой в руке.

Так шли они друг за другом по длинному темному коридору, пока не оказались в хранилище. Каждый охотник взял по нескольку кремневых камней, и все вернулись к костру. Положив перед пришельцами камни, охотники присели к костру. Гости не шевелясь смотрели на огонь. Через некоторое время вождь снова поднялся и, как и в первый раз, исчез с двумя охотниками в пещере. Вернулся он, неся в руках еще несколько камней. И опять положил их перед послами. На этот раз они закивали в знак согласия и, собрав камни, сложили их в мешок. Обмен был закончен. Прокопское племя само выменивало кремневые камни у других кочующих племен. Их приносили с севера, с меловых скал Северного моря или с Балтийского; кремни путешествовали на юг к Дунаю и на Мораву. Чтобы закрепить сделку, послов хорошо угостили, а затем в знак дружбы прокопский вождь подозвал двух девушек, предлагая обменять их на девушек, живущих на Белой скале.

Послы остались довольны и, распрощавшись с гостеприимными хозяевами, увели с собой прокопских девушек. С ними пошли и двое охотников, решивших выбрать себе жен из племени Сына Мамонта.

К вечеру послы были уже на Белой скале. Поселок радовался их благополучному возвращению и удачному обмену; теперь у них будет много острых ножей и скребков для кожи, наконечников и шил. Кремневое оружие бережно хранилось. Ножи смолой закреплялись в костных рукоятках. Иногда рукоятки делали деревянные и пробивали в них отверстия, чтобы нож можно было подвесить к поясу. Пользовались не только кремневыми камнями. С севера приносили хрусталь, халцедон, яшму, сердолик, порфир. Из них тоже можно было изготовить орудия. Однако ни один из этих камней не мог сравниться с кремнем. Из кремня получалось самое лучшее оружие, из него при помощи огненного камня всегда можно было добыть огонь. Несколько дней под скалой у озера пировало племя. Мяса было вдоволь, можно устроить передышку и не охотиться.

Но Сын Мамонта давно мечтал разделаться с семейством пещерных медведей, поселившихся в песчаных скалах над Либни. Они приносили немало огорчений. Однажды медведи растерзали женщину из их племени, а мальчика, который бросился ей на помощь, сильно ранили. Охотники приготовили к охоте несколько новых луков, копий и топоров. Дети с удовольствием учились обращаться с оружием, похваляясь друг перед другом своим бесстрашием. Женщины судачили о том, кому достанется новая медвежья шкура. Сын Мамонта сидел, погрузившись в думы; впереди было опасное дело — схватка с пещерными медведями.

СЛЕДОПЫТЫ

Все последующие дни после удачной охоты на степных коней прошли весело и беззаботно. Вокруг костра валялись груды обглоданных и разбитых костей. Всем нравилось состояние сытости и хотелось, чтобы эти дни тянулись бесконечно. Проснувшись утром, люди готовили еду, а насытившись, засыпали прямо на траве.

Когда запасы свежего мяса истощились, племя вернулось в становище на Белой скале. Охотники собрались у огня и лениво смотрели на чадящий голубой дым. Слишком обильная еда всех утомила. Только дети не знали отдыха, они играли с лосенком и щенком.

Сначала щенок ворчал и царапался, но скоро привык к детям и через несколько дней уже бегал за ними по пятам и стал непременным участником всех их игр.

Дети умоляли Сына Мамонта оставить им собаку. До сих пор всех пойманных собак рано или поздно убивали. Иногда к приблудному животному привыкали, но, если в племени начинался голод, вождь, долго не размышляя, приказывал убить животное. Теперь в племени царило благополучие, и веселому щенку не грозила смерть. Сын Мамонта отдал собаку детям с условием, что они сами будут заботиться о ней.

Охотники видели, как дети резвились, и у них не было ни малейшего желания сделать из веселого пса жаркое. Гораздо хуже дело обстояло с лосенком. Он доставлял много хлопот и плохо привыкал к людям. Сломанный Зуб любил рассказывать историю этого лосенка. Однажды бродил он в долине Рокитицы и вдруг заметил в болоте лосиху с детенышем. Недолго думая он подскочил к лосенку и схватил его за шею. Тот пустился бежать, волоча за собой повисшего на шее охотника. Это было путешествие не из приятных! Лосенок налетал на деревья, падал вместе с охотником, но Сломанный Зуб так и не выпустил свою жертву. Наверху Волчий Коготь ставил силки на зайцев. Заслышав странный шум, он спустился в долину и увидел, как Сломанный Зуб борется с животным. Волчий Коготь поспешил на помощь своему другу. Вместе они дотащили лосенка до Белой скалы. Так он и прижился в племени.

В полдень тучи заволокли небо, пошел дождь. Собака спряталась от дождя под огромную шкуру, забрались туда и Жучок с Жабкой. А вскоре уже все дети хотели быть вместе с собакой.

Сын Мамонта принес несколько толстых веток, воткнул их в землю и связал вверху. Дети, увидев, что делает вождь, тотчас начали строить такой же шалаш из веток. Потом покрыли его шкурами, и получилась настоящая хижина. Всем очень понравилось новое жилище, в нем было тепло и уютно. А когда вода стала просачиваться внутрь, дети выкопали вокруг канавки, чтобы она стекала.

Вождь, осмотрев сооружение, решил, что такая хижина будет спасать от дождя, а ночью — от холода, и приказал из оставшихся шкур сделать еще три. Охотникам, как обычно, не очень хотелось приниматься за дело, зато женщинам понравилась эта затея, и еще до вечера на Белой скале стояло четыре хижины. Внутри они были выстланы сухой травой. Дярга наломала веток хвои и обложила ими верхушки хижин, чтобы дождь не проникал внутрь. Ночью дождь усилился, и ленивые охотники с удовольствием отдыхали в теплых, сухих жилищах. Со стороны Влаховца послышался вой диких собак. Щенок проснулся, забеспокоился. Копчем взял его к себе под шкуру, и он тотчас уснул.

Прошло несколько дней. Охотники проголодались. Они снова вынуждены были отправиться на поиски пищи. Но все их походы оканчивались неудачей. Вечером у костра решено было дождаться осеннего перехода оленей через Влтаву близ Белой скалы. Если добыча будет такой же, как в прошлом году, племя осядет в этих местах. Иначе до наступления зимы надо будет искать новую стоянку.

В степь за Белой горой отправились разведчики. Они должны были выяснить, есть ли там олени вообще и не заметны ли их приготовления к обычному переходу через Влтаву в Полабские низины. Каждый год весной огромные стада оленей тянулись из Полабья в более прохладные южночешские горы.

Стада обычно шли вокруг Ладви, переплывали Влтаву и спешили через Летненское плато в Белгородскую степь, а потом дальше, в горы, пока где–нибудь снег и ледники не преграждали им путь. Осенью, отъевшись на пастбищах, они возвращались тем же путем обратно. Трудно сказать, почему они облюбовали это место вблизи Белой скалы для перехода через Влтаву. Скорее всего потому, что течение здесь было медленное и здесь легче было переправиться через могучую реку. Но главное, очевидно, заключалось в том, что именно около Белой скалы был удобный подъем на степное плоскогорье.

Два опытных охотника, Сокол и Сломанный Зуб, отправились на разведку. У Сокола был лук, а в кожаном колчане у пояса — стрелы с каменными наконечниками. Сломанный Зуб нес копье с острым, хорошо заточенным наконечником из кремня, похожим на лавровый лист. За поясом у каждого было по каменной дубине.

В первый день им удалось поймать только пугливого сурка. На следующий день они увидели вдали небольшое стадо пасущихся оленей. Но когда они совсем близко подошли к ним, то оказалось, что это вовсе не олени, а просто большие бурые камни. Обманутые в своих ожиданиях, охотники расположились на привал, а отдохнув, решили идти дальше. Край этот был пустынным и безрадостным. Только кривой, приземистый ольшаник возвышался на плоскогорье. Спустившись в неглубокую долину, охотники направились к ручью, чтобы утолить мучившую их жажду. И вдруг увидели убегающее стадо спугнутых оленей. Ничего не понимая, смотрели они вслед удаляющимся животным. Вдруг Сокол ударил себя по голове и начал причитать:

— Сокол — младенец с неотточенными ногтями, он вовсе не охотник, который вызывает на бой тура!

— Сломанный Зуб — слепой крот. Он увидел камни и холмики, поросшие сухой травой, а теперь эти камни и холмики убегают! — вторил ему Сломанный Зуб. — Нас попутала нечистая сила!

К вечеру охотники все–таки настигли стадо оленей. Животные паслись на скалистом склоне.

Сокол и Сломанный Зуб замерли, боясь выдать себя неосторожным движением. Потом пригнулись, припали к земле и поползли. Добравшись до середины склона, они замерли: один из оленей, отделившись от стада, приближался к ним.

Стадо мирно паслось. Вдруг вожак забеспокоился: это ветер принес запах опасности. Он забил копытами и побежал. Олени поспешили за ним. Однако острая стрела, пущенная метким Соколом, настигла одно животное.

Раненый олень продолжал бежать, оставляя за собой кровавый след. Неожиданно из кустов выбежали три волка. С воем погнались они за убегающими животными. Они настигли раненого оленя, окружили его и набросились на бедное животное. Олень бил копытами, помогал себе ветвистыми рогами, но силы были неравны. Когда одному из волков удалось наконец вонзить клыки в длинную шею оленя, его участь была решена. Подбежавшие охотники, тотчас же накинулись на разъяренных волков, чтобы отнять у них добычу. Один волк был убит на месте, остальным удалось убежать.

Добив оленя, Сокол и Сломанный Зуб содрали с него шкуру, срезали рога, потом вырвали клыки у убитого волка и поделили их. Затем они выпотрошили оленя, съели его печень, а потом, найдя подходящее убежище, устроились на ночлег. Волки не будут их беспокоить сегодня ночью — мяса у них вдоволь.

Утром, прихватив с собой шкуру оленя, разведчики пошли дальше. Когда солнце уже клонилось к западу, невдалеке пронеслись легконогие антилопы, но они скрылись так же поспешно, как и появились. Охотники пошли вслед за антилопами и еще до сумерек добрались до ручья, впадавшего в большое озеро. Антилоп там уже не было, зато на скалистом берегу паслось большое стадо оленей. Укрывшись шкурой, Сокол и Сломанный Зуб начали подкрадываться к стаду, надеясь обмануть вожака.

Они уже были шагах в пятидесяти от животных. Те мирно паслись, не чувствуя никакой опасности. Шкура скрывала охотников, вслед за оленями они повторяли их движения. Вороны, трясогузки и скворцы садились на спины животных и выклевывали в густой шерсти личинки оводов. Олени не отгоняли птиц — птицы облегчали их страдания. Олени паслись на лугу, птицы сидели на их спинах.

Сокол уже прикидывал, на какого оленя напасть, как вдруг внезапно сползшая шкура закрыла ему глаза, и он оступился. Сокол, а за ним и Сломанный Зуб полетели с небольшого обрыва.

Стадо разбежалось в разные стороны. Когда охотники пришли в себя, оленей уже след простыл.

Промыв водой ссадины, они присели на берегу, уставившись друг на друга. Наконец Сокол произнес:

— Соколу, кажется, сегодня не везет!

Его приятель подтвердил:

— Сломанный Зуб тоже не может похвастаться удачей.

— Не вернуться ли нам в становище? — предложил Сокол.

Сломанный Зуб согласился.

И они пустились в обратный путь.

НЕЗНАКОМЦЫ

А между тем в становище на Белой скале ждали возвращения разведчиков, не сводили глаз с Пражского озера и Белой горы, откуда должны были появиться охотники. Но день проходил за днем, а Сокол и Сломанный Зуб не возвращались. У костра все чаще стали поговаривать, что они вообще не вернутся.

Однажды, когда Кукушка и Жабка сидели у огня, а весь поселок после еды погрузился в сон, они вдруг услышали голоса:

— Эй–эй–уга!

— Что это? — спрашивали проснувшиеся Жабку, вылезая из–под теплых шкур.

— Посмотрите. На острове! Действительно, на острове кто–то размахивал большой веткой.

— Они идут! Они уже здесь!

Жабка и Кукушка подбросили хвороста в огонь, чтобы по дыму, поднявшемуся над костром, охотники поняли, что их заметили. Двое подростков тотчас сбежали вниз, к воде, чтобы на лодке переправить возвратившихся разведчиков. Другой, сильно обмелевший рукав, что за островом, оба охотника перешли вброд.

С Белой скалы было видно, как лодка приблизилась к острову и оба охотника сели в нее. Вскоре без всяких препятствий лодка причалила к берегу под скалой. Сокол и Сломанный Зуб, окруженные подростками, поднялись наверх.

Сын Мамонта уселся на почетное место и принялся расспрашивать охотников о том, что им удалось разведать. Все молча слушали. Сокол и Сломанный Зуб, положив у ног вождя шкуру убитого оленя, начали рассказывать обо всем по порядку.

Сын Мамонта удовлетворенно кивал головой:

— Хорошие новости. Оленей много. Чужих поблизости нет. Дождемся, когда олени пойдут на север.

Несколько дней племя ждало прихода оленей.

Наконец однажды становище огласили громкие крики:

— Олени, олени, олени!

Они плыли от острова через Влтаву. Животные направлялись к долине у Белой скалы. Побросав все, охотники, женщины и дети спустились к реке. Но прибежали они слишком поздно. Олени уже успели переправиться через реку и теперь неслись вверх по ущелью. Племени ничего не оставалось, как вернуться на Белую скалу.

Вождь созвал охотников к костру:

— Оленей много! Они еще придут. На этот раз будем ждать внизу!

Последний раз все спали на Белой скале. Появившееся стадо было первой весточкой. Главная сила придет позже, и тогда охотники покажут, на что они способны.

Утром недалеко от костра кто–то из охотников обнаружил зайца, пронзенного двумя стрелами.

Что бы это могло означать?

Осмотрев стрелы, решили, что они принадлежали чужим. Значит, какой–то чужой охотник ночью положил этого зайца у костра?! Собрались на совет. Как же это могло произойти? Наконец все сошлись на одном: где–то неподалеку находится чужое племя и убитый заяц — это весть от него. И она означает: убирайтесь отсюда, бегите, как зайцы, иначе вас постигнет его участь! Это было печальное известие.

Чужое племя хочет овладеть этой богатой землей. И скорее всего, не остановится перед насилием. Очевидно, придется выдержать бой.

Сын Мамонта долго размышлял и наконец заявил:

— Сокол — сильный, Сломанный Зуб — сильный, Волчий Коготь — сильный, Пайда — сильный, Толстяк — сильный. Кто посмеет выступить против нас? Ведь не сильнее же они мамонта, тура или медведя? А мы не боимся тура, не боимся медведя, не боимся никого!

Сопровождая свои слова воинственными выкриками, Сын Мамонта повел людей вниз к озеру, чтобы на берегу в засаде дождаться прихода оленей. Был уже полдень, когда Копчем, которого оставили на Белой скале для наблюдения, сообщил вниз о приближении оленей. Он видел, как огромное стадо животных подошло к озеру и начало переправляться на остров. Сын Мамонта приказал каждому занять свое место.

Было видно, как олени вышли из зарослей острова и бросились в воду. Одно за другим животные погружались в волны озера. Впереди плыли самки с детенышами, а сзади — самцы. Лес ветвистых рогов поднялся над водой, и казалось, что озеро поросло кустарником, который колышется от порывов ветра.

От берега под скалой отделились две лодки. На каждой — по два охотника. Один управлял лодкой, другой держал в руках гарпун. Лодка с вождем первой подплыла к стаду, и Сын Мамонта бросал гарпун за гарпуном, метя в спину животного, как только оно показывалось из воды. Вожак стада уже достиг берега. Стряхнув воду, он устремился вперед, остальные пустились за ним. Едва олени достигли прибрежных кустов, как охотники выбежали из укрытий и начали метать в них свои острые копья. Олени испуганно шарахались из стороны в сторону, но, потом, пробившись сразу в нескольких местах, бросились вверх по котловине к лугам Влаховца. Однако несколько оленей было убито. Подоспевшие женщины и дети помогали добивать животных, раненых гарпунами и копьями. Но случилось непредвиденное: олени перевернули лодку, которая заплыла слишком далеко. И Сын Мамонта и Волчий Коготь начали тонуть посреди перепуганного стада. Перевернутую лодку уносило течением. Где же вождь? Где смелый Волчий Коготь?

В азарте охоты никто не заметил случившегося. Только Копчем, дежуривший у костра на Белой скале, увидел, как Сын Мамонта исчез среди оленей.

Копчем заволновался. Если олени подомнут охотника, ему не уйти живым.

Мальчик бросился вниз с воплем:

— Сын Мамонта утонул.

Все поспешили к берегу, и Копчем показал место, где перевернулась лодка.

Но в это самое время Сын Мамонта вылезал на берег, повиснув на шее оленя. На отмели Сын Мамонта отпустил оленя и упал на землю. Охотники подбежали к своему вождю и оттащили его за руки в сторону, спасая от копыт животных. Сын Мамонта лежал на животе, давился и выплевывал воду. Потом он поднялся, задыхаясь, и оперся о дерево.

Почти все стадо уже переправилось через озеро, и охота подходила к концу. Последние отбившиеся от стада животные исчезали в зарослях, спеша за своим вожаком.

С радостью волокли охотники к ногам вождя убитых оленей. Вышел из воды и Волчий Коготь, которому удалось благополучно доплыть до берега. В этот день было шумно и радостно в долине под Белой скалой. Давно уже не было такой удачной охоты. Теперь будет много мяса, много рогов и шкур на зиму!

В разгар веселья из–за деревьев показался незнакомый человек. Все удивленно посмотрели на незнакомца с копьем в руках. Его шею украшали шнурки с волчьими и медвежьими клыками. По всему было видно, что охотник не из трусливых.

Сын Мамонта встал. Он еще не совсем оправился, но не хотел показывать свою слабость пришельцу, который молча направился в его сторону. Незнакомец начал что–то говорить, обращаясь к Сыну Мамонта, но тот ничего не понял.

Тогда пришелец повелительным жестом указал, что он требует, чтобы ему была оставлена вся добыча.

Сын Мамонта опирался о дерево, но голова его была гордо поднята, а взгляд пристально изучал дерзкого гостя. Отрицательным покачиванием головы он отвечал на жесты незнакомца.

Тот показывал, что рядом еще много охотников, таких, как он. А несколько взмахов руки означало, что великое множество его соплеменников вскоре будет здесь. Видя, что ему не собираются уступать, незнакомец схватил за рога одного из оленей и попытался его оттащить. Но в тот же миг к нему подскочила Жабка и укусила его за руку. Незнакомец отдернул руку, зло посмотрел на толпу и отбежал. Через некоторое время он вновь появился, на этот раз уже не один. Его сопровождала толпа вооруженных людей. Такого оборота Сын Мамонта не ожидал. Едва завидев приближающегося неприятеля, он понял, что племя пришельцев сильнее их и бой будет неравным. Оставалось одно — уступить.

Женщины и дети бежали впереди. Сын Мамонта с несколькими охотниками прикрывали отступление.

Чужаки с громким криком высыпали на берег озера, усеянный тушами убитых оленей. Люди прыгали и кричали, а потом, опомнившись, пустились вслед за убегавшим племенем. Ради спокойствия их следует отогнать как можно дальше!

Неприятель нагонял беглецов. Люди очень устали во время охоты, и если бы каждая тропинка не была им хорошо знакома, кто знает, удалось ли бы им уйти от преследователей. Когда задыхающиеся охотники достигли наконец высоких скалистых гор, женщины наотрез отказались туда идти: ведь это был край пещерных медведей. Но вождь настаивал, доказывая, что это единственный путь к спасению. И все начали взбираться в гору. Охотники карабкались по скалам. Но, только миновав медвежьи пещеры, беглецы вздохнули с облегчением. Счастье, что медведи в эту пору спят! Копчем и Бельчонок лезли по отвесной скале. Уже несколько раз они сползали вниз, едва успев ухватиться за камни, которые с шумом вырывались у них из–под ног и катились вниз.

Наблюдая за ними, Сын Мамонта внезапно что–то придумал и закричал:

— Бросайте камни! Много камней!

Грохот осыпающихся камней покрыл его голос. Копчем быстро сообразил, чего от него хочет вождь, и с большим удовольствием стал сталкивать вниз огромные камни. Скоро целый поток их устремился по склонам в ущелье, подняв невообразимый грохот.

Камни ложились прямо у входа в медвежью пещеру, и в тот самый момент, когда преследователи очутились у скал и собирались лезть наверх, из отверстия показалась голова хозяина скал — пещерного медведя. Люди застыли от ужаса, а медведь, раздраженный тем, что ему помешали, с ревом вылез из логова. За ним показался второй, еще больших размеров. Потом появился третий. Охваченные яростью, хищники набросились на испуганных охотников чужого племени, и в тесном ущелье закипел страшный бой. Несколько убитых уже лежало на земле, тяжелораненые отползали в укрытия. Остальные, потеряв голову от ужаса, пустились бежать. Но не так–то легко было уйти от чудовищ, преследующих свои жертвы с бешеным упрямством. Беглецы попрятались в гротах, не рискуя в этот день покинуть свои укрытия, и переночевали в скалах.

Рано утром разведчики донесли, что в медвежьем ущелье лежат несколько трупов, но всюду уже спокойно.

Сын Мамонта, решив, что противник больше не рискнет появиться в этом опасном месте, повел свое племя обратно к Белой скале. Стоянку они нашли нетронутой.

Щенок, забытый в становище, встретил вернувшихся жалобным воем. Он был очень голоден. Жабка вытащила его из ямы, и он вместе со всеми побежал на берег, где лежали олени. Девушки принесли с Белой скалы горящее дерево и разожгли огромный костер.

Женщины укладывали в пепел целые туши, чтобы накормить проголодавшихся мужчин.

Из осторожности Сын Мамонта выставил стражей, которые должны были сообщить о появлении неприятеля, если тот вдруг снова попытается напасть на них. Однако покой никем не был нарушен, и племя готовилось к пиру. Щенок резвился вместе со всеми.

Едва охотники принялись за еду, как прибежали стражи:

— Неприятель!

Поднялась паника. Женщины хотели бежать, но Сын Мамонта приказал страже взять по куску поджаренного мяса и отнести навстречу врагу. Проголодавшиеся вражеские охотники, которых распугали пещерные медведи, вышли из своих укрытий. После некоторого колебания они решили воспользоваться присланными дарами и принялись за еду. Потом медленно стали приближаться к костру.

Сын Мамонта приказал разложить невдалеке новый костер и подтащить туда еще двух оленей.

Незнакомцы некоторое время стояли в нерешительности, а потом подошли и уселись вокруг костра.

Гости, видя, что их никто не прогоняет, разделали оленей и стали жарить мясо на костре.

Теперь оба племени, еще недавние враги, мирно пировали на берегу Пражского озера.

Огромный костер пылал день и ночь, а запасы мяса все не иссякали. Охотники разделили с пришельцами свою добычу, и теперь оба племени были довольны друг другом.

Проснувшись однажды утром, вождь обнаружил, что чужое племя исчезло. Никто не знал, когда оно снялось и куда направилось. Племя Сына Мамонта осталось под Белой скалой.

На этот раз им удалось остаться на месте, но что будет дальше? Охотники не заботились о будущем. Перед ними лежат груды мяса, они испытывают блаженство и умиротворение, не думая о том, что ждет их завтра.

ГОЛОД

Охотничье племя зимовало на Белой скале. Оно пыталось найти себе новые места для охоты в устье Влтавы и Лабы, но было вытеснено оттуда сильным полабским племенем.

Зима в том году стояла лютая, и племени на Белой скале приходилось очень туго. Звери покинули здешние края, и голодные охотники часто возвращались в становище с пустыми руками. Дети начали болеть, да и взрослым было не легче. Всем пришлось подтянуть животы и вместо вкусного мяса жевать старые кожи, кору деревьев и даже глину. Веселый щенок, любимец детей, давно был съеден.

У охотников уже не было сил сражаться и преследовать зверей. Люди бродили вокруг становища, как приведения. Иногда, когда очень везло, им удавалось подстрелить ворону или снежную куропатку. Охотник, который утром пробил во льду озера прорубь, чтобы наловить рыбы, был найден днем замерзшим.

— Холод, холод! — повторяли люди, кутаясь в шкуры.

Печаль царила на Белой скале, и напрасно Сын Мамонта искал первых весточек весны.

Люди вырыли в снегу пять нор и выстлали их шкурами. Они грелись друг о друга, предчувствуя неминуемую смерть.

В один из дней Сын Мамонта вылез из снежной норы, оглядел бескрайнюю белую равнину и позвал Копчема.

Сегодня вождь решил сам попытать счастья и добыть что–нибудь для людей. Копчем подал вождю копье и схватился за свое.

Сын Мамонта улыбнулся:

— Хочешь пойти на охоту? Идем!

Копчем радостно подскочил и замахал копьем. Он пойдет с вождем.

Сын Мамонта и Копчем направились вдоль леса на Либенский хребет. Вождь шел впереди. Копчем бежал следом. Снег искрился в солнечных лучах, так что глазам было больно. Тяжелые, занесенные снегом деревья склоняли свои ветки до самой земли.

Добравшись до скалы, путники устроили привал. Повезет ли им сегодня?

До сих пор они не обнаружили следов животных. Поверху охотники добрели до самого хребта. На юге простиралась широкая Либенская долина, холмы ее были покрыты лесом. На севере тянулось каменистое плоскогорье, — нигде никаких признаков жизни. Сын Мамонта заметил лишь следы зайца и куропатки, которые здесь побывали. Копчем что–то проворчал.

— Ты устал? — спросил охотник мальчика.

— Я голоден, — ответил тот, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега.

Сын Мамонта вздохнул.

Подул резкий ветер.

Тяжелая туча затянула горизонт. Начиналась метель. Сын Мамонта и Копчем поспешили укрыться в кустах. Копчем потянул в рот горсть сыпучего снега. У него пересохло в горле и в глазах потемнело. Он так устал!.. И был так голоден!

Ветер свистел в лесу, шумел в кустарнике. Деревья раскачивались, клубами летел снег.

Но что это? Какой–то новый шум прорывается сквозь шум метели. Охотники вскочили. Черное чудовище двигалось прямо на них. Вождь, позабыв о буране и опасности, поднялся ему навстречу. Сегодня он готов вступить в схватку с любым зверем, даже со львом или с мамонтом. Но прежде чем Сын Мамонта успел приготовиться, огромный носорог оказался рядом.

Копчем закричал, но вождь со всей силой вонзил копье в спину огромного зверя. Бегущий носорог отбросил смельчака в сторону и, не в силах сдержать бег, повалился с крутого обрыва. Копье дрожало в спине носорога, раненое животное барахталось в сугробе, тщетно пытаясь выбраться из него.

Сын Мамонта лежал неподвижно, подняться он не мог. Копчем не знал, что делать. Метель усиливалась. Повалил густой снег, и скоро уже в двух шагах ничего не было видно.

Буран стих так же внезапно, как и начался. Издалека снова донесся шум. По равнине приближалась туча, ее подгонял вихрь. Огромное стадо оленей бежало, объятое смертельным страхом. Внезапная буря спугнула животных, и они неслись теперь как бешеные к обрыву. Они не видели опасности, страх гнал их вперед, остановить их не могла уже никакая сила. Задние ряды напирали на передние, и олени летели с обрыва прямо в снежные наносы. Некоторым животным удалось выбраться к реке, но большая часть оленей увязла в снегу и низверглась вниз со снежной лавиной. Стадо пронеслось мимо Копчема и исчезло в белой пыли. Копчем так растерялся, что ему и в голову не пришло метнуть копье в несущихся оленей. Он так устал и так проголодался, что мог лишь свернуться клубком и прилечь рядом со своим вождем.

Он вспомнил, как два дня назад нашел в тихой заводи рыбку, замерзшую во льду, и как потом в норе лед растаял и ему показалось, что рыбка ожила. Все дети сбежались посмотреть на чудо! Эта рыбка, продетая на палку и поджаренная на огне, стала его последней едой.

Метель утихла, и сквозь тучи пробивалось замерзшее солнце. Бурана как не бывало. Наконец Сын Мамонта пришел в себя и стал есть снег. Копчем обрадовался, увидев, что Сын Мамонта жив, и мальчику сразу же расхотелось спать. Теперь он может пойти посмотреть, куда же девался носорог. Снег проваливался под его ногами, но Копчем все же сделал несколько шагов к краю склона. Внезапно нависший снег обвалился под ним, и Копчем с криком съехал вниз, в сугроб, точно также, как раньше раненый носорог, а потом и олени.

Мальчик провалился в сугроб и сначала ничего не мог разобрать. Но вдруг он почувствовал — что–то живое барахтается рядом. Он протянул руку и наткнулся на рога оленя.

Гей–э, да тут целый олень!

Мальчик проткнул каменным наконечником шею оленя и напился теплой крови. Он передохнул и окликнул Сына Мамонта. Но тот не отозвался. Тогда Копчем полез вверх по склону, нащупывая кусты и выступы, за которые можно было ухватиться.

Он чувствовал прилив сил, а радость находки его подхлестывала. Наконец он очутился наверху. Сын Мамонта смотрел на него широко открытыми глазами. Он сразу понял, что Копчем что–то нашел. Да об этом и нетрудно было догадаться: ведь мальчик весь, с ног до головы, был перемазан кровью.

— Там, внизу, — олень! — крикнул Копчем.

Сын Мамонта оживился, встал и, с трудом передвигая ноги, направился к обрыву, с которого Копчем недавно съехал вниз. Тот показал, как он это сделал, и вождь последовал за ним.

— Вот так удача! И кровь еще теплая!

Силы прибывали с каждым глотком. Потом Сын Мамонта откопал в снегу почти половину оленя. Это было крупное животное.

— Копчем, достань большую ветку! Положим оленя.

Взвалив оленя на ветку, они потащили ее.

Наверх тянуть было трудно, пришлось идти в обход. На склоне Либуше им повстречался один из охотников. Он был послан им навстречу.

— Гола–гей!

Сломанный Зуб был страшно рад, найдя их после бури, да еще с такой добычей.

Из нор на Белой скале выползали обитатели. Сегодня будет пир. Конец голоду и страданиям!

На следующий день Сын Мамонта и еще несколько охотников пошли проверить, нет ли в сугробах еще оленей. Их ждала удача. Замерзшие туши они переправили в становище, опасаясь, как бы волки и гиены не разделили с ними добычу.

В снегу нашли они и мохнатого носорога, в шее у него торчало сломанное копье.

Снежная буря погубила множество зверей и спасла голодающее племя.

Теперь они дождутся весны.

ИЗОБРЕТЕНИЕ ОГНЯ

Пир продолжался до конца зимы. Замороженное мясо не портилось; казалось, запасы его никогда не иссякнут. Только изобретательных росомах трудно было перехитрить. Те доставали мясо отовсюду, куда бы его ни поместили: из ям, которые сооружали охотники, с деревьев, на которые оно подвешивалось, из–под камней. А каждая росомаха, если нападала на мясо, съедала его столько, что просто диву давались, как она не лопалась. Вождь приказал сторожить запасы и днем и ночью.

Однажды после обеда сторожить добычу были посланы Копчем с Бельчонком. Мальчики топтались на месте, переступали с ноги на ногу и ругали росомах. Хоть бы одна забралась сейчас в становище и немного развлекла их!

До вечера еще далеко, а делать нечего.

Бельчонок нашел обглоданную кость и начал сверлить ее. Но это было не очень интересно. Копчем тоже взял кость, но у него не было подходящего камня, и он начал сверлить ее сосновой веткой. Бельчонок только посмеивался над своим приятелем. Копчем весь вспотел от натуги, а результата никакого.

Напрасно он тягается с Бельчонком — деревом кость не просверлить. Тогда Копчем отбросил кость и вытащил из груды хвои, которой было прикрыто мясо, еловую щепку. Не просверлить ли ее? Это наверняка получится, ведь дерево сухое и трухлявое.

Вот это другое дело. Копчем взялся за палку двумя руками. Бельчонок держал щепку, а Копчем вертел палку.

Вскоре в деревянной щепке появилось углубление, наполненное древесной пылью. Итак, затея Копчема удалась, он только время от времени отдыхал.

— Посмотри, — закричал Бельчонок, — здесь что–то дымится! Здесь!

Что же здесь может дымиться? И Копчем принялся вращать палку с новой силой.

Вскоре из углубления стал подниматься дымок. Копчем устал, на смену ему пришел Бельчонок. У него тоже из углубления в щепке шел белый дымок. Потом снова вертел Копчем, вертел до тех пор, пока палка не вывалилась у него из рук. Бельчонок хотел подать ему палку и вдруг заметил лук, валявшийся рядом в снегу.

Он уже вставил стрелу в лук и натянул тетиву, как вдруг Копчема осенило; он выхватил у друга лук и, вставив стрелу в отверстие, начал вращать.

Дело пошло гораздо быстрее.

Уже чувствовался запах горелого дерева. Огонь был где–то рядом! Бельчонок наклонился к щепке, слегка дунул в углубление и стал утверждать, что там вспыхнула искра.

Копчем тоже дунул в ямку. Поднялся столбик дыма. Копчем вырвал из шапки Бельчонка несколько перышек, служивших ему украшением, — все равно, будет Бельчонок ворчать или нет, — и положил в ямку. Долго дул. Вдруг что–то действительно сверкнуло, переметнулось на перья — и появился огонь. Бельчонок осторожно подложил к огоньку сухую траву и иглы. Пламя вспыхнуло.

— Огонь! Огонь!

Копчем прыгал и кричал от радости.

Теперь они владели великим чудом — научились добывать огонь! Прибежали Космач и Сова. Что случилось? Почему они подняли такой крик? Уж не удрала ли от них росомаха с мясом? И вдруг охотники застыли — увидели огонь. А когда оцепенение прошло, они принялись кричать и танцевать вместе с мальчишками. Прибежал Сын Мамонта, а с ним и другие охотники. На пути им попалась лисица с куском мяса.

Они уже хотели было броситься в погоню за вором, но увидели огонь.

— Откуда? — спросил вождь. Он знал, что никто не брал угли из большого костра.

— Это Копчем! — торопился сообщить Бельчонок. — Он вращал деревянную палочку — и родился огонь…

— Без кремня? — спросил вождь недоверчиво.

— Без кремня, — серьезно ответил Копчем.

— Без огненного камня? — переспросил вождь.

— Без огненного камня, — ответил мальчик.

— Этого не может быть! — заключил Сын Мамонта и предложил Копчему показать, как он достал огонь из дерева.

Копчем проделал все спокойно, но щеки его пылали от возбуждения. Он показал все сначала, и на глазах у удивленных охотников снова родился огонь.

— Ах ты мой мальчик! Старый вождь, Седой Волк, добывал огонь из огненного камня. Ты мудрее Седого Волка — ты делаешь огонь из простого дерева!.. Теперь нам не грозят никакие беды. Теперь мы всегда будем с огнем!

Сын Мамонта говорил правду.

С тех пор огонь никогда не покидал их племя.

Клод Сенак. Пещеры Красной реки

От автора

Путешественник, посетивший департамент Дордонь (бывший Перигор) на юго–западе Франции, поднимаясь вверх по течению рек Дордонь и Везер, встречает на своем пути высокие обрывистые прибрежные скалы — красные и серые, — изрытые бесчисленными пещерами и гротами. Местами каменистый берег нависает над самой водой, словно чей–то упрямый нахмуренный лоб. Под его естественной защитой к скалам прилепились маленькие домики с одной только передней стеной и передним скатом черепичной крыши. В крошечных окошках пышно цветут красные герани, на крыльце играют дети, дремлют кошки и собаки. Здесь живут люди. Они живут в этих местах очень давно: двадцать… тридцать… сорок тысяч лет и даже больше! Неисчислимые поколения перигорийцев сменились в этих каменных жилищах. С незапамятных времен они заселили эти пещеры, найдя под их сенью надежную защиту от враждебных стихий природы и свирепых лесных хищников. Забившись в самую глубину подземных коридоров, первобытные люди ютились там вокруг пылающих день и ночь костров, рисуя еще неумелой рукой на каменных стенах первые изображения медведей и мамонтов, кабанов и бизонов.

Век проходил за веком. Тысячелетия сменяли друг друга. Постепенно совершенствовались каменные орудия и оружие. Первобытные люди научились добывать огонь. Стало легче охотиться и легче жить. Сытые, тепло одетые в звериные шкуры, наши предки понемногу теряли свой сутулый, неуклюжий вид. Спины их выпрямились, глаза обратились к новым горизонтам, пальцы стали более ловкими, а знания — более обширными. Двенадцать или пятнадцать тысячелетий назад великие безвестные художники доисторической эпохи украсили стены знаменитой пещеры Ласко, близ Монтиньяка, фресками с изображениями животных, фресками, которые теперь известны всему миру. Эти художники, чье искусство доныне считается непревзойденным, принадлежали к древней расе кроманьонцев — высоких и стройных людей с длинными прямыми ногами и правильными чертами лица. Ученые называют их кроманьонцами по имени французской деревушки Кро–Маньон, близ которой впервые были обнаружены остатки древних поселений этих людей.

Люди кроманьонской расы еще не умели писать и поэтому не смогли оставить нам письменных свидетельств своего существования. Но благодаря неутомимой, кропотливой работе и открытиям ученых–палеонтологов мы знаем довольно много о жизни наших далеких предков. А то, что нам не известно… ну, то, что неизвестно, нетрудно представить себе, если дать немного воли воображению… История, рассказанная в этой книге, — это история Нума, четырнадцатилетнего сына вождя одного из кроманьонских племен, жившего в пещерах Красной реки (нынешний Везер, правый приток Дордони) двенадцать или пятнадцать тысяч лет назад.

Глава 1. НУМ

Сидя на подстилке у входа в хижину, Нум нетерпеливо ждал возвращения старших братьев Тхора и Ури с Большого Охотничьего Совета. Братья уже имели право присутствовать на Совете. Нум — нет. Он был еще слишком молод, чтобы высказывать свое мнение — и увы! — слишком слаб, чтобы принимать участие в Большой Охоте. Разве что к тому времени его нога… В зеленоватом сумраке летней хижины Нум снова — в который раз! — внимательно оглядел свою искалеченную лодыжку. Два месяца назад, переходя вброд реку во время весеннего кочевья племени, он поскользнулся на мокрых камнях, неудачно упал, разбив щиколотку, и с тех пор сильно хромал. «Я, верно, никогда не смогу охотиться, — печально подумал мальчик, — и стану вечной обузой для племени Мадаев».

Он бросился ничком на ложе из сухой травы и листьев, кусая губы, чтобы не расплакаться. Большой Охотничий Совет вот–вот должен был закончиться, и Нуму совсем не хотелось, чтобы Тхор и Ури, вернувшись, застали его в слезах.

«Они, конечно, только посмеются надо мной. Разве могут они понять, как я несчастен!» Близнецы — Тхор и Ури — вели беззаботную, ничем не омраченную жизнь. Они уже были почти так же велики ростом, как их отец Куш — вождь племени Мадаев, и в глубине души считали себя не глупее Главного Колдуна племени, Мудрого Старца Абахо. Тревога, сомнение и усталость были одинаково чужды обоим братьям, зато смеяться они могли в любое время и по любому поводу. «Правда, в последние дни веселости у них поубавилось, — с горьким удовлетворением подумал Нум. — Голод терзает день и ночь их могучие желудки. Если дичь будет по–прежнему попадаться так редко, близнецы скоро станут слабыми, словно малые дети, слабее меня!» Он тут же раскаялся в своих дурных мыслях. Несмотря на все поддразнивания и насмешки братьев, Нум любил их обоих. Он помнил, как после его падения в реку Тхор и Ури, сменяя друг друга, несли братишку на плечах весь долгий путь до летнего становища племени. Перевернувшись на спину, Нум стал растирать ладонью впалый живот. «Я тоже голоден… — вздохнул он. — Ах, если бы Большая Охота наконец состоялась и была бы для нас удачной!» Нум думал «нас», хотя, конечно, сам еще не мог натянуть тугой лук или метнуть в добычу тяжелое дубовое копье. Но он был Мадаем, и жизнь племени была его жизнью.

Ощупав свои икры, Нум заметил, что они стали еще тоньше. Разбитая же лодыжка, напротив, была вдвое толще здоровой. «Она никогда не будет такой, как прежде, — пробормотал он, — не знаю, смогу ли я выдержать осенью долгий путь домой, к родным пещерам». Нум стиснул зубы, сжал кулаки.

«Но я должен выдержать, должен во что бы ни стало!» Желая подбодрить себя, мальчик закрыл глаза и принялся думать о родных местах, там, на далеком Севере. Он сразу увидел перед собой высокие, обрывистые берега Красной реки, размытые ливнями и паводками, серые скалы, подходившие к самой воде, изрытые глубокими пещерами, где царил теплый и таинственный мрак. Он вспомнил обширную пещеру, служившую жилищем его семье, с входом на уровне речной долины, и ту, где жила его маленькая подруга Цилла, расположенную на самом верху самой высокой точки скалистой гряды.

Нум любил Циллу, как родную сестру. Совсем крошкой Цилла потеряла своих родителей, погибших во время эпидемии. Ее приютил дед, Мудрый Старец Абахо, который, однако, не имел достаточно времени, чтобы надлежащим образом заботиться о сиротке: у него было слишком много дел. Абахо был одновременно советником Куша, художником, расписывавшим каменные стены Священной Пещеры и резавшим из дерева и кости амулеты для охотников, Мудрецом, изучающим Тайны Природы, врачевателем, готовившим целебные снадобья из трав, соков и ядов, костоправом, приводящим в порядок поврежденные руки и ноги, и, наконец, всеобщим другом и помощником, настоящим патриархом племени Мадаев.

Повседневные заботы о Цилле взяла на себя мать Нума, Мамма, у которой своих дочерей не было. Она полюбила маленькую сиротку, как родную. Но вот уже скоро год, как Цилла переселилась к деду в его высокую пещеру «у самого неба». Несмотря на свой преклонный возраст, Мудрый Старец продолжал жить на этой головокружительной высоте и предпочитал свое подоблачное жилище всем другим. Он проводил там в трудах и размышлениях все долгие зимние дни. В обязанности Нума входила доставка дров для его костра. Вспомнив о зиме, Нум невольно поежился, словно его обнаженной кожи коснулось ледяное дыхание северного ветра. В такие холодные дни хорошо укрыться под сводами теплой пещеры, за высокой оградой из камней и бревен, защищающей вход, и сидеть у костра, устремив мечтательный взгляд на танцующие языки пламени и держа в своей ладони маленькую ручку Циллы. «Цилла разлюбила меня с тех пор, как я стал калекой, — с горечью подумал Нум. — Она должна презирать меня…» Он яростно прижал кулаки к закрытым векам и решил больше ни о чем не думать. Но — увы! — это было невозможно. Помимо воли перед его глазами одна за другой вставали яркие картины, заставляя его снова и снова переживать унизительные последствия своего увечья. Нум представил себе возвращение Мадаев в долину Красной реки: длинную вереницу мужчин, женщин и детей, медленно бредущих на Север вдоль ручьев и рек. Они то переваливают через холмы, то продираются сквозь заросли кустарников и деревьев, уже тронутые дыханием осени, то переходят вброд реку в том самом месте, где Нум весной повредил ногу. Огромные куски вяленого мяса — зимние запасы пищи, — которые Мадаи несут с собой, подвесив к длинным жердям, наполовину выделанные шкуры зверей, рога и кости, необходимые для изготовления оружия и рабочих инструментов, издают резкий запах, привлекающий гиен, шакалов и волков. Каждый вечер звери устраивают вокруг лагеря Мадаев леденящий душу концерт, и люди засыпают беспокойным сном под злобное завывание голодных хищников. Мадаи спят плохо, едят мало и идут целыми днями, без отдыха и передышки, до тех пор, пока высланные вперед разведчики не заметят наконец вдали широкую ленту Красной реки у подножия высоких утесов… Погруженный в свои мысли, Нум внезапно вздрогнул, ощутив на лице струю прохладного ночного воздуха. Тхор и Ури вернулись; Большой Охотничий Совет закончился.

Нум приподнялся на локте и обернулся. Завеса из коры, закрывавшая вход в хижину, была откинута, удерживаемая могучей рукой с длинными смуглыми пальцами. Молочный свет полной луны озарял внутренность жилища. Стоя на пороге, близнецы обменялись несколькими словами со своим спутником, огромная тень которого могла принадлежать только Кушу, вождю племени Мадаев.

— Он спит, отец! — вполголоса сказал Ури.

— Пусть спит, — ответил тоже шепотом Куш. — Это самое лучшее, что он может делать. Бедный мальчик!

Нум резко выпрямился. Жалость прозвучавшая в словах отца, оскорбляла его. Он считал, что жалеть следует только дряхлых стариков, людей, больных неизлечимой болезнью, или совсем маленьких детей, которые страдают и мучаются, не сознавая того, что с ними происходит. Но он–то, Нум, не был ни стариком, ни больным и уже не считал себя больше ребенком. «Я ранен… я только ранен… Но я хочу выздороветь и выздоровею… и они не будут больше говорить про меня:» Бедный мальчик!», они еще увидят, на что я способен!» Наклонившись и пригнув головы, близнецы вошли в хижину. Но макушки их все равно касались толстых веток, служивших остовом крыши. Длинные черные волосы обрамляли загорелые лица юношей. Они заплетут их в косы, когда отправятся на Большую Охоту, если Совет назначил ей наконец время и место. Тхор и Ури были похожи друг на друга как две капли воды. В детстве, когда они были совсем крошками, Мамма, их мать, надевала на руки малышей браслеты из разноцветных камушков: красных — для Тхора и зеленых — для Ури. Но озорные мальчишки порой нарочно менялись браслетами, и Мамме лишь с трудом удавалось отличить сыновей друг от друга. Эту шутку Тхор и Ури повторяли бесконечное количество раз и неизменно получали при этом огромное удовольствие. Они хохотали во все горло, обнажая крепкие белые зубы, и все Мадаи, как один человек, смеялись вместе с ними. Но теперь, несмотря на всю свою беспечность, близнецы уже много дней не помышляли о веселье. Вместе с другими Мадаями, молодыми и старыми, они страдали от голода, а главное — от мучительного беспокойства за будущее. Озабоченность их была вызвана не сколько недостатком ежедневной пищи, сколько необходимостью заготовить за лето огромные запасы вяленого мяса и жира, достаточные для пропитания племени во время долгой суровой зимы, которую Мадаи проводили, укрывшись в теплой глубине обширных пещер. Все свои надежды племя возлагало теперь на Большую Охоту, проводимую ежегодно осенью, когда бизоны откочевывают с высокогорных альпийских пастбищ в глубокие, защищенные от зимних ветров долины. Если Большая Охота будет неудачной, Мадаи останутся на зиму без мяса, служащего им в эту пору года единственной пищей, и без шкур, защищающих от пурги и мороза их обнаженные тела. А это означает смерть для всего племени, медленную и мучительную смерть от голода и холода.

Инстинкт самосохранения вынуждал Мадаев каждую весну откочевывать всем племенем на юг, чтобы не истребить окончательно дичь, населявшую их родную долину. Там, у подножия южных гор, были расположены их четко ограниченные охотничьи угодья, которыми Мадаи пользовались с большим умом и осмотрительностью. Законы племени строго запрещали охотникам истреблять животных бесцельно, ради одного удовольствия: дичь разрешалось убивать только для пищи. Летом Мадаи охотились на диких лошадей, косуль, кабанов, каменных баранов, а осенью, во время перекочевки стад, — на северных оленей и бизонов. Они всегда щадили самок, особенно весною и летом, когда у тех были детеныши, и старались не забираться на чужие охотничьи территории, чтобы избежать столкновений с соседними племенами. Но в этом году Мадаев с самого начала лета преследовали неудачи. Лесной пожар уничтожил весной густые заросли деревьев и кустарников, простиравшиеся между обширным болотом, окруженным скалами, и первыми отрогами высоких гор. Стада травоядных, напуганные огнем, покинули долину, укрылись на крутых горных склонах и все лето оставались там. Охотники племени не отваживались забираться за дичью в горы, дикие и малодоступные, увенчанные белоснежной короной вечных снегов, и к тому же изобиловавшие волками, пещерными львами, огромными свирепыми медведями, а может быть, и другими, неведомыми еще людям чудовищами.

Мадаи пытались добывать себе пропитание на уцелевшей от пожара территории. Но там оставалась лишь мелкая дичь: зайцы и кролики, куропатки и рябчики, небольшое стадо кабанов. Старики и дети ловили в болоте карпов, угрей и лягушек, а в горных ручьях, впадавших в болото — немногочисленных и мелких форелей. Женщины собирали грибы и ягоды, съедобные плоды и коренья. Но эта скудная пища никак не заменяла мяса, сочного мяса настоящей крупной дичи, которое было так необходимо племени мускулистых и сильных охотников. И, главное, это была случайная и недостаточная добыча, которую не отложить в запас на зимнее время.

Голод угрожал Мадаям.

Оставалась только одна возможность спасти племя от ужасов голодной зимы — Большая Охота. Все предыдущие годы стада бизонов в конце лета проходили по долине, где находились охотничьи угодья Мадаев, переправлялись через болото и шли дальше на север, в места своих зимовок. Но весенний пожар мог заставить их изменить своим многолетним привычкам, и Мадаи с тревогой спрашивали себя: захотят ли огромные звери совершить свой осенний переход по обычному маршруту?

Три самых храбрых воина, увешанных с ног до головы оружием и священными амулетами, были отряжены на разведку в дикие горные ущелья. Они вернулись на стоянку только вчера измученные, отощавшие, с глубоко запавшими глазами. Бизоны, рассказывали они, все еще там и по–прежнему пасутся на альпийских лугах. По некоторым признакам разведчики поняли, что стада в самое ближайшее время собираются откочевать вниз. Но где? Когда? Как? Эти вопросы глубоко волновали Мадаев, потому что от верного ответа на них зависела жизнь и благосостояние племени.

Нуму все это было хорошо известно. Вынужденный мало двигаться из–за увечья, озлобленный сознанием своей неполноценности, избегавший общения с людьми из страха, что его могут лишний раз пожалеть, он имел достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать в одиночестве создавшееся положение. Он не знал ничего о том, что говорилось на Большом Охотничьем Совете, поскольку возраст не позволял ему присутствовать на нем. А жгучее любопытство мучило мальчика.

Опершись на локоть, Нум полулежал в своем темном углу, внимательно следя за близнецами. Он без сожаления отдал бы свой острый кремневый топорик с гладко отполированной костяной ручкой, лишь бы узнать, что решили на Совете его отец Куш, Мудрый Абахо и другие старейшины племени. Что касается его, Нума, то он считал бы целесообразным устроить Большую Охоту на бизонов в горах, не дожидаясь, пока те спустятся, раз неизвестно, какой маршрут они в этом году выберут.

— Мы отправимся за бизонами в горы? — спросил он внезапно, не в силах сдерживаться дольше.

Близнецы удивленно посмотрели на него и разразились хохотом: смеялись они тоже совершенно одинаково.

— Ты воображаешь, что мы будем гоняться за бизонами по горам и ущельям, малыш? Но не забывай, что они бегают быстрее нас! Или, может, ты со своей хромой лапкой сможешь угнаться за ними? Спи–ка лучше, чем задавать глупые вопросы.

— Я не могу спать! — пылко воскликнул Нум. — Как можно спать, когда мы не знаем, будет ли у нас запас мяса на зиму?

— У нас будет много мяса, — обещал Ури. — Спи!

Нум опустил голову на подстилку. Много мяса — это хорошо. Но каким образом Мадаи добудут это мясо? Он снова приподнялся на локте и спросил:

— Но как?

— Что — как?

Тхор и Ури уже успели наполовину погрузиться в сон. С ними всегда так: стоит обоим вытянуться на подстилке, как они тут же засыпают непробудным сном до следующего утра. Нум настаивал:

— Как мы разыщем бизонов, если они спустятся с гор в другом месте?

— Они, может быть, пройдут обычным путем, — пробормотал Тхор, сладко зевая. — Абахо узнает это сегодня ночью.

Черные глаза Нума широко раскрылись во мраке.

— Абахо? А как он узнает?

Тхор сердито стукнул кулаком по стенке хижины и перевернулся на другой бок, спиной к Нуму, давая понять, что младшему брату пора наконец оставить его в покое. Ури зевнул в свою очередь и сказал:

— Абахо — великий мудрец. Он всю ночь будет размышлять и колдовать, а завтра скажет Мадаям, когда и где бизоны спустятся с гор… Нум вскочил на ноги, подошел прихрамывая к постели близнецов, схватил Ури за плечо и встряхнул его:

— Ури, а как же Абахо догадается о намерениях бизонов?

— Понятия не имею. Но даже если бы я и знал что–нибудь, я все равно не сказал бы тебе ни слова. Ты слишком мал, чтобы интересоваться подобными вещами.

Нум закусил с досады губу. Слишком мал! Слишком мал! Как он ненавидел этот вечный припев близнецов! Помолчав немного, мальчик спросил:

— Абахо остался размышлять в хижине Совета?

— Абахо ушел в сторону Большого болота, — ответил Ури, — и никому не дозволено следовать за ним, даже нашему отцу. Тайны мудрецов не должны быть известны охотникам и воинам, не говоря уже о таких сопляках, как ты.

— Но я хотел бы все–таки знать… — упрямо продолжал Нум.

Ури проснулся окончательно. Он сел на подстилке и, схватив младшего брата за руку, сжал в своих сильных пальцах узкую мальчишечью кисть.

— Слушай внимательно, малыш, и никогда не забывай того, что я тебе сейчас скажу. Ни один из воинов племени не задал Абахо ни одного вопроса. А между тем все они со времени своего совершеннолетия приобщены к Тайнам, о которых ты и представления не имеешь. Сегодня ночью Абахо будет вопрошать Великого Духа…

— Великий Дух покровительствует нашему Мудрому Старцу, — живо сказал Нум, — все знают об этом.

— Но тебе он своего покровительства не окажет, если будешь лезть в дела, которые тебя не касаются! Иди–ка ложись спать! Спокойной ночи! Ури выпустил руку Нума и протяжно зевнул.

— Вы могли бы, по крайней мере, сказать мне… — снова начал неугомонный Нум.

— Если ты сию же минуту не замолчишь, — взорвался внезапно Тхор, я встану с постели и тогда…

Младший брат одним прыжком очутился в своем углу и бросился на подстилку. Рука у Тхора была тяжелой, он знал это по опыту. Лучше не возбуждать его гнева…

Не успел Нум улечься и пристроить поудобнее больную ногу, как с постели близнецов донеслось мощное равномерное дыхание. Секреты мудрецов и Тайны Природы мало волновали воображение старших братьев: они уже спали.

Глава 2. ЧЕЛОВЕК–БИЗОН

Нум долго не мог заснуть. Недоуменные вопросы продолжали терзать его. Почему Мудрый Старец Абахо предпочитает заниматься своими размышлениями посреди сырого и холодного болота, а не в хижине Совета, самой большой и благоустроенной из всех летних жилищ Мадаев? Почему он потребовал, чтобы его оставили одного? В какие одежды он облачился, собираясь провести ночь на болоте? Какие моленья возносит он Великому Духу, Отцу и Создателю всего сущего? Почему? Как? Почему?.. Нум ворочался с боку на бок на подстилке из сухой травы и листьев, стараясь не шуршать, чтобы не разбудить близнецов. К счастью Тхор и Ури спали как убитые.

«Хорошо им жить на свете, — думал Нум, — они никогда не задают вопросов, на которые не могут сразу же получить ответ. Когда придет время, они выполнят приказ — только и всего. Беспрекословное послушание, конечно, очень хорошая вещь, очень даже хорошая… но я… я все–таки хотел бы знать…»С бесконечными предосторожностями Нум поднялся с подстилки, уперся здоровой ногой в земляной пол и взял в руки палку, с которой теперь не расставался: прямой и крепкий сук случайно уцелевшего от пожара каштана, на гладкой коре которого мальчик с грехом пополам нацарапал костяным ножом силуэт бизона. Два дня тому назад Мудрый Старец Абахо, увидев у Нума эту палку, взял ее в руки и внимательно осмотрел.

— Ты сам вырезал этого бизона, сын мой?

Нум покраснел до корней волос.

— Да, сам. Я теперь не могу играть и бегать с другими ребятами, и поэтому…

Слова оправдания замерли на его губах. Он был уверен, что такое занятие недостойно мужчины и сына вождя. Но Мудрый Старец смотрел на мальчика пытливо и задумчиво.

— А ты пробовал изображать других животных?

Нум опустил голову, словно чувствуя за собой вину. Мог ли он признаться Абахо, что в долгие часы одиночества он начал потихоньку рисовать пальцем на влажном песке, чтобы хоть на время забыть о своем несчастье? Мог ли Нум рассказать Мудрому Старцу о голоде, который мучил его до такой степени, что стоило ему закрыть глаза, как он сразу же видел перед собой тучные стада оленей и косуль, быков и диких лошадей? Разве будущему охотнику и воину пристало рисовать эти голодные видения? Нум решил скрыть от Абахо свои недостойные истинного мужчины занятия.

Все так же, не поднимая глаз, он пробормотал:

— Нет, нет… Нум ничего не рисует…

Абахо осторожно положил украшенную силуэтом бизона палку на землю и молча удалился. Костыль калеки — только и всего! Нум постарался изгнать из мыслей это унизительное воспоминание. Бесшумно раздвинув завесу из коры, закрывавшую вход, он высунул голову наружу и огляделся.

Перед хижинами летнего становища простиралось обширное пустое пространство. В центре его горел большой костер, который двое караульщиков должны были поддерживать всю ночь, отгоняя от стоянки волков и других хищников. Один из ночных стражей дремал, положив подбородок на рукоятку массивной палицы. Второй, по–видимому, отправился в обход становища. Где он мог находиться?

Нум ждал, затаив дыхание. Ночь была совсем светлой. Круглый щит полной луны сиял над опаленными пожаром вершинами ближнего леса. Было свежо, даже немного прохладно. Человек у костра тихонько свистнул; слева, из–за хижины Большого Совета, донесся ответный свист. «Он на другом конце становища, — подумал Нум. — Я могу спокойно выйти».

Выскользнув наружу, он бесшумно зашагал прочь, стараясь держаться в тени хижин. Из–за тонких стенок летних жилищ до него доносилось равномерное дыхание спящих людей. Где–то заплакал во сне ребенок… Миновав последние хижины, Нум выбрался на тропинку, которая вела к Большому болоту, и пошел по ней так быстро, как только позволяла ему больная лодыжка. Земля под ногами была неровной и твердой. Каждый камень, каждая выбоина отдавались жгучей болью в искалеченном суставе. Пришлось закусить губу, чтобы нечаянно не вскрикнуть.

Наконец земля на тропинке стала мягче, и Нум остановился, чтобы отдышаться. Прошлым летом ему не раз случалось углубляться в лабиринт Большого болота, и он хорошо изучил опасные места. Но за год знакомые тропинки могли зарасти травой и исчезнуть. А без них легко потерять направление, пробираясь среди густых и высоких зарослей камыша, или оступиться и попасть в бездонную топь, никогда не возвращающую своих жертв.

Нум осторожно двинулся дальше.

Влажный ночной воздух над болотом был полон таинственных шорохов и звуков, внезапно смолкавших при его приближении. Лягушки звучно шлепались в трясину и прятались под широкими листьями водяных лилий; выдры бесшумно ныряли в черную воду; перепуганные водяные крысы опрометью кидались к поваленным деревьям, под корнями которых скрывался вход в их жилище. Но болото продолжало жить своей загадочной ночной жизнью. На поверхности его то тут, то там с тихим шипением лопались пузырьки газа, что–то хлюпало по воде, что–то влажно чмокало; в камышах слышалось потрескивание сухих стеблей, осторожные шелесты и шорохи. Воздух был насыщен болотными испарениями, терпким запахом гнили и разложения. Тропинка, по которой шел Нум, извивалась среди высоких трав с острыми режущими краями и вела к протекавшей посреди болота речке. Пружинящая, зыбкая почва хлюпала при каждом шаге. Ноги вязли по щиколотку в липкой грязи, брызгавшей сквозь траву. Прикосновение холодной болотной жижи к воспаленной лодыжке облегчало и успокаивало боль. Палка Нума, глубоко вонзавшаяся при ходьбе в пропитанную влагой землю, мало помогала мальчику. В конце концов Нум сунул ее под мышку и продолжал осторожно продвигаться вперед, напрягая слух, зрение, обоняние. Он чувствовал, что его со всех сторон окружает враждебное молчание населяющих болото живых существ. Как человек, он внушал всем этим существам страх, но и сам, в свою очередь, опасался их. Вдруг Нум остановился с бурно забившимся сердцем. Больная нога его ударилась с размаху о полусгнивший корень, очертания которого напоминали кольца огромной змеи. Слева от тропинки вспыхивали в тумане призрачные зеленые огоньки, мерцали несколько минут и также внезапно исчезали, словно растворившись в темноте ночи.

«Это души умерших без погребения, утонувших в болоте», — думал Нум, вздрагивая.

Он уже раскаивался, что покинул уютную хижину, где мирно похрапывали Ури и Тхор. Удастся ли ему разыскать на темной тропинке следы Абахо?

Вязкая грязь быстро затягивала его собственные следы. Нум посмотрел назад: дорога, которую он только что преодолел, казалось, делала ему тайные знаки, приглашая вернуться; тростинки приветливо покачивали верхушками, словно кланяясь; расхрабрившаяся лягушка хрипло квакала у самого края тропинки.

Впереди простиралась неизвестность, зыбкая тьма, населенная невидимыми враждебными существами. Запретная область. Позади — все привычное, знакомое, безопасное.

Нум не поддался искушению.

— Я пойду дальше, — упрямо прошептал он. — Все равно пойду дальше!

Он оперся о палку и перешагнул через толстый корень, похожий на ползущую змею. Пальцы нащупали на гладкой коре очертания бизона, и Нум сразу почувствовал себя не таким одиноким.

Раздвигая руками высокую стену камыша, мальчик снова устремился вперед. Ближе к берегам речки узкая тропинка постепенно расширялась; по обеим сторонам ее валялись плетеные из камыша верши, которыми обычно пользовались рыболовы. Крупная чешуя карпов, усеивавшая тропинку, блестела и искрилась в мертвом свете луны. На кустах были развешаны для просушки шершавые шкурки угрей.

Нум продвигался во мраке, удерживая дыхание, ловя чутким ухом каждый звук. Но тишина была такой глубокой, что скоро он отчетливо услышал впереди тихое лепетание маленьких струек воды. Тогда, остановившись, он лег ничком на землю и беззвучно пополз, переставляя локти по земле. Палка мешала ему, но он боялся расстаться с ней, опасаясь, что потом, в темноте, не сумеет разыскать ее.

Тропинка превратилась в широкую, плотно утрамбованную площадку. По краям ее возвышались кучи срезанного тростника, на земле чернели следы костров, валялись обломки удочек и костяных рыболовных крючков. Особый запах, говорящий о частом присутствии человека, царил в этом месте, смешиваясь с острым запахом рыбных отбросов и горьким ароматом болотных трав.

Нум подполз к большой куче сухого тростника, заготовленного для костров, и, укрывшись за ней, медленно поднялся с земли. Долина по ту сторону речки резко сужалась, и болото примыкало вплотную к невысокой скалистой гряде, подножие которой утопало в ковре зеленого мха; над мхом вздымались тонкие стебли цветущих ирисов и болотных лютиков.

Бледный свет луны озарял зубчатые серые скалы, и в его призрачном сиянии гребни их казались намного выше, чем при свете дня. На самой крутой вершине, четко выделяясь на фоне звездного неба, чернела странная фигура. Непомерно огромную голову этого загадочного существа украшали короткие, загнутые кверху рога, выглядывавшие из густой курчавой шерсти, а сзади свешивался короткий толстый хвост, шевелившийся на ветру. Но вертикальной осанкой и руками, молитвенно вздетыми ввысь, к серебристому светилу ночи, фигура напоминала человека. И Нум с первого взгляда узнал Мудрого Старца Абахо, закутанного в большую бизонью шкуру, ниспадавшую свободными складками вдоль высокой фигуры старика.

Абахо, рослый, как все Мадаи, сейчас, на вершине скалы, выглядел гигантом. Шкура делала его шире, массивнее, придавая могучий вид сухопарому старческому телу. Подняв к небу руки и обратив лицо к бледному диску луны, он тянул какую–то монотонную песню без слов, напоминавшую не то мычание, не то жалобу. Порывы ночного ветра доносили этот звук до болота.

Широко раскрыв глаза, Нум смотрел на невиданное зрелище, пытаясь понять, что оно означает. Ему уже не раз случалось присутствовать на ритуальных церемониях Мадаев и видеть Мудрого Старца, облаченного в самые фантастические одежды. Это были либо великолепная шкура пещерного льва, либо плащ из разноцветных птичьих перьев, либо пятнистый наряд оленя с царственной головой, увенчанной ветвистыми рогами, огромными и величественными.

Почему же сегодня Абахо завернут в грубую, невыделанную шкуру бизона с короткими рожками, похожими на маленькие кривые ножи? Нум еще не нашел ответа на свой вопрос, как вдруг пение на скале смолкло. Мудрый Старец опустил руки и несколько минут стоял неподвижно, склонив голову набок и словно прислушиваясь к чему–то. Затем пошарил рукой в мешочке из оленьей кожи, который всегда носил у пояса и достал оттуда какой–то небольшой предмет, который Нум не мог разглядеть. Абахо медленно выпрямился и снова поднял руку — теперь только одну! — к ночному небу. Нум увидел, что в пальцах старика зажат длинный узкий ремень из сыромятной кожи. Стоя в той же позе, Мудрый Старец начал медленно вращать ремень над головой, постепенно убыстряя темп. Нуму показалось, что к концу ремня привязан продолговатый предмет — быть может, просверленный камень или кусок выдолбленного дерева, — который вращаясь, протяжно свистел в воздухе.

Все быстрей и быстрей вращал Абахо свой странный снаряд; свист, который издавал этот снаряд, звучал то высоко и пронзительно, то низко и глухо. Казалось, голос какого–то дикого существа поднимается все выше и выше к звездному небу, голос, напоминающий то рев Красной реки во время весеннего паводка, то зловещий гул пламени лесного пожара, то жалобное завывание зимнего ветра, то яростное гудение океанского прибоя у скалистых суровых берегов на далеком Западе.

И вдруг все эти звуки слились в один, глубокий и мощный, словно издаваемый каким–то зверем. Нум узнал голос бизонов. Рев заполнил собой всю округу; он поднимался ввысь, к звездам ночного неба. Дрожь пробежала по прибрежным ивам и камышам; вдали, за болотом, протяжно завыл волк. Иллюзия была настолько полной, что Нум невольно оглянулся: не мчатся ли бизоны через болото, не рискует ли он погибнуть, растоптанный мощными копытами бегущего стада?

Но долина была по–прежнему пустынна, и рыхлая влажная почва не дрожала под тяжкой поступью четвероногих великанов. Тогда Нум поднял голову и взглянул на вершину скалы, где Мудрый Старец с помощью обыкновенного ремня и куска просверленного камня заставлял рождаться эти магические звуки, эти могучие голоса воображаемого бизоньего стада.

Стоя на гребне скалы, с лицом, обращенным к безучастно льющей свой серебряный свет луне, один, в самом сердце враждебной человеку первобытной природы. Главный Колдун воссоздавал перед своим мысленным взором стада бизонов, стремящихся к тучным пастбищам. Он вслушивался в мощный рев бегущего стада и сам перевоплощался в бизона, стараясь понять устремления и намерения могучего животного, проникнуть в его мысли, во все его существо… И тогда, поняв инстинкты этого дикого существа, он сможет завтра уверено сказать охотникам и воинам племени Мадаев: «Бизоны пройдут там–то и там–то… в такой–то день!..» Потрясенный до глубины души странным зрелищем таинственного перевоплощения Абахо, Нум потерял всякое представление о времени. Он не сразу заметил, что глубокий, низкий голос внезапно смолк и болото по–прежнему безмолвно простирается вокруг, будто отдыхая после пережитой тревоги. Ни одно дуновение ночного ветерка не шевелило склоненные тростники, даже маленькая речка, словно уснув, не лепетала больше свою извечную песенку.

Нум бросил взгляд на вершину скалы: она была пуста. Высокая фигура Абахо не вырисовывалась на светлом фоне звездного неба. Дрожь пробежала по телу мальчика. Абахо спускается со скалы, он, может быть, уже достиг ее подножия…

Испуганный этой мыслью, Нум припал грудью к земле за ворохом сухого тростника. До этой минуты ему и в голову не приходило, что кто–то может его обнаружить. В ушах мальчика прозвучал строгий голос старшего брата Ури: «Никому не дозволено следовать за Абахо, даже нашему отцу». А он, Нум, несчастный хромой, ни к чему не пригодный калека, дерзко нарушил запрет и тайком, как вражеский лазутчик, прокрался за Мудрым Старцем. Только сейчас Нум осознал до конца свою беспримерную дерзость и глубину совершенного им преступления. Холодея от ужаса, мальчик представил себе кару, которая обрушится на него, если его проступок станет известен Главному Колдуну. Ночь сразу показалась ему враждебной и холодной, а болотная грязь, облепившая его обнаженную грудь и руки, — ледяной и липкой. Он повернулся на локтях, все также стесненный в своих движениях палкой, которую держал под мышкой. Одна лишь мысль владела всем его существом: бежать как можно скорее обратно, добраться до становища прежде, чем кто–либо заметит его отсутствие.

Нум дополз до края площадки рыболовов, беззвучно проскользнул в заросли камыша, нащупал ровную, плотно утоптанную тропинку и поднялся на ноги. Острая боль в щиколотке пронзила его, словно в ногу воткнули копье. Он еле удержался от крика и шагнул вперед.

Нум шел, тяжело опираясь на палку, так глубоко вонзавшуюся в мягкую почву, что ему приходилось всякий раз делать усилие, чтобы вытащить ее из грязи.

Боль, которую он испытывал при ходьбе, была невыносимой. Нум знал, что Абахо, несмотря на свой преклонный возраст, ходил легко и быстро, широкими шагами. Он, наверное, уже миновал переправу через речку…

Стиснув зубы, Нум ускорил шаг. О том, чтобы укрыться справа или слева от тропинки, нечего было и думать: он хорошо знал, как обманчив травяной покров болота, под которым скрывается подчас бездонная трясина. Но еще больший страх внушали ему зеленые огоньки, плясавшие над неподвижной черной водой. Спасаться бегством можно было только по тропинке, со всей возможной быстротой, пока Абахо не нагнал его. Нум протянул руки вперед, раздвигая в стороны стебли камыша, больно хлеставшие его по лицу, и нырнул в зеленую чащу, как пловец в морские волны. Он бежал, увязая по щиколотку в жидкой грязи, звучно хлюпавшей у него под ногами, с трудом вытаскивая ступни из вязкой жижи, шатаясь от слабости и снова устремляясь вперед. Он не чувствовал острой боли в искалеченной ноге, не чувствовал, как жесткие болотные травы секут, словно кнутом, его обнаженные плечи и колени, он уже ничего не чувствовал… И почти ничего не видел перед собой. Синеватые ночные облака то и дело скрывали луну, склонявшуюся к горизонту. Мрак окутывал болото, сгущаясь меж стенами высоких камышей.

Нум совсем забыл про гнилой корень, лежавший поперек тропинки, словно туловище огромной змеи. Он налетел на него на всем бегу, споткнулся, потерял равновесие и упал, раскинув руки и разодрав кожу на груди о шершавую кору. Тут же вскочив на ноги, мальчик одним прыжком перемахнул через препятствие и снова ринулся вперед, охваченный безумным, все возрастающим страхом. Ему казалось, что Абахо уже настигает его. Волосы на голове Нума шевелились, он задыхался, словно загнанный зверь, и мчался вперед, не разбирая дороги.

О, как охотно отдал бы он сейчас любое знание, любой ответ на вечно терзавшие его вопросы за возможность очутиться здоровым и невредимым на своей подстилке из сухих листьев, рядом со сладко спящими близнецами!.. Только достигнув становища, Нум замедлил свой сумасшедший бег. Врожденная осторожность заставила его выяснить сначала, где находятся караульщики. К счастью, оба стража, мирно беседуя, сидели у костра, спиной к мальчику.

Нум прокрался между хижинами, прячась в их густой тени, и с замирающим сердцем раздвинул завесу из коры, скрывавшую вход в их летнее жилище. Тхор и Ури по–прежнему спали крепчайшим сном. Удерживая дыхание, беглец скользнул внутрь хижины и опустился на свою подстилку. И тут только почувствовал, какая жгучая боль терзает его искалеченную ногу, натруженную непосильной ходьбой по болоту и безумным бегом. Присев на подстилке, Нум стал осторожно растирать ее, пытаясь успокоить боль. И вдруг замер, пораженный ужасным открытием: палки не было. Он потерял ее во время бегства.

Глава 3. АБАХО

Лишь под утро Нум забылся тревожным, полным кошмарных видений сном. Когда он очнулся, был уже день. Подстилка близнецов пустовала. Жаркие лучи солнца, пробиваясь сквозь зеленую крышу хижины, ложились золотыми пятнами и полосами на земляной пол. Стайки крошечных мошек исполняли в их сиянии свой беззвучный танец.

В воздухе уже чувствовался удушливый зной, грозовой зной конца лета. Нум с трудом пришел в себя. Ему казалось, что он грезит с открытыми глазами или продолжает спать. Удивительнее всего было то, что снаружи до него не доносился привычный многоголосый шум становища: крики детей, призывные голоса женщин, сухое щелканье камней, раскалываемых в оружейной мастерской.

Слегка покачиваясь, Нум поднялся с подстилки, стал машинально искать палку и разом вспомнил все события минувшей ночи: свою дерзкую вылазку и отчаянное бегство по болоту, исполинскую фигуру Мудрого Старца, четко выделявшуюся на светлом фоне звездного неба… Он понял, что потерял свою палку, такую приметную, у гнилого корня, о который споткнулся во время бегства.

Ужас объял мальчика.

Теперь при ярком свете дня, его безрассудное поведение ночью казалось Нуму совершенно непонятным и необъяснимым. Как осмелился он нарушить священные законы племени? Какая странная сила заставила его пойти следом за Мудрым Старцем? И каким беспощадным будет наказание, если проступок его обнаружится!

Ноги Нума ослабели, он тяжело опустился на подстилку. Долгое недоедание сделало мальчика таким слабым, что малейшее волнение истощало его, а растущий страх отнимал последние силы.

«Нет, я должен встать! — думал он. — Я должен пойти туда и посмотреть, не валяется ли моя палка на тропинке, около гнилого корня? Может быть, на мое счастье Абахо не заметил ее ночью в темноте?» Эта мысль немного ободрила мальчика. Он осмотрел свою лодыжку, которая распухла, но болела не так сильно, как можно было ожидать. Зато лицо, руки и грудь, покрытые царапинами, кровоподтеками и ссадинами, горели огнем.

«Все будут спрашивать меня, где я так разукрасился? Что им отвечать?» Прижав ладони к пылающим вискам, Нум пытался спокойно обдумать положение. Но тщетно! Его изобретательный ум отказывался служить ему. В ушах гудело, сердце билось часто и неровно. Он задыхался в жаркой духоте хижины, но не осмеливался выйти наружу, на свежий воздух. Вдруг завеса коры раздвинулась. Широкий поток солнечного света хлынул в дверной проем, заливая золотым сиянием глинобитный пол, и звонкий голос спросил:

— Ты еще спишь, Нум?

Не поднимая головы, мальчик угрюмо пробормотал:

— Нет. Чего ты хочешь?

— Я принесла тебе поесть.

Полог опустился, поток света исчез. Прямо перед собой Нум увидел две босые ножки, тонкие и стройные. Он понял, что это его маленькая приятельница Цилла вошла в хижину. Нум узнал бы ее голос среди тысячи других. Как всегда, он почувствовал себя странно счастливым от ее присутствия, но, несмотря на эту радость, спросил, не меняя тона и по–прежнему не глядя на девочку:

— Что ты мне принесла?

— О, только ягоды шелковицы… только ягоды. Больше ничего не удалось найти. Но теперь осталось уже недолго терпеть. Знаешь ли, Нум? Сегодня на заре охотники…

При этих словах Нум вскинул голову, и Цилла, прервав свою речь, с изумлением уставилась на него, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза.

— Что с тобой, Нум? Кто тебя так расцарапал?

Вся радость, которую испытывал мальчик от прихода Циллы, улетучилась.

Надо объяснять; неприятности уже начались.

— Я упал, — сухо ответил он, отворачиваясь.

— Упал? Как же ты?.. Ах, понимаю, это из–за твоей ноги, не правда ли? Бедный мой Нум!

Так. Теперь уже и Цилла жалеет его! Нум готов был ответить, что не нуждается в ее жалости, однако сдержался, не желая причинить девочке хоть малейшее огорчение. Она так мила и добра!

Как все Мадаи, Цилла была высокой и тонкой, в последнее время, пожалуй, даже слишком тонкой. Стройностью фигурки и врожденной грацией она напоминала молодую лань; сходство это усиливалось большими черными глазами с кротким, чуть тревожным взглядом. Длинные темные волосы, схваченные повязкой из красноватой кожи, обрамляли смуглое личико со слегка выдающимися скулами и маленьким, прямым носом. В обнаженных загорелых руках Цилла держала самодельную корзиночку из широких листьев каштана, скрепленных колючками. Корзиночка была до краев наполнена крупными фиолетовыми ягодами.

Нум подумал, что, для того чтобы собрать эти ягоды, Цилле пришлось встать чуть свет и проделать долгий, утомительный путь далеко за пределы земли, опустошенной пожаром. Он подумал также о том, что, несмотря на мучивший ее голод, Цилла не поддалась соблазну и не съела ягоды на обратном пути, а принесла их ему, Нуму.

Тронутый самоотверженностью девочки, он улыбнулся ей. Глаза Циллы просияли от радости. Протянув Нуму корзинку, она принялась весело болтать, а Нум тем временем не спеша отправлял в рот одну за другой сочные и сладкие ягоды.

— Ты долго спал, Нум! Солнце уже поднялось. Охотники выступили на заре, потому что мой дед Абахо… Нум подскочил.

— Как? Они выступили? Уже? Но я ничего не слышал.

— Ты спал как убитый, Нум! И к тому же нынче не пели охотничьих песен: все очень спешили. Абахо сказал, что бизоны пройдут через болото сегодня после полудня. Он сказал, что уже к вечеру у нас будет мясо — много мяса! — его хватит на всю зиму. Вот хорошо, правда? Нум кивнул головой. Ему не хотелось говорить. Мысли вихрем кружились у него в мозгу.

— Все, кто не участвует в Большой Охоте, отправились в лес, — продолжала Цилла. — Они ушли, чтобы наломать побольше зеленых веток. Их понадобится много, очень–очень много, чтобы коптить и вялить мясо. В становище никого нет. Никого, кроме тебя и малышей!

Цилла весело рассмеялась и добавила:

— Присматривать за малышами поручено мне. Я не должна оставлять их надолго без надзора. На, возьми все ягоды, Нум! Я сейчас вернусь. Она исчезла, грациозная и легкая; Нум снова остался один. Из всего сказанного Циллой до его сознания дошла по настоящему только одна фраза: «В становище никого нет!» Нум поставил наполовину опорожненную корзиночку с тутовыми ягодами на землю и вскочил с подстилки. Если это так, то сейчас самый подходящий момент, чтобы, не привлекая к себе ничьего внимания, отправиться на поиски потерянной палки. Снаружи жара была еще удушливей. Тяжелые, набухшие дождем грозовые тучи клубились на горизонте. Нум, как, впрочем, все его соплеменники, панически боялся грозы. В раннем детстве Мамма рассказывала Нуму, что Великий Дух, Отец и Создатель всего сущего любит порой проявлять свое могущество или свой гнев, посылая на землю слепящие молнии, которые пробивают облака и поражают, словно огненные стрелы или копья. А гром — это голос Великого Духа, и, когда он рокочет, сотрясая небо, людям и всем другим живым существам не остается ничего иного, как распластаться на земле, зажмурив глаза и закрыв голову руками.

Молния, зажигающая леса и степи, убивающая животных на пастбищах и людей в их хижинах, часто поражает случайную жертву. Но она способна превратить в ничто тех, кто совершил проступок, у кого совесть неспокойна! Нум наслушался с детства подобных рассказов, а совесть его в то утро была далеко не спокойна. Великий Дух, который без сомнения, видит все, знал, конечно, что младший сын вождя Мадаев преступил священные законы племени. Он знал, что Нум подсматривал прошлой ночью за магическими заклинаниями Абахо, несмотря на строжайший запрет. Нум бросил последний взгляд на черные тучи, громоздившиеся у края неба, и решился:

«Гроза еще далеко. Я успею дойти до болота. Я должен успеть!» Он миновал последнюю хижину и зашагал по знакомой тропинке, которая вела к Большому болоту. Нум шел с трудом, сильно хромая, но не чувствуя больше острой боли в распухшей лодыжке. Впрочем, он мало обращал внимания на больную ногу. Все его мысли были сосредоточены на палке, украшенной силуэтом бизона, которая валялась где–то на тропинке возле гнилого корня, напоминающего водяную змею. В глубине души Нум продолжал надеяться, что Абахо не заметил ее в темноте.

Над болотом стояла чуткая, тревожная тишина. Животные, как и люди, чувствовали приближение грозы и охваченные смутным страхом, спешили укрыться в безопасных убежищах. Сухие стебли камыша временами тихо потрескивали под палящими лучами полуденного солнца. В воздухе не ощущалось ни малейшего ветерка. С поверхности болота поднимались ввысь горячие и зловонные испарения.

Нум подумал, что воины, участвовавшие в Большой Охоте, наверное, устроили засаду на вершинах тех самых скал, где прошлой ночью Мудрый Старец Абахо заставлял звучать глубокий голос бизонов. Там, спрятавшись в укрытиях из ветвей, они терпеливо ожидают появления косматых великанов, покинувших наконец свои летние пастбища.

Как только стадо бегущих бизонов поравняется с утесами, где притаились охотники, Мадаи начнут осыпать животных стрелами, копьями, камнями. А затем, испустив боевой клич, ринутся в долину, чтобы прикончить добычу каменными топорами и тяжелыми дубовыми палицами, закаленными в огне костров.

Опасная охота, где все, даже самые сильные, ловкие и бесстрашные, рискуют получить смертельную рану или погибнуть под копытами разъяренных бизонов, пронзенные насквозь их острыми рогами… И эти мужественные воины даже не подозревают, что один из Мадаев осмелился преступить законы племени и проникнуть в Тайны, тщательно оберегаемые мудрецами от непосвященных!

При мысли об этом сердце Нума томительно сжалось. А что, если Большая Охота окажется неудачной по его вине? Что, если Великий Дух, разгневанный неслыханной дерзостью Нума, решил покарать все племя за преступление, которое он этой ночью совершил? Если Большая Охота не будет успешной, Мадаи потеряют последнюю возможность сделать запас мяса на зиму — и тогда всему племени грозит голод, жестокий зимний голод, когда люди царапают ногтями мерзлую землю, выкапывая горькие корни трав, которые могут хоть на время заглушить нестерпимую боль в пустом желудке. Нум содрогнулся. Подобные последствия его проступка до сих пор не приходили ему в голову. Он впервые понял, какие родственные узы связывают его со всеми членами родного племени, понял, что подверг своих сородичей смертельной опасности.

Нум не заметил, как дошел до гнилого пня, — так велико было его смятение. Как и ночью, он споткнулся о корень, вскрикнул и долго не мог прийти в себя.

Палка была на месте; она лежала у самого края тропинки. Светлая кора каштана почернела и покоробилась под жгучими лучами солнца; нацарапанный на ней силуэт бизона лишь с трудом можно было различить. Нум усмотрел в этом дурное предзнаменование, и сердце его упало. Он медленно перешагнул через препятствие, поднял палку и посмотрел на нее безучастным взглядом. Все Мадаи, отправляясь на Большую Охоту, прошли сегодня утром по этой тропинке, но ни один из них не захотел нагнуться и поднять палку Нума. Даже сам Абахо, от пронзительного взгляда которого ничто не ускользало, не обратил на нее внимания: значит, Мудрый Старец ничего не подозревает, ни о чем не догадывается. Это открытие не доставило Нуму никакого удовольствия. Тайная или явная, его вина не становилась от этого ни больше ни меньше, и он со страхом думал об ее ужасных последствиях для племени. Широко размахнувшись Нум отшвырнул палку далеко в сторону.

— Зачем бросать палку? — спросил позади его насмешливый голос. — Она еще может пригодиться тебе.

Нум в ужасе обернулся. Высокая стена камышей раздвинулась, и он очутился лицом к лицу с Мудрым Старцем Абахо. Главный Колдун племени Мадаев был одет в простую одежду из волчьей шкуры, изрядно потертую и поношенную. На нем не было никакой ритуальной раскраски, никаких обрядовых украшений: ни браслетов из просверленных камней и раковин, ни ожерелья из звериных зубов. Оружия при нем не было; значит, он не пошел с охотниками.

«Он ждал меня, — подумал Нум. — Он знает все. Я погиб!» Другой на месте Нума, возможно, упал бы на колени перед Абахо и, протянув к нему руки, умолял о прощении. Но перед лицом неминуемой кары Нум неожиданно обрел мужество. Он выпрямился, вскинул голову и взглянул прямо в глаза Мудрому Старцу.

Абахо смотрел на Нума со странным выражением. Лицо его было, как всегда, суровым и строгим, но в глубине проницательных серых глаз мелькали насмешливые искорки. Помолчав немного, Главный колдун сказал:

— Подними свою палку, Нум! Не так–то легко найти другой такой же прямой и ровный побег каштана. А палка еще понадобится тебе на обратном пути к Красной реке!

Нум послушно нагнулся и подобрал палку. Сухая кора жгла ему пальцы. Нуму нестерпимо хотелось забросить палку как можно дальше и увидеть, как поглотит ее черная болотная вода.

— Почему ты очутился здесь, сын мой? — спросил Абахо.

Нум ответил не сразу. Он размышлял. В серых глазах Абахо не было гнева, он смотрел на мальчика с чуть заметной лукавой усмешкой. Быть может, Мудрый Старец ни о чем не догадывается? Нуму достаточно наспех сочинить какую–нибудь историю и уверенным голосом рассказать ее Абахо. Например, сказать, что он одолжил палку одному из близнецов, а тот потерял ее на охотничьей тропе… только который из них: Тхор или Ури?.. Лучше Ури… Но зачем спрашивается, взрослому охотнику и воину простая палка, когда он вооружен луком, копьем и массивной палицей?.. Нет, это неправдоподобно… лучше сказать, что он… что он… Мысли вихрем кружились в голове Нума. Он не любил лгать. Ложь похожа на коварную зыбкую почву болота: в конце концов непременно увязнешь в ней!

— Я был здесь прошлой ночью! — одним духом выпалил он. — Я шел следом за тобой, о Мудрый, и потерял в темноте палку. Он умолк, тяжело дыша, и закрыл глаза.

— Бей! — проговорил он глухо. — Бей меня скорее, о Мудрый!

Нум знал, что он заслужил суровое наказание. Но Абахо не шевельнулся, не произнес ни слова. После нескольких минут гнетущего молчания Нум осмелился наконец открыть глаза. Мудрый Старец смотрел на него и улыбался.

— Зачем мне бить тебя, мальчик? — спросил он. — Разве ты уже не наказал себя сам? Разве не испытал раскаяние, страх, мучения нечистой совести? Разве ты не страдал телом и душой?

Нум низко опустил голову.

— Ты не знаешь, что я сделал, о Мудрый! — пробормотал он. — Мне было известно, что ты никому не позволил следовать за тобой, а я все–таки, невзирая на запрет, пошел… И я видел…

Абахо жестом прервал его:

— Ты видел очень мало, а понял еще меньше, — сухо сказал он. — Ты остался за порогом великой Тайны, как одинокий охотник на опушке непроходимого леса, не способный проникнуть в его чащу. Ты не узнал ничего.

Голос Мудрого Старца звучал сурово и жестко. Слушая его, Нум со стыдом уразумел, что в нелепом ребяческом самомнении он переоценил значение своего проступка. Он вообразил, что из–за него, ничтожного хромого мальчишки, может погибнуть все большое и сильное племя Мадаев. Да кем он был, чтобы навлечь на своих соплеменников страшный гнев самого Великого Духа и его разящие молнии? Он был ничем — да, да! — всего лишь жалким калекой, и ничем больше!

Слеза покатилась по щеке Нума.

Абахо вышел из тростников, наполовину скрывавших его. Он пересек тропинку и положил свою большую руку на плечо мальчика.

— Знай, что я не сержусь на тебя, о Нум! — сказал он торжественно. — Самомнение, конечно, дурная черта характера, но любознательность — неплохое качество. Расскажи мне откровенно, почему ты решил следовать за мной?

Нум поднял голову. Как объяснить Мудрому Старцу чувство, которое ему самому было не совсем понятно?

— Я хотел… — начал он, — мне хотелось…

Кровь внезапно прилила к лицу, и он торопливо закончил:

— Мне всегда хочется все узнать!

Он ждал, что Абахо рассмеется при этих словах, и он приготовился еще раз услышать ненавистную фразу: «Ты еще слишком мал!» Но Мудрый Старец не сказал ничего подобного. Взгляд его небольших, глубоко посаженных глаз стал еще более острым, почти невыносимым. Серые зрачки, казалось, исторгали пламя.

— Что же ты хотел бы узнать, мальчик? — спросил он после паузы.

— Все! — пылко ответил Нум. — Я хочу знать, почему есть день и есть ночь, почему летом жарко, а зимой холодно, почему днем на небе солнце, а ночью луна и звезды, почему дует ветер и течет вода, почему… почему… Я хочу знать все!

Он умолк, тяжело дыша, боясь услышать насмешку. Он привык, что братья всегда отвечали смехом на его недоуменные вопросы.

— Итак, — сказал без улыбки Абахо, — итак, мой сын, ты задаешь вопросы? И ты, кажется, умеешь рисовать? Нум опустил глаза.

— Да, — еле слышно шепнул он. — С тех пор как моя нога… с тех пор как я болен, я часто вспоминаю разных животных и рисую их пальцем на земле, когда остаюсь один.

Худая рука Абахо крепче сжала его плечо, принуждая наклониться к влажной земле тропинки.

— Нарисуй мне бизона! — приказал Главный Колдун. — Здесь, сию же минуту! Бизона или другого зверя, какого ты сам захочешь! Нум разровнял рыхлую землю ладонью и, помедлив минуту, принялся рисовать. Весь вчерашний день он думал о стаде оленей, убегающих вдаль среди высоких трав. Вожак, мчащийся впереди, был огромным и могучим, с головой, увенчанной ветвистыми рогами. Он несся гигантскими скачками, почти не касаясь копытами земли.

Несколькими штрихами Нум попытался передать это двойное ощущение силы и легкости животного. Абахо, склонившись над ним, наблюдал за его работой. Рисунок был слаб в деталях, и Нум, едва закончив, тут же стер его.

— Я не умею рисовать по–настоящему, — сказал он печально. — Олень, о котором я думал, был прекрасен… Абахо ласково поднял его.

— Если хочешь, — сказал он, — я научу тебя рисовать.

Нум посмотрел на Мудрого Старца, не смея поверить своим ушам.

— Вдвоем мы сможем сделать многое, — продолжал Абахо. — Я давно ждал этого часа…

Он крепко стиснул свои худые руки и посмотрел вверх.

— Я становлюсь стар, мой мальчик! Часто я спрашиваю себя, что же будет с Мадаями, когда Великий Дух призовет меня к себе? Кто будет лечить их, если они заболеют или получат раны на охоте? Кто будет поддерживать огонь в Священной Пещере? Кто украсит ее стены магическими изображениями животных? Мало–помалу Мадаи забудут все, чему я научил их, растеряют Знание, которое я сам унаследовал от далеких предков. Они разучатся призывать на помощь силы Земли и Неба, перестанут жить в согласии с могущественной Матерью–Природой. Они будут убивать не только для того, чтобы насытиться, и в конце концов потеряют право называться людьми.

Стремительно повернувшись к Нуму, Абахо схватил мальчика за руку:

— Я всегда надеялся, что найду среди племени Мадаев человека, не похожего на остальных воинов и охотников, который мог бы стать моим учеником и преемником. Ему я передам светильник Знания, когда руки мои ослабеют и не смогут больше держать его. Он будет знать ответы на все вопросы. А позже, когда придет его час, он передаст Знание другому Мадаю. И племя владеющее знанием, будет жить, будет расти и крепнуть. Ты понял, чего я жду от тебя, сын мой?

Нум посмотрел на Абахо ошеломленный и растерянный. Глаза Мудрого Старца горели одушевлением. Длинные белые волосы, откинутые назад, развевались за плечами.

— Я уже начал отчаиваться, — продолжал Абахо дрогнувшим от волнения голосом. — Все юноши племени похожи друг на друга. Все они подобны твоим старшим братьям: сильные, мужественные, отважные. Но ни один из них не способен день за днем, в тишине и мраке Священной Пещеры овладевать Знанием, постигать его законы и тайны. Для этого нужен человек совсем иного склада… Нум, этот человек — ты!

Низко наклонив голову, Нум смотрел на свою изуродованную ногу. Ну, разумеется, он не такой, как все остальные: он хромой! Непригодный к охоте и к бою, к далеким утомительным походам, ко всем играм и упражнениям, требующим физической закалки, выносливости и ловкости. Самолюбию мальчика льстило сознание избранности и вместе с тем его мучила тайная мысль, что Абахо остановил на нем свой выбор только потому, что Нум — калека. От нахлынувших на него противоречивых чувств, в которых он не мог разобраться, щеки мальчика вспыхнули ярким румянцем.

— Вдвоем мы сможем сделать многое, — повторил Абахо. — Мы будем изучать окружающий нас мир и откроем другие Тайны, разгадаем другие загадки… мы умножим священное Знание… усовершенствуем искусство изображения. Мы…

Внезапно оборвав свою речь, Абахо пристально взглянул на Нума, продолжавшего хранить растерянное молчание. Мудрый Старец выпустил худенькую кисть мальчика, которую он, увлекшись, стиснул так сильно, что кожа на ней покраснела, и спросил с тревогой в голосе:

— Ты молчишь, Нум? Я, кажется, сделал тебе больно?.. Взгляни на меня!

Нум поднял на Абахо свои большие темные глаза, так напоминавшие глаза маленькой Циллы. Ослепительное будущее, полное неизвестности и жгучих тайн, одновременно и привлекало и пугало его. Он испытывал гордость при мысли о том, что в один прекрасный день станет Главным Колдуном племени Мадаев, мудрецом, у которого все будут искать совета и помощи. Но к этой Гордости примешивалось ребяческое сожаление о том, что он лишен возможности, подобно другим мальчишкам его возраста, сидеть вместе со взрослыми охотниками в засаде, ожидая появления бизонов. Абахо открыл рот, желая объяснить Нуму, что охота — лишь одна из граней человеческой жизни, самая простая и примитивная, которая делает человека подобным дикому животному. Он хотел сказать, что существует другая охота, более волнующая, доступная лишь малому числу избранных: охота пытливого ума в неизведанных просторах познания. Но он удержался и не сказал ни слова, понимая, что говорить об этом с мальчиком сейчас бесполезно: Нум еще слишком молод, он все равно не поймет его!

Абахо умолк. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь шумом ветра, который, усиливаясь, начинал раскачивать высокие тростники. Гроза приближалась.

Глухие раскаты уже доносились до них от краев горизонта. Нум бросил тревожный взгляд на небо. Но черные грозовые тучи были по–прежнему далеко.

Внезапно его осенила догадка: «Это бизоны!»

Он бросился ничком на тропинку, приложил ухо к земле. Зыбкая почва болота еле заметно колебалась и вздрагивала.

— Кажется, их очень много! — сказал он грустно.

Он не добавил ни слова и опять с неприязнью покосился на свою злосчастную лодыжку. Это из–за нее он не может быть сейчас рядом с братьями там, на вершинах серых скал. Правда, он слишком молод, чтобы поражать бизонов стрелой или копьем, но он мог бы, по крайней мере, помогать охотникам: подкатывать камни, подавать дротики и стрелы, держать наготове топоры и палицы…

Горькое сожаление о своем увечье на миг заслонило в сознании Нума таинственное и заманчивое будущее, открывшееся перед ним в словах Мудрого Старца. Сейчас он, не колеблясь, променял бы это блистательное, но, увы, чересчур отдаленное будущее на здоровую, такую, как у всех, ногу, которая позволила бы ему быть вместе с племенем в этот решающий час. Глубоко вздохнув, Нум повернулся спиной к серым скалам. Пора возвращаться в становище! К чему оставаться здесь дольше, прислушиваясь к шуму битвы? Она начнется с минуты на минуту, совсем близко… слишком близко…

Опираясь на палку и прихрамывая, Нум с трудом двинулся по направлению к становищу. И вдруг снова ощутил руку Абахо на своем плече. Мудрый Старец тихонько повернул его и потянул за собой в сторону серых скал.

— Пойдем, — сказал он мягко. — Пойдем посмотрим на них!

Глава 4. БОЛЬШАЯ ОХОТА

Глухой гул с юга быстро приближался и нарастал. Оставаться дольше в узкой долине, стиснутой с обеих сторон крутыми скалами, становилось опасным. Покинув летние пастбища, бизоны мчались к местам зимовок с бешеной скоростью, топча и сметая все на своем пути. Абахо и Нум едва успели перейти вброд речку и вскарабкаться на невысокую гряду скал, за которыми с утра скрывались в засаде охотники. Нум так обрадовался возможности присутствовать при Большой Охоте — пусть всего лишь в качестве зрителя, — что забыл на время о своей больной ноге. Завтра она, разумеется, напомнит о себе и доставит немало страданий, но сейчас ему было не до нее.

Весь цвет племени Мадаев был здесь. Притаившись за выступами скал или среди кустарников, охотники ждали сигнала, готовые ринуться в бой по первому знаку вождя. Огромные глыбы камня громоздились кучами у края обрыва. Метательные снаряды из дерева и кости, дротики с костяными или кремневыми наконечниками, деревянные копья, закаленные в огне костра, массивные каменные топоры и тяжелые дубовые палицы, в которые вставлены острые обломки кремней, были сложены на земле рядом с охотниками или же находились в руках подростков, счастливых и гордых оказанным им доверием. Утром, покидая становище, охотники наскоро размалевали себе лицо и грудь красной глиной, которая успела высохнуть и растрескаться под жаркими лучами солнца. Кисти рук и лодыжки были украшены костяными браслетами, шею обвивали ожерелья из звериных зубов, нанизанных на тонкие сухожилия; длинные черные волосы заплетены в косы или связаны пучком высоко на затылке. Такой наряд, по мнению охотников, должен придать им грозный и устрашающий вид.

Отец Нума, Куш, вождь племени, стоял у самого края скалистой гряды. Обратив лицо к югу, он не отрываясь смотрел в ту сторону, откуда доносился нарастающий гул. Стоя рядом с отцом, Тхор и Ури ждали его распоряжений, чтобы мгновенно передать их остальным охотникам. «Когда–нибудь, — с волнением думал Нум, — отец будет гордиться и мною! Тогда он не скажет про меня:» Бедный мальчик!»Нум придвинулся ближе к Абахо, хотел шепнуть Главному Колдуну, что согласен стать его учеником, но не успел раскрыть рта. Куш вдруг выпрямился во весь свой огромный рост, высоко подняв в руке копье. В то же мгновение до слуха Нума явственно донесся тяжелый топот, напоминавший грохот океанского прибоя, и мальчик понял, что бизоны близко. Дрожь волнения, тревоги и восторга охватила охотников. Высокие прически заколыхались, руки крепче сжали оружие, темные глаза на раскрашенных красной глиной лицах вспыхнули диким огнем. Гул, прежде смутный, усиливался, вздымаясь, словно морской вал, разбивающийся у подножия скалистой гряды. Нум узнал глубокий мощный голос, который он так отчетливо слышал прошлой ночью на этом самом месте, и сердце его замерло от волнения, когда он увидел первого бизона, продирающегося сквозь густой камыш.

Вождь сделал знак рукой и, повинуясь его приказу, охотники пропустили громадного одинокого самца, с низко опущенным упрямым лбом, который вел за собой все огромное стадо. Единичная добыча, которую к тому же было трудно поразить с такого большого расстояния, не представляла интереса для людей. А спугнутый копьями и дротиками вожак мог ринуться в сторону от скал, увлекая за собой всех бизонов.

Шумно дыша и фыркая, вожак промчался мимо скал, топча своими мощными копытами ирисы и лютики.

Секунда гнетущего молчания — и вот из зарослей тростника показалось стадо. Бизоны бежали бок о бок, плотной рыжеватой массой. Длинная волнистая шерсть их потемнела от пота и была забрызгана болотной грязью.

Они мчались, не разбирая дороги, подгоняемые слепым инстинктом самосохранения, раздраженные укусами слепней и оводов, встревоженные приближением грозы, быстро нагонявшей их. Молодые держались в центре стада, охраняемые самками и громадными самцами, которые окружали телят грозным, несокрушимым кольцом.

Достигнув скалистой гряды, преграждавшей им путь, бизоны на мгновение замедлили бег и, изменив направление, двинулись вдоль скал, у самого их подножия. С вершины гряды горбатые рыжие спины исполинов напоминали поток остывающей лавы. Поток мчался, то вздуваясь, то опадая, в зависимости от неровностей почвы. Фонтаны жидкой грязи вылетали из–под сотен могучих копыт.

Как только основная масса бизонов поравнялась со скалой, за гребнем которой скрывались охотники, Куш выпрямился и громовым голосом прокричал боевой клич племени. Охотники разом вскочили на ноги, занося над головой метательные снаряды. В следующее мгновение десятки дротиков и копий просвистели в воздухе и обрушились на стадо; с грохотом покатились вниз, с уступа на уступ, низвергаясь на косматые спины бегущих великанов, огромные камни, которые столкнули со скалы подростки.

Испуганные внезапным и непонятным нападением, бизоны ринулись вперед с удвоенной скоростью. Могучие звери сталкивались на ходу друг с другом, спотыкались, погружаясь иной раз по самую грудь в реку, встречное течение которой замедляло их бег.

Нум сжимал от волнения руки, в которых не было ничего, кроме палки. О, почему у него нет оружия, которым он мог бы, вместе со всеми охотниками поражать добычу? В неудержимом порыве мальчик вскочил на ноги. Его зоркие глаза не упускали ни малейшей подробности кровавой картины.

На всю жизнь запомнил Нум мощные фигуры взрослых бизонов, их несоразмерно тонкие ноги и огромные, с выпуклыми лбами головы, вооруженные грозными рогами, короткими и острыми. Он видел, как объятые ужасом телята жались к матерям и не покидали их даже тогда, когда те падали на землю, сраженные насмерть. Это зрелище — Нум не знал почему — причиняло ему боль.

Наконец на поле битвы осталось около полутора десятков бизонов, получивших смертельные раны. Часть из них безуспешно пыталась уйти на перебитых ногах, другие — стряхнуть глубоко засевшие в теле острые копья и дротики. Кровь текла ручьями, заливая густую волнистую шерсть, розовая пена вскипала в углах губ… Раненые бизоны тоскливо и протяжно мычали.

Гроза, совсем близкая, уже грохотала над головой. Мадаи испускали громкие воинственные крики, вздымавшиеся к потемневшему небу, где уже кружили стаи стервятников, почуявших богатую добычу. Откуда–то издалека донесся отвратительный, хриплый хохот гиены.

Тогда по знаку вождя, охотники ринулись вниз. Они бежали по уступам скал, увлекая за собой лавины каменных осыпей. Нум не думая, тоже бросился вперед…

Чья–то крепкая рука схватила его за плечо и удержала у края обрыва. Нум обернулся, готовый ударить непрошенного спасителя. Его горевшие жаждой боя глаза встретились со спокойным и суровым взглядом Главного Колдуна.

— Куда ты? — строго спросил Абахо. — Мешать охотникам? Ты же ничем не можешь помочь им.

— Я никогда ни на что не гожусь! — ответил сквозь зубы Нум, сжимая кулаки. — Я мог бы подобрать упавшее копье или дротик и…

Абахо прервал его:

— Ты испытываешь такое сильное желание убивать, сын мой?

Нум ничего не ответил. Он отвернулся от Мудрого Старца и стал смотреть на жестокие сцены, разыгрывавшиеся у подножия утесов, меж растоптанных трав и кустарников. Затуманенный мукой взгляд умирающего бизона поразил его выражением кроткой покорности. Нет, у него не было желания принимать участия в кровавой расправе. Просто ему хотелось быть вместе со всеми, чувствовать себя настоящим Мадаем. А Мадаи — от мала до велика — были храбрыми охотниками. Вся их судьба, судьба всего племени и всех будущих поколений зависела от их охотничьих успехов. Нум не мог выразить словами обуревавшие его чувства. Он обернулся к Абахо и сказал с вызовом в голосе:

— Разве не ты сам устроил эту бойню, о Мудрый? А теперь жалеешь…

Абахо тихо покачал седой головой.

— Нет, я ни о чем не жалею, Нум. Жизнь всякого живого существа драгоценна, но человеческая жизнь драгоценнее во много раз. И пока в этом есть необходимость, человек вынужден убивать животных, чтобы обеспечить свою существование. Это один из великих Законов, данных нам Природой. Но он не мешает человеку относиться с любовью и уважением к тем существам из плоти и крови, которые умирают, чтобы мы могли жить. Я был бы огорчен, если бы ты испытывал желание убивать без необходимости, ради одного удовольствия…

Нум посмотрел снова в сторону долины. Бойня заканчивалась. Торжествующие охотники, с довольной улыбкой на размалеванных лицах, уже начинали разделывать каменными топорами туши убитых бизонов. Это было мясо, огромная груда свежего мяса, которого должно хватить племени на много месяцев.

С замечательной сноровкой и ловкостью Мадаи снимали с убитых бизонов шкуры, отделяли рога, сухожилия, жир, мозговые кости. Сердце, печень и почки будут поджарены уже сегодня вечером на углях костра. А завтра с утра женщины начнут скоблить и выделывать шкуры, изготовлять из сухожилий и длинных волос хвоста нитки, которыми сшивают меховую одежду. Все пойдет в дело, ничего не пропадет. Хищным птицам и гиенам достанутся лишь голые остовы да внутренности, которые они будут с боем оспаривать друг у друга. Вдали слышалось глухое мычание убегающего стада, протяжное и жалобное, словно живые оплакивали мертвых.

— На стенах нашей Священной Пещеры, — тихо заговорил Абахо, — погибшие животные оживают вновь. Некоторые думают, что я рисую лошадей, кабанов и бизонов только затем, чтобы научить охотников правильно целиться и наносить удары. Да, конечно, и для этого тоже. Но если бы я изображал животных лишь для того, чтобы обучить охотников, мне достаточно было бы рисовать их контуры и отмечать на них точками те места, куда должен прийтись удар. Ты увидишь, сын мой, что животные, которых я рисую в Священной Пещере, — не мертвые изображения. Дыхание новой жизни оживляет их…

Он умолк, погруженный в свои мысли. Потом заговорил снова:

— Да, убитые животные оживают на стенах Священной Пещеры. Я стараюсь изображать их в расцвете сил, в стремительности движений… какими они были на воле, в лесах, степях… Эти рисунки — дань всемогущей Природе, чтобы она простила нам то, что ты здесь видишь! — Мудрый Старец простер руку в направлении долины, где Мадаи продолжали разделывать убитых бизонов. — Но запомни хорошенько, Нум: это необходимо! Человек рождается беспомощным и беззащитным, без когтей, без рогов или клыков. Он бегает медленнее большинства животных и не так вынослив, как они: тело человека не покрыто мехом. Он одинаково боится и жары и морозов. И, несмотря на все это, именно человек будет когда–нибудь хозяином земли, хозяином всей Природы. Он будет владычествовать над ней благодаря разуму. И поэтому он должен выжить. А для того, чтобы выжить, он должен охотиться. Это — Закон!

Глава 5. К РОДНЫМ БЕРЕГАМ

После Большой охоты Мадаям удалось подстрелить еще несколько оленей–самцов и заарканить трех кормящих самок, которых охотники поместили в наскоро сооруженном загоне. Целую неделю женщины доили ланок и все племя лакомилось чудесным теплым молоком. Но никому из Мадаев не пришла в голову мысль, что можно приручить пойманных оленей, и тогда у племени всегда под рукой были бы готовые запасы мяса и молока. Даже сам Мудрый Старец Абахо не додумался до этого.

Приближалась осень. Большой Охотничий Совет решил, что пора покинуть летнее становище и возвращаться на зимнюю стоянку к родным пещерам у берегов Красной реки.

Однажды утром племя снялось с места и направилось на Север. Теперь у Мадаев было много мяса и звериных шкур. Был у них и запас оленьих костей, из которых они делали шила и иглы: были бурдюки жира для светильников, которыми Мадаи освещали зимой свои подземные жилища. Люди не боялись теперь ни голода, ни холода, ни тьмы. Но множество других опасностей подстерегало их ежедневно и ежечасно. Сильные грозы с ливнями следовали одна за другой, и уровень воды в реках поднялся. Для того, чтобы переходить вброд эти реки, Мадаям приходилось связываться друг с другом ремнями из сыромятной кожи. В иных местах вода достигала до плеч, и женщины высоко понимали над бурлящим потоком малышей, держа их перед собой на вытянутых руках. Дети постарше плыли, держась одной рукой за протянутые поперек реки ремни. Взрослые охотники несли на плечах оружие, драгоценные запасы мяса, жира и шкур. Старики медленно брели по пояс в воде, борясь со стремительным течением, сбивавшим их с ног. Всех воодушевляла и поддерживала надежда, что скоро они опять увидят родные места.

Во время коротких привалов Мадаи бросали тревожные взгляды на небо. Под низкими, гонимыми осенним ветром тучами торопливо летели к югу огромные стаи птиц. Их поспешный отлет предвещал наступление ранней зимы. Ночи становились пронизывающе–холодными. Скорчившись на мокрой земле, неподалеку от чадивших костров, люди крепко прижимались друг к другу, стараясь хоть немного согреться. Они не распаковывали на ночь тюки с драгоценными шкурами, чтобы наутро не увязывать их снова и не терять на это драгоценное время. До самой зари дрожали они от холода в своих летних одеждах, лежа на голой земле близ жалкого костра из сырого хвороста, который поддерживали всю ночь дозорные.

Стаи голодных волков, угрожающе завывая, бродили вокруг стоянки; их глаза горели в темноте зловещим зеленым огнем.

Едва наступал рассвет, Мадаи снова пускались в путь, стараясь держаться весенних троп, пролегающих по непролазным дебрям или затопленным паводковыми водами лощинам. Порой тропа исчезала в мутном илистом потоке, и тогда приходилось идти в обход, углубляясь в чащу девственного леса, где люди вынуждены были прокладывать себе дорогу каменными топорами и продвигались осторожно, преследуемые по пятам стаями озверевших от голода хищников.

Пищу в походе не готовили. Довольствовались куском вяленого мяса, отрезанного от туши, которую носильщики несли на длинных и гибких жердях. Мясо было сухим и жестким; его с трудом удавалось разжевать. Но на приготовление еды времени не было. Некогда было разжигать костер и сооружать очаг, чтобы жарить на нем мясо и грибы, которые попадались на каждом шагу в осеннем лесу. Надо было идти вперед, все время вперед, невзирая на усталость, голод и холод, который становился все ощутимее.

Силы Нума таяли с каждым днем.

В начале пути он из самолюбия отказался от помощи, которая была ему предложена. Отец Нума, Куш, хотел соорудить для мальчика нечто вроде гамака из гибких ветвей и лиан, где тот мог бы время от времени отдыхать в пути. Но для того, чтобы нести гамак, нужно было выделить двух носильщиков, и Нум не мог допустить подобной жертвы. Носильщики и без того едва справлялись с огромным грузом мяса, шкур и оружия; каждая пара мускулистых рук была на счету.

Поначалу все шло хорошо. Правда, к вечеру Нум сильно уставал. Но на стоянке Абахо прикладывал к его распухшей лодыжке целебные травы и болотный ил, которые смягчали боль. Утром Нум выступал в поход наравне со всеми. Шагая часами по заваленной буреломом тропе, он, стараясь придать себе мужества, думал о той благословенной минуте, когда Мадаи увидят наконец знакомые гребни серых утесов, высоко взнесенные над мутными стремнинами Красной реки, под небом родного края. Нум думал также о своей необычайной судьбе, о драгоценном даре изображения, которому он был обязан вниманием и дружбой Главного Колдуна племени. Он думал о Священной Пещере, местонахождения которой никто не знал, потому что Абахо держал его в тайне. Любопытство снова мучило мальчика.

Нуму так не терпелось узнать, где находится вход в Священную Пещеру, что он, не удержавшись, спросил об этом как–то вечером, на привале, у Циллы. Но девочка в ответ только покачала головой. Женщин эти дела не касаются. Абахо не посвящает ее в свои тайны. Нум был уверен, что Цилла говорит неправду. Мыслимо ли жить столько времени в одной пещере с Мудрым Старцем и не подсмотреть кое–что из его тайн? Абахо часто уходит в Священную Пещеру рисовать. Куда он идет? Как добирается до входа? В какое время?

— Уверяю тебя, я ничего не знаю, — твердила Цилла.

Нум просил, умолял, даже рассердился наконец на свою маленькую приятельницу — тщетно!

Он не осмеливался задать этот вопрос своим старшим братьям, которые к тому же были утомлены тяжелыми ношами и отнюдь не склонны к праздным разговорам. Нуму пришлось переживать в одиночестве свое разочарование. Но через несколько дней он перестал думать о своих обидах: ходьба причиняла ему слишком большие страдания. Силы мальчика были на исходе. Дни сменялись днями, переходы — новыми переходами; Мадаи в угрюмом молчании продолжали путь. Даже Абахо, исхудавший так, что на него было жутко смотреть, часами не разжимал сухих бескровных губ. На вечерней стоянке люди валились на землю и лежали неподвижно, не имея сил разжечь костер. Никто не смеялся, не болтал, не пел. Одна лишь мысль неотступно преследовала, подгоняла измученных путников: вперед, вперед… любой ценой вперед!

Вид местности заметно менялся. Бескрайние степи с густой травой, обширные моховые болота и непроходимые чащи уступили место гряде низких, лесистых холмов с мягкими очертаниями. Меловая почва сменилась красной глиной, а пологие холмы постепенно перерастали в невысокие горы. Они возвышались по сторонам узких долин, на дне которых стремительно неслись пенистые водные потоки. То тут, то там, меж густых хвойных лесов и каштановых рощ, одевавших склоны гор, выглядывали голые серые утесы. С их вершин слетали, громко каркая, стаи ворон и галок. Мадаи были слишком изнурены, чтобы любоваться гармоническими очертаниями холмов, голубоватой дымкой, в которой тонули их цепи вдали на горизонте, причудливыми покрывалами тумана, лежавшими на заре в низинах, горделивыми очертаниями зубчатых скал, когда лучи заходящего солнца окрашивали их в огненно–рыжий цвет.

Но и холмы, и горы, и красноватая земля — это были приметы, которые говорили, что родные места близко.

Кое–где на скалах уже чернели входы в пещеры, промытые подземными потоками в толще камня. Вода бурных ручьев и речек была теперь окрашена в красноватый цвет. В некоторых пещерах жили люди; они ловили рыбу в мутно–рыжих от глины водах реки.

Дружественное племя Малахов, ближайших соседей Мадаев, успешно завершив охоту в своих летних угодьях на юге, уже успело вернуться на зимнюю стоянку. Были они такими же, как и Мадаи: высокие, статные, сильные, ловкие.

Тепло и приветливо встретили Малахи измученных долгим переходом Мадаев. И Куш и его соплеменники задержались у гостеприимных соседей на целых два дня. Вождь племени Тани пожелал непременно устроить праздник в честь дорогих гостей. И Мадаи, буквально валившиеся с ног от усталости, были вынуждены болтать, смеяться, петь и даже плясать. Но дружественный прием, казалось, придал истощенным людям новые силы. Впрочем, этому в немалой степени способствовала горячая и вкусная пища, которой щедро угощали путников радушные хозяева.

Нум присутствовал на празднике, но не принимал участия в развлечениях. Он хмуро наблюдал, как маленькая Цилла с увлечением отплясывает веселый танец в паре с младшим сыном вождя Малахов, долговязым подростком лет шестнадцати, верхнюю губу которого уже оттенял первый темный пушок. К девочке снова вернулась ее природная жизнерадостность, и она от души веселилась.

Закончив танец, Цилла подбежала к Нуму, чтобы спросить, как он себя чувствует и весело ли ему? Но Нум, лежавший с самого утра в тени раскидистого каштана, с кислым видом что–то буркнул ей в ответ. Цилла только досадливо сморщила носик, повернулась спиной к приятелю и убежала. Ну и пусть!

Нет, Нуму не было весело! Распухшая лодыжка причиняла мальчику мучительную боль, но никого из близких это, по–видимому, не трогало. Отец и старшие братья, окруженные большой группой воинов и охотников, оживленно беседовали с вождем Малахов Тани. Женщины громко смеялись и тараторили, как сороки, сидя на корточках вокруг пылавшего костра и лакомясь сочными плодами, ягодами и медом диких пчел. Молодые девушки и подростки, ровесники Циллы и Нума, плясали как одержимые, выбивая дробь на самодельных барабанах из звериных шкур. Старики и старухи смотрели на них, покачивая в такт убеленными сединой головами, и задумчиво улыбались, должно быть вспоминая свою далекую юность.

Что же касается Абахо, то он, приложив компресс из целебных трав к больной ноге Нума, внезапно исчез. Нум догадывался, что Мудрый Старец решил посетить местную Священную Пещеру в сопровождении Главного Колдуна Малахов, маленького человечка с острым взглядом лукавых глаз, которые словно подсмеивались над всеми.

« И надо мной в первую очередь! — думал обиженно Нум. — Абахо, наверное, сказал ему, что собирается сделать меня своим преемником, а он находит, что у меня не слишком подходящий вид для будущего Главного Колдуна племени «.

Даже мать Нума Мамма и та забыла о больном сыне. Она встретила подругу своей юности, вышедшую замуж за одного из воинов племени Малахов. Подругу звали Рама. Обе женщины наперебой рассказывали друг другу о своей жизни, смеясь украдкой, как молоденькие девушки, и прикрывая рот смуглой ладонью. За спиной Рамы, завернутый в мягкую оленью шкуру и привязанный сыромятными ремнями, крепко спал пухлый младенец. Он сонно поматывал головкой и чмокал во сне губами. Мамма не уставала восхищаться красотой и цветущим видом новорожденного; Нум же находил ребенка весьма безобразным.» Воображаю, каким противным, пронзительным голосом закричит этот жирный поросенок, если его разбудить! — сердито думал Нум. — Мамме лучше было бы поинтересоваться собственным сыном, который так одинок и так ужасно страдает!»В какой–то момент Нуму вдруг захотелось встать и присоединиться к обеим женщинам. Он мог бы вытянуться на траве у ног матери и положить ей голову на колени. Пусть Мамма коснется своей теплой рукой его лба, пусть погладит по голове, поворошит пальцами его волосы, как делала когда–то давно, когда он был еще совсем маленьким…

Но чтобы подойти к матери, Нуму нужно было подняться на ноги и пересечь площадку, где лихо отплясывали подростки и девушки. И тогда все увидят, как сильно он хромает. Сын Тани, этот верзила с намеком на будущие усы, начнет еще, чего доброго, передразнивать его ковыляющую походку, и Цилла, разумеется, будет смеяться вместе с ним. Нет, Нуму лучше остаться здесь, под сенью старого каштана!

Время от времени с дерева слетал сухой желтый лист, медленно кружил несколько секунд в воздухе и ложился, словно нехотя, на влажную землю, где ему предстояло сгнить.

Нум следил печальным взором за падением мертвых листьев и думал, что никогда на свете не было еще человека более несчастного, чем он.

Глава 6. В СВЯЩЕННОЙ ПЕЩЕРЕ

Отдохнув два дня у дружественных Малахов, племя Мадаев отправилось дальше и в несколько переходов достигло наконец родных пещер. Погода заметно улучшилась. Свежий ветер гнал по небу легкие облачка, летевшие с севера вместе с последними стаями перелетных птиц. По утрам земля вокруг пещеры была белой от инея, совершенно преображавшего окрестный пейзаж. На фоне этой сверкающей белизны береговые утесы, розовевшие в лучах восходящего солнца, казались еще выше. По склонам скал чернели входы в многочисленные пещеры. Одни находились у самого подножия утесов, почти на уровне Красной реки, как та, где жил Нум, другие — повыше, а пещера, служившая приютом Мудрому Старцу Абахо, была на крутой вершине утеса.

С порога своего подоблачного жилища Главный Колдун племени Мадаев мог охватить взглядом вереницы убегающих вдаль лесистых холмов, а в ясные дни различить на самом горизонте высокую цепь горных вершин, над которыми кое–где курился легкий дымок. Абахо знал, что время от времени одна из гор выбрасывает вверх густые столбы дыма и пепла. Иногда извержение вулкана сопровождается землетрясением. Эти грозные явления природы всегда приводили Мадаев в панический ужас. Объятые страхом люди обращались в беспорядочное бегство, кидались в воды Красной реки, с ужасом смотрели на скалистые утесы, которые не выдержав подземных толчков, могли обрушиться на них. К счастью, такой катастрофы ни разу не случалось, и только глубокие трещины, змеившиеся в каменных стенах пещер, напоминали Мадаям о страшной силе подземной стихии.

Пещера, в которой жил Нум, была самой вместительной и самой теплой. С незапамятных времен она служила жилищем вождю племени. Это было обширное помещение со сводчатым потолком. Выступающий над входом в пещеру естественный навес прикрывал его от дождя и снега. Высокий частокол из толстых бревен, принесенных паводками с верховьев реки, подпертый обломками скал и оплетенный колючими ветвями, надежно защищал вход в пещеру от свирепых хищников и ураганных порывов зимнего ветра. Для входа и выхода из пещеры обитатели ее пользовались приставной лестницей, которую на ночь убирали. Укрывшись за таким частоколом, можно было спокойно спать в теплом полумраке пещеры, озаренной красноватыми отблесками не гаснущего день и ночь костра.

Пещера уходила вглубь каменного массива и заканчивалась небольшим тупичком, в котором Мамма хранила рабочие орудия и съестные припасы. На задней стенке этой подземной кладовой, под самым потолком, чернело небольшое отверстие, достаточно широкое для того, чтобы в него мог пролезть человек небольшого роста. Но добраться до отверстия можно было только с помощью лестницы, и Нум при всем своем неуемном любопытстве не отваживался обследовать эту подземную отдушину, из которой всегда тянуло ледяной струей промозглого воздуха.

Когда Нум был совсем еще маленьким, отец его Куш, желая наказать мальчика за какую–нибудь шалость, не раз грозил посадить сына в этот каменный карцер и оставить там одного в обществе сотен летучих мышей, висевших гирляндами под потолком. И если Нуму в те годы случалось сопровождать мать в подземную кладовку, он, замирая от страха, жался к ее ногам, бросая боязливые взгляды на черное отверстие под потолком, выглядевшее еще более зловещим в колеблющемся свете смолистого факела, который держала Мамма.

Сделавшись старше, Нум перестал бояться загадочного отверстия и, по правде говоря, мало думал о нем.

Маленькая пещера, служившая жилищем Главному Колдуну племени Мадаев, совсем не походила на обширное помещение вождя племени. Вход в нее был расположен на такой головокружительной высоте, что обитатель пещеры мог не опасаться нападения хищных зверей. Широкий выступ скалы не давал северному ветру проникнуть в пещеру. Другой выступ скалы, нависавший над входом подобно надбровной дуге, защищал жилище Абахо от низвергавшихся с неба дождевых потоков и снегопадов. Вход в пещеру закрывал тяжелый занавес из медвежьих шкур.

Нум всегда испытывал странное удовольствие, поднимаясь к жилищу Главного Колдуна с очередной вязанкой хвороста. Он любил узкую тропинку, прилепившуюся к каменной стене и становившуюся все уже по мере того, как он взбирался по ней вверх. Нум продвигался осторожно, все время глядя под ноги, чтобы не оступиться, и, только добравшись до небольшой гранитной площадки перед входом, вскидывал голову и осматривался по сторонам. И всякий раз величественная красота открывавшейся перед ним картины захватывала мальчика, наполняя его душу восторгом.

Нум не говорил себе:» Ах, как это прекрасно!»— но он ощущал эту красоту всем своим существом. Бесконечность расстилавшейся перед ним панорамы, одновременно грандиозной и гармоничной, приводила его в состояние, близкое к экстазу. Чистый горный воздух наполнял грудь мальчика, аромат сухих трав, которые росли пучками в трещинах и углублениях скал, долетал до него с порывами свежего ветра. Крикливые вороны в блестящем черном оперении вихрем кружились вокруг, словно одержимые. Нуму казалось, что он сам, того и гляди, превратится в птицу; ему стоило большого труда удержаться и не прыгнуть, широко раскинув руки, в сияющую пустоту, чтобы улететь вслед за птицами и ветром к синевшему вдали горизонту.

В этот день, спустя неделю после возвращения Мадаев в родные места, Нум, как обычно, поднялся с вязанкой хвороста вверх по крутой тропке и опустил свою ношу на маленькую площадку перед входом. Он знал, что в этот час в жилище Мудрого Старца никого нет. Цилла помогала Мамме и другим женщинам вялить пойманную в реке рыбу, а дед ее еще на рассвете ушел в лес собирать целебные травы.

Нум предложил было Абахо сопровождать его, но Мудрый Старец отказал наотрез.

— Нет, нет сын мой! Я хочу, чтобы твоя нога зажила окончательно до наступления зимы. И кроме того, ты понадобишься матери. Нум опустил глаза, чтобы скрыть свое разочарование. Как только нога, натруженная долгим переходом, перестала болеть, его снова стало мучить вчерашнее любопытство. Когда же он наконец станет признанным учеником Мудрого Старца? Когда тот разрешит ему проникнуть в таинственную Священную пещеру? Почему Абахо ни разу не заговорил с Нумом о его будущем после возвращения в родные места? Вдруг он раздумал, вдруг отказался от мысли сделать Нума своим учеником и преемником? Или он ждет наступления первых холодов, чтобы начать обучение? Нуму не терпелось получить ответ на все эти вопросы.

А пока что ему приходилось помогать матери в повседневной работе, и это, по его глубокому убеждению, было явно недостойно его будущего высокого звания и необычайной судьбы.

До наступления зимы Мадаям нужно было закончить множество неотложных дел.

Стоя на площадке перед входом в жилище Абахо, Нум смотрел, как его соплеменники с озабоченным видом снуют по долине, словно муравьи вокруг муравейника. До его слуха доносились гулкие удары палиц — это забивали в частоколы новые бревна и колья. Несколько подростков, сверстников Нума, ныряли с берега в реку, плыли, широко взмахивая руками, и вдруг молниеносно исчезали под мутными красноватыми струями, чтобы появиться через минуту у берега с крепко зажатой в руке рыбой. Женщины, сидя у входа в пещеры, шили зимнюю меховую одежду. Они прокалывали края шкур острым костяным шилом и протаскивали затем в отверстие нитку из сухожилий или конского волоса. Трое стариков возвращались из ближнего леса, неся на головах корзины полные грибов и каштанов. Чуть подальше двое мальчуганов, повиснув на выступе скалы, выкуривали из расщелины диких пчел, чтобы завладеть их сотами. Девочки поддерживали огонь небольших костров, бросая в него зеленые ветки. От костров поднимался густой дым, в котором коптились подвешенные связки рыб, нанизанных на тонкие крепкие прутья. Нум сразу приметил среди девочек Циллу, грациозно склонившуюся над огнем. Длинные черные волосы Цилла заплела сегодня в две толстые косы. Они подпрыгивали у нее на спине при каждом шаге. Девочка подняла голову и увидела Нума, стоящего на площадке у входа в ее жилище. Она помахала ему тоненькой рукой и что–то крикнула, но слова отнесло ветром, и Нум ничего не расслышал. Он широко улыбнулся и ответил девочке тем же жестом. Нум больше не сердился на Циллу за то, что та танцевала на празднике с сыном вождя Малахов. Цилла уверила друга, что находит сына Тани весьма недалеким: он только и делал, что хвастался во время танца своими охотничьими подвигами и изрядно надоел ей за вечер. Слушая Циллу, Нум испытывал тайную, ни с чем не сравнимую радость.» Я часто буду видеть ее этой зимой! — подумал Нум. — Абахо, наверное, захочет обучать меня в своем жилище «.

Но главная часть Знания будет, конечно, преподана Нуму в Священной Пещере. А Цилла по–прежнему утверждала, что не знает где находится вход в нее.

Некоторое время Нум размышлял об этой новой, заманчивой жизни, которая скоро начнется для него. Взгляд его бесцельно блуждал по раскинувшемуся у его ног необозримому пространству. Солнце садилось. Первые вечерние тени уже заволакивали дальние долины голубой дымкой. На востоке, над цепью вулканов, виднелся столб густого черного дыма, медленно поднимавшийся к розовому небу. Нум, погруженный в свои думы, не обратил на него внимания.

« Если я буду настойчивее, — размышлял он, — и подарю Цилле мой кремневый нож с костяной ручкой, она, быть может, откроет мне, где находится вход в Священную Пещеру. Я уверен, что она знает секрет «. Нум осторожно повернулся на узком карнизе, следя за тем, чтобы нога его не соскользнула с края в пропасть, и посмотрел на медвежью шкуру, закрывавшую вход в жилище Абахо.

« Когда–нибудь я буду жить здесь»— внезапно подумал он. — И Цилла всегда будет возле меня!»Нуму часто случалось заходить в пещеру Мудрого Старца, обычно для того, чтобы передать ему какое–нибудь кушанье, приготовленное Маммой для старика и его внучки. Но сейчас мальчик с изумлением вспомнил, что ни разу не осматривал жилища Главного Колдуна во время своих посещений. Он предпочитал играть с маленькой Циллой, вырезая для нее из дерева фигурки людей и животных.

Бросив через плечо взгляд в долину, Нум заметил, что на берегах осталось совсем немного народу. Рыбная ловля заканчивалась; женщины складывали свою работу: становилось слишком темно, чтобы шить. Циллы нигде не было видно.

« Она, верно, ушла в пещеру к Мамме, — подумал Нум. — Абахо обещал зайти к нам сегодня вечером. Цилла помогает матери готовить ужин «. Нум еще раз внимательно оглядел медвежью шкуру, словно никогда не видел ее раньше, и решил, что имеет право зайти ненадолго в эту пещеру, которая когда–нибудь все равно будет принадлежать ему. Повернувшись спиной к багровому закатному небу с фиолетовыми облаками, отороченными золотой каймой, и к далекой цепи вулканов, увенчанной зловещим султаном черного дыма, он решительным движением откинул медвежью шкуру и вошел в жилище Главного Колдуна.

Пещера была погружена во мрак, но в очаге тлело еще несколько головешек. Нум разгреб золу и подбросил в угасающий костер охапку сухих веток; они сразу вспыхнули ярким пламенем. Затем, стоя посреди пещеры, мальчик окинул ее пытливым взглядом.

Справа от входа, у стены, были сложены примитивные орудия труда и обычная хозяйственная утварь. Слева возвышались груды мехов, служивших одеждой и постелью. На воткнутых в расщелины каменных стен палочках висели пучки сухих трав и кожаные бурдюки с какими–то неизвестными жидкостями. В естественных нишах, расширенных и углубленных человеческой рукой, виднелись кучки белых камешков, похожих на морские раковины и разноцветные кремни — от совсем темных до светлых и почти прозрачных. Скелеты каких–то небольших зверьков свисали с потолка на тонких кожаных ремнях. Вокруг очага лежало несколько грубо обтесанных каменных глыб, служивших сиденьями. На широкой и плоской гранитной плите, опиравшейся на четыре других каменных обломка, были разложены вяленые форели, две куропатки и соты с медом диких пчел — приношения Мадаев Мудрому Старцу. Сухие ветки прогорели, и огонь костра снова стал слабеть. Нум бросил в очаг еще охапку хвороста. Пламя взметнулось ввысь, озарив ярким светом внутренность пещеры. Причудливые тени заплясали на неровных каменных стенах, в орбитах звериных черепов вспыхнули искры, придавая им видимость жизни.

Нум с боязливым любопытством наблюдал за ними некоторое время, после чего решил, что ему пора уходить. Он окинул прощальным взглядом пещеру и вдруг заметил в дальнем ее углу зияющее темное отверстие. Сперва мальчику показалось, что он ошибся, потому что никогда не замечал этого отверстия раньше. Но до сегодняшнего вечера он всегда приходил в пещеру только днем, и хотя медвежья шкура бывала в это время откинута, яркий солнечный свет не проникал в пещеру на такую глубину.

« Должно быть, это вроде того отверстия, что у нас в кладовке, — подумал Нум, — подземная отдушина, только и всего!»Вдруг сердце мальчика дрогнуло и забилось неровными толчками. Дерзкая догадка мелькнула в его мозгу.

« А что, если это вход в Священную Пещеру?»

Нум вернулся к очагу, разжег поярче огонь и подошел вплотную к темному углу. В глубине его, на уровне пола, открывался узкий проход, из которого тянуло сырым сквознячком. Нум просунул в отверстие кулак, потом всю руку до плеча. Пальцы его не встретили препятствия: у ниши не было дна.

И тут Нумом внезапно овладело то неистовое, безрассудное любопытство, которое повлекло его этим летом по следам Абахо в дебри Большого болота. Ему почудилось, что слабый ветерок, дувший ему прямо в лицо из черной щели, зовет его в таинственные недра земли и шепчет на ухо:

— Иди! Ну, иди же, Нум! И не бойся: никто ничего не узнает!

Рассудок мальчика всеми силами сопротивлялся этому соблазнительному зову. Он напоминал Нуму, что тот уже ослушался однажды Главного Колдуна и с трудом получил прощение. Второй раз этого не случится. К тому же время позднее, и Мамма, конечно, уже беспокоится, куда он девался. А главное — Нум отчетливо понимал, как опасно углубляться одному в такой лабиринт, где можно легко заблудиться и не найти дороги обратно. Но тот же внутренний голос услужливо подсказывал мальчику возражения на все эти доводы разума: Абахо ничего не узнает! Вернувшись из похода за травами, Мудрый Старец не сразу поднимется к себе в пещеру, коль скоро собирается ужинать с семьей вождя. Нум же пробудет в подземелье недолго и не заблудится, если будет внимателен и осторожен. Схватив факел из смолистого дерева, воткнутый в расщелину стены, Нум зажег его и с замирающим сердцем приблизился к нише. Подземный лаз был достаточно широк для того, чтобы в него мог свободно пройти человек. Сжимая в руке пылающий факел, Нум решительно шагнул в темноту, не думая больше ни о чем.

Перед ним открылся длинный и узкий коридор, полого спускавшийся вниз.

С потолка свисали гроздьями желто–розовые сталактиты. Свет факела отражался в бесчисленных капельках воды, сверкавших алмазными искрами на каждом их кончике. Зрелище было сказочно–прекрасном, но Нум уже видел такое не раз, исследуя другие подземные пещеры вместе со старшими братьями. Он быстро шел, почти бежал под уклон по влажному полу коридора.

Капли расплавленной смолы шипя стекали с дымного факела, обжигая пальцы мальчика; он то и дело ударялся локтями об острые выступы каменных стен. Чудовищная тяжесть нависших над ним пластов земли, казалось, давила на плечи, стесняя дыхание. Но Нум продолжал идти вперед.

Постепенно сталактиты на потолке исчезли, земля под ногами стала твердой и сухой. В лицо неожиданно ударила сильная струя воздуха, пламя затрещало и вспыхнуло ярче. Коридор расширился, и Нум очутился на пороге огромного подземного зала.

Сердце мальчика замерло на мгновение, потом бешено заколотилось. Он понял, что находится в Священной Пещере племени Мадаев.

Нум застыл на месте, потрясенный до глубины души открывшейся перед ним картиной.

Семь масляных светильников горели слабым огнем посреди обширного помещения, едва рассеивая глубокий мрак, царивший в подземном зале. Стояла глубокая, ничем не нарушаемая тишина, а между тем Священная пещера жила, жила чудесной таинственной жизнью. Вдоль выпуклых гранитных стен вереницы нарисованных животных, казалось, вели нескончаемый загадочный хоровод. Их изображения были так совершенны, движения столь естественны, что Нум затаив дыхание ждал, что они вот–вот отделятся от каменных стен.

Прямо перед ним четыре красавца оленя с могучими ветвистыми рогами переправлялись вплавь через реку, вытянув тонкие шеи и скосив на мальчика влажные беспокойные глаза. За ними виднелись величественные буйволицы с маленькими телятами, коренастые дикие лошади с развеваемыми ветром гривами, угрюмые бизоны и гигантские дикие быки с длинными рогами, концы которых терялись во мраке под потолком. И все эти звери двигались, бежали, мчались, прыгали, падали, плыли, сражались друг с другом, убивали и умирали.

Изображения были выполнены желтой охрой, красной глиной, черным углем. Скупые, смелые штрихи подчеркивали мощь мускулатуры, изящество стройных ног, свирепый оскал зубов. Оперенные стрелы, казалось свистели в воздухе и впивались, дрожа, в трепещущую плоть. Дротики торчали из глубоких ран; ловушки и ямы зияли под ногами беглецов. Осторожно ступая, Нум приблизился к стене, украшенной изображением огромного быка. Рисунок не был закончен; завершена была только голова с острыми, изогнутыми кверху рогами, влажной черной мордой и блестящим глазом, обведенным глубокой коричневой тенью. Краски казались еще не просохшими. Нум понял, что этот бык был последним творением Абахо, над которым Мудрый Старец трудился после возвращения Мадаев с летней охоты. Подойдя вплотную к изображению быка, Нум увидел на земле несколько плоских камней с углублениями посредине. Углубления были заполнены разными красками: черным костяным углем, желтой и красной охрой, тщательно растертой глиной разных оттенков, сухой бычьей кровью. Рядом лежали тонкие трубчатые кости для распыления краски на большом пространстве, примитивные кисточки из звериного волоса, гладко отполированные дощечки, на которых смешивают краски, острые кремневые осколки, костяные шила и ножи различных размеров.

Нум поднял факел и снова встретился взглядом с большим быком. Огромное животное словно удивлялось неожиданному посетителю и взирало на него с кроткой жалостью.

Нумом вдруг овладело странное чувство, уже испытанное им ночью, на берегу болотистой речки. Тогда Абахо, вращая над головой ремень из оленьей кожи с просверленным камнем на конце, заставлял звучать глубокий голос бизонов. В этом подземном зале, полном чудес и тайн, как и летней ночью в сердце Большого болота, творилось что–то непонятное, что–то более могущественное, более сильное, чем даже сама смерть. Таинственные связи рождались здесь между животным, которое убивают, и человеком, заставляющим свою жертву снова жить на этих стенах своим могучим волшебством мастерства и вдохновения…

Сжимая в поднятой руке факел, Нум как зачарованный смотрел, не отрываясь, на громадного быка, потеряв всякое представление о времени и месте, где он находился.

Глухой подземный гул, исходивший, казалось, из самых недр земли, внезапно вывел мальчика из этого экстатического созерцания. Взволнованному воображению его на миг представилось, что он слышит могучий голос большого быка. Охваченный ужасом, Нум повернулся и со всех ног бросился к выходу. И тут только увидел на пороге зала высокую, закутанную в меха фигуру, в которой он, несмотря на владевший им испуг, тотчас же узнал Мудрого старца Абахо, Главного Колдуна племени Мадаев.

Глава 7. ЗЕМЛЯ СОДРОГАЕТСЯ

Обмирая от страха под суровым взглядом Главного колдуна, Нум медленно пятился назад. Колени его дрожали. Он умоляюще протянул к Абахо руку, но не успел произнести ни слова.

Из недр земли снова вырвался глухой гул, наполнивший сердце мальчика невыразимым ужасом. И внезапно земля под ним дрогнула, ушла из под ног, качнулась сначала вправо, потом влево, затем снова ухнула куда–то вниз. Стены Священной Пещеры зашатались. Подземный гул усилился и перешел в рев, подобный раскату грома. Каменные глыбы с грохотом сорвались с потолка, пол пещеры сдвинулся складками, потом разошелся, а местами раскололся на куски, между которыми зазмеились узкие, глубокие трещины. Нум увидел, что Абахо бежит к нему, простирая длинную худую руку, и снова попятился, желая избежать удара. И в ту же минуту огромная каменная глыба обрушилась со свода и упала между ними. Острые гранитные осколки брызнули во все стороны. Светильники погасли. Факел выпал из рук Нума и покатился по земле. Густая удушливая пыль заполнила горло. Он бессознательно протянул руки вперед. Пальцы его уперлись в шероховатую поверхность камня, еще вибрировавшую после падения. На мгновение наступила тишина, словно земля переводила дыхание после исполинского усилия. Затем пол под ногами Нума снова заколебался, но уже не так сильно, как в первый раз, однако в этом медленном упорном раскачивании было что–то еще более ужасающее. Казалось, земля не может остановиться, не может унять охватившую ее дрожь. Нум хотел крикнуть, но не смог. Рот его сводило судорогой, он с трудом дышал. Тошнота подступала к горлу, ледяной пот струился по всему телу. Страшное, противоестественное колебание почвы под ногами наполняло его неизъяснимым ужасом. Наконец утробная дрожь земли завершилась новым, последним толчком, и наступила тяжелая тишина. Нум поднялся, шатаясь, с отуманенной головой, не сознавая ясно, жив он или нет. Вдруг, сквозь звон в ушах, до его слуха донесся слабый голос, упорно повторявший его имя:

— Нум! Нум! Нум!..

Испуганному воображению мальчика на миг представилось, что Духи Тьмы зовут его к себе из подземных недр. Но, вслушавшись, он узнал голос Абахо, почему–то доносившийся к нему словно издалека. Окончательно придя в себя, Нум почувствовал, что дрожит всем телом, меж тем как в груди растет и ширится странная, никогда не испытанная раньше тоска. Вечный мрак, без просвета и исхода, окружал его со всех сторон, сковывал его разум, его волю, его движения. Колени мальчика подогнулись, и он без сил опустился на холодный, усеянный острыми обломками, земляной пол.

Под руку ему попался какой–то предмет. Нум поднял его. Это был факел, который мальчик выронил, когда каменная глыба рухнула перед ним с потолка. На конце факела чуть тлела красноватая искорка. Стиснув зубы, Нум постарался обрести немного хладнокровия. Это удалось ему, хотя и с большим трудом. Тогда он принялся потихоньку дуть дрожащими, непослушными губами на эту крохотную багровую точку, в которой заключалась для него единственная надежда на спасение. Терпеливые усилия мальчика увенчались успехом. Искорка понемногу разгорелась, и скоро факел снова вспыхнул ярким пламенем. В неверном, колеблющемся его свете перед глазами Нума предстала страшная картина царившего вокруг разрушения. Пол Священной Пещеры был прорезан глубокими, узкими трещинами, загроможден упавшими со сводов гранитными плитами. Груда камней наглухо закрывала выход. Рядом с огромным обломком скалы неподвижно лежал Абахо, широко раскинув в стороны худые руки. Правая нога его была неестественно согнута и откинута в сторону; кровь текла из глубокой раны на бедре. Глаза были плотно сомкнуты, лицо бледно и безжизненно. Нум воткнул свой факел в трещину пола, бросился к Мудрому Старцу, склонился над ним. Слезы душили мальчика.

— Учитель! — крикнул он хрипло и отчаянно. — Учитель, не умирай! Не умирай!

Но серые глаза Абахо не открывались. Дыхание не приподнимало его грудь. Руки были по–прежнему раскинуты крестом, раскрытые ладони перепачканы землей и кровью. Нум растерянно осмотрелся по сторонам и встретился взглядом с большим быком. Длинная трещина змеилась вдоль могучей груди благородного животного, словно раздирая ее надвое; глаза смотрели на мальчика с гневным упреком.

Под этим суровым взором Нум ощутил всю тяжесть совершенного им преступления. Снова, во второй раз, он нарушил Священные Законы племени Мадаев и навлек–таки на них гнев и месть таинственных и грозных сил природы. Как смел он оставаться в живых, когда самый благородный и мудрый из его соплеменников умер? Проклятие ногам, которые привели его сюда, проклятие рукам, схватившим горящий факел в пещере Абахо, проклятие глазам, созерцавшим тайну, скрытую от непосвященных! И пусть будет трижды проклята его глупая голова, полная самонадеянных и дерзких мыслей, ложной гордыни и дурного любопытства!

Повернувшись спиной к большому быку, раны которого, казалось, кровоточили от потеков красной охры, Нум дико вскрикнул и в порыве отчаяния ударился изо всех сил о неровную поверхность каменной стены. Острый выступ глубоко рассек кожу на его лбу, кровь хлынула из раны, заливая глаза. Нум ударился еще и еще раз и вдруг услышал позади себя слабый, прерывающийся голос Абахо:

— Нум! Нум! Перестань сейчас же! Не смей!

Но Нум уже не мог остановиться. Удары, которые он с такой яростью наносил себе, заглушали мучительный стыд и раскаяние, терзавшие сердце мальчика. Только после третьего окрика Абахо он справился с собой настолько, что нашел мужество оглянуться.

— Нум! Ты мне нужен! Подойди сюда.

Упав к ногам Мудрого Старца, Нум разразился отчаянными рыданиями:

— Прости! Прости меня, Учитель!

Абахо не останавливал его. Нум плакал, кричал, молил о прощении. Наконец Главный Колдун с усилием поднял руку, положил ее на голову мальчика и погладил его слипшиеся от крови и пота волосы, испачканные пылью и грязью. Прикосновение этой большой доброй руки немного успокоило Нума. Он закусил до крови губы и усилием воли подавил рыдания. Но отвращение к себе по–прежнему жгло его как огнем. Распухшие губы шептали:

— Я достоин смерти!

Абахо смотрел на мальчика с глубокой жалостью.

— Дитя! Смерть нельзя заслужить, ее можно только принять.

Сжимая в своих ладонях холодную руку Мудрого Старца, Нум страстно обвинял себя во лжи, непослушании и самомнении. Абахо почти не слушал его. Острая боль в сломанном бедре терзала раненого, он чувствовал, что вот–вот снова потеряет сознание. Но ни один стон, ни одна жалоба не сорвались с сухих, плотно сжатых губ. Когда Нум остановился, чтобы перевести дыхание, Абахо сказал еле слышно:

— Не будем больше говорить о том, что свершилось, сын мой!

Он закрыл глаза и замолчал, истощенный сделанным усилием. Глубокая, ничем не нарушаемая тишина сомкнулась вокруг них. Нум едва осмеливался дышать. Спустя несколько минут, показавшихся мальчику вечностью, Абахо вздохнул и, не открывая глаз, заговорил прерывисто, но внятно:

— Мадаи… Мадаи, быть может, погребены под землей, как мы… все до одного… Это землетрясение — самое сильное… самое страшное с тех пор… с тех пор как…

Он не смог окончить фразу и снова умолк, бессильно запрокинув назад седую голову. Нум огляделся вокруг, охваченный новым страхом. До сих пор он не представлял себе до конца весь ужас их положения. Груда камней наглухо закрывала вход в подземный коридор, выводивший на поверхность земли. Нечего было и думать о том, чтобы сдвинуть с места эти гранитные глыбы или проскользнуть в узкие промежутки между ними. Нум отчетливо представил себе отца, мать, близнецов и маленькую Циллу, засыпанных обвалом, раздавленных каменными обломками в глубине их пещеры. И одновременно почти физически ощутил чудовищную массу земли, окружавшую его со все сторон, давившую ему на плечи своей тяжестью. Он понял, что обречен умереть в этой пещере от голода и жажды вместе с раненым Абахо. Объятый паническим ужасом, Нум вскочил с места и кинулся, протянув руки вперед, к выходу. Одна лишь мысль владела им: найти лазейку, щель, просвет между камнями, сквозь которые он мог бы проскользнуть, проползти, протиснуться, чтобы выбраться наружу, в долину Красной реки, увидеть снова дневной свет и узнать, немедленно узнать, что с его близкими…

Но руки мальчика встречали всюду лишь холодный, твердый камень, плотный и непроницаемый. Он был замурован, погребен заживо в этих гранитных стенах.

Бессильно уронив руки, Нум застыл на месте, холодея от отчаяния.

И тогда позади вновь прозвучал тихий голос Абахо, звавший его к себе. Нум медленно обернулся. Приподнявшись на локте, Мудрый Старец манил его рукой и шептал:

— Нет, нет, не все потеряно, мой мальчик… у Священной Пещеры есть еще один выход…

Над долиной Красной реки занялся новый день, но пленники Священной Пещеры не знали об этом. Измученный пережитыми волнениями, Нум крепко спал на земляном полу рядом с Абахо. Невзирая на уговоры Мудрого Старца, мальчик ни за что не захотел сразу же отправиться на разведку второго выхода из Священной Пещеры. Нет, нет, он сначала должен оказать помощь Учителю, перевязать его раны! Но операция оказалась сложной и отняла гораздо больше времени, чем они рассчитывали. Абахо вынужден был объяснять Нуму, что тот должен делать, и мучительно страдал из–за неловкости своего юного врачевателя. Сильная боль несколько раз заставляла его терять сознание.

По указанию Абахо Нум разыскал в углу длинный тонкий шест, служивший Мудрому Старцу указкой, когда он обучал молодых охотников целиться в наиболее уязвимые на теле животных места. С трудом разломав шест на четыре части, мальчик оторвал несколько узких полос от края своей меховой одежды и кое–как привязал ими обломки шеста к сломанной ноге Абахо. Получилось грубое подобие лубка, которым пришлось, к сожалению, довольствоваться.

По счастью, Абахо всегда носил на поясе кожаный мешочек с различными лекарственными травами и снадобьями. Достав из него несколько зерен растения, обладающего свойством успокаивать боль. Мудрый Старец пожевал их и скоро забылся чутким, тревожным сном. Нум зажег один из уцелевших светильников, погасил факел и примостился возле больного с намерением бодрствовать, охраняя его сон. Но усталость сморила мальчика, и скоро он крепко заснул.

В Священной Пещере царил глубокий мрак, едва рассеиваемый слабым светом единственного светильника. В его дрожащем, неверном мерцании нарисованные на стенах животные продолжали свой таинственный хоровод… Абахо снова очнулся и, приподняв голову, огляделся вокруг. Губы его пересохли от внутреннего жара, он мучительно хотел пить. Сломанная нога болела невыносимо, словно пронзенная раскаленным копьем. Кусая губы, чтобы не застонать, Мудрый Старец посмотрел на спавшего рядом с ним подростка. На смуглых щеках Нума виднелись следы слез, размазанных по лицу вместе с грязью и кровью. Посиневший и вспухший лоб был рассечен в нескольких местах кровавыми шрамами. А на губах блуждала счастливая улыбка: должно быть, ему снился хороший сон.

Тяжело вздохнув, Абахо отвел глаза от этого юного лица. Сам он готов был мужественно перенести долгую и жестокую агонию в подземном склепе, но при мысли о том, что такая же страшная участь уготована ребенку, едва начинающему жить, все существо его возмущалось. Надо было как можно скорее удостовериться, что второй выход из Священной Пещеры свободен. С усилием приподнявшись на локте. Мудрый Старец отыскал на полу острый камень и принялся чертить им в пыли план запасного выхода. Закончив чертеж, он разбудил безмятежно спавшего мальчика. Абахо не дал Нуму времени снова предаться отчаянию и панике. Твердым голосом он приказал ему зажечь факел и подойти к той части каменной стены, где четыре оленя переплывали реку, вытянув тонкие шеи. Повинуясь указаниям Мудрого Старца, Нум высоко поднял факел и увидел над головами оленей, под самым потолком, узкое устье подземного коридора, уходящего во тьму. Толстая, сплетенная из кожаных ремней веревка, привязанная к выступу скалы, свисала до земли. Ухватившись за ее конец, можно было без труда добраться до входа в подземный коридор. Нум сообразил, что может подняться по веревке, держась за нее одной правой рукой, левая была занята факелом. Приказав мальчику подойти к нему, Абахо заставил Нума тщательно изучить и запомнить план запасного выхода. Затем Нум стер сделанный Абахо чертеж и снова начертил его, чтобы крепче запечатлеть в памяти. После этого Главный Колдун и его ученик расстались не сказав друг другу ни слова на прощание, словно Нум отправлялся совсем недалеко, по какому–нибудь пустяковому поручению Мудрого Старца. Вскарабкавшись с помощью веревки наверх, мальчик обернулся и молча помахал раненому рукой. Подземный коридор оказался прямым и узким; сухой каменный пол полого уходил вниз. Нум шел уже довольно долго, не встречая на своем пути ни трещин, ни каменных завалов, ни других следов землетрясения. С каждым шагом надежда на спасение росла и ширилась в его душе. Он миновал несколько боковых проходов, ответвлявшихся в сторону от главного коридора, и пересек два небольших круглых зала, стены которых были украшены странными изображениями. Вокруг неумело нарисованных человеческих фигур виднелись намалеванные черной и красной красками загадочные знаки: точки, волнистые черточки, квадраты, треугольники, окружности. Свет факела выхватывал из тьмы эти таинственные рисунки, среди которых изредка попадался одинокий силуэт бизона или оленя, выполненный с необычайным мастерством и выразительностью.

Во втором зале Нум увидел человеческие маски, украшенные птичьими перьями и разноцветной бахромой. Маски были надеты на грубо отесанные деревянные чурбаны, имевшие отдаленное сходство с человеческими фигурами. Блестящие глаза масок смотрели на Нума в упор, толстые губы уродливо гримасничали, тени плясали на каменных стенах, словно живые… В глубине зала зоркие глаза Нума заметили вырезанных из дерева птиц с человеческими лицами и людей с птичьими головами, а в самом дальнем углу — большого глиняного идола с опущенными веками и загадочной улыбкой на тонких, крепко сжатых губах.

Но Нум ни разу не остановился, чтобы полюбоваться творениями безвестных древних художников. Значение многих предметов и рисунков было ему непонятно, но суровая красота их поражала воображение. Нум подумал, что когда–нибудь позже он вернется сюда и рассмотрит подробно все собранные здесь чудеса.

Не задерживаясь, мальчик скорым шагом шел вперед, по–прежнему не встречая нигде признаков вчерашнего землетрясения. Подземный коридор постепенно сужался; потолок его опустился и скоро стал таким низким, что Нуму пришлось продвигаться ползком, прикрывая ладонью колеблющееся пламя факела. Едкий дым щипал глаза. Над собой и под собой, слева и справа, впереди и сзади он ощущал страшную давящую тяжесть земных пластов, сжимавших его со всех сторон. С ужасом подумал он о том, что случится, если новый подземный толчок застанет его здесь, в этой каменной трубе, стенкам которой достаточно чуть сдвинуться, чтобы раздавить его как букашку.

Узкий лаз неожиданно вывел Нума в довольно обширный подземный зал, и вдруг в гробовом молчании, окружавшем его, мальчик отчетливо услышал слабое журчание.

Тоненькая струйка воды падала с потолка в круглый бассейн с гладкими, ослепительно белыми известковыми стенками. Прозрачные сталактиты, свисающие со свода, отражались колеблющимися очертаниями в его зеркальной поверхности.

Нум едва не бросил на землю свой факел. Наспех воткнув его в рыхлую, влажную почву, он опустился на колени, припал губами к живительной влаге и пил долго, большими глотками, пока не утолил сжигавшую его внутренности жажду. Он обмыл прохладной водой свой пылающий, воспаленный лоб, смыл с лица и рук присохшую грязь, пот и кровь.

Нум чувствовал, как жизнь снова возвращается к нему. Пить он больше не стал, зная по опыту, что это может оказаться для него губительным. Его удивляло, что Абахо, так же, как и он сам, невыносимо страдавший от жажды, ни словом не обмолвился о существовании этого крошечного подземного водоема. Но, подумав немного, мальчик понял причину молчания Мудрого Старца. Абахо не хотел, чтобы Нум возвратился к нему, не дойдя до цели, и отпустил мальчика, не дав ему с собой сосуда для воды. Нум покраснел от стыда. Теперь он горько сожалел, что задержался так долго около бассейна, в прозрачной воде которого дробился золотыми бликами свет его факела. Проворно выжав воду из длинных волос, он откинул их назад, поднялся с колен и решительным шагом двинулся дальше, прислушиваясь к постепенно слабеющей музыке водяных капель, стекающих в белоснежный подземный водоем, вековой покой которого он на мгновение потревожил.

Глава 8. ВО МРАКЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Нум приближался к выходу из подземного лабиринта. Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что выход этот находится в его собственной пещере, в глубине маленькой кладовки, где под потолком зияла черная отдушина, внушавшая ему такой страх в далеком детстве. Завидев впереди слабо брезживший свет, Нум ускорил шаг и через несколько минут добрался до выхода. Воткнув факел в расщелину стены, он спрыгнул вниз, выскочил из кладовки и очутился в отцовской пещере. Сумрачный свет зимнего дня, проникая через наружный выход, слабо освещал просторное жилище вождя племени. В центре его сиротливо серела кучка холодной золы, свидетельствуя о том, что огонь в очаге уже давно угас. На земляном полу были в беспорядке разбросаны домашняя утварь, одежда, глиняная посуда и оружие. Многих знакомых Нуму с детства предметов не хватало. Количество мехов значительно уменьшилось, наполовину исчезли запасы вяленого мяса и рыбы, висевшие на перекладинах вдоль стен и под потолком. Несколько сухих рыбин валялось на полу, словно кто–то в неистовой спешке срывал их с тонких жердей, на которые они были нанизаны. Пещера была пуста.

Сдавленным голосом Нум позвал:

— Мамма! Тхор! Ури!

Никто не ответил ему. Нум кинулся к частоколу, защищавшему вход в пещеру. Частокол был цел, но лесенка с помощью которой перелезали через него, исчезла. Подняв глаза, Нум увидел над собой кусок серого зимнего неба с низкими отягощенными снегом тучами.

Щемящая тревога охватила мальчика. Он с трудом вскарабкался на частокол и обнаружил лестницу, брошенную на земле по ту сторону ограды. Долина Красной реки казалась вымершей. Ни звука, ни движения, ни дымка костров. Внезапно Нум понял почему. Часть скалистого берега обвалилась и рухнула в реку вместе с несколькими пещерами, в том числе и с той, что служила жилищем Абахо и его внучке. Обломки скал, поросшие колючим кустарником и молодыми дубками, загромождали речное ложе и замедляли бурное течение воды, которая с ревом бросалась на это новое препятствие, образуя вокруг него пенистые буруны, воронки и водовороты. Приложив руки рупором ко рту, Нум издал протяжный призывный крик. Только эхо ответило ему. Теряя от страха голову, он спрыгнул с верхушки частокола, едва не повредив при этом снова больную ногу, и сбежал с обрыва вниз, к самой воде. Прибрежный песок был испещрен бесчисленными следами ног, словно люди беспорядочно метались по кромке берега, топтались на месте, шарахались в стороны. Чуть подальше, вниз по течению, следы становились более четкими, выстраивались рядами и длинной цепочкой вели к югу, следуя за всеми излучинами берега. Пятки беглецов увязали во влажной глине и песке, оставляя в них глубокие ямки.

Нум легко разобрался в следах, оставленных его соплеменниками. Он понял, что Мадаи, напуганные землетрясением, сначала поддались панике, бегая во всех направлениях по берегу и разыскивая своих близких. Затем они бросились в уцелевшие после обвала жилища, схватили второпях продовольствие, оружие, одежду — все, что были в силах унести, — и, нагрузившись тяжелой поклажей, поспешно удалились в южном направлении. Нум всей душой хотел верить, что его семья избежала гибели во время катастрофы. В момент землетрясения они, вероятно, находились в пещере вождя за ужином, — если только кто–нибудь не отправился в гости к соседям, как это часто случалось. Нум попытался обнаружить среди других следов отпечатки ног своих родителей и братьев, узкие следы маленьких ножек Циллы. Но берег был так истоптан, что разобраться в этом хаосе не сумел бы даже самый опытный следопыт. Поняв тщетность своих усилий, мальчик оторвал глаза от земли и посмотрел на небо, где ветер гнал с севера тяжелые свинцовые тучи.

Нум был один, он был здоров и свободен. Он мог немедленно броситься вдогонку за Мадаями; по их следам, которые, несомненно, приведут его туда, где племя нашло пристанище. Крепко стиснув кулаки и закрыв глаза, мальчик старался побороть охватившее его искушение. Но под горящими от волнения веками отчетливо маячили свежие следы людей на влажной глине и растоптанных травах.

Да, у Нума еще было время последовать за Мадаями. Никто не принуждал его вернуться, никто не заставлял проделывать долгий и опасный путь до Священной Пещеры. Бегом, не задерживаясь нигде, он мог нагнать своих охваченных паникой соплеменников уже к рассвету следующего дня. Мадаи были нагружены поклажей, обременены детьми и, возможно, ранеными. Они не могли уйти далеко.

Стараясь не думать о беспомощном раненом старике, неподвижно распростертом на полу во мраке и одиночестве Священной Пещеры, Нум двинулся вдоль берега по следам родного племени. Небо потемнело еще сильней. Редкие снежинки закружились в воздухе; одна из них опустилась на пылающий лоб мальчика. Еще немного — и белая пелена укроет землю, скрыв под собой все следы Мадаев. И тогда в течение долгих зимних месяцев, до самой весны, дорога их бегства будет также неразличима, как путь птицы, пролетевшей над ним высоко в небе. Пройдет день, минует ночь, и Нум на всю зиму останется здесь наедине с тяжело раненым Абахо, а быть может, и совсем один, если Мудрый Старец умрет от ран… Дважды Нум пускался в путь вдоль берега реки, вдогонку за убежавшими Мадаями. И дважды останавливался. Снег валил все сильней; крупные хлопья, кружась, тихо ложились на землю, заполняя все неровности, все углубления почвы и постепенно скрывая под своим холодным покровом отпечатки человеческих ног на прибрежной отмели…

Еще несколько минут Нум отчаянно боролся с собой. Потом глубоко вздохнул и, закусив губы, чтобы не расплакаться, повернулся спиной к берегу и, прихрамывая, побрел обратно к частоколу. Возвратившись в Священную Пещеру, Нум обнаружил, что Абахо жив, но по–прежнему очень слаб. Руки старика были холодны как лед, лоб горел огнем. Нум осторожно приподнял с земли голову раненого и дал ему напиться. Сделав несколько глотков, Мудрый Старец открыл глаза, взглянул на мальчика и пробормотал:

— Значит, ты вернулся?

Нум молча кивнул головой. Говорить он не мог. Горло его словно стиснула невидимая жестокая рука. Он слишком много пережил, слишком много выстрадал за последние несколько часов. Силы его были на исходе. Абахо догадался о том, что происходило в душе мальчика, и не стал расспрашивать его ни о чем. Крепко сжатые губы и отчужденный взгляд больших черных глаз красноречиво свидетельствовали о том, что Нум перенес суровое испытание, истощившее его душевные и физические силы. Но внешне Нум выглядел очень спокойным. Он поставил на пол плетеную корзину, которую принес на спине, и достал из нее разные припасы: кусок вяленого бизоньего мяса, соты с медом диких пчел и несколько яблок, которые они с Циллой собрали накануне в ближней рощице. Неужели это было только вчера?

Нуму казалось, что целая вечность отделяла его от этой минуты. Абахо съел яблоко, затем отломил кусочек пчелиных сот и высосал из него мед. Пока раненый подкреплял свои силы, Нум, повернувшись к нему спиной, бросил украдкой взгляд на большого быка. Прекрасные темные глаза животного смотрели теперь на него с глубокой нежностью. Судорога, сжимавшая горло мальчика, вдруг ослабела, и Нум, подойдя к раненому, опустился рядом с ним на пол. Ровным голосом он начал рассказывать. Абахо слушал не прерывая, не задавая никаких вопросов. Он знал, что Нум заметил все, что нужно, до мельчайших деталей. Услышав, что в долине Красной реки начался снегопад. Мудрый Старец пробормотал чуть слышно:

— Следы должны быть еще заметны. Ты мог бы нагнать племя.

Нум опустил голову и ничего не ответил. Губы его были плотно сомкнуты, но подбородок еле заметно дрожал. Абахо с усилием положил руку на плечо мальчика и повторил:

— Ты еще успеешь догнать их. Иди, сын мой, иди!..

Резким движением Нум сбросил с плеча худую старческую руку, вскочил на ноги и подошел к стене, где был изображен большой бык. Трещина, образовавшаяся после землетрясения, раздирала могучую грудь быка, словно кровавая рана. Нум дотронулся до нее кончиками пальцев, погладил холодный камень. Рука его скользнула вдоль очертания стройных ног, задержалась на точеных копытах. Огромное спокойствие вдруг сошло в его исстрадавшуюся, истерзанную суровым испытанием душу.

Печально, но уже без горечи подумал он о родителях и братьях, которых, быть может, никогда больше не увидит, о милой девочке, которую так любил… И когда ощутил наконец, что гулкие удары сердца стихли и предательская дрожь в голосе не выдаст обуревавших его чувств, он повернулся лицом к раненому и улыбнулся ему своей обычной светлой улыбкой.

— Мы дорисуем большого быка вместе. Учитель! — сказал он просто.

Начиная с этого дня, жизнь Нума проходила то в Священной Пещере, то в жилище вождя Мадаев.

Снаружи снег валил с утра до вечера без передышки и зимний ветер носился с воем и свистом над безлюдной долиной Красной реки. День можно было отличить от ночи только по более яркому сверканию снега за частоколом.

В Священной Пещере было относительно тепло. Ночью Нум спал рядом с учителем, завернувшись в меховое одеяло, днем отправлялся в отцовскую пещеру. Там он пек в золе очага каштаны или натерев их на терке, лепил из густого, вязкого теста толстые лепешки. Иногда он растапливал немного снега в кожаном бурдюке, подвешенном на трех колышках близ очага, клал туда кусок вяленого мяса и бросал в воду раскаленные в пламени костра камни. Скоро вода в бурдюке закипала и мясо потихоньку варилось, делаясь все мягче. Абахо очень одобрял такие супы, утверждая, что они возвращают ему силы.

Занятый с утра до вечера хозяйственными хлопотами, Нум проводил долгие часы в одиночестве. В голове его роилось множество мыслей и предположений. В конце концов он уверил себя, что все члены его семьи живы и Куш, быть может, пришлет в долину Красной реки двух–трех разведчиков еще до наступления больших холодов.

Но дни сменяли друг друга однообразной чередой, и никто не являлся к затворникам. Зима меж тем вступила в свои права, и морозы усилились настолько, что Нум боялся высунуть нос наружу, чтобы осмотреть окрестности с высоты частокола. Обломки скал, упавшие в реку во время землетрясения, покрылись толстым слоем льда, высокие сугробы снега на берегу ослепительно блестели в холодных лучах негреющего солнца.

Нум дрожал от стужи в просторной отцовской пещере, с тоской вспоминая прошлые зимы, когда в жилище вождя день и ночь пылал громадный костер, вокруг которого сидели, работали и спали его родные, а остальные Мадаи то и дело приходили в пещеру повидать Куша и потолковать с ним о разных делах. Они усаживались поближе к огню в своей пышной, заиндевевшей от мороза меховой одежде, от которой скоро начинал валить густой пар, и вели с вождем неторопливые, прерываемые долгими паузами беседы. Нуму приходилось экономить топливо. Он не решался отправиться в такую метель на другой берег реки, в Большой лес, чтобы пополнить запасы дров и хвороста. Пищу ему тоже надо было расходовать бережно; ее оставалось не так уж много. Оленьи туши и связки вяленой рыбы Нум повесил снаружи у входа в пещеру, где они промерзли так основательно, что их приходилось рубить топором. Пополнить запасы пищи можно было только ставя силки на зайцев и белых куропаток, или прорубив лунку во льду реки, попытаться поймать хоть парочку форелей. Но для этого надо было выбираться наружу, а Мудрый Старец запретил выходить мальчику за пределы частокола.

— Зима в этом году суровая, — говорил Абахо, — и волки озверели от голода. Они знают, что Мадаи покинули эти места и, конечно, бродят возле пещер, надеясь поживиться чем–нибудь съестным. Увидев, что ты один, они не задумываясь накинутся на тебя и разорвут в клочья. А если погибнешь ты, погибну и я.

Нум действительно часто слышал вой волков, охотившихся на опушке Большого леса, на другом берегу реки. Временами два или три самых смелых хищника перебирались по льду через реку, подходили к частоколу и принюхивались, стараясь заглянуть внутрь сквозь просветы между толстыми кольями. И хотя Нум был уверен, что ограда неприступна и опасность не грозит ему, он не в силах был унять охватившую его невольную дрожь и старался ничем не обнаружить себя до тех пор, пока волки не уйдут. Вечерами в теплом полумраке Священной Пещеры узники вспоминали тех, кого они так любили. Вечная ночь подземелья окружала их, давила на плечи своей тяжестью — и все же они строили на будущее самые радужные планы.

— Как только наступит весна, — уверял Абахо, — Мадаи непременно вернутся! Твоя мать не узнает тебя, мой мальчик, — добавлял, ласково улыбаясь, Мудрый Старец. — Ты так вырос за это время, так повзрослел. И — подойди–ка ко мне поближе! — ну конечно, вот и первый пушок на твоих щеках!

Нум краснел до самых ушей. Проходя по подземному залу с маленьким бассейном, он наклонялся над круглой водяной чашей, как над зеркалом, пытаясь проверить слова Абахо. Да, верно, над верхней губой что–то темнело, и щеки на ощупь не были больше такими гладкими, как раньше… Он то и дело трогал бессознательным жестом верхнюю губу, словно приглаживая воображаемые усы. Абахо, добродушно посмеиваясь, следил за его движениями. Окрепнув, Мудрый Старец начал по вечерам заниматься со своим юным учеником, постепенно передавая ему Знание, которым владел сам. Речь шла не только о рисовании и живописи, но и о многих других вещах, о которых Нум не имел до сих пор ни малейшего представления. Абахо рассказывал ему о движении небесных светил, о смене времен года, о безбрежности океана, который Мудрому Старцу довелось увидеть однажды, в дни молодости. Он описывал также симптомы различных болезней, нападавших временами на племя и косивших людей, как тростник; говорил о лекарственных травах и других снадобьях, которые следовало употреблять в тех или иных случаях недомогания или при лечении ран.

Нум был внимательным и прилежным учеником. Природа одарила его быстрым умом, цепкой памятью. Он выслушивал объяснения Абахо, а когда Учитель замолкал, повторял слово в слово все, что тот только что рассказал ему. Отвечая урок, мальчик мерно покачивался взад и вперед в такт произносимым словам, сохраняя в своей речи даже интонации Мудрого Старца. Все интересовало Нума. Его жажда знаний была так велика, что он мог часами забывать о пище и сне, если бы Абахо не умерял его усердия. Но больше всего Нум любил чудесные истории, которые Учитель рассказывал ему в конце урока, желая вознаградить мальчика за прилежание и старательность. Во время этих рассказов голос Абахо звучал в полумраке Священной Пещеры загадочно и таинственно. Изображенные на стенах животные, казалось, замирали в своем вечном движении, чутко прислушиваясь к словам Мудрого Старца. Речь большей частью шла об их далеких предках.

— В начале времен, — ровным голосом говорил Абахо, устремив глаза в пространство поверх головы Нума, — люди и звери жили в мире и согласии… Нум слушал как зачарованный. До сих пор ему и в голову не приходила мысль, что другие племена населяли когда–то эти места до появления Мадаев, жили в тех же пещерах, охотились в долине Красной реки. Представление мальчика о прошлом не простиралось далее существования отца его отца, которого он лишь смутно помнил.

Рассказы Абахо раскрывали перед пламенным воображением Нума широкие горизонты. Под цветными картинами на стенах, выполненными им самим. Мудрый Старец показывал ученику следы других изображений, менее искусных и совершенных. А под ними — еще более примитивные рисунки, такие неумелые, что подчас можно было лишь с трудом догадаться, изображен ли здесь пещерный медведь, кабан или мамонт.

— Эти рисунки сделаны людьми, которые населяли наши пещеры в незапамятные времена, — объяснял Абахо. — А до этих людей здесь жили другие, которые не умели еще рисовать на камне или вырезать изображения на дереве и кости. Но они уже пользовались огнем, как мы, обтачивали кремни и хоронили своих мертвецов лицом, всегда обращенным в сторону восхода. Абахо доставал из каменной ниши массивный череп с мощной, выдающейся вперед нижней челюстью и выпуклыми надбровными дугами, и рассказывал, что нашел этот череп в земле, как раз под тем местом, где они сейчас сидят. Нум испуганно косился на земляной пол, и ему казалось, что он видит сквозь его толщу черепа и кости этих первых обитателей Священной Пещеры. Он засыпал Мудрого Старца вопросами. Откуда Учителю все это известно?

Он догадался обо всем сам или кто–нибудь открыл ему Знание?

— В молодости я был, как и ты, учеником одного Мудреца из нашего племени, — отвечал Абахо. — Он научил меня всему, что узнал сам, будучи юным, от другого Мудреца, а тот — от предыдущего, — и так один передавал Знание другому с самого начала времен. Знание всегда передается ученикам в глубокой тайне. К сожалению, мы потеряли многое из того, что знали наши предки, и теперь нам надо снова учиться и снова искать, искать не переставая, снова постигнуть утраченные Тайны Природы и Мироздания. Нум считал, что в этом вопросе Абахо неправ: знания Учителя казались мальчику исчерпывающими и всеобъемлющими. Абахо только улыбался, покачивая головой, в ответ на пылкие уверения своего ученика.

— Ты не всегда будешь думать так, сын мой! Придет день, когда ты сам откроешь еще одну или две новые Тайны, разгадаешь еще одну загадку природы. И, в свою очередь, передашь приобретенное Знание своим преемникам. А вслед за вами придут новые Мудрецы и будут искать ответа на новые вопросы и загадки. И так без конца — до тех пор, пока будут жить на земле люди, потому что для Знания нет предела и завершения… Но Нум плохо представлял себе это слишком отдаленное будущее. Он морщил лоб, хмурил брови и рассеянно чертил пальцем в густой пыли неясные знаки. Тогда, чтобы развлечь мальчика, Абахо принимался учить его охотничьим и боевым песням племени Мадаев или с редким совершенством подражал голосам различных птиц и животных. Стены Священной Пещеры оглашались рычанием хищников, ржанием лошадей, птичьим свистом, пением и кряканьем. Нум веселился от души, слушая эти импровизированные концерты, и молодой смех его будил звонкое эхо в отдаленных подземных гротах и коридорах.

Так проходила, день за днем, долгая суровая зима.

Глава 9. ВОЛЧОНОК

Как–то днем, сидя у очага в отцовской пещере, Нум услышал снаружи отрывистые, глухие удары и понял, что это трещит и лопается лед, сковывавший толстым панцирем буйные воды Красной реки. Морозы еще держались, вьюги и метели по–прежнему свистели и выли, проносясь над безмолвной долиной, но в воздухе уже ясно ощущалось нечто, возвещавшее близкий приход весны.

Нум чувствовал, как с каждым днем силы его прибывают. Он заметно раздался в плечах; на руках вздувались тугие бугры мускулов. Поврежденная лодыжка больше не мучила его; он почти перестал хромать. Временами его охватывало неудержимое желание прыгать и бегать, чтобы как–то израсходовать переполнявшую его энергию. Он по десять раз на дню взбирался на частокол и подолгу озирал с его высоты пустынную, укрытую толстым ковром снега, безмолвную долину Красной реки. Нум твердо верил, что при первых же признаках наступления весенних дней Мадаи вернутся в родные пещеры. Он старался представить себе удивление и радость своих соплеменников, когда они увидят его целым и невредимым, и узнают, что их Мудрый Старец, которого они, без сомнения, оплакивают как погибшего, жив.

Воображая себе эту встречу, Нум громко смеялся от радости.

Однажды мальчику пришло на ум сделать себе новую меховую одежду: старая становилась узка в плечах и коротка. Нум не был искусным портным; честно говоря, ему до этого дня ни разу не приходилась брать в руки костяную иглу, — работа эта считалась у Мадаев сугубо женской. Он трудился в поте лица над плотной и неподатливой оленьей шкурой, прокалывая ее толстой иглой и протаскивая затем сквозь отверстие нитку из сухой бизоньей жилы.

Снаружи, за частоколом, бушевала пурга. Северный ветер, свирепо завывая, гнал над землей мириады колючих снежинок. Вдруг сквозь вой метели до слуха Нума донесся какой–то новый звук. Мальчик поднял голову и прислушался. Чьи–то заунывно–зловещие голоса то примешивались к непрекращающемуся свисту ветра, то сливались с ним в одну монотонную жалобу.

Стая волков охотилась на опушке Большого леса. Нум отложил в сторону свое рукоделье и проворно вскарабкался на частокол. Волки были так близко, что он без труда различал их. Хищники бежали рысью по нетронутому снегу. Нум не мог разглядеть, какую добычу они преследуют. Наверное, стая выследила зайца или одного из тех маленьких, похожих на лисичек зверьков, чей белый мех сливается с белизной окружающей местности, делая их почти невидимыми.

Потеряв интерес к происходящему, Нум вернулся в пещеру, уселся поближе к очагу и принялся за прерванную работу. Между тем голоса хищников становились все явственнее. Никогда еще волки не отваживались подходить так близко к покинутым жилищам Мадаев. Обычно они появлялись только в одиночку или парами, крадучись приближались к пещерам под прикрытием прибрежных валунов и высоких сугробов, обнюхивали частокол с наружной стороны и, помедлив немного, уходили обратно, поджав хвост и прижимаясь брюхом к земле.

Но сегодня хищники, казалось, решили брать пещеру приступом. Нум снова занял свой наблюдательный пост на гребне частокола, осторожно выглядывая наружу из–за верхушек дубовых кольев. Нет, волки не преследовали на этот раз никакой добычи. Они бежали прямо к скалистой гряде. Должно быть, голод сильно мучил их, раз звери, забыв о своей привычной осторожности, выбрались из–под защиты деревьев на открытое место, не имея перед собой вспугнутой дичи. Нум взглянул на три небольшие оленьи туши и связку вяленой рыбы, висевшие на шестах у входа в пещеру. Что, если обезумевшим от голода хищникам удастся перескочить через высокую ограду, уничтожить эти скудные припасы и тем обречь Абахо и Нума на голодную смерть? Испуганный этой мыслью, Мальчик снял мясо и рыбу с шеста и перетащил в маленькую кладовку в глубине отцовского жилища. Если положение станет угрожающим, он успеет унести запасы в Священную Пещеру. Затем Нум снова вскарабкался на частокол и, прикрывая лицо от режущего ветра, бросил быстрый взгляд наружу.

Волки с той же скоростью бежали к реке, от которой их теперь отделяло расстояние, равное полету стрелы. Впереди скакал большой волк с седой шкурой, изорванными ушами и облезлым хвостом — матерый зверь, когда–то, по–видимому, обладавший огромной силой. Рядом с ним, стараясь не отставать от старика, бежал совсем небольшой волчонок, прижимавшийся на ходу к тощему боку седого волка. Остальные хищники следовали за ними, выстроившись полукругом, концы которого постепенно вытягивались и смыкались вокруг бегущих впереди.

Нум мгновенно догадался, что происходит. Абахо как–то рассказывал ему, что, когда вожак волчьей стаи становится стар и слаб, стая при отсутствии другой добычи обрекает его на съедение. Судя по всему, именно такая участь ожидала огромного седого волка, бежавшего впереди обезумевшей от голода своры хищников. Теперь уже не он вел за собой эту свору по охотничьей тропе, но сам превратился в добычу изголодавшейся стаи. Преследователи гнали старого вожака прямо к обледеневшему берегу Красной реки. Стоило ему немного уклониться влево или вправо, как зловещий полукруг сразу же стягивался вокруг него петлей. Время от времени вожак оборачивался, чтобы убедиться, что волчонок по–прежнему следует за ним, а иногда, невзирая на возраставшую с каждой минутой опасность, слегка замедлял свой бег, чтобы малыш мог догнать его. На что он надеялся? Хотел ли пересечь замерзшую реку, проникнуть в жилище людей и там, прислонившись спиной к стене, до последней капли крови защищать свою жизнь и жизнь маленького существа, доверчиво бежавшего рядом с ним на своих слабых лапках? Или он думал проскользнуть в какой–нибудь узкий лаз и спастись от преследователей в недрах подземного лабиринта? Никто не знал, что на уме у беглеца. Но он бежал прямо к частоколу, за которым притаился Нум, бежал из последних сил! Волк уже пересек реку, достиг обрывистого скалистого берега и начал взбираться по нему вверх, как вдруг, обернувшись на ходу, чтобы удостовериться, что волчонок не отстал, споткнулся об острый выступ и скатился обратно на речной лед. В то же мгновение волки, рыча и отталкивая друг друга, кинулись к нему. Но, прежде чем первый нападающий успел наброситься на свою добычу, старый вожак вскочил на ноги, обернулся и встретил врагов лицом к лицу.

Грозно оскалив огромные желтоватые клыки, все еще внушавшие стае почтительный страх, седой волк стоял во весь свой могучий рост перед преследователями, которые окружали его со всех сторон почти правильным кольцом, но не решались напасть. Медленно, но неуклонно хищники сжимали кольцо, подползая к добыче по снегу так незаметно и неощутимо, что казалось, они недвижно застыли на месте. Один из них, почти такой же огромный, как старый волк, был, по–видимому, новым вожаком стаи. Как только молодой вожак делал движение лапой, остальные тотчас же следовали его примеру. Это он подал сигнал к атаке.

Молниеносным прыжком молодой вожак ринулся на волчонка и рванул его зубами за плечо. Волчонок отчаянно взвизгнул и спрятался под брюхом старого волка.

И тотчас же, словно по команде, волки, щелкая зубами, бросились в бой.

С этой минуты Нум видел только рычащий клубок ощетинившихся серых тел, катавшихся по льду Красной реки. Перед глазами его мелькали головы, хвосты и лапы, клочья вырванной шерсти, разинутые пасти с окровавленными зубами.

Сквозь вой и рычание сцепившихся в смертельной схватке зверей до ушей Нума временами доносился пронзительный, раздирающий душу визг маленького волчонка.

Нум хорошо знал, что значит быть слабым и неспособным к защите. Он ясно представлял себе ужас несчастного малыша, отбивающегося в безнадежной борьбе от огромных, во много раз превосходящих его силой зверей. Острая жалость к волчонку пронзила сердце мальчика.

Не отдавая себе ясного отчета в своих действиях, Нум бросился в пещеру, схватил смолистый факел, зажег его в пламени костра, снова взобрался на частокол и, потрясая факелом, испустил боевой Клич Мадаев. Поглощенные яростной борьбой, волки не сразу расслышали голос мальчика. Старый и новый вожак, схватив друг друга за горло, катались по льду. Седой волк дрался с мужеством отчаяния, но было очевидно, что победителем из этой схватки ему не выйти. Мощные клыки его противника впились мертвой хваткой в горло старика и сжимали его сильней и сильней. Вдруг глаза седого волка закрылись, голова упала на плечо… Все было кончено.

Остальные хищники, обезумевшие от борьбы, запаха крови и голода, яростно рычали.

Нум снова испустил боевой клич и, размахнувшись, швырнул свой факел в середину свалки, которая шла теперь у самого берега, напротив частокола. Факел просвистел в воздухе и угодил прямо в центр живого клубка, опалив шерсть двум или трем хищникам. Перепуганные волки кинулись прочь, поджав хвосты и жалобно воя от страха.

Нум тем временем зажег два новых факела и появился на гребне частокола, размахивая пылающими ветками и крича что было сил. Паника овладела хищниками. Они были уверены, что пещеры пусты, что в них никого нет, — но вот перед ними человек, их исконный враг, и в руках его самое грозное, самое страшное оружие — огонь!

Нум метнул второй факел. Он пролетел над головами волков и упал в сугроб, рассыпая вокруг тучи огненных искр. Волки шарахнулись в стороны, опасаясь новых, мучительных укусов пламени, — и Нум увидел седого волка, распростертого на снегу. Он лежал в луже крови, не шевелясь, а рядом с ним вытянулся волчонок, лапы которого временами слабо вздрагивали. Нум высоко поднял над головой третий факел. Ветер раздувал красноватое пламя, искры летели вихрем. Напрягая голос, мальчик снова закричал, осыпая волков угрозами и бранью. Хищники смотрели на него ошеломленные, моргая глазами, прижав уши к голове и опасливо поджимая хвосты.

Вращая факел над головой, Нум сделал движение, словно собирался бросить его в сторону стаи. Но волки, не дожидаясь, пока огонь настигнет их, кинулись врассыпную. Прижимаясь брюхом к синеватому льду, они пересекли реку и открытое пространство противоположного берега — черные на белом снегу — и скрылись за деревьями Большого леса. Оттуда с опушки, они, вероятно, будут следить за тем, что произойдет на льду реки, но вряд ли отважатся вернуться к месту кровавого побоища до наступления темноты.

Нум был опьянен своей победой.

Недолго думая он перекинул лестницу через частокол и спустился по ней на берег. Абахо категорически запретил ему выходить за пределы частокола. Но разве Нум не обратил только что в бегство целый десяток хищников?

Громко смеясь и крича от радости, мальчик двинулся к реке, шагая прямо по обледенелому снегу, звонко скрипевшему под его ногами.

Ах, какое это было наслаждение — очутиться наконец на свободе, под необъятным куполом зимнего неба, после стольких дней вынужденного затворничества в темноте подземелья!

Спускаясь по крутому откосу, Нум поскользнулся и, чтобы не скатиться вниз, ухватился за выступ льда. Жестокий холод обжег его пальцы. Он сам не понимал, что так неудержимо влечет его к месту кровавой схватки. Быть может, ему просто захотелось рассмотреть поближе простертого на снегу старого волка?

Ветер налетал яростными порывами и, казалось, задался целью сбить мальчика с ног. Нум шел согнувшись, отворачивая лицо, и чувствовал, как тысячи острых ледяных крупинок впиваются, словно иголки, в его щеки и лоб. Глаза то и дело застилало слезами. В одной руке он держал факел, который предусмотрительно захватил с собой, другой придерживал на груди меховую одежду.

Осторожно приблизившись к месту боя, Нум убедился, что опасаться ему нечего. Старый вожак был мертв. Темная кровь еще сочилась из его бесчисленных ран, но тут же застывала на морозе. Нум подумал, что следовало бы оттащить мертвого волка к пещере и снять с него шкуру. Это был бы его первый охотничий трофей! Он подарит шкуру Цилле — то–то она обрадуется! Но — увы! — шкура старого волка была вся изорвана, мех висел клочьями. Нет, такой трофей стоит немногого! Нум наклонился, чтобы пощупать мех свободной рукой. И в ту же минуту волчонок, неподвижно распластавшийся на льду рядом со старым волком — Нум счел его также мертвым! — внезапно поднял голову и вцепился острыми зубами в онемевшие от холода пальцы мальчика. Туловище и задние лапы волчонка были придавлены телом вожака, свободны были только передние лапы и голова. Нум вскрикнул от неожиданности и сделал шаг назад. Средний палец его слегка кровоточил, но особой боли он не испытывал. Волчонок злобно глядел на мальчика, оскалив маленькие белые клыки, и глухо рычал. Он был перепуган до смерти и очень несчастен.

Нум глядел на звереныша чуть усмехаясь. Впрочем, долго рассматривать малыша не приходилось. Холод сковывал все тело мальчика, руки и ноги застыли так, что Нум их совсем не чувствовал. Он представил себе, какая страшная участь ожидает волчонка, если оставить его здесь и уйти. Повинуясь внезапному порыву, Нум схватил зверька за шиворот, вытащил из–под трупа старого вожака и, не обращая внимания на его визг и отчаянные попытки вырваться, понес к берегу.

Перелезть через частокол с извивающимся волчонком в одной руке и факелом в другой было нелегким делом. Когда запыхавшийся Нум очутился наконец внутри пещеры, он был совершенно измучен и вдобавок продрог до самых костей. Он опрометью кинулся к костру, волоча за собой маленького пленника. Отогревшись немного у огня, Нум обнаружил, что волчонок, ухватившись крепкими маленькими зубами за край его одежды, изо всех сил старается оторвать от нее клок меха. Челюсти зверька были стиснуты, глаза воинственно сверкали, из горла вырывалось глухое рычание. Он был живым воплощением бессильной ярости.

Нум весело рассмеялся. Несмотря на свой грозный вид, волчонок был ужасно смешон. Нум обхватил ладонями шею зверька и слегка сжал ее. Волчонок сразу потерял дыхание, челюсти его разжались, рычание перешло в жалобный хрип.

Придерживая звереныша одной рукой, Нум снял со стены пещеры длинный ремень сыромятной кожи, сделал на одном конце его петлю и надел на шею волчонка. Другой конец ремня он привязал к колышку, вбитому в земляной пол. Затем отпустил волчонка и снова уселся на свое место у очага. Почувствовав себя свободным, волчонок со всех ног кинулся к выходу. Но ремень натянулся, и петля едва не задушила его. Он упал на землю всеми четырьмя лапками вверх, вскочил, снова рванулся прочь, упал снова. Борьба была яростной, но бесполезной: ремень прочно держал малыша на привязи. Сидя на корточках у костра, Нум с любопытством рассматривал свой неожиданный трофей. Волчонок был весь исцарапан и искусан, однако серьезных ран на его теле не было. Видно, старый волк до последней минуты защищал его, прикрывая своим телом. Но зверек так отчаянно рвался с привязи, все туже затягивая петлю на шее, что каждую минуту рисковал задохнуться.

Наконец, поняв тщету своих усилий, волчонок прекратил сопротивление. Он сел на задние лапки, поднял кверху острую мордочку и, глядя на потолок пещеры, словно он был небесным сводом, заскулил так тоскливо и отчаянно, что у Нума дрогнуло сердце.

Ему уже не хотелось больше смеяться. Он вспомнил ту пронзительную, щемящую тоску, которая охватила его, когда он счел себя погребенным в недрах земли. Вспомнил, какое отчаяние овладело им, когда он стоял один–одинешенек на пустынном берегу Красной реки назавтра после землетрясения.

И сердце мальчика наполнилось жалостью и нежностью к крошечному существу, потерявшему в один день, подобно Нуму, все, что было ему дорого, и испытавшему, вероятно, такую же тоску и боль, какую испытал когда–то он сам.

Поднявшись с места, Нум подошел к волчонку. Бедный зверек задыхался от усталости и отчаяния, но глаза его по–прежнему горели лютой, неутолимой злобой.

— Ты остался один, — пробормотал Нум. — Ты слаб и беспомощен… Я тоже был слаб и тоже остался один…

Протянув руку, Нум хотел погладить своего пленника. Но волчонок, хрипло рыча, вскочил на ноги и попытался укусить протянутую к нему руку, однако не дотянулся до нее и, обессиленный, свалился обратно на земляной пол.

Он не понимал намерений Нума и по–прежнему считал его своим заклятым врагом. Никаких иных отношений с человеком, лишившим его свободы, у него не могло быть.

Глава 10. ЯК И ПЕЩЕРНЫЙ МЕДВЕДЬ

Однажды утром в долину Красной реки пришла весна. Ночью лед на реке треснул и разошелся в стороны, оставив посреди русла широкую полосу чистой воды. Ветер дул с юга. Солнце ослепительно сияло в чистом, без единого облачка, голубом небе. Нум проснулся на своем ложе из шкур и, подняв голову, прислушался. Снаружи, из–за бревенчатого частокола в пещеру явственно доносилась ликующая песня освобожденной от зимнего плена воды. Сосульки, висевшие у входа, таяли под утренними лучами солнца; веселая капель звенела хрустальным звоном.

— Учитель! Учитель! Весна!

Абахо открыл глаза и, откинув меховое одеяло, сел на ложе. Вот уже несколько дней, как старик и мальчик перебрались из Священной Пещеры в жилище вождя племени, чтобы присутствовать при великом событии, которого они так долго и так горячо ждали.

Давно пора было зиме кончиться! Запасы пищи у обоих затворников подходили к концу. Один волчонок пожирал больше мяса, чем Абахо и Нум вместе взятые. Он не брезговал даже сухими, уже начавшими подгнивать каштанами.

Нум придумал волчонку имя: он назвал его Яком, потому что маленький зверь требовал пищу коротким отрывистым тявканьем:» Як, як, як!»Опираясь на плечо Нума, Абахо подошел к выходу из пещеры и с трудом поднялся по лесенке, между тем как Нум, гибкий и проворный, одним прыжком взлетел на гребень частокола. Они одновременно выглянули наружу и замерли от восторга перед открывшейся их глазам картиной. Высоко в небе летели черные треугольники журавлей, направляясь к северу. Огромные птицы протяжно и звонко кричали, то и дело нарушая строй: каждый старался занять первое место позади вожака стаи. По реке плыли голубоватые льдины, крутясь в водоворотах и разбиваясь на тысячи сверкающих осколков у загромождавших русло каменных глыб. Снег в долине таял на глазах, веселые говорливые ручейки уже бежали там и сям к реке, пробираясь мимо зеленеющих кустиков первой весенней травки и голубых подснежников, которые успели раскрыться на их пути. На голых, пригретых солнышком ветвях деревьев лопались почки, спеша выпустить на свет крохотные бледно–зеленые листочки. Ближе к берегу из красноватой влажной глины выглядывали острые стрелки ирисов. Дрожащие губы Абахо шептали слова благодарности Великому Духу, позволившему ему еще раз увидеть чудо пробуждающейся от зимнего сна природы. А зоркие глаза Нума были устремлены на крутой откос берега, изрытый десятками отверстий птичьих гнезд. Скоро в этих гнездах появятся свежие яйца, которые он не преминет собрать. Нум с удовольствием думал об этом, поглаживая впалый живот и глубоко, всей грудью вдыхая весенний воздух, полный запахов тающего снега и влажной земли. Услышав голоса людей, волчонок проснулся и заворочался в своем углу.

Он приоткрыл один глаз и увидел, что ночь кончилась и наступил день. Печальный вздох вырвался из груди звереныша; он снова закрыл глаза и положил острую мордочку на вытянутые лапы.

Пленник чувствовал, однако, что там, за частоколом, происходит что–то необычное, новое. Это была первая весна в его коротенькой жизни. Кончики его толстых лап покалывало, словно он отлежал их за ночь. Волчонок вздохнул так глубоко и протяжно, что облако пыли взметнулось вокруг его головы. Какое ему дело, что в мире весна и наступают теплые дни, раз он все равно обречен томиться на привязи в глубине темной и сырой пещеры?

Нум услышал этот вздох и понял, что его маленький пленник проснулся. Спрыгнув с частокола, мальчик подошел к волчонку и присел перед ним на корточки. Як вздрогнул и, не открывая глаз, прижал уши к затылку. Поведение Нума всегда приводило волчонка в замешательство. Молодой хозяин вообще обращался с ним вполне разумно, но временами вел себя так странно, что Як не знал, что и подумать.

Вчера, например, он пожелал во что бы то ни стало научить Яка танцевать на задних лапах!

Як ненавидел подобные шутки. Он не любил также слышать, как хозяин смеется: ему казалось, что Нум насмехается над ним. Как раз в эту минуту Нум весело рассмеялся, и Як заворчал, сердито оскалив острые клыки, но не открывая глаз, потому что не выносил лукавого насмешливого взгляда молодого хозяина, когда на того находило его непонятное настроение.

— Як! Як! Слышишь? Весна!

Волчонок только крепче прижал уши к голове. Он не понимал языка людей; звуки членораздельной речи казались ему дикими и неизменно вызывали удивление. Радостный голос Нума нестерпимо раздражал волчонка; вся шерсть на его спине встала дыбом.

— Вставай, лентяй, хватит спать! На дворе весна!

Абахо в свою очередь приблизился к маленькому волку. Рука его легла, мягкая и успокаивающая, на взъерошенную серую шерстку. Як не шевельнулся. Он терпел с грехом пополам прикосновение этой большой худой руки, когда–то заботливо промывавшей и перевязывавшей его раны. Рука была ласковой, но твердой, и волчонок испытывал к ней некоторое доверие. Мудрый Старец никогда не старался вывести Яка из терпения. Он разговаривал с волчонком ровным и спокойным голосом, маленький хищник иной раз тихонько скулил и повизгивал, когда Абахо гладил его, потому что эти мягкие прикосновения напоминали ему ласки матери–волчицы. Если бы Як жил вдвоем с Абахо, он, без сомнения, научился бы лизать эту дружескую и добрую руку.

Но с Нумом волчонок всегда держался настороженно; мускулы его были напряжены, шерсть на спине стояла дыбом. От молодого хозяина можно было ожидать в любой момент какого–нибудь подвоха. Не то чтобы Як ненавидел Нума — совсем нет! — он просто не доверял ему.

В маленьком диком сердце волчонка жило воспоминание о том, как Нум спас ему жизнь, и он ощущал смутное чувство благодарности к мальчику. Но это совсем не означало, что Як должен безропотно сносить бурные проявления дружеских чувств молодого хозяина, его непонятные выходки и оскорбительный, насмешливый смех.

Если Нум надолго оставлял волчонка в покое, Як любил, положив лобастую голову на вытянутые лапы, следить, как молодой хозяин быстро ходит взад и вперед по пещере, наклоняется и выпрямляется, гибкий словно тростник, и проворный, как белка, пытаясь разрядить накопившуюся в мускулах молодую энергию. С Нумом Як мог бы бегать до потери дыхания, прыгать через препятствия, взбираться на холмы и скатываться в лощины, с ним он мог бы играть!

Но, увы! Все усилия Нума были направлены к тому, чтобы зверек почувствовал его превосходство над собой. Зажав в своих ладонях острую черную мордочку, он заставлял волчонка глядеть ему прямо в глаза и торжествовал, когда Як, не выдержав пристального взгляда мальчика, опускал веки. Он непременно хотел научить волчонка давать лапу, а протягивая ему кусочки мяса, высоко поднимал их над головой Яка, чтобы тот встал на задние лапы или прыгнул вверх… И проделывая все это, он весело смеялся. Як изо всех сил сдерживался, чтобы не укусить обидчика, потому что Нум был тем, кто давал ему пищу, а еще потому, что однажды попробовал огрызнуться и был строго наказан.

Нум искренне огорчался этой явной неприязнью, причины которой он не умел осознать. Мальчик всей душой хотел, чтобы они с Яком стали друзьями. Видя, с каким удовольствием волчонок позволяет Абахо ласкать и гладить его, Нум молча уходил в темный угол пещеры и сидел там надувшись, снедаемый обидой и ревностью.

Абахо советовал Нуму проявлять больше терпения и выдержки, не кричать так громко на Яка, не насмехаться над ним. Но терпение отнюдь не было главной добродетелью его молодого ученика.

С каждым днем весна вступала в свои права. Долина Красной реки оживала и расцветала на глазах. Нум с такой тоской во взоре следил с высоты частокола за этим буйным обновлением природы, что в конце концов Абахо скрепя сердце разрешил ему покидать пределы пещеры, не удаляясь от нее, разумеется, слишком далеко. Абахо охранял мальчика во время этих вылазок, следя за ним с гребня частокола, где Нум соорудил из зеленых веток удобное ложе, чтобы Мудрый Старец не утруждал свою больную ногу. Полулежа в этом подобии гамака, Абахо смотрел, как Нум бьет острогой форелей на перекатах Красной реки, вздувшейся от быстрого таяния снегов и катившей мимо них свои мутные, красноватые от глины, буйные воды. Крепкое дубовое копье, прислоненное к частоколу, было всегда у него под рукой на случай опасности. Но глаза Мудрого Старца частенько отрывались от созерцания юного ученика и задумчиво устремлялись вдаль, на юг, откуда должны были вернуться Мадаи, если они вообще когда–нибудь вернутся. Нум сплел для волчонка новый, более длинный ремень, и перевел его наружу, за пределы частокола. Як быстро научился бегать вокруг молодого деревца, к которому был привязан, скакать и прыгать как можно выше. Мускулы его крепли и твердели, острые белые клыки обещали достигнуть внушительных размеров.

Присев на задние лапы, волчонок наблюдал за полетом ворон, носившихся над ним с громким карканьем, или, склонив голову набок, тревожно прислушивался к далекому рычанию двух пещерных львов, бродивших уже несколько дней по вершинам холмов, подстерегая стада оленей, перебирающихся на летние пастбища. Но самое сильное впечатление производили на Яка рыболовные успехи Нума. Волчонок так полюбил нежное розовое мясо форелей и лососей, что хвост его помимо воли начинал весело вилять, когда Нум подходил к нему с трепещущей рыбиной в каждой руке. Первое время резкие движения рыб пугали волчонка. Нум украдкой посмеивался, глядя, как Як то пятится назад, то с бесконечными предосторожностями возвращается к своей добыче и снова удирает, визжа от страха, славно форель укусила его за нос. Однако очень скоро Як научился прижимать бьющуюся рыбу к земле и, оглушив ее, съедать без остатка, громко причмокивая от удовольствия.

Волчонку пришлись по вкусу не только лососи и форели. Он обожал яйца водяных птиц да и от самих птиц не отказывался. Нум ставил на диких гусей и уток хитрые силки и ловушки, а Мудрый Старец ощипывал птиц и жарил в пламени костра, нанизав на гибкий ореховый прут. Не брезговал Як и речными моллюсками, сваренными в бульоне из душистых трав по рецепту, известному одному Абахо.

Полный желудок делал волчонка добрее и уступчивее. Сидя под деревцем на берегу реки, он с доброжелательным интересом следил за ловкими движениями своего молодого хозяина.

Как–то погожим днем Нум, стоя на прибрежном валуне с острогой в руках, подстерегал громадного лосося, укрывшегося между двух подводных камней. Лосось отдыхал на пути к прозрачному горному ручью в верховьях Красной реки, где была его родина.

Все внимание мальчика было сосредоточено на этой великолепной добыче. Як смотрел на Нума затаив дыхание и время от времени облизывал губы острым розовым языком.

Абахо рыбная ловля интересовала мало. Взгляд Мудрого Старца был направлен в глубину долины, как это случалось теперь с ним все чаще и чаще.

Вдруг волчонок вздрогнул и глубоко втянул носом воздух. Тяжелый запах хищного зверя долетел до его чутких ноздрей. Як медленно отвел глаза от реки и повернул головку в ту сторону, откуда доносился зловещий запах. Нум складывал свой улов на плоском камне, довольно далеко от воды, чтобы рыбы не могли попрыгать обратно в воду. И здесь, возле этого камня, держа большую форель в могучих лапах с длинными когтями, способными одним ударом вспороть брюхо оленю или бизону, возвышался, словно скала, огромный бурый медведь с полуоткрытой пастью, в которой сверкали чудовищные клыки. В мгновение ока медведь управился с форелью и нагнулся за следующей. Маленькие злые глазки смотрели то на мальчика, то на волчонка. Инстинкт подсказывал хищнику остерегаться людей и не подходить близко к их жилищу, но голод на этот раз взял верх над обычной осторожностью. Медведь только сегодня вылез из берлоги после долгой зимней спячки. Тусклая, свалявшаяся шкура болталась на нем, как на вешалке, жестокий голод терзал внутренности зверя.

Як замер от ужаса. Крепко привязанный к деревцу, в нескольких десятках шагов от огромного хищника, он был совершенно беспомощен и не мог даже спастись бегством. Злобный взгляд медведя, казалось, говорил волчонку:» Подожди, голубчик, вот управлюсь с рыбой и до тебя очередь дойдет!»Нум между тем ничего не видел и не слышал. Медленным незаметным движением он поднимал вверх руку с зажатой в ней острогой, собираясь поразить своим оружием большого лосося. Свинячьи глазки медведя жадно следили за всеми движениями мальчика.

Внезапно Як сообразил, что изголодавшееся чудовище, пренебрегая его поджарым, шерстистым тельцем, несомненно предпочтет ему эту изысканную добычу с тонкой кожей и сочным, нежным мясом. От этой мысли волчонок почувствовал огромное облегчение, но в ту же минуту в его мозгу мелькнуло смутное воспоминание о том, что Нум спас его от смерти, рискуя собственной жизнью.

Сердце Яка бурно забилось. Нет, он не может, не должен дать погибнуть этому человеческому существу, которое было его хозяином. Як приоткрыл было пасть, собираясь залаять, но медведь метнул на него яростный взгляд, приказывавший волчонку молчать:» Если ты поднимешь тревогу, ты погиб!»Як часто заморгал глазами. Он дрожал всем телом — от кончика носа до кончика хвоста. Медведь казался волчонку все громаднее и громаднее, все страшнее и страшнее. Хищник меж тем доел последнюю форель, облизнулся и, опустившись на передние лапы, двинулся к реке. Его грузная и тяжеловесная походка вдруг сделалась совсем легкой. Он шел переваливаясь с одной лапы на другую, но совершенно бесшумно.

Изловчившись, Нум ударил лосося острогой. Вода яростно забурлила между валунами. Лосось бился неистово, пригвожденный острогой к каменистому дну.

А медведь продолжал свой страшный, беззвучный путь. Як не колебался больше. Подняв острую мордочку к небу, он отчаянно и предостерегающе завыл.

Нум быстро выпрямился и бросил взгляд через плечо. Лицо его, только что сиявшее гордостью удачной охоты, внезапно помертвело. Он выпустил из рук острогу, течение тут же унесло ее. Нум медленно обернулся. Руки его беспомощно висели вдоль тела, скованного смертельным ужасом. Як не выл больше. Он молча и яростно рвался с привязи, кидаясь вперед и натягивая изо всех сил державший его в плену ремень. Позади себя волчонок слышал тревожные восклицания Абахо. Старик перекинул больную ногу через частокол и с трудом спускался вниз по лесенке. Медведь грозно заревел и поднялся на задние лапы. Он казался чудовищным, огромным… Як видел теперь только широкую спину хищника, заслонявшую от него Нума.

Рванувшись из последних сил, волчонок оборвал наконец ремень — как раз в ту минуту, когда медведь поднял передние лапы, готовясь обрушить их на плечи безоружного мальчика. Одним прыжком Як очутился на спине чудовища, вцепился зубами и когтями в густой мех, пополз по нему вверх, как по горе, и, добравшись до головы, впился своими острыми зубами в левое ухо страшилища.

Взревев от неожиданности и жгучей боли, медведь вскинул лапы к голове, чтобы сбросить со своего загривка маленького смельчака. Страшные кривые когти скользнули по мордочке волчонка, оставив на ней глубокие следы. Кровь хлынула из ран. Но Як не ослабил хватки. Напротив он вонзил зубы еще глубже, прокусив насквозь ушной хрящ. Нум молниеносно отпрянул назад, схватил запасную острогу с острым костяным наконечником и ударил ею прямо по ноздрям косматого хищника. Ярость медведя была неописуемой. Выбросив вперед обе лапы, он рванул когтями обнаженную грудь противника. Нум пошатнулся от удара и упал навзничь в воду. Бурное течение подхватило его и бросило на возвышавшийся посреди реки обломок скалы. Ухватившись за него руками и ногами, Нум высунул голову из воды и увидел Абахо, бежавшего к медведю так быстро, как только позволяла ему больная нога. В руках у Мудрого Старца было тяжелое дубовое копье.

Медведь, по–прежнему стоявший на задних лапах, был раза в полтора выше рослого Абахо и раз в десять сильнее его. Глядя на этого смелого человека, размахивавшего оружием и испускавшего воинственные крики, хищник на мгновение замер в нерешительности, видимо соображая своим неповоротливым умом, что ему делать дальше.

Воспользовавшись этим мгновением, Як выпустил ухо медведя, подтянулся чуть повыше и, распластавшись на огромной морде чудовища и закрыв ему своим телом глаза, вцепился зубами в его мокрый черный нос.

Долина Красной реки огласилась ужасным воплем. Медведь широко разинул свою зловонную пасть, длинный розовый язык свесился из нее, извиваясь, словно змея. Подняв к голове лапы, хищник пытался ощупью сорвать и сбросить с нее маленького волка.

И тогда Абахо, подбежав к ослепленному хищнику, страшным усилием своих худых, старческих, но еще крепких рук вонзил копье прямо в сердце чудовища.

Медведь рухнул как подкошенный, увлекая волчонка в своем падении. Як покатился по земле, но тут же вскочил на ноги и с торжествующим лаем закружился вокруг поверженного врага.

Он был свободен, ничто не удерживало его. Он мог убежать и вернуться в лес, к дикой и привальной жизни. Нум с трудом выбирался из воды и не стал бы догонять его. Абахо вообще не мог бегать. Но Як даже не подумал воспользоваться долгожданной свободой.

Он кинулся к молодому хозяину, затем подскочил к Абахо, потом снова к Нуму и так бегал между ними обоими до тех пор, пока старик и мальчик не очутились рядом. Волчонок увидел, как они упали друг другу в объятия, и, подбежав, уселся у их ног, тихонько повизгивая, чтобы напомнить о своем присутствии.

Нум нагнулся к маленькому волку, протягивая ему обе руки. Як позволил хозяину ласково поднять себя с земли. Мальчик порывисто прижал своего нового друга к израненной груди. И кровь обагрявшая тела обоих, в первый раз смешалась вместе.

Так был впервые заключен дружественный союз между человеком и волком. И дружбе этой, скрепленной кровью, суждено было стать нерушимой на все последующие времена.

Глава 11. БОЛЬШИЕ СТУПНИ

Шкура черного медведя, распяленная на шестах у входа в пещеру, сохла под горячими лучами солнца, и Нум уже думал через день–другой заняться ее выделкой, как вдруг уединенную жизнь двух отшельников нарушило неожиданное посещение.

Весенняя пора была на исходе, и лето вступало в свои права. С каждым днем Абахо и Нум все пристальней и тревожней всматривались в глубину долины, ожидая, что из–за пышных зарослей вдруг покажутся разведчики, посланные Кушем.

Но дни проходили за днями, не принося никаких известий о судьбе племени Мадаев.

Нум совсем пал духом. Он окончательно уверился, что Мадаи, спасаясь от землетрясения, заблудились в снежном буране, который начался на следующий день после их бегства, и погибли все до одного. Абахо старался как мог развеять его мрачные мысли.

— Твой отец осмотрительный и храбрый человек, — говорил Мудрый Старец, — и Мадаи, предводительствуемые им, несомненно, достигли пещер, где обитают Малахи. Ты знаешь, что до них всего шесть дней пути. Для наших соплеменников такое расстояние даже в самую лютую пургу не страшно. Нум печально качал головой. Он сильно сомневался, что отец жив. А Мамма, а близнецы, а маленькая Цилла?

— Я думаю, — отвечал Абахо, — что Мадаи прожили всю зиму впроголодь и едва дождавшись весны, откочевали на юг, в наши охотничьи угодья, чтобы пополнить запасы пищи, как мы это делаем каждый год. Осенью они непременно вернутся сюда, вот увидишь!

Нум недоверчиво посмотрел на Мудрого Старца.

— Как только ты сможешь ходить, Учитель, — говорил он, вздыхая, — мы отправимся к Малахам и все разузнаем.

Абахо не хотелось огорчать мальчика, но в глубине души он был убежден, что Малахи, как и Мадаи, давно откочевали на юг, и пещеры их стоят пустыми. К тому же Мудрый Старец подозревал, что плохо сросшаяся нога не позволит ему преодолеть тяжелый путь через холмы и ущелья, отделяющие стоянку Мадаев от их ближайших соседей. Старик и мальчик проводили долгие часы на берегу реки, напряженно глядя вдаль. Им так хотелось снова увидеть друзей и близких, снова зажить повседневной, привычной жизнью родного племени. С тоской они вспоминали охотничьи и боевые песни Мадаев, их танцы и пантомимы, изображавшие радость или горе, веселые трапезы и мирные вечерние беседы, когда все члены семьи собираются вокруг пылающего в пещере костра. Ах, какое это счастье — чувствовать, что ты не один в целом мире, отрезанный от всего, что тебе близко и дорого, видеть вокруг знакомые лица и слышать другие голоса, кроме собственного!

Абахо больше не уединялся в Священной Пещере, не украшал ее стены новыми изображениями. Длинный путь по подземным залам и коридорам был утомителен для его больной ноги, но, главное, Мудрый Старец не ощущал в себе священного огня творчества.

Нум сидел, погрузившись в печальные думы. Як лежал рядом, положив голову ему на колени.

В такие минуты преданная любовь маленького волка была особенно дорога мальчику. Як словно понимал грустное настроение хозяина и пытался по–своему утешить его. Волчонок уже жалел о том времени, когда Нум целыми днями поддразнивал его и смеялся над ним! Теперь Як охотно разрешил бы молодому хозяину подергать его за уши и даже готов был добровольно плясать на задних лапах, лишь бы вызвать хоть тень улыбки на лице мальчика. Но Нум только рассеянно поглаживал голову своего четвероногого приятеля, по прежнему устремив глаза на далекий горизонт. Абахо мучили другие заботы. Он знал, что лето проходит быстро, и, если Мадаи осенью не вернутся, они с Нумом рискуют остаться на зиму без достаточных запасов пищи. Вяленой рыбы у них, правда, будет вдоволь, хватит и каштанов, за которыми Нуму придется ходить осенью в ближайший лес под охраной своего верного волка. Но всего этого, конечно, далеко не достаточно для того, чтобы встретить во всеоружии вторую суровую зиму.» Как только лето кончится, — думал Абахо, — Нум должен отправиться один к пещерам племени Малахов. Они скоро возвратятся с юга, из своих охотничьих угодий. Дикие звери не осмелятся напасть на мальчика в пути, если Як будет рядом с ним. Малахи, конечно, окажут нам помощь. Мы не можем оставаться здесь еще одну зиму… Но надо будет ждать до последней минуты, на тот случай, если Мадаи все–таки вернутся…»Однако с каждым днем Абахо терял надежду на их возвращение, и Нум со страхом всматривался в осунувшееся лицо учителя. Тоска по родичам словно проводила по этому лицу резцом все новые и новые морщины. Как–то под вечер, ясным осенним днем, Нум ловил раков на берегу Красной реки, ловко переворачивая подводные камни и коряги, и вдруг услышал тревожное восклицание Абахо, полулежавшего, как обычно, в своем гамаке на гребне частокола.

Нум пулей вылетел на берег и взбежал по крутому откосу. Як несся за ним по пятам. После случая с пещерным медведем они научились мгновенно кидаться под защиту частокола, не теряя времени на праздные вопросы. Лишь очутившись в безопасности и убрав лестницу, Нум задыхаясь от волнения, спросил:

— Что? Что случилось, Учитель?

Дрожащей рукой Абахо указал на юг:

— Там… Там люди…

Нум проворно выпрямился и впился взглядом в глубину долины, приложив козырьком руку к своим зорким глазам. Он сразу разглядел пять человеческих фигур, двигавшихся вдоль берега вверх по течению Красной реки. Некоторое время Нум молча наблюдал за ними. Абахо, зрение которого уже не было таким острым, как у его ученика, стиснул до боли худые пальцы, но воздержался, по своей привычке, от нетерпеливых вопросов.

Скоро Нум смог разглядеть как следует цепочку людей, приближавшихся к их пещере. Нет, эти низенькие, коренастые и тяжело нагруженные огромными тюками люди ничем не напоминали высоких и статных Мадаев. Они брели, согнувшись, тяжелой неуклюжей походкой, выбрасывая вперед колени, — совсем не похожие на соплеменников Нума: стройных, стремительных и гибких, с горделивой осанкой.

— Наши? — спросил, не вытерпев, Мудрый Старец. Голос его еле заметно дрожал.

Нум тихонько покачал головой:

— Нет, Учитель!

Они посмотрели друг другу в глаза, полные отчаяния. Но Абахо тут же овладел собой.

— Быть может, мы узнаем от них какие–нибудь новости о племени!

Глаза Нума заблестели. Новости! Если этим людям известно что–нибудь о Мадаях, надо немедленно бежать к ним навстречу и все разузнать! Он уже перекинул лестницу через частокол, намереваясь спуститься наружу, но Абахо удержал его, схватив за руку.

— Будь осторожен, сын мой! Дадим этим незнакомцам приблизиться. Пока они нас не увидели, у нас есть время укрыться в Священной Пещере. Намерения их нам не известны: может, они дружественные, а может, и нет.

Если это грабители покинутых пещер, они, не задумываясь, убьют нас.

Понаблюдаем сначала за ними так, чтобы они нас не заметили! Нум повиновался, хотя подозрительность Абахо показалась ему чрезмерной. Сколько он себя помнил, никогда еще не было случая, чтобы какой–нибудь человек забрел с дурными намерениями на территорию Мадаев. Даже самые отдаленные племена знали, что Мадаи хоть и миролюбивы от природы, но при необходимости сумеют постоять за себя и дать достойный отпор любому врагу.

Поэтому Нуму ни разу не пришлось еще видеть человека, поднимающего оружие на другого человека, чтобы пролить его кровь. Он с трудом представлял себе такую возможность. Но Мудрый Старец Абахо хорошо знал, что слабость и потворство поощряют коварные замыслы злых людей. Они дали незнакомцам приблизиться к скалистой гряде на расстояние полета стрелы. Тропинка, петляя, поднималась по глинистому откосу. Путники шли медленно, сгибаясь чуть не пополам под тяжестью своей поклажи, состоявшей из огромных, по–видимому, кожаных тюков, привязанных к спинам пришельцев широкими ремнями.

Мало–помалу фигуры чужеземцев становились отчетливее. Ростом они были намного ниже Мадаев, но зато гораздо коренастее. Руки, которые они время от времени поднимали, чтобы поправить на спине свой груз, свисали до самых колен. Ноги же у чужаков были, наоборот, короткие и кривые, с широкими и плоскими ступнями. Вся одежда пришельцев состояла из узкой набедренной меховой повязки. Мех был короткий и гладкий, красивого серебристого цвета. Нум никогда не видел такого меха. Кожа незнакомцев, очень белая, была густо усеяна рыжими веснушками. Длинные и прямые медно–красные волосы, обильно смазанные каким–то жиром и связанные на макушке узким кожаным ремешком, горели огнем в лучах заходящего солнца. Нум с любопытством разглядывал чужаков, крепко сжимая ладонью морду Яка, чтобы волчонок не вздумал залаять.

Человек, шедший впереди других, остановился. Четверо остальных последовали его примеру, опустив свою ношу на землю. Вожак приложил руку к кустистым бровям, таким же огненно–рыжим, как и густая шерсть, курчавившаяся на его широкой груди, длинных руках и массивных плечах. В ноздри приплюснутого носа была продета тоненькая белая косточка, на обоих концах которой висели, покачиваясь в такт ходьбе, две маленькие розовые, закрученные спиралью, раковины.

Абахо откинулся назад со вздохом облегчения.

— Нам нечего опасаться этих пришельцев, сын мой! Я узнал их. Это люди из племени Больших Ступней. Они живут на берегу моря, далеко–далеко отсюда, в той стороне где заходит солнце. Большие Ступни — искусные рыболовы, но плохие воины и охотники. Они не умеют обтачивать кремни и кости. Никогда не осмелятся они напасть на нас, тем более что с нами Як! Услышав свое имя, волчонок заволновался. Он очень вырос за лето, клыки его достигли солидных размеров. Ростом Як был почти со взрослого волка, но в характере и в повадках его оставалось еще много щенячьего. Волчонок мог бы, если захотел, без труда освободиться от руки Нума, по–прежнему сжимавшей его морду. Живые глаза Яка блестели от нетерпения. Но он уже научился беспрекословно повиноваться во всем молодому хозяину.

— Эти люди приходят к нам, чтобы обменять дары моря на обточенные кремни и разное оружие, — продолжал Абахо. — Они, наверное, узнали от кого–нибудь, что пещеры покинуты Мадаями и явились, чтобы разведать: нельзя ли здесь чем–нибудь поживиться? Как же они удивятся, найдя нас здесь! Думаю, что ты можешь показаться им, Нум! Я подержу Яка. Если они вдруг проявят враждебные намерения, я спущу на них волка. Впрочем, я уверен, что необходимости в этом не будет.

Нум не стал ждать, чтобы Абахо повторил свои слова. Он отпустил Яка, строго приказав ему сидеть смирно и слушаться Абахо, перемахнул через частокол и опрометью бросился навстречу пришельцам. Радуясь встрече с новыми людьми, кто бы они ни были, Нум бежал, подпрыгивая, словно дикий жеребенок, и во все горло кричал незнакомцам слова дружбы и привета.

Большие Ступни, должно быть, приняли мальчика за привидение, потому что снова остановились и сбились в кучу с искаженными от страха лицами. Приблизившись к ним, Нум замедлил свой бег, и Абахо увидел, как он принялся объясняться жестами с вожаком. Видимо поверив наконец, что перед ними не призрак, а живой человек из плоти и крови, пришельцы мало–помалу оправились от испуга, вызванного неожиданным появлением мальчика. Абахо в свою очередь, перебрался через частокол, оставив Яка в пещере.

Люди с берегов моря снова взвалили на плечи тяжелые тюки и двинулись к пещерам, бросая вокруг подозрительные и недоверчивые взгляды. Абахо сделал несколько шагов навстречу пришельцам. Его высокая фигура с посохом в руке, благородный, полный достоинства вид и величавая красота лица, обрамленного белыми словно снег волосами, произвели на незнакомцев глубокое впечатление. Они опустились на колени перед Мудрым Старцем, касаясь лбами земли и восклицая что–то тонкими, жалобными голосами, так мало подходившими к их грубым лицам и массивным фигурам. Ласковой, но твердой рукой Абахо поднял с земли вожака пришельцев.

Рыжий человечек выпрямился и дважды ударил себя кулаком в волосатую грудь:

— Гоур! Гоур!

Мудрый Старец понимающе улыбнулся и, повторив его жест, ответил:

— Абахо! Абахо!

Затем он представил пришельцам Нума, а вожак Больших Ступней назвал по имени следовавших за ним людей:

— Ахим! Оук! Кохим! Омфи!

После этой церемонии все широко заулыбались, хорошо зная, что обмен именами — верный признак доброго расположения и мирных намерений. День угасал. В косых лучах вечернего солнца рыжие волосы пришельцев пылали, словно крошечные костры. Абахо жестами пригласил прибывших провести ночь в его пещере. Рыжеволосые люди подняли свою поклажу и, тяжело ступая, двинулись вслед за Мудрым Старцем. Нум шел сзади, замыкая шествие, и с изумлением рассматривал следы, которые пришельцы оставляли на песке. Вот уж действительно Большие Ступни — ничего не скажешь! Сами маленькие, а ноги громадные, куда больше, чем у Мадаев!

Нум был ужасно рад этому неожиданному посещению. Он еле сдерживался, чтобы не бежать, как мальчишка, рядом с пришельцами. Все же, не утерпев, он украдкой протянул руку и тронул кончиками пальцев невиданный серебристый мех, в который были завернуты пожитки незнакомцев. Мягкий и шелковистый на ощупь, мех был усеян там и сям круглыми темными пятнышками.

Гоур заметил жест молодого Мадая. Обернувшись, он указал пальцем на мех и повторил дважды, широко улыбаясь:

— Тюлень! Тюлень!

И залился довольным смехом, отлично понимая, что его товар понравился мальчику и, значит, за него можно будет запросить хорошую цену. Подойдя к частоколу, рыжие человечки ловко перебросили через ограду свои тюки, а затем перебрались сами.

Но едва ноги их коснулись земляного пола пещеры, как из глубины ее раздалось угрожающее рычание. Пришельцы в ужасе прижались друг к другу; слышно было как зубы их стучат от страха при виде вспыхнувших в темноте зеленых огоньков.

Взглянув на их испуганные лица, Нум громко расхохотался. Он шагнул вглубь пещеры и вернулся, держа Яка за загривок. Волчонок шел неохотно, упираясь толстыми лапами в глиняный пол, на котором его когти оставляли глубокие следы. Губы Яка кривились в недовольной гримасе, обнажая острые белые клыки. Вид у него был малоприветливый. Увидев волка, рыжие человечки опрометью кинулись обратно к частоколу и с необычайным проворством вскарабкались на него один за другим. Они и вообще–то панически боялись волков, но этот странный волк, живущий вместе с людьми в их пещере, внушал пришельцам поистине суеверный ужас. Гоур, вожак, вошедший в пещеру первым, оказался последним у лестницы, прислоненной к частоколу. Соплеменники мешали ему, толпясь и толкаясь, и Гоур никак не мог ухватиться за лестницу своими длинными волосатыми руками.

Возбужденный криками и шумом, Як вырвался из рук Нума, подскочил сзади к рыжему вожаку и вцепился зубами в его набедренную повязку. Волчонок хотел только поиграть с незнакомцем, как он делал это обычно со своим другом Нумом. Но увы! — бедняга Гоур ничего не знал о его благих намерениях. Почувствовав, что волк держит его, рыжий человечек пронзительно завизжал и сделал попытку взобраться на частокол. Но Як, расшалившись окончательно, повис на нем сзади и стал раскачиваться взад и вперед, очень довольный новой игрой. Когти его задних лап скользили по голым икрам Гоура.

Рыжий человечек решил, что он погиб! Охваченный ужасом, он закрыл глаза. Силы изменили ему, пальцы выпустили перекладины лестницы, и Гоур, словно мешок, тяжело рухнул на землю, полуживой от страха… Як нагнулся над ним и с явным любопытством стал обнюхивать упавшего. Гоуру же представилось, что волк выбирает на его теле самое нежное место, чтобы вонзить в него свои смертоносные клыки. Маленькие, глубоко посаженные глазки Гоура едва не выкатились из орбит, с толстых губ срывались отчаянные стоны и крики.

Но Яку уже надоела игра. Он внезапно потерял всякий интерес к поверженному, жалобно вопящему человечку. Обнюхав в последний раз рыжие волосы Гоура, густо смазанные каким–то сильно пахнущим жиром, Як вдруг оглушительно чихнул, изгоняя из своих нежных ноздрей этот резкий запах, и со скучающим видом удалился вглубь пещеры, брезгливо морща нос и отфыркиваясь.

Гоур, опрокинутый навзничь, все еще боялся пошевельнуться и был похож на перевернутого на спину большого жука, беспомощно перебирающего в воздухе короткими лапками.

Взрыв хохота огласил обширную пещеру. Нум и Абахо, несмотря на всю их природную сдержанность и врожденное чувство гостеприимства, не смогли не рассмеяться, глядя на это забавное зрелище. Они так давно не имели повода посмеяться вволю, от всей души! Обоим казалось, что тяжкий груз печали и тоски спадает с их души от этого неудержимого смеха. Сидя верхом на гребне частокола, рыжие человечки смотрели на Мадаев, широко разинув от изумления свои огромные рты, а предводитель их по–прежнему лежал распростертый в пыли, не решаясь встать на ноги. Внезапно самый юный из пришельцев громко фыркнул и засмеялся; остальные последовали его примеру. Теперь, почувствовав себя в безопасности, они поняли наконец весь комизм происшествия и веселились, как дети, подталкивая друг друга кулаками и локтями, и хохоча во все горло.

Но Гоуру было не до смеха. Яростно вращая глазами, он кидал на соплеменников свирепые взгляды. Грудь его тяжело вздымалась, ракушки, украшавшие приплюснутый нос, тряслись и раскачивались. Он задыхался от обиды и гнева.

Удивленный поначалу громким смехом людей, Як, однако, скоро сообразил, что они смеются не над ним, и присоединился к общему веселью. Радостно визжа и тявкая, он запрыгал вокруг Абахо и Нума. Нахохотавшись всласть, рыжие человечки вытерли тыльной стороной ладоней выступившие на глазах слезы, спрыгнули с частокола и помогли своему предводителю подняться. Очутившись на ногах, Гоур тоже попытался рассмеяться, но смех его звучал фальшиво и было заметно, что он совсем не склонен относиться юмористически к нелепому положению, в которое попал благодаря Яку. Глаза его злобно сверкали, толстые волосатые пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно собираясь сомкнуться на чьем–то горле…

Як яснее, чем люди, почувствовал эту затаенную ненависть и предусмотрительно удалился вглубь пещеры, смутно догадываясь, что нечаянно, играя, нажил себе врага.

Однако в последующие дни ничто не указывало на то, что Гоур сохранил какое–либо воспоминание о случившемся.

Пришельцы оказались жизнерадостными и очень смешливыми людьми. Отвагой и мужеством они, правда, не отличались, но были всегда веселы и деятельны. Смеялись Большие Ступни из–за любого пустяка, раскрывая во всю ширь свои огромные рты и запрокидывая назад массивные головы с приплюснутыми носами.

Проявляя замечательное умение и сноровку, они целыми днями трудились над постройкой плота, на котором рассчитывали спуститься вниз по течению реки, вплоть до самого океана. Нум с жадным любопытством присматривался к работе гостей и даже попытался перенять их мастерство. После долгих усилий ему удалось соорудить небольшой плот из древесных стволов, связанных кожаными ремнями.

Абахо тем временем изучал язык Больших Ступней и скоро овладел достаточным запасом слов, чтобы задавать пришельцам вопросы и отвечать на них. Так он узнал, что Большие Ступни не встречали на своем пути Мадаев. Но во время долгих странствий они слышали от других людей, что уцелевшие после катастрофы Мадаи нашли прибежище у дружественного племени Малахов.

Оба племени объединились для совместной охоты на юге, откуда они в конце лета должны были возвратиться в родные края. Рыжие человечки не знали ни числа, ни имен тех, кто спасся от землетрясения, однако утверждали, что вождь племени Куш жив.

Нум готов был отдать пришельцам все, что имел, за эту радостную весть. Он мог без конца слушать их рассказы, сопровождавшиеся оживленной мимикой и выразительными жестами.

Абахо проявлял гораздо меньше энтузиазма. Он подозревал, что, получив эти сведения. Большие Ступни направились в долину Красной реки, надеясь поживиться кое–чем в покинутых Мадаями пещерах. К счастью, они были слишком трусливы, чтобы замыслить зло против раненого старика и подростка. Главный Колдун племени Мадаев внушал рыжим человечкам глубочайшее почтение, смешанное с суеверным страхом.

Свои сомнения Мудрый Старец хранил про себя и был доброжелателен и приветлив с чужеземцами, охотно обмениваясь с ними разными предметами. Скоро тюки из тюленьего меха наполнились искусно обточенными кремнями и оружием. Взамен Абахо получил красивые раковины, кожаный мешочек с драгоценной морской солью и большую связку тонких и прочных иголок из костей океанических рыб. Мудрый Старец отлично видел, что Большие Ступни всячески стараются получить побольше, а отдать поменьше. За одну серебристую шкурку тюленя, которую Нум мечтал подарить Цилле, Гоур потребовал целую дюжину острых кремневых наконечников для стрел, три бурдюка из кожи бизона и два дубовых копья, закаленных в огне костра. Среди скрытых в меховых тюках морских раковин была одна такая большая и красивая, что глаза Нума загорались от восторга всякий раз, когда он ее видел. Свернутая изящной спиралью и усеянная острыми шипами кораллового цвета, раковина была белой снаружи и нежно–розовой внутри. К тому же — о чудо из чудес! — каждый раз, когда Нум прижимал прекрасную раковину к уху, ему слышался смутный, таинственный гул. Абахо объяснил ему, что это голос самого океана.

Гоур сразу заприметил, что Нум без ума от большой раковины. Однако все время, пока длился обмен, он давал понять мальчику, что не намерен расставаться с нею. Раковина принадлежит ему лично, объяснял Гоур, и выменивать ее на что бы то ни было он не собирается. И, разумеется, чем категоричнее отказывал Гоур, тем сильнее становилось желание Нума обладать чудесным сокровищем моря. Он грезил о прекрасной раковине по ночам, представляя себе, как водрузит ее на каменной подставке посреди Священной Пещеры, и большой бык будет удивленно взирать на океанскую диковину своими большими грустными глазами…

Наступил канун отъезда рыжих человечков, но Гоур был по–прежнему непреклонен.

Большие Ступни в последний раз проверили крепления своего бревенчатого плота. Он был значительно больше, красивее и прочнее, чем тот, который построил Нум. Стволы деревьев у его плота были связаны менее искусно и кое–где уже грозили разойтись.

Рыжие человечки сложили на плоту свои тюки из серебристого тюленьего меха и привязали к бревнам. Чудесная раковина по–прежнему лежала в глубине одного из этих тюков, ей предстояло отправиться обратно на берег океана, где была ее родина.

Нум сидел на берегу, наблюдая за приготовлениями Больших Ступней к отъезду, и машинально поглаживал голову Яка, почесывая за ушами. Глаза волчонка были закрыты от удовольствия. Давно минуло то время, когда прикосновение человеческой руки заставляло Яка ощетиниваться и рычать. Но Нум был слишком поглощен своими мыслями, чтобы обращать внимание на четвероногого друга. Не заметил он и приближения Гоура. Як учуял своего тайного недоброжелателя и поднял голову, навострив острые уши. Нум обернулся и увидел вождя рыжих человечков, присевшего на траву рядом с ним. На коленях у Гоура лежала розовая раковина. Озаренная лучами солнца, она казалась еще прекраснее, чем когда–либо. Сердце Нума екнуло, но он промолчал, не желая унижаться до новых просьб.

Гоур широко улыбнулся и посмотрел прямо в глаза мальчику:

— Нум по–прежнему хочет иметь эту раковину?

Нум кивнул головой, не разжимая губ.

— Гоур согласен отдать раковину Нуму.

Лицо мальчика просияло от радости, и он невольно протянул руку. Но Гоур резким жестом прикрыл раковину ладонью.

— Гоур отдаст раковину Нуму, если Нум взамен отдаст Гоуру волка!

Волосатый палец указал на Яка.

Ошибиться было невозможно. Рыжий вожак задумал обменять чудесную раковину на волчонка и, чтобы достигнуть своей цели, хитрил и тянул до последней минуты.

Рука Нума упала на колени. Отдать Яка! Нет, об этом не могло быть и речи! Негодование душило мальчика: он не мог вымолвить слова от возмущения. Ободренный его молчанием, Гоур продолжал:

— Волк очень забавный! Он будет забавлять Гоура! Забавлять жену Гоура, детей Гоура! Нум отдает Гоуру волчонка, а Гоур отдает ему красивую раковину.

Нум молча покачал головой. Он лихорадочно перебирал в уме, что бы такое предложить рыжему вожаку вместо Яка? Новое оружие? Медвежью шкуру — его первый охотничий трофей? С трудом подбирая слова незнакомого языка, он проговорил:

— Як… очень злой… Он… может укусить Гоура…

Чтобы Гоур лучше понял, Нум жестом показал, как это произойдет. Рыжий вожак злобно усмехнулся:

— Если волк укусит Гоура, Гоур сделает вот так!

Он сплел пальцы волосатых рук и крепко стиснул их, показывая, как задушит зверя. Кровь хлынула к щекам Нума. Значит, Гоур хочет приобрести Яка лишь для того, чтобы отомстить за испытанное по его вине унижение? Он наверное собирается связать волчонка и избить, а быть может, и убить! Нум опустил ресницы, чтобы скрыть гнев, загоревшийся в его взгляде. Лучше избежать всяких недоразумений с пришельцами накануне их отъезда. С трудом сдерживая клокотавшую в нем ярость, мальчик пробормотал:

— Нум сказал: нет!

Вопреки его ожиданиям Гоур не стал настаивать. Он поднялся с места, подошел к своему тюку и сунул туда прекрасную раковину. Потом, возвратившись, снова уселся рядом с мальчиком и дружески улыбнулся ему.

« Зря я приписывал ему дурные намерения, — подумал Нум. — Он, оказывается, совсем не злопамятен!»

Глава 12. ПОГОНЯ

На следующее утро Нум проснулся рано. Солнце еще не всходило, но небо на востоке уже посветлело, возвещая близость зари. Перевернувшись на спину, мальчик блаженно потянулся и протер глаза. Давно не чувствовал он себя таким бодрым и полным надежд. Большие Ступни собирались сегодня отправиться восвояси, но теперь Нума совсем не огорчала перспектива снова очутиться наедине с Абахо.

У них было о чем потолковать на свободе, оставшись вдвоем. Накануне вечером Мудрый Старец рассказал Нуму о важном решении, которое он принял: если оставшиеся в живых Мадаи не вернутся в долину Красной реки до наступления холодов, Нум и Абахо отправятся сами к стоянке Малахов, чтобы соединиться с сородичами.

Поврежденная год назад лодыжка Нума зажила почти бесследно, и он мог без особых усилий выдержать несколько дней утомительной дороги. Зато сломанная нога Абахо внушала опасения. И тем не менее Мудрый Старец утверждал, что, делая небольшие переходы, он сумеет преодолеть долгий и тяжелый путь через долины и холмы. Если же во время перехода силы изменят Абахо и он не сможет идти дальше, Нум оставит его в надежном укрытии, а сам дойдет один до стоянки Малахов и попросит помощи. Як будет сопровождать мальчика, защищая его от диких зверей. Вспомнив об Яке, Нум широко улыбнулся. Теперь он больше никогда не будет чувствовать себя одиноким. Як не только товарищ его игр, но и верный друг. Разве не он спас Нуму жизнь, отважно бросившись на страшного пещерного медведя? И не он ли, несмотря на свой возраст, внушил рыжим человечкам спасительный страх, который наверняка удержал их от поползновения ограбить покинутые жилища Мадаев? Закинув руки за голову и мечтательно устремив глаза в потолок пещеры, Нум дал волю своему воображению. Как только они с Абахо разыщут Мадаев и соединятся с ними, он начнет приучать Яка к охоте. Волчонок с его тонким чутьем будет помогать Мадаям выслеживать дичь, а затем загонять добычу в заранее приготовленные западни и ловушки. Нум уже видел себя идущим по следу оленя или антилопы в сопровождении своего верного четвероногого помощника. Он видел, как они вдвоем выгоняют навстречу охотникам быков и косуль, горных баранов и диких лошадей. Голод перестанет угрожать Мадаям, если Як будет жить и охотиться с ними. Правда, Нум не знал точно, сколько лет живут волки и когда они становятся старыми. Но тут новая мысль мелькнула в его разгоряченной мечтами голове, и он снова радостно улыбнулся.

Будущей весной Як достигнет зрелого возраста. Может случиться, что он отправится в лес отыскивать себе подругу и вернется вместе с ней в становище. Их потомство появится на свет уже в человеческих жилищах. Волчата с самого рождения будут жить с людьми, не помышляя о дикой и вольной жизни. Нум представил себе воинов родного племени, отправившихся на Большую охоту в окружении целой своры чутких, преданных и неутомимых союзников. И это еще не все! Прирученные волки будут охранять стойбища Мадаев во время весенних и осенних кочевий, и утомленные дневным переходом люди смогут спокойно спать у походных костров. При малейшей опасности четвероногие дозорные поднимут тревогу и будут сражаться бок о бок с людьми в случае нападения свирепых хищников. А быть может — почему бы нет?

— Мадаям с помощью таких обученных волков удастся удерживать стада травоядных на определенной территории, чтобы всегда иметь под рукой свежее мясо? Нет, даже самому Абахо никогда не приходили в голову такие смелые мысли!

Представив себе в подробностях это чудесное время, когда впервые от начала времен люди и звери восстановят свой союз и былую дружбу, Нум весело рассмеялся.

Мальчику захотелось немедленно приласкать Яка, сулившего его соплеменникам такие ослепительные перспективы, и он, приподнявшись на локте, бросил взгляд в дальний угол пещеры, где волчонок имел обыкновение проводить ночь. В пещере царила глубокая тишина, но мальчик нисколько не удивился ей. Он знал, что Абахо еще с вечера удалился в Священную Пещеру, чтобы испросить у Великого Духа покровительства и помощи перед тем, как принять окончательное решение. Что же касается Больших Ступней, то они, вероятно, поднялись еще до света, чтобы заняться последними приготовлениями к отплытию. Иначе Нум, конечно, услышал бы их шумное дыхание и громоподобный храп.

Вглядываясь в темный угол пещеры, Нум позвал ласково:

— Як! Як! Пойди сюда.

Услышав свое имя, волчонок обычно сразу же подбегал к ложу хозяина и облизывал его лицо своим шершавым розовым языком. Но сегодня он, должно быть, спал так крепко, что не слышал голоса мальчика. Нум повторил свой призыв. Потом свистнул — сначала тихо, затем громче. Як не отзывался. Нум поднялся со своего ложа очень недовольный.

— Ах, ты не желаешь просыпаться, лентяй! — проворчал он. — Ну погоди!

Сейчас я до тебя доберусь.

Он ощупью направился к кладовке в глубине пещеры. У входа в нее волчонок устроил себе уютное логово из сухой травы и обрывков звериных шкур.

Подстилка была пуста.

Нум выпрямился так стремительно, что стукнулся макушкой о низкий каменный свод. Потирая вздувшуюся на темени шишку, он подумал, что Як, быть может, выбежал из пещеры вслед за Гоуром и его людьми, желая составить им компанию. Все это было, конечно, довольно странно. Нум знал, что волчонок не питал никакой симпатии к рыжим человечкам и их вожаку, и они, в свою очередь, платили ему такой же неприязнью. Тем более удивительным было вчерашнее желание Гоура выменять Яка на большую розовую раковину. Правда, вожак Больших Ступней не настаивал на своем предложении. Он сразу же прекратил разговор, как только увидел, что Нум не согласен. Гоур, по–видимому, не придавал этой сделке большого значения, иначе проявил бы, несомненно, больше настойчивости и упорства…

И вдруг страшная догадка мелькнула в уме мальчика. Гоур уж слишком легко, слишком быстро отступился от предложенной им сделки. У него, безусловно, был на уме какой–то другой, нечестный замысел…

Забыв о вспухшей на голове шишке, Нум опрометью кинулся к выходу и взобрался по лесенке на частокол.

Над долиной Красной реки занимался серенький ненастный день. Мелкий дождик сыпал с неба, покрывая тонкой рябью ровную гладь Красной реки. Не обращая внимания на дождь, Нум спрыгнул с частокола и бросился к маленькой заводи, где был привязан построенный маленькими человечками плот. Заводь была пустынна: ни Гоура, ни его людей, ни плота с поклажей!

Нум приложил руки ко рту и крикнул отчаянно:

— Як! Як! Вернись!

На миг ему почудилось, что с дальнего конца долины до него долетел слабый, жалобный визг. Затем все стихло. Нум крикнул снова. Лишь эхо, отраженное скалистыми берегами, ответило ему:

« Як! ак! ак! ак!..»

Сомнений больше не было: Гоур и его люди похитили маленького волка, увезли его с собой…

Гнев и возмущение охватили Нума. Глаза его словно застлало красным туманом, река заплясала в своих скалистых берегах, торчавшие из воды валуны то сходились, то расходились в разные стороны, деревья раскачивались, как пьяные, под порывами северного ветра, дождь хлестал по лицу: холодные струйки стекали вдоль щек и шеи, просачивались за вырез меховой одежды. Резким жестом Нум отбросил назад свои длинные намокшие волосы и побежал обратно к пещере. Решение созрело в его голове сразу:

Большие Ступни не могли уплыть далеко; их плот тяжело нагружен, они должны передвигаться по реке с большими предосторожностями, особенно на порогах, где течение становится бурным и стремительным. У Нума есть все шансы догнать похитителей.

Он ворвался в пещеру, словно вихрь. Абахо еще не было. О том, чтобы предупредить Учителя, не могло быть и речи: это отняло бы слишком много времени. К тому же Нум не был уверен, что Мудрый Старец одобрит его решение пуститься одному по следам Больших Ступней. Благоразумнее было уйти до возвращения Абахо из Священной Пещеры. Нум в спешке сорвал с шеста кусок вяленого мяса и пару сухих форелей, сунул их в кожаный мешок, заткнул за пояс свой каменный топорик и, выхватив из костра обугленную головешку, нарисовал на стене пещеры картинку, которая должна была объяснить Абахо то, что произошло. Сначала он изобразил большую человеческую ногу и внутри нее — голову волка. Рядом с ногой нарисовал стрелу, упирающуюся в заштрихованный мелкими черточками квадрат; затем постарался с грехом пополам изобразить самого себя в виде маленького человечка, одна нога которого была заметно короче другой. Рисунок заканчивался второй, изгибавшейся назад стрелой, образующей почти замкнутый круг.

Это письмо–рисунок, по мысли Нума, должно было обозначать следующее:

Большие Ступни похитили Яка и увезли его на своем плоту; Нум отправляется в погоню за грабителями; он скоро вернется.

Швырнув головню обратно в костер, Нум взял в руки мешок с провизией и перемахнул через ограду. Копье, которым Абахо убил весной пещерного медведя, было прислонено к наружной стене. Нум поднял его и положил на плечо. И тут только вспомнил про маленький плот, который он начал строить, пытаясь перенять мастерство рыжих человечков. Это весьма неустойчивое и непрочное сооружение было привязано в маленькой бухточке неподалеку от пещеры. Древесные стволы, составлявшие основу плота, были скреплены тонкими ремнями так неумело, что могли, того и гляди рассыпаться. Но ничего не поделаешь! Как бы плохо ни держался на воде этот недостроенный плот, придется воспользоваться им; при всех обстоятельствах он будет двигаться быстрее, чем человек, идущий пешком вдоль речного берега. Бросив мешок и копье на бревна плота, Нум прыгнул на него и оттолкнулся от берега шестом. Течение подхватило плот и потащило за собой. Красная река катила по равнине свои мутные глинистые воды; то справа, то слева в нее впадали прозрачные горные ручьи. Первое время Нум орудовал кое–как шестом, пытаясь избежать столкновения с гранитными валунами, загромождавшими речное ложе. Но шест был слишком коротким и зачастую не доставал до дна. Отталкиваясь от очередного встречного валуна, Нум не рассчитал силы удара и выпустил из рук шест, который тут же исчез в водовороте. Нум лег ничком на плот и попытался поймать шест, но все усилия его оказались напрасными. Оставалось лишь довериться случаю и плыть по течению, в надежде, что хрупкое сооружение хоть сколько–нибудь времени продержится на воде.

Растянувшись на неровных бревнах и уцепившись руками за плот, Нум от нечего делать стал размышлять о вероломном поступке Больших Ступней. Время от времени размышления его прерывал новый удар плота о встречную скалу или выдававшийся на середину реки каменистый мыс. Нум подгребал руками воду, старался как мог выправить положение плота на поверхности реки, и опасное плавание продолжалось.

Никогда еще мальчику не случалось передвигаться с такой головокружительной быстротой. Самый лучший бегун племени не смог бы сейчас состязаться с ним в скорости. Но ни свежий ветер, летевший ему навстречу и свистевший в ушах, ни дождь, хлеставший по лицу и обнаженным рукам, ни сменяющийся непрерывно по обеим сторонам реки пейзаж — ничто не могло отвлечь мальчика от терзавшей его тревоги за судьбу Яка. Его внимание не привлекло внезапное появление на поверхности реки выдры, а за ней — двух водяных крыс. Даже стадо пришедших на водопой косуль, шарахнувшихся прочь при его приближении, не вывело Нума из оцепенения.

Около полудня до слуха мальчика донеслось громкое рыкание пещерного льва, бродившего где–то неподалеку. Чуть позже плот прошел в непосредственной близости от стада бизонов, стоявших по грудь в воде и с изумлением взиравших на невиданное сооружение. А ближе к вечеру наш путешественник мог полюбоваться дикими лошадьми, мчавшимися ему навстречу по берегу с развеваемыми ветром длинными гривами.

Руки и ноги Нума затекли от вынужденного бездействия, он промок до костей. Чтобы хоть немного размяться и согреться, мальчик стал снова грести руками. Но плот вдруг резко встряхнуло, бревна разошлись в стороны и Нум очутился в воде.

К счастью, глубина на месте первого в жизни мальчика кораблекрушения была небольшая, и Нум, выпрямившись, нащупал ногами дно. Река бежала здесь по каменистому ложу, устланному плоскими гранитными плитами, там и сям торчавшими из воды. Чуть дальше она, по–видимому, низвергалась вниз водопадом.

Выбравшись на берег, Нум различил вдали грохот падающей воды и понял, что плот развалился как нельзя вовремя, избавив его от верной гибели в пучине водопада. Разбитый плот, подхваченный течением, уже исчезал вдали, а вместе с ним и кожаный мешок с провизией и дубовое копье. Теперь единственным оружием Нума был каменный топорик, засунутый за пояс.

Лежа ничком на мокром глинистом берегу, Нум предался самым мрачным мыслям. Что ему теперь делать вдали от родного жилища? Чем кормиться, как защищаться от диких зверей? Как догнать наглых похитителей Яка, которые на своем большом и прочном плоту продолжают ббыстро спускаться по реке неведомому морю?

Он представил себе на мгновение, что Большие Ступни уже расправились с Яком, и сердце его горестно сжалось. Закрыв лицо руками, Нум до крови закусил губу, чтобы не разрыдаться. Все кончено! Его мечте, такой заманчивой и прекрасной, не суждено осуществиться. Не будет в его жизни ни совместной охоты, ни преданной дружбы, ни чудесного союза между человеком и зверем. Мадаям снова придется в полном одиночестве вести суровую борьбу со слепыми и враждебными силами окружающей природы.

Словно живая, возникла перед его глазами острая черная мордочка потерянного друга, его умные преданные глаза, розовый язык, свешивавшийся между белых клыков, когда Як, запыхавшись от жары и быстрого бега, усаживался у ног Нума, прижимаясь к ним теплым боком и заглядывая хозяину в лицо. Бессознательным движением Нум протянул руку и, не открывая глаз, пробормотал:

— Дай лапу, волчок!

Холодные капли дождя упали на раскрытую ладонь мальчика, и он, тяжело вздохнув, сжал пальцы в кулак и прошептал:

— Як! Як! Где ты?

И вдруг, словно во сне, услышал далекий–далекий вой. Нум как ужаленный вскочил на ноги. Струйки дождя стекали по его лицу, шум водопада стоял в ушах, река по–прежнему катила мимо него буйные воды, покрытые мелкой рябью дождевых капель… Значит, он не спит, значит, ему это не пригрезилось! Нум напряг слух, надеясь снова услышать этот странный, неведомо откуда долетевший до него вой. Но, кроме однотонного шороха дождя и отдаленного грохота водопада, ничего не уловил. Отряхнувшись, как после купания, Нум тихо побрел вдоль берега по направлению к водопаду. Течение становилось все стремительнее, и скоро Нум увидел вдали радужное облако пены и водяных брызг, висевшее над тем местом, где воды реки низвергались с высокого обрыва. Низкорослые деревья, судорожно цеплявшиеся за прибрежные скалы, склоняли свои искривленные вершины над водопадом; нижние ветви мокли в пенящейся воде, которая, казалось, норовила оторвать их и унести с собой. Нум скользнул под сень этих мощных деревьев, узловатые корни которых обвивались вокруг прибрежных валунов, словно гигантские змеи.» Для того чтобы переправиться через водопад, — думал Нум, — Большие Ступни вынуждены были, вероятно, вытащить свой плот на берег, разгрузить его, снести тюки вниз, к подножию водопада, вернуться за плотом и перетащить его туда же по суше. Эта работа, несомненно, отняла у них немало времени, и, поскольку ночь уже приближалась, вполне возможно, что они выбрали именно это место для ночлега «.

Нум продвигался вперед с бесконечными предосторожностями. Он знал, что шум водопада заглушает его шаги, но не хотел, чтобы рыжие человечки заметили его на высоком обрыве, и старался не раскачивать деревья и кустарники, сквозь которые продирался.

Скоро он достиг невысокого утеса, возвышавшегося над самым водопадом, глянул вниз — и в страхе отпрянул назад. Огромная масса пенистой, словно кипящей воды, стиснутая с обеих сторон отвесными скалами, с грохотом неслась по узкому каменному коридору и в конце его стремительно падала вниз, разбиваясь на тысячи струй, подпрыгивая и крутясь, вскипая и клокоча. Над водопадом стояло плотное облако из мельчайших водяных капель. Низвергнувшись вниз. Красная река, бурля и пенясь, мчалась дальше, ударяясь о гранитные скалы, постепенно замедлявшие ее бег, и затихала наконец, выплескиваясь маленькими волнами на низкий, отлогий берег, усыпанный белой галькой.

Преодолевая головокружение, Нум ухватился обеими руками за толстый корявый сук, склонился над бездной и, несмотря на туман и сгущающиеся сумерки, убедился, что не ошибся в своих предположениях. Большие Ступни расположились лагерем ниже водопада, на отлогом берегу. Плот их лежал на белой гальке у самой воды, а чуть повыше его пылал костер, вокруг которого были сложены знакомые Нуму тюки из серебристого тюленьего меха. Рыжие человечки суетились вокруг костра, поджаривая на ужин какую–то дичь. Гоур что–то рассказывал своим подчиненным, азартно размахивая длинными руками. Волосы его отливали медью в свете костра.

Увидев вожака Больших Ступней, Нум задрожал. Что сделал с Яком этот трусливый, подлый и жестокий человек? Волчонка нигде не было видно: ни у костра, ни около плота. Наверное, его уже убили… Вдруг Гоур поднялся с места. Отсюда, с высоты, он показался Нуму еще ниже и коренастее, чем на самом деле. С увесистой дубиной в одной руке и с каким–то куском — должно быть, мяса — в другой, рыжий вожак медленно направился к ольховой рощице, начинавшейся сразу же за галечной отмелью. Он вошел под своды деревьев, и Нум потерял его из виду. Мальчик отдал бы многое, чтобы узнать, зачем Гоуру понадобилось идти в эту рощу. Вытянувшись и почти повиснув над кипящей водой, он смотрел, не отрываясь, на темную массу деревьев. Внезапно сквозь шум и грохот водопада до его ушей донесся пронзительный жалобный вопль. В одно мгновение Нум понял все. Як был привязан в рощице. Гоур принес ему еды, но волчонок, обезумев от ярости и страха, укусил своего похитителя. Теперь обозленный Гоур избивает беззащитного пленника дубиной…

Несмотря на оглушительный шум воды, Нуму показалось, что он слышит удары этой дубины, падавшие один за другим на спину его четвероногого друга. Теряя голову от бессильного гнева, мальчик готов был выпустить ветку дерева и дать водопаду увлечь себя вниз, в надежде, что бурлящий поток выбросит его прямо на галечник, в нескольких шагах от стоянки Больших Ступней. Он уже представил себе, как обрушивается, словно ураган, на их лагерь, сокрушая все на своем пути, чтобы отомстить за Яка… К счастью, рассудок вовремя взял верх над бушевавшими в груди Нума чувствами. Увидев, что четверо оставшихся у костра людей тоже поднялись с места и направляются к ольховой рощице — вероятно, для того, чтобы помочь своему вожаку истязать волчонка, — Нум вспомнил, что он один, что у него нет при себе никакого оружия, кроме каменного топорика, и понял, что, если даже ему удастся выбраться живым из водопада. Большие Ступни, впятером, расправятся с ним за несколько минут…

Он выпустил ветку и отступил под сень деревьев, стискивая голову руками. Он не хотел, не мог больше слышать истошного визга избиваемого волчонка. Сделав несколько шагов назад, Нум споткнулся об узловатый корень и упал. Он лежал без сил на холодной, мокрой земле, вытянувшись вдоль толстого, похожего на огромную змею, древесного корня и прижавшись щекой к шершавой влажной коре. Дерево все время еле уловимо вибрировало у самого его виска и, казалось, старалось передать мальчику хоть часть той стойкости и упорства, с каким оно боролось за свое право на жизнь, вцепившись корнями в прибрежные скалы у края бездны, ежеминутно готовой поглотить его…

Думая об этом, Нум вдруг устыдился своего малодушия, и мужество вернулось к нему. Он медленно поднялся на ноги и пробормотал:

— Я здесь, Як! Я здесь!

Отойдя от водопада, Нум осторожно спустился с обрыва и под прикрытием наступившей темноты подкрался к ольховой рощице. Костер на берегу догорал, бросая вокруг красноватые отсветы пламени. Плот уже был спущен на воду и загружен тюками. Большие Ступни, видимо предпочитали ночевать не на суше, а посреди реки, где чувствовали себя в полной безопасности от ночных хищников. Они уже успели заснуть. Даже не сочли нужным выставить дозорного.

Нум продвигался медленно, вытянув вперед руки, чтобы не налететь впотьмах на дерево. Он совершенно не представлял себе местности и почти ничего не видел в густой тени деревьев, во мраке безлунной ночи. Пальцы Мальчика ощупывали шершавые стволы деревьев, то и дело натыкаясь на острые сучки и колючки. Изодранные в кровь босые ступни горели огнем. Он слышал, как из–под ног с легким шорохом разбегаются какие–то зверьки, иногда касаясь на ходу его обнаженных икр. Дрожь пробегала по телу Нума всякий раз, когда он ощущал эти леденящие душу прикосновения. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от неожиданности, он продолжал идти вперед в кромешной тьме.

Время от времени Нум останавливался и тихонько звал:

— Як! Як! Где ты?

Порой на опушке рощи заунывно вскрикивала ночная птица; откуда–то издалека доносился зловещий хохот гиен; лягушки громко квакали в соседнем болоте. Но Як не отзывался.

Нум с отчаянием подумал, что Як, вероятно, не выдержал зверской расправы и погиб. Утратив уже всякую надежду, он машинально шел вперед, и вдруг его правая нога наткнулась в темноте на что–то теплое и мягкое, чуть дрогнувшее от его прикосновения.

Нум бросился на колени и судорожно запустил пальцы в густую шерсть. Да, это был Як! И он был жив! Но что сделали с ним негодяи! Все тело волчонка было исполосовано ударами, шерсть на спине и боках слиплась от крови, а кое–где была вырвана и висела клочьями. Почувствовав руку Нума, лихорадочно ощупывавшую его тело, волчонок глухо застонал. Нум провел пальцами по морде Яка и обнаружил, что челюсти волчонка плотно стянуты сыромятным ремнем. Подсунув под ремень острый каменный топорик, Нум не без труда перерезал его и, приподняв израненную голову маленького волка, крепко прижал ее к своей груди. Со слабым счастливым визгом Як облизал горячим языком лицо своего спасителя. У Нума вдруг запершило в горле, и не в силах долее сдерживаться, он заплакал навзрыд, продолжая прижимать к себе мохнатую голову друга. Но тут же он спохватился, что надо уходить, и как можно скорее! Нум осторожно опустил голову Яка на землю, перерезал ремни, которыми были связаны его лапы, и шепотом приказал волчонку смирно дожидаться его возвращения. Як, казалось, понял слова хозяина. Он послушно улегся на бок и принялся зализывать раны.

А Нум направился к реке, дошел до края галечной отмели и, придерживая у пояса кремневый топорик, вошел в воду. План мести возник в его голове сразу, как только он обнаружил, что Большие Ступни расположились на ночлег посредине реки.

Войдя в воду, Нум бесшумно добрался до гранитного валуна, к которому был привязан плот, и нащупал прочный, искусно сплетенный из кожаных ремней канат. Большие Ступни спали крепко. И мальчик беззвучно рассмеялся в темноте, представив какое безрадостное пробуждение ожидает трусливых похитителей Яка.

Нум отдохнул немного, прислонившись к скользкому валуну, затем вынул из–за пояса топорик и начал тихонько перепиливать лезвием кожаный канат. Это был тот самый канат, который Гоур выменял у Абахо на маленький мешочек с морской солью. Канат был сделан прочно, на совесть; пропитавшая кожу вода делала его еще прочнее, а лезвие топорика уже изрядно затупилось, пока Нум разрезал им путы, связывавшие Яка. Трижды Нум прерывал работу, чтобы перевести дыхание и удостовериться, что Большие Ступни по–прежнему безмятежно спят.

Наконец последний ремешок в канате поддался судорожным усилиям мальчика. Нум выпустил из рук конец каната, и плот заскользил вниз по течению Красной Реки: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и через минуту исчез в темноте.

Нум подождал еще немного, жадно прислушиваясь. Внезапно тишину ночи огласили громкие отчаянные крики. Большие Ступни очнулись наконец от своего блаженного сна, очнулись на стремнине реки, увлекаемые ее бурным течением в кромешную тьму осенней ночи, не понимая спросонок, что же такое случилось с ними, но предчувствуя, чем может закончиться это неожиданное ночное плавание.

Нум расхохотался во все горло и крикнул вслед стремительно уплывающему плоту:

— Это я, Нум! Это я перерезал канат! Я, Нум из племени Мадаев, хозяин Яка!

Он выбрался на берег и направился в ольховую рощицу, продолжая смеяться от всего сердца над шуткой, которую он сыграл с мучителями своего четвероногого друга.

Як встретил мальчика изъявлениями самой бурной радости. Он уже оправился настолько, что мог держаться на ногах и потихоньку следовать за хозяином.

Целых четыре дня шли они вверх по течению Красной реки, питаясь ягодами и сырой рыбой. Когда же, на исходе четвертого дня, вдали возникли очертания скалистой гряды, крик изумления и восторга вырвался из груди Нума. Он увидел, что Мадаи возвратились наконец в свои родные пещеры.

Глава 13. ВОЗВРАЩЕНИЕ МАДАЕВ

Нум понял, что Мадаи вернулись задолго до того, как они с Яком добрались до родного становища.

Поднявшись на вершину одного из холмов, господствовавших над долиной Красной Реки с юга, он увидел высокий столб дыма, медленно поднимавшийся к вечернему небу.

Сначала Нум решил, что это Абахо зажег перед пещерой большой огонь, чтобы ему с Яком не пришлось плутать в темноте. Потом с замиранием сердца подумал, что загорелся запас хвороста и дров, заготовленный на зиму. Но нет, этот огонь не был похож на пожар. Светлый дым уходил широкой струей прямо в небо, а через определенные промежутки времени вдруг начинал валить густыми клубами, как это бывает, когда в огонь подбрасывают большие охапки хвороста. Мудрый Старец не смог бы разжечь один такой громадный костер. А при пожаре огонь горит ровным пламенем, пока не уничтожит до конца все запасенное топливо…

Нум стоял на вершине холма, прижимая руки к бурно бьющемуся сердцу. Як воспользовался остановкой, чтобы растянуться у ног хозяина. Он совершенно выбился из сил за время пути; раны его еще не закрылись и причиняли волчонку жестокие страдания. Он лежал, свесив язык между острыми белыми клыками, привалившись к ногам Нума. Отдышавшись, Як принялся зализывать раны, не проявляя никакого интереса к столбу серого дыма, производившему такое впечатление на его молодого хозяина. Для Яка Мадаи попросту не существовали. Правда, Нум часто рассказывал своему мохнатому приятелю об отце, о Мамме, о близнецах Тхоре и Уре и, конечно же, о маленькой Цилле, о том, как недостает ему подчас веселого смеха девочки, ее милого голоса и ясных глаз. Но — увы! — хотя волчонок и понимал теперь многие отдельные слова человеческой речи, рассказы Нума были для него лишь пустым звуком. Як знал только двух людей: Абахо и Нума, которым он доверял и которых любил, да еще Гоура с его подчиненными, вызывавшими в сердце молодого волка страх и лютую ненависть.

Як плохо помнил свое раннее детство: волчицу–мать, кормившую и облизывавшую его в берлоге под корнями поваленного бурей дерева, других волчат, с которыми он играл на полянке близ логовища, отца, погибшего на льду Красной реки в битве с разъяренной волчьей стаей. А о будущем волчонок никогда не помышлял.

Як даже не представлял себе, что его жизнь может измениться. Он был уверен, что всегда будет жить с добрым старцем, у которого был такой ласковый успокаивающий голос, и с молодым хозяином, которому Як был предан всей душой, потому что тот дважды спас ему жизнь. Як считал, что они втроем представляют собой отдельный, обособленный от всего остального мирок, где царят согласие, полная безопасность и уверенность в завтрашнем дне. Он не мог понять нетерпения Нума, понуждавшего его снова пуститься в путь.

— Быстрей, быстрей, мой волчок! Поднимайся, дружище, бежим! Мадаи вернулись, понимаешь? Это, конечно, они развели такой большой костер, чтобы отпраздновать свое возвращение в родные места. Сейчас все, наверное, пляшут вокруг костра, поют и веселятся… Мы должны быть вместе с ними на этом празднике! В путь, Як, в путь!

Як тяжело вздохнул. Он предпочел бы еще немного отдохнуть. Но Нум, схватив приятеля за передние лапы, заставил приплясывать вместе с ним веселый танец, не обращая внимания на жалобные повизгивания волчонка.

— Я увижу мою маму, моего отца, моих братьев! Я увижу маленькую Циллу!

В эту счастливую минуту Нум совсем забыл о том, что может не встретить кого–то из близких. Они, конечно же, все тут, они счастливы, что нашли его и Абахо живыми и невредимыми! Нуму казалось, что он слышит удивленные возгласы сородичей:» Как ты вырос, Нум! И ты больше не хромаешь! А кто с тобой? Твой ручной волк? Можно погладить его? Он нас не укусит?»И Нум, счастливый и гордый, станет показывать всем, как надо гладить Яка, тихонько проводя по короткой и жесткой шерстке от лба к загривку, почесывая за ушами и приговаривая ласковые слова… Он ничуть не сомневался в том, что эти ласки доставят Яку такое же удовольствие, как в тех случаях, когда он гладит его сам. До родных пещер оставалось еще более двух часов ходьбы. Но, забыв о своей усталости и слабости волчонка, Нум несся как вихрь сквозь каштановые и дубовые рощи, не обращая внимания на ветки, царапавшие и хлеставшие его по лицу.

Як бежал за ним с трудом, строптиво прижав уши к затылку и скривив губы в недовольной гримасе. Из горла его время от времени вырывалось глухое недовольное ворчание. К чему такая безумная гонка, в которой, по его, Яка, мнению, нет никакой надобности?

Наконец они достигли устья долины, и Нум остановился, чтобы перевести дыхание перед подъемом на крутой береговой откос. Пока они мчались словно одержимые по лесам и холмам, ночь успела опуститься на землю, и Нум уже не различал больше впереди высокого столба серого дыма, возвещавшего о возвращении Мадаев. Но то, что открывалось его взору теперь, было несравненно прекраснее.

На широкой площадке перед входом в жилище вождя пылал гигантский костер. Бушующее пламя взвивалось алыми языками к ночному небу, озаряя багровым светом окрестные скалы. В его фантастическом освещении они казались отлитыми из золота или меди.

А вокруг этого великолепного костра, четко выделяясь черными силуэтами на его огненном фоне, кружились в стремительной пляске Мадаи, празднуя свое прибытие в родные края.

Все мужчины были в парадных одеяниях. Высокие прически украшали их головы, пышные меховые одежды развевались за плечами, на мускулистых руках и лодыжках красовались браслеты из резной кости, разноцветных камушков и раковин. Мужчины плясали боевой танец, высоко вскидывая колени и потрясая оружием, а женщины, усевшись в круг возле костра, ударяли ладонями в такт пляске или били в барабаны из кожи оленя, натянутой на высушенные и выдолбленные тыквы.

Громкая, радостная песня летела к темному небу, усыпанному крупными и яркими осенними звездами.

Нум не мог еще различить с такого расстояния лиц танцоров. Ему показалось, однако, что он видит среди них высокую, широкоплечую фигуру отца. Сердце мальчика радостно забилось. Он обернулся и возбужденно крикнул:

— Як, идем скорей! За мной!

Только тут Нум заметил, что волчонок отстал от него на несколько десятков шагов. Присев на задние лапы, навострив уши и подняв вверх острую морду, Як настороженно втягивал ноздрями ночной воздух. Вид у него был угрюмый и встревоженный.

« Мне незнакомы эти запахи, — казалось, думал Як. — Насколько я могу понять, это запахи людей… чужих людей…»Шерсть на спине волчонка встала дыбом. Человеческие существа — за исключением Абахо и Нума — вызывали теперь в нем лишь недоверие и жгучую ненависть. Боль от нанесенных Гоуром ударов была еще свежа в памяти Яка. Правда, запах Мадаев ничем не напоминал едкого запаха прогорклого тюленьего жира, которым так и разило от Больших Ступней, но дикое сердце молодого волка все равно было полно сомнений. Как узнать, будут ли эти новые люди добры к нему? Вдруг они тоже начнут обижать его?

Поняв настроение волчонка, Нум подбежал к нему и порывисто обнял за шею:

— Не бойся, мой маленький Як! Мадаи не причинят тебе зла! Нет, нет, они будут очень рады нам. И они непременно полюбят тебя, потому что я тебя люблю. Пойдем со мной, не бойся!

Як дал уговорить себя. Что ему оставалось делать? Бросить Нума и вернуться снова к дикой жизни? Ну нет, он даже думать об этом не хотел! Ведь он любил своего сумасбродного молодого хозяина. Долгие месяцы провел Як вместе с людьми, деля с ними кров и пищу и засыпая вечером в блаженной уверенности, что никто не нападет на него врасплох во мраке ночи, а утром снова будет пища, которую не надо добывать. Пещеры Красной реки заменили ему родную берлогу, стали его жилищем, его собственной территорией.

Но именно по этой причине волчонок имел все основания считать Мадаев дерзкими захватчиками и чужаками.

Скрепя сердце Як последовал за своим молодым хозяином. Он понуро плелся позади Нума на полусогнутых лапах, готовый при малейшей опасности отпрянуть в сторону и спастись бегством. Боевые палицы и копья, которыми размахивали в такт пляске танцоры, напоминали маленькому волку страшную дубину Гоура, и он не мог сдержать глухого рычания, вырывавшегося временами из его глотки.

А Нум уже забыл о своем четвероногом друге. Он вдруг увидел Мамму, подходившую к костру с большой ивовой корзинкой, наполненной доверху дикими яблоками и грушами.

Мамма выглядела немного постаревшей. Ее смуглое лицо, дышавшее, как всегда, кротостью и добротой, хранило следы перенесенных испытаний и какого–то большого горя, о котором Нум еще не знал. Укутанный в меха ребенок крепко спал за ее плечами, ничуть не обеспокоенный царившим вокруг шумом. Нум подумал, что мать малыша, вероятно, сильно устала с дороги или чувствовала себя нездоровой, и Мамма со своей обычной отзывчивостью взяла у нее ребенка.

Нум прорвался сквозь толпу танцоров, перемахнул через языки пламени, раздвинул ряды сидевших на корточках женщин, продолжавших ритмично ударять в ладони, и повис на шее Маммы:

— Мамма! Мамма! Это я!

Корзина выскользнула из рук Маммы; яблоки и груши покатились по земле. Нум услышал ее радостный, до боли знакомый голос:

— Нум! Мальчик мой!

Ах, какое это было счастье, какое блаженство! Уткнувшись лицом в материнское плечо, Нум чувствовал, как слезы, помимо воли, наполняют его глаза. Он так долго ждал этой минуты, так долго мечтал о ней, так горячо надеялся, что его дорогая Мамма не погибла и он сможет когда–нибудь обхватить ее шею руками и прижаться, как маленький, к ее груди! Прильнув к матери и не смея поднять лица, залитого счастливыми слезами, Нум вдруг обнаружил, что Мамма почему–то стала меньше ростом. Ему пришлось даже немного нагнуться, чтобы обнять ее. Ребенок, разбуженный его бурным объятием, орал во все горло. И внезапно Нум понял, что не Мамма за время их разлуки стала ниже, а он, Нум, вырос.

Он поднял голову и радостно засмеялся, глядя на мать сияющими глазами:

— Мамма! Мамма! Это ты? Как я счастлив, что вижу тебя!

Теперь ему совсем не хотелось плакать, и он с недоумением смотрел на слезы, катившиеся по щекам матери. Положив ему на плечи обе руки, она лепетала, всхлипывая:

— Нум, мальчик мой! Как ты вырос! Тхор и Ури были бы так рады увидеть тебя…

И Нум вдруг понял, почему плачет Мамма. Смех его оборвался, он тревожно оглянулся вокруг. Все Мадаи — мужчины, женщины и дети — окружали их плотным кольцом. Сквозь ритуальную раскраску, украшавшую их красивые, мужественные лица, Нум узнавал большинство соплеменников: вот Соук, искусный резчик камней, вот Енок — лучший охотник племени, вот Ада, его жена, и Лоук, их старший сын, а вот старая Мафа, ее дочь Джила и внук Бару… Но скольких сородичей не хватает!

Большая тяжелая рука легла на плечо мальчика, и Нум стремительно обернулся:

— Отец! О, отец… это ты!

Куш, вождь Мадаев, стоял перед ним. Он тоже показался Нуму чуточку ниже ростом, но крупные, волевые черты его красивого лица дышали тем же достоинством и благородством, что и раньше.

Нум и Куш не бросились друг другу в объятия, не стали целоваться. Такие нежности между мужчинами не приняты. Но взгляды их были красноречивее всяких слов.

В глазах отца Нум прочел гордость за сына, которого он нашел таким рослым и широкоплечим, почти без признаков хромоты. Абахо, наверное, уже успел рассказать вождю, как Нум вел себя в течение долгой и суровой зимы. Теперь Куш больше не скажет о нем:» Бедный мальчик!»Но почему глаза отца так грустны и он даже не улыбается Нуму?

Побледнев от волнения, мальчик еле слышным голосом спросил:

— А где мои братья? Где Тхор и Ури? Где Цилла?

Куш скорбно склонил голову:

— Тхор был тяжело ранен в грудь во время землетрясения, Нум! Мы унесли его с собой на носилках. Он сильно страдал во время перехода, и с нами не было Абахо, который умеет врачевать раны. Когда мы добрались наконец до становища Малахов, Тхор уже потерял сознание и бредил. Главный Колдун Малахов пытался спасти его, но было уже поздно… Нум задрожал всем телом. Возможно ли это? Тхор, его старший брат, умер! Такой большой, такой сильный и жизнерадостный! Тхор, который был всегда весел и смеялся из–за всякого пустяка!..

— А Ури, — глухим голосом продолжал Куш, — с тех пор как брата его не стало, сделался сам не свой; бродит целыми днями как потерянный, словно лишился половины души… Он не пожелал вернуться с нами сюда и остался у Малахов, чтобы не покидать могилы Тхора… Но я надеюсь, что со временем он утешится и женится на старшей дочери вождя Малахов. А маленькая Цилла…

— Я здесь! — прозвенел в толпе высокий и свежий голос. — Мой дед Абахо сказал, что Нум пришел!

Нум порывисто обернулся. Он ожидал увидеть свою маленькую приятельницу, как всегда тоненькую и хрупкую, в коротком меховом одеянии с пестрой бахромой, с длинными черными волосами, перехваченными ремешком из красноватой кожи. Но Цилла тоже была не такой, как раньше, она тоже изменилась…

Вместо того чтобы бежать вприпрыжку, словно дикая козочка, она подошла теперь к ним неторопливой и плавной походкой, опустив густые ресницы, затенявшие удлиненные темные глаза. Волосы Циллы больше не падали свободно на худенькие плечи; они были искусно заплетены в десятки тоненьких черных косичек, стянутых на затылке нарядной повязкой из белого меха. Смуглые руки и щиколотки стройных ног, украшали красивые браслеты из разноцветных камушков и пестрых раковин.

Нум смотрел на Циллу, онемев от изумления. Неужели это та самая девочка, для которой он совсем недавно вырезал кукол из веток каштана? Он не осмелился броситься к ней на шею, как сделал бы год назад, и удовольствовался тем, что неловким жестом протянул девушке руку. Цилла церемонно пожала кончики его пальцев, даже не удостоив взглядом бывшего товарища своих детских игр. Потом, повернувшись к Мамме, ласково обняла плечи своей приемной матери:

— Не плачь, Мамма! Не надо. Теперь, когда Нум нашелся, у тебя снова три сына!

Нум удивился еще больше. Три сына? Он ничего не понимал. Раз бедный Тхор ушел из этого мира, у Куша и Маммы теперь остались два сына: он и Ури! Но Ури остался навсегда в становище Малахов, и, значит, теперь у отца с матерью один сын — Нум, будущий Главный Колдун племени Мадаев. Заметив недоумение Нума, Цилла искоса посмотрела на него насмешливым взглядом. Потом вытащила из–за спины Маммы плачущего ребенка, поцеловала его пухлую щечку и протянула Нуму:

— Познакомься со своим новым братцем, Нум! Его зовут Эко!

В полной растерянности Нум взял у девушки младенца, неумело держа его перед собой на вытянутых руках, стал рассматривать крошечное личико. Ребенок тоже уставился на Нума мутными неосмысленными глазками. Незнакомое лицо, по–видимому, напугало малыша: он вдруг сморщился, широко раскрыл беззубый розовый ротик, сжал малюсенькие кулачки и снова оглушительно заревел.

Нум не знал, что делать с ребенком, как успокоить его. Он ухватил малыша под мышки и стал энергично трясти и раскачивать. Не привыкший к такому бесцеремонному обращению Эко завопил еще громче. Кто–то приглушенно фыркнул за спиной Нума, кто–то рассмеялся прямо ему в лицо. Мамма торопливо взяла из рук Нума заходившегося криком ребенка и крепко прижала к груди. Лицо ее словно озарилось светом и стало совсем юным.

— Не плачь, мой маленький! Не плачь, мой хороший! Не плачь, мой любимый сыночек!

Сыночек сразу же замолчал и принялся с увлечением сосать свой кулачок. Мамма нежно улыбнулась. Слезы, которые только что текли из ее глаз, уже высохли на смуглых щеках.

Нум увидел, что окружавшие их Мадаи тоже улыбаются. Смерть Тхора не была для них, как для него, ошеломляющей новостью. Время смягчило остроту утраты. Что поделаешь, так уж устроена жизнь: одни покидают этот мир, другие вступают в него. Племя не погибло во время катастрофы, и это — главное.

Мамма удалилась в пещеру, сказав, что ей пора кормить Эко: потом она уложит его спать и вернется, чтобы поговорить обо всем на свободе со старшим сыном. Куш пошел провожать жену. Его суровое лицо светилось затаенной нежностью. Эко лепетал что–то на своем птичьем языке, крепко ухватившись крошечной пухлой ручкой за большой палец отца. Двое мужчин принесли огромные охапки хвороста и подбросили их в костер. Яркое пламя взвилось к небу, озаряя окрестность. Женщины снова запели, ритмично ударяя в ладоши; мужчины закружились вокруг костра в стремительной пляске. Праздник возвращения продолжался. Нум остался один на один с Циллой, с этой новой Циллой, которую он едва узнавал и которая внушала ему необъяснимую робость. Девушка с веселым любопытством смотрела на него из–под длинных ресниц, наматывая на палец кончик одной из своих бесчисленных косичек.

— Я так рада, что ты остался жив! — сказала она звучным грудным голосом. — Мы были уверены, что вы оба погибли под развалинами нашего прежнего жилища — ты и мой дед Абахо. Я долго плакала… Слова Циллы пробудили в сердце Нума горячую радость. Он откашлялся, чтобы скрыть охватившее его волнение. Надо было что–то ответить девушке, и ответить немедленно, а он не знал с чего начать. Ему хотелось рассказать ей так много!

Нуму казалось, что не год, а добрый десяток лет прошел с того дня, когда земля заколебалась у него под ногами, а стены Священной Пещеры пошатнулись словно деревья под напором ветра. Знала ли Цилла о том, что весной его едва не растерзал пещерный медведь? Знала ли, что Нум приручил волчонка, что волчонка зовут Як, что люди пришедшие с берегов далекого океана, похитили Яка, и тогда он, Нум, бросился за ними в погоню, спас волчонка и…

Да, да, Цилле все это уже известно. Абахо, ее дед, успел рассказать ей обо всех событиях в жизни двух невольных отшельников. Склонив голову на плечо и глядя в сторону, девушка сказала:

— Я тоже должна сообщить тебе важную новость, Нум! Ты помнишь младшего сына Тани, вождя наших друзей Малахов? Он хочет, чтобы я вышла за него замуж будущей весной!

Нум онемел от неожиданности. Сердце его упало. Он знал, что девушки его племени рано выходят замуж, но Цилла еще недавно, совсем недавно была ребенком, маленькой девочкой!..

— Это он подарил мне такие красивые браслеты, — продолжала кокетливо Цилла. — Они ведь красивые, скажи? Они тебе нравятся? Нум посмотрел на девушку мрачным взглядом. Неужели это правда? Циллу, маленькую Циллу, подругу его детских лет, собирается взять в жены этот верзила и хвастун, отплясывавший с ней прошлой осенью на празднике встречи у Малахов? Нум вспомнил долговязого подростка с еле пробивающимися усиками, которые он поглаживал с важным видом, всячески стараясь показать, что он уже взрослый мужчина. Нечего сказать, нашла сокровище!

— Я иду за моим волком, — хмуро процедил Нум, стараясь не глядеть на Циллу. — Он побоялся прийти сюда вслед за мной. Он меня ждет! Цилла весело рассмеялась. Она отлично видела, что Нум ревнует, что он вне себя от огорчения, и чувства мальчика отнюдь не были ей неприятны.

— Дай мне руку, — сказала она, грациозным жестом откидывая назад свои косы, — я пойду с тобой.

Глава 14. РАЗЛУКА

Сколько раз за долгую зиму, проведенную в суровом одиночестве, Нум представлял себе в мечтах тот счастливый день, когда этому одиночеству придет конец!

И вот долгожданный день наступил, но он оказался совсем не таким счастливым и безоблачным, каким рисовался воображению Нума. Мадаи с вежливым вниманием слушали рассказ о нелегкой жизни двух отшельников, но сами они пережили за этот год не меньше приключений и трудностей и торопились поведать обо всем Мудрому Старцу и его ученику. У Мадаев имелось теперь множество общих воспоминаний, которые были чуждыми и непонятными для Нума и Абахо. Прожив несколько месяцев в становище Малахов, Мадаи знали по именам всех членов дружественного племени. Разговаривая, они то и дело ссылались на мнения гостеприимных хозяев, вспоминали их поступки, слова, различные эпизоды совместной жизни. Мадаи переняли у новых друзей ряд приемов и обычаев, находя их более удобными и совершенными, чем те, что были приняты у них до сих пор. Они смеялись шуткам и намекам, которые Нум не мог разгадать. К тому же у племени скопилось множество срочных и неотложнейших работ. Их надо было завершить до наступления суровой зимы. Самые сильные мужчины приводили в порядок пострадавшие от землетрясения жилища, очищая пещеры от обломков и мусора, укрепляя расшатавшиеся своды и стены. Другие чинили и крепили частоколы, защищавшие вход. Женщины торопились сшить для всех зимние меховые одежды, высушить и провялить мясо и рыбу. Старики и дети целыми днями пропадали в лесу, собирая грибы и каштаны, плоды и ягоды, мед диких пчел и съедобные коренья. К вечеру все валились с ног от усталости. Но вместо того чтобы удалиться на покой в свое жилище вместе с семьей, приходилось укладываться спать вповалку на полу одной из немногих уцелевших пещер. Пещера вождя племени была самой обширной и потому самой перенаселенной. Целая орава ребятишек спала в плетеных колыбельках, подвешенных к потолку, и задавала по ночам оглушительные концерты, мешавшие спать взрослым.

Нуму совсем не нравилась эта шумная и беспокойная жизнь. Истошные вопли младенцев будили его не один раз за ночь. В пещере было жарко и душно, воздух спертый и тяжелый. К утру, потеряв терпение и надежду уснуть, Нум вставал раньше всех, но, когда он пытался выбраться из пещеры наружу, шагая через тела спящих людей, кто–нибудь, проснувшись, сердито спрашивал мальчика, отчего ему не спится и почему он не дает покоя людям? Но хуже всего обстояло дело с Яком. Мадаи никак не могли — да и не хотели! — привыкнуть к волчонку, смириться с его присутствием в человеческих жилищах.

Первая встреча Яка с Циллой глубоко разочаровала Нума. Ему навсегда запомнилась минута, когда девушка и волчонок вдруг очутились лицом к лицу в глубине каштановой рощи, где Нум оставил своего четвероногого друга в день возвращения Мадаев.

Цилла слышала, как ее дед Абахо рассказывал соплеменникам о» маленьком волке»и решила, что ростом Як не больше зайца. Но с того далекого зимнего дня, когда Нум спас волчонка от неминуемой гибели, прошло много месяцев, и Як успел превратиться в почти взрослого волка. Увидев в полумраке рощи присевшего на задние лапы большого зверя с горящими зеленым огнем глазами, в полуоткрытой пасти которого белели внушительных размеров клыки, Цилла побледнела как смерть и испуганно попятилась назад.

— Уйдем скорее, Нум! Мне страшно! Страшно!

Нум стал успокаивать девушку. Як очень ласковый, говорил он, очень послушный. Он никогда не кусается. Цилле совершенно нечего бояться его. И Цилла желая доставить Нуму удовольствие, поборола свой страх и сделала несколько шагов вперед, крепко держась за руку друга. Но тут Як сам все испортил. Увидев чужого человека, голос и запах которого были ему незнакомы, волчонок, как ужаленный, вскочил на ноги, и густая шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он был еще полон воспоминаний о коварстве Гоура и его соплеменников. Жестокость людей сделала молодого волка недоверчивым.

Як стоял перед Циллой, весь ощетинившись и злобно рычал, опасаясь какого–нибудь враждебного выпада с ее стороны. А Цилле показалось, что волчонок собирается укусить ее. Не дожидаясь дальнейшего развития событий, она вырвала свою руку из руки Нума и кинулась со всех ног обратно к пещерам, выкрикивая как безумная:

— Волк! Волк!

Услышав ее вопли, мужчины прервали танец и схватились за оружие, а женщины, прижимая к себе детей, бросились под защиту частокола, громко визжа от страха.

Так в обстановке всеобщей паники и суматохи состоялось первое знакомство Мадаев с прирученным волком, знакомство, о котором Нум так долго и горячо мечтал.

Нум крепко держал Яка за загривок, чтобы тот не вздумал убежать. Он всячески успокаивал волчонка, как только что пытался успокоить Циллу. Но это было также тщетно! Перепуганный шумом и криками, Як дрожал всем телом и ложился на землю всякий раз, когда Нум немного ослаблял хватку. Нуму хотелось бы взять Яка на руки, чтобы показать Мадаям, насколько он безобиден и не опасен. Но — увы! — Як был теперь так велик и тяжел, что Нуму пришлось тянуть и волочить его за собой к костру по земле, успокаивая лишь голосом и жестами.

Як не узнавал больше знакомую местность возле пещеры. Гигантские языки пламени праздничного костра пугали его. Рослые, широкоплечие Мадаи, с ярко раскрашенными красной глиной и желтой охрой лицами и боевым оружием в руках, внушали волчонку ужас. Десятки незнакомых запахов вторглись в его чуткие ноздри; пронзительные крики убегающих женщин и детей звенели в ушах.

Нум остановился в нескольких шагах от вооруженных до зубов мужчин. Он понимал, что страх — плохой советчик, и опасался бессмысленной кровавой схватки, которая могла вот–вот вспыхнуть. Взгляд мальчика искал в толпе сородичей отца, но Куша нигде не было видно. К счастью, на месте происшествия появился Абахо.

Мудрый Старец раздвинул шеренгу потрясавших оружием людей и твердым шагом направился к Нуму и его питомцу. Увидев Абахо, Як радостно взвизгнул. Если бы Нум не держал его так крепко, Як давно бы кинулся на грудь своему доброму старому хозяину. Подойдя вплотную к мальчику, Абахо сказал негромко:

— Отпусти его, Нум!

Спокойный и властный голос Главного Колдуна племени сразу разрядил напряженную до предела обстановку. Нум выпустил загривок волчонка, и судорожно сжатое, готовое к прыжку тело Яка распрямилось. Почувствовав себя свободным, волчонок, не помня себя от радости, рванулся к Абахо. Он совсем позабыл о Мадаях, стоявших в боевой готовности позади Главного Колдуна. Поднявшись на задние лапы, Як положил передние на грудь Мудрого Старца и принялся лизать ему лицо, тихо повизгивая от счастья. Абахо гладил Яка по спине, почесывал за ушами, похлопывал по загривку:

— Ну, здравствуй, мой хороший! Здравствуй, мой волчок!

Онемев от изумления, Мадаи смотрели во все глаза на это невиданное зрелище. Они глубоко уважали и почитали своего Мудрого Старца и никогда не осмеливались критиковать или осуждать его решения и поступки. Но этот необычайный, неслыханный союз с одним из самых свирепых врагов человека казался им столь же невероятным и удивительным, сколь вызывающим опасения. Каким могучим колдовством, какими тайными магическими заклинаниями удалось Мудрому Старцу укротить кровожадного хищника? Никто — от самого начала времен — не видел и не слышал ничего подобного! Оставив Абахо, Як бросился обратно к Нуму. Он уже совсем успокоился и теперь испытывал неудержимую потребность как–то выразить обуревавшую его радость встречи с любимыми хозяевами. Подскочив к Нуму, он с разбегу толкнул его головой в грудь. Это была их излюбленная игра. Нум, смеясь, опрокинулся на спину, Як насел на него, и оба стали кататься по траве, толкая друг друга и покрякивая от удовольствия. Безмолвно наблюдавшие за этой сценой Мадаи испустили дружный крик ужаса. Им показалось, что волк сейчас растерзает мальчика. Но ничего похожего, разумеется, не произошло. Нум скоро взял верх над своим противником и, в свою очередь, прижал волчонка к земле. Як, фыркая, покусывал ему волосы, уши и пальцы, не зная, как выразить распиравший его восторг. А Нум дергал приятеля за хвост и за лапы и весело смеялся. Мадаи не могли прийти в себя от изумления.

Наконец игра закончилась. Нум поднялся с земли, отряхнулся и принял достойный вид, а Як уселся у его ног, щуря глаза на яркое пламя.

Абахо обернулся к соплеменникам и неторопливо заговорил:

— Вы все видели, о Мадаи! Этот волк никому не сделает зла. Он стал нашим союзником и другом с тех пор, как Нум спас ему, совсем маленькому, жизнь. А затем уже волчонок спас Нума от страшного пещерного медведя. Я рассказал вам об этом. И теперь мы связаны с ним такой крепкой дружбой, что никакая сила на свете не сумеет разрушить ее! Дружба с волком! Мадаи молчали, подавленные и полные сомнений. Как ни говорите, а волк — это волк! Будут ли могущественные чары, сделавшие Главного Колдуна и его ученика друзьями этого странного представителя волчьей породы, охранять от его страшных зубов и когтей других членов племени? Женщины сбившись в кучку позади шеренги вооруженных мужчин, возбужденно перешептывались, глядя расширенными от страха глазами на невиданное чудо. Нум заметил среди них Циллу, еще бледную от пережитого испуга, и поманил ее рукой:

— Подойди сюда, Цилла, подойди! Да не бойся же!

Но девушка лишь отрицательно помотала головой и не двинулась с места. Абахо сделал знак, что хочет что–то сказать. Взволнованный шепот женщин стих. Мудрый Старец простер вперед руку:

— Слушайте меня Мадаи, слушайте внимательно! Этот волк еще молод, но когда он достигнет зрелости, он будет хорошим охотником. Он поможет вам выслеживать добычу в лесу и в степи, загонять ее в западни и ловушки. А летом, во время кочевья, он будет охранять нашу стоянку от хищников. Когда же Як найдет себе самку, он, возможно, приведет ее в становище. Тогда мы вырастим их детенышей с самого рождения и у нас будет уже не один, а много верных и сильных помощников, которые станут нашими союзниками и будут служить нам преданно и усердно.

Глухой ропот толпы был ответом на речь Мудрого Старца. При всем безграничном уважении, которое Мадаи питали к Главному Колдуну, слова Абахо не вселили в них уверенности. Напротив, они испугали их своей неслыханной смелостью. Внезапно из толпы послышался глубокий, мужественный голос Куша:

— Речи Абахо полны великой мудрости. Почему бы нам не заключить союз с этим молодым волком? Я хочу попробовать.

Спокойным, твердым шагом вождь пересек открытое пространство, безоружный, с протянутой вперед рукой. Увидев его, Як вздрогнул и приложил уши к голове. Но Нум крепко обнял волчонка за шею и зашептал ему в самое ухо:

— Не бойся, Як! Это мой отец. Это Куш. Ты должен полюбить его.

Куш остановился перед ними и медленно нагнулся, протягивая руку к Яку. Волчонок обнюхал пальцы вождя, глубоко втягивая носом воздух, словно старался запомнить этот новый для него человеческий запах. Затем, видимо успокоенный, он широко раскрыл пасть и зевнул, обнажив белые клыки и розовый язык.

Нум облегченно засмеялся.

— Як! Дай моему отцу лапу. Дай лапу!

Як оглянулся на молодого хозяина, секунду помедлил в нерешительности, потом важно поднял толстую лапу с внушительными когтями и осторожно положил ее на широкую смуглую ладонь вождя Мадаев. Союз был заключен. Куш выпрямился и, опустив руку на плечо сына, торжественно провозгласил:

— Это прекрасная мысль, Нум! Я очень доволен тобой.

Сердце мальчика радостно забилось. Он был счастлив, как никогда в жизни. «Теперь, — думал он, — битва за Яка выиграна!»

Разочарование наступило на следующий же день. Приручить дикого лесного зверя, жить все время в непосредственной близости со страшным хищником, надеяться, что он со временем начнет охотиться вместе с людьми, помогая им выслеживать и загонять добычу, что от него когда–нибудь родятся детеныши, которые появятся на свет в пещерах, где живут люди, — все эти представления были настолько новы и необычны, что Мадаи никак не могли освоиться с ними, поверить в их возможность и реальность. Все новые, особенно самые гениальные идеи требуют долгого времени, для того чтобы люди осмыслили и осознали их.

Невзирая на пример, который подавали своим соплеменникам Абахо, Куш и Нум, Мадаи упорно не желали привыкать к присутствию Яка. Они не причиняли волчонку зла, но всячески избегали его. Женщины обходили Яка далеко стороной и сдавленными от страха голосами звали к себе детей, как только волчонок появлялся неподалеку от них. А Яку так хотелось поиграть с юными Мадаями! Он с любопытством и завистью следил за мальчишками, которые носились как угорелые по долине, плавали и ныряли в водах Красной реки. Порой, не выдержав соблазна, Як бросался в самую гущу играющих, и бывал страшно удивлен, видя, как ребятишки, отчаянно визжа, кидаются от него врассыпную. Огорченный и недоумевающий, он отходил в сторону и, усевшись на задние лапы, поднимал острую морду к небу и обиженно выл. Женщины уверяли, что от этого воя волосы на их голове встают дыбом. Старики ворчали втихомолку, что волчонок пожирает слишком много мяса. Придется заготовить для него на зиму не один десяток туш, иначе зверь, проголодавшись, начнет есть малых детей…

Нуму все это было известно. Но больше всего огорчало мальчика отношение Циллы.

Девушка ненавидела Яка и не старалась скрыть свои чувства. Ненависть ее вызывалась двумя причинами. Цилла панически боялась волчонка и при виде его не могла сдержать невольной дрожи ужаса. Кроме того, она считала, что Нум уделяет слишком много времени своему четвероногому другу. Раньше Нум сопровождал Циллу повсюду и не расставался с ней целыми днями; теперь же он ходил везде с Яком, не отстававшим ни на шаг от хозяина. Нум проводил долгие часы в Священной Пещере, куда женщины не имели права входить; Як не разлучался с мальчиком и там. Сердце Циллы терзалось страхом, ревностью и завистью.

Даже Мамма, такая добрая и кроткая, и та недолюбливала Яка. Опасаясь за своего маленького Эко, она не решалась оставить ребенка в колыбели или положить рядом с собой на землю, и весь день таскала его на спине. К вечеру она так уставала, что становилась угрюмой и раздражительной. Проходя с Яком по долине или по берегу Красной реки, Нум с горечью замечал, как вокруг них возникает пустое пространство. Мужчины отворачивались, нахмуренные и недовольные, женщины замолкали и, подхватив на руки малышей, торопливо удалялись.

Правда, некоторых охотников, главным образом молодых, чрезвычайно пленяла и увлекала мысль о совместной охоте; они понимали, что тонкое чутье волчонка и его быстрые ноги могли бы оказать им неоценимую помощь.

Но сторонники Яка были слишком немногочисленны, чтобы разрядить создавшуюся обстановку, которая накалялась с каждым днем все больше и больше.

Скоро начался отлет птиц на юг, затем полили холодные осенние дожди. Они лили не переставая, упорные до безнадежности. Мадаи вынуждены были не выходить по целым дням из перенаселенных до отказа жилищ.

Нум проводил все свободное время в Священной Пещере. Абахо возобновил занятия со своим учеником. Теперь он обучал Нума искусству живописи, показывая, как растирать на камне краски, как пользоваться самодельными орудиями для рисования. Як лежал у ног молодого хозяина и временами тяжело вздыхал. Эта уединенная и малоподвижная жизнь совсем не устраивала его. Волчонок худел с каждым днем. Бока его ввалились, живот впал, пышная густая шерсть потускнела и вылезала клочьями. Нум не решался кормить Яка на виду у всех и приносил ему еду в Священную Пещеру. Но Як, почти не покидавший теперь свое подземное жилище с его вечным мраком и сырым, спертым воздухом, быстро терял аппетит. Он нехотя обнюхивал мясо, перевертывал его, брезгливо скривив губы, и, отвернувшись, клал морду на лапы и тяжко вздыхал, вздымая тучи рыжей пыли вокруг исхудалой головы. Нум с тоской думал, что, если им придется провести так всю долгую зиму, волчонок не доживет до весны.

Однажды, после длительных и безуспешных попыток заставить Яка поесть, он в полном отчаянии заговорил о своих опасениях с Мудрым Старцем.

Абахо вздохнул:

— Я давно заметил все это, сын мой, — сказал он грустно, — но не начинал с тобой разговора; мне хотелось, чтобы ты сам понял, что так продолжаться больше не может. Яку стало плохо жить с нами. Надо возвратить ему свободу!

— Но он же на свободе, Учитель!

— Он был на свободе, пока мы жили здесь одни, мой мальчик. Разве ты не видишь преград, которые поднялись вокруг него с тех пор, как вернулись Мадаи? Преграда недоверия, преграда страха, преграда ненависти и даже — я знаю это — преграда ревности. Нет, Як не свободен больше, он стал пленником Священной Пещеры. Он не может выйти отсюда наружу, не может играть и бегать, как ему хотелось бы, а скоро не сможет больше жить! Нум опустил голову; пальцы его судорожно сжались в кулаки. Абахо заметил его жест и, помолчав немного, продолжал:

— Не надо сердиться из–за этого на наших соплеменников, Нум! Вспомни, что они не видели, как мы с тобой, нашего Яка, когда он был совсем маленьким и беспомощным. Для них он — сильный, опасный хищник, извечный враг человека, звериные чувства которого могут когда–нибудь пробудиться. И, быть может, они не совсем неправы. Представь себе, что Як сорвется и произойдет несчастный случай. Какая страшная ответственность падет тогда на нас с тобой! И вот что я тебе скажу, сын мой: думается мне, что время для союза между человеком и волком еще не наступило… Мудрый Старец поднялся с места и подошел к стене с изображением большого быка. Теперь рисунок был закончен. Благородное животное смотрело на своего творца кротко и задумчиво.

— Вспомни, чему я учил тебя, Нум! Когда–то, давным–давно, в этих пещерах жили люди, еще не умевшие рисовать. Обмакивая пальцы в красную глину, они чертили на стенах своих жилищ лишь самые простые знаки: черточки, точки, круги, треугольники. Ты видел их. Потом на смену этим неумелым людям пришли другие; острыми осколками кремня они выцарапывали на мягком камне разные изображения. А следующие поколения уже овладели мастерством рисунка: сначала они рисовали черным углем, потом красной и желтой охрой, потом несколькими красками одновременно. Но не сразу, не за несколько дней или месяцев достигли они мастерства: для этого понадобилось много, очень много времени, гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Так будет и с нашей мыслью о союзе людей и волков, с этой смелой и прекрасной мыслью, которая пришла нам в голову — тебе и мне. Когда–нибудь, много лет спустя, люди, без сомнения, привыкнут к ней, поймут ее пользу и необходимость. Они перестанут бояться прирученных волков, будут спокойно жить в одной пещере и спать с ними рядом, вместе охотиться и добывать пищу, вместе сражаться с другими хищниками. Разум и воля человека объединятся с чутьем и выносливостью зверя. И — кто знает! — звери, быть может, будут помогать человеку и во многих других делах. Но этот человек будущего не будет, конечно, похож на теперешних людей. Он будет больше знать и больше уметь. Да и волки к тому времени уже не будут такими, как сегодня, и возможно, будут называться иначе. Чтобы понять это, сын мой, надо помнить и знать, что ничто в природе не стоит на месте. Мир вокруг нас непрестанно меняется, и мы меняемся вместе с ним, из поколения в поколение, хотя подчас и не замечаем этих изменений в повседневной жизни. Одним людям дано понимание великих Законов природы, другим — нет, пока еще нет… Мадаи, наши соплеменники, — простые сердцем охотники и воины, они не видят ничего дальше кончика своих копий…

— Но мой отец мог бы, во всяком случае…

— Твой отец мудр и прекрасно все понимает. Мы долго беседовали с ним.

Он считает, что еще наступит время, когда люди установят союз с волками. Но он понимает также, что время для этого еще не наступило. Мадаи боятся Яка. Они не верят ему. Поверь моему опыту, сын мой, не следует срывать плоды, пока они не налились соком зрелости!

Нум, в свою очередь, поднялся с места. Он понимал, что слова Абахо полны глубокой мудрости, против которой ему нечего было возразить. В глубине его души уже много дней зрела решимость расстаться, пока не поздно, со своим преданным и верным другом, вернуть ему свободу и жизнь. Но как тяжела, как бесконечно тяжела была его сердцу эта вынужденная, эта тяжелая разлука!

Он подошел к лежавшему в углу пещеры Яку, присел перед ним на корточки и стал гладить волчонка по костлявой спине.

— Нам скоро придется расстаться, мой маленький Як!

— Завтра! — сказал Абахо. — Приближается зима. Як должен научиться добывать себе пищу до наступления больших холодов. Нум стиснул зубы. Завтра! Уже завтра он не увидит больше этих добрых янтарных глаз, смотревших на него с такой безграничной преданностью и любовью. Никто больше не ткнется к нему в колени холодным мокрым носом, не оближет его пальцев шершавым розовым языком, не прижмется к его ногам, колотя хвостом по земле и чуть повизгивая от радости… Закрыв глаза и крепко прижав к себе лобастую голову друга, Нум пытался собрать все свое мужество, чтобы не расплакаться, чтобы не возненавидеть лютой ненавистью соплеменников, которые не понимали, которые не могли еще понять…

Абахо видел, что Нум борется с собой, стараясь овладеть своими чувствами, и не говорил ему ни слова. Мудрый старец знал, что борьба будет трудной, но знал также, что у его ученика достанет силы духа, чтобы выйти победителем из этой мучительной борьбы.

Наконец Нум поднял голову и выпрямился. Всего за несколько минут черты его лица утратили свое открытое детское выражение: теперь это было суровое и замкнутое лицо взрослого человека.

— Мы уйдем на рассвете, — сказал он глухо, — я отведу Яка на опушку Большого леса…

— Мы пойдем вместе с тобой, — мягко отозвался Абахо, — я и твой отец Куш. Втроем нам будет легче сказать «прощай!» нашей прекрасной мечте.

Глава 15. СНОВА ВЕСНА

Потянулись долгие зимние месяцы.

С того дня как Нум согласился на разлуку со своим четвероногим другом, среди Мадаев вновь воцарились мир, спокойствие и согласие. В первое время сородичи, испытывая горячую признательность к Нуму за принесенную им для блага племени жертву, всячески старались высказать мальчику свою дружбу. Встречая Нума, Мадаи широко улыбались ему, ласково подталкивали локтями и кулаками, дарили разные мелкие подарки. Но мальчик, поглощенный своим горем, равнодушно принимал эти изъявления симпатии, ни на минуту не забывая, что только из–за косности соплеменников ему пришлось расстаться с Яком.

И только после кратковременного облегчения Мадаи снова почувствовали смущение и неловкость, поняв, что причинили мальчику жестокое и непоправимое горе.

Нум проводил теперь долгие часы, сидя на гранитном валуне возле входа в отцовскую пещеру. Не отрывая глаз от темневшей вдали опушки Большого леса, он лихорадочно прислушивался ко всем звукам, которые доносил до него оттуда порывистый, холодный ветер. Страшная мысль терзала его день и ночь: жив ли Як? Что, если дикие сородичи не захотели принять его обратно в свою стаю и прогнали волчонка, а быть может, растерзали, как некогда старого вожака, отца Яка? Глядя перед собой остановившимися от ужаса глазами, Нум видел Яка в луже крови, умирающего на холодном снегу, отвергнутого всеми: и волками и людьми. Это видение преследовало мальчика; он не в силах был отделаться от горького предчувствия.

Но однажды, вьюжным морозным вечером, когда ветер вздымал с земли мириады снежинок и со страшной скоростью гнал их перед собой вдоль берегов Красной реки, Нум вдруг отчетливо услышал сквозь вой пурги голос своего четвероногого друга. Глубокий и мощный, он поднимался к серому зимнему небу и, казалось, говорил:

«Я здесь, я здесь, о мой хозяин! Я помню тебя, я предан тебе по–прежнему!»С этого вечера Нум словно ожил, стряхнув с себя владевшее им оцепенение. И все Мадаи ощутили, как с души у них свалилась огромная тяжесть. Воины и охотники, мужчины и женщины, старики и дети наперебой выражали мальчику свою любовь и внимание. А Цилла улыбалась ему так ласково и нежно, словно хотела испросить прощения за неведомую вину. И тогда по вечерам, сидя у жаркого костра в отцовской пещере, Нум начал говорить соплеменникам о Яке. Он рассказал Мадаям, как спас волчонка от изголодавшейся, разъяренной стаи, как долго приручал его, стараясь лаской и терпением победить природную дикость и недоверие маленького хищника. Он рассказал про случай с пещерным медведем, когда Як впервые доказал свою преданность и отвагу; рассказал о Больших Ступнях, об их трусости, вероломстве и низости, о том, как ему пришлось в одиночку пуститься за ними в погоню, чтобы спасти Яка от верной гибели…

Сгрудившись вокруг пылавшего посреди пещеры костра, Мадаи, затаив дыхание, слушали Нума. Глаза их сверкали от возбуждения, яркое пламя отражалось в темных зрачках. Наивные и непосредственные, как дети, несмотря на внешнюю суровость, они обожали такие увлекательные, захватывающие дух рассказы и переживали все события так горячо и заинтересованно, словно сами были их участниками. Лица их то вспыхивали, то бледнели, они то вздрагивали, то замирали, то весело смеялись и хлопали в ладоши, то сжимали кулаки и потрясали ими в воздухе, и снова жадно слушали, боясь проронить слово и едва осмеливаясь дышать. В самых патетических местах рассказа лучшие танцоры вскакивали с места и изображали в пантомиме нападение пещерного медведя, испуг и унижение Гоура, крушение плота, на котором Нум пустился в погоню за Большими Ступнями, освобождение Яка.

Так мало–помалу молодой волк, изгнанный Мадаями, сделался в их глазах легендарным существом, сказочным героем, образцом отваги, дружбы и преданности.

Если погода позволяла, дети племени выбегали из тесных и душных жилищ на берег реки, чтобы хоть немного размяться. У них были теперь новые игры: «в волка и пещерного медведя», «в волка и рыжих человечков», «в спасение Яка». Но никто из ребят не хотел быть Гоуром, и каждый мечтал сыграть Яка. Прижав ладони к вискам, они поднимали над темноволосыми головенками указательные пальцы, изображавшие острые уши маленького волка, или же носились вприпрыжку среди сугробов подражая волчьему бегу. Нум веселился от души, глядя на эти новые, рожденные его рассказами игры.

— Видишь, сын мой, — говорил довольный Абахо. — Твоя жертва не была бесцельной. Она пошла на пользу нашей затее. Если бы мы с тобой упорствовали, не желая расставаться с Яком, дело кончилось бы тем, что Мадаи в один прекрасный день убили бы нашего питомца, потому что все племя жило в постоянном страхе. А теперь они узнали о волчонке столько хорошего, что многие в глубине души уже жалеют об его изгнании.

— Як вернулся к своей прежней дикой жизни, — грустно отвечал Нум. — Назад он не придет.

— Кто знает? — задумчиво улыбался Абахо. — Кто может это знать?

Нум молча качал головой, но в самой глубине души не мог запретить себе надеяться. Несколько раз с опушки Большого леса к нему долетал голос Яка, уже не визгливый и пронзительный, как в раннем детстве, а глубокий и мощный. Это был голос взрослого зверя в расцвете сил, торжествующая песня свободного и счастливого существа, разносившаяся далеко вокруг над заснеженными просторами. На исходе зимы к голосу молодого волка присоединился другой, более высокий и звонкий. Як больше не охотился один, он нашел себе подругу.

Нум понял, что теперь ему никогда не увидеть больше своего верного друга.

Но у мальчика не было времени предаваться отчаянию и горю. Другие волнения и заботы отвлекали его от горьких дум. С приближением весны Мадаев охватило неясное беспокойство. Они по сто раз на дню поднимали вверх головы и зорко всматривались в небо на юге, мечтая увидеть наконец в весенней лазури первые стаи перелетных птиц, возвращающихся в родные места из жарких стран, где они провели зиму. По ночам люди просыпались и чутко прислушивались — не трещит ли на реке лед. Они выискивали на освободившихся от снега южных склонах холмов первые весенние ростки и, радостно смеясь, показывали их друг другу. Мужчины приводили в порядок охотничье оружие и испытывали его. Из тесной пещеры Сика, оружейника, с утра до вечера доносились то звонкие, то глухие удары. Осколки кремня летели во все стороны. Наконечники для стрел, дротиков и копий выстраивались рядами вдоль стен, зубчатые и острые. Помощники Сика терпеливо оттачивали и шлифовали мелким песком затупившиеся лезвия каменных топоров и костяных копий.

Женщины готовили в дорогу меховые одежды и одеяла, собирали остатки зимних запасов пиши, закапывали в укромных уголках пещер ненужные в походе орудия и предметы домашнего обихода и то и дело ссорились из–за тесноты и перенаселенности жилищ.

Дети и подростки еле сдерживали свое нетерпение. Мысленно они уже видели себя на необъятных просторах далекого Юга. Забывая ожидавшие их на многодневном пути трудности, не помня изнурительного осеннего перехода, они думали только о переправах через многоводные реки и о новых горизонтах, открывающихся с высоты каждого горного перевала. Жажда дальних странствий овладела всеми Мадаями — от мала до велика. Нум был совсем не прочь участвовать в этой всеобщей веселой суете и сборах. Он тоже чувствовал зуд в ногах и смутное беспокойство в сердце. Но Мудрый Старец не давал ему ни минуты роздыха. Он вдруг решил — неизвестно с какой целью — устроить Нуму генеральный экзамен и проверить, запомнил ли тот все Знание, преподанное ему за два года обучения. Уединившись с Абахо в Священной Пещере, Нум целыми днями повторял рецепты лекарств и снадобий, начатки примитивной анатомии, обрядовые песни, молитвы и заклинания. Он заучивал расположение ночных небесных светил, по которым следовало определять направление в дремучих лесах, горных ущельях и необъятных степных просторах. Все это он уже давно знал наизусть и бесконечные повторные вопросы Абахо раздражали и возмущали его до крайности. Но Мудрый старец, словно не замечая его нетерпения, снова и снова испытывал прочность его познаний и остроту ума.

Почему Абахо выбрал для проверки столь неподходящее время? Неужели он не видит, что Нум сгорает от желания закончить беседу и ждет не дождется, когда Мудрый Старец отпустит его собираться в дорогу вместе со всеми Мадаями?

Однажды к вечеру, Нум, не выдержав, спросил:

— К чему эти бесконечные повторы, Учитель? К чему они сейчас, когда на днях выступаем в поход и нам обоим давно пора заняться дорожными приготовлениями и сборами?

Помолчав немного, Абахо ответил:

— Настало время открыть тебе правду, сын мой! Я не иду с вами на Юг в этом году!

Нум растерялся от неожиданности. В полном недоумении смотрел он на Учителя. Абахо вздохнул:

— Да, мой мальчик, я не пойду нынче с вами. Моя больная нога не выдержит трудностей дальнего пути. А быть своим сородичам в тягость во время кочевья я не хочу. Ты заменишь меня в походе и на летней стоянке. Сердце в груди мальчика упало. Абахо не будет с ними в походе! Нет, это немыслимо, это просто невозможно себе представить! Широко раскрыв глаза, Нум смотрел на Абахо и вдруг заметил, как сильно сдал за эту зиму Мудрый Старец. Сломанная во время землетрясения нога его так и не срослась как следует, он передвигался с трудом и сильно хромал. Одышка мучила его. И Абахо решил остаться на берегах Красной реки в обществе трех или четырех стариков, которым, так же как и ему, долгое путешествие на Юг было уже не под силу.

Пристально глядя на Нума, Абахо торжественно повторил, что поручает племя Мадаев ему, своему ученику и преемнику. Нум будет лечить больных и раненых, возносить молитвы духам Земли, Воды, Воздуха и Огня, созерцать утром и вечером небо, намечая по звездам путь, которого Мадаям следует держаться, или отыскивать дорогу, если путникам случится потерять ее и заблудиться. И — самое трудное, самое сложное! — он должен стать другом, советчиком и помощником для всех тех, кто нуждается в совете, поддержке и помощи.

Самонадеянный, воображавший, что он уже знает все, Нум вдруг с ужасом обнаружил, что еще не имеет представления о множестве вещей. Это открытие окончательно сразило его. Он почувствовал, что слишком молод и неопытен, что ему не по силам такая огромная, такая тяжкая ответственность. Бросившись на колени перед Абахо, он стал умолять Учителя не отпускать его одного на летнее кочевье. Пусть Мудрый Старец и на этот раз сопровождает племя Мадаев, даже если его придется нести всю дорогу на носилках! Но Абахо не внял его мольбам. Он молча отвязал от пояса свой кожаный мешочек, вынул из него заветный талисман и торжественно вручил Нуму. Нум узнал круглый, просверленный посредине камень на тонком кожаном ремешке, с помощью которого Абахо два года тому назад воспроизводил глубокий и мощный голос бизонов.

Нум, как и все его сородичи, безоговорочно верил в могущество талисманов. Он бережно спрятал на груди магический камень, но сознание непосильной ответственности не проходило.

Совсем недавно Нум потерял Яка, своего единственного преданного друга. Сегодня он теряет, — правда только на время, — мудрого и доброго Учителя, направлявшего его первые шаги по дороге Знания. Кого ему предстоит потерять завтра?

Нум поделился своими огорчениями с матерью, но Мамма выслушала его рассеянно и безучастно: мысли ее были заняты другим. Маленький Эко, ее младший сын, вот уже несколько дней заходился от приступов кашля, и Мамма думала только о том, как облегчить страдания малыша. Не знает ли Нум верного средства, чтобы избавить Эко от болезни? Нум постарался применить для лечения братишки все знания, которые передал ему Абахо. Потом подошел к отцу и хотел поговорить с ним и посоветоваться. Но Куш был слишком занят приготовлениями к походу, чтобы выслушать Нума внимательно. На нем, как на вожде племени, лежала вся ответственность за удачу летнего кочевья.

Печально вздохнув, Нум отправился к Цилле. Он несколько пренебрегал ею этой зимой, занятый учебой и неотвязными мыслями об Яке. Разговоры молодой девушки частенько казались ему пустыми и бессодержательными. Цилла проводила теперь все свободное время, расшивая свои меховые одежды разноцветными кожаными ремешками, костяными бусами и раковинами. Прищурив длинные ресницы, она окидывала оценивающим взглядом свою работу, затем, приложив к вышивке браслеты, подаренные ей сыном вождя Малахов, любовалась творением своих рук.

Нум поделился с девушкой терзавшими его сомнениями и опасениями.

Цилла проявила самое дружеское сочувствие его невзгодам:

— Ах, как досадно, что дед Абахо не может сопровождать нас, как обычно, в походе! Но он действительно сильно постарел и ослабел. Впрочем, я уверена, что ты прекрасно справишься без него, Нум! Ты теперь такой умный и так много знаешь!

Голос у Циллы был мягкий и певучий, глаза смотрели на Нума дружелюбно и ласково, на губах блуждала загадочная улыбка. Но Нуму вдруг показалось, что мысли ее где–то далеко. О чем она думала? Не желая испытать новое разочарование, Нум остерегся задать ей этот вопрос, томивший его неясным предчувствием беды.

Загадка разрешилась скоро.

…Уже пять дней племя кочевало в южном направлении. Навстречу ему буйно и победно шествовала весна. Пробудившись от долгой зимней спячки, природа словно торопилась наверстать упущенное. Все вокруг зеленело и цвело, благоухало и пело. Всюду звенели и бурлили весенние ручейки, бежавшие по ложбинам среди мха и молодой зелени, сталкиваясь и сливаясь, огибая полянки цветущих ирисов и примул. На деревьях лопались и раскрывались почки, выпуская на волю нежные, светло–зеленые листья, трепетавшие на свежем весеннем ветру. Даже нависшие над рекой угрюмые гранитные утесы, казалось, ожили и помолодели. Розовые в лучах утренней зари и кирпично–красные на закате, они словно тоже участвовали в общем празднике обновления.

Вечером пятого дня Мадаи сделали привал на опушке каштановой рощи.

Пышная молодая листва весело шелестела над головой. Нум озабоченно расхаживал среди сородичей, прикладывая целебные травы к ссадинам, порезам и ушибам, растирая натруженные во время дневного перехода плечи и колени. Ему некогда было думать о собственной усталости и поврежденной лодыжке, которая к вечеру начинала тихонько ныть. Нум не смог бы сказать, доволен ли он. Но он чувствовал, что нужен соплеменникам, и это сознание было для него лучшей наградой за все труды. Утешив, как умел, маленькую девочку, которая плача, показывала ему расцарапанную колючкой ручонку, Нум выпрямился и увидел трех незнакомых людей, направлявшихся к становищу Мадаев. Самый высокий из них оживленно махал ему рукой. Нум всмотрелся — и вдруг, к великой своей радости, узнал Ури. Его сопровождали двое юношей из племени Малахов. Среди веселой суматохи, поднявшейся в становище Мадаев при появлении гостей, Нум сначала ничего не заметил. В стоявшем рядом с Ури молодом и стройном воине он не сразу узнал долговязого, нескладного подростка, плясавшего с Циллой на празднике встречи двух племен. За эти годы сын Тани превратился в красивого юношу, который мало чем напоминал прежнего самодовольного мальчишку, безудержно хваставшего своими охотничьими подвигами. Теперь это был спокойный, уверенный в себе человек, державшийся с большим достоинством, как и подобало сыну вождя племени. Широкая улыбка то и дело освещала его открытое мужественное лицо. Нум не заметил также, что Цилла стоит в стороне, потупившись, и лишь украдкой наблюдает сцену встречи сквозь опущенные ресницы. На девушке была расшитая разноцветными бусами и раковинами праздничная одежда; тонкие смуглые пальцы беспокойно перебирали камушки на пестрых браслетах, украшавших ее обнаженные руки.

Смысл происходящего дошел до Нума только в конце трапезы, когда сын Тани поднялся с места, подошел к Цилле и взял ее маленькую руку в свою широкую ладонь. Маленькая рука задрожала, но девушка не отпрянула назад, не отдернула руки. Все также не поднимая глаз, она встала с места, позволила сыну Тани подвести себя к Кушу, и Куш громко и торжественно спросил Циллу, согласна ли она покинуть родное племя, чтобы стать женой сына вождя дружественного племени Малахов?

Нум не расслышал робкого «да», слетевшего с уст подруги его детских игр. Но ему незачем было слышать ее ответ. Все было и так ясно. Едва дождавшись начала ритуальной пляски, которой Мадаи отмечали помолвку юной пары, Нум проскользнул между танцорами, покинул становище и углубился в лес. Он шел быстро, не разбирая дороги, и продирался сквозь колючий кустарник так стремительно, словно за ним гнались по пятам враги. Ночной мрак, окружавший его со всех сторон, был не так черен, как его мысли. Он чувствовал себя совершенно одиноким — теперь уже по–настоящему и навсегда!

Поравнявшись с большим раскидистым дубом, Нум бросился ничком на землю, поросшую густым мхом, и спрятал лицо в ладонях. Сколько времени пролежал он так, Нум не мог бы сказать. Но вдруг до слуха его донесся издалека чей–то голос. Нум приподнялся на локте с бурно забившимся сердцем и прислушался. Этот голос… этот низкий горловой голос, прозвучавший словно дружеский призыв из темной глубины леса… Нум отличил бы его среди десятков других голосов. Мог ли он не узнать его? Одним прыжком Нум вскочил на ноги и, напрягая зрение, стал всматриваться в ночную мглу, которая здесь, под сводами могучих деревьев, казалась еще непрогляднее. Сдавленным от волнения голосом он крикнул:

— Як!.. Як! Это ты?..

И замолк, прислушиваясь к ночным звукам и шорохам, заполнявшим лесную чащу. С опушки леса чуть слышно доносились веселые песни Мадаев, сопровождаемые глухим рокотом барабанов. Ночной ветерок слабо шелестел в густой листве.

Внезапно Нум увидел вдали два зеленых огонька, светившихся в темноте между ветвями. Спустя минуту рядом с этими двумя огоньками вспыхнули еще два.

Не раздумывая ни минуты, Нум бросился к ним, протянув вперед обе руки. В чаще послышался треск и быстро удаляющиеся шаги; сухой валежник хрустел под ногами беглецов. Две зеленые точки исчезли сразу; две других еще некоторое время мерцали вдали, затем тоже погасли.

— Як! — крикнул в отчаянии Нум. — Як! Где ты? Не уходи. Не уходи, Як!

Жалобное повизгивание было ему ответом. Нум понял, что не ошибся. Его четвероногий друг был здесь, совсем близко от него! Но что–то мешало молодому волку подойти к своему хозяину. Должно быть, это была волчица, подруга Яка. Испуганная и недоверчивая, она стояла рядом с ним, готовая обратиться в бегство при малейшем подозрительном движении, малейшем намеке на опасность.

Нум перестал звать Яка и прислушался. Оба зверя явно пререкались между собой на своем языке. Нум отчетливо слышал низкий голос Яка и нервное, нетерпеливое потявкивание волчицы. Затем все стихло. Спор был окончен: подруга Яка, по–видимому, настояла на своем. Як ушел за ней следом и больше не вернется!

Тяжело вздохнув, Нум прислонился плечом к ближнему дереву. Глубокая усталость и безразличие вдруг овладели им. Он тихо опустился на мягкий мох у подножия лесного великана и закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Мрак, обступивший его, показался мальчику еще чернее, еще безысходнее. Ему было холодно и невыразимо тоскливо…

И вдруг чье–то жаркое дыхание коснулось его безжизненно лежавшей на земле руки. Нум вздрогнул и, не меняя положения, шепнул еле слышно:

— Як… это ты?

Радостный визг прозвучал в ответ, две огромные лапы мягко легли на плечи Нума, мокрый холодный нос ткнулся в его щеку. Потом такой же мокрый, но горячий язык в мгновение ока облизал все лицо мальчика. Это ты! Это ты!

Нум протянул вперед обе руки и обхватил ими большое, мускулистое и мохнатое тело; Як сильно вырос за минувшую зиму. Они замерли на несколько мгновений, не выпуская друг друга из объятий. Радость их была так велика, что оба плакали — каждый на свой манер, — хотя Нум не чувствовал, как крупные слезы текут по его щекам. Як тихо скулил и взвизгивал хриплым от волнения голосом.

Внезапно позади них послышалось сухое, отрывистое тявканье. Подруге Яка, должно быть, надоело ждать его, и она громко выражала свое неудовольствие и нетерпение. Еще не опомнившись как следует, оба друга обернулись в сторону леса, откуда прозвучал призыв волчицы. Поднимавшаяся над деревьями луна озаряла бледным светом густой подлесок.

Нум смутно различил в двух десятках шагов силуэт молодой волчицы с тонкой мордой и острыми ушами, которые она то навостряла, то прижимала к голове. Два горящих зеленым огнем глаза смотрели в упор на мальчика, мигая время от времени, словно не могли выдержать человеческого взгляда. Нум сидел неподвижно, стараясь не шевелиться.

Оставив хозяина, Як в два прыжка очутился рядом со своей молодой подругой. Ткнув волчицу мордой в бок, он заставил ее подняться и стал потихоньку подталкивать к Нуму.

Волчица шла с явной неохотой, упираясь в землю передними лапами и отворачивая в сторону узкую морду. Шерсть на ее спине стояла дыбом, клыки сердито оскалились. В нескольких шагах от Нума волчица остановилась, прерывисто дыша и поводя боками, словно загнанная лошадь. Потом легла на землю и положила морду на лапы, отказываясь идти дальше.

Нум осторожно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Волчица глухо зарычала. Медленно, с бесконечными предосторожностями, Нум сделал шаг, потом другой, почти не отрывая ног от земли.

Остановившись перед лежащей на земле волчицей, он протянул к ней руку.

Волчица, ворча и оскаливаясь, понюхала пальцы, от которых исходил ненавистный человеческий запах. Но к этому враждебному запаху примешивался еле уловимый аромат сырого мха и влажной земли, на которой только что лежала рука Нума, и — главное — хорошо известный, привычный для нее запах Яка. Почуяв этот знакомый запах, волчица перестала рычать, и только в глубине ее глаз по–прежнему мерцали холодные зеленые огоньки.

Нум подождал немного, чтобы дать ей прийти в себя и успокоиться. Затем тихо нагнулся. Рука его мягко коснулась прижатых к затылку острых ушей и легла, дружественная, спокойная и уверенная, на голову волчицы. Маленькая дикарка не шелохнулась. Нум заговорил с ней медленно и ласково. Речь его была неторопливой и плавной; это была человеческая речь, и слова ее, разумеется, не были понятны волчице… И все же… все же она, по–видимому, понимала что–то в самой интонации этой речи, потому что понемногу обретала спокойствие. Судорожно напряженные мускулы тела расслабились, уши поднялись и снова встали торчком, злые зеленые огоньки в глазах погасли. Волчица слушала человека, она уже доверяла ему. Як стоял рядом с волчицей и тихо повизгивал от удовольствия. Он был безмерно рад, что его любимый хозяин и молодая подруга тоже заключили между собой прочный, дружеский союз.

И Нум вдруг забыл свои горести, опасения и обиды. Он больше не чувствовал себя одиноким. Новый мир открывался перед ним, и ему — первому среди людей! — суждено было проложить дорогу в этот чудесный, суливший такие заманчивые возможности мир, — мир дружбы, мир союза между человеком и зверем.

Content

Охотники на мамонтов

Герберт Уэллс. Это было в каменном веке

Глава I. Уг–Ломи и Айя

Глава II. Пещерный медведь

Глава III. Первый всадник

Глава IV. Айя–Лев

Глава V. Битва у львиного логова

Эдуард Шторх. Охотники на мамонтов

Часть 1. НА БЕРЕГАХ ДЫИ

Часть 2. В ПЕЩЕРЕ

Часть 3. ТАМ, ГДЕ СКРЕЩИВАЛИСЬ ПУТИ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

Часть 4. В СРЕДНЕЙ ЧЕХИИ

Часть 5. НА БЕЛОЙ СКАЛЕ

Клод Сенак. Пещеры Красной реки

От автора

Глава 1. НУМ

Глава 2. ЧЕЛОВЕК–БИЗОН

Глава 3. АБАХО

Глава 4. БОЛЬШАЯ ОХОТА

Глава 5. К РОДНЫМ БЕРЕГАМ

Глава 6. В СВЯЩЕННОЙ ПЕЩЕРЕ

Глава 7. ЗЕМЛЯ СОДРОГАЕТСЯ

Глава 8. ВО МРАКЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Глава 9. ВОЛЧОНОК

Глава 10. ЯК И ПЕЩЕРНЫЙ МЕДВЕДЬ

Глава 11. БОЛЬШИЕ СТУПНИ

Глава 12. ПОГОНЯ

Глава 13. ВОЗВРАЩЕНИЕ МАДАЕВ

Глава 14. РАЗЛУКА

Глава 15. СНОВА ВЕСНА