Андрей Добров

Чертов дом в Останкино

Художественное оформление Петра Петрова

© Добров А., 2018 © Оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2018

1. Матушкин приказ

Петербург. 1844 г.

Иван Андреевич Крылов решил умирать в креслах. Два года назад замечательный доктор Гаевский сумел поставить эту тушу на ноги после удара, хотя весь Петербург уже собрался проводить баснописца в последний путь на Тихвинское кладбище. Но теперь этот тучный старик и сам понимал, что стоит у самых ворот царства Плутона.

Иван Андреевич сонно оглядел свой кабинет, служивший и спальней: широкая массивная кровать стояла в углу, под легким пологом, сохранявшим сон поэта от настырных посягательств комаров – окна в кабинете никогда не закрывались, иначе в комнате стояла бы плотная завеса сигарного дыма, и ее хозяин отошел бы в мир иной сам по себе, угорев.

– Курить при пневмонии совершенно не разрешается, – строго сказал доктор Галер, указывая на огромную фаянсовую пепельницу, полную сигарных окурков. – Вы не больной, а самоубийца.

– Брось, Федор Никитич, – сипло ответил Крылов. – Я выкину сигарку, только если ты честно ответишь, как вылечить мою болезнь.

Галер смахнул простым белым платком пыль с края стола и поставил туда свою сумку.

– Зачем вы спрашиваете? – спокойно ответил он. – Сами знаете, ваша болезнь не вылечивается. Она либо проходит сама, либо… Либо не проходит.

– Так ведь и я тебя позвал не лечить меня, – сказал Крылов.

Галер недоуменно вскинул на него свои серые глаза:

– Зачем же?

– Мне рекомендовали тебя как единственного эскулапа в столице, который не болтает направо и налево о болезнях своих пациентов. Ты умеешь хранить тайну.

Маленькие слезящиеся глаза больного вдруг зло сверкнули. Галер пожал плечами.

– Да-да, – продолжил Крылов, растирая пухлой рукою с обвисшей кожей свою обширную потную грудь белесого цвета. – Поэтому я заплачу тебе сверх обычного за то, что ты каждый день будешь приходить и записывать, что я расскажу. А потом, если Провидение позволит мне закончить раньше, чем я предстану перед Аидом, передашь эту рукопись человеку, которого я назову.

– Не проще вам было бы вызвать обычного переписчика? – спросил Галер. – Мои другие пациенты…

– Они подождут! – крикнул Крылов. При этом в груди у него явственно раздалось бульканье.

– Я не могу рисковать их жизнями, – твердо возразил Федор Никитич.

Крылов скривил свои толстые губы. Свирепость его лица совершенно не сочеталась с беспомощностью положения умирающего.

– Так уходи! – жестко сказал он. – Но только попомни, что я распущу слух о том, что лечение твое – чистое шарлатанство. И умер я по твоей вине. Убирайся, сукин сын!

Он откинул свою седую взлохмаченную голову на подушку и задышал натужно, с хрипом. Галер не сдвинулся с места. Невысокого роста, чисто выбритый, он обладал только двумя замечательными качествами – невыразительным остзейским лицом и прямодушием. Галер не любил врать, считал это унижением для себя. И оттого не стал модным доктором, как иные, – за Федором Никитичем закрепилась слава человека беспощадного к больному. «Скверный доктор, – говорили про него. – Давеча сказал мне, что если не брошу есть сладкое, то к Святкам помру, представляете»? И хотя прогнозы доктора Галера имели обыкновение сбываться, а говоривший приведенные выше слова действительно встречал Святки плотно укутанным в саван, самого Федора Никитича не любили. Он из-за этого жил очень скромно, снимал крохотную квартирку на втором этаже вместе с сестрой, больной чахоткой, и часто пользовал совсем бедных людей, которые расплачивались едой. Вызов к знаменитому литератору стал для доктора неожиданностью.

– Я буду вынужден попросить двойной гонорар, – сказал он наконец.

– Ага! – пробормотал баснописец. – Ага! Нет, любезный эскулап, не двойной. Я заплачу тебе за эту работу… скажем, пятьсот рублей.

Галер повернул голову к окну. Где-то там, в сырой темной комнате, сейчас куталась в одеяла сестра Лиза. Пятьсот рублей! Можно было не только купить аппарат доктора Шартуля, но даже подумать о переезде в Крым.

– Хорошо, – произнес он.

– Возьми на столе бумагу, чернила и перья. Сам я уже не способен записывать, слишком долго тянул…

– Сначала я сделаю вам кровопускание, – твердо заявил доктор. – Вы страдаете, необходимо выпустить дурную кровь и заставить вашу печень работать.

– Валяй, – сказал Иван Андреевич. – Но потом – за дело!

Через полчаса, когда доктор уже перебинтовал надрез и вынес в коридор тазик с темной кровью, бледный Крылов потребовал сигару и начал диктовать:

– Это случилось в самом конце прошлого века, когда императрице Екатерине оставалось царствовать всего два года, а мне только исполнилось тридцать или около того лет. В конце сентября меня вызвали во дворец. Впервые. Приехал курьер с письменным приказом, посадил меня в свою карету, и мы помчали. Императрица приняла меня в библиотеке, отослав всех слуг и придворных. Помните ее портрет в горностаевой мантии и с георгиевской орденской лентой? Впрочем, художник так щедро усыпал грудь императрицы бриллиантами, что и ленту, и само лицо этой благообразной старухи многие просто не замечали. На портрете она улыбалась мягкой материнской улыбкой… На всех портретах она улыбалась именно так – как будто художники сговорились срисовывать друг у друга эту улыбку. Но когда мы остались наедине, она вовсе не улыбалась. Она выглядела усталой и… равнодушной. Но только сначала.

Петербург. 1794 г.

Крылов потел, но не смел вытереть влажный лоб. Ему казалось, что он спит и видит кошмарный сон, будто его вызвали к императрице. Кому не снилось это во времена царствования Матушки! Но после сна можно было проснуться, а сейчас – нет.

– Что это, Иван Андреевич, – сказала Екатерина Алексеевна. – Никак растолстел? С чего бы это? Мне докладывали, что литературные твои дела плохи и дохода не приносят. Может, в карты везет? Нет, не везет особо – мне и об этом докладывали. А может, ты святым духом сыт? – Она коротко хохотнула. – Да как же! Ты же известный язычник, друг мой.

Крылов стоял, не смея разогнуть спину. В животе давило, воздуху не хватало. В библиотеке было жарко натоплено – царице по причине пожилого возраста хотелось тепла, которое она уже не могла получать от фаворитов – даже от нынешнего ее любимчика – Чернявого, Платона Зубова, недавно получившего титул графа и чин генерал-фельдцейхмейстера.

– Ну, хватит кланяться, – сказала Екатерина. – Спину-то разогни, дай мне полюбоваться на твое лицо.

Крылов с облегчением выпрямил спину и скривил полные свои губы в улыбке, которую почитал приятною.

– Да… – мрачно изрекла императрица. – С лица воду не пить. Впрочем, дело, которое я хочу тебе поручить, не требует красоты физической – только ума. А ум у тебя, возможно, есть. Возьми там скамейку и присядь рядом.

Иван Андреевич оглянулся и увидел изящную скамеечку с сиденьем, обитым синим бархатом с золотой вышивкой. Он робко уселся напротив Екатерины, дав себе обет говорить как можно реже, чтобы в запале не сказать что-то, что не понравится императрице. Но теперь он мог хотя бы без лишней дерзости рассмотреть ту, которую Дидро сравнивал с Цезарем и Солоном, а Вольтер называл «Северной Семирамидой» – впрочем, громогласные салюты этих просветителей начинялись русским золотом. Когда же после смерти Дидро под его подушкой нашли листки с резкими критическими заметками против императрицы, та велела изъять всю библиотеку, купленную у француза за пятнадцать тысяч рублей, и свалить ее в подвале.

– Что? – спросила Екатерина Алексеевна. – Онемел? Чего молчишь?

– Я… я с превеликим вниманием слушаю ваше императорское величество, стараясь не упустить ни одного слова из уст глубокоуважаемого мной Афиногена Перочинова! – пролепетал хрипло Крылов, ловко вворачивая псевдоним, под которым Екатерина писала в журнал «Всякая Всячина».

Императрица делано засмеялась, как будто отдавая дань то ли находчивости, то ли подобострастию Крылова. Он рискнул подробнее рассмотреть грозную, но просвещенную владычицу. Осмотр был произведен быстро, но с чувством хорошо спрятанного разочарования. Перед ним в широком позолоченном кресле сидела благообразная старуха в жемчужно-сером платье, поверх которого она накинула белую шаль, связанную из тончайшего гагачьего пуха. Седые волосы были убраны в гладкую прическу, украшенную только сверкающей бриллиантами веточкой.

Эта женщина почти ничем не напоминала ту императрицу, которую Крылов несколько раз видел издали – два раза в опере на премьере ее оперы «Горебогатырь Косометович» и на грандиозной постановке «Начальное управление Олега», а также случайно возле Кадетского корпуса, ею же основанного. Да еще раз Крылову передали от императрицы предложение уехать за границу на пять лет за счет казны, только чтобы он перестал выпускать свой журнал «Зритель». И тем не менее Иван Андреевич сейчас как будто физически ощущал ореол власти и мощи, по-прежнему исходящий от императрицы Екатерины. Крылов вдруг понял, что скамейку он поставил не просто так – а ровно на том расстоянии, где эта мощь, казалось, имела свою границу.

Рядом с креслом императрицы стоял столик с большой коробкой. Время от времени она поглаживала крышку, инкрустированную ромбами темно-красного и светлого дерева.

– Итак, – сказала Екатерина Алексеевна, – я буду говорить с тобой прямо и без утайки. Но если хоть одно слово, сказанное мной, выйдет за пределы этой комнаты… – Она замолчала и холодно взглянула на замершего, как кролик в дальнем углу клетки, Крылова. – Я выбрала тебя, Иван Андреевич, для важного и строго секретного дела, – сказала Екатерина. – Отказа я не приму, потому что в случае отказа ты отсюда прямиком отправишься в крепость, где проведешь остаток своих дней в полном молчании.

Крылов попытался сглотнуть, но не смог – пересохло в горле. Ивана Андреевича вдруг страшно потянуло в сон – такое с ним случалось в минуты высочайшего душевного волнения. Но он заставил себя даже не моргать.

– Сначала про мой выбор, – продолжила императрица. – Видишь ли, Иван Андреевич, ты своей литературной работой принес мне и России много вреда.

Она замолчала, наблюдая за произведенным эффектом.

– По… Помилуй, матушка, – просипел Крылов, чувствуя, как засаднило шею – в том самом месте, где мог бы затянуться узел петли. – Как такое может быть? Ведь я ни сном ни духом… Да и как я мог навредить тебе или России – ведь я…

Он хотел продолжить: «…писал смешные безделушки, только и всего», но вдруг смутился своим мгновенным падением перед ликом императрицы.

Екатерина кивнула.

– Я полжизни положила, чтобы внушить иностранцам мысль о великой и просвещенной России. Я платила им куда как больше, чем нашим литераторам – чтобы они везде, со всей мощью своего таланта и авторитета прославляли Россию, ставили ее выше других государств! Ты, Иван Андреевич, хоть и боек на язык, а дальше него ничего не видишь. Великий Петр заставил Европу бояться его с помощью штыков и картечи. Но штыки стоят дорого! Покупка французских философов обошлась мне в куда меньшую сумму, чем содержание даже одного корпуса Светлейшего во время Крымской кампании, а вот результат превзошел все его виктории! Штыки заставляют нас бояться. А перья – уважать. Перья зовут в Россию лучших европейских архитекторов, ученых, мыслителей, художников! А ты? Все это время ты писал, что наши вельможи только и делают, что гоняются за парижскими модами! Да мне плевать на их кареты, парики и камзолы! Мне главное, чтобы парижанин, приезжая в Петербург, чувствовал себя тут как дома. Ты понял меня?

Крылов чувствовал себя раздавленным. Он тихо просипел в ответ:

– Да, ваше императорское… величество… виноват…

– При дворе знают мое пренебрежительное отношение к тебе, Иван Андреевич, – продолжила императрица. – Тем лучше. Значит, никто даже не заподозрит, что я могла дать тебе серьезное поручение. Все, что ты будешь делать, ты будешь делать на свой страх и риск, совершенно не упоминая про меня. Не справишься – твоя вина. А вот справишься – будет тебе от меня награда, какой ты и не ожидаешь.

Крылов из осторожности решил не спрашивать, в чем же заключается эта награда, хотя его так и подмывало.

– Я знаю, ты куришь трубку, Иван Андреевич, – сказала вдруг императрица и откинула крышку коробки. – Вот, возьми-ка ты сигарку. Мне их теперь привозят из-за океана.

Крылов знал, что императрица усердно приучала двор к сигарам. Вероятно, кто-то из ее любимчиков Зубовых наладил поставки этой новинки с Кубы.

Иван Андреевич встал, сделал несколько шагов, как будто продавливая ауру величия, и протянул руку к сигарам.

– Бери несколько, – разрешила Екатерина. – Да только тут не кури, книги этого не любят.

Крылов не глядя захватил несколько шелковистых цилиндриков и сунул их в широкий карман своего темно-серого камзола.

– Вот-вот, – одобрительно кивнула императрица, – сразу спрятал. Это хорошо. Но не буду тянуть с делом, времени у меня осталось немного. Для исполнения моего задания тебе потребуются расходы. Однако денег я тебе не дам.

– Как вам будет угодно, ваше величество, – удивленно сказал Крылов, грузно опускаясь на бархат скамейки.

– Я приставлю к тебе одного из своих кучеров – Афанасия. Вместе с экипажем. Да-да, тебе предстоит поездить, не все же в Петербурге штаны протирать! Поверь мне, Иван Андреевич, для литератора долгое путешествие – лучший способ увидеть нашу любимую красавицу-Россию, ее прекрасных добрых людей… И потом все это описать. Вот, например, Карамзин! Если бы он сидел на одном месте, то смог бы написать свои «Записки путешественника»?

Крылов тут же вспомнил про Радищева, которого описание его путешествия по России привело прямиком в казематы Шлиссельбурга, но промолчал.

– Впрочем, как раз тебе ничего писать и не надо будет. Тебе надо будет искать.

– Искать, ваше величество?

Екатерина откинулась на спинку кресла и внимательно посмотрела на литератора.

– Это странная история. Ты знаешь, я трачу огромные деньги казны на разные богоугодные и праведные дела. На университет, на сиротские приюты, на издательское дело и так далее. Мои собственные расходы невелики – особенно по сравнению с Елизаветой. Я долгое время даже не проверяла счета моей канцелярии, пока… ну, это к делу не относится.

«Пока Чернявый не запустил руки в казну по самые плечи», – подумал Крылов.

– И вот однажды, просматривая отчеты о тратах, я обнаружила такую, которая делается ежегодно вот уже семьдесят с лишним лет! И причем никто не знает, на что идут эти деньги! Все, кто знал, уже давно умерли. Но существует личная записка Петра Алексеевича о том, что трату эту необходимо делать во что бы то ни стало. И никто не в силах ее отменить. По сути, это единственное завещание Великого императора. И оно касается дела, о котором никто не знает!

– Как такое может быть? – вырвалось у Крылова.

– Согласно распоряжению Петра, эти деньги в золотых монетах отвозятся в Москву, в Сухареву башню, где их надлежит оставлять в потайном месте. В прошлом году я послала особого человека с этими деньгами, дав ему строгий наказ – проследить, кто заберет их. Человек эти деньги положил и остался смотреть за ними. Но наутро денег в тайнике уже не было!

– Чародейство! – горячо сказал Крылов. – Ведь Сухареву башню построил Брюс. А Брюс был колдун.

– Вовсе не он, – возразила Екатерина. – Чоглоков ее построил по приказу Петра в честь стрельцов Лаврентия Сухарева, которые не изменили ему во время бунта Софьи. Но Брюс там и вправду живал – прямо над Навигацкой школой. Они с Лефортом в фехтовальной зале проводили заседания своего «Нептунового общества». И не они одни, да только… – Она задумалась. – Впрочем, сам все со временем узнаешь. Итак, не оставив этого дела просто так, я приказала провести тщательное исследование архивов. Не знаю, связано это или нет, но в отчетах за семнадцатый год есть расходы на сооружение некого дома, который строил князь Черкасский по чертежам юного Ганнибала, присланным из Франции. Он ведь был талантливый архитектор и механик, ты знаешь это?

Крылов пожал плечами.

– Да, да, – сказала Екатерина. – Была потрачена сумма, в десять раз превышающая расходы на постройки подобного размера. Но больше нигде про этот дом не упоминается. Никаких чертежей. Его нет нигде в описях. Ничего! И хотя я не могу связать таинственные расходы, пропадающие в Сухаревой башне, и постройку исчезнувшего дома, я чувствую, что связь эта есть. Поскольку приказ Петра о посылке золота в Москву, в Сухареву башню, совпадает с окончанием строительства Ганнибала.

Крылов сидел, раскрыв свои полные губы. Он так увлекся рассказом, что просто забыл, где находится и с кем разговаривает!

– Завтра подходит срок снова везти золото в Москву. Утром к тебе придет мой кучер. Золото будет у него, как и средства на твое расследование. Вот тебе мой приказ: поезжай для начала в Первопрестольную и выясни, куда исчезает золото. И помни про исчезнувший дом Ганнибала. А теперь иди и помни: разболтаешь – пеняй на себя! Отправишься вслед за Новиковым просвещать тюремщиков. Хотя, думаю, ты даже Неву пересечь не успеешь.

Петербург. 1844 г.

– Я вышел от императрицы в странном состоянии духа, – продолжил свой рассказ умирающий баснописец. – С одной стороны, мне льстило быть избранным ею. Да и сама история казалась увлекательной. С другой – почему именно я? Почему? Неужели не нашлось во всей России другого незаметного человека, даже и не литератора, которого не сводило бы, как меня, с ума повеление выехать из гостеприимного дома Бецкова на Миллионной. Бросить привычный образ жизни, прервать мои ленивые занятия, пусть даже и бесплодные, отказаться от необходимого мне питания пять раз в день и сна в тот момент, когда я пожелаю, – это было выше моих сил. Но и отказаться теперь было нельзя! Долгий и напряженный разговор вызвал у меня острую потребность курить, я полез в карман за сигарами и вытащил одну, прикидывая, что же с ней делать. Безусловно, я уже видал, как богатые вертопрахи дымили сигарами, но сам еще ни разу не обрезал ни одной. И в этот момент кто-то взял мена за руку. Я обернулся. Позади меня стоял тайный советник Александр Андреевич Безбородко. Прежде, до появления Чернявого, Безбородко был в большой силе, затмевая блеском даже своего начальника Остермана, но новый фаворит одним щелчком сбил звезду Безбородко с дворцового небосклона. И теперь поговаривали, что Безбородко перешел в партию наследника Павла, чье положение после женитьбы Александра стало шатким. Ждали, что Екатерина отменит свой указ о назначении наследником ненавистного Павла и передаст царство внуку Александру, теперь, после свадьбы, считавшегося совершенно взрослым.

– Крылов, паршивец! – прошептал Безбородко, увлекая меня к окну, подальше от дверей библиотеки. – О чем ты разговаривал с ее величеством?

Я с удивлением взглянул на тайного советника:

– Простите, Александр Андреевич, могу ли я передавать разговор с императрицей?

– А почему бы и нет, скотина? – спросил Безбородко, оглядываясь по сторонам. – Это всего лишь дело правильного выбора. Ты боишься гнева императрицы – и это совершенно правильно. Но, дорогой мой бумагомарака, ты же понимаешь, что между тобой и Матушкой есть еще много могущественных и сильных фигур, которых тоже необходимо бояться такому ничтожному человеку, как ты.

Этот излишне благообразный сановник был выше меня и почти той же комплекции, только одет не в пример богаче. На нем были коричневый бархатный придворный кафтан с золотым шитьем, бежевый камзол, изукрашенный не менее богато. Светло-русый парик венчал голову с красивым благообразным лицом. Безбородко распространял вокруг благоухание апельсиновых цветков – вероятно, выливая по утрам на себя не менее половины флакона парижских духов. Хотя, конечно, в этом ему было далеко до Бонапарта, который, говорили, лил на себя о-де колон по три-четыре флакона на дню.

Мне требовалось срочно придумать, что ответить Безбородко, которого, очевидно, очень тревожил сам факт разговора владычицы и простого опального журналиста. Думал я недолго.

– Государыня ругала меня, – сказал я как можно более печальней. – Она говорила, что я своими литературными трудами мешаю ей проповедовать величие России.

Это было только частью правды, но, как мне тогда казалось, вполне могло сойти. Но не сошло, потому что граф указал на сигару в моей руке.

– Ах, врун! Тогда это вот – что? – спросил он уязвленно. – Хочешь уверить меня, что наша Семирамида раздает свои сигары всем, кого решила высечь с глазу на глаз? Предупреждаю тебя в последний раз, дурья ты башка, надо бояться не только гнева Матушки, но и, например, моего!

Мимо прошла пара вельмож, постукивая своими тростями и разговаривая так тихо, что нельзя было уловить ни слова. Возле нас с Безбородко они остановились и небрежно поклонились, улыбаясь. Правда, в улыбках этих не было ничего веселого – скорее они были издевательскими. Граф поморщился и приподнял верхнюю маленькую губу – то ли ощерился, то ли улыбнулся в ответ.

«Черт возьми! – с досадой думал я тем временем. – Попался». Безбородко подождал, пока парочка дерзких вельмож не отойдет на достаточное расстояние, и снова обернулся ко мне. И тут в мою голову пришла удачная мысль. Граф считает меня ничтожеством, так это заблуждение поможет мне его обмануть!

– Помилуйте, ваше сиятельство! – взмолился я. – Я эти сигары… украл!

От неожиданности Безбородко даже выпустил мою руку.

– Украл? – переспросил он.

– Да. Грешен. Пока ждал императрицу, не выдержал, приоткрыл ящик – дай, думаю, попробую, каковы на вкус. Казните теперь, моя вина.

Мне казалось, что я соврал убедительно. Поверил Безбородко или нет, но он вдруг ухмыльнулся и погрозил пальцем:

– Ах ты плут! Мне плевать, Крылов, на твои мелкие пакости. Но знай: времена сейчас неровные, будущее сокрыто. Мне известно, что Матушка не любит Павла Петровича. И даже не запрещает распространению пасквилей о нем. Однако, по всему, именно он станет будущим императором. И если ты сегодня, паче чаяния, получил указание присоединиться к травле наследника, то трижды подумай, прежде чем браться за свое бойкое перо. Лучше бы тебе сказаться больным и уехать куда-нибудь… Ненадолго. Года на два, не больше, ты понял меня?

Я с готовностью кивнул.

– Вы дали мне прекрасный совет, ваше сиятельство, – сказал я. – Именно так и поступлю. Но только проблема в том, что путешествовать мне сейчас не позволяет скудость средств. И рад бы уехать, да не на что.

Я выразительно посмотрел на сановника. Тот кивнул и брезгливо предложил мне вечером зайти к нему, пообещав дать достаточно средств для путешествия.

Это небольшое происшествие слегка развеселило меня, я уже направился в сторону дверей, но тут снова произошла непредвиденная остановка. Недалеко от дверей меня задержал дежурный офицер-измайловец, приказавший идти за ним.

Мы поднялись на второй этаж, потом прошли гостиную залу, размером с большой бриг, и оказались в малой оружейной зале. Здесь офицер оставил меня, приказав ждать. Я стоял и гадал: кто из вельмож на этот раз переполошился неожиданным разговором императрицы с простым поэтом? Некоторое время я провел, разглядывая рыцарские доспехи и всевозможные орудия убийства, изящно расположенные на гобеленах. Наконец в зал вошли два человека схожей наружности. Один был совсем юн, но уже в генеральском мундире. Второй – в сиреневом английском фраке и розовых чулках, выглядел старше. На его холеном лице застыла маска пренебрежения. «Из огня да в полымя!» – подумал я, потому что это были братья Зубовы – Платон, фаворит императрицы, и Валериан, герой взятия Измаила, тогда еще ходивший на обеих ногах.

– Слушай, Крылов, – сказал Платон Зубов. – О чем ты сейчас шептался с этим жирдяем?

Плечи мои обмякли. Соврать фавориту было себе дороже. И я рассказал, как граф Безбородко предостерегал меня от написания памфлетов про наследника. Услышав это, Зубовы расхохотались.

– Вот дурак! – сказал Платон Александрович. – Он небось подумал, что Матушка наняла тебя пасквили сочинять про Курносого?

– Да, именно так, – кивнул я, умалчивая о приглашении вечером в дом графа.

Молодой Зубов, красивый как Аполлон, поднял густую бровь:

– Неймется Безголовке. Может, отправить его в Гатчину, пусть там сдохнет вместе со своим любимчиком?

Платон погрозил ему пальцем:

– Это плохой совет, Валя. Я его не слышал. – Потом он обернулся ко мне: – Я не буду тебя спрашивать, о чем ты говорил с Матушкой. Потому что она вызвала тебя по моему совету. Хочу только подтвердить – одно лишнее слово, и… – Он выразительно посмотрел на меня. – Теперь ты знаешь, – продолжил Платон Зубов, – кто на самом деле посылает тебя сыскать концы этой истории. И потому я буду ждать от тебя полного отчета – прежде, чем ты дашь его императрице. Если вдруг ты узнаешь что-то… что-то важное… – Он снова выразительно посмотрел мне в глаза: – Немедленно возвращайся в Петербург и бегом ко мне. Вся охрана предупреждена. Тебя проведут в любой час дня или ночи. Все ли понятно?

– Да, – сказал я.

Зубов достал из кармана маленький мешочек красной замши с золотой толстой тесемкой.

– Тут тебе на расходы, – сказал он. – Если твое предприятие окончится успешно, получишь намного больше. И не только в золоте.

Он передал мне деньги и развернулся, собираясь уйти. Но Валериан все еще оставался на месте.

– Ты умеешь стрелять из пистолета? – спросил он меня.

Я покачал головой.

– Зря, – сказал он. – Пистолет тебе может пригодиться.

Петербург. 1794 г.

Как только потешный толстяк Крылов вышел в сопровождении офицера, ожидавшего у дверей, Валериан Зубов повернулся к брату:

– Это смешно.

– Что? – спросил Платон, рассматривая свое отражение в хорошо отполированной кирасе доспеха.

– Чья была идея? Для чего этот злобный рохля?

Платон вздохнул:

– Матушкина фантазия. Я отговаривал ее, предлагал послать кого-то из более ловких людей, но ты же знаешь мою старуху – для нее эффект важней результата. Впрочем… кое-какие резоны она мне привела. Ты же видел, как Безбородко взял этого типчика в оборот, как только он вышел от Катьки. Она судит так: своих посылать нельзя, потому что за ними сейчас смотрят в десять глаз. Равно как и мы смотрим за людьми Курносого. А кто заподозрит придурочного писаку Крылова?

Валериан задумчиво расстегивал и застегивал пуговицу на кафтане.

– Может, отправить с ним пару толковых офицеров? Не гвардейских, боже упаси! Эти остолопы только и умеют, что пить и играть в карты. Нет, я подберу парочку армейских проныр, а? К тому же в случае крайней надобности они его прирежут, а?

Платон отрицательно покачал головой:

– Как только этот олух появится на улице в сопровождении офицеров…

– Да-да, – досадливо поморщился Валериан.

– Но и оставлять его совсем без присмотра – нехорошо, – сказал Платон. – В этом я с тобой согласен, братец. Кроме того, я уверен, что и Безбородко пошлет за ним своих соглядатаев. Поэтому сделаем вот что…

Санкт-Петербург. 1844 г.

Федор Никитич Галер замедлил шаг, а потом остановился перед аптекарской витриной. Вот он, за стеклом. Деревянный плоский ящик, на котором стояло что-то вроде подсвечника со стеклянной колбой. Рядом лежал предмет, похожий на курительную трубку. Тонкий стеклянный чубук причудливо изогнут, на конце – костяной мундштук. Из слоновой кости же сделаны остальные части прибора – на месте чашки отполированный цилиндр, заканчивающийся градуированной шкалой. В колбу следовало залить йод, укрепить в держателе свечку для нагрева колбы. А потом поместить градуированную часть цилиндра в колбу, чтобы йодные пары, охлаждаясь в стеклянном чубуке, попадали прямо в легкие чахоточного. Доктор Галер читал, что его французский коллега, изобретатель этого аппарата Шартуль, использовал его при лечении двадцати восьми больных. И добился значительного улучшения в семнадцати случаях. Да, одиннадцать пациентов так ничего и не почувствовали, но семнадцать против одиннадцати при чахотке! Этот метод уж куда лучше, чем искусственные язвы между ребрами, которые якобы способны вытянуть гной из легких, очистив таким образом внутренний нарыв – причину чахотки! А был ли нарыв причиной болезни? Еще больше доктора Галера раздражали те, кто говорил, что слишком маленькие язвы недостаточны, их нужно делать глубокими и обширными! Федор Никитич представил себе, как наносит ланцетом разрез между ребер сестры, и поморщился. Варварство! Нет, он больше верит в аппарат Шартуля, плод просвещенной французской мысли. Если верить этому толстому старику Крылову, скоро он заработает достаточно денег и сможет купить это чудо.

Федор Никитич еле заметно кивнул и пошел дальше, вдоль облупленных почти черных фасадов, стоявших сплошной стеной по обе стороны узкого проспекта. Свернув в арку, он прошел три глухих двора, подныривая под развешенное всюду застиранное белье, открыл дверь парадного и поднялся на второй этаж по темной лестнице, где чужаки могли передвигаться только на ощупь. Оказавшись перед старой коричневой дверью, Галер достал из жилетного кармана ключ и отпер.

– Лиза, – крикнул он. – Я вернулся.

Он знал, что она не станет тратить сил на ответ. Будет просто лежать и ждать, когда он войдет. Потом вытащит из-под одеяла тонкую руку и протянет. Тогда надо быстро подойти и взять ее руку, пока сестра не уронила ее на одеяло от сильного напряжения.

– У меня есть новости. Хорошие, – продолжал доктор, ставя свою сумку на пол и скидывая галоши.

Из комнаты послышался тихий кашель. Слава Богу, жива! Конечно, кашель был симптомом ее ужасного недуга. Но при этом доктор Галер всегда боялся, что однажды не услышит его.

Федор Никитич раскрыл сумку, достал четвертинку хлеба, купленную по дороге, и кулек с полуфунтом изюма.

– Послушай, что я тебе расскажу, – произнес он, входя в маленькую холодную комнату.

2. Опасный беглец

Тироль. Крепость Эренборг. 1717 г.

За решеткой окна, вдали, виднелись только заснеженные горы. Всклокоченный молодой человек с мрачным длинным лицом стоял, заложив руки за спину, и глядел на вершины. Потом перевел взгляд вниз, на зубцы крепостной стены. Солдат в длинной овчинной шубе шаркал метлой, очищая боевой ход.

– Накинь что-нибудь, Алеша, – послышался женский голос за спиной, – застудишься.

Царевич обернулся и молча посмотрел на кровать, где под двумя толстыми одеялами лежала женщина. Ее голова была закутана теплым платком. Он ничего не ответил и снова обратился к виду гор вдалеке.

– Дует от окна-то, – продолжила женщина. – Хоть бы завесить его, что ли? Сыро тут, в замке. Даже камин не греет.

Царевич едва заметно кивнул. Действительно, в Эренборге было холодно. Еду подавали дрянную, вино кислое, две кухарки, выделенные беглецам генералом Ростом – грубые солдатки, – толком не умели приготовить ничего, кроме простонародного рагу. Решетки на окнах двух его комнат окончательно довершали образ тюрьмы.

Тюрьма! Он знал, что солдатам приказано ни в коем случае не выпускать его за ворота – впрочем, куда идти? Эренборг стоял в Тирольских горах, подальше от селений. Как все перепуталось! Он рвался из России, чтобы жить новой, привольной жизнью, а вместо этого угодил в настоящую тюрьму – причем по собственной воле.

Алексей Петрович подошел к длинному столу, крытому вишневой скатертью, поднял кувшин и налил себе полный бокал красного вина. Потом снова посмотрел на женщину. Она исхудала лицом, но все равно оставалась прекрасна – просто пухлые большие губы покрылись морщинками, а немного раскосые глаза потухли. Наверное, и роскошные русые волосы под платком свалялись… И все равно – желанна!

Царевич залпом выпил вино и закрыл глаза, чтобы почувствовать, как оно теплой волной разливается внутри. Но вместо этого только тихо отрыгнул и поморщился.

– Я устал ждать, – сказал царевич. – Это невыносимо.

– Даст Бог, весной станет полегче, Алеша, – пробормотала женщина с кровати. – Птички запоют, травка зазеленеет. Будем гулять… втроем.

Он сел на край кровати и погладил ее через одеяла по еще не округлившемуся животу.

– Фрося, – сказал царевич. – Мамочка.

Ефросинья закрыла глаза. Она устала. И не хотела рожать в этом проклятом замке – она поняла это сразу, как только увидела серые стены и высокую башню, увенчанную деревянной крышей.

Когда почтовая карета на полозьях наконец остановилась, Алеша первый толкнул дверь и выскочил наружу. Шел снег. От лошадей поднимался терпкий пар. Первое, что увидел царевич – строй имперских солдат и пожилого коротконогого генерала, глаз которого был закрыт серой повязкой. Генерал стоял с непокрытой головой. Треуголку он держал в руке.

– Ваше… – генерал замялся. Приезд особы, которую тут ждали уже вторую неделю, был совершенно секретным – из Вены пришло подробное письмо, где по пунктам описывались все меры предосторожности содержания опасного беглеца. Но там совершенно не упоминалось, как следует к нему обращаться.

– Прошу прощения, экселенц, – нашелся наконец генерал. – Иоахим Рост к вашим услугам.

Из кареты вылез слуга Яков и помог выбраться Ефросинье.

– Батюшки! – сказала молодая женщина, обводя взглядом стены Эренборга. – Святые угодники!

Генерал повернулся к строю своих солдат.

– Корних. Шпрингер. И вы двое – живо берите вещи и несите в комнаты.

Яков вынес из кареты сундук, который не дал служивым, а понес сам.

Алексей стоял, не говоря ни слова, мрачно оглядывая солдат и ворота. Потом кивнул генералу Росту. Тот снова растерялся, не понимая, что значит этот кивок – приветствие или готовность последовать в отведенные ему покои. Царевич закатил свои большие выпуклые глаза и указал на ворота.

– Идем. Идем, генерал. Холодно же, – сказал он нетерпеливо.

Проходя мимо солдат, Фрося, не поднимая глаз, чувствовала, как они ее рассматривают. И хотя фигуру скрывала просторная соболья шуба, казалось, солдатские взгляды проникают сквозь нее, ищут теплого женского тела и мнут потяжелевшие груди. Фрося ускорила шаг, вцепилась в рукав Алеши и чуть не пробежала под сводом ворот. Только в последний момент Фрося вдруг запнулась и оглянулась назад – туда, где оставался мир. Впрочем, свободы не было и там.

Дверь загремела и открылась. Это пришел Яков, неся в охапке дрова. Он с грохотом свалил их в ящик сбоку, бросил два полена в камин и пошебуршил угли кочергой.

– Отдал письма? – спросил царевич.

– Отдал, ваше высочество.

– Иди, скоро позову.

Алексей подождал, пока за Яковом закроется дверь, потом подошел к столу и снова налил себе вина.

– Бесполезно, – сказал он. – Рост все равно отправляет их в Вену. А потом?

Он снова выпил, подождал, поставил толстостенный бокал на скатерть.

– Откуда мне знать, доходят ли они вообще.

Ефросинья молча наблюдала за ним. Она боялась, что Лешенька сейчас взорвется. Так уже бывало – он все мрачнел, наливался тоской и злобой, как грозовая туча водой, а потом вдруг бледнел, губы начинали дрожать, голос срывался на крик… в этот момент надо было прятаться – куда угодно, хоть под стол залезать. Говорили, батюшка его, Петр Алексеевич, в гневе был неистов, грозен. Сынок его, Алексей Петрович, в гневе был как базарная баба – криклив и безумен.

Фрося натянула одеяла повыше – так, что теперь видны были только ее глаза. Может, и пожалеет ее, брюхатую, не станет срываться, как тогда, перед отъездом, когда весь аж измаялся от страха.

И Алексей сдержался. Он выпил еще, подошел и снова сел на край кровати. Фрося выпростала тонкие руки и схватила его пальцы, прижав их к губам.

– А что, – сказал царевич с кривой улыбкой, совсем как у отца, – может, и вправду надо было в монастырь? А? Какая разница, что в келье постничать, что здесь? Так дома, может, и получше жилось бы нам, а?

– Тебя в монастырь, а меня куда? – спросила Фрося.

– Матушка в Суздале, говорят, даже рясы не носит. И полюбовника принимает у себя. И я бы тебя при себе оставил.

– Сам знаешь, – ответила Фрося.

– Знаю. Знаю. Не дали бы мне жизни и в обители, – зло сказал царевич. – Меншиков с Катькой и там уморили бы. Они и батюшку хотят уморить, да только он им это не дозволяет. А меня…

Он нагнулся и прижался холодной щекой к лицу любовницы:

– Как думаешь, Фрося, спасусь я? Или помру тут, на чужбине, в крепости?

– Спасешься, сердечный, спасешься, – забормотала женщина. Она откинула одеяла и потянула его к себе. – Иди сюда, погрейся. Озяб ведь совсем.

Вена. 1717 г.

Тем же самым днем в Вене, в теплой чайной комнате своего дворца на Рингштрассе, вице-канцлер Карл фон Шенборн принимал гостя, приехавшего тайно, в обычной карете, подкатившей к задним воротам, через которые обычно заезжали подводы с провизией и углем для печей. Это был мужчина средних лет, небольшого роста и худощавый. Лицом он совершенно был не похож на русского – скорее Авраама Веселовского можно было принять за немца или англичанина. Его собеседник, фон Шенборн, являл собой полную противоположность русскому резиденту Петра Алексеевича – высокий и толстый, в светлом парике, он олицетворял собой радушие и открытость, хотя не был ни радушным, ни открытым. Из всей славной династии Шенборнов он, пожалуй, единственный, кто не пошел по духовной линии, а трудился при дворе Карла Шестого, а вернее, при особе принца Евгения Савойского. Хотя император и не благоволил герою так, как его августейшие предшественники, все же партия Савойского при дворе высоко держала головы – без принца-полководца не принималось ни одного важного решения. Именно по его поручению Шенборн и вел интригу, которая так неожиданно повернулась. А вернее сказать, оказалась в тупике. И с каждым днем этот тупик грозил превратиться в настоящую ловушку.

– Итак, – сказал вице-канцлер, как только лакей, принесший кофе, удалился с подносом под мышкой. – Поговорим о погоде или сразу пе-рейдем к важным новостям?

– О погоде, – мрачно произнес Веселовский.

Его немецкий был безупречен, венский выговор точен, как императорская бухгалтерия, а манерам мог бы поучиться любой аристократ империи, история которой насчитывала без малого восемьсот лет. – Снег идет третий день. Полагаю, в горах сейчас совершенно невозможно проехать.

Фон Шенборн коснулся губами края чашки и поставил ее обратно на столик. Ему вовсе не хотелось кофе – особенно на ночь. Вице-канцлер и так страдал от бессонницы.

– Послушайте, друг мой, – сказал он, покусывая нижнюю толстую губу. – Никто не может поручиться в соблюдении полнейшей тайны. Но мной сделано все, чтобы она была соблюдена. Хотя…

Он замолчал и пристально посмотрел на собеседника. Авраам Веселовский встретил его взгляд совершенно спокойно.

– Договаривайте, – предложил он. – Хотя по вам не заметно, но вы беспокоитесь. Беспокоюсь и я. Давайте беспокоиться вместе. Откроем друг другу карты.

Фон Шенборн кивнул.

– Я не очень доволен тем, как идут дела, – продолжил он. – Но это – полбеды. Принц Евгений… А вы знаете, как быстро может перемениться его настроение… Он требует от меня определенности, которую я дать не могу. И это очень плохо, потому что в следующий раз принц, вероятно, трижды подумает, прежде чем поручить мне серьезное дело.

Веселовский кивнул.

– Вы жалеете, что приняли участие в нашем маленьком побеге, – сказал он.

Вице-канцлер вздохнул:

– Скажем… я начинаю подозревать, что дело вовсе не так легко и удачно, как вы мне его представляли. Царь Петр вовсе не готов предстать перед Господом. А шансы царевича Алексея… скажем прямо – призрачны. Когда вы год назад сообщили мне, что русский сенат благоволит царевичу, что народ устал от тирании Петра и что сам царевич тверд в своих намерениях взойти на престол дружественной нам страны и править, согласуясь с политикой империи… Боюсь, я увлекся этой панорамой, нарисованной вами, мой любезный друг. А принц, известный своею благосклонностью к вашей стране, с моих слов мог решить, будто царю осталось немного, а значит, поддержка наследника – прямой интерес для Вены. И что же?

– Ваш император проявил излишнюю нерешительность, – глухо произнес Веселовский. – Он не сказал Алексею Петровичу ни да, ни нет. Он не стал объявлять, что берет его под свое покровительство. Он вообще скрыл приезд ко двору русского наследника и засунул его в Эренборг. А ведь вся интрига состояла в том, чтобы царевич жил открыто, под покровительством цесаря! Уверяю, уже только одно это заставило бы всех соратников Петра задуматься о своем будущем. Сейчас мы бы читали десятки тайных писем из Петербурга от самых больших сановников.

– Не говорите так об императоре Карле, – укоризненно покачал головой фон Шенборн. – Вы у нас в гостях. И это вовсе не нерешительность. Это – осторожность, которая, на мой взгляд, граничит с мудростью. Ваш Петр человек невоздержанный. К тому же он ведет военные действия не так уж и далеко от наших границ. Если сразу после Нарвы это не имело никакого значения, то после Полтавы… А уж после Гангута и взятия Або… Знаете, дразнить сильных – не то же самое, что дразнить слабых.

Веселовский поставил опустевшую чашку и посмотрел на пламя камина.

– А вы не думаете, – сказал он сухо, – что именно такое поведение венского двора заставляет Петра Алексеевича считать императора слабым?

– Как это?

– Если Вена не предпринимает решительных действий, значит, можно и дальше испытывать пределы ее прочности. До тех пор, пока царь не убедится, что ему готовы дать отпор. Или, наоборот, могут выполнить его условия.

Фон Шенборн не ответил. Он смотрел на орнамент кофейного столика, не поднимая глаз.

– Царевич далеко не герой, – продолжил резидент. – К сожалению, он пошел в мать, а не в отца. Алексею Петровичу свойственны резкие перемены настроения. Еще в России он несколько раз твердо говорил о желании приехать под руку императора Карла, а уже через несколько минут каялся, не желая вызывать гнев отца. Он и сейчас панически боится его.

Фон Шенборн пожал плечами:

– В Эренборге можно ничего не бояться. Я уже не говорю про то, что именно вы представляете интересы царя в Вене. Он действует через вас, а тут…

– В этом вы ошибаетесь, – резко повернулся к нему Авраам Веселовский. – Петр Алексеевич недоволен тем, как я разыскиваю пропавшего царевича. Боюсь, теперь не я один буду заниматься этим в землях империи.

– Вот как? – Вице-канцлер не сдержал удивления.

– Сегодня утром в столицу прибыл капитан гвардии граф Александр Иванович Румянцев с двумя офицерами. Он человек решительный и дал мне понять, что Петр поручил ему не только отыскать царевича, но даже выкрасть его и доставить в Петербург.

Некоторое время вице-канцлер сидел молча, пытаясь осознать всю дерзость услышанного.

– Каким образом он это сделает! – воскликнул он наконец. – Вы понимаете, о чем говорите?

Веселовский кивнул:

– О, вы не знаете эту породу. Они называют себя «птенцы гнезда Петрова». Это люди решительные, богатые и вдохновленные победами над сильнейшими своими врагами. Притом они закалены и в придворной интриге никогда не уступают. Им все равно – золото или сталь приведет к успеху. Главное – выполнить волю царя, с которым они связывают свое будущее, почести, славу и еще большее богатство.

– О, мой Бог! – прошептал фон Шенборн. – Я должен немедленно передать это известие принцу Евгению.

– Да, – саркастически кивнул резидент. – Он любит русских, так теперь познакомится с ними поближе.

Веселовский встал:

– Вы понимаете, что в этих обстоятельствах мне надо быть крайне осторожным. Я не могу больше вести свою игру – капитан Румянцев передал мне пакет от царя. Петр Алексеевич приказывает во всем помогать прибывшим офицерам.

– Да-да… – сказал вице-канцлер, поднимаясь из своего кресла. – И все же… наша дружба… вы ведь не собираетесь изменять… нашей искренней дружбе?

Резидент пожал плечами. Фон Шенборн подошел к камину, открыл крышку стоявшей на полке шкатулки и вынул из нее увесистый мешок с заранее отсчитанной крупной суммой, которую обычно передавал русскому резиденту раз в три месяца. Вернувшись к гостю, вице-канцлер протянул мешок. Веселовский молча взял его и сунул в карман кафтана. Потом развернулся и пошел к дверям.

Резидент сел в крытый возок, приказав везти его за стены Старого города, где, окруженные земляным валом, утопали в садах виллы имперских вельмож. Сам Веселовский мог позволить себе только небольшой дом неподалеку от крепостной стены.

Возок ехал медленно, постоянно останавливаясь и пропуская громоздкие обозы с камнем и бревнами – император Карл перестраивал Хофбург. Авраам Павлович вспомнил свой последний приезд в Петербург – там также нельзя было проехать из-за подвод со строительным грузом, однако новая русская столица ни в какое сравнение не шла с центром цесарской империи. Местные зодчие строили так, как нашим и не снилось. Никакой голландской простоты – необычайная пышность и изящество нового стиля – настолько нового, что ему даже не придумали еще названия. Обычно Веселовский с любопытством рассматривал пышные фасады, но в этот раз он был погружен в мрачные размышления. Дело принимало дурной оборот.

Находясь далеко от карающей длани Петра, Веселовский расслабился, почувствовал себя почти свободным человеком. И даже позволил строить планы на будущее, в котором царевичу отводилась особая роль. Да, Петр Алексеевич был не вечен и сам уже подумывал о времени, когда придется передать власть. Но – не своему первенцу Алексею. Царь уже получил наследника от новой жены, Марты-Екатерины. Но здоровье царя было подорвано пьянством, войной и постоянным напряжением. Все «птенцы» понимали – вряд ли он доживет до момента, когда Петр Петрович вступит в силу, а значит, на горизонте восходящим солнышком рдела перспектива регентства. Но только в том случае, если на трон перестанет претендовать царевич Алексей. Меншиков, более всех мечтавший о регентстве, готов был даже удавить царевича по-тихому, но боялся царя – в жилах сына Лопухиной текла царственная кровь. Петр моментально узнал бы, кто отдал дерзкий приказ. И никакая сила не спасла бы тогда петербургского генерал-губернатора со всей его семьей, близкими и дальними от пыток и плахи. Так что Александр Данилович избрал другой путь – спаивать царевича, а отцу его постоянно нашептывать, мол, сын не может и не хочет выполнять приказы отца. Он был недалек от истины: царевич действительно старательно избегал тяжестей, накладываемых отцом на его слабую спину, – потому что боялся ярости этого человека, которого видел редко. Не мог простить ему ссылку матери в монастырь и постоянное отсутствие. Даже последний мальчишка в драном зипунишке и опорках мог похвастаться отцовской лаской – Алексей же вырос без нее. Меншикову удалось наконец склонить царя к ультиматуму, который Петр послал своему сыну в Москву. В нем государь пенял царевичу неделанием военной службы и обещал, что если тот не исправится, то будет отделен от двора как больной член отделяют от тела. Испуганный Алексей, только что похоронивший свою жену, Шарлотту, ответил полной капитуляцией, прислав повинное письмо, в котором вверял свою судьбу в руки отца и выражал готовность уступить корону брату, если на то будет воля царя.

Но мало кто знал, что за полгода до той переписки Алексей снесся с Веселовским, и уже тогда резидент начал подыскивать царевичу маршрут для бегства от отца. Он полагал, что царевича надо укрыть под могущественной дланью императора Карла Шестого и подождать. Царь умрет, а тогда можно будет предъявить права царевича на престол и вернуться с ним в Россию в силе и славе – так, что Петровы «птенцы» склонят свои гордые выи перед новым фаворитом.

Авраам Павлович горько усмехнулся. План был хорош, но жизнь нарушила его в один момент. После письма Петра и своего униженного ответа Алексей уже совсем было собрался бежать, но тут Петр сильно заболел, празднуя именины адмирала Апраксина, и царевич провел несколько напряженных недель, ожидая гонца из новой столицы с вестью о кончине ненавистного чужака-отца. В те дни Веселовский ходил мрачнее тучи – все планы рушились, казалось, само Провидение вмешалось в интригу. А царевич уже грезил о троне, но только Петр выздоровел, и вместо долгожданной депеши Алексей Петрович получил новое грозное послание от императора с приказанием переменить свой нрав или отречься от престола. Почта до Вены шла почти месяц, и весь этот месяц Авраам Павлович ничего не знал про новый поворот судьбы. Царевич Алексей ответил отцу: он готов отречься от права наследования и уйти в монастырь. Одновременно с особым человеком в Вену от Алексея Петровича было отправлено послание, в котором царевич торопил Веселовского с составлением плана бегства. Только тогда Авраам Павлович поверил в то, что Бог снова явил ему милость, и тут же стал искать встречи с вице-канцлером фон Шенборном.

Как только Петр с Екатериной и двором уехал в Копенгаген, чтобы оттуда следовать в Амстердам и Париж, Алексей Петрович выехал следом, взяв с собой только слугу и любовницу. Но как только пересек границу, тут же и исчез.

Веселовский, узнав о письме с согласием уйти в монастырь, сначала испугался – не разрушит ли оно тщательно составленный план, в который уже удалось осторожно посвятить нескольких тайных противников Петра. Но, поразмыслив, решил, что бояться не стоит – отказ от наследства должен быть произведен официально, в присутствии Сената и Синода. Без этого любое письмо можно объявить фальшивкой и позднее, уже при воцарении в Петербурге, использовать это для арестов, пыток и казни… того же Меншикова, к примеру. Поэтому Авраам Павлович, встретив царевича, устроил его встречу с фон Шенборном. Но вместо того чтобы представить наследника русского престола императору, фон Шенборн предложил другой план: укрыться в Эренборге, чтобы выждать благоприятное время для своего возвращения. Конечно, имперцы предполагали, что Петр разозлится и начнет искать беглеца, но надеялись, что, если тайну о местопребывании царевича сохранять как можно дольше, заботы утихомирят первый порыв царя, а там, Бог даст, природа возьмет свое, Петр преставится, и тогда… Тем более что именно Веселовскому поручили искать следы царевича в Вене – он и наводил старательно тень на плетень. Однако, судя по всему, не один Авраам Павлович занимался розыском беглого Алексея на цесарских землях – приезд капитана Румянцева был крайне неприятным сюрпризом. И Веселовский не обманывал, предупреждая вице-канцлера, что теперь резиденту придется вести себя крайне осторожно, не давая повода заподозрить в своих действиях измену.

Возок миновал ворота Старого города, выехал на широкую дорогу, ведущую к Земляному валу. И уже скоро проехал в изящные ворота крохотного поместья, в котором жил Веселовский. Резидент удивился, что его никто не встречает, сам поднялся по мраморному крыльцу и толкнул дверь. В последний момент он вдруг удивленно остановился: его поразил запах табака, шедший из дома. Сам Веселовский пренебрегал трубкой и держал только нюхательный табак. Озадаченный Авраам Павлович сделал шаг внутрь, и тут же острие кинжала коснулось справа его шеи.

– Здорово, Веселовский, – раздался мужской голос. – Заходи, разговор есть.

3. Путешествие из Петербурга в Москву

Петербург. 1844 г.

Утром следующего дня доктор Галер снова пришел на угол Невского и Садовой, к зданию Публичной библиотеки, где на третьем этаже располагалась квартира Ивана Андреевича. Крылов по-прежнему сидел в кресле у окна и дымил сигарой.

– Вы вообще не ложились в кровать? – строго спросил доктор.

– Сегодня нет, – ответил тот. – Зачем?

Доктор сердито занялся своей сумкой.

– Пиявки? – спросил Крылов, увидав, как эскулап достает большую стеклянную банку.

Галер кивнул.

– Взял по дороге свежих. Вам придется выплатить мне хоть небольшой аванс. Закатайте рукав, – приказал он.

Поставив пиявок, Галер осмотрел кожные покровы пациента и задал ему несколько вопросов. Иван Андреевич отвечал кратко, потом воскликнул в нетерпении:

– Оставь эти бесполезные церемонии. Лучше садись и пиши дальше. На чем мы остановились вчера?

Галер сел к столу, пододвинул стопку бумаг, чернильницу и вазу с перьями.

– Как вы встретились с братьями Зубовыми.

– Да! Хорошо, дай подумать… Так… Вечером я приехал к Безбородко, где получил от дворецкого еще немного денег. Теперь я был совершенно богат и даже подумывал пойти проиграть часть монет, которые буквально грызлись в моих карманах. У меня в те дни была своя система, математически просчитанная и, как я полагал, совершенно беспроигрышная.

– Да? – заинтересовался Галер.

– Впрочем, у каждого тогда была своя система – абсолютно беспроигрышная, – хрипло захихикал Крылов. – Помнишь, как у Сашки Пушкина Герман просит графиню открыть тайну трех карт? Но потом я с сожалением рассудил, что дорога предстояла дальняя. Конечно, императрица обещала прислать мне своего конюха. Наверняка к конюху прилагалась и карета. Но вот повара в дорогу мне почему-то не предоставили, а значит, питаться предстояло на свой кошт. Я подумал, что лучше буду не скупясь тратиться на хорошие обеды несколько раз на дню и на приличные постели. С этой мыслью я задремал и проснулся уже утром, когда в мой кабинет вошел очень колоритный субъект.

Петербург. 1794 г.

Иван Андреевич проснулся от странного стука. Он приоткрыл один глаз и увидел напротив себя незнакомца. Бородатый плотный мужчина в синем армяке и с косматой шапкой в руке стоял небрежно и постукивал рукояткой кнута по сапогу. С виду он был похож на обычного дворника или кучера, но даже спросонья Крылов ощутил странный тревожный запах, исходивший от этого мужика, – пахло большой злой псиной. Вероятно, несло от шапки.

Иван Андреевич открыл другой глаз и, повозившись в кровати, сел повыше на подушках.

– Что за черт! – сказал он и протер глаза. – Кто пустил?

– Вставай, барин, – ответил незнакомец. – Карета подана. Где твои вещи? Давай погружу, пока ты умываешься.

– Да кто ты такой? – с раздражением спросил литератор, еще не разорвавший объятий санкт-петербургского Морфея.

– Афанасий меня зовут. Афанасий Петров сын. От матушки Екатерины я. Кучером. Вспомнил, чай? Вставай, лежебока.

– А! – Крылов растерялся. – Знаешь что, Афанасий, – сказал он, – давай лучше завтра… Я не успел собраться. А еще лучше – поедем дня через три. Нам ведь не к спеху?

– А еще мне было строго сказано, – равнодушно ответил кучер, – если к полудню мы не выедем из города, сюда пришлют солдат, чтобы отвести тебя в Петропавловку.

Крылову сделалось нехорошо.

– А сколько сейчас? – спросил он.

Афанасий пожал плечами.

– Да как же так! – в волнении закричал на него Крылов. – Как же я поеду? Голый, что ли?

Петербург. 1844 г.

Галер отложил перо, чтобы снять раздувшихся пиявок.

– Я хорошо помню то сентябрьское утро, – продолжил Иван Андреевич. – Небо было затянуто облаками, моросил мелкий дождик. Иные считают, что дождь в день отъезда – хорошая примета. Вранье! Если бы в тот миг я мог заглянуть в недалекое будущее, то зарылся бы в перину, закричал, разыграл сумасшедшего, выпрыгнул из окошка – лишь бы избегнуть того, что случилось потом! Увы, казалось, что Провидение сделало все, чтобы я бросился с головой в штормовое море событий. Я был почти разорен, все мои журналы закрыты, пьесы мои сняты с подмостков, те немногочисленные кредиторы, которые еще давали в долг мне, фланировали вокруг дома, где я жил, словно стая злобных щук в ожидании жирного карася. Фортуна уже занесла ногу, чтобы дать мне хорошего пинка, дабы я кубарем вылетел из столицы. В предчувствии этого пинка я как бы оцепенел, лежа на кровати, но присланный Афанасий, выйдя в коридор, крикнул прислугу и дал ей приказ собирать мои вещи, что было исполнено чрезвычайно быстро, поскольку вещей, не снесенных пока в ломбард, у меня было совсем немного: пара платья, три пары чулок и еще кое-что из белья. Выходя из дома, я накинул толстый плащ и снял с вешалки чью-то шляпу – уверяю, только по рассеянности…

Петербург. 1794 г.

– Это что? – спросил Крылов, внезапно остановившись.

Слуга, несший за ним узел, чуть не налетел на широкую спину драматурга и издателя.

– Как что? – удивился Афанасий. – Экипаж!

– Это? – вскричал Крылов. – Бричка?

– А ты, барин, что, ожидал карету шестериком? С гербами и гайдуками на запятках, что ли?

Афанасий схватил слугу за рукав и потащил его к бричке:

– Ну, давай, вот сюда клади.

Крылов беспомощно взирал на то, как слуга пристроил большой узел к запяткам, накрыл его кожаным кожухом и прочно прихватил ремнями.

Бричка! Да еще и запряжена в нее была пара невзрачных лошадей, в глазах которых читалась безнадежность.

– А клячи эти, – спросил он у кучера, – не из похоронных дрожек ли?

Афанасий влез на облучок и натянул свою мохнатую шапку.

– Ну, барин, полно стоять. Садись.

И в этот момент над Петропавловской крепостью поплыл белый дымок, а потом послышался и выстрел пушки.

Полдень. Крылов встрепенулся, вспомнив слова Афанасия про солдат. Выругавшись по матушке, он полез в бричку, которая заскрипела и слегка просела на его сторону. Сев, Иван Андреевич сердито засопел, оглядывая внутренности экипажа.

– Хоть занавеска есть, – пробурчал он и оперся спиной на дощатый задний борт.

Афанасий дернул рычаг тормоза, удерживающий колеса, подобрал вожжи и тряхнул ими. Правая лошадь сделала первый неуверенный шаг в сторону, потом вторая, понурив голову, тронула с места. Бричка дернулась и покатила по булыжной мостовой. Из глубины навеса Крылов мрачно, точно ссыльный, смотрел на мокрые стены пышных каменных домов, на редкую публику, спешившую поскорее убежать от дождя, на чахлую петербургскую зелень, уже увядавшую в ожидании холодных осенних дней. На паруса лодок, плывших по неспокойным каналам, – их владельцы в объемных плащах и широкополых шляпах словно вороны застыли у рулевых весел. Наверное, вот так и князь Меншиков смотрел на Петербург, отправляясь в свое последнее путешествие в Берёзово.

Иван Андреевич плотнее завернулся в толстый плащ.

– Эй ты! – крикнул он кучеру. – Афанасий Петров сын! Стой!

Кучер, не останавливаясь, повернулся.

– Что тебе, барин? Забыл что?

– Позавтракать забыл! Остановись вон там, у Шерера!

Афанасий помотал головой.

– Велено покинуть город, барин. Вот проедем последнюю рогатку, тогда и остановимся. Там трактир есть Митрофана Иванова. Вот и перекусим.

– Знаю я этот трактир, – пробурчал Крылов. – Рядом с кладбищем. Там тебя так накормят, что сразу и хоронить можно. Денег сдерут втридорога – это чтобы и попу на отпевание хватило.

– Воля ваша, – кивнул кучер. – Поедем мимо. Следующий только в десяти верстах.

– А ну тебя к черту! – крикнул Крылов. – Я столько не проживу. Давай к чертову Митрофану!

Выехав из города, они остановились на дворе Митрофана, державшего трактир для городской стражи и путников неподалеку от заставы. Пока Афанасий привязывал лошадей, Крылов выполз из брички и толкнул низкую дощатую дверь. Внутри было тихо и сонно – только два немца в углу курили трубки и пили вино из глиняных кружек. Крылов скинул плащ, шляпу, бросил их на скамью и сам сел за стол у окна. Хозяин трактира, дородный чернявый мужик, подошел, вытирая пальцы о полы серого длиннополого кафтана.

– Здорово, мучитель, – сказал Иван Андреевич. – Чашку цикуты и запеченную голову Олоферна.

– Заграничного не держим-с, – спокойно сказал Митрофан.

– Тогда крысиного яду и вареную сиську Василисы Премудрой.

– Шутить изволите?

– А что же тогда есть?

– Каша гречневая с грибами есть. Половина утки вчерашняя. Ренское.

– Знаю я твое ренское! На Васильевском острове его разливают да невской водой разбавляют!

– Не хотите, и не надо, – добродушно кивнул трактирщик курчавой головой. – Тогда квасу могу подать.

– Ладно, – буркнул Крылов, – тащи кашу, утку и ренское. Да хлеба каравай. Да масла. Да огурцов. Да яиц вареных полдюжины. Понял?

Митрофан кивнул и собрался уже идти, но Крылов его остановил:

– Постой! Окорока нету ли у тебя?

– Есть окорок.

– Заверни с собой фунта два. Да еще дюжину яиц к нему, да сала фунт, да туда же хлеба.

Крылов все диктовал припас, который наметил себе в дорогу, а трактирщик стоял и кивал. В таком положении застал их Афанасий, который присел за другим столом. Заметив его, Иван Андреевич отпустил наконец трактирщика и подозвал кучера.

– Иди сюда, сядь, поговорить надо.

Афанасий сел и снял свою шапку.

– Ты крепостной или из дворцовых? – спросил Крылов, пока конопатая девчонка, трактирная прислужница, выставляла на стол, накрытый скатертью, заказанные яства.

– Свободный я. Из дворцовых.

Крылов поманил пальцем, чтобы Афанасий наклонился поближе.

– Матушка-государыня говорила, что с тобой будет золото, которое надо кое-кому передать.

Кучер, не отвечая, кивнул.

– И что ты знаешь, как его передать.

Снова кивок.

– Хорошо, – сказал Крылов. – Рассказывай.

Он откинул крышку с котелка и начал, обжигаясь, черпать и заглатывать кашу.

Кучер долго молчал, как будто обдумывая, как половчее рассказать, потом начал нерешительно:

– Ну… В прошлом году возил я в Первопрестольную чиновника от Матушки. Поднялись мы с ним на башню. Там в большой зале есть такой тайник… Туда кладешь кошель и кирпичом закладываешь… И все.

– Так, – сказал Крылов.

– И все, – повторил Афанасий. – Мы потом кирпич отодвинули, а кошеля нет. Вроде и глаз с него не спускали, всю ночь просидели в засаде – нет его!

– Ага, – пробормотал Крылов. – Вот загадка. Ну ничего, сам посмотрю, что там и как. Каши хочешь? Там еще осталось.

Он принялся за утку, запивая ее вином.

К концу завтрака явился хозяин трактира, волоча за собой большую корзину, набитую припасами. Иван Андреевич расплатился и приказал Афанасию приторочить корзину, а сам, накинув плащ, пошел во двор облегчиться за пристройкой. Наконец, оправив платье, он полез в бричку и тут краем глаза заметил, как Митрофан передает кучеру конверт с сургучной печатью. Афанасий быстро оглянулся на попутчика, но Крылов успел отвернуться.

После того как кучер занял свое место на облучке и тронул с места, Иван Андреевич спросил:

– Никак ты корреспонденцию тут получаешь, а?

– Чавой? – откликнулся Афанасий.

– Письмо.

– А, тетка прислала. С оказией.

Он заставил лошадей пойти рысью.

– Поспи, барин, дорога длинная, ехать надо быстро. Теперь остановимся не скоро.

Петербург. 1844 г.

Крылов отложил сигару и закашлялся. Доктор Галер встал, чтобы пощупать пульс больного, но поэт махнул на него дряблой рукой.

– Ничего, – прохрипел он. – Нет времени! Пиши дальше. Может, тебе квасу или вина?

– Кофе, – попросил доктор. – И еще… я не успел позавтракать.

Крылов кликнул кухарку и приказал принести большую чашку крепкого кофе, ветчины и немецких рогаликов. Пока требуемое не доставили, он сосредоточенно молчал, глядя в окно на темные крыши и шпили, как будто подпиравшие низко нависшие петербургские облака. Наконец он сказал:

– Описывать всю дорогу до Москвы я не буду. Довольно с нас и книжки Радищева. Хотя, если говорить честно, Александр Николаевич описал вовсе не настоящее путешествие. Это было чистой воды литературный вымысел, гипербола, которую все вдруг восприняли совершенно серьезно. Глупейшая история – собрав в книжке все пороки нашего общества, которые могло выдумать его чистое сердце, Радищев думал, что императрица прочтет и исправит жизнь. Но в том-то и дело: розыск, учрежденный императрицей, показал – написанное – сплошь выдумка. И хотя в жизни произвол, леность и жестокость случаются часто, все конкретные происшествия, описанные Радищевым, оказались чистой литературой. Это-то и взбесило Екатерину, что привело несчастного Радищева в крепость.

От себя же скажу только, что тогда я еще был молод и не страшился выезжать из теплой квартиры в холода и жару. Да и не могу я вспомнить путь из столицы в Первопрестольную – это было как нырнуть с одного берега и вынырнуть на другом. А посредине – вечный холод, стремительное течение, борьба с усталостью и желанием уснуть, чтобы не проснуться. Впрочем, и в следующие годы мне пришлось много ездить по России, часто выскакивая в одном камзоле, чтобы, бросившись в экипаж, мчаться подалее, прислушиваясь, не стучат ли за спиной копыта драгунских лошадей.

– Так было? – удивился доктор Галер.

– Было, было, – ответил Крылов. – Но не имеет отношения к этой истории. Итак, кроме случая с письмом от тетушки, почитай, не было ничего интересного. Тряска и холод. Слава богу, осень стояла хоть и холодная, но сухая, так что нам пришлось всего раза три вытаскивать бричку из непролазной грязи. По вечерам я пил чай на остановках, ел дрянную еду и считал набитые кочками шишки. Конечно, между прочим, думал я, что за странная тетка, которая была так хорошо осведомлена о нашем маршруте? И запечатывала письмо сургучом. Может, мой конюх не так-то и прост? Может, он племянник фрейлины двора? Нет, конечно! Ясно было, что письмо это послано совсем не родственницей моего Афанасия и речь в нем шла вовсе не о продаже сарая, как уверял меня кучер, когда я на следующей остановке пытался выведать содержание этого послания. У меня даже возникла идея выкрасть письмо, но я не смог приметить, куда Афанасий его сунул.

Так или иначе, мы быстро катили в сторону Москвы, пока дожди все же не припустили и не превратили привычно дороги в болота. Поначалу мне казалось, что за неделю пути из Петербурга в Первопрестольную я сойду с ума от скуки с таким собеседником, как Афанасий. Но я ошибся. Он оказался замечательным рассказчиком простонародных побасенок. Прямо хоть сейчас записывай и издавай в журнале. Одно плохо – все они были чрезвычайно скабрезными. Так, однажды в дождь мы проезжали мимо красивого пруда с лебедями. Пруд, вероятно, принадлежал помещику, чья обветшавшая усадьба с заколоченными окнами стояла за аллеей, проходившей позади пруда. Указав длинным кнутом в сторону лебедей, Афанасий спросил, знаю ли я побасенку про лебедя, рака и щуку.

– Нет, не слыхал, – ответил я.

– Ну! – воскликнул он. – Жили-были лебедь с лебедушкой. Вроде как жили они хорошо, да только мужик-то лебединый пил горькую. Ну, лебедушке это надоело, вот она и улетела в теплые края, на Туретчину. А мужика своего похмельного бросила. Проспался он, а бабы нет. Ну, думает, и хрен с ней, никто шипеть не будет. Поплавал он в пруду день, проплавал второй. А потом невтерпеж ему стало – хоть лебедь и птица, а естество в нем мужское тоже есть. Вот и думает – кого ж ему еть, когда жена улетела? Тут видит – щука близ берега плавает. Он к ней – щука, говорит, давай побалуемся, а то жена моя тю-тю, а естество требует. Давай, говорит щука, токмо у меня муж ревнивый – рак! Ничего, говорит лебедь, мы по-быстрому. Он пока доползет, мы все дело и кончим. Ты на дно уйдешь, а я в небо улечу – он за нами и не угонится. Ну, и начали они еться, а рак-то туточки, под кустиком сидел. Как увидел он это непотребство – хвать лебедя за хозяйство! Лебедь от боли орет, крыльями хлопает, взлететь пытается, а не может – застрял в щуке! Щука на дно тянет – и тоже – никак! А рак их в кусты тащит…

Он замолчал.

– Ну! – не выдержал я. – Так чем дело кончилось?

– Вестимо, моралью.

– Какой?

– Отчекрыжил он лебедю елду по самые перья и говорит: не будешь вперед зариться на чужих баб. И с тех пор лебеди никогда с щуками не етятся.

Я аж крякнул.

– Все? – спросил я. – А раньше как? Было?

– Ага, – кивнул кучер. – Раньше всякое бывало. Такая вот басня.

– Это не басня, братец ты мой! – сказал я. – Это черт знает что! Лафонтен бы со стыда сгорел.

– Может, и сгорел, – отозвался кучер. – Я такого не знаю. Может, из немцев он? Да только и немцы, когда напьются, такое порассказать могут, что святых выноси.

Мы ехали дальше. Казалось, что я забуду эту дурацкую историю, но почему-то она все лезла и лезла мне в голову. Пока на повороте у одной грязной деревушки я не увидел, как два воза сцепились оглоблями. Крестьяне, ехавшие на возах, орали почем зря, но ни один из них не желал сойти на землю и расцепить оглобли, чтобы освободить свои повозки, только понуждая к этому своего противника. Уже, казалось, далеко осталась и та деревня, и мужицкие возы, как вдруг в голову мне пришла фраза: «Когда в товарищах согласья нет…»

Вечером на станции я вынул из кармана тетрадку, спросил чернил и перьев, а потом в один присест написал смешную басню про лебедя, рака и щуку, которую ты, вероятно, знаешь.

Доктор машинально кивнул. Он не читал басен Ивана Андреевича, но решил согласиться, чтобы не раздражать пациента.

Москва. 1794 г.

Через неделю бричка Крылова подъехала к Тверской заставе в Камер-Коллежском вале. Кучер указал на тучи впереди:

– Неласково встречает Первопрестольная.

Крылов разлепил глаза и сонно посмотрел на линию вала, поросшую жухлой травой. Вытащив из кармана початую бутылку вина, заткнутую платком вместо пробки, он сделал большой глоток и задумчиво сказал:

– Надеюсь, хоть поужинать я успею…

У заставы скопилось множество телег, груженных товаром, несколько бричек и даже две кареты. Солдаты проверяли телеги, заставляя мужиков откидывать рогожу, очередь двигалась медленно. Офицер скучал, присев на скамейку и куря тонкую фарфоровую трубку. Афанасий то пускал лошадей шагом, то снова натягивал вожжи, чтобы не наехать на двигавшийся впереди экипаж. Крылов вылез из брички, чтобы размять затекшие ноги и раскурить одну из сигар императрицы.

– Черт знает что, – сказал он с досадой кучеру. – Нельзя ли как-нибудь проскочить?

– Здесь завсегда так, – ответил Афанасий. – Уж больно тракт оживленный.

– Так, может, до другой заставы доехать?

– Ничто! Дольше будем объезжать.

Сзади послышался стук копыт. Крылов обернулся и увидел простую карету с занавешенными окнами. Кучер резко затормозил и крикнул Афанасию, спрашивая, как давно он тут стоит. В этот момент занавеска на окне чуть отодвинулась, и в нем показалось миловидное женское лицо. Дама заметила Ивана Андреевича и кивнула ему. Крылов кивнул в ответ, хотя и не узнал женщину. Но она отворила дверь и крикнула:

– Месье Крылов, это вы?

Иван Андреевич удивился, но подошел к самой дверце.

Женщина действительно была молода и очень хороша собой. У нее были кругленькие близко посаженные карие глаза, курносый носик и губки, которые так и норовили сложиться сердечком. Лисичка, а не девушка.

– Ведь это вы! – с милым восторгом воскликнула дама. – Я не ошиблась!

– Нет, не ошиблись, – улыбнулся польщенный Крылов. – Мы знакомы?

– Конечно нет еще! – ответила она. – Ну и что с того? Я так мечтаю познакомиться с вами, что готова пренебречь всеми условностями. Я ваша преданная читательница и… – Она кокетливо улыбнулась. – Почитательница. Удивительно, как свет не смог оценить ваше очаровательно легкое перо! Впрочем, что тут удивляться, ведь ваше перо искололо не одного напыщенного дурака.

Петербург. 1844 г.

– О, сладость лести, – сказал Иван Андреевич угрюмо. – Да еще лести, излитой столь прелестными губками, как у Агаты Карловны! Через пять минут мы уже болтали как старые друзья. Через десять я был влюблен. К моменту, когда моя бричка наконец доползла до привратной будки, я был готов жениться. А потом наши экипажи оказались по другую сторону заставы, и тут вдруг выяснилось, что мы должны расстаться. Это так поразило меня, что я чуть не потерял сознание. Вы знаете, доктор, я человек не влюбчивый. Не знаю, что такое, но чувство любви мне почти не знакомо – вероятно, тут все дело в темпераменте.

– Или боязни женского пола, – ответил Галер машинально, не отрываясь от бумаги.

Крылов фыркнул:

– Чушь! Какая боязнь? Боязнь чего? Не перебивайте меня. Думаю, что долгое путешествие и вынужденный отказ от привычного образа жизни подействовали на меня особым образом. А может, это из-за московского воздуха, который, уж конечно, свежее, чем затхлая дворцовая атмосфера Петербурга, смешанная с болотными миазмами. Да, думаю, именно так. Не зря московская жизнь так сильно отличается от столичной. Еще матушка Екатерина говорила, что не любит Москвы из-за ее вольнодумства и бунтарства. Неудивительно, что даже несколько минут, проведенных в московском воздухе, сотворили со мной такую странную перемену, что я тут же, не сходя с места, назначил свидание этой почти незнакомой даме.

– Где?

– Как где? Конечно, в трактире! Ведь я еще не обедал. Я подумал, что можно совместить приятное с прекрасным. Конечно, к Брызгалову на Варварку ехать было нельзя – там заправляли староверы с их поистине варварской ненавистью к табаку. И даже развешенные везде клетки с соловьями не делали это заведение для меня привлекательным – соловьям я предпочитаю гусей, особенно с антоновкой, и хорошую трубку табака. Можно было бы поехать к Воронину в Охотный Ряд, поесть его замечательных блинов, манивших гурманов и из других городов империи, но… Но я хотел блеснуть и потому пригласил мою прелестницу в «Троицкий», или, как его называют москвичи, «Большой самовар» – поскольку именно огромный самовар был выставлен в окне этого трактира, считавшегося в те времена самым лучшим и самым дорогим в Первопрестольной.

– Тяжелая пища в трактирах, – заметил доктор.

Крылов пожевал губами.

– Ты, Галер, молод, откуда тебе знать, что в те времена ресторанов еще не было. Впрочем, по мне, так я не променяю кухню «Троицкого» на десять лучших парижских ресторанов. Вот ты знаешь, что в этом трактире даже не было зала для простого народа? Только для высшего света. Это верный признак того, что готовили тогда в «Троицком» отменно. Сейчас редко встретишь таких мастеров приготовить кулебяку или тушеного зайца. Да и зайцы в то время были – не чета нынешним! Настоящие слоны, а не зайцы! Только намного нежнее.

– Прошу вас, не рассказывайте про ваш обед, – пробормотал доктор. – Лучше расскажите, пришла ваша дама?

– Увы, она пришла, – мрачно ответил Крылов.

Петербург. 1844 г.

Доктор Галер зажег свечку и повернул овальный экран, закрепленный на подсвечнике, так, чтобы сквозняк из окна не тревожил огонек. Внутренняя поверхность экрана представляла собой вогнутое зеркало, освещавшее бумагу с записями, сделанными его ровным почерком.

– Главная печаль старости заключается в невозможности посетить места своей юности, – тихо сказал Крылов. – То, что умирают люди, – понятно. Человек настолько легкомысленное существо, что нашел сто способов, чтобы укоротить жизнь, и почти ни одного, чтобы ее продлить.

Галер пожал плечами, но спорить не стал.

– Это тоже записать? – спросил он.

– Что записать? – очнулся Иван Андреевич.

– Про легкомысленное существо?

– Нет, не надо. Философские мысли, даже записанные на бумагу, просто не влезают в муравьиные головы простых смертных. От великих мыслителей остаются одни только коротенькие фразы. «Я мыслю – следовательно, существую» – это весь Декарт. «Сократ мне друг – но истина дороже» – это весь Платон. «А все-таки она вертится» – весь Галилей. Причем уверяют, что он этого не говорил. Хорошо, что я не философ. От меня останется уж побольше, чем от Декарта. Уже хорошо, если лет через сто будут помнить хоть одну мою басню…

– Которую?

Крылов пожал плечами.

– Черт его знает… Думаю, про ворону и лисицу. Ты знаешь, сколько написано басен про ворону и лисицу?

– Сколько?

Крылов начал загибать свои толстые пальцы:

– Эзоп. Потом Лафонтен, который переписал Эзопа. Потом Тредиаковский. Он, конечно, переписал Лафонтена, причем таким тяжеловесным слогом, что сам черт ногу сломит! Послушай:

Не€где во€рону унесть сыра часть случилось;

На дерево с тем взлетел, кое полюбилось.

Оного лисице захотелось вот поесть;

Для того домочься б, вздумала такую лесть…

– Да… – сказал доктор. – Мудрено.

– Потом за бедную ворону взялся Сумароков. Александр Петрович, царствие ему небесное, хоть и был талантливей Тредиаковского, но писал невыносимо длинные и неудобопроизносимые оды, трагедии, комедии. Он даже «Гамлета» написал! Своего! Не перевел Шекспира, а произвел на свет особенный собственный бред – высокопарный, но от этого не менее бессмысленный! Саша Пушкин считал его язык варварским и изнеженным. Но Сумарокову высокого стихоплетства было мало. Между вулканическими словоизвержениями он породил на свет четыреста карликовых уродца – басен. И среди них «Ворону и лисицу», начинавшуюся так: «И птицы держатся людского ремесла. Ворона сыру кус когда-то унесла». Сыру кус! Настоящий словесный циркус! Впрочем, то, что я накропал на ту же тему, не сказать, чтобы лучше. Проще – да. Мою басню удобнее читать, потому что при этом не случится вывих языка. Но она все равно глупая. И, кстати, там был не сыр, а ключ… Но это потом, не путай меня. Дойдет и до вороны с лисицей… Кстати, вы знаете, что ворон был другом Прометея? Нет? О чем я говорил? Да! Про места, которые мы не можем больше посетить. То, что люди умирают, – это понятно. Меня же всегда поражало, когда исчезают места, знакомые с юности. Там – стоял дом. А нынче его уже снесли. Ты всходил по его лестницам, спал в комнатах, говорил в коридоре, а теперь вместо – пустырь или какое другое здание. Там – текла река, на берегу которой ты сидел с книжкой, прислонясь спиной к стволу ивы. А теперь ни ивы, ни реки – забрана в трубу. Сверху положена мостовая, идут люди, стучат колесами экипажи… Раньше ты волновался из-за интриг могущественных царедворцев, а ныне они – слюнявые безумные старики, а история провернулась вокруг орудийного ствола, умылась кровью, пропиталась порохом и дымом сгоревшей Москвы. Глядь – а вокруг уже другой мир! И с какой заставы ни въезжай – никогда уже не попадешь в ту, допожарную Москву. Нет ее более. Сгорела, а потом отстроилась заново. Нет ее больше, старины седой. Нет больше и того Троицкого трактира, выстроенного вроде большого старинного терема с каменным первым этажом и деревянной надстройкой, с тремя острыми крышами, крытыми зеленой черепицей, и огромным внутренним двором, где отдельно стояла небольшая гостиница с чистыми комнатами. А внутри трактира – старинные залы, с резными стульями, с подушками, с расписным сводчатым потолком и стенами, обитыми тисненой кожей. С парсунами и витыми столбиками. С отдельными светлицами и мягкими коврами. Куда разбежались половые – все высокие, ловкие, в разноцветных шелковых рубашках? И Сила Мелентьев – старший половой – в бордовом кафтане и седой бородой как у святого… А уж какие там подавали блюда! Уха по-царски из семи рыб! И всё морских! С крупичкой! Семга, так тонко нарезанная, что сквозь нее смотреть можно было! И, уверяю тебя, мир сквозь такую семгу казался прекрасным! А грибы! Таких хрустящих груздей теперь не солят…

Крылов остановился и шумно сглотнул.

– Не надо вспоминать про это. Лучше о другом.

Москва. 1794 г.

Агата Карловна ела мало, но много кокетничала. Иван Андреевич, поначалу очарованный новой знакомой, не замечал этого кокетства, но к фазану начал чувствовать беспокойство, потому как Агата Карловна кокетничала однообразно, неизобретательно. Сначала она почти слово в слово повторила то же, что и на Тверской заставе – и про очаровательно легкое перо, и про напыщенных дураков, как будто заучила несколько фраз с чужого голоса. А потом ограничивалась только невнятными возгласами, трепетанием ресниц и оттопыриванием прелестной нижней губки. Иван Андреевич, даром что запивал каждую перемену большим бокалом вина, оставался почти в трезвом уме – именно по причине обильной закуски. Наконец он прямо спросил свою визави, что она думает по поводу его новой повести «Бедная Лиза»?

– О! – оживилась девушка. – Я проплакала всю ночь! Несчастная девушка! Впрочем, топиться в пруду, мне кажется, моветон! Но все равно, вы написали прелестную книжку, Иван Андреевич.

Крылов побагровел и зашлепал своими толстыми губами.

– Вам нехорошо? – встревожилась Агата Карловна. – Вас нужно уложить в постель и дать понюхать соли.

Она положила свою руку на мощную длань оскорбленного литератора.

– У меня есть в несессере. Он тут, я его оставила в экипаже. Только вам нужно лечь, Иван Андреевич, вы так плохо выглядите. Хотите, мы пойдем к вам? Вы же наняли комнату? Тут на заднем дворе есть гостиница. Вы можете… – Она скромно потупила глаза. – Совершенно располагать мной… Ваше здоровье драгоценно для всех нас.

Глаза ее влажно сверкали, как два коричневых камешка с речного берега.

Иван Андреевич взял себя в руки и попросил десерт – малину во взбитых сливках, покрытую инеем сахарной пудры. А к ней – вишневых вареников с тончайшим, почти прозрачным тестом в сладком молочном взваре, которые подавали с медовым хворостом – хрустящим снаружи и нежным внутри.

– Предположим, – сказал он, – книжка совсем не прелестна и даже не хороша.

Агата Карловна ожидала от него других слов. Она вдруг дернулась, как автоматон со сломанной пружиной, и откинулась на спинку резного стула.

– Не хороша? – пролепетала девушка.

– Дрянь книжка! – кивнул Крылов.

– Почему?

– Хотя бы потому, что не моя! – Иван Андреевич швырнул салфетку на стол и, нахмурясь, посмотрел на собеседницу. Он почувствовал, как Венерины чары рассеялись, открыв перед ним самую обычную кокетку – небольшого ума, да и небольшой красоты, если взглянуть здраво. Да, она была мила, но не более!

– Кто подослал вас, Агата Карловна, ко мне? – спросил Крылов. – Безбородко? Этот напыщенный слизень – известный ценитель красоток.

Девушка так яростно поджала свою нижнюю губку, что сделалась совершенно безгубой.

– А главное – зачем? – холодно продолжил Иван Андреевич. – Не успел я выехать из Петербурга – как уже такой аттансьон! Разве его светлости было мало моего честного слова не писать о персоне, которая ему благоволит? Вы что, милая, хотели через постель получить место моего личного цензора?

Агата Карловна вскочила, задев турнюром спинку стула. Скулы ее побелели. Потом она снова села и отвернулась к витражному окну.

В дверь светлицы просунулась белоснежная борода Силы Мелентьева. Он убедился, что гости не дерутся, и исчез.

– Вы не благородный человек, – сказала Агата Карловна. – Вы пользуетесь моей добротой и неопытностью. Я к вам со всей душой, а вы…

Крылов захохотал:

– Вот уж точно. Как шпионка вы совершенно неопытны. Может, на армейского офицера ваши штучки и произвели бы чарующее впечатление, но я… – Он вытащил сигару и подождал, пока половой в ярко-синей рубахе поднесет тонкую ольховую лучинку. – Я не таков. Так что? Кто подослал вас? Безбородко?

Агата Карловна пожала плечами:

– Я не знаю.

– Как не знаете? Такого не может быть.

– Мне просто приказали встретиться с вами в Москве и сделать так, чтобы… Я должна следовать с вами, куда бы вы ни отправились. И отсылать свои рапорты на адрес одной кофейни около дворца.

– Как называется кофейня?

– «Павлин».

– На чье имя? – спросил Крылов.

– Имя Аргус, – прошептала Агата Карловна.

Петербург. 1844 г.

– Аргус? – переспросил доктор Галер. – Стоглазый Аргус?

– Ну, это если верить Овидию, – отозвался Крылов. – Гесиод насчитал у Аргуса всего четыре глаза. А вот Нонн – уже тысячу.

– Трудненько было бы подобрать очки такому пациенту.

– Понятно, что Аргусом мог быть только один человек – начальник Тайной экспедиции Шешковский. Но он еще в конце весны наконец отправился пытать чертей в Аид. Прямо вслед за своим начальником, генерал-прокурором Вяземским. О, если бы Шешковский был жив, я прямо там, в «Большом самоваре», выложил бы весь свой обед в штаны, прямо как испуганная утка. Но преемника палачу Радищева еще не утвердили. Так что Аргус был для меня загадкой. Конечно, потом я все понял – загадка была не сложной, и решение лежало на поверхности, прямо там, в словах Агаты, но, вероятно, от сытного обеда мой мозг решил задремать, даже не оповестив меня самого.

Москва. 1794 г.

– И что же заставило вас стать шпионкой? Долги? Несчастная любовь? Скандальная связь? – спросил Крылов.

– Зачем вы спрашиваете?

– Из любопытства.

– Я не буду отвечать.

– Воля ваша, – кивнул Иван Андреевич. – Однако это было что-то очень серьезное, раз вы были готовы даже увлечь меня в свою постель.

Девушка вдруг покраснела и кивнула:

– Серьезное. Но я вам не скажу.

– Черт! – с досадой сказал Крылов. – Я уже начинаю жалеть, что отказал вашему предложению пойти понюхать соли. Может, после этого вы стали бы разговорчивее.

– Нет, – помотала головой девушка. – Раз уж вы раскрыли эту мою тайну, то пусть другая останется при мне.

Крылов молча посмотрел на нее.

– Так вы мне нравитесь больше, – сказал он. – Так вы выглядите намного умнее. Если бы вы с самого начала были собой, а не пытались разыгрывать влюбленную поклонницу, я, несомненно, мог бы увлечься вами. Беда только в том, что чувство любви мне не знакомо. Влюбленности – несомненно. Но – краткой, быстро преходящей. А любви – нет. Я могу влюбиться, начав есть цыпленка, но разлюбить уже обсасывая его косточки.

Агата посмотрела на него с интересом.

– Так не бывает, – сказала она.

Крылов только усмехнулся.

– Так не бывает, – повторила она. – Или вы тоже скрываете тайну, которую не хотите никому раскрывать: отчего это вдруг не пускаете в свое сердце любовь.

Крылов поджал свои пухлые губы, и лицо его приняло презрительное выражение.

– Нет никакой тайны, – проворчал он. – Что вы называете любовью, барышня? В наш век нет никакой любви – только удовлетворение плотских желаний, да и то не из страсти, а только ради кокетства и списка нежных побед, который потом прилюдно оглашается на ближайшем собрании хищниц в платьях. И хватит на этом! Вы попали в глупейшую ситуацию, Агата Карловна. И что теперь?

Она пожала плечами:

– У меня есть приказ – следить за вами. И я буду его выполнять.

– Но как?

– Не знаю. Буду следовать за вами. Скрываться уже нет смысла, так что я стану делать это открыто, а вам придется меня терпеть.

– Разве вам теперь не стоит послать рапорт о своем разоблачении? – спросил Крылов пораженно. – И сообщить о невозможности далее выполнять данное поручение?

– Увы, – вздохнула Агата. – Я получила вполне четкий приказ. Кроме того, как я узнаю, что больше не должна за вами следить? Ведь на мои рапорты не предполагается никаких ответов. Это почта – в один конец.

– Черт знает что! – воскликнул Крылов. – Что за глупость. Не могу же я выполнять… – Тут он осекся, потому что чуть не проболтал, что его послала с поручением сама императрица. – Не могу же я путешествовать с таким эскортом. Я уверен, что ваш Аргус – это Безбородко, который во-зомнил себя будущим канцлером.

Тут к нему пришла неожиданная мысль – а что, если Безбородко только притворялся, будто поверил ему там, во дворце? Вдруг он пронюхал об истинной миссии Ивана Андреевича? Или даже не пронюхал, а инстинктом царедворца предположил, что Крылову поручено некое задание? Ну и что, тут же ответил себе Крылов. Задание хоть и тайное, однако не столь уж важное… Или важное?

Петербург. 1844 г.

– Мне стоило бы насторожиться сразу, а я был глух ко всем подозрительным обстоятельствам, потому что был занят только своими страданиями, – сказал Иван Андреевич. – Меня не насторожил тот факт, что сразу после приема у Екатерины ко мне подошел не только Безбородко, но и братья Зубовы. Но я думал только о том, что придется неожиданно сорваться с места и покатить за кудыкины горы. Мысль о том, что моя миссия может быть более значительной и опасной, чем я предполагал, пришла ко мне только там, в трактире, когда я сидел напротив очаровательной молодой шпионки. А главное – теперь я не знал, как от этой девицы избавиться. Ведь я сообщил Безбородко, что просто уеду из Петербурга и не приму участия в кампании травли наследника. А если она будет следовать за мной как привязанный хвост, то… Здесь надо было проявить лисью хитрость.

Москва. 1794 г.

– Как мне от вас избавиться, черт побери? – спросил Крылов нервно.

Агата Карловна встала и пожала плечами:

– Понятия не имею. До свидания, милейший Иван Андреевич.

Он вдруг понял, что никакой робости или раскаяния в этой прямой спине и легкой полуулыбке нет. И снова пожалел, что не поддался на соблазнение.

Агата пошла к двери, так отчаянно раскачивая тюрнюром, что Крылов вдруг почувствовал, как гулко заколотилось его сердце.

– Чертовка, – буркнул он и решил успокоить себя десертом, но уже через секунду со звоном бросил ложку на стол, расплатился и пошел вниз, к своей бричке, ждавшей на большом дворе. Афанасия нигде не было – вероятно, отлучился. Крылов влез в бричку и закурил сигару. Он злился на себя, точно не понимая, за что именно – за то, что дал втянуть себя в опасное предприятие, или за то, что сидел сейчас здесь, а не на перинах постоялого двора, сжимая в объятиях стройное и гибкое тело Агаты Карловны.

Наконец Афанасий вернулся.

– Послушай, братец, – сказал ему Иван Андреевич. – Помнишь, мы давеча на заставе повстречали экипаж с девицей?

– Так разве вы с ней не… – простак кучер пару раз сунул рукоятку кнута в кулак.

Крылов зарычал:

– Слушай, дурень! Эта девица шпионка!

– Да ну! – округлил глаза Афанасий.

– И приставлена следить за мной, о чем совершенно открыто и заявила.

– Вот чертовка! – воскликнул кучер.

– Так вот, я хочу, чтобы ты сделал так, чтобы она нас не догнала и потеряла.

Все это время Афанасий кивал.

– Понял, ага, понял. Только трудновато это будет, потому что я Москвы не знаю.

– Разве ты не приезжал сюда с императрицей?

– Бывало, – снова кивнул Афанасий. – Но это ж – как? От заставы до Кремля. И все. Мы другими путями не ездили. Я вот сейчас расспросил мужиков, как доехать до Сухаревой башни. Но так, чтобы при этом скрыться от погони… Это сложновато мне будет, барин, не обессудь.

– Что же делать? – расстроился Крылов. – Ведь она доедет за нами до башни, а там… Мало ли что она узнает. Достаточно намека…

– В башню не так-то просто попасть, – сказал Афанасий. – Там же не проходной двор. Мы и в прошлый раз, когда туда ездили, спрашивали специального человека. Он преподаватель навигацкой школы. Стоит ему шепнуть про шпионку, барин. Пусть возьмет пару крепких ребят из своих и прикажет им задержать шпионку. Хотя бы до следующего вечера. А мы тем временем уже и все свои дела сделаем и дальше поедем.

– Куда это дальше? – насторожился Крылов.

– Ну… не знаю куда, – смутился Афанасий. – Куда скажешь, туда и поедем.

Иван Андреевич внимательно посмотрел в бородатое лицо Афанасия, но ничего прочитать в нем не смог.

– Ладно, – сказал Крылов. – Не пора ли нам уже ехать на место? Золото при тебе?

Кучер посмотрел удивленно:

– А разве ж я не сказал?

– Что?

– Да туда только ночью! А пока – не время. Я уже и комнату тебе сговорил в трактире, на заднем дворе. Вот только что. Там уже твой камердинер вещи раскладывает и постель стелет.

– Мой… кто? Камердинер? – произнес оторопевший Крылов. – Какой еще, к Плутону, камердинер?

– А мне почем знать? – пожал плечами Афанасий. – Говорит, с трудом нагнал, с самого Петербурга ехал. Уж он два сундука вещей привез, говорит, как же Иван Андреевич без меня уехали, кто же ему грелочку в ноги положит, кто чайку вскипятит?

Драматург стоял с раскрытым ртом, ничего не понимая. Никакого камердинера у него сроду не было.

– А каков он из себя? Как его хоть зовут? – произнес он наконец.

– Да ты сам пойди посмотри.

Афанасий повел его внутрь двора, а потом указал на небольшой двухэтажный дом, стоявший позади – с желтыми стенами и коричневой черепичной крышей.

– Как входишь, то направо по коридору третья дверь.

Крылов, следуя указаниям, вошел в дом, где прошел по темному коридору, пропитанному запахом вареной капусты, толкнул третью дверь и оказался в светлой комнате, оклеенной бумажными обоями, с огромным шкафом слева и кроватью под единственным окном. У правой стены стоял старинный дубовый стол и два стула. А между кроватью и столом, у двух раскрытых сундуков стоял человек небольшого роста, в темно-синем кафтане и с редкими черными волосами, зализанными набок. На нем были серые штаны и теплые вязаные чулки с толстыми башмаками.

– Ты кто? – спросил Крылов.

Человек повернулся, лицо у него было как обезьянья мордочка.

– А! Барин! – улыбнулся совершенно незнакомый Ивану Андреевичу человечек. – Постельку стелю. Сей же момент будет готово. Уж и выспитесь вы на перинке-то. Я перинку с собой привез – чистое облачко, а не перинка. И простынки на ней – свежайшие, я их водичкой розовой сбрызнул – как в саду, ей-богу, будете, как в райских кущицах. А велите еще чего, так я в соседней каморочке буду – вы только в стеночку кулачком стукните, я уж тут как тут.

– Ты кто такой? – зарычал Крылов. – Откуда ты взялся и чего делаешь в моих кущицах? То есть в моей комнате?

– Постельку стелю, – продолжала эта очеловеченная обезьянка, совершенно не реагируя ни на тон, ни на смысл вопроса.

– Забирай свои сундуки и убирайся, кто бы ты ни был! – крикнул Крылов.

«Обезьянка» сжался, как будто опасаясь, что Иван Андреевич сейчас набросится на него и задавит своей массивной фигурой. Его рука метнулась внутрь кафтана и вынула сложенный вчетверо листок бумаги.

– Черт тебя побери, – пробормотал Крылов, чуя неладное. Он взял бумагу и, развернув, прочитал:

«Дорогой Иван Андреевич! Нам передали, что ты так срочно покинул столицу, что вынужден ехать без удобств и прислуги. Это негоже, чтобы человек при такой важной миссии испытывал всяческие невзгоды. Потому мы посылаем тебе в услужение нашего человека Гришку Потапова. Держи его при себе, а жалованья не плати – мы после с ним сами сочтемся. Только корми его да давай место подле тебя. Гришка человек надежный, нам служил хорошо и тебе послужит не хуже – в том ему дано особое указание. А ежели ты его задумаешь прогнать от себя, то сделаешь тем для нас сильную обиду, которой мы не простим».

Внизу стояла подпись: «П. Зубов».

Крылов дочитал, сунул бумагу себе в карман, дошел до стула и тяжело сел на заскрипевшее сиденье. Он долго смотрел на обезьянку, а тот – на него – немного виновато, но в то же время с затаенным озорством.

– Понятно, – сказал наконец Иван Андреевич. – Платон Александрович, конечно, умеет подходец найти.

– Умеет, умеет, – кивнул Гришка.

– Так ты, стало быть, зубовский шпион?

Обезьянка пожал плечами:

– Мы люди маленькие. Нам что приказывают, то мы и делаем. Так и тебе, барин, приятненько – уж услужу как могу, живота своего не пожалею.

Да, подумал Крылов, ведь и не прогонишь этого мелкого беса, как давеча Агату Карловну, шпионку Безбородко. Тут тебе просто приказывают – на тебе надзирателя, а если откажешь – тебе же хуже.

– Ладно, черт с тобой, – махнул рукой Крылов. – Я пойду пока прогуляюсь.

– Куда? – быстро спросил Гришка.

– На кудыкину гору! – отрезал Крылов и вышел, хлопнув дверью.

Афанасий уже сидел на козлах.

– Ты его знаешь? – спросил Крылов.

– Кого?

– Этого… камердинера. Гришку.

– Знаю, – ответил кучер. – Человек Платона Александровича.

– А чего не сказал сразу?

Афанасий пожал плечами:

– А мне откуда знать, может, ты, барин, сам его и нанял?

Крылов в сердцах сплюнул и полез в бричку.

– Ладно, давай покатаемся, посмотрим город, а потом отвезешь меня обратно на Охотный в Благородный клуб ужинать. А после – к Сухаревой.

Петербург. 1844 г.

Иван Андреевич переменил положение своего грузного тела в кресле, отчего полы его теплого шлафрока разъехались и оголили толстые, перевитые венами ноги. Он прикрыл сизоватые старческие колени и прокашлялся:

– Не устал?

– Скоро пойду, – ответил доктор Галер. – Но давайте еще, пока есть время. Чем мы быстрее кончим, тем я быстрее получу обещанную плату.

– Получишь, не сомневайся. Хорошо. Спать-то мне не хочется теперь. Вот давеча я говорил про то, что время не щадит людей – и ладно. Но печально, как оно не щадит те места, где мы жили, с которыми у нас так много связано в прошлом. Что уж говорить про Первопрестольную! Сначала чума семьдесят первого выкосила, почитай, половину города. Потом этот пожар в двенадцатом! А я еще помню ту Москву, которую ты даже и представить себе не можешь. Вам, столичным жителям, Москва всегда казалась большой деревней, что уж говорить про те времена. Тогда каменные здания стояли только внутри Бульварного кольца, а за ним – все больше деревянные. Нет, конечно, и там возвышались монастыри, церкви, дворцы, но они были как гиганты среди множества самых бедных халуп, сараев, амбаров, кухонь и бань. А уж грязища! Мостили только центральные улицы, да и то из рук вон плохо. Особенно возле казенных строений – едешь и за скамейку хватаешься, чтобы не вылететь вон из брички! Летом и зимой еще ничего – по сухому или по снегу на санках. А осенью, в дожди – так уж лучше пешочком, по дощатым тротуарам, где они, конечно, были. Идут, бредут несчастные прохожие, к стенам и заборам жмутся – а мимо телеги, экипажи да конные – грязь из-под копыт да колес, крик, ругань, мол, посторонись, зашибу! Окатят водой из лужи… А лужи были знатные. Была одна такая между Гавриковым переулком и Переведеновкой – легендарная. Никогда не высыхала! Местные ее озером называли. Говорили, там карпов хотели разводить, да Управа благочиния запретила. Ночью еще хуже было: фонари только в центральных частях, да и те – на конопляном масле. Они только себя и освещали. А как выедешь за бульвары – так темнота. Только каретными фонарями и спасались – как во тьме два глаза огненных загорались, значит, кто-то из вельмож домой катит из Собрания или маскарада. Но мы-то выехали еще засветло. Прокатились по Кузнецкому мосту через Неглинку – уже тогда Кузнецкий был усыпан модными лавками, как нищий вшами. Выкатили на Сретенку, в девятую часть – слева Рождественский монастырь, впереди – Сретенский, сзади Ивановский девичий, поодаль – Златоустовский мужской, в отдалении кресты Высокопетровского – прямо хоть тут в бричке помирай – сразу в рай – такая святость вроде бы должна вокруг разливаться! А глаза опустишь – так по панели нищие бредут в лохмотьях, снуют дворовые с деловым видом, разносчики на головах тяжеленные лотки тащат со всяким товаром – ничего, обычная жизнь! Редко заметишь девичью шляпку – все более платки да колпаки. А то проедут в возках артиллеристы – к своему полковому дому. И вот по обе стороны потянулись дощатые домики – лавки Сретенского рынка. Слева они лепились прямо к монастырской стене, а справа – к оградам редких каменных домов и к заборам почти деревенских домов. Тут уж больше стало капоров и платков – бабы с корзинами приценивались к товарам, народу было немного, потому что основная торговля – утренняя уже спала. А чуть левее над рынком, почти вровень с колокольней Сретенского монастыря выросла она, Сухарева башня, – шестиугольная, с часами. Потом мы выехали на пересечение Бульварного и Садового, и башня открылась вся – с продолговатым массивным основанием в три этажа с огромными арками на первом и чудовищного размера лестницей, накрытой дощатой крышей так, что зимой можно было бы катать по этому скату на санках, если, конечно, не боишься сверзиться с такой высоты на промерзлую землю. Стены этого сооружения были выкрашены в серо-синий цвет, а окна и колонны – в грязно-желтый. У входа стояла стайка юных гардемаринов, перед которыми прохаживался морской офицер, вероятно, их наставник, и что-то грозно внушал. Однако серьезный тон наставника совсем не вязался с маленькой собачкой, которая бегала за ним, бешено виляя хвостиком. Я приказал Афанасию объехать вокруг башни, мимо стены Аптекарского огорода. Когда наконец мы вернулись снова к Сретенскому монастырю, начало уже смеркаться. Я велел везти себя в Благородный клуб, потому как желудок мой с точностью хронографа уже сигналил о времени ужина.

– Все, – сказал Галер и сильно потер ладонями лицо. – Больше не могу. Завтра продолжим.

Крылов скривился:

– Времени мало. А может, я завтра помру.

– Может быть, – кивнул доктор. – Но я уже засыпаю от усталости.

– Дай мне бумагу и чернила! – приказал Крылов. – Я сам буду писать. А завтра приходи утром пораньше и продолжи с того места, где я остановлюсь.

– Вам тоже надо отдохнуть, – возразил Галер.

– Вздор. Скоро я буду отдыхать вечно, а пока надо доделать последнее мое дело. Подойди.

Галер с трудом придвинул стол к креслу Крылова, передал ему стопку бумаги, стакан с перьями и чернильницу. Литератор сунул руку под подушку и вытащил несколько банкнот.

– Держи.

Галер принял деньги, потом откланялся, странно посмотрел на Ивана Андреевича и вышел. В прихожей он надел длинное пальто, шляпу, спустился по лестнице и вышел на улицу, постепенно тонущую в зябком петербургском тумане. Галер посмотрел на часы под крышей библиотеки – они показывали без четверти одиннадцать. С противоположной стороны площади послышался конский всхрап. Доктор подумал, что там, вероятно, поджидает седока извозчик. Почему бы не доехать до дома, раз в кармане есть деньги? Галер пересек пустую мостовую, блестевшую мокрыми булыжниками в свете фонарей, но вместо пролетки увидел черную карету с парой лошадей. Окна кареты были занавешены темно-бордовыми шторками с золотой бахромой. На козлах сидел кучер в толстом халате и смотрел куда-то в сторону. Доктору показалось, что шторка слегка вздрогнула – сидящий внутри бросил взгляд на подошедшего. Галер пожал плечами и обернулся, задрав голову высоко вверх – на окно Крылова. Там горел свет.

Иван Андреевич положил перед собой лист бумаги, выбрал хорошо отточенное перо, обмакнул его в чернильницу и принялся писать своим размашистым неопрятным почерком: «В Благородном клубе собиралась всякая шваль…»

4. Поединок в горах

Вена. 1717 г.

Дом резидента Веселовского

Кто-то вошел в кабинет, но Веселовский не посмел оглянуться, его положение и так было пиковым – резидент сидел, прикрученный к стулу шнурами, оторванными от гардин. Перед ним на краю стола расположился капитан Румянцев в штатском и дымил белой глиняной трубкой. Другой офицер развалился на диване и поигрывал кинжалом. Румянцев кивнул вошедшему. Послышался скрип стула – кто-то грузно сел и прокашлялся.

– Продолжим, – сказал Румянцев Веселовскому. – Еще раз перечисли все имена, которыми царевич назывался.

Авраам Павлович потрогал языком разбитую губу. Он был совершенно беспомощен, но старался не показывать своего страха. В конце концов, капитан его просто пугал. У него не должно быть никаких доказательств против резидента.

– Кременецкий, польский кавалер, – начал перечислять он. – Потом… Коханский, как я говорил. А еще он просто назывался подполковником. Тоже – польским.

– Как он оказался в Вене?

– Не знаю.

– Врешь, – спокойно сказал Румянцев. – Ведь ты ему помогал.

– Нет, – возразил Веселовский, но слишком поспешно. Он вдруг испугался по-настоящему. А что, если это не простой нахрап? Вдруг им стало что-то известно? Но от кого?

Человек за спиной снова прокашлялся и сказал тихо:

– Где царевич остановился в Вене?

Веселовский все же попытался повернуться, но сидевшего сзади так и не увидел.

– Кто там? – спросил он, срываясь в ужас.

– Узнаешь, – ответил голос. – Где царевич остановился в Вене?

Веселовскому доложили о приезде капитана Румянцева и офицеров. Но этот человек, что сидел за его спиной, – он был не из их числа! Несомненно русский, причем, судя по голосу, привыкший командовать. Хотя Румянцев не встал при его появлении, но молчал, когда незнакомец задавал вопросы. Авраам Павлович вдруг понял, как сильно бьется сердце и как неумолимо потянуло в отхожее место. О, если бы очутиться сейчас там, среди светлых обоев, за закрытой дверью, в покое, зная, что все хорошо и в доме нет никаких чужаков.

– В гостинице «Клаперер», – ответил Веселовский тихо.

– Откуда тебе это стало известно?

Действительно, откуда? Не говорить же, что Алексей Петрович тут же прислал к резиденту слугу, требуя к себе. Веселовскому пришлось приложить всю свою настойчивость, чтобы отложить визит на раннее утро и не мчаться в тот же час за багажом царевича, оставленным в Леопольдштадте, как того требовал беглец.

Авраам Павлович поджал губы.

– У меня тут свои люди, – сказал он. – Вы понимаете…

Румянцев посмотрел за спину резиденту и кивнул, как будто отвечая на поданный оттуда знак.

– Где сейчас царевич? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Веселовский. – Я сам искал его. Думал, вы мне поможете, а вы… Сколько вы будете меня еще пытать? Я устал. Я хочу есть.

– Где сейчас царевич? – спросил капитан, как будто не слышал слов Веселовского.

– Не знаю!

Вдруг Авраам Павлович с ужасом почувствовал, как сильная рука сорвала с него парик и ухватила за волосы на затылке. В ухо задышали, и совсем близко голос человека сзади произнес со злостью:

– Что же ты врешь, паскуда? Ну, как царевич мог сюда приехать и попасть к вице-канцлеру без твоей помощи? Он же дубина стоеросовая, пьянь, без помощи даже помочиться не сможет!

– Я ни при чем! – просипел Весловский, чувствуя, как по ногам течет горячая струя мочи. – Это другой! Не я!

– Не я. Не я, – передразнил его страшный человек, потом отпустил волосы резидента и снова занял свое место – невидимый, опасный гость из Петербурга.

– Приведи этого, – сказал он капитану.

Румянцев дал знак своему офицеру, лежавшему на диване. Пока тот вставал, Веселовский, уже потерявший всякий человеческий облик, лихорадочно пытался понять – кого приказали привести? О чем вообще сейчас речь? Офицер вышел. Потом дверь открылась, и в кабинет влетел мальчик. Авраам Павлович при этом непроизвольно вскрикнул как чайка – резко и жалобно. Это был конец.

Руки у мальчика были скручены сзади ремнем, рубашка изодрана, а лицо застыло как маска.

– Что они сделали с тобой! – вскрикнул Веселовский по-немецки. – Люций! Люций!

В этот страшный момент он понял все. Почему его никто не встречал у дверей? Потому что люди Румянцева схватили привратника, всю прислугу и устроили людям Веселовского допрос. Кто-то выдал его связь с мальчиком из соседней лавки.

– Я не знаю! – Губы мальчика дрожали, и он говорил быстро, захлебываясь: – Мне не сделали ничего, но я боюсь, пожалуйста, скажите, чтобы они меня отпустили!

– Уведи обратно, – приказал Румянцев.

Когда офицер заталкивал мальчика обратно в дверь, не обращая внимания на его жалостливые крики, человек за спиной сказал:

– Видишь, Абраша, от тебя зависит, как теперь повернется дело. Не расскажешь – запытаем. Сначала его на твоих глазах. Потом и тебя. Спешить нам некуда. Тут место тихое, покойное. В погребе полно вина, в кухне – еды. Горничная у тебя смазливая. А может, и мальчиком попользуемся – Румянцев, он, конечно, не такой человек. А вот я… Охоч до всего нового, не скрою. Но есть и другой путь, Абраша. Расскажешь все как есть – отпустим и тебя, и его.

– Как верить? – просипел Веселовский. – Убьете, и концы в воду.

– Отпустим, – сказал человек. – Нам сейчас каждая минутка дорога. Чем быстрее ты расскажешь – тем лучше. Мы ж не за тобой пришли, а за царевичем. Ты нам не нужен. Езжай куда хочешь. Хоть к ландграфу Кассельскому, как собирался. Кому ты теперь опасен.

Человек хохотнул. Вселовский был окончательно сломлен – они знали все планы резидента! Даже самые тайные!

– Вейербург, – назвал он город. – Потом Кремс. Потом – Ашбах. Мелк. Эренборг. И еще… важное… Поклянитесь, что отпустите меня и Люция.

– Тебе что, крест целовать, что ли? – недовольно пробурчал человек сзади.

– Девка, которую царевич привез… Она брюхата.

– Как!

В голосе незнакомца слышалось крайнее удивление.

– Найдите доктора Лазаруса. Он подтвердит.

Сзади послышался звук отодвигаемого стула. Человек обошел стул с Веселовским и встал прямо перед ним.

– Смотри у меня, Абраша, – сказал Петр Андреевич Толстой, прибывший в Вену тайно, и добавил вслед Румянцеву: – Пошлю спросить у доктора. Если он подтвердит, значит, и все остальное – правда. Тогда иди на все четыре стороны со своим полюбовничком. И чтобы я тебя больше нигде и никогда не видел. А уж Петр Алексеевич про твои художества узнает.

Потом он наклонился к самому уху Веселов-ского:

– А может, и не узнает, если откупишься от меня, понял ли?

– Понял, – прошептал бывший резидент царя.

Вена. 1717 г.

Дворец вице-канцлера фон Шенборна

Гуго Шлегель внимательно следил за хозяином. Граф фон Шенборн сидел, опустив свой массивный второй подбородок на кружевной воротник, и меланхолично вертел в пальцах изящный золотой ножик для разрезания бумаг. Гуго ждал. Страх, который он испытывал перед своим величественным хозяином двадцать лет назад, давно сменился верностью младшего старшему, хотя по возрасту они не особенно отличались.

– Так-так, – пробормотал вице-канцлер. – Несчастный Веселовский. Знаешь, он ведь приезжал ко мне, чтобы предупредить о приезде русских. Ты опередил его всего на полдня с новостью.

Шлегель кивнул. Он сидел с прямой спиной, сложив искалеченные руки в перчатках на коленях. Другому слуге ни за что не позволили бы скрывать свои руки при хозяине, но фон Шенборн лично разрешил Гуго не снимать перчаток – может быть, ему претил вид исковерканных пальцев. А может, не хотел вспоминать обстоятельства, при которых это произошло.

– И кто же тот вельможа? – спросил сам себя вице-канцлер. – Что за напасть. Впрочем, если он действительно большой человек, то непременно обратится в канцелярию. Вероятно, он привез послание от царя, иначе зачем было бы присылать сюда человека его ранга? Вена и так наводнена сейчас русскими шпионами и подкупленными ими людьми.

– Что делать с царевичем? – спросил Гуго.

– Да, это проблема. Если они выбили из Веселовского все, что он знает или может знать, то царевичу глупо было бы оставаться в Эренборге. Царь определенно знает, что его сын приехал в Вену, тут ничего не поделаешь. Императору ничего не остается делать, как притворяться, будто это – внезапный частный визит. И что он совершенно не собирается предоставлять царевичу убежище, а уж тем более потакать его планам дождаться смерти отца, чтобы потом поставить его на престол и сделать Россию своим протекторатом. По правде говоря, император Карл вовсе не собирался ничего такого делать. Все это – планы принца Евгения.

– Пока царевич в Эренборге, русским его оттуда не достать, – заметил Гуго. – Мы можем усилить охрану, чтобы русские не смогли выкрасть пленника, даже если бы вдруг рискнули.

– Император не станет усложнять отношения с Петром, – возразил фон Шенборн.

– Мы боимся русских гренадеров? – усмехнулся начальник шпионов вице-канцлера.

– Мы боимся союзов, которые может заключить Петр. И мы боимся, что при очередной турецкой угрозе он не придет нам на помощь. Ты забываешь – Россия граничит с Османской империей. Они вполне могут ударить по султану в тот момент, когда тот снова будет угрожать нашим границам. Один раз турки чуть не взяли этот город, помнишь?

Гуго серьезно кивнул.

– Но император также не может выдать царевича отцу, потому что в глазах других правителей это будет выглядеть как настоящая трусость. Я уже не говорю, что все они связаны родственными связями. Императора просто не поймут. И черт бы с ним! Но всегда надо учитывать фактор будущего – выдача Алексея отцу всегда может быть использована как повод при малейшем обострении с любым европейским домом.

Гуго пожал плечами. Этот довод был уже выше его компетенции.

– В любом случае наследник русского царя должен исчезнуть из Эренборга, – решительно сказал фон Шенборн. – Мы отправим его на юг. Объясним, что воздух замка не подходит для его спутницы, раз уж она имела счастье забеременеть от царевича.

– Прикажете мне ехать сейчас? – спросил Карл.

– Увы, ехать придется мне, – тяжело вздохнул вице-канцлер. – Царевич Алексей капризен и не примет никого, кто не соответствует его рангу.

– Но русские могут тоже поехать в Эренборг, – сказал Гуго.

– Зачем?

– Попытаться выяснить, в каких условиях содержится царевич и можно ли его выкрасть.

– Тогда, – фон Шенборн наставил золотой ножик на своего агента, – ты должен взять людей и задержать русских офицеров. Хотя это может закончиться дракой и даже…

– Что плохого в том, что русские исчезнут в горах? – спокойно спросил Шлегель.

– Но и ничего хорошего. Впрочем, сделаем по-другому. Я прикажу, чтобы мне быстро отобрали самых заядлых драчунов из офицеров. Тогда это будет выглядеть как поединок чести. И вот тут уже действительно ничего не останется, кроме как извиниться и сослаться на горячность равных. А твои люди пригодятся мне в качестве эскорта. Придется ехать тайно, обычную охрану не возьмешь. Так что – действуй.

Тироль. Крепость Эренборг. 1717 г.

Фрося проснулась среди ночи оттого, что Алеша громко стонал. Растрепанная, заспанная, она приподнялась, опираясь локтем на подушку. Царевич лежал на спине с широко открытыми глазами.

– Ты что? – испуганно спросила она. – Заболел?

– Плохо мне, – громко сказал царевич.

– Доктора позвать?

– Нет, не доктора. Боюсь я.

Фрося отерла ладонью пот с его лба и обняла:

– Ничего, любый мой, помолись и успокоишься.

– Нет.

Он рывком сел на скрипнувшей кровати и уставился на полуоплывшую свечу.

– Найдет. Даже здесь найдет. Зачем я поехал? Надо было как мать – в монастырь. Пропади оно пропадом. Глупо. Ждать здесь, когда он умрет. Глупо.

Фрося вдруг почувствовала злость – она так страдала от длинной дороги, от тошноты, от скверного характера Алеши – все ради мечты. Ведь повезло же нынешней царице Екатерине – очаровала Петра Алексеевича, выбилась из самого низа на самый верх. Почему бы и ей не стать новой Екатериной? Фрося тяжело перелезла через тощее тело царевича и, ступая босыми ногами по вытертому холодному ковру, подошла к столу, налила целый бокал вина. Черт с ним, пусть хоть успокоится – утром можно будет поговорить спокойно, утешить, вернуть ему надежду.

– На, пей. – Она дала вино царевичу и, пока он пил, смотрела на него, не отрывая взгляда.

– Еще? – спросила она, когда царевич все выпил.

– Еще.

Алеша выпил три бокала, прежде чем успокоился. Глаза его потускнели. Он снова сполз на подушки.

– Ничего, – прошептал он. – Отец милостив. Даже если найдет – простит. Я в ноги ему бухнусь. Отрекусь. Пусть в монастырь сошлет, не страшно.

– Тебя в монастырь. А меня? – спросила Фрося. – А сыночка нашего?

Она схватила вялую руку царевича и прижала ее к своему животу. Алексей не сопротивлялся. Вино привычно притупило все страхи.

– Да, – медленно сказал он. – Все будет хорошо. В нем – царская кровь.

– А во мне – нет, – горячо возразила Фрося, снова забралась в кровать и отвернулась к стене. Глаза ее наполнились слезами обиды.

– Ну, – пробормотал царевич, неуклюже обнимая ее под одеялами. – Ну, Фрося, все образуется, все будет хорошо.

Она не верила ему. Норов Петра был известен – карал он жестоко. До того, как они приехали в Эренборг, Фросе казалось, что все идет хорошо и правильно. И что главное для нее – угодить царевичу. Но теперь следовало составить и запасной план – если неугомонный Алеша вдруг передумает ждать императорской короны отца и вернется в Россию.

Тироль. Деревня Хохштайн,

постоялый двор. 1717 г.

Четыре всадника гуськом поднимались по заметенной снегом горной дороге. Если бы не едва торчащие из сугробов деревянные столбики, когда-то выкрашенные в зеленую и красную полоску, а теперь выцветшие, легко можно было бы сбиться с пути в налетевшей метели и угодить на крутой склон. Всадники походили на косматых шатунов-медведей – в облепленных снегом шубах и больших шапках, закутанные в толстые шарфы. В них трудно было узнать четырех русских офицеров, еще недавно вольготно хозяйничивших в доме Веселовского.

Наконец, когда уже стало темнеть, за поворотом показался высокий забор с воротами. Сзади на горе курились трубами домики деревни Хохштайн. Ехавший впереди остановил лошадь у ворот, соскочил на землю и с трудом открыл одну створку, пропуская товарищей.

Офицеры ввалились в таверну, снимая и отряхивая шапки. Высокий с безусым строгим лицом крикнул на ломаном немецком, чтобы лошадей отвели в конюшню, вытерли досуха и насыпали овса. Потом все четверо прошли к большому столу у очага, скинули шубы и расселись по лавкам, переговариваясь между собой тихо на своем языке.

Хозяин послал сына к лошадям, а сам подошел, заложив руки за спину.

– Что же господа поехали в такую метель? – спросил он укоризненно. – Переночуйте у нас. Завтра к утру лошади отдохнут, двинетесь дальше.

– Принеси мяса и горячего вина, – приказал говоривший по-немецки. – И хлеба побольше.

– Вы венгры? – спросил трактирщик.

– Нет, – коротко ответил офицер, показывая, что не расположен болтать с хозяином трактира.

Тот пожал плечами и отошел от стола. Его жена, дородная Эльза, принесла с кухни большую сковородку жареных колбас для компании, прибывшей двумя часами ранее – тоже офицеры, только из Вены. Впрочем, был с ними и один штатский, хотя он тоже был похож на военного, только сменившего мундир на кафтан.

Капитан Румянцев проводил взглядом сковороду и тогда приметил в темном углу компанию венцев, старательно не смотревших в их сторону. Наклонившись к товарищам, он тихо сказал:

– Сдается мне, нас тут ждут. Не знаю, как они унюхали. Но будьте готовы.

Один из его подчиненных кивнул. Румянцев заказал трубки с табаком. Трубки явились вместе с чайником вина, но капитан запретил пить натощак, чтобы не захмелеть. Он нервничал и время от времени поглядывал в сторону венцев, которые тоже перешептывались и исподтишка бросали на русских короткие острые взгляды. Только человек в кафтане не обращал внимания на новоприбывших. Он сидел у полузанесенного снегом окошка и смотрел на улицу. На столе лежали его руки – в перчатках. Вдруг Румянцев увидел, как этот человек встал, накинул лежавший рядом овчинный полушубок и быстро вышел наружу.

Сделав равнодушное лицо, Румянцев встал и громко, не смущаясь, спросил у хозяина, где отхожее место. Потом как был, не надев шубы, вышел наружу и, встав прямо под снегопадом, за угол дома, различил в снегу большую карету на полозьях, окруженную всадниками. Человек из таверны, приоткрыв дверь экипажа, о чем-то переговаривался с тем, кто сидел внутри.

– Русские уже здесь, – говорил Гуго вице-канцлеру, кутавшемуся в соболью шубу. – Я отобрал головорезов, соскучившихся по хорошей драке. Но все они – дворяне, так что у русских не будет никакой возможности отказаться от потасовки.

– Очень хорошо, – кивнул фон Шенборн. – Теперь садись ко мне.

– Но… – начал Гуго. – Я могу тут понадобиться…

– Ты нужен мне в Эренборге, если царевич заупрямится, – отрезал вице-канцлер. – Обстоятельства изменились.

Гуго беспокойно оглянулся на дверь таверны, но ослушаться хозяина не посмел. Он нырнул в карету и закрыл дверь, усевшись напротив фон Шенборна. Экипаж тут же дернулся и покатил.

– Помните того важного русского, что прибыл инкогнито? – спросил вице-канцлер. – Это некто Петр Толстой, личный порученец русского царя. Он действует решительно, не жалея средств. В один день добился аудиенции у императора Карла и вручил ему письмо от царя. Наш император… – Он помолчал, подыскивая подходящее слово, а потом махнул рукой в толстой перчатке. – Похоже, наш император несколько перепугался. Хотя тон письма уважительный, но Петр не завуалированно намекает, что в случае отказа допустить его посланника к царевичу дело может кончиться военными действиями. На словах же Толстой передал, что ему известно местонахождение Алексея. И он просит допуска в крепость Эренборг. Несомненно, русские офицеры посланы им, чтобы предупредить наше намерение перевезти русского царевича. Проследить, куда мы его отправим.

Гуго кивнул.

– Так что, если твои головорезы упустят русских или по крайней мере не задержат их хотя бы на сутки…

Фон Шенборн покачал головой.

Румянцев вернулся в таверну и тут же увидел, как один из венцев направляется к столу, занятому русскими. Венец возмущенно кричал, что варвары недостойны сидеть в одной комнате с офицерами Империи. И что раз они не хотят пить за здоровье императора Карла, то он, Георг фон Зайден, вобьет им бокалы в глотки. Его товарищи уже выбирались из-за стола, хватаясь за рукояти палашей.

– Что вы желаете? – громко спросил Румянцев.

– Драться! – крикнули сразу два австрияка.

– Здесь? – спросил Румянцев, обводя помещение таверны рукой.

– Боже мой! – выскочил между ними хозяин таверны. – Господа! Если вы намерены драться, то к вашим услугам прекрасный двор. Я велю вынести туда стол с вином.

Румянцев быстро взглянул на него – похоже, тут всё было уже заранее подготовлено. Засада.

– Хорошо, – спокойно сказал русский капитан. – Хотя в нашей стране дуэли запрещены, драться мы любим.

Он подошел к своим офицерам и что-то тихо им сказал. Они молча кивнули и встали из-за стола.

– Победивший оплачивает все, как за живых, так и за мертвых, – предложил Румянцев хозяину таверны.

– Хочешь нас разорить? – спросил венец, начавший ссору.

– Ерунда, Георг, – отозвался его коренастый товарищ с рыжими усами. – Мы срежем кошельки с их поясов!

– Шубы долой! – крикнул в ответ Георг. – Мы не успеем замерзнуть.

Австрияки вывалили во двор и выстроились у стены, ожидая своих противников. Русские вышли следом. Они надели шубы, как будто вовсе и не собирались драться, а просто хотели посмотреть на чужую дуэль. Георг фон Зайден переглянулся со своим рыжеусым товарищем и расхохотался.

– Ну что же! – громко крикнул он. – Так вы больше похожи на медведей. Когда мы зарубим вас, то снимем и эти шкуры.

Он выхватил свой палаш. Его товарищи сделали то же самое.

– Давайте! – заорал Георг. – Покажите нам ваши зубочистки.

В ответ стоявший перед ним русский вынул из-под шубы пистолет. Георг фон Зайден от возмущения замер на месте.

– Это еще что такое! – крикнул он. – У нас дуэль.

Соперник, не отвечая, спустил курок. В тишине резко грохнул выстрел, эхо пошло гулять среди склонов. На месте лица у венца образовалась кровавая каша, и он рухнул, пропитывая снег кровью, от которой шел густой пар. Потрясенные австрияки с ужасом смотрели, как остальные русские поднимают свои пистолеты – по два у каждого.

– Убийство! – закричал рыжеусый. Загрохотало, и он отлетел к стене. Все было кончено в несколько секунд.

– Петька, – сказал капитан Румянцев. – Добей, кто живой.

Один из офицеров с кинжалом начал обходить мертвых, нанося каждому точный и быстрый удар в сердце.

– Дурачье, – сплюнул капитан Румянцев. – Дуэлянты паршивые.

Они вернулись в таверну и некоторое время в молчании ужинали.

– Где трактирщик? – спросил тот, кому капитан поручил проверить убитых.

– Сбежал, наверное.

Еще через несколько минут Румянцев вдруг дернул головой.

– Тихо!

Он напряженно вслушивался в тишину.

– Что?

– Лошади.

Петр вскочил и исчез за дверью. Его ждали в напряженном молчании. Наконец Петька вернулся – весь покрытый снегом и растерянный.

– Нет лошадей!

– Сука трактирщик! – зло процедил капитан. – Следы остались?

– До задней калитки и чуть дальше – но там же снег валит. Если даже прямо сейчас выйдем, скоро потеряем.

Румянцев кивнул.

– Тогда ночуем здесь. Завтра пойдем в деревню. Будем допрашивать местных. Либо найдем наших лошадей, либо заберем местных.

– А с мертвяками что? – спросил успокоившийся Петр. – Оставим? Так завтра будем о них спотыкаться.

Румянцев нехорошо прищурился.

– Сбрось их в колодец. Если трактирщика и не найдем, так хоть подарочек ему оставим, на память о себе.

5. Тайна Сухаревской башни

Москва. 1794 г.

Здание Благородного клуба только недавно перестроили, и оно славилось своим огромным колонным залом, куда на балы съезжалось не только все московское дворянство, но и помещики окрестных городов. В тот вечер бала не было, и потому большая зала с огромной статуей матушки Екатерины у дальней стены пустовала – люстры были погашены, тяжелые двустворчатые двери притворены. Впрочем, Крылова этот зал не интересовал – он сразу направился в столовую, где заказал плотный ужин с блинами и нежным поросенком, начиненным кашей. Потом взглянул на часы – до одиннадцати оставалось еще два часа. Крылов, отдуваясь, встал и направился в комнаты, где шла карточная игра. Лакей открыл перед ним дверь, и Иван Андреевич оказался в просторной зале со столиками, за которыми сидела самая разношерстая публика – из тех, кого не пускали в Английский клуб. По традиции число его членов не должно было превышать трехсот человек. В этом члены Английского клуба были похожи на Леонидовых спартанцев – впрочем, этим сходство и ограничивалось, потому как обстановка в клубе была совершенно не спартанская. В Благородном же клубе членство не ограничивалось числом – достаточно было только иметь дворянское достоинство. А уж московское дворянство было намного многочисленнее петербуржского. Отличалось оно также и свободой нравов, склонностью к вольнодумству и лени. Именно поэтому в Москве все новые и смелые идеи становились известны и приживались намного скорее, чем в столице. Если в Петербурге парижскую смуту попросту не замечали – о ней не писали ни в журналах, ни в «Ведомостях», то в Москве живо обсуждали все последние новости из Франции. Они вызывали интерес еще и потому, что Петербург был вотчиной русской англомании, в то время как Москва тяготела ко всему французскому. Общество разделилось на два лагеря – одни сокрушались о гибели прекрасного мира, где изящество и легкость жизни были возведены в абсолют. Таких было большинство. Другие, наоборот, с вниманием ждали осуществления самых смелых идей Просвещения. Впрочем, и те и другие с чувством превосходства утверждали, что революция возможна только во Франции, а вот у нас, да еще и под мудрым руководством матушки-императрицы…

Крылов подошел к столику у стены, где играли в фараона. Банкомет – пожилой господин в темно-лиловом кафтане и сером камзоле – сидел на стуле чуть боком и лениво смотрел на крепыша в белом парике и с черными усами. Тот, похоже, был из военных, держал спину прямо, говорил громко, косичку оплел муаровой лентой, но одет был в мышиного цвета кафтан. От него сильно пахло дешевыми духами.

– Ну что? – спросил банкомет. – Вы изволите сделать ставку?

Крепыш распечатал колоду, лежавшую перед ним, и пока Крылов усаживался на свободный стул за его правым плечом, просматривал карты, быстро перебирая их. Наконец он остановился на тройке червей, вынул из кармана три монеты и бросил их на стол.

– Куш! – сказал крепыш и положил выбранную карту перед собой рубашкой кверху.

Банкомет вздохнул, распечатал свою колоду и начал метать направо и налево.

Крылов вынул из своего кармана предпоследнюю сигару императрицы. Тут же подошел лакей с зажженной свечой и дал прикурить.

– Стой! – вдруг крикнул понтер.

Тройка червей из колоды банкомета легла налево. Крепыш перевернул свою карту.

– Ваша тройка взяла, – сказал банкомет и кинул на скатерть свою часть банка. – Будете продолжать?

– Да! – ответил крепыш и, повернувшись к Крылову, заметил: – Чудесный запах! Угостите?

– Увы, – ответил Иван Андреевич. – Последняя! Если вы знаете, где я могу купить еще, с удовольствием угощу и вас. Я только сегодня из столицы, в Москве давно не был.

– Я и сам не здешний, – весело улыбнулся в усы крепыш, глядя на Крылова серыми, слегка навыкате глазами, – Крюгер! Антон Михайлович! Но ничего, дайте мне полчаса, и я скажу, где в Москве можно купить хорошие сигары.

Он снова углубился в изучение карт, выбрал семерку крестей и кивнул банкомету. Крепыш выиграл и на этот раз.

– Есть ли у вас своя система? – спросил Крылов заинтересованно.

– Нет, – беззаботно ответил Крюгер и положил на стол рубашкой вверх даму пик. – Какая система! Я играю всегда только три карты, причем одни и те же.

– И выигрываете?

Банкомет начал метать направо и налево. Крепыш не отвечал, внимательно следя за картами. Дама пик легла направо. Крюгер выругался, встал и перевернул свою карту.

– Продул! – сказал он громко. – Моя дама бита!

– Желаете отыграться? – спросил банкомет.

– Нет. На сегодня довольно.

– Я, – сказал Крылов, – я желаю играть!

Он пересел на стул Крюгера. Лакей подал ему нераспечатанную колоду. Крепыш занял прежнее место Ивана Андреевича и теперь оказался у него за плечом. Крылов распечатал колоду и нашел тройку червей. Потом бросил на стол золотой червонец.

– Однако! – послышался голос крепыша. – Только было непонятно, чему он удивился – величине ставки или тому, что толстяк ставит по его же системе.

Банкомет принял куш и начал метать. Тройка легла налево.

– А! – обернулся Иван Андреевич к своему новому знакомцу.

Следующая ставка его была на семерку крестей – она тоже выиграла.

Третья ставка составляла уже восемь червонцев. Крылов спиной почувствовал, как кольцо вокруг их столика начало сужаться. Те, кто не был занят игрой, прослышав о высокой ставке, подходили и перешептывались между собой.

Иван Андреевич распечатал третью колоду и начал выбирать. Он чувствовал, что Крюгер нащупал две верные карты, но его третья дама оказалась предательницей. Тут требовалось что-то более основательное. И Крылов положил перед собой червонный туз.

Пожилой банкомет метал на этот раз медленно, чувствуя всю значительность момента. Шепот вокруг стих – толпа с напряжением ждала финала. Наконец банкомет выкинул туз червей – налево!

– Есть! – возбужденно сказал Крылов и предъявил карту.

Толпа разом выдохнула.

– Черт! – крикнул Крюгер. – Туз!

Крылова охватило радостное возбуждение – под приветственные возгласы зрителей он сгреб монеты и отделил от них четыре червонца. Грузно обернувшись, он протянул их Крюгеру.

– Берите. Первые две карты подсказали мне вы.

У него и так оставалось 760 рублей, которые ему принес счастливый туз. Крюгер, не ожидавший такого поворота, взял деньги и предложил тут же обмыть выигрыш. Крылов заказал три бутылки шампанского, угостив и банкомета, и нескольких зрителей наиболее приличного вида. Потом он отошел на диван и закурил последнюю оставшуюся сигару. Крюгер моментально подсел к Ивану Андреевичу.

– Послушайте, счастливец, – сказал он. – Сейчас поздно, а вы при большом куше. Я готов проводить вас до места, где вы остановились. Ночью на улицах опасно, несмотря на рогатки и караул. Тут есть такие закоулки, где просто глаз выколи.

– Ничего, – отмахнулся Крылов. – Я поселился неподалеку, а у входа меня ждет… экипаж.

Но Крюгер не отставал.

– Вы путешествуете, – сказал он упрямо. – Вам нужна охрана. Я служил в драгунах, умею обращаться с палашом и пистолетами. Многого не попрошу, зато вы будете чувствовать себя в безопасности. У меня есть лошадь.

Крылову не понравилась навязчивость нового знакомца.

– Еще раз говорю вам, я не нуждаюсь в охране.

– Черт побери! – сказал Крюгер. – В жизни не встречал более упрямого писателя. Разрешите услужить вам.

Иван Андреевич мигом похолодел.

– Откуда вы знаете, кто я? – спросил он. – Не припомню, чтобы представлялся вам.

Крюгер поморщился.

– Я… – начал он, потом осекся, но быстро нашелся с ответом: – Я знаю вас.

– Откуда?

– Видел в Петербурге.

– Где?

– Не важно.

Крылов резко встал.

– Прощайте, – сказал он. – И прошу более меня не беспокоить.

Он вышел из клуба, жалея о тех четырех червонцах, которые так легкомысленно отдал этому прохвосту. Похоже, что Крюгер был еще одним шпионом, только чьим?

Иван Андреевич в самом мрачном расположении духа сел в бричку.

– Ну что? – спросил его Афанасий. – Поехали к Сухаревской?

– Да, – коротко ответил Крылов.

Афанасий зажег фонарь, повесил его на крюк на самом верху полога и тронул шагом.

– Обернись, – сказал Иван Андреевич. – Не едет ли за нами кто-нибудь?

– Вроде нет.

Они снова проделали тот же путь, что и днем – только теперь модные магазины на Кузнецком Мосту уже были закрыты, как и лавки Сретенского рынка. Прохожие попадались редко. Потом с неба начал моросить мелкий дождь. Наконец Афанасий остановил бричку у Сретенского монастыря, накинул вожжи на тумбу и помог Крылову выбраться наружу. Указав на часы башни, он сказал:

– Пойдем скорее. Наш человек будет ждать у лестницы.

Они пошли на свет двух фонарей, стоявших у начала лестничного пролета. У одного из полосатых фонарных столбов стоял мужчина в зеленом военном кафтане. Увидев Афанасия, он кивнул и повел их вверх. Очень скоро Крылов запыхался.

– Долго нам еще карабкаться? – спросил он.

Человек повернулся и приложил палец к губам. Они поднялись до второго этажа, и тут проводник повел их по галерее вокруг здания. Хотя над галереей был козырек, дождь все равно попадал внутрь нее. Крылов попросил остановиться, чтобы хоть немного отдышаться. Он смотрел с высоты на крыши домов, на силуэты темных церковных куполов, пока не почувствовал, что может продолжать движение. Наконец они оказались перед торцом здания на втором этаже. Тут у небольшой, окованной медью двери стоял флотский часовой. Человек в зеленом кафтане что-то сказал ему, и часовой посторонился. Дверь была открыта большим ключом. Проводник взял фонарь у часового, зажег его и повел Крылова с Афанасием внутрь. Они прошли два пустых зала со столами – вероятно, принадлежащих адмиралтейской конторе. Потом свернули налево и остановились около витой каменной лестницы, уходившей наверх.

– О, – простонал Крылов, – опять! Я чувствую себя Сизифом.

– Ничего, барин, – прошептал сзади Афанасий. – Тут невысоко – всего пять этажей.

К концу восхождения у Ивана Андреевича сердце пыталось выйти горлом, он ухватился рукой за стену и сипел, как умирающий.

– Куришь потому что, барин, – сказал ровно дышавший кучер, как будто и не поднимался, а летел рядом на ангельских крыльях. – Но уж пришли. Вот она, фехтовальная зала.

Он подошел к стене и вытащил из подставки факел. Понюхал пропитку.

– Свежие, – впервые подал голос провожатый. – Вчера специально поставил. Там, вон – еще возьми.

Афанасий снял со стены еще один факел, зажег их от фонаря и передал один Крылову. Факелы горели ровно, пламя не колебалось – все окна в зале были закрыты, никакого сквозняка. Только теперь Иван Андреевич смог отдышаться.

Зал был пустой, оббитый по стенам слегка изогнутыми к низу широкими досками – создавалось впечатление большого корабельного трюма. По потолку шла крупная лепнина, но ни люстр, ни светильников не было – только по стенам прибиты подставки под факелы. У одного конца зала были свалены столы, стулья и сломанная мебель – остатки этажерки, большое треснутое зеркало в массивной раме, несколько деревянных манекенов – вероятно, для фехтовальных занятий. Их провожатый подошел к противоположной стене, где висел большой выцветший гобелен.

– Притащи стул, – сказал он Афанасию.

Тот сходил к груде мебели, выбрал оттуда массивный стул с отломанной спинкой. Провожатый отогнул край гобелена и прижал его стулом. Под тканью обнаружилась кирпичная кладка. Некоторые кирпичи были помечены литерой «Н».

– Странно, – сказал Крылов. – Так метят кирпичи в усадьбах. «Г» – Голицыны. «Ш» – Шереметевы. А «Н»? Кто это?

Провожатый взглянул на Афанасия, и кучер кивнул.

– «Н» – это Нептуново общество, – ответил тихо провожатый. – Разве вы не знаете?

– Что-то такое слышал… но наверное – нет.

Человек в зеленом кафтане поставил фонарь на стул, придерживавший край гобелена, и развел руками.

– Здесь, в фехтовальной зале, собиралось Нептуново общество во времена императора Петра Алексеевича. Брюс, Лефорт, сам Петр и еще несколько человек.

– А чем они занимались? Фехтовали?

Провожатый криво улыбнулся.

– Нет. Это – тайна. Никто не знает.

– «Нептуново», – пробормотал Крылов. – Что-то связанное с водой? Впрочем, неудивительно. Навигацкая школа уже существовала в те времена?

Провожатый кивнул. Потом поклонился.

– Буду ждать вас за дверью, – сказал он и пошел к выходу.

Афанасий дождался, пока дверь залы не стукнула, обозначая, что их провожатый вышел. Потом в руке кучера блеснул нож. Он подцепил один из кирпичей с литерой «Н» и вытащил его. Потом указал на дыру:

– Вот.

И, размотав кушак, достал мешочек с деньгами.

– Погоди, – остановил его Крылов. – Ну-ка, объясни еще раз, как вы делали в прошлом году?

– Деньги кладем внутрь, кирпич задвигаем. Гобелен возвращаем на место. Потом садимся в засаду вон там, – он указал на груду мебели, – и ждем.

– И?

– И ничего. Я поначалу думал, что деньги забирает вот этот самый человек. Он тут преподавателем геометрии служит. Но он так и не входил.

– Занятно… – пробормотал Крылов. – Постой-ка здесь и ничего не делай.

Он прошел в другой конец зала, долго осматривал остатки мебели и наконец нашел старую погнутую рапиру. Вернувшись, Крылов сначала с помощью рапиры измерил длину вынутого кирпича, а потом сунул рапиру в дыру. Дыра оказалась явно глубже. Мало того, со скрежетом клинок вошел до самого эфеса, совершенно явно согнувшись внутри. Крылов вытащил погнутый клинок и посмотрел на него.

– Вот и вся разгадка, – сказал он, – тут труба, которая ведет вниз. И, скорее всего, выходит где-то на улицу. Ты кладешь мешок с деньгами и задвигаешь кирпич. А он толкает его в трубу. Достаточно в нужный момент встать у нижнего конца этой трубы, и тебе в руки упадет мешок с деньгами. Так что ждать тут бесполезно.

– И что делать? – спросил Афанасий, – класть деньги-то?

– Погоди, – ответил Крылов. – Попробуй сковырнуть другие кирпичи с литерой.

Афанасий снова засунул мешок в кушак и попытался подцепить другие помеченные кирпичи. Их было всего три. Первые два не поддались. На третьем лезвие ножа сломалось, но кучеру удалось сдвинуть его с места. Чертыхаясь, он обломком лезвия все же вытащил кирпич, сунул туда руку и достал небольшой латунный цилиндр, который Крылов спрятал в карман панталон.

Потом они вернули два кирпича на место, расправили гобелен и вышли. Преподаватель геометрии взял у Афанасия свой фонарь и повел их вниз.

– Если пойдем быстрее, успеем поймать того, кто стоит внизу, у трубы, – сказал Крылов.

Он вдруг вспомнил обещание Афанасия перехватить Агату Карловну, если та задумает за ними шпионить, но теперь, похоже, подмога нужна им для другого дела. Иван Андреевич высказал свою мысль кучеру, и тот, обратившись к провожатому, велел прислать ко входу пару крепких ребят, сказав, что они и сами найдут выход.

Через десять минут у подножия лестницы их ждал преподаватель и два заспанных молодца в гардемаринских мундирах.

– Пошли, – сказал им Афанасий, – на кого укажу, того и хватайте.

Вся Москва уже спала крепким сном, иногда взлаивали собаки, дождь перестал, только чавкала грязь под ногами маленького отряда, быстрым шагом обходившего громаду четырехугольного основания башни.

– Вот он, – вдруг сказал Крылов, указывая на человека, прислонившегося к стене торца – прямо под той дверью с часовым, где они недавно проходили. – Хватайте его.

Стоявший, вероятно, услышал в тишине голос Крылова, испуганно оглянулся и бросился бежать.

– Стой! – гаркнул один из гардемаринов.

Они припустили за бежавшим, разбрызгивая грязь сапожищами, быстро вошли в раж погони, и скоро все трое скрылись в темноте в переулках.

– Упустят! – с досадой воскликнул Иван Андреевич. Он бы и сам бросился догонять, но понимал, что не пробежит и двадцати шагов.

– Погоди, барин, – ответил кучер. – Ребята молодые, горячие.

Они прождали еще около четверти часа, прежде чем гардемарины возвратились, таща между собой немолодого человека, по виду купца или мещанина. Шапку он потерял, мокрая от пота челка налипла на лоб. Седая борода была подстрижена коротко, а близко посаженные глаза сверкали злобой.

Бросив взгляд на Крылова, человек прохрипел:

– Чего? Уж и отлить нельзя.

– Надо бы его допросить, – сказал Иван Андреевич. – Вот только где? Не в трактир же его тащить.

– Есть у вас местечко укромное? – повернулся Афанасий к их провожатому.

Тот задумался.

– Может, в караулке? Сколько вам надо времени?

Афанасий оценивающе посмотрел на пленника, который с опаской переводил взгляд с него на Крылова.

– Полчасика хватит, – сказал Афанасий с ленцой.

Пленник напрягся и снова завел про свою невиновность.

– А ежели ты такой невинный, – сказал кучер, – так что же караул не крикнул, а? Ведите его, черта, в караулку.

Караульная комната находилась под лестницей и представляла собой тесную каморку с маленьким духовым оконцем под потолком и продавленным топчаном. У стены в маленькой чугунной печке тлели угли. Преподаватель геометрии отослал часового на улицу, распрощался и увел своих гардемаринов. Крылов сел на топчан, а Афанасий толкнул пленника к стене у печки.

– Ну, – грозно сказал Крылов, – рассказывай живо, как ты прознал про трубу и деньги?

– Не знаю я ни про какие деньги, – дерзко ответил мужик. – Хоть обыщите, а никаких денег ваших на мне нет.

– Конечно нет, – кивнул Крылов. – Сегодня ты их не получил. Но раз стоял у трубы и ждал, значит, знал, что деньги скоро упадут, да?

– Ничего я не знал, – буркнул бородатый, – говорю же, просто отлить захотелось. И кто ты такой, чтобы меня хватать?

Афанасий вынул нож и проверил большим пальцем острие.

Пленник вмиг подобрался и начал боком обходить кучера, но тот толкнул его в грудь, припечатав обратно к стенке.

– Куда? Погоди пока, не договорили.

– Да чего вы от меня хотите, ироды? – закричал мужик. – Что вам надо?

– Может, для начала ухо ему отрежем? – спросил Афанасий, не оборачиваясь. – Подержишь его, барин? Положим его сюда. Ты ему на ноги садись, а я на грудь. Небось не задавлю. Главное, чтобы он головой не вертел, а то так ненароком и по горлу полоснуть можно. А это я на потом оставил.

Пленник вдруг стал белым как мел и бухнулся на колени.

– Не губите! – зашептал он. – Все расскажу, вот вам крест.

Он перекрестился дрожащей щепотью.

Крылова и так уже самого тошнило от ужаса происходящего. Он поразился перемене, произошедшей с Афанасием. Тот, кого он считал обычным кучером – добродушным и недалеким, в этой маленькой душной караулке, пропахшей мокрым сукном и угольным дымом, вдруг оказался жестоким и хладнокровным палачом. Сглотнув, Иван Андреевич обратился к пленнику:

– Говори. Все рассказывай без утайки. И знай, что каждое твое слово будет проверено. Давай с самого начала. Как зовут, где живешь, чем занимаешься. И откуда узнал про деньги. Как давно и сколько ты уже украл?

Мужик говорил горячо, постоянно сбиваясь и путаясь, он рассказал, что зовут его Гаврилой Корнеевым, живет он на краю Троицкого подворья и владеет трактиром. Трактир купил после чумы 71-го года – именно благодаря золоту из трубы. До того Гаврила был поденщиком, пока однажды не связался с шайкой грабителей.

Москва. 1771 г.

Шайка была небольшая – пять человек вместе с Гаврилой. Московская чума стала для ребят настоящим «золотым веком» – народишко мёр сотнями каждый день. Потом счет пошел на тысячи, многие дома опустели, и атаман Бурька приказал занять опустевший дом в глубине Большой Никитской – предварительно они вытащили вилами труп хозяйки и сволокли ее подальше на улицу. Тот же Бурька, которому не страшны были ни чума, ни закон, раздобыл черные халаты и маски, как у команд мортусов – специальных служителей, собиравших по улицам трупы умерших и вывозивших тела на телегах за Камер-Коллежский вал. Под видом мортусов шайка ходила по богатым дворам, грабила их, а если встречала живых хозяев, даже и не заболевших, то добивала их безо всякой пощады – мол, чума все спишет. Остальные члены шайки не были так бесстрашны, как вожак, и оттого постоянно пили, чтобы заглушить страх перед страшной болезнью. Часть награбленного они складывали в чулане своего нового логова, а часть носили к валу. Пользуясь тем, что стражи почти не осталось, они переправляли награбленное на ту сторону и продавали скупщикам из окрестных городов и селений. Такая торговля была строжайше запрещена – власти опасались, что чума вместе с вещами из зараженного города перекинется на окрестности. И боялись они не без оснований – несколько деревень и даже пара городков обезлюдели после того, как местные привозили из Москвы купленную по дешевке одежду или посуду. Вся официальная торговля велась на заставах, где между торгующими горели костры, отгоняя заразу, а деньги, прежде чем передать, окунали в уксус. Но гоняться за контрабандистами было уже некому – после того как губернатор Салтыков сбежал из Первопрестольной, опасаясь «черной смерти», город покинули и армейские части, и полиция. А последовавший осенью бунт вообще превратил Москву в место полного беззакония.

Однако от судьбы не уйдешь – атаман Бурька и еще трое его товарищей подхватили заразу и быстро сгорели. А Гаврилу и еще одного члена шайки поймали солдаты генерал-поручика Еропкина, усмирявшего бунт, и по иронии судьбы послали их уже в настоящие мортусы – поскольку прежние, вольнонаемные, почти все умерли от болезни, теперь страшные похоронные команды стали формировать из преступников под обещание скостить срок – если, конечно, они доживут до этого. Гаврилу вместе с другими несчастными поселили в недавно построенном амбаре у Миусской заставы, выдали теперь уже официально халат, маску, рукавицы и длинный багор, дали им лошадей и телеги, приставили охрану. Впрочем, охранники предпочитали держаться подальше, а новые товарищи Гаврилы оказались ничуть не добрее атамана Бурьки – хоть они и грабили скромнее, но с больными, а зачастую и здоровыми обитателями обходились так же, как и прежняя шайка. И все равно мортусы умирали ничуть не меньше, чем обычные горожане.

Однажды вечером, в сентябре 1771-го, когда чума уже пошла на спад, Гаврилина команда собирала трупы на северном конце Драчевки, недалеко от Сухаревской башни. Обычно на телегу укладывали до двух дюжин покойников – так что пара костлявых лошадей едва-едва могла доволочь их до Немецкого кладбища, что у Миусской заставы. Оприходовав очередного покойника – дородную бабу с почерневшим лицом и скрюченными пальцами, Гаврила прислонил к телеге багор и пошел немного прогуляться, подышать. Раскурив трубочку, Гаврила скоро оказался перед громадой башни и решил облегчиться на ее стену. Уже завязывая веревку, поддерживавшую штаны, он вдруг услышал стон. Поначалу Гаврила решил не обращать внимания – волочь мертвяка до телеги было далеко, к тому же сначала надо было сходить за багром, так что оно того не стоило. Но потом любопытство взяло вверх, и он решил взглянуть, кто помирает. Случалось, на улице дохли те, с кого можно было содрать даже шубу, а то и деньгами разжиться. Интуиция не обманула мортуса – недалеко под башней лежал старичок в дорогом кафтане, подбитом мехом. Его старинный кудлатый парик валялся рядом. А в руке у упавшего был зажат кожаный мешочек. Старик тихо постанывал и пытался уползти.

Гаврила не спеша подошел и придавил сапогом старичка, чтобы не дергался. Надев рукавицы, он вытащил из слабых пальцев старика мешочек и заглянул внутрь. Золото!

– Эге, – сказал сам себе Гаврила. – Да ты, дядя, молодец. Это я люблю.

Он пинками перевернул несчастного на спину, поставил ему сапог на грудь и немного надавил.

– Откуда золотишко, дядя? Еще есть?

Лицо старика скривилось от боли.

– Добрый человек, – прошептал он чуть слышно. – Отнеси меня домой, я отблагодарю.

– Уже отблагодарил, – усмехнулся Гаврила сквозь прорезь в маске. Он подкинул мешок и с удовлетворением почувствовал, как тот тяжело, со звоном шлепнулся ему обратно в рукавицу.

– Эти деньги не мои! – пробормотал старик еле дыша. – Их нельзя брать. Деньги-то государевы.

– Да ну! И что?

Старик поморгал, потом лицо его сморщилось.

– Я умираю, – сказал он.

Гаврила пожал плечами.

– Послушай меня, добрый человек, – сказал старик, судорожно пытаясь стащить его ногу со своей груди. – У меня никого не осталось. Но Провидение в последний час прислало тебя. Завещаю: отнеси это золото туда, куда я скажу. А в следующий год в тот же день будь здесь, вон у той колонны. Ты снова получишь деньги и снова отнесешь их. За то будет тебе благодарность от высших и спокойная старость.

– Как твоя? – усмехнулся Гаврила. – Ты, дядя, заканчивай сказки рассказывать, говори, где прячешь золотишко?

– А если не сделаешь, как я велел, – просипел старик, – ждет тебя кара…

– Где еще деньги? Где твой дом? – спросил Гаврила и посильнее нажал каблуком на грудь старика. Но тот молчал и только неотрывно смотрел на маску своего мучителя. Мортус нажал сильнее – в груди старика что-то хрустнуло, он захрипел, задергался, кровь пошла из его кривого рта. Через несколько секунд он затих. Гаврила с досадой плюнул на его тело, припрятал золотишко и пошел к телеге.

К зиме чума стихла, прибывший из Петербурга князь Григорий Орлов вместе с Еропкиным навели порядок в старой столице. Команды мортусов были распущены – как и обещали, им простили все старые прегрешения, а на новые предпочли закрыть глаза. Москва обезлюдела – в ней осталось едва половина прежнего населения. Гаврила хотел вернуться в дом на Большой Никитской, где он с атаманом Бурькой припрятал награбленное, но оказалось, что кто-то уже подчистил всю их добычу, унеся до последней ложки. Впрочем, оставалось еще золото старика, но за полгода Гаврила промотал и его – в кости да на выпивку. Так что к сентябрю 1772-го он уже был снова гол как соко€л. Тут и вспомнил бывший мортус слова старика. Правда, какой был тогда день, он не помнил, так что пришлось каждый вечер бегать к Сухаревской башне, где Гаврила дежурил чуть не все ночи у заветной колонны, чертыхаясь и кляня себя за глупость – поверил, мол, в сказочку проклятого мертвяка! Но однажды к ногам промерзшего и голодного Гаврилы упал кожаный мешочек с золотом. Быстро оглядевшись, Гаврила схватил мешочек и пустился в сторону переулков Драчевки. На сей раз он повел себя умнее, вместо того чтобы просиживать деньги в трактирах и кабаках, мужик купил заведение на окраине Троицкого подворья и сам сделался трактирщиком. Завел у себя «мельницу» – игорный притон для воров – и зажил припеваючи, раз в год приходя к Сухаревской, чтобы пополнить мошну новым мешочком с золотыми монетами. Конечно, иногда он вспоминал про то, как умирающий грозил ему карой, если он присвоит эти деньги, но только криво усмехался. О происхождении денег Гаврила не задумывался. И никому не говорил о том, где достает их – даже жене, которую взял из деревни.

Однако все вышло так, как и предсказывал старик, – его проклятье все-таки сбылось – кара настигла трактирщика. И пришла она в лице этой странной парочки – здорового бородатого мужика в кучерском халате и тучного мужчины с толстыми брезгливыми губами и острым буравящим взглядом.

Москва. 1794 г.

– Так-так, – сказал Иван Андреевич. – А каков был адрес?

– Забыл, – виновато произнес Гаврила.

– Плохо, – вздохнул Крылов.

– А мы сейчас ему память-то вернем, – сказал Афанасий и саданул кулаком Гаврилу прямо в зубы. Того отбросило на стену караулки. – Вспомнил? – спросил кучер стонущего мужика.

– Да… – простонал тот, вытирая рукавом кровь из разбитых губ. – Кажись, в Лефортово… дом Ёлкиных… Точно что Ёлкиных…

– Лефортово, – задумчиво пробормотал Иван Андреевич. – Экая глухомань…

6. Дом в Лефортово

Петербург. 1844 г.

На следующее утро доктор Галер долго перечитывал описанное Иваном Андреевичем за ночь приключение в Сухаревской башне, пока больной дымил очередной сигарой, кашляя и сплевывая в серебряную плевательницу на тонкой ножке, увитой искусной копией виноградной лозы с листьями и гроздьями.

– И что же вы сделали с ним потом? – спросил доктор, дойдя до конца описания.

– С кем?

– С этим мужиком, Гаврилой.

– Отпустили, – сказал Крылов. – Кажется.

– Что значит: «кажется»?

– А что с ним еще было делать? Не требовать же возвращения денег за двадцать два года? Да у меня и не было задания вернуть все эти деньги – только выяснить, куда они шли. Я и выяснил, что начиная с 71-го все деньги пропали впустую – в карман этому вору. Стало быть, матушка-императрица должна была повелеть прекратить выплаты незнамо на что, вот и все. Конечно, я мог на этом прекратить все свои поиски, однако побоялся вернуться в Петербург с такими куцыми результатами. В конце концов, императрица дала мне поручение разыскать некий дом. Да и Гаврила этот говорил, что деньги надобно доставлять в Лефортово, так что я решил отпустить мужика, назавтра съездить в Лефортово, отыскать там этих Ёлкиных – и дело с концом.

– И отпустили.

Крылов замялся.

– Ну… Мы его вывели наружу, а там Афанасий сказал…

Москва. 1794 г.

– Дай-ка, я его провожу чуток, барин, – предложил кучер, – Потолкую кое о чем.

– О чем? – спросил Иван Андреевич.

– О душе.

– Только недолго.

Иван Андреевич кивнул часовому и пошел к бричке. Он устал, хотел спать да и порядком продрог в остывшей караульной. К тому же ему хотелось посмотреть, что таит в себе латунный цилиндр, прихваченный им из фехтовальной залы. Он вытащил из кармана спичечницу с фосфорными спичками и зажег одну. При свете пламени Иван Андреевич осмотрел цилиндр и подумал, что с одного конца у него отвинчивается крышка. Однако отвинтить ее он не смог – спичка в другой руке мешала. Сам цилиндр был простой, только на крышке Крылов смог разглядеть маленький трезубец – возможно, как знак того самого Нептунова общества. Крылов загасил спичку и в темноте начал думать об этом тайном обществе. Вероятно, речь шла о некой масонской ложе – таковых в обеих столицах насчитывалось великое множество. Простой обыватель считал масонов чуть не идолопоклонниками – говорили, что они на своих собраниях поклоняются Антихристу, что исполняют магические обряды, во время которых предаются блуду – в том числе и содомскому, что умеют умерщвлять своих противников на расстоянии в тысячу верст, клянутся на мертвой голове и спят в гробах со скелетами, впрочем, все это были басни. Масоны были просто фанатиками чистого, по их мнению, христианства, как тот же Новиков или Майков, члены «Великой провинциальной ложи». Как Лопухин, Репнин, Тургенев и даже митрополиты Платон, Михаил Десницкий или Серафим Глаголевский.

Но все эти ложи возникли не так и давно, а вот Нептуново общество, похоже, действовало с самого начала века и объединяло «крем де крем» – сливки сливок петровского круга. А сам Петр? В разговоре в библиотеке императрица не упомянула своего великого предшественника, как будто запнувшись на его имени. Но их проводник назвал царя среди членов ложи, словно это само собой разумелось. Впрочем… Поскольку навигацкая школа уже существовала в Сухаревской башне во времена общества, то логично было бы предположить, что основной целью членов ложи, а в нее входили исключительно образованные люди, была разработка будущего морского величия империи. Разве не там придумали стратегию Чесменского сражения, когда против турецких кораблей выставили флот устаревших к тому времени галер, которые тем не менее сумели выиграть бой?

Дальнейшие размышления Крылова прервал Афанасий, залезавший на козлы.

– Проводил? – спросил Иван Андреевич.

Кучер кивнул, не оборачиваясь.

– О чем поговорил-то?

Афанасий обернулся. И Крылов вдруг похолодел от его кривой усмешки, едва видневшейся в темноте.

– Поговорил, – сказал кучер. – Поговорил, барин.

Он снова повернулся к лошадям и тряхнул вожжи.

Петербург. 1844 г.

– Думаете, зарезал он его? – спросил доктор.

– А как же! – кивнул Крылов. – Но я и не спрашивал. Сначала поостерегся, а потом стало не до того.

– А что в цилиндре-то было? Вы его открыли?

– Открыл. Сразу по приезде в гостиницу. Пишите.

Доктор обмакнул перо в чернильницу и приготовился записывать далее.

– Итак, мы поехали обратно. По дороге пришлось останавливаться у рогаток и говорить с часовыми, поскольку московские улицы в те времена еще перекрывались на ночь. Полчаса спустя мы добрались, я нашел свою комнату теплой, постель была постелена, на стуле у стола дремал Гришка, мой «камердинер». Как только я вошел, Гришка проснулся и спросил: не принести ли чего выпить для лучшего сна? Я потребовал грелку и, не обращая на него внимания, снова достал цилиндр и наконец с трудом отвинтил крышку. Потом вынул оттуда плотно скрученный лист желтой плотной бумаги. С великой осторожностью я развернул свиток и прочитал:

«Ищущему входа в Высокое и тайное Нептуново общество»

Вопрос: Что есть Россия?

Ответ: Россия есть корабль, на Запад плывущий.

Вопрос: Что есть народ?

Ответ: Груз.

Вопрос: Кто есть дворянство?

Ответ: Матросы, мичманы и офицеры корабельные.

Вопрос: Кто есть Нептуново общество?

Ответ: Высшее офицерство корабельное.

Вопрос: Кто есть капитан корабля?

Ответ: Капитан Нептунова общества.

Вопрос: Что есть цель?

Ответ: Цель есть движение.

– Что это? – спросил Гришка.

– Ничего, – ответил я задумчиво.

Итак, мое предположение о масонском обществе подтверждалось – передо мной были вопросы, которые обычно задают адептам-масонам при вступлении в ложу во время первого обряда. Понятно, что капитаном корабля Россия мог быть только царь. Но почему тайник для цилиндра и тайник, через который передавали деньги, находились под кирпичами с одинаковыми литерами? Значит ли это, что загадочный дом Ёлкиных в Лефортово имеет отношение к Нептунову обществу? А почему бы и нет, раз Лефорт сам принадлежал к этой ложе? Но кто такие Ёлкины? Какое отношение они имели к той давней истории? Столь давней, что и само общество уже давно кануло в Лету? Я вернул лист обратно в трубку, разделся и лег в кровать. Гришка принес мне большую бутыль, наполненную кипятком и обернутую в полотенце. Я приказал ему положить грелку в ноги и погасить свечи. Мне показалось, что уходя Гришка прихватил цилиндр с моего стола. Впрочем, наутро он лежал там, где я его оставил. Вероятно, камердинер, сделав с него список, вернул цилиндр на место.

– «Цель – это движение», – повторил доктор Галер задумчиво. – Разве действие может быть целью?

Крылов промолчал.

– Если корабль движется в сторону Европы, значит цель – это Европа, – сказал доктор и снова вопросительно посмотрел на Крылова.

– Я баснописец. Спроси что полегче, – ответил наконец Крылов.

Москва. 1794 г.

Утро выдалось хмурое, зябкое. Как раз такое, чтобы плотно позавтракать, дабы не подхватить простуду. Крылов пересек двор и с черного хода зашел в трактир, сел в нижней зале, не обращая внимания на похмельных купцов в дальнем углу. Лица у них были отекшие, как маски на маскараде, бороды непричёсанные. Перед купцами стояли дымящиеся миски с ухой и ополовиненная бутылка игристых щей. Иван Андреевич заказал яичницу из полдюжины яиц с салом, полкруга жареной колбасы, дюжину блинов с медом и чайник черного чая с колотым сахаром. Между яичницей и блинами в трактир, озираясь, ввалился его вчерашний знакомец Крюгер с коробкой под мышкой.

– Вот вы где! – закричал он, увидев Крылова. – А я вас ищу. Принимайте подарок.

Он поставил коробку перед Иваном Андреевичем, а сам уселся напротив.

– Человек! – позвал Крюгер полового. – Кофе и пожрать чего-нибудь.

Крылов покосился на коробку.

– Что это?

– Сигары. Я же обещал.

– А!

Ивану Андреевичу вовсе не хотелось принимать сигары от Крюгера, хотя те, что были подарены императрицей, уже кончились.

– Что вы хотите от меня? – спросил он, кладя коробку рядом на соседний стул. – Кажется, вчера вы уже довольно получили.

Крюгер попробовал принесенный половым кофе и поморщился.

– Вы мне понравились, сударь, – сказал он прямо. – Я ищу вашей дружбы и готов предложить свои услуги. Пусть вы считаете, что охрана вам не нужна, тогда возьмите меня просто в качестве компаньона. Деньги у меня теперь есть, а кончатся – у вас осталось много со вчерашнего выигрыша, не могли же вы, черт возьми, потратить их все за одну ночь. Я мог бы выполнять ваши поручения – отнести письмо какой-нибудь красавице, нанять для вас лучший экипаж, а не эту колымагу, на которой вы путешествуете… Да мало ли чего!

– У меня уже есть камердинер, – ответил Крылов. – А охраной моей занимается кучер, как я убедился.

– Кучер! – презрительно скривился Крюгер. – Разве он может дать в морду какому-нибудь зарвавшемуся дворянчику! Тут нужен человек с происхождением – как я. Решайтесь, сударь. Я предлагаю вам выгодную сделку.

Крылову начала надоедать эта навязчивость. Он хотел было даже вернуть сигары Крюгеру и выдворить его, но потом рассудил, что сигары были куплены на его собственный выигрыш, которым он столь опрометчиво поделился с бывшим драгуном, так что и возвращать их не было никакого резона.

– Я вас не знаю, – сказал наконец Иван Андреевич, придвигая к себе коробку с сигарами. – А вы предлагаете мне свои услуги. Так что прошу оставить меня в покое, мне не нужны ни компаньоны, ни попутчики, ни охранники. И дело с концом.

Он встал, бросил на стол несколько монет и, не дожидаясь чая, пошел к дверям.

– Крылов, – крикнул ему в спину Крюгер. – Вы еще пожалеете об этом.

Иван Андреевич обернулся в дверях. Крюгер сидел злой, напружиненный, как будто был готов вскочить и ринуться на него. Крылов спешно вышел и направился к бричке, однако замедлил шаг – Афанасий, сидя на козлах, разговаривал с дамой, которая стояла к Крылову спиной. Тут снова раздался голос Крюгера, который все-таки последовал за Иваном Андреевичем.

– Слышите меня, Крылов. Я вам не спущу такого отношения. Остановитесь. Договоримся по-хорошему.

Дама обернулась на крик, заметила Крылова и, смутившись, быстро пошла прочь. Конечно, это была Агата Карловна!

– Отстаньте от меня, – проворчал Крылов.

Афанасий слез на землю.

– Прикажешь поговорить с ним, барин? – спросил он деловито.

– А хоть бы и так! – бросил ему Крылов.

Кучер обошел Ивана Андреевича и остановился перед Крюгером. Он сказал несколько слов так тихо, что Иван Андреевич не расслышал. Крюгер вдруг взвился, матерно выругался и даже замахнулся, чтобы ткнуть Афанасия в зубы, но тот перехватил руку обидчика и снова тихо что-то ему сказал. Крюгер вдруг обмяк, вырвал руку и быстро пошел в сторону улицы. Вернувшись, Афанасий занял свое место на козлах.

– Что ты ему сказал? – спросил Иван Андре-евич.

– Сказал-сказал, – пробормотал Афанасий.

– Что ты за человек, – удивился Крылов. – То болтаешь без умолку про каких-то щук да раков, а то слова из тебя не вытянешь.

Кучер указал кнутом на небо.

– Погодка-то! Небось дождь будет.

– А о чем ты с Агатой говорил?

– С кем? С этой?

– Да, со шпионкой.

– А, виноват, барин, она лошадей моих хвалила.

– А не спрашивала, куда мы собираемся?

Афанасий обернулся.

– Нешто я не понимаю, барин? – спросил он. – Я бы и сам не обмолвился. Дело-то серьезное. Ну что, поедем? Нам далече, я всю дорогу уже вы-спросил.

Петербург. 1844 г.

– К Лефортово тогда можно было проехать двумя путями, – пояснил Крылов доктору Галеру. – Через Старую Басманную и далее сквозь достраиваемый Екатерининский дворец возле Петровского военного госпиталя. Но Афанасий повез меня по Солянке, где мы пересекли Яузу, потом свернул на Николоямскую, а далее мы оказались на Вороньем переулке и тут уже достигли Рогожской заставы. Конечно, путь это был более далекий, но Афанасий пояснил – из-за стройки более короткий путь забит подводами с лесом и камнем, и все равно придется стоять. Впрочем, это нам не очень помогло – пока мы не пересекли Яузу по узкому деревянному мосту, постоянно приходилось останавливаться и пропускать целые караваны ломовиков, груженных камнем и бревнами, двигавшихся медленно и то и дело утопавших колесами в грязи на тех улицах, которые не были замощены. И тогда к моей бричке подбегали два или три разносчика с большими подносами на голове, предлагая свой товар – то теплые вязаные чулки, то грубые башмаки, платки или панталоны. Подходили сбитенщики, гречишники, продавцы баранок, обвешанные целыми ожерельями своего товара. В общем, дорога была хоть и долгая, но скучать не приходилось, отгоняя назойливых торговцев. Впрочем, после Яузы с неба хлынул дождь, и улицы опустели – прохожие забились под навесы ворот, и уже оттуда тот или иной криком пытался привлечь мое внимание. Чем дальше мы отъезжали от центра, тем реже нам докучали. Так мы добрались до Рогожской заставы, откуда бричку выпустили быстро, ни о чем не спрашивая. Солдаты, накинув епанчи на головы, только махали руками – мол, проезжай скорей, не задерживай тех, кто спешил въехать в город. После заставы мы повернули влево и поехали по плохой дороге вдоль Камер-Коллежского вала в сторону Лефортово. Здесь еще встречались отдельные деревеньки и даже усадебки, но дальше за ними виднелся еловый лес.

Москва. Лефортово. 1794 г.

– Далеко еще? – спросил Крылов.

Афанасий пожал плечами:

– Вроде нет, вот только где тут искать дом этих самых Ёлкиных?

– А ты спроси у кого-нибудь.

Минут через десять, когда дождь перестал, они поравнялись с большим огородом, на котором три бабы резали оставшиеся кочаны капусты и складывали их на подводу.

– Эй, девоньки! – окликнул их Афанасий. – Не слыхали, где тут может быть дом Ёлкиных?

Бабы встали, посовещались между собой, но потом ответили, что не слыхали про такой. Мужик, везший дрова на барский двор, также не смог объяснить дороги. Так бы путешественники и доехали до Преображенского, но на свое счастье, увидели часовню и сидевшего на ступенях старого монаха.

– Ёлкины? – переспросил он, подумал, а потом замотал седой бороденкой. – Нет таких тут. Нет никаких Ёлкиных.

– Тьфу ты! – сплюнул Афанасий. – Обманул нас этот плут, значит.

– Ёлкиных нет, мил человек, спутал ты, – продолжал старик. – Ельгины есть, а Ёлкиных нет. Ни Ёлкиных, ни Палкиных. Может, тебе эти… как их… Ельгины нужны?

Афанасий вопрошающе повернулся к Крылову.

– А может, и Ельгины, – кивнул тот. – Может, Гаврила напутал с фамилией. Спроси, как проехать к этим Ельгиным. Зря мы, что ли, вообще потащились в эту глухомань?

Старик объяснил путь и благословил Афанасия. Тот тронул лошадей, проехал еще немного, а потом повернул направо, на узкую лесную дорогу, по которой бричка покатила, то и дело подскакивая на ухабах и вылезших из земли корнях высоких елок.

Петербург. 1844 г.

– Представь себе, – сказал Крылов доктору, – дорога становилась все уже, небо вдруг потемнело, как будто внезапно наступил вечер, снова пошел дождь, который очень быстро превратился в холодный ливень. Лошади наши то и дело останавливались, не желая идти дальше, так что Афанасию приходилось постоянно понукать их, а то и давать им кнута. Наконец лес немного поредел, и мы въехали через старые ворота без створок. Перед нами стоял небольшой одноэтажный дом темного камня. Во времена своей постройки он, возможно, выглядел красиво, как будто был перенесен сюда с берегов голландских каналов. Но годы не пощадили это строение. В левом крыле окна были заколочены серыми от дождей досками, щели в которых забили выцветшими тряпками. Изящная некогда центральная башенка обвалилась, и черепица усеяла двор перед домом. Подъездная дорога была вся разбита, от аллеи осталось только два дерева – остальные стволы гнили тут же, выставляя напоказ свои черные обглоданные непогодой сучья. Афанасий как можно ближе подъехал к старому облупленному крыльцу, привязал лошадей к ветке погибшего дерева, вынул из-под себя сложенные попоны и укрыл ими лошадей. Я же, выйдя из брички, быстро вошел под навес крыльца, чтобы не промокнуть, и постучал в дверь. Скоро Афанасий стоял рядом.

– Не открывают? – спросил он. – Вроде как в одном окне свет горит. Слабенький, в одну свечу.

Я постучал еще сильней. Потом еще раз, почти отчаявшись верить, что кто-то отзовется. Наконец с той стороны двери послышались какие-то звуки, и она со скрипом приоткрылась.

В щель выглянула древняя старуха в большом чепце и драном халате. Старуха молча смотрела на нас, будто пытаясь понять – кто мы и с чем пришли.

– Сударыня, – сказал я, – впустите нас. На улице дождь. Мы ищем дом Ельгиных и полагаем, что это тут.

– Катя, – раздался позади старухи слабый старческий голос. – Если это разносчик, впусти его.

Старуха покачала головой, но отступила на шаг, пропуская нас. Мы вошли внутрь. Посреди просторной прихожей стояло кресло на колесиках, в котором сидел старик, как две капли воды похожий на старуху. Его тонкие неходячие ноги были укутаны коричневым пледом. Седые коротко стриженные волосы торчали как солома. В руке старик держал лампу. И хотя света она давала немного, я различил небольшую мраморную лестницу за стариком и несколько тазов, расставленных по полу – в них стучали капли просочившегося сквозь крышу дождя. А над лестницей я различил странный герб – красный косой крест на желтом щите.

Старик поднял повыше свою лампу и пристально всмотрелся в мое лицо.

– Ба! – сказал он наконец. – Ты вернулся!

Петербург. 1844 г.

– Вернулся? – переспросил доктор Галер. – Вы были знакомы с ним раньше?

– Никогда, – ответил Крылов. – Никогда. Наберись терпения, черт побери, дальше все прояснится. Все, что ты записал ранее, было только прологом. А вот теперь мы добрались до настоящего лабиринта, полного тайн и поразительных открытий. Старик, несомненно, был не в своем уме и принял меня за другого. Это стало понятно сразу же. Но я даже не предполагал, что это за старик и за кого он меня принял.

Москва. Лефортово. 1794 г.

– Ну что же, – сказал старик взволнованно. – Это зов крови, не так ли? Катя! Узнала ли ты его?

Старуха замычала и покачала головой.

– Ведь это Кирилл! Наш сын! Как он воз-мужал…

Старуха снова замычала – протестующе, но старик не обращал на нее внимания.

– Господь услышал мои молитвы, – продолжил он. – И уберег тебя в сражениях. Подойди, поцелуй мне руку. И дай мне поцеловать тебя.

Иван Андреевич растерянно посмотрел на Афанасия. Тот кивнул.

– Подите, – шепнул кучер. – Не расстраивайте дедушку.

Крылов подошел, с трудом нагнулся и поцеловал сухие костлявые пальцы. А потом ощутил на своей щеке быстрый, почти незаметный поцелуй старческих губ, сопровождаемый явным запахом гнилых зубов. И тут же пальцы старухи ухватили его за рукав. Она снова замычала, укоризненно глядя на Крылова.

– Сударыня, – сказал оправдываясь Иван Андреевич. – Я вовсе не претендую на звание вашего сына. Мне просто нужно задать несколько вопросов. Я бы задал их вам, но, как я вижу, вы немы, хоть и понимаете все, что говорят. Поэтому я вынужден обращаться к вашему супругу, хоть он и принимает меня не за того. Скажите, ваш сын жив?

Старуха поджала губы и кивнула.

– Слава богу, – отозвался Иван Андреевич. – Он находится в армии?

Снова кивок.

– Но вы давно не получали от него известий? В таком случае я могу навести справки о нем и написать, чтобы он дал о себе знать своим родителям.

На лице старухи отразилась странная борьба чувств. Но потом она отрицательно покачала головой.

– Как, вы не хотите, чтобы он связался с вами? – спросил пораженный Крылов. Но тут уже старик схватил его за руку:

– Кирюша, свет мой, времени осталось мало. Хватит болтовни! Дело слишком важное, чтобы терять даже минуту. Отвези меня в залу.

Крылов в растерянности оглянулся на старуху, не зная, куда везти кресло. Та указала на дверь справа от лестницы. Крылов взялся за ручки кресла, развернул его и толкнул в сторону двери.

– Так. Так, – бормотал старик, поднимая лампу повыше. – Останови здесь. Зажги свечи.

Это был небольшой зал, в котором, возможно, когда-то давали домашние балы и ставили елку на Рождество. Но теперь здесь царило запустение, пахло гнилым деревом и пылью разлагающихся ковров.

Крылов посмотрел вокруг.

– Здесь нет свечей, – наконец признался он.

Но старик его будто не слышал. Он смотрел на Ивана Андреевича ласково:

– Сядь рядом.

– Здесь не на что сесть.

– Хорошо, так. Теперь слушай.

– Простите, – сказал Крылов. – Я обязательно выслушаю все, что вы имеете мне сказать, но прежде я хочу спросить про деньги.

– Какие деньги? – искренне удивился старик.

– Деньги, которые раз в год вам приносили от Сухаревой башни.

– А, ты об этом. Какая ерунда. Ведь ты и сам знаешь, что деньги эти больше не нужны. И довольно об этом. Есть вещи поважнее. Не перебивай меня.

Старик вдруг сделался строгим.

– Ты был слишком юн, когда оставил нас. И я не смог передать тебе все тайны, хранителем которых являюсь. О, я так долго ждал, что ты вернешься! Что мы снова сядем здесь, и я поведаю тебе удивительную повесть. Повесть, которая перевернет твою жизнь…

Крылов спиной почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся и увидел старуху, которая стояла, прислонившись к дверному косяку. Из-за ее плеча выглядывал Афанасий – необычайно тихий и сосредоточенный.

– Однако ты приехал слишком поздно, – продолжил старик. – Я умираю. Может быть, твоя мать проживет дольше моего, но, увы, она не расскажет тебе всего, потому что нема от рождения. Я скажу тебе теперь самое главное. Времени мало, поэтому не буду подготавливать тебя к удару сотней ласковых фраз, скрывающих правду. Ты знаешь, как я люблю тебя, какою нежной отцовской любовью. Но я не отец тебе.

Он внимательно посмотрел на Ивана Андреевича, будто отыскивая в его лице следы потрясения.

– Вот как, – ответил Крылов и снова оглянулся на старуху. Та поджала губы.

– Я твой отчим, – продолжил старик. – Екатерина Яковлевна не жена мне, а единоутробная сестра. Нет-нет, мы не жили во грехе, как ты подумал – для окружающих мы были супругами, однако в этом доме никогда не было греха кровосмешения.

Он помолчал, а потом тяжело вздохнул:

– Сил почти не осталось. Катя! Принеси шкатулку из-под моей подушки!

Старуха замычала и замотала головой.

– Принеси! Я приказываю тебе!

Крылов обернулся к старухе:

– Екатерина Яковлевна, открою вам секрет. Я прибыл сюда по распоряжению самой императрицы для расследования дела… – Он запнулся, но потом с решительностью продолжил: – Для расследования дела Нептунова общества и воровства его денег. И действую с ее полного согласия. Вы можете спросить моего человека – он подтвердит вам.

Старуха вдруг побледнела. Она подошла к креслу старика, обняла его и поцеловала в седую макушку. Потом погладила по щеке, как будто прощаясь, и подняла лицо, по которому текли слезы. Наконец она кивнула и вышла.

– Ты не только Ельгин, – сказал старик торжественно. – Не только потомок этого славного рода. Сознаюсь, несколько лет назад я отчаялся ждать тебя, отчаялся хранить архив, из которого ты узнаешь главную тайну. Помнишь ли ты обитель в Останкино, куда я водил тебя в детстве? Там я спрятал архив, разделив его на части – так, чтобы непосвященный, даже проникнув внутрь, не смог бы соединить все части в одно целое и тем самым погубить тебя. Твой настоящий отец предал нашу тайну, но я – сохранил. В шкатулке ты найдешь ключ, с помощью которого проникнешь в обитель. Но я не успел составить полный план дома. Впрочем, я надеюсь на твою память, поскольку в детстве много раз рассказывал тебе о тайных залах обители. О статуях и механизмах. Ты просто должен вспомнить все, чему я тебя учил. И тогда ты не только отыщешь все спрятанные документы, но и откроешь главную тайну.

Вернулась старуха со шкатулкой в руках. Она грустно передала ее Ивану Андреевичу. При взгляде на крышку в груди у него сильно забилось сердце – там был изображен Нептун на трех водяных лошадях.

– Это шкатулка Нептунова общества! – сказал Крылов.

– Конечно, – ответил старик. – И ты теперь – последний хранитель его секретов. Впрочем, это всегда были и твои секреты.

Вдруг из прихожей раздался громкий женский голос:

– Есть тут кто? Разрешите переждать у вас дождь.

Афанасий заворчал и обернулся. В дверях появилась женщина в насквозь промокшем платье и со сбившейся набок прической.

– Прошу прощения! Я ехала мимо, и колесо моей кареты… Иван Андреевич! Вот так встреча!

Крылов чуть не подпрыгнул на месте.

– Агата Карловна! Какого черта вы здесь? Следили за мной?

– Да, – не смущаясь ответила девушка. – Но я вас предупреждала. Кто эти милые старички?

Со стороны кресла, в котором сидел старик, раздался хрип. Старуха бросилась к своему брату. Крылов тоже обернулся и увидел, как несчастный старец с ужасом указывает сухой рукой на Агату Карловну.

– Как! – прохрипел старик. – Твоя жена? Ты женился без моего разрешения на девице не нашей крови? Что ты наделал, глупец! Что ты наделал! Отдай шкатулку! Отдай! Ты не имеешь права на тайну! Ты все испортил! Все жертвы напрасны. Дурак. Предатель. Предатель, как твой отец.

Старик разбушевался, хрипя и вытягиваясь в своем кресле. Старуха отчаянно замахала руками, выпроваживая Крылова и Агату Карловну из зала.

– Погодите! – вскричал Иван Андреевич. – Я должен объясниться! Она мне не жена.

Но старик уже не слушал. Он вдруг начал биться о спинку кресла, невнятно выкрикивая. Ртом у него пошла пена.

– Агония, – сказал Афанасий. И Иван Андреевич вдруг подумал – откуда кучер знает это слово?

Потом старик резко обмяк. Старуха-сестра мычала, пыталась ладонями поднять старику голову, тормошила, но потом, вероятно, силы оставили ее. Она закрыла руками лицо и заплакала.

Агата Карловна, в самом начале этой сцены отпрянувшая к стене, молчала.

– Кажется, того, – пробормотал кучер. – Преставился.

Старуха резко поднялась, вытерла заплаканное лицо рукавом рваного халата и властно указала на дверь.

– Простите, сударыня, – сказал Крылов. – Простите.

Старуха все так же указывала им на дверь, пока все трое не вышли на крыльцо. Дверь за ними захлопнулась.

– Шкатулка при вас? – спросил кучер?

– Да, – растерянно ответил Иван Андреевич.

– А дождь не перестал. Ну что, барин, поедем обратно?

Крылов повернулся к Агате Карловне:

– Вы поедете с нами.

– Хорошо, – ответила она спокойно.

– Я разгадал ваш секрет, – сказал Крылов. – Вас послал шпионить за мной не Безбородко.

– Нет, – подтвердила она.

– Зачем тогда весь этот спектакль?

Агата пожала плечами:

– А почему бы и нет?

Она села рядом и поневоле прижалась к плечу Ивана Андреевича. От Агаты Карловны пахло жасмином и мокрой шерстью.

– Итак? – спросила она.

– Что? – буркнул Крылов.

– Итак, вы сказали, что я – не шпионка Безбородко.

– Но вы – все равно шпионка. И я знаю чья.

От плеча девушки шло приятное тепло.

– Не томите! – сказала Агата жеманно. – Раз уж вы начали говорить, то говорите сейчас, пока мы едем. Потому что потом вам придется объяснить мне, что же произошло в этом странном доме. Кто эти старики и почему они так отреагировали на мое появление.

Крылов кивнул.

– Хорошо. Вы сказали, что должны писать донесения на имя некоего «Аргуса» и отсылать их в кофейню «Павлин» возле дворца. И я поначалу подумал, что Аргус – это Шешковский, начальник Тайной экспедиции. Но Шешковский весной умер. Дальше мне стоило связать Аргуса и Павлина, но я не сделал это. А это важно.

– Почему?

– Мы все привыкли называть императрицу Минервой. Или, как говорили греки, – Афиной. Да, Афина – покровительница ремесел, домашнего очага, мудрая и честная воительница. И неудивительно, что придворные льстецы хором славят матушку Афиной-Минервой. Но сами ли они придумали этот эпитет?

– А кто?

– Я уверен, что сама императрица и выдумала такое сравнение. Она ведь умнейшая женщина империи. А про ее увлечение литературой я и не говорю. Вот смотрите, римские кесари, недолго думая, обожествили себя. А как покушаться на власть того, кто равен богам? Ведь и власть у них – божественная. Восстав против императора, ты восстаешь против всего Олимпа. Не так ли?

Агата Карловна кивнула и внимательно посмотрела на Ивана Андреевича.

– Но такова ли власть у матушки Екатерины Алексеевны? – спросил Крылов.

– Осторожно, – прошептала Агата. – Вы пошли по очень опасной тропе.

Крылов покосился на девушку:

– Донесете на меня?

– Может быть.

– Черт вас возьми!

Они проехали еще несколько минут в молчании, постоянно хватаясь за борт повозки, когда она подпрыгивала на ухабах. Наконец Агата Карловна сдалась.

– Быть по-вашему. Будем считать, что этот разговор я вела во сне. Задремала по дороге, и он мне привиделся. Прошу вас, продолжайте. Уж больно интересно послушать, какой вывод вы сделали.

– Ага! – воскликнул Крылов. – Вы намного умнее, чем кажетесь. Итак. Матушка пришла к трону на плечах гвардейцев. Эка невидаль! Но хуже то, что она – не прямой потомок Петра, а представляет небольшую Ангальт-Цербетскую династию. Это сейчас власть ее кажется незыблемой, все привыкли видеть в ней Екатерину Алексеевну, а не Софию Августу Фредерику. Но разве не было заговора Мировича, который пытался освободить заточенного Иоанна Антоновича?

– Откуда вы знаете об этом? – спросила Агата.

– О чем?

– О Мировиче?

– Слухи! Сорока на хвосте принесла. И я считаю, что столь бурный культ Афины-Минервы по отношению к Екатерине должен был показать святость императорской власти в России, невзирая на происхождение властительницы. Так мы все привыкли к Матушке – Минерве. А ведь она – далеко не Минерва. И сама это обязана понимать. Во-первых, Минерва, извините, девственница…

– Но-но! – резко оборвала его Агата Карловна. – Довольно об этом. Мысль ваша понятна, и не стоит ее развивать. Продолжайте без намеков.

– Воля ваша. Во-вторых, Матушка царствует. То есть она не Минерва. Она все-таки Юнона, супруга Юпитера. Юпитера у нас, по понятным причинам, нет. Так что она – Юнона Вседержительница.

– Ах, – вздохнула Агата, – я все еще плутаю в вашем древнегреческом лабиринте.

– Не говорите ерунды, – резко произнес Крылов. – Все вы понимаете очень хорошо. Тысячеглазый Аргус повиновался Юноне. И когда Гермес отрубил ему голову, Юнона взяла неусыпные глаза Аргуса и поместила их… куда?

– Да, – кивнула Агата, – на хвост своего павлина. Оттого павлиньи перья имеют на себе рисунок глаза Аргуса.

– Вы шпионка самой императрицы, – твердо сказал Крылов. – Матушка в античной мифологии понимает куда лучше многих самых образованных подданных. Она любит литературную игру. Я потому и не удивлен, что письма вы посылаете в кофейню «Павлин» на имя Аргуса. Там, вероятно, есть тайный кабинет, откуда доверенные люди императрицы, сменившие Шешковского, осуществляют тайный надзор за государственными делами, пресекая заговоры и преступления. И вы – уж не знаю, какими судьбами – одна из доверенных шпионок Екатерины! Прав я?

– Да, правы вы, правы, – скучающим голосом ответила Агата. – Хотя лучше бы вам не доходить до таких опасных выводов.

– И Афанасий, – Крылов указал на спину кучера, – тоже ваш человек, не правда ли?

Агата пожала плечами:

– Я бы сказала, он сейчас ваш человек. Афанасию поручено оберегать вас. И хочу заметить, он делает это, как правило, очень хорошо. Правда, Афоня? – крикнула она кучеру.

Тот кивнул.

– А мой неожиданный камердинер – человек братьев Зубовых.

– Увы, – вздохнула Агата. – Это неизбежное зло. Но не думайте, что Матушка безрассудна во всем, что касается Платона Зубова. Во всяком случае, Гришку я окорочу. Он будет посылать в Петербург только те депеши, которые я продиктую.

– И Крюгер, – поморщился Иван Андреевич. – Его назойливость указывает на то, что он также шпион. Только чей?

– А это – человек Безбородко, – ответила Агата. – Вы принимали за шпиона Безбородко меня, но на самом деле это Крюгер. Личность темная и опасная. Он был изгнан из полка за воровство, отделался легким наказанием, потому что убил на дуэли своего разоблачителя, а других свидетелей либо не осталось, либо они побоялись выступить. Люди Безбородко вышли на него и предложили работу. Но я бы не взяла его даже полы мести – ненадежен.

– Его вы тоже сможете окоротить?

– Я? Нет. Афанасий может.

Крылов крякнул и откинулся на спинку скамьи. Итак, он был окружен шпионами и не мог сделать ни шагу, чтобы об этом не было написано сразу в нескольких донесениях. Так что же за работу он выполняет?

Петербург. 1844 г.

– В тот миг я впервые подумал – а суждено ли мне вернуться в Петербург живым? Не прикоснулся ли я к таким тайнам, за которые человека проще убить, чем позволить ему жить, – сказал Иван Андреевич значительно. – И поэтому твердо решил – надо во что бы то ни стало отвертеться от дальнейшего расследования. Бежать я не мог, но у меня был формальный повод закончить все дела: я узнал судьбу денег из казны, отправляемых в Сухаревскую башню. Теперь осталось только найти таинственный дом в Останкино, взглянуть на него – и все. Повеление императрицы выполнено. А уж потом пускай она посылает своих агентов – да хоть саму Агату Карловну – внутрь, собирать архивные бумаги Нептунова общества, если они ей вдруг понадобятся.

Москва. 1794 г.

– Ну уж нет! – твердо сказала Агата Карловна, когда Крылов изложил ей эту мысль. – Вы и так уже увязли в секретном деле, так что возвращения нет. Лучше расскажите мне подробно все, что узнали. И что привело вас в Лефортово. Особенно интересно, отчего это старик так взволновался, увидев меня. И почему он решил, что мы с вами женаты?

– Этого я еще не знаю точно, – ответил Крылов. – Старик принял меня за своего сына и решил передать мне какую-то тайну его рождения. Вероятно, эта тайна предполагает, что сын не должен быть женат. Или должен жениться только с ведома и соизволения родителей. Правда, он сознался, что не является настоящим отцом, а только отчимом…

– Все равно я ничего пока не понимаю, – сказала Агата. – Итак, я жду рассказа.

И Крылов подробно начал излагать ей все, что происходило с момента, когда они проникли в Сухаревскую башню. Закончил он, когда бричка уже миновала заставу и въехала в Москву. Агата Карловна молчала.

– Итак, – сказала она наконец. – Давайте сведем все воедино. И начнем с самого начала. Петр Алексеевич дает указание построить некую обитель в Останкино. Зачем? Непонятно. Но мы знаем, что в этой обители есть статуи и механизмы. Останкино… Значит, в деле замешаны Шереметевы, ведь это их земли.

– Не надо забывать про Нептуново общество, – напомнил Крылов. – Эта самая обитель напрямую связана с ним. Шкатулка – доказательство.

– Да, – кивнула Агата Карловна. – Нептуново общество назначает Ельгина хранителем обители…

– Нет, – возразил Крылов. – Такого не может быть.

– Почему?

– Судя по рассказу императрицы, обитель построили в семнадцатом или восемнадцатом годах. И если Ельгина назначили хранителем, то ему должно быть более ста лет. Ведь не стал же он хранителем еще до своего рождения!

– Но мы не знаем, сколько ему… сколько ему было лет. После сорока все старики выглядят одинаково, – с жаром возразила Агата.

– Только не проговоритесь об этом императрице, – пробурчал Иван Андреевич. – Она вас не поймет.

– О, – сказала Агата, – я об этом не подумала. Итак, Петр Алексеевич… или Нептуново общество назначает ежегодные выплаты из казны, которые курьер возит в Москву, в Сухареву башню, где их забирает другой курьер общества и передает Ельгину… или кому-то, кто был хранителем до него. С этим теперь все понятно. Теперь встает главный вопрос…

– Зачем? – подхватил Крылов. – Зачем? Что было скрыто в обители? Вернее, кто был скрыт там?

– Кто? – переспросила Агата. – Разве речь идет о человеке? Там вполне мог храниться архив.

– Нет, – помотал головой Крылов. – Старик Ельгин сказал, что перенес архив общества в обитель совсем недавно. Нет, просто послушайте: о-би-тель! Это место, где обитают. Похоже, что дом был построен как место, где должен был обитать некто, кого было необходимо сокрыть от посторонних глаз. Или кто-то, кто не должен был… Помните, мы говорили про Иоанна Алексеевича и мятеж Мировича?

Агата молчала.

– Да, – кивнул Крылов, – это бред. После казни царевича Алексея у Петра не осталось наследников. Или остались? Агата Карловна? А? Мог ли Петр заточить в обитель какого-то своего незаконнорожденного наследника? Или какого другого претендента на престол, которого он хотел сокрыть от света? Или наоборот – оберечь престол от него? Вы знаете об этом?

– Я знаю только то, что вам необходимо теперь вскрыть шкатулку. И направить все силы, чтобы отыскать эту самую обитель, – сказала Агата тихо. – Приехали. Время позднее, но ничего не поделаешь – мы идем к вам в комнату.

– Зачем? – удивился Крылов.

– Уж не в постели кувыркаться, сударь! – сказала Агата. – Надо как можно скорее вскрыть шкатулку. Иначе с таким количеством шпионов, которые вас окружают, завтра может оказаться слишком поздно.

Петербург. 1844 г.

Крылов замолчал. В наступивший тишине был слышен только скрип пера, которым доктор записывал рассказ. Наконец Галер поставил точку и вопросительно посмотрел на Ивана Андреевича. Тот сидел тихо, уставившись в пол.

– Что? – спросил доктор.

– Я уже говорил, что чары Венеры на меня не действуют. Конечно, так было не всегда. В молодые годы я волочился за дамами не хуже отъявленных щеголей-петиметров. Играл, страдал, вел себя глупо и беспечно. Но потом, годам к тридцати вдруг охладел к нежным наукам.

– Так-так, – отозвался Галер, – отчего это?

Крылов пожал плечами:

– Доктор Гаевский, который пользовал меня за два года до тебя, говорил, что это из-за большого количества желчи. Впрочем, что ваша братия понимает в делах душевных? Оставьте их нам, литераторам, а сами занимайтесь плотью.

– Какая глупость! – возразил Галер. – Как будто доктора не люди. Мало того, скажу вам, что врачи, возможно, могли бы писать романы почище вашего. Ведь мы видим столько страданий человеческих, знаем столько историй, рассказанных у одра болезни.

– Но читателю не нужны страдания! – резко ответил Иван Андреевич. – Во всяком случае – настоящие страдания. Ему нужна безумная страсть, высокий слог и высокие отношения. Ему нужны чудеса, говорящие горы, невинные рыцари, благородные дамы, плюмажи из страусиных перьев и злые волшебники, живущие в летающих чертогах. Правды жизни? Первую половину своей жизни я пытался рассказывать правду – в своих пьесах и журналах. И что? Они разорили меня… впрочем, денег тогда и так не хватало… Желчь… Не знаю.

– Или в прошлом произошла какая-то история, которая отвратила вас от любви, – сказал Галер, уткнувшись в бумаги.

– Угу, – буркнул Крылов. – И не одна. Ведь я был беден, а женщина любит в мужчине деньги. Деньги, кареты, щегольские наряды, драгоценные безделушки. А главное – глупость. Богатый глупец – вот самая выгодная партия для любой мало-мальски умной девицы. Я же был беден и умен. Неудивительно, что все мои романы заканчивались полным провалом.

– Полагаю, так было раньше, – заметил доктор. – Мир сильно изменился. Мы живем в другом веке.

– Да? – вздохнул Иван Андреевич. – В последние годы Екатерины мы жили в кукольном театре. Женщины-куколки. Мужчины-куколки. Где-то там, на окраинах Европы, сражался Суворов, Румянцев гонял турок, но столичные гвардейцы выглядели не как солдаты, а как солдатики. И всех это устраивало. Всем нравилось. Знаете, когда столичный бомонд узнал про Французскую революцию? Когда императрица издала указ, запрещающий все французские товары, чтобы не поддерживать русскими деньгами республику. О, какую бурю негодования вызвал этот несчастный указ! Черт возьми, как же теперь покупать шляпки, платья и панталоны? Пудру, румяна и духи? Никого не волновала кровь, рекой лившаяся с эшафотов, – все горевали только об одном: больше не везут кружева и блонды! Впрочем, этот запрет быстро научились обходить контрабандисты. И в модных лавках опять появились последние парижские тряпки… В Париже свершалась великая трагедия, к власти приходил Бонапарт, до вторжения в Россию оставалось каких-то восемнадцать лет!

Галер обмакнул перо в чернильницу.

– Эта девушка… Агата Карловна… Вы вдруг начали чувствовать к ней нечто большее?

– Да, – сказал Крылов. – Нетрудно догадаться. Когда карты раскрылись и я понял, кто она на самом деле, Агата перестала изображать молодую дурочку и превратилась в совершенно удивительное существо. Современную Артемиду-охотницу. Она шла по следу, а я был как ее медведь.

– Медведь?

– Греки называли Артемиду «медвежьей богиней», вы не знали? Еще со времен Крита. Правда, ее часто изображают в сопровождении лани, но вряд ли меня можно представить в образе лани. Медведь… да, это подходит больше.

– Она ведь тоже, как Афина, была богиней-девственницей? Я имею в виду Артемиду.

– Ну… да.

– Вас это волновало?

Крылов запахнул халат на груди.

– Женская красота всегда волнительна для неопытного сердца. Но чем старше ты становишься, тем лучше понимаешь – красота ничто без ума. Красивая, но глупая женщина волнует первые пять минут. Красивая и умная волнует всегда. Конечно, я слегка затрепетал, когда она совершенно спокойно, уверенно и без всякого сомнения вошла в мою комнату, села у стола и огляделась. Сердце мое превратилась в воробья, пойманного кулаком мальчишки.

Москва. 1794 г.

– Что это вы сделались так угрюмы? – спросила Агата Карловна. – Хотите поужинать? Так у вас есть Гришка, велите ему принести из трактира.

Камердинер помешивал угли в печке, но при упоминании своего имени вскочил с корточек и поклонился:

– Сей момент, барин.

Агата повернулась к нему.

– Гришка! – сказала она повелительно. – Посмотри на меня.

– Да, Агата Карловна.

– Ты донесение Зубову уже отправил?

– Так точно, отправил-с.

– Через кого?

– Через трактирщика, Агата Карловна.

– Впредь никаких донесений без моего разрешения. Будешь писать, что я скажу. Понял ли?

Гришка смутился:

– Но… Агата Карловна. Меня же хозяин прибьет.

– А так я тебя прибью. Зубовы, конечно, сильны, да не сильнее императрицы. Так ли?

– Так точно, – поклонился Гришка.

– Подойди.

Шпион Зубова прошел мимо Крылова и приблизился к Агате.

– Возьми. – Она протянула ему несколько монет. – Будешь получать от меня столько же все время, пока не кончим дело. А потом… Потом посмотрю. Если узнаю, что ты мимо меня хоть слово скажешь Чернявому, – сидеть тебе в подвале. В самом темном. А сейчас ступай в трактир и принеси мне пару яиц вареных и стакан вина. А Ивану Андреевичу – что он сам пожелает.

Крылов заказал скромный ужин – осетрины, соленых грибов, каравай хлеба, фунт масла, цыпленка и три бутылки рейнского. А когда слуга скрылся за дверью, поставил шкатулку на стол и впервые смог разглядеть ее во всех подробностях.

Это была небольшая шкатулка размером с толстую книгу, вероятно, деревянная, но обитая железом. Впереди у нее помещалась защелка, а сзади – массивные петли, которыми крышка крепилась к ящику шкатулки.

– Итак, ключ внутри, – сказала Агата.

Крылов попытался откинуть защелку, но та не поддавалась.

– Вероятно, тут какой-то секрет, – пробормотал Иван Андреевич.

– Может, защелку надо сдвигать вбок? – спросила Агата. – Дайте мне.

Но и у нее не получилось открыть крышку. За дело вновь взялся Крылов. Он крутил шкатулку в руках, так и иначе пытался отодвинуть защелку, но она не поддавалась.

– Сходить за топором? – предложил Иван Андреевич. – Черт с ним, с замком, если не удается открыть, так просто разрубим и посмотрим, что внутри.

– А если вы повредите ключ?

Гришка притащил корзину с продуктами, но на него даже не обратили внимания. Камердинер зашел со спины Агаты и, вытянув шею, с интересом наблюдал за возней Крылова со шкатулкой. Наконец Иван Андреевич бросил ее на стол и вытер пот со лба:

– Черт знает что!

– А ну-ка, барин, дайте я попробую, – вдруг сказал Гришка и цапнул шкатулку со стола.

Он осмотрел ее, цокая языком.

– Занятный ларчик. Ах, что за штучка.

– И что? – спросил Крылов сердито. – Думаешь, ты умнее меня?

– Защелочка какая интересная, – продолжил Гришка. – Она ведь для виду сделана.

– Как для виду? – удивился Крылов.

– Так ведь защелочка-то, барин, не открывается.

– Я и сам вижу, что заперто, дурак ты этакий! – вскипел Крылов и хотел вырвать шкатулку из рук камердинера, но Агата остановила его.

– Погодите, Иван Андреевич, – сказала она быстро. – Не спешите, дайте ему.

Гришка еще раз повертел шкатулку в руках, поднес ближе к глазам, а потом поставил на стол.

– Ларчик-то ваш и не заперт вовсе, – объявил он.

– Как так? Говори яснее.

– Нет замочка, барин. Не запертый ларчик. Просто он открывается.

– Я его сейчас убью, – сообщил Крылов Агате. – Он над нами смеется.

Агата повернулась к Гришке:

– Не заперт? Так открой.

– Сей моментик.

Он развернул шкатулку так, чтобы перед ними оказались петли, нажал на них… И крышка откинулась.

– Вот такая затейка, – сказал Гришка торжественно. – Защелочка – это петелька. А петельки – это защелочки. Так вот наоборот сделали, чтобы чужой человек пытался открыть как положено, а на самом деле надо открывать все наоборот. Ах, мастера!

Непонятно, о ком сказал Гришка – то ли о мастерах, которые делали эту наоборотную шкатулку, то ли о Крылове и Агате Карловне, которые так и не смогли додуматься до того, до чего додумался простой камердинер.

– А ларчик просто открывался… – задумчиво пробормотал Крылов, рассматривая небольшой ключ и бумагу под ним. Сначала он выложил на стол ключ, а потом достал бумагу и развернул.

– Прочтите, – приказала Агата Карловна.

– «Петр Яковлевич! Я получил твое письмо и вот что хочу сказать тебе в ответ. Пять лет уже, как преставился мой отец. А с ним умерли и все его надежды. Мой брак, как ты понимаешь, окончательно ставит точку в вопросе наследования тайн рода. Я решил более не противиться судьбе и оставить все как есть. Пусть прошлое останется уделом мертвых, а живые пусть живут настоящим. Посылаю тебе архив, чтобы ты сжег его, и деньги, чтобы ты нанял рабочих и снес обитель так, чтобы и камня на камне не осталось. Поцелуй от меня Кирилла Петровича. Денег, которые я присылал для его содержания, должно хватить еще долго, а буде кончаться – отпиши мне об этом, я пришлю еще. Заклинаю тебя, и сам ты забудь о своих обетах. Забудь об обществе. Забудь обо всем».

– Есть там подпись? – спросила Агата.

– Нет, только дата: пятнадцатое ноября тысяча семьсот шестьдесят пятого года.

Крылов передал письмо Агате, и пока та читала, сидел молча. Потом он сказал:

– Старик говорил что-то про настоящего отца, который предал их тайну. Судя по всему, письмо именно от него. Итак…

– Итак? – спросила Агата.

– Не торопите меня. Итак, в нашей истории появляется еще один неизвестный – родной отец отсутствующего Кириллы Петровича. Мать мы знаем точно – это Екатерина Ельгина, та немая старуха. И еще дядю знаем – это ее ныне преставившийся брат Петр Яковлевич, который выдавал себя за отца.

– Писавший это письмо богат и облечен властью, – сказала Агата.

– Почему?

– Это видно по тону, каким оно написано. Он не испытывает никакой нужды в деньгах. Он советует нанять рабочих и снести обитель. В конце концов, он принадлежит к обществу, а оно ранее состояло из вельмож Петра. Так что он, вероятно, кто-то из их наследников, раз хранил у себя архив.

– Но где нам найти полный список Нептунова общества? – спросил Крылов. – Я уже не говорю о том, чтобы опросить всех наследников его членов. К ним просто так не подступишься. Впрочем… Завтра я посещу одного старца, который, вероятно, поможет нам.

– Мы посетим, дорогой Иван Андреевич, – улыбнулась Агата и встала со стула. – А теперь простите меня, уже поздно. Я иду к себе, и пусть Гришка меня проводит.

Крылов угрюмо кивнул и невольно проследил за тем, как Агата, будто нарочно качая бедрами, выходит.

– Иди уж, – сказал он камердинеру. – Шпион, выйди вон.

Петербург. 1844 г.

Галер вытер перо тряпицей и поставил его в стакан. Потом встал, подошел к окну и выглянул вниз.

– Странно, – сказал он задумчиво. – Иван Андреевич, вы знаете, кто ездит вон в той карете?

– В которой?

– Черная карета без гербов, пара лошадей гнедой масти и кучер. Уже второй вечер подряд вижу ее напротив вашего дома.

Крылов попытался встать, но потом махнул рукой.

– К дьяволу все кареты! Ты точно уверен, что та же самая, что и вчера?

Галер задумался.

– Ну… Божиться в этом я не стал бы… Но очень похожа… Хотя…

Он перегнулся через подоконник и долго вглядывался в сумерки. Потом выпрямился:

– Точно та же! Я разглядел шторки на окнах. Они приметные – темно-бордовые с желтыми кистями.

Крылов затянулся сигарой и выпустил целое облако резко пахнущего дыма.

– Мне все равно, – сказал он наконец. – Возможно, это смерть за мной приехала. Сидит там, внутри, и ждет, когда ты меня умучаешь до конца.

– Или пока вы не закончите диктовать, – возразил доктор. – А? Чем не сюжет для повести Белкина?

– Ничего уже тот Белкин не напишет, – устало сказал Крылов. – А повторить за ним никто не сможет. Гении после смерти остаются в одиночестве. Не то что мы, эпигоны.

– Какой же вы эпигон, Иван Андреевич! – спокойно возразил доктор Галер. – Я вчера зашел в книжную лавку и нашел ваши басни. По моему мнению, Лафонтена вы превзошли. И Эзопа – в русской литературе.

Крылов поморщился:

– Бог с тобой, ступай уж. Завтра буду ждать тебя.

7. Бегство из Эренборга

Тироль. Крепость Эренборг. 1717 г.

– Алеша! Проснись! Проснись! Слышишь?

Царевич вздрогнул и раскрыл глаза. Потные волосы змейками прилипли ко лбу.

– А? Что? – суматошно крикнул он и тяжело задышал.

– Кто-то приехал, Алеша.

Алексей Петрович вдруг вздрогнул всем телом и отшатнулся к ковру на стене.

– Отец?

Фрося всплеснула руками:

– Какой отец, Алеша? Верно, кто-то из Вены прискакал. Скорей одевайся. Может, вести какие?..

– Вести?

В его глазах вдруг блеснуло безумие. Он выскочил из кровати и стал спешно натягивать чулки, потом взялся за панталоны… Фрося уже несла камзол, но бросила его на кровать, чтобы заняться подвязками Алексея.

В дверь постучали.

– Сейчас! – закричал царевич. – Черт возьми, сейчас!

Но сам же поспешил к двери и отворил дверь. На пороге стоял вице-канцлер фон Шенборн, из-за спины которого высовывалась треуголка генерала Иоахима Роста.

– Умер? – крикнул Алексей и тут же застыл, как будто и ждал, и боялся самой важной для себя новости.

– Кто? – опешил фон Шенборн. Но тут же догадался, о ком речь. Вероятно, наследник решил, что визит связан со смертью отца. Что же, придется его огорчить: – Нет, нет, ваше высочество, ваш батюшка жив и здоров.

Алексей долго смотрел на вице-канцлера выпученными глазами, а потом медленно перекрестился.

– Знаком ли вам вельможа по имени Петр Толстой? – спросил фон Шенборн.

– Знаком, – глухо ответил Алексей.

– Он в Вене. Получил аудиенцию у императора Карла и вручил ему письмо от царя Петра. Вероятнее всего, сейчас он скачет сюда.

Царевич, сгорбившись, подошел к столу и налил себе вина. Выпил полный бокал, а потом остановил на нем взгляд, будто разглядывал его серебряный бок с искаженным отражением собственного лица. Вдруг Алексей размахнулся и грохнул бокалом об пол. Лицо царевича было искажено гневом.

– Вы! – крикнул Алексей, уставив палец в грудь фон Шенборну. – Гарантировали мне защиту. Потом уверяли, что нашли прекрасное место, где можно отсидеться. А теперь приезжаете, чтобы сказать, что сам император выдал меня? Вы! Говорили, что надо просто подождать, пока Господь приберет батюшку. А теперь сюда скачет Толстой. Вам хотя бы известно, что это за человек?

– Прошу, ваше высочество, – пробормотал ошеломленный напором фон Шенборн. – Сейчас надо собираться, я уже отдал приказание паковать ваши вещи.

– Вы знаете, что он был сторонником Софьи? – Алексей как будто не слышал слов вице-канцлера. – А после победы отца, чтобы втереться к нему в доверие, подал прошение вместе с молодыми дворянами ехать в Италию и учиться корабельному делу. В сорок лет! И выучился! А вы знаете, что, будучи послан в Стамбул, он отравил одного из своих дьяков, только заподозрив, что тот собирается принять магометанство и передать все секреты туркам? Так и написал в донесении – мол, пригласил на чай и отравил.

Фон Шенборн тяжело сглотнул.

– И вот теперь этот человек приехал за мной! Зачем? Зачем? Чтобы убить меня! Убить меня!

Фрося бросилась к Алексею, дрожавшему всем телом, и обхватила его руками.

– Никто вас не убьет, ваше высочество, – сказал фон Шенборн громко. – Сейчас мы оденемся, и вы поедете в Неаполь в сопровождении моего человека. Принц Савойский определил вам чудное место для проживания. К тому же, – он покосился на Ефросинью, – весьма полезное по части климата для вашей спутницы. В ее положении холодный воздух Тироля…

Он не закончил, но Фрося тут же подхватила брошенный им мяч.

– Алеша, поедем, – зашептала она в ухо царевича. – Поедем на юг, в тепло. Ради ребятенка поедем, ради сыночка твоего.

Алексей Петрович как будто очнулся. Ни слова не говоря, он кивнул.

Тут по лестнице застучали сапоги. Поднявшийся офицер что-то тихо сказал генералу Росту.

– Что там? – недовольно обернулся фон Шенборн.

– Всадники.

– Кто?

– Похоже, те самые русские, о которых вы говорили.

– О! Они близко?

– Пока нет. В начале подъема.

Фон Шенборн снова повернулся к Алексею:

– Ни о чем не беспокойтесь, ваше высочество. Мои люди перегородят дорогу, а вы тем временем спуститесь по другой – в сторону Баварии. Мы сделаем небольшой круг, чтобы сбить со следа всякого, кто попытается вас догнать, а потом – в Неаполь. К солнцу и фруктам. К опере, веселью и покою. – Вице-канцлер снова повернулся к генералу: – Прикажите позвать моего человека. Он там, внизу, у дверей.

Румянцев ехал вторым, и поэтому, когда раздался залп, успел свалиться с лошади и на четвереньках, путаясь в шубе, убежать в сторону. А вот Петр, бывший в голове их маленькой колонны, раскинул руки и повалился на круп своей лошади. От неожиданности она присела на задние ноги и рванула вперед. Румянцев вжался в склон, надеясь, что снег пусть не защитит его, но хотя бы помешает стрелку прицелиться. Сзади послышалось сопение – это оставшиеся в живых два его товарища последовали примеру своего капитана. Брошенные ими лошади отбежали назад и остановились там, настороженно поводя ушами.

– Петьку подстрелили, – сообщил стоявший сзади офицер.

– Знаю, – зло сказал Румянцев, взводя курок пистолета. – Надо посмотреть. Если жив еще – сюда давай.

Ни слова не говоря, его товарищ бросился к лежащему на окровавленном снегу Петру. Снова грохнул выстрел, но пуля только взметнула снежный фонтанчик неподалеку. Схватив Петра за ноги, офицер потащил его к товарищам. Румянцев молился, чтобы стрелок был один. На морозе перезаряжать ружье было процессом непростым и долгим, но в этот момент грохнуло еще два выстрела. Одна пуля прошла мимо, но вторая попала в тело Петра. Второй офицер выскочил из-за спины Румянцева и помог товарищу – через пару секунд капитан уже прикладывал лезвие кинжала к губам Петьки, стараясь уловить дыхание, но – напрасно.

– Все, – сказал он.

– Александр Иванович, что делать-то? – спросил один из офицеров, невысокий и пружинистый.

– А хрен его знает! – выдохнул Румянцев. – Пройти нам не дают. Отступить не можем. Если их много – тут все и помрем.

– Сейчас сами все увидим, – мрачно прибавил другой офицер, плечистый и с пышными усами.

С неба начали медленно падать крупные снежинки. Румянцев посмотрел на облака, потом на тело своего мертвого товарища.

– Что, – спросил он. – Как думаете, снег усилится?

– Может, и да, – ответил высокий.

– Тогда подождем. Есть одна идея.

Гуго Шлегель стоял на коленях за большим камнем и смотрел на дорогу. Мушкет его был перезаряжен и стоял прислоненный рядом, утопая прикладом в снегу. Люди Шлегеля, числом до десяти, прятались неподалеку. Мушкетов было всего четыре, но остальные держали наготове пистолеты – пусть они были не так надежны, как длинноствольные мушкеты, но вполне способны загнать обратно русских, если те посмеют сунуться.

– Долго нам еще тут торчать? – спросил сзади Кох, помощник Гуго, старый баварец, знавший своего начальника еще со времен юности.

– Как дадут знать из крепости, что обоз ушел, так еще часа два посидим, а потом уйдем.

– А чего нам не спуститься и не надрать задницу этим идиотам?

– Эти идиоты, – со злостью ответил Гуго, – положили четырех солдафонов, которых я специально отбирал.

– Так и мы подстрелили одного из русских, – возразил Кох.

– Это плохо. Приказа убивать не было, – сообщил Гуго Шлегель. – Может, нам это еще припомнят. Нет, лучше сидеть тут и отгонять русских, пока дело не будет сделано.

Кох промолчал. Потом отряхнул бороду рукавицей от налипших снежинок.

– Смотри, как повалил. Сейчас бы у камина пиво пить. А то скоро превратимся в сугробы.

Гуго тоже огляделся. Снег действительно стал падать чаще.

– Прикажи нашим спуститься к дороге. Иначе проморгаем из-за снегопада наших друзей.

Кох подал сигнал – люди Шлегеля закопошились, начали спускаться ниже.

– Надеюсь, русские воспользуются снегом, чтобы уйти отсюда, – сказал Гуго.

– Во повалил как, – пробормотал высокий офицер. – Слышь, Александр Иванович, может, мы того, потихоньку ретируемся? Нас теперь не очень заметно. Доползем в снегу до лошадей, выведем их за поворот, а там – обратно. Доложимся Петру Андреевичу.

Румянцев оглянулся на своих товарищей.

– Что, даже за Петьку не поквитаемся?

– А как?

– У тебя исподнее белое? – спросил вдруг капитан. – Или как?

– Знамо дело.

– Ну, – вздохнул Румянцев, – русские мы или немцы? Боимся мороза или нет?

– Ты что задумал, Александр Иванович? – с тревогой спросил невысокий офицер.

– Не понял еще?

Гуго надел перчатки и взял мушкет в руки. Это было новое ружье с колесцовым механизмом – не самое надежное в такую погоду.

– Ни черта не видно больше, – сообщил он Коху, раскурившему короткую трубочку. – Надеюсь, русские уже убрались. Спустись-ка вниз и прикажи нашим пройти вперед – пусть посмотрят. Но только пусть идут все вместе и настороженно.

– Хорошо.

Кох спрятал трубку в карман и заскользил по снегу вниз. Через несколько метров он пропал в снегопаде.

– Это хорошо, что снег, – пробормотал Гуго. – Никаких следов не оставит. Ищи потом, куда пошел обоз…

Он прождал еще несколько минут, а потом услышал тяжелое дыхание возвращавшегося Коха. Наконец и сам баварец появился из снежной пелены и упал рядом с командиром.

– Что? – спросил Гуго.

– Плохо.

– Что плохо?

– Наших перерезали.

Гуго ошарашенно молчал, пытаясь собразить, о чем говорит Кох.

– Как перерезали?

– Всех.

– Как перерезали!

– Ну как-как? Спустись сам и посмотри.

– А русские?

– Не знаю! – крикнул со злостью Кох. – Не знаю.

Шлегель сплюнул, подхватил ружье и засколь-зил вниз по склону. Несколько раз он споткнулся о скрытые снегом камни. Наконец, склон сменился ровным – Гуго вышел на дорогу. И сразу наткнулся на тело одного из своих людей. Человек лежал лицом вниз. Кровь, натекшая из перерезанного горла, быстро стыла на холоде. Чуть дальше лежал второй. Опираясь на мушкет, как на палку, Гуго пошел вперед сквозь снег. Он насчитал восемь трупов. Убивали их кинжалами. Но как русские могли так близко подобраться к своим противникам? Снег снегом, но и люди Гуго вовсе не были невинными овечками! Кроме того, они были предупреждены об опасности русских и шли наготове.

Наконец Гуго добрался до места, где укрывались русские офицеры. Тела убитого тут не было. Лошадей также не оказалось. Он вернулся на дорогу и стал осматривать землю. И хотя снег шел густо, полузасыпанные следы копыт обнаружить было еще можно.

Подошел Кох.

– Давай возьмем солдат из крепости и догоним этих скотов – они не могли далеко уйти.

– Они и не уходили, – ответил Шлегель, указывая на следы. – Русские поехали к Эренборгу. Вместе с мертвым.

Они остановились у самых ворот крепости.

– Опоздали? – спросил невысокий. Он поддерживал своего плечистого товарища – тот едва сидел на лошади, схватившись за раненый бок.

– Посмотрим, – сумрачно ответил Румянцев. – Но боюсь, что да.

Он отпустил повод лошади, на которой лежало тело Петра, подъехал по мостику вплотную к воротам и застучал рукояткой пистолета по закрытому смотровому окошку. Оно наконец отворилось.

– Кто вы? – спросили по-немецки.

– Я русский офицер Александр Румянцев. Со мной три товарища. Один из них ранен. Другой – убит. На нас напали разбойники. Нам нужна помощь лекаря и теплые комнаты, чтобы согреться.

Человек с той стороны ворот помолчал, а потом ответил:

– Я комендант крепости генерал Иоахим Рост. С какой целью вы прибыли в крепость?

– Мы посланы к его высочеству царевичу Алексею Петровичу с посланием от отца.

– Но почему вы приехали именно сюда?

– Черт вас возьми! – вскипел Румянцев. – Мой товарищ сейчас умрет, если ему не подать помощь. Впустите нас, тогда я все объясню.

– Простите, господин капитан, это военная крепость. И я не могу пускать сюда офицеров иных государств. Можете вернуться в деревню, я пришлю вам доктора.

– Вы хотите, чтобы мой товарищ умер? Учтите, когда я вернусь в Вену, то подам рапорт нашему резиденту, а он отправится прямиком к принцу Савойскому. И тогда, генерал, я не уверен, что его высочество будет доволен.

– Вы мне угрожаете?

– Нет, черт побери, я даже готов извиниться за свои слова, лишь бы спасти жизнь моего офицера.

Генерал промолчал, но потом, отодвинувшись от окошка, отдал приказ открыть ворота. Створки раздвинулись совсем немного, чтобы лошади со всадниками могли пройти.

Десяток солдат стояли, выставив мушкеты с примкнутыми багинетами.

– Отдайте ваше оружие, – приказал генерал.

Когда русские выполнили требование, генерал кивнул своим подчиненным. Двое схватили раненого и понесли в сторону большого трехэтажного дома с узкими зарешеченными окнами. Еще двое приняли на руки тело Петра.

– В подвал, – скомандовал Рост. – Положите у ледника.

Потом долго рассматривал Румянцева с товарищем.

– Что же, – сказал он наконец. – Вы ошиблись. Здесь нет никакого русского царевича. Так что свой путь вы проделали зря. Но комнаты мы вам предоставим. Однако крепость осматривать вы не будете. Пока ваш раненый офицер не будет готов к возвращению в Вену, вы проведете здесь, как пленные. Вы слышите меня, господин капитан?

Румянцев, все это время внимательно оглядывавший двор, рассеянно кивнул:

– Хорошо, мы согласны.

– Желаете похоронить вашего убитого? Какой он веры?

– Православный.

– Боюсь, такого священника мы пригласить не сможем.

– Не важно, – ответил капитан Румянцев. – Мы похороним его сами. Через три дня. Вам придется ненадолго выпустить нас за стену. Разумеется, в сопровождении охраны.

– Мы поговорим об этом.

Караул проводил пленников наверх. Все это время Румянцев внимательно осматривался, запоминая все, что попадалось на глаза. Наконец они прошли в большую комнату с камином и кроватью. Хлопнула дверь, щелкнул засов.

Румянцев бросился к очагу и протянул ладонь над углями.

– Еще теплые, – сообщил он. – Значит, уехали недавно. И сдается мне, царевич жил именно в этой комнате. Вряд ли тут много жилых помещений, где можно содержать дворян.

– Не догоним теперь.

– Да ничего. Потом поищем. Царевич скрываться не привык, обязательно наследит – никакой снег не укроет. Рано или поздно, а прихватим. Видал, во дворе все вытоптано?

– И надолго мы тут?

– Как Петьку похороним, так и уйдем.

– Не отпустят, – возразил ему товарищ, садясь на кровать. – Может, тут и кончат.

– Отпустят. Обоз за три дня далеко уйдет. Держать нас тут не будут. Если что, Толстой знает, где нас искать.

Вечером им принесли еды. Генерал Рост рассказал, что раненый лежит по соседству и уже получил первую помощь. Доктор приедет завтра к полудню. Как только генерал ушел, в комнату заглянул еще один человек – худощавый, одетый в черный кафтан. На руках – перчатки. Он постоял у двери, опираясь плечом на косяк, разглядывая офицеров.

– Что нужно? – спросил Румянцев.

Человек оторвался от косяка, прошел в комнату и сел на стул.

– Знаете, герр Румянцев, – сказал он спокойно. – Я мог бы убить вас, вашего друга и того… раненого офицера. И даже если ваш начальник герр Толстой прибудет сюда с сотней других офицеров, они не найдут ваших тел. Здесь горы, спрятать тело ничего не стоит.

Невысокий подобрался для броска, но Александр Иванович дал ему знак расслабиться.

– С чего это мы дали бы себя убить? – спросил он у пришедшего. – Там, на дороге, вы нас взять не смогли. А мы положили восемь ваших.

– Как?

– Разделись до исподнего. Босиком. В такой снегопад незаметно обошли и сзади потихоньку убрали всех. Вот только одному из нас не повезло – получил все-таки удар.

Гуго кивнул.

– Неплохо. Неожиданно. Но недостойно офицеров. Разве не так?

Румянцев с презрением посмотрел на него:

– Мы в первую очередь слуги государевы.

Гуго кивнул:

– Я тоже слуга, хотя и не государев. Мне жаль, что ребята подстрелили вашего. Не было приказа убивать вас, только задержать как можно дольше. Но теперь все переменилось. Вы больше не представляете опасности для моего господина. Но зато у меня появился собственный счет к вам, господин Румянцев.

– И что? – спросил капитан совершенно равнодушно.

– Я отомщу, – ответил Гуго, вставая. – Вы почти что мертвы. Как ваш товарищ за стеной. Доктор ему больше не нужен.

– Сидеть! – крикнул Румянцев своему взвившемуся товарищу.

– А что сидеть-то? – заорал тот.

В дверь моментально просунулось несколько мушкетов, взявших на прицел русских офицеров.

– Шлегель! – крикнул из коридора генерал Рост. – Немедленно идите сюда!

Гуго пожал плечами и вышел, протиснувшись между солдат.

– Что вы творите? – прошептал ему в ярости генерал. – Кто вам приказывал резать раненого?

– Никто, – спокойно ответил главный шпион фон Шенборна. – Я сделал с ним то же самое, что они сделали с моими людьми.

– У меня приказ вице-канцлера. Он оставил его перед отъездом. Вы знаете, куда направился царевич?

Шлегель кивнул.

– Возьмите лошадь и поезжайте следом. Догоните карету и будете сопровождать царевича до…

Рост взглянул в сторону двери и осекся:

– Сами знаете, куда.

– Но…

– Немедленно! Я запрещаю вам что-либо предпринимать в отношении этих господ. Понятно?

Гуго кивнул, еще раз через дверь и плечи солдат взглянул на Румянцева.

– Мы еще встретимся, не так ли? – крикнул он.

– Обязательно, – ответил ему Александр Иванович.

– Очень хорошо.

Он развернулся и пошел по лестнице вниз. Через четверть часа одинокий всадник выехал из ворот крепости.

8. Костер из книг

Петербург. 1844 г.

Утром следующего дня доктор Галер попал под сильный дождь – он решил экономить на извозчиках, а вместо этого обильно кормил Лизу куриными и мясными отварами. Сестра ела неохотно, требуя, чтобы он клал себе куски больше, чем ей. Галер теперь чаще проветривал комнаты, после того как дворник, получив плату, принес целый мешок угля для их маленькой печки. Управляющий, живший на третьем этаже, теперь не кривился при виде доктора – он также получил плату за два месяца вперед. Жизнь потихоньку налаживалась. Вот только больных теперь приходилось отсылать к Генриху Карловичу Просту, старенькому врачу, жившему в трех кварталах от их улицы, – Федор Никитович попросил доктора временно подменить его. Умолчав, что, возможно, через месяц вообще уедет из Петербурга. Решимость перевезти Лизу к морю в нем окрепла. Он уже прикинул, сколько это будет стоить. И послал письмо в Одессу знакомому хирургу с вопросом: есть ли где недостача во врачах?

Воодушевленный, со слабым румянцем на впалых щеках, Галер добирался пешком, да еще и без зонта. Давешней кареты напротив не было. То ли доктору показалось, что она каждую ночь дежурит у стен библиотеки, то ли ее время пока не пришло и карета приедет позже, когда стемнеет. Он вспомнил предположение, что это сама смерть дежурит в ожидании конца повествования Крылова, и нервно улыбнулся. Поднявшись наверх и скинув промокшее пальто на руки Саше, кухаркиной дочке, Галер прошел в комнату Крылова и указал на распахнутые окна.

– Сейчас же закройте. При вашей болезни сырость – это верная смерть.

– К черту! – буркнул Иван Андреевич. – Моя болезнь – это верная смерть. Хочешь чаю? Или чего покрепче?

– И чаю, и покрепче, – обиженно произнес доктор. – Раз уж я вызвался работать на вас секретарем, то и кормите меня.

– Крикни там Сашку.

Галер позвал девушку, и Крылов распорядился принести вареных яиц, колбасы, ситника и большой чайник чая.

– Хорошо, – сказал доктор, садясь за стол и выбирая перо в оловянном стакане. – Я готов начать, пока не принесли. Знаете, Иван Андреевич, ваша повесть очень увлекательна. Даже странно, что вы не написали ее сами и не отдали в печать. И еще: как я понял, ваша знаменитая басня про ларчик – она про ту самую шкатулку?

– Ну да, – угрюмо ответил Крылов. – На чем мы остановились?

– Вы собирались ехать к какому-то старцу, который должен был помочь.

– Правильно. Однако было еще кое-что утром. До того, как мы поехали. Мне тогда показалось, что это мелочь, но потом… Деталь оказалась слишком важной.

Москва. 1794 г.

Крылов проснулся оттого, что камердинер Гришка осторожно тряс его за плечо.

– Барин! Барин! Вставай!

– Пошел вон.

– Вставай, барин, я уже и чайничек поставил – умываться. И завтрак заказал. И письмишко принес.

Иван Андреевич сел на кровати.

– Какое такое письмишко? От кого?

– Не знаю, барин.

Крылов протер глаза кулаками, глянул на Гришку и невольно хохотнул. На носу у этой обезьянки красовались круглые очки.

– Это что?

Гришка поморгал недоуменно.

– Что, барин?

– Очки!

– А! Глазами стал слабоват. Вот Платон Александрович от щедрот своих выдал мне. Вдаль-то я глядеть хорош, а вот сблизи – так буковки расплываются.

Гришка дернул плечами, стеснительно улыбаясь. Он действительно походил на мартышку, которая вдруг для важности решила надеть очки! «Мартышка к старости слаба глазами стала…» – вдруг сложилось в голове Ивана Андреевича.

– Так что за письмо?

– Нонче вечерком приметил я, – начал Гришка, – что кучер ваш, Афанасий, читает какое-то письмишко. Прочитал – и спрятал.

– Может, это то, что он от тетки получил, еще когда мы выезжали из Петербурга? – предположил Иван Андреевич, вспомнив историю в кабаке.

– Это мне неизвестно, барин, – ответил Гришка. – Да только теткой тут и не пахнет. Вот, взял я то письмо…

– Украл, что ли? А как Афанасий обнаружит пропажу?

Гришка снял очки, аккуратно сложил их, перемотал платком и спрятал в карман.

– Не обнаружит. Я копию снял, а само письмишко обратно положил.

– Так-так, – удивился Крылов находчивости зубовского соглядатая. – Дай и мне прочитать.

Гришка вынул из кармана бумагу и подал ее Крылову. Тот развернул лист и прочел:

«В Москве тебя найдет известная персона и скажет условные слова. Этой персоне ты подчинись и делай все, что она скажет». Ни подписи, ни числа не было.

– Ну! – сказал Крылов. – Тут и гадать нечего – это про Агату Карловну. Они с Афанасием знакомы и по одному ведомству проходят.

– Вот-вот, – кивнул камердинер. – Знакомы, барин.

– И что?

– А ежели они знакомы, то зачем ей говорить условные слова?

– Не знаю, – сердито буркнул Крылов. – Может, так у вас, у шпионов, заведено? Это ты мне скажи – заведено или нет? На, возьми бумагу и сожги. Я ее прочитал.

Он подумал немного:

– Но ты Агате про это письмо не говори. Она либо сама все знает, либо… Либо не важно.

Гришка только успел спрятать бумагу в карман, как в дверь постучали, и тут же без приглашения в комнату ворвалась Агата Карловна – в прелестном платье цвета Caca-Dophine [1] с алыми маками по подолу и блондами на воротнике и рукавах. На волосах ее чудом держалась небольшая шляпка с чучелками снегирей и веточкой рябины.

– А! – сказала она, распространяя нежный запах розовых духов. – Вы все еще в постели, мой друг!

– Когда это мы с вами подружились? – просипел Крылов, соскальзывая на подушки и натягивая одеяло до подбородка.

– Скорее вставайте, совершайте туалет и зовите меня к завтраку. Погода чудесная – вышло солнце, и тучи унеслись прочь. Я чувствую, что нас ждет впереди увлекательное приключение!

Петербург. 1844 г.

Крылов закашлялся. Доктор Галер вскочил, утопив перо в чернильнице, выхватил из своей сумки склянку и плеснул в стакан Ивана Андреевича немного темно-коричневой жижи.

– Это сироп лакрицы. Выпейте.

Иван Андреевич схватил стакан своими распухшими пальцами и, давясь кашлем, выпил лекарство. Немного отдышавшись, он вытер рукавом халата свои толстые неулыбчивые губы.

– Я поставлю эту бутыль с сиропом на вашем столе, – сказал доктор. – Если начнете задыхаться от кашля, пейте глоток или два. Если выпьете больше – ничего страшного, просто лекарство кончится скорее, чем могло бы.

– Садись обратно, – с трудом, через одышку приказал Крылов. – Дальше будет очень важный рассказ, без которого будет трудно понять весь смысл моей повести. Итак. Мне не давал покоя герб, который я увидел в доме Ельгиных. Да и сама фамилия звучала не по-русски, не зря бывший «мортус» переиначил ее в Ёлкиных. И я решил отправиться к старику Псалтырину. Он был старый москвич, ученый человек из древнего боярского рода. Предки Псалтырина происходили из тверских бояр, переехавших в Москву сразу после разгрома Иваном Третьим. Осталось у него только два села в Тверской губернии да каменный дом с садом в Замоскворечье, за царскими Садовыми слободами. Мы переехали Москва-реку по Каменному мосту и углубились в эти сады, разбитые без всякого плана и перемежаемые огородами жителей Замоскворечья.

– Мы уже покинули город? – спросила Агата Карловна, с любопытством оглядывая из брички этот мирный пейзанский край.

– Отнюдь, – ответил я ей. – Это тоже Москва. Там, за рекой, – махнул я в сторону башен Кремля, – жители презрительно называют его Новой Москвой и городом не считают. Впрочем, если мы минуем сады, то вновь увидим дома. Государыня вообще не считает Москву за единый город, как Петербург. Она говорит, что это – десятки городов, слившиеся в один.

– Скорее – десятки деревень, – заметила Агата Карловна.

– Да, – сказал я. – Вы, столичные жители – снобы.

– А разве вы сами не из Петербурга?

– Я родился в Твери, как и Порфирий Петрович, к которому мы едем. У него богатейшая в Москве библиотека. Особенно по части истории дворянских родов. Собиралась еще его предками. Когда они переехали в Москву, местное дворянство не захотело признавать их местнические книги и всячески затирало Псалтыриных по службе. Вот они и пытались доказать свою значимость.

– Помогло?

– Книги? Нет.

– А!

Впереди вдруг послышались звуки музыки, крики веселья и потянуло запахом дыма.

– Праздник? – повернулась ко мне Агата Карловна.

Я пожал плечами.

– Старик Псалтырин – человек замкнутый, – ответил я. – С чего бы ему праздновать?

Дорога свернула влево, и перед нами предстали широко открытые ворота, за которыми прямо на лужайке перед старым домом веселилось несколько дам и кавалеров. Небольшой оркестр, одетый в ливреи, играл танцевальную музыку. А посредине лужайки полыхала огромная куча книг.

Москва. 1794 г.

Иван Андреевич застыл с отвалившейся нижней губой, глядя, как пламя пожирает старинные фолианты и томики ин-кварто, подшивки толстых журналов, переплетенных в одинаковую серую кожу, какие-то свитки, манускрипты…

– Дьявол! – прошептал он. – Что это?

И стал грузно выбираться из брички. Вслед за ним поспешила и Агата. Один из танцевавших заметил стремительно идущего Крылова и двинулся ему навстречу. Это был молодой вертопрах в розовом широком фраке, под который он надел лазоревый жилет с золотыми королевскими лилиями. Наряд его дополняли светло-серые панталоны цвета блошиной спинки, белые чулки и башмаки с бантами. Треуголка у молодого человека тоже была замечательная – сиреневая с оранжевым кантом. Небрежно опираясь на тонкую трость, увитую лентами, щеголь остановился напротив Крылова и пошатнулся – он был пьян.

– Бонжур! Бонжур, бель анконю! Идите к нам. У нас праздник.

Крылов запнулся, не понимая, почему молодой прощелыга обращается к нему: «прекрасная незнакомка». Но потом он обернулся и увидел у себя за плечом запыхавшуюся Агату Карловну.

– Что вы творите! – закричал Крылов, снова поворачиваясь к щеголю.

Тот наконец перевел на него свои серые пьяные глазки.

– Кес ке се? – спросил он. – Кто вы такой, террибль вьеяр?

– Он назвал вас «грозный старик», – улыбнулась Агата Карловна.

– Знаю! По какому праву вы сжигаете эти книги?

– Эти? – ухмыльнулся вертопрах. – Это мои книги.

– Нет! – крикнул Иван Андреевич. – Это библиотека Порфирия Петровича.

Остальные гости, так же пышно разодетые, как и щеголь, стали подходить ближе, перешептываться и хихикать. Музыканты косили глазами в сторону собирающейся группы, но продолжали наигрывать.

– А! – воскликнул вертопрах. – Вы говорите о мон гран-пер! Дедуля преставился два месяца назад. И теперь здесь все – мое! Видите ли, мон ами, я нынче обвенчался с этой бель фий Лизаветой Ивановной. Мон кер, иди сюда, к своему петушку.

Из толпы вывалилась девица с размазанной помадой. Юнец схватил ее за талию и подтащил к себе, насколько позволяли ее фижмы в юбке. Талия девицы была туго стянута корсетом.

– Да, мон пулле? – спросила она манерно. – Пойдем танцевать.

– И мы решили сжечь этот хлам, чтобы освободить место для нашего ле нид амур!

Любовное гнездышко для «моего цыпленка»! Иван Андреевич с тоской перевел взгляд с горящих книг на старинный дом.

– Умер? – растерянно повторил Крылов.

– Увы-увы, – рассмеялся щеголь.

– Но книги… Вы могли бы их продать. Они стоят целое состояние!

– О! – вдруг рассердился молодой человек. – Да, я мог бы их продать – эти проклятые книги! Эти сотни и сотни книг, которые меня заставляли чуть не учить наизусть. Я провел все детство, чихая от их проклятой пыли. Я не знал ничего, кроме этих отвратительных мертвых книг, в которых описаны гнусные делишки не менее мертвых людей. Книги-книги-книги! И вечное брюзжание старика! Он уморил моего отца этими книгами! Он собирался уморить и меня! Нет! В огонь! Ле фю нетуа ту! Огонь очистит все! Долой книги, да здравствует любовь и удовольствия! А если вам так нужны книги – прыгайте за ними в костер!

Он расхохотался вслед за остальными. Крылов хотел ударить юнца прямо в смеющееся лицо, но Агата ухватила его за локоть.

– Пойдемте, – прошептала она. – Тут все кончено.

– Нет! – возразил вдруг Крылов. – Не все.

Он снова повернулся к юнцу.

– Послушайте, вы. У вашего дедушки был человек, старый слуга, секретарь. Где он? Тоже умер?

– Мишка? – спросил вертопрах. – Этот гнусный старикан? Он теперь чистит нужники. Хватит уже лодырничать. Впрочем, старик ни на что не годен. Хотите, я его продам? Возьму недорого, всего сто рублей. Только на что он вам? Помрет же скоро.

– Что, рублей? Ну хорошо. Цена высока, однако этот старик пригодится. У меня нет при себе такой суммы, но дайте бумагу и перо – я напишу расписку, по которой вы сегодня же вечером получите деньги.

Юнец прищурился.

– Ого! А хотите еще и музыкантов?

– Нет, мне нужен только старик.

Агата дернула Крылова за рукав.

– Вы с ума сошли, – прошептала она. – На что вам старик? Да еще за такие деньги?

– Молчите.

Лакей по требованию нового хозяина принес бумагу, перья и чернила. Гости уже потеряли интерес к происходящему и вернулись к танцам. Крылов быстро написал расписку. Тем временем привели старика. Он являл собой жалкое зрелище – одетый в грязные вонючие лохмотья, со спутанными седыми волосами и отросшей щетиной на дряблом лице, старик прятал измазанные в нужнике руки за спину и слабо моргал слезящимися глазами.

– Забирайте! – сказал юнец. – Как только получу деньги, пришлю вам купчую.

– Идем, отец, – обратился Крылов к старику. – Я старый знакомый твоего покойного барина. И я тебя выкупил. Больше не надо будет подтирать за этими…

Тут Крылов увидел слезы на глазах старика. Бывший секретарь Псалтырина попытался упасть на колени и поцеловать руку Крылову, но Иван Андреевич удержал его, не брезгуя запахом и грязью.

– Идем, идем, нас ждет бричка.

Пока они шли за медленно бредущим стариком к воротам, Агата шепнула Крылову:

– Я с ним вместе не поеду. От него плохо пахнет. Да и места в вашем экипаже не хватит.

– Хорошо, – кивнул Крылов. – Идите пешком.

– Как! – возмутилась Агата. – Я дама. А вы предлагаете мне идти пешком, усадив на мое место этого вонючего старикана?

– Этот человек всю жизнь работал секретарем Псалтырина, – ответил Крылов. – Я помню, что у него феноменальная память на прочитанное – оттого Порфирий Петрович и взял его к себе. Для нас он сейчас очень полезен. И, уверяю вас, Агата Карловна, пусть по рождению он – раб и ниже вас, но по образованию – выше иных академиков. И, кстати, я ничего не знаю о вас – кто вы такая? Каково ваше сословное положение?

– Уж не ниже вашего! – надулась Агата.

– То есть невеста без места?

Агата побледнела и замолчала.

Когда они подошли к бричке, Крылов смилостивился.

– Садитесь, – приказал он Агате. – Мы со стариком пойдем сами. Но вы, как только встретите извозчика, пришлите его к нам.

Агата молча пожала плечами, влезла в бричку и приказала Афанасию трогать. Когда бричка скрылась за поворотом, старик остановился.

– Простите, благодетель, не знаю вашего имени-отчества.

– Иван Андреевич Крылов. Литератор.

– Да-да, – пробормотал старик. – Литератор… Какая удача! – Он всхлипнул. – Бедный мой Порфирий Петрович, – сказал он, вытирая глаза. – Хотел дать мне вольную, но не успел. А этот мальчишка… Все сжег. Все! Все, что мы собирали столько лет. Все, что было собрано до нас. Все!

Он сел на пенек и наконец заплакал – некрасиво, по-стариковски, вздрагивая всем телом. Крылов вытащил из кармана сигару и закурил. Спешить было некуда, он ждал, когда старик успокоится.

– Господь отомстит! – услышал он бормотание старого секретаря. – Мне отмщение и аз воздам!

На дороге послышался стук копыт, и скоро подъехала коляска с кучером в темно-синем теплом халате.

– Это вас отвезти к «Большому самовару»? – спросил кучер. – Барыня велели.

– Нас, – ответил Крылов. – Нас.

– И этого? – Кучер указал кнутом на старика. – Тогда дай я холстину подстелю на сиденье, а то…

– Стели, – кивнул Крылов. – Да не больно болтай.

В гостинице Крылов велел Гришке отвести старика в баню и купить ему новой одежды. А после свести к цирюльнику, постричь, побрить и привести в божеский вид. А потом накормить и переодеть. Сам же Иван Андреевич пошел в трактир и заказал обед. Бричка Афанасия уже стояла во дворе гостиницы, но самого кучера и Агаты не было видно. Плотно пообедав, Иван Андреевич решил по старомосковской привычке подремать. Он вернулся в свою комнату и недовольно покосился на кровать. Его раздражала эта патриархальная привычка класть подушки пирамидкой, помещая на верх самую маленькую «думку», и накрывать это сооружение, достойное египетских фараонов, кружевной салфеткой. Раздражало, потому что нельзя было просто лечь и заснуть, а предстояло каждый раз разбирать эти подушки и убирать эту салфетку. В Петербурге Крылов приучил прислугу никогда не делать подобных пирамид, но здесь…

Как только Иван Андреевич улегся, как только он натянул на себя толстое стеганое покрывало, как только нежный послеобеденный Морфей смежил ему веки, обещая теплые сытые сны, в дверь постучал Гришка и ввел старика. Тот как будто стал выше ростом и помолодел лет на пять. Старик поклонился Крылову:

– Что прикажете? – спросил он.

– Вот! – заявил Гришка из-за его спины, улыбаясь во всю свою мартышечью мордочку. – Побрили, помыли, переодели и накормили.

Крылов недовольно хрюкнул:

– Дайте поспать. Потом приходите.

Старик с Гришкой ушли. Иван Андреевич снова закрыл глаза, но скоро понял, что сна больше нет. Вместо этого он стал думать об Агате Карловне. Из какой она семьи? Как стала шпионкой? В каких отношениях с императрицей? Были ли у нее мужчины? Он попробовал представить ее без платья, но не смог. Мысли начали путаться. Вдруг Иван Андреевич снова очутился в доме Ельгиных, только не было ни старика, ни его сестры. А в центре зала, где он говорил с Петром Яковлевичем, стояла статуя Венеры с лицом Агаты Карловны. Иван Андреевич обошел вокруг статуи и по филейной части понял, что перед ним – Венера Каллипига, Венера прекраснозадая, как ее называли греки. Придерживая тунику, она, полуобернувшись, как бы оценивала свои чудесные полные ягодицы. Крылов протянул толстые пальцы и дотронулся до теплого мрамора. Потом снова зашел спереди, чтобы полюбоваться на небольшие девичьи груди. Вдруг Венера повернула к нему голову Агаты Карловны и спросила:

– Не хотите ли понюхать соли, любезный Иван Андреевич?

– Охотно, – пробормотал смущенный литератор.

Он подал руку статуе и помог ей спуститься с пьедестала.

– У меня есть секрет, – сказала статуя. – Механизм. Он вот тут, внутри! – Она коснулась мраморной рукой своей груди. – Но у вас должен быть ключ, чтобы привести его в действие. Есть у вас этот ключ?

– Ключ? – спросил Иван Андреевич. – Какой ключ?

Венера засмеялась, и вдруг ее рука легла на панталоны Крылова.

– Вот, – сказала она. – Вот он, ключ. Но только он не от парадного входа, а от черного.

Статуя повернулась к нему спиной.

– Нравится? – спросила она. – Недаром меня прозвали Каллипигой? Ну же, Иван Андреевич, что вы робеете? Мы с вами – одного поля ягоды. Я невеста без места. Вы никчемный литератор из бедной семьи. Все нами помыкают, все над нами начальствуют. Разве не заслужили мы немного блаженства в этом мире?

– О да! – вдруг раздался чей-то голос, и из тени выступил нахал Крюгер, расстегивая свои панталоны. – Ты совершенно права, мон пулле! Абсолютно!

Иван Андреевич вдруг понял, что не может двигаться и принужден беспомощно взирать на Крюгера, который уже примостился позади Каллипиги, заслонив Венеру своей спиной. Крылов хотел одернуть нахала, но язык его не повиновался.

– Вот видите, до чего доводит нерешительность? – спросила Венера со сладострастным стоном. – Вы говорите, что не верите в любовь, а тем временем другие срывают цветы блаженства в саду Афродиты.

– К черту цветы! – зарычал Крюгер. – Аль анфер авек де флер!

– Нет! – наконец крикнул Крылов. – Нет! Не делайте это! Не при мне. Не при мне. Катя! Катя! Не при мне! Прошу вас!

Петербург. 1844 г.

– Катя? – переспросил доктор Галер. – Кто это?

Иван Андреевич будто очнулся.

– Зачеркни это, – сказал он. – Или лучше дай сюда этот лист. Живо!

Галер протянул ему написанное. Крылов быстро и с ожесточением начал рвать лист.

– Вот так! – сказал он наконец. – Я увлекся. Это никакого отношения к делу не имеет. Забудьте. Забудьте, как я забыл. Все это – горькое воспоминание юности.

Галер пожал плечами.

– Лучше перейдем сразу к разговору со стариком-секретарем. Итак, после того, как я проснулся, Гришка снова привел его ко мне. Только теперь вместе с Агатой Карловной.

– Хорошо, – кивнул доктор. – Я записываю.

Москва. 1794 г.

Когда она вошла, Крылов все еще находился под тяжким впечатлением от своего сновидения. И потому он встретил Агату неприязненным молчанием. Впрочем, Агата Карловна, казалось, не обратила на это никакого внимания. Она села за стол и приказала Гришке принести еще стульев. На один усадили старика, а второй взял себе Иван Андреевич, поставив так, чтобы оказаться как можно дальше от Агаты Карловны.

– Ну вот, – сказала она, оглядев чистого и стриженого секретаря. – Вы могли бы на театре играть трагических отцов. Или даже благородных волшебников.

– Благодарю, – тихо ответил старик. – Иона, сын Евграфов, к вашим услугам, сударыня.

Перемена в нем была разительная. Крылов помнил его таким по своим прошлым посещениям усадьбы Псалтырина. А вот Агата Карловна никак не могла соотнести этого спокойного и мудрого человека с тем вонючим существом, которым она брезговала накануне. И от этого Агата чувствовала себя неудобно.

– Иона Евграфович, – сказал Крылов, – крепка ли еще ваша память, как в лучшие времена?

– Крепка, – ответил старик. – Хотя о недавнем я хотел бы забыть.

Крылов достал свою записную книжку с карандашом и нарисовал герб, который увидел в доме в Лефортово.

– Вот, красный крест на желтом поле.

– И все? – спросил старик, поднося книжку к глазам.

– Все.

– Странно, – ответил Иона Евграфович. – Вас, наверное, интересуют времена раннего Средневековья?

– Нет-нет, – возразил Иван Андреевич. – Этот герб я приметил в доме, который принадлежит фамилии Ельгиных.

– Ельгиных? – удивился старик. – В Москве?

– Да.

– Вот так так! Как такое может быть?

– Что? – спросил Крылов.

– Вы скорее могли видеть его в Петербурге у тамошнего генерал-губернатора.

– Брюса? Якова Александровича? – быстро спросила Агата.

Старик кивнул.

– Этот щит – часть герба рода Брюсов. Брюсы происходят из рода шотландских королей четырнадцатого века. Если точнее, они правили и Шотландией, и Ирландией. Предок их, Робер де Брюс, прибыл в Британию вместе с Вильгельмом-завоевателем. Сын, тоже Роберт, стал лордом Анандейла после завоевания. Его младший сын, тоже Роберт, стал королем Шотландии. Правда, потом они корону потеряли, но королевская кровь все равно течет в жилах Брюсов.

– Брюс… – задумчиво произнес Крылов. – Яков Вилимович Брюс, сподвижник Петра – из этого рода.

– Да, – ответил старик. – Как и братец его Роман Вилимович, бывший при Петре главнокомандующим в Петербурге.

– Это Брюсы! – заметила Агата Карловна. – Но почему герб был в доме Ельгиных?

– Дело в том, сударыня, – ответил старик, повернувшись к ней, – что от королевской шотландской линии Роберта Брюса есть ветвь баронов Брюсов. И третий барон Брюс в начале прошлого века получил достоинство графа Элгин. Правда, чуть позже этот титул был заменен на Кинкардин.

– Значит, не Ельгины, а Эльгины… – задумчиво сказал Иван Андреевич. – Эта фамилия фактически и означает Брюсов?

– Несомненно, тут прямая связь. Эльгины – это Брюсы. Вернее, одна из ветвей. О которой, впрочем, я ничего не слышал. Как странно, – сказал старик тихо. – Вы говорите, они живут в Москве?

– Не совсем, – поправила Агата Карловна. – В Лефортово. И, судя по дому, очень давно.

– Да, – кивнул Иван Андреевич.

– Ну что же… если они произошли от Якова или Романа Брюсов, то вполне могут носить этот титул. Но тогда бы в книгах осталась запись. И я бы знал об их существовании. Видите ли, наши русские Брюсы – прямые потомки королевской шотландской крови. Это указано в графском дипломе Якова Вилимовича. А там, как вы понимаете, обманывать не будут. Их дед Уильям, или, как мы говорим, Вилим, приехал в Россию служить еще Алексею Михайловичу… Но неизвестные мне Эльгины! В Москве!

Иван Андреевич повернулся к Агате и вдруг снова вспомнил свой сон. Он секунду сидел молча, а потом тряхнул головой и сказал:

– Все становится слишком запутанным. Старик в Лефортово перед смертью, обращаясь ко мне, говорил, что в жилах его сына течет не только благородная кровь Эльгиных. Но если кровь Брюсов – королевская, то какая еще может сравниться с ней по величию?

– А как звали того несчастного? – спросил Иона Евграфович.

– Петр Яковлевич.

– Он был стар?

– Очень. Думаю, за восемьдесят ему перевалило.

– Еще более странно, – ответил старик-секретарь. – Если он из русских Брюсов, тогда отцом ему должен быть сам Яков Вилимович. Оттого и отчество – Яковлевич.

– Да, похоже, – кивнул Крылов.

– Но! – Старик поднял вверх корявый палец. – У Якова Вилимовича не было детей. У брата Романа – были. А у Якова – нет.

– А если… – задумчиво начала Агата Карловна. – Если у Якова Брюса были незаконнорожденные дети? Мог он дать им свою родовую фамилию – Эльгин – и поселить подальше от Петербурга?

– Такое возможно, – согласился старик.

– То есть вы хотите сказать, что Петр Яковлевич и Екатерина Яковлевна Эльгины…

– Петр и Екатерина! – воскликнула Агата. – Ну конечно! Конечно, это незаконнорожденные дети Якова Брюса, который назвал их так в честь своих покровителей – царя Петра и царицы Екатерины!

– И доверил им тайну Нептунова общества. Тайну обители, – хлопнул рукой по столу Крылов. – Ведь и сам Брюс состоял в этом обществе.

– Каком? – спросил старик.

– Знаешь ли ты, Иона Евграфович, про некое Нептуново общество?

– Слышал только то, что собиралось оно в Сухаревой башне. А зачем и что это такое – нет, не слышал.

– И Лефорт состоял в нем! – возбужденно сказала Агата. – А Лефортово…

– Это его земля, – кивнул Иван Андреевич. – Агата Карловна, нам надо переговорить с глазу на глаз.

Когда Иона вместе с Гришкой вышли, Крылов поджал свои толстые губы и пристально посмотрел в серые глаза девушки.

– Помните ли вы мое предположение, что Петр мог заточить в обитель своего незаконнорожденного сына?

– Да, – ответила Агата. – Но вряд ли здесь стоит задавать подобные вопросы. У стен могут быть уши. А ваше предположение слишком…

– Хорошо, – перебил ее Крылов. – Мы обсудим это завтра, когда поедем на поиски обители в Останкино.

– А что вы будете делать со стариком? Оставите здесь?

– Нет, отошлю в Петербург, к моему другу Бецкому, в доме которого я живу. Попрошу, чтобы он пристроил его в библиотеку.

– У вас будет свой крепостной в библиотеке? Оригинально.

– Нет, – серьезно ответил Крылов. – Я противник рабства. Как только я получу купчую от этого молокососа, выпишу вольную Ионе Евграфовичу.

Что-то промелькнуло в глазах Агаты.

– Вот как… – сказала она. – Интересно…

– Что?

– Ничего. На улице скоро стемнеет. Я хочу прогуляться, так что – до завтра.

Крылов кивнул, подождал, пока Агата удалится, а потом открыл дверь и позвал Гришку.

– Слушай, Григорий, – сказал Иван Андреевич тихо. – Хочу дать тебе задание, с которым ты точно справишься.

Камердинер кивнул. Крылов удивился – как быстро шпион Зубова согласился служить новому хозяину. Отчего? Чем таким пригрозила Агата Гришке? И насколько он испугался ее угроз?

– Нынче Агата Карловна собирается гулять по городу, – продолжил Иван Андреевич. – Ты пойди за ней и посмотри, куда она пошла. Не встречается ли с кем? А если встречается – о чем разговаривают.

– Понял, барин, – серьезно ответила эта мартышка в ливрее. – Все исполню!

Гришка ушел, а Крылов повалился на кровать, ругая себя за то, что послал своего камердинера шпионить за Агатой. И ради чего! Нет, ему вовсе не были интересны служебные тайны этой шпионки. Ревность – вот что двигало Иваном Андреевичем. Он никак не мог забыть соитие мраморной Агаты Карловны с этим наглым Крюгером!

Петербург. 1844 г.

– Вы действительно отправили старика к Бецкому? И дали ему вольную? – спросил доктор Галер.

– Да. Вечером приехал поверенный от внука Псалтырина с распиской. Я отсчитал десять червонцев, и дело было кончено. Иону я повез в Петербург, когда кончил мое дело в Останкино. Предварительно я составил ему вольную и заверил в Управе Благочиния. Но до Петербурга Иона Евграфович не доехал. Он умер под Тверью, прямо в дороге. И похоронен на простом деревенском кладбище.

– Печально, – сказал Галер.

– Тогда я не испытывал печали, если честно, – сказал Крылов. – Я был и без того потрясен тем, что со мной случилось. И той тайной, которая открылась мне. Вы и сами поймете степень моего оцепенения для всяких человеческих чувств, когда я буду заканчивать это повествование. Но – да, это очень печальная судьба. Впрочем, он умер свободным, зная это. И улыбался, покидая этот мир. Я впервые видел, как умирающий человек улыбается, глядя в небо.

– Ваш кучер Афанасий тоже помогал его хоронить?

– Нет. С Афанасием мы к тому времени расстались. Но об этом – тоже в свое время. А пока напишите вот что: Гришка вернулся поздно и сразу сообщил мне, что Агата отправилась в монастырь.

– В монастырь? – удивился доктор Галер. – Помолиться?

– Нет. И тут возникла еще одна загадка.

Москва. 1794 г.

Агата Карловна шла по дощатому тротуару, легко перескакивая те места, где доски раскрошились и утонули в грязи. Ворота Иоанно-Предтеченского женского монастыря, что стоял рядом с Басманными, были закрыты, но калитка в них не запиралась. Толкнув тяжелую кованую дверцу, Агата вошла и огляделась. Несколько старух-монахинь несли тяжелые ведра с водой. Еще одна мела каменную дорожку.

– Матушка, – обратилась к ней Агата, – покажи мне, где тут Салтыкова сидит?

Монахиня косо поглядела на девушку и не ответила.

– Матушка! – позвала Агата. – Ты глухая, что ли?

– Чай тут не зверинец, – ответила та. – Ходят и ходят! Всем посмотреть на злодейку. А может, она давно исправилась строгим постом и молитвой?

– Мое дело! – сказала Агата. – Мне надо.

Старуха махнула метлой влево.

– Вон, видишь, кельи? Там за углом есть окошко подвальное. И Бог тебе судья, девка.

Агата пошла в сторону длинного беленого дома с узенькими окошками под зеленой крышей. Завернув за угол, она отыскала у самой земли полукруглое окошко с решеткой. Земля вокруг была вытоптана – за все время, пока страшная Салтычиха сидела в каменном мешке, тысячи москвичей приходили посмотреть на узницу, крикнуть ей обидное слово или даже швырнуть во тьму подвала камешек – потому в праздники к окну темницы ставили часового, отгонявшего толпу. Но сейчас вечером не было никого, кроме Агаты да Гришки, который проник вслед за девушкой в монастырь и притаился за углом.

Агата Карловна прошла к самому окошку, подобрала юбки и присела у решетки.

– Дарья Николаевна! – позвала она. – Ты здесь?

Тьма за окошком молчала. Агата Карловна вдруг почувствовала безотчетный страх – как будто в подвале действительно затаился страшный хищник, которого сдерживала только старая решетка.

– Дарья Николаевна! – снова позвала она громким шепотом. – Я из Петербурга, от Николая Ивановича! Я тут одна. Подойди.

Во тьме послышался шорох. Потом две старческие руки с темными пятнами обхватили решетку скрюченными больными пальцами. И из тьмы наконец появилось лицо – старческое, с темными мешками под безумными глазами. Седые волосы были коротко острижены и торчали во все стороны. Дряблые щеки ввалились.

– Кто тут? – просипела старуха.

– Меня зовут Агата. Николай Иванович приказал зайти к тебе и спросить, не надобно ли чего.

Салтычиха вгляделась из-за решетки в лицо Агаты и вдруг усмехнулась:

– Пусть меня выпустит.

– Это не в его воле.

– Врешь. Ему только слово сказать. А я уж столько годков тут, в темноте, сижу.

– Как знаете, – пожала плечами Агата. – Я приказ выполнила, но коли вы не хотите говорить, то я так и передам его светлости.

– Свечей! – вдруг забормотала старуха. – Свечей! Много! Чистого белья! И… пусть пришлют мне Кольку Тютчева! Хоть на пять минуток! Сюда, в подвал! Поговорить с ним хочу.

– Я передам, – сказала Агата.

Она встала. Ей хотелось побыстрей закончить свою миссию и вернуться в гостиницу, подальше от этой безумной. Но Салтычиха вдруг просунула сквозь решетку свою руку и ухватила Агату за край юбки.

– Ничего не надо. Ничего, – зашипела она. – Кольку Тютчева, зазнобу мою, пусть приведут. Слышишь?

Агата рванулась и освободила свою юбку из руки безумной старухи. Она бросилась к воротам монастыря, не заметив даже Гришку, который не ожидал от нее такой прыти и просто постарался вжаться в стену. А Салтычиха все тянула:

– Кольку мне! Кольку мне приведите! Тютчева!

Петербург. 1844 г.

– Тютчев? – спросил доктор Галер, зажигая новую свечу. – Он не родственник камергеру Федору Тютчеву? Мне попалась как-то в лавке книга его стихов. Для камергера он пишет очень неплохо.

– Тютчев сейчас в Мюнхене, – ответил Иван Андреевич. – Кажется, вышел в отставку по линии Министерства иностранных дел. Да, как поэт он, конечно, не дотягивает до Пушкина, упокой Господь его мятущуюся душу. Но Пушкин – он один такой на все поколение. Быть его современником Тютчеву трудно.

– А вам? – спросил Галер.

– А мне все равно, – равнодушно ответил Крылов. – Я басни пишу. Если бы Пушкин начал писать басни – я сам бы его пристрелил. Вы знаете, сколько раз Саша участвовал в дуэлях, которые заканчивались примирением противников? Нет? Более десятка! Он был задиристый петушок, да только клюв у него вырос коротким. Поэтому и погиб, как только встретил противника пусть глупого и никчемного, но храброго.

– Так тот Тютчев…

– Николай Тютчев был дед нынешнего Федора. А Салтычиха в те времена была красавица-вдова. Дарья Николаевна Салтыкова! Про нее ходили ужасные слухи – будто она сама поленом насмерть забивала дворовых и домовых девок только за то, что ей не нравилось, как они постирали белье или помыли полы! Но никто даже пикнуть не смел – потому как родня ее находилась при дворе, и при этом в большой силе. Да и в самой Москве два Салтыкова – отец и сын – в те времена были генерал-губернаторами! Наконец, Матушка решила преподать урок. Не знаю, что было тому причиной – возможно, какая-то малость. Например, ссора между вельможами, дерзость или манкирование императрицыными приказами – да что угодно! И Матушка захотела припугнуть свой двор. Расследовать преступления Салтыковой был послан никому не известный и совершенно не родовитый следователь, не связанный ни с какими партиями при дворе. А чтобы его воспринимали всерьез, следователю был придан помощником целый князь – Цицианов! Представляете!

– Да, – задумчиво произнес доктор. – Такое было возможно только в прошлом веке…

– Правильно, – откликнулся Крылов. – И этот следователь… фамилию я сейчас запамятовал… А, нет, помню – Степан Волков, вместе с князем Дмитрием Цициановым шесть лет вели следствие, а потом предъявили Салтыковой обвинение в убийстве ни много ни мало ста тридцати восьми душ!

– Я что-то читал об этом, но не помню уже подробностей, – признался Галер.

– И тут уж не спасли ни связи, ни деньги. Потому что императрица своим приказом постановила Салтыкову судить. Ее и осудили. На Лобном месте построили эшафот, поставили на него Салтычиху в одной рубашке и с листом на груди: «Мучительница и душегубица». Лишили дворянского звания и заточили в склеп в монастыре. Поначалу держали в полной темноте. А свечу зажигали только во время еды. Так, кстати, она пережила и чуму – именно потому что находилась в полном карантине! Потом наказание смягчили, перевели в камеру с окном. Но оттуда никогда не выпускали.

– И сколько же она так просидела? – спросил Галер.

– Тридцать три года! И аккурат в 1800-м померла.

– Но при чем же тут Тютчев? Почему она требовала его в свою камеру?

Крылов недоуменно посмотрел на доктора – он за рассказом про страшную Салтычиху совсем забыл, с чего начался этот разговор.

– Тютчев-дед? А! В то время он был простым инженером и жил по соседству. И у них случился роман со вдовой. Бурный, надо сказать…

– И что же? – недоуменно спросил Галер. – Он наблюдал, как его… пассия мучила и убивала своих дворовых девок?

– Не только девок, но и мужиков. Да весь дом об этом знал! – воскликнул Иван Андреевич. – Не в тайне же, не под покровом ночи это происходило. И не только сама она убивала – иногда приказывала гайдукам своим пороть несчастных. А потом уже и поленом… Очень она любила почему-то хватать полено и бить.

– Такая… дама с поленом, – пробормотал Галер.

– Вот именно. Думаю, что и сам Тютчев был свидетелем этих сцен… Но куда ему! Он же как муха в паутину попал! Соблазнился прелестями богатой и красивой вдовы. Но не просто богатой и красивой, а еще и властной. Да со связями. Куда ему было податься? Не удивлюсь, если сама Салтыкова стращала его: мол, сбежишь – и тебя поленом. Да только Тютчев однажды – тю-тю! Обвенчался по-тихому с другой. Мол, все – с женатого и взятки гладки. А на допросах рассказал следствию все без утайки. Ведь показания беглых крепостных, с которых это все и закрутилось – что? Ничто! А вот показания дворянина… тут уж не попрёшь… – Крылов замолчал и начал раскуривать сигару. Наконец он сказал: – Впрочем, что это я?.. Дело прошлое, конечно. А! Ну, конечно! Когда Гришка пересказал мне разговор у того окошка, я оторопел. Агата передавала Салтычихе привет от Николая Ивановича! А это мог быть только один Николай Иванович – а именно ее племянник граф Николай Иванович Салтыков! Самый влиятельный сановник при дворе.

– Судя по вашему рассказу, самым влиятельным был в то время Платон Зубов, – удивился доктор Галер.

– Зубов! – скривился сквозь дым Иван Андреевич. – Зубов просто бледный мотылек, который прилетел на угасающий огонь в чреслах императрицы. Салтыков был не то! Салтыкова уважали все – и Матушка, и Павел Петрович. Он – единственный, кто мог свести их вместе. Хромой как черт, одна нога короче другой, сам худой как щепка, но при этом – бывший вояка! Вояка бесстрашный и заслуженный! А под конец жизни сменил шпагу на трость, мундир на придворный кафтан, а бесстрашие на обходительность. Но без него не принималось ни одного решения при дворе! И вот тут у меня в душе шевельнулось сомнение: а что, если Агата специально заставила меня думать, будто ее послала сама Екатерина? Подбросила мне задачку с Аргусом и Павлином? Что, если послана она не Матушкой, а Салтыковым? Салтыков хитер – мог и сам придумать такую комбинацию. Ведь не мог же я написать императрице – мол, осаждает меня девка молодая, говорит, что она ваша шпионка, правда ли это, матушка-государыня? Я принял на веру, потому что был не искушен. Шпионке Екатерины я был обязан открыться полностью, потому что сама Екатерина послала меня в Москву. А вот шпионке Салтыкова, каков бы он ни был царедворец, я мог бы и не открыться.

– Могли бы? – спросил Галер.

– Но тут было важно понять другое, – продолжил Крылов. – Зачем все это Салтыкову? Просто быть в курсе событий? А если его обман с Агатой станет вдруг когда-нибудь известен Матушке? Может выйти прескверно! В чьих интересах действовал Салтыков, было понятно сразу – в своих собственных. Но не такова работа царедворца, чтобы не иметь второго, а то и третьего ряда замаскированной обороны. Если Платон Зубов работал на себя, если Безбородко работал на Павла, то какие карты мог иметь в рукаве Салтыков? И тут меня как громом ударило! Все куски мозаики вдруг встали на свои места! Все сошлось! Недоставало только прямого признания. Я вскочил с кровати и начал колотить по стене, пока Гришка, спавший в соседней каморке, не примчался как ошпаренный!

– Гришка? – удивился Галер. – Вам было нужно его признание?

– Конечно нет. Я же не знал, в какой комнате остановилась Агата. А он знал и сказал мне.

Москва. 1794 г.

Крылов заколотил кулаками в дверь, а потом, не дожидаясь ответа, рванул ее и ворвался внутрь. Он дышал как раненый кабан, с налитыми кровью глазами. Агата Карловна, сидевшая у стола спиной к нему, вздрогнула, но не повернулась.

– Это вы, Иван Андреевич? – спросила она. – Не спится?

Только тут Крылов заметил, что девушка была одета лишь в тонкую батистовую рубашку, вероятно, готовясь отойти ко сну. На столе перед ней стояло маленькое зеркало. Батист был так тонок, что совершенно не скрывал очертания стройной спины, переходящей ниже в замечательные формы, действительно достойные Венеры Каллипиги. Иван Андреевич вдруг поперхнулся и закашлялся.

– Водички попить вам надо, – произнесла Агата. – Поперхнулись?

Крылов заметил, что все это время она смотрела на него через зеркальце на столе.

– Никакая вы не шпионка государыни, – сказал он, откашлявшись. – Вы меня снова обманули.

Агата продолжала внимательно смотреть на Крылова через зеркало, дожидаясь продолжения.

– Вы служите совсем другому лицу, а именем императрицы только прикрываетесь.

– Но-но! – сказала Агата. – Такими словами не бросаются.

– Гришка проследил, как вы передавали привет Салтычихе от ее племянника, Николая Ивановича.

– И что?

– А то, что Салтыков – воспитатель царевичей Александра и Константина! Не стройте из себя дурочку! Даже мне уже понятно, что тут дело касается престолонаследия. И если уж Безбородко представляет интересы Павла, то Салтыков – Александра. Всем известно, что Матушка колеблется – оставлять ли Павла наследником или передать трон Александру.

Агата положила зеркало на стол и повернулась к Крылову, явив его глазам прекрасную девичью грудь, нескромно очерченную батистом.

– Иван Андреевич, – сказала она с укоризной. – Вы, ей-богу, как ребенок.

– Почему это? – вспылил Крылов, адресуясь, к своему ужасу, не столько к лицу Агаты Карловны, сколько к вызывающим холмикам ее груди.

– Знаете ли вы, как сложно устроен двор? Как трудно что-то утаить? Когда Матушка послала меня в Москву, Николай Иванович узнал об этом через три минуты. Он попросил сходить к бедной своей тетке и узнать, не надо ли ей чего.

– И только? – недоверчиво спросил Крылов, поднимая глаза на спокойное и насмешливое лицо Агаты.

– Вот и я не поверила, что Салтыкову нужно только, чтобы я посетила его родственницу. И сказала ему это прямо.

– И что он ответил?

– Ответил, что не нуждается в моих услугах как тайного агента, потому что все мои донесения прочтет и так, сразу после государыни.

Крылов помолчал, а потом пожал плечами.

– Что ж… – сказал он.

Агата встала из-за стола, потянулась, бесстыдно демонстрируя Ивану Андреевичу восхитительную свою фигуру, а потом сказала просто:

– Идите-ка спать. А то еще люди подумают невесть что.

Петербург. 1844 г.

– И вы ушли? – спросил доктор. – Поверили ей?

– Я ушел, – кивнул Иван Андреевич. – А вот что насчет доверия… Я вообще человек недоверчивый. К тому времени я уже смекнул, что считать ее неопытной шпионкой, которая с первого же раза как бы случайно выдала себя… Нет! Это было сделано нарочно. О, это был хитрый ход. Как завязать отношения с человеком, за которым ты должна следить, рискуя быть изобличенной в каждый момент? Просто раскрыть карты. Притвориться шпионкой-дурочкой, честно исполняющей то, что тебе велено, но неопытной. Мужчинам импонирует неопытность молодых дурочек – они ловятся на нее, как плотва на толстого червяка. Так она и меня подцепила – потихоньку, без рывков, медленно травя, то натягивая, то отпуская лесу. Другое дело, что к моменту, о котором идет речь, я уже точно для себя уяснил: теперь нельзя верить никому. Никому!

– Так девушка сказала вам правду или обманула?

– Ты все узнаешь в свое время, – ответил Крылов. – На сегодня хватит, что-то я устал. Вернемся к работе завтра, если я не умру во сне.

Петербург. 1794 г.

Николай Иванович Салтыков сидел на скамейке беседки, прислонив свою трость к пьедесталу большой статуи Гермеса, стоявшей у входа. Наедине с Агатой он сбросил с лица маску придворной вежливости и теперь походил скорее на пожилого ростовщика, требующего денег с закоренелого должника. На прямой вопрос Агаты он досадливо скривил свои сухие тонкие губы.

– Ты, милая моя, еще так молода и глупа, что уж, конечно, не тебя бы я послал с деликатным поручением.

– А вот Матушка послала! – ответила смело Агата, хотя никакой смелости в тот момент не чувствовала.

– Матушка! Матушка! – пробормотал Салтыков. – Матушке можно все – она императрица! Матушка по этому делу могла обратиться к мне, своему верному слуге, а вместо этого посылает с заданием девчонку.

Агата промолчала.

– Матушка, дай Бог ей крепкого здоровья и долгих лет счастливой жизни, – продолжил Николай Иванович, – мудрая женщина. И уж конечно, она прекрасно понимает, что после смерти Петра Алексеевича основные беды России произошли из-за проблемы престолонаследия. Петр не смог вырастить себе наследника, а кончилось тем, что на троне Романовых самих Романовых нет. И это еще счастье, что Матушка стала императрицей – Провидение послало нам в ее лице настоящее спасение от больших бед. Пусть не по крови Романова, но по духу. Но Матушка не глупа, нет, она не может позволить себе поверить в собственное бессмертие. И уже загодя думает о том, куда поплывет этот огромный корабль. И кто встанет у штурвала.

Он посмотрел на Агату и приложил палец к губам.

– Сядь рядом. Молчи и слушай, девочка. Наш мир рушится. Впереди – страшные потрясения, начавшиеся в Париже. Наша беда в том, что эти потрясения пришлись не на начало царствования Матушки, а на его конец. И твердой рукой, с пылом и умом она может не успеть удержать чудовище в его логове. Посмотри и на меня. Я стар. Я сражался и водил войска. Но я сражался с другими людьми – не с теми, кто сейчас поджигает траву у нас под ногами. Мы уходим вместе с веком. Все – Потемкин уже ушел. Орлов – ушел. Суворов скоро уйдет. Я уйду… И Матушка уйдет… А кто встретится грудь с грудью с новой напастью? Павел Петрович? А сдюжит? Или Александр? Или Константин? Вот проблема…

Агата сидела рядом со стариком, зачарованная и тем, что он говорил, и той серьезной откровенностью, с которой Салтыков к ней обращался.

– Знаешь ли ты, зачем государыня послала этого бумагомараку в Москву? – спросил Николай Иванович.

– Произвести розыск. Найти что-то.

Салтыков устало улыбнулся:

– Неужели ты полагаешь, что в этой стране есть хоть что-то, что неведомо императрице? Она, наверное, прекрасно знает или хотя бы догадывается, что именно должен отыскать этот… как его…

– Крылов?

– Дело не в том, чтобы разыскать, главное, чтобы у ищейки хватило наглости или глупости вообще ввязаться в это дело. Ведь не в первый раз она запускает по явному следу такую безродную ищейку! Раз уж ты будешь в Москве, навести мою несчастную тетку, передай от меня привет. Знаешь, как ее осудили? Никто тогда из знатных людей не взял на себя смелость провести розыск. А Матушка вызвала безвестного судейского Степана Волкова. Он всю работу и сделал. Больше о нем никто не слышал. Но только тогда Матушке нужен был шум, чтобы прекратить воровство своих ближних. А здесь – незаметный человечек для дела, которое касается очень узкого круга лиц. Говорят, этот Крылов – не дурак. Это хорошо. Ум надо направлять. И направлять в нужную сторону, не давая ему ни времени, ни возможности остановиться и подумать.

– Так, – серьезно кивнула Агата, – слушаю вас.

Салтыков пожевал губами:

– Это тонкая работа, девочка моя. Главное – не дать ему понять, что в конце не будет никакой награды. Только… забвение.

– Забвение? – переспросила Агата Карловна.

– Если мы хотим что-то сохранить в тайне… то лучшее место для этого – в могиле.

Он подхватил свою трость и с трудом, припав набок, поднялся, глядя на Агату сверху вниз. А потом ехидно усмехнулся:

– Скажу тебе честно, девочка, это не идея Матушки. Она слишком добра. Да и не ее это дело – детали, последствия… Ты понимаешь?

Агата кивнула.

– Учти одно. Кто бы ни стал наследником, он вычистит Матушкиных людей и поставит своих. А вернее – моих, потому что я любезен и Павлу, и Александру. Так что решай, милая девушка, хочешь ты в будущем бедности или богатства? Безвестности или славы? Тюрьмы или собственного дома с выездом?

– И что я должна сделать? – спросила Агата.

– Писать не одно письмо, а два. Матушке… и мне.

Петербург. 1844 г.

Доктор Галер решительно пересек улицу и постучал в дверцу черной кареты. Кучер моментально повернулся к нему и прошипел:

– А ну отойди, барин, не велено.

– Но я хочу поговорить с твоим седоком, – решительно возразил доктор. – По какому праву он тут вынюхивает каждый вечер?

– По такому. Тебя не спрашивали.

– Ах, так ты заговорил! – Галер хотел взять за ручку и силой открыть дверь с темно-малиновыми шторками, но тут седок изнутри коротко постучал в переднюю стенку экипажа, подавая знак кучеру. Тот крикнул лошадям, тряхнул вожжами, и карета двинулась так резко, что доктор отскочил на шаг назад. Ему ничего не осталось, как в гневе смотреть на удаляющуюся карету.

9. «Три короля»

Неаполь. Гостиница «Три короля»

1717 г.

Фрося вошла в кофейню на первом этаже гостиницы и велела Паоле, дочке хозяина, которую она взяла с собой в качестве служанки, отнести покупки наверх, в комнаты.

– Синьора вернулась? – спросила Мария, мать Паолы. – Такая жара! Хотите я принесу лед в ваш номер?

– Да, – ответила Фрося. – Хочу. Что мой… мой муж, он никуда не выходил?

– Синьор Алексис у себя. Он потребовал еще кувшин фалернского и куропатку. Правда, сдается мне, куропатка осталась нетронутой. Синьор так мало ест! Он, случайно, не заболел?

– Нет, все хорошо. Он всегда так…

– Может быть, чашку шоколада? Для бодрости. Я могу подать вам ее с бокалом холодной воды.

– Позже.

– В вашем положении… – женщина, улыбаясь, кивнула на живот Фроси.

– Потом.

Ефросинья смотрела на столик у окна, за которым сидел их молчаливый охранник Гуго Шлегель. Он проводил тут целые дни, прерываясь только когда царевич вдруг решал выйти в город, чтобы сопроводить его. Сидел и смотрел на улицу, по которой катились экипажи, проезжали верховые, спешили пешеходы, а иногда пробегали стайки мальчишек. Вот старьевщик со своей тележкой остановился напротив окна и начал делать Гуго знаки, спрашивая, не найдется ли у него товара на обмен или продажу. Немец только досадливо махнул ему – проезжай.

Фрося подошла к столику Гуго.

– Герр Шлегель, – сказала она. – Что вы будете делать, если они вдруг появятся?

– Не если, а когда, – ответил он ей, не поворачиваясь.

– Вы уверены?

– Я видел этого вашего Румянцева. Он не остановится ни перед чем.

Фрося пожала плечами, отодвинула от стола стул и тяжело села, также глядя в окно.

– Так что вы будете делать?

Гуго указал им на дом на другой стороне улицы – приземистый, в два этажа, с потемневшей черепичной крышей.

– Вон там я снял комнаты для пяти своих человек. Они по очереди дежурят. Если я махну платком, они схватят заряженные мушкеты и приготовятся стрелять.

– Прямо здесь, в Неаполе? Посреди города?

– У меня есть бумага от вице-канцлера, позволяющая сделать это.

– Но местная полиция…

– А, – Гуго презрительно отмахнулся, – итальяшки не пикнут, покажи я им бумагу из Вены.

– Они не любят вашего императора.

– Конечно. Но и императору не требуется их любовь. Только подчинение и налоги.

Мать Паолы все же принесла бокал лимонада. Фрося не взглянула в ее сторону, но бокал взяла с подноса.

– А если я прикажу вам ничего не делать? – спросила она спокойно и отпила глоток.

Тут Гуго впервые посмотрел на нее с удивлением:

– Вы? С какой стати?

– Я неправильно сказала. Если сам царевич прикажет не вмешиваться?

– Мой господин – вовсе не ваш царевич. Я исполняю приказы вице-канцлера фон Шенборна.

– Но Шенборн далеко.

– Все равно. Мне приказано скрывать местопребывание царевича, хотя он делает все, чтобы его нашли.

– А если его найдут? – спросила Фрося.

– Я должен буду перевезти его в другой город.

– Вот ведь пень! – по-русски сказала женщина.

– Что?

– Вы со своим рвением можете больше навредить царевичу, чем помочь.

– У меня нет приказа помогать царевичу. – Гуго стал злиться. Его раздражало присутствие этой русской бабы. Фон Шенборн говорил, что она из простых, чуть ли не крепостная. Поэтому при первой встрече в Триесте, где Гуго нагнал экипаж царевича, он никак не мог соотнести информацию про эту любовницу беглого русского принца с изящной фигуркой, одетой в мужской костюм. Вот и теперь, уже в женском платье, она смахивала скорее на дворянку, чем на простую девку. Что за черт! Может, она понабралась ума в постели царевича? Не исключено! Хотя чему можно научиться у такого вечно ноющего пьяницы, как Алексей? Хоть он и представляется здесь, в Неаполе, имперским офицером, от него за версту разит русским – даром что местные до сих пор не видали других русских. Гуго снова стал смотреть на улицу, надеясь, что девка скоро уйдет к себе наверх.

– Вечером я иду в оперу, – сказал Фрося. – Но царевич останется. Так что вы можете торчать тут сколько душе угодно.

Она оперлась на столешницу и поднялась.

– Когда капитан Румянцев появится здесь, – сказал вдруг Гуго, – я не буду ждать. Приказ стрелять будет отдан мной тут же. У капитана передо мной должок. Мы убьем ваших офицеров, а потом отправимся дальше. Вы видели Мантую, Флоренцию и Рим. Но не были еще в Милане. Или в Венеции. Впрочем, конечный пункт будет не там.

– Где?

– Так я вам и сказал!

Фрося яростно фыркнула и пошла к лестнице. Немногочисленные посетители, уже привыкшие к этой парочке, не обращали на нее никакого внимания.

– Принесите лед ко мне наверх, – сказала Фрося, проходя мимо жены хозяина. – И пришлите свою дочку, мне надо переодеться.

Вена. 1717 г.

Дворец фон Шенборнов

Гостя провели на веранду, глядевшую прямо на небольшой сад, огороженный стеной. В центре Вены такую роскошь могли позволить себе только приближенные императора, да и то большинство предпочитало строить свои дворцы за стенами города, у земляного вала, среди парков.

На веранде стоял накрытый стол. Трое слуг в ливреях замерли около большого окна. Петр Андреевич подошел к каменным перилам, оперся на них руками, но потом взглянул на ладони – нет, чисто!

– Я люблю смотреть отсюда на город, – раздался голос за его спиной. – Это удивительное зрелище. Настоящий спектакль, только происходящий не на сцене, а в реальной жизни. Я видел отсюда дымы пожаров во время осады турок. Стаи птиц, кружащих над мертвыми. Слышал стук турецких барабанов, пронзительные вопли их труб, грохот орудий и крики воинов. Я видел отсюда, как город пустел во время чумы и погружался в темноту каждую ночь – так мало выживших зажигали свет в домах. А потом я увидел, как Вена словно перерождается – как в небо начали подниматься новые дома, слышал стук молотков и команды начальников над рабочими. А теперь по вечерам я слышу еще и музыку – новую прекрасную музыку. Вы слышали молодого скрипача Гертеля? Нет? Он сейчас концертмейстер при дворе в Эйзенахе. Я слушал его здесь, на веранде, в обществе Кунау – замечательного органиста. Вон там, в гостиной, за нашими спинами Кунау играл мне на клавесине свои произведения. И там же я наслаждался игрой величайшего композитора нашего времени. Вы знаете Иоганна Баха? Он недавно покинул Веймар, где был придворным органистом. Я предлагал ему остаться здесь, в Вене, но… между нами говоря, даже рад, что он не согласился. Бах – великий композитор, прекрасный исполнитель, но очень неаккуратен в словах и одежде. Он совсем не пользуется духами, представляете?

Петр Андреевич Толстой обернулся и посмотрел в толстое благообразное лицо вице-канцлера.

– Надо послушать, – сказал он. – Если так хорош, как вы говорите, увезу его в Петербург. Он выпить любит?

– Нет. Он предпочитает орган. В Петербурге есть орган?

Толстой пожал плечами.

– Может, уже и есть. У нас теперь так – не успеешь оглянуться, уже что-то построили или притащили из-за границы.

Фон Шенборн приглашающе указал на стол. Толстой кивнул и сел напротив вице-канцлера.

– Думаю, вряд ли какой город мира сравнится сегодня с Веной. Рим хорош своими античными развалинами, но в остальном – это город прохиндеев и воришек.

– Приезжайте в Петербург лет через пять, и мы с вами поспорим, – заметил Толстой.

Фон Шенборн снисходительно улыбнулся. По его знаку слуга налил вина. Толстой поднял тонкий венецианский бокал и попробовал:

– Неплохо.

– О! Еще как неплохо, – заметил вице-канцлер.

– Однако, – Толстой поставил свой бокал на мрамор столешницы. – Не буду ходить вокруг да около. Дело и так затянулось. Мой государь требует ускорить возвращение царевича в Россию.

Фон Шенборн продолжал внимательно смотреть на этого русского эмиссара. Поначалу он действительно был встревожен рассказом царевича про Петра Толстого. Однако со временем тревога улеглась – Толстой, казалось, не предпринимал никаких действий. И даже Веселовский снова появился в городе, однако теперь не пытался даже связаться с вице-канцлером, испуганно сообщив при встрече, что всеми царскими делами в столице теперь заправляет Толстой. И он строго приказал Веселовскому ни с кем в разговоры не вступать. В отсутствии Гуго фон Шенборн не мог получать подробных сведений о действиях Толстого. Но Гуго был нужен в Неаполе. Присланный им баварец Кох сообщил, что после бегства из Эренборга русских удерживали в крепости три дня, но после того как они похоронили своих товарищей, отпустили, осторожно, через болтливую кухарку намекнув, конечно же как страшный секрет, что господин, живший в крепости со своей женой, отправился в Баварию. После этого дерзкий капитан Румянцев с единственным выжившим офицером как сквозь землю провалился. Скорее всего он вернулся в Вену и тут же был отправлен на поиски канувшего Алексея. Что же, усмехнулся фон Шенборн, Бавария большая – пусть ищет там принца сколько угодно.

– Да-да, – кивнул Толстому вице-канцлер. – Эта странная идея искать царевича у нас в империи.

– Почему странная? – спросил Толстой. – Царевич Алексей со своей девкой Ефросиньей живет в Неаполе, в гостинице «Три короля». Под охраной вашего человека Гуго Шлегеля. И еще пяти молодцов, которые сторожат в доме напротив. Вернее, пока сторожат.

Фон Шенборн вдруг понял, что сидит неподвижно как истукан и вертит в пальцах бокал, глядя на двигающиеся губы Толстого.

– Завтра утром я сам отправляюсь в Неаполь, – продолжил Толстой. – Для начала мы сменим караул в доме напротив. Там будут наши десять человек, которые были набраны Румянцевым в порту Неаполя. Удалить или просто убрать одного вашего Шлегеля не составит труда. А потом мы возьмем царевича с девкой и увезем в Россию.

Фон Шенборн медленно поставил бокал. Но думать теперь следовало быстро.

– Зачем вы сообщаете это мне? – спросил он.

– Мы в любом случае увезем Алексея Петровича. Или морем, или по суше. Вопрос – станете ли вы чинить нам в этом препятствия. Мы их, безусловно, преодолеем, но хотелось бы решить дело мирно, без необходимости пробиваться в Россию силой.

Фон Шенборн вдруг почувствовал злость к этому медведю, который заявился в прекрасную Вену из своей варварской Тартарии и так грубо начал рвать нити тонкой интриги. Надо было указать ему на место.

– Герр Толстой, – сказал фон Шенборн холодно, – вы крайне самоуверенны. Не знаю, каким образом вы узнали, что царевич якобы находится в Неаполе, но даже если это так, поймите, никто не даст вам просто взять и увезти его в Россию без его же согласия. Вы забываете, что Алексей является родственником нашего императора, как все представители королевских дворов Европы. И если до сих пор Карл не старался особо помочь своему родственнику Алексею, то грубое похищение, которое вы мне тут расписываете, сделает его по-настоящему решимым. Вы не выедете даже за ворота Вены, если я прикажу. Мы не в России, герр Толстой. А вы все время об этом забываете.

Толстой, казалось, не обратил на эту тираду никакого внимания. Он снова пригубил из своего бокала.

– Неплохое вино, – сказал он спокойно. – Пожалуй, прикажу купить несколько бочек и отправлю их Петру Алексеевичу.

– Вы не найдете в Вене и трех бутылок, – отрезал фон Шенборн.

– Жаль.

Толстой огляделся по сторонам.

– Петр Алексеевич оценил бы, – сказал он. – Он большой любитель хорошо выпить и повеселиться. Слава богу, здоровье у него отменное. Он еще переживет и меня, и вас. И чем дольше будет жить наш государь, тем большей обузой будет становиться для вас Алексей Петрович, не так ли?

Вице-канцлер промолчал. Он все еще сердился, но уже начал приходить в себя. В словах русского был резон.

– Вы говорите – похищение, но есть и другой путь. Я могу приехать в Неаполь и уговорить царевича вернуться добровольно. У меня есть письмо от его отца, где Алексею Петровичу обещается полное прощение. Если царевич сам решит вернуться в Россию, у вашего императора не будет никакой причины чинить этому какие-либо препятствия, не так ли?

– Вряд ли вы сумеете уговорить Алексея, – возразил фон Шенборн.

– Это мое дело. Я надеюсь на вашу помощь.

– На мою помощь? – удивился его собеседник.

– Вы могли бы дать царевичу намек на то, что император Карл склоняется к выдаче его отцу. И тогда, напуганный, он согласится ехать сам, как бы по своей воле. Это лучше, если его привезут как беглеца, не так ли?

– Но с чего мне соглашаться?

Толстой кивнул в сторону слуг. Фон Шенборн недоуменно поглядел на него, потом повернулся к слугам и жестом велел им уйти.

– У вас прекрасный дворец, – сказал Толстой. – Но его содержание, а также расходы на жизнь… Все последнее время я наводил справки о вас, господин вице-канцлер.

– Обо мне? – испуганно переспросил фон Шенборн.

– Именно о вас. И недавно получил из Петербурга согласие царя Петра передать вам сто тысяч гульденов в знак особого расположения. А чтобы и далее поддерживать вашу благосклонность к России, мне предложено организовать вам ежегодную выплату пятидесяти тысяч гульденов.

Фон Шенборн задумался.

– Что именно я должен написать царевичу? – сказал он наконец.

Неаполь. 1717 г.

Гостиница «Три короля».

Царевич Алексей Петрович сидел спиной к окну, сгорбившись. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка и серебряный стакан. Алексей молча смотрел, как Фрося переодевается с помощью девчонки.

– Пойдем со мной, Алешенька, в оперу, – сказала Фрося, понимая, что царевич откажет.

Он действительно мотнул головой и налил вина в стакан.

– Ну что ты здесь сидишь как сыч? Как приехали, ты вроде ободрился, а сейчас снова в тоску ударился.

– Не хочу, – коротко ответил Алексей и выпил.

Мысли его текли медленно и тяжело, как расплавленная бронза по желобу.

Те радужные и легкомысленные планы, которые он строил, сбегая от отца, казались теперь совершенной глупостью. Да, Италия была ласковой и теплой, смешливой и податливой, как девка, но кто он, Алексей Петрович, кто он для нее? Обычный проезжий, остановившийся в гостинице. Для них, для всех, для этих людей – кто он? Никто. Там, в России, Алексей Петрович был наследником, господином. Там он стоял на ступеньку ниже царя, но с перспективой шагнуть однажды на самый верх. И пусть «птенцы гнезда Петрова» пытались подмять его под себя, завладеть волей и разумом – разве не мог бы он после воцарения сбросить с себя любые путы, разорвать любые союзы, сломать любые ограды? Да и не стал ли он сам пешкой в чьей-то игре? С чего это Веселовскому было так заботиться о побеге наследника? Не потому ли, что сам собирался вернуться с ним в Россию в славе и почете? И только ли он один тайно подталкивал царевича к бегству?

Алексею Петровичу вдруг стало пронзительно жаль себя. Он снова выпил.

– Уйди, Фрося, – крикнул вдруг царевич. – Иди одеваться к себе! Оставь ты меня!

Глядя на поспешно уходящую Ефросинью, полуодетую, с ворохом тряпья в руках, Алексей Петрович вдруг злобно поморщился. А она? Тоже – несчастная пешка в чьей-то игре? Или сама пытается тайно руководить его поведением? Не послушай он ее там, в Эренборге, останься, сейчас бы уже ехал вместе с Толстым в Петербург. К отцу. Да, отец неистов в гневе, но разве сможет он поднять руку на родного сына? Пролить свою кровь? Ведь не бывало такого в истории, чтобы царь убил собственную кровинушку. Ведь врут про Грозного, что он заколол посохом Ивана Ивановича – не так все было. Умер младший Иван от болезни. А уж если Грозный царь своего сына пожалел, то Петр Алексеевич своего – и подавно! Сошлет в монастырь, как мать… Но и в монастыре люди живут.

Как будто что-то кольнуло в спину. Царевич повернулся к окну и глянул на улицу. Внизу напротив стояли двое мужчин и смотрели прямо в его окно. Холодом ударило царевича – он узнал этих людей.

Капитан Румянцев и граф Петр Андреевич Толстой! Рядом с ними стоял крытый паланкин, носильщики присели у стены противоположного дома и о чем-то переговаривались.

– Чашку кофе со сливками, – приказал Гуго.

Жара сморила его, хотелось вздремнуть, но что-то тревожило герра Шлегеля. До чертиков надоело сидеть здесь и пялиться на улицу. Особенно страдали руки в перчатках – они потели, хотелось снять промокшие перчатки и вытереть искалеченные пальцы досуха.

Девочка принесла кофе и поставила перед немцем. Он отпил несколько глотков и вдруг замер. Тревога сделалась сильнее. Что же произошло? Гуго отвернулся от окна и медленно осмотрел кофейню. Она была почти пуста – только трое мужчин сидели в дальнем углу. Но это были не привычные уже завсегдатаи. И вообще в гостинице стало очень тихо – поэтому звуки с улицы казались нестерпимо громкими. Гуго быстро допил кофе и собирался встать, чтобы проверить комнаты царевича, но тут его взгляд снова упал на окно. На противоположной стороне он увидел Румянцева, Толстого и паланкин! Шлегеля бросило в жар. Он выхватил из кармана платок и взмахнул им, ожидая, что сейчас распахнутся окна дома напротив и раздастся залп. Но ничего не произошло. Он еще раз помахал платком и увидел, как Румянцев смотрит прямо на него и грозит пальцем. Черт!

Капитан пересек улицу и вошел в кофейню.

– Вот и свиделись, – сказал он с порога и дал знак троице у дальнего столика. Те встали и вышли.

– Герр капитан, – пробормотал Гуго, – пришли за царевичем?

– Ваши люди из того дома, – Румянцев указал в окно, – кормят рыб. Вместо них там сейчас мои люди. Дом окружен. Однако лично я пришел не за царевичем. Им будет заниматься Петр Андреевич. Я же пришел за вами.

– Убьете меня прямо здесь или дадите шанс? – спросил Шлегель. – Вы хоть и слуга государев, но сейчас действуете не по его приказу. Вряд ли царь знает обо мне и наших разногласиях.

– Хотите драться? – удивился Румянцев. – Где?

– На заднем дворе, на палашах.

– Извольте. Отведите меня, и я дам вам удовлетворение. Где ваш палаш?

Гуго вынул оружие из-под стола.

– Вот.

– Отлично.

Румянцев прошел вслед за немцем за стойку, потом в дверь, ведущую на задний двор гостиницы. Здесь он снял свою треуголку и поклонился Шлегелю.

– Итак?

Немец хрипло засмеялся, отбросил свой палаш и выхватил из-за спины пистолет. Мновенно взвел курок и наставил дуло на русского:

– Ведь так вы поступили там, в Тироле, с четырьмя офицерами, которых я привел? А? Никакой дуэли? Вы не дали им умереть с честью, а просто застрелили. Вот и теперь получите то, что сделали с другими.

Румянцев, не меняя позы, спокойно смотрел на Шлегеля.

– Дурак ты, братец, – сказал он по-русски, а потом перешел на немецкий: – Я ждал, что вы так сделаете. Поэтому убил вас раньше. Вы уже проиграли, Шлегель.

Он сделал шаг в сторону, наблюдая, как шпиона начало трясти – пистолет в его руке заплясал, глаза закрылись.

– Та чашка кофе, – прохрипел Гуго, чувствуя, как его нутро раздирает страшная боль.

– Конечно, – ответил Румянцев, надел треуголку и вернулся в кофейню, не дожидаясь, пока противник упадет замертво на землю.

За полчаса последних постояльцев выгнали на улицу. Сам хозяин с женой и дочкой временно выехали к родственникам, лелея мешочек с золотом, полученный от русских. Вместо них на кухню отправился один из людей Румянцева – француз, умевший хорошо готовить. В кофейне обосновалось четверо дозорных. Еще трое продолжали дежурить у окон противоположного дома. Другие трое охраняли гостиницу на заднем дворе. Тело Шлегеля погрузили в паланкин и унесли, чтобы утопить в порту. Сам капитан поднялся к царевичу.

– Ваше императорское высочество, – сказал он. – Петр Андреевич Толстой прибыл из столицы, чтобы вручить послание вашего батюшки. И письмо от фон Шенборна, вице-канцлера Римской империи. Будьте добры спуститься.

Не дожидаясь ответа, он вышел. Принц покорно встал, схватил бутылку за горлышко и поплелся следом. Внизу он увидел, что Фрося тоже здесь – она сидела напротив Толстого и о чем-то тихо с ним беседовала. При появлении царевича все замолчали. Ефросинья встала и, поклонившись, отошла. Встал и Петр Андреевич. Низко поклонившись наследнику, он положил перед собой на стол два письма. Одно было запечатано знакомой отцовской печатью, на второй оказался герб фон Шенборнов. Не Карла и не принца Савойского, заметил про себя Алексей Петрович.

Царевич упал на стул, на котором не так давно сидел Гуго Шлегель, и приложился к бутылке. Отерев рот рукавом, он кивнул на письма:

– Что там?

Толстой, не спрашиваясь, тоже сел и взял в руки письмо царя.

– В этом – прощение от вашего батюшки и повеление вернуться в его объятия. В этом, – он указал на письмо Шенборна, – донесение от вице-канцлера. Он пишет, что император Карл склоняется к мысли не препятствовать посланникам русского царя вывезти наследника на родину.

Алексей усмехнулся и снова приложился к бутылке:

– А если я не захочу?

– Что же, – ответил Толстой. – На этот счет есть устное распоряжение Петра Алексеевича – вывезти вас силой, но уже не как сына, а как государева преступника. И вас, и вашу полюбовницу.

– Австрийцы?

– Они препятствовать не будут. Император Карл, конечно, будет возмущаться, но только после того, как вы уже покинете пределы его страны.

– Вот как? – Царевич оглянулся на Фросю. – Что думаешь?

– Спроси его про особые условия, – сказала та.

– Какие особые условия? – удивился Алексей Петрович.

Толстой снова указал на письмо царя:

– Здесь ваш батюшка позволяет венчаться с этой девицей, как только вы пересечете границу России.

– А потом в монастырь? – усмехнулся царевич.

– Вы давно не слышали новостей из Петербурга, ваше высочество, – сказал Толстой. – Петр Петрович, братец ваш, был прибран Господом на небеса в годовалом возрасте. Вы – единственный наследник по мужской линии. Так что насчет монастыря я бы не спешил. Возвращайтесь, поклонитесь отцу, откройте ему душу. Выдайте всех, кто вас подбивал на побег. И живите, пока… пока не придет время. Что вам тут по заграницам скрываться? Это риск большой. Ведь батюшка и так найдет вас хоть на краю света. Мы найдем. Поедем в Петербург или в Москву, куда хотите. Вы нужны царю. И всем подданным вашим, Алексей Петрович.

Царевич понурил голову. Искоса он бросил взгляд на улицу, которая даже не подозревала, какие вопросы решаются сейчас здесь, в этой кофейне.

– Значит, ни отказаться, ни сбежать… – пробормотал он.

– Да, – ответил Толстой, – выбор только, кем вы вернетесь – наследником или преступником.

10. Крепостная актриса

Петербург. 1844 г.

На следующее утро доктор Галер пытался рассказать Крылову о своей попытке встретиться с таинственным человеком в черной карете, но Иван Андреевич пребывал в прострации. Казалось, он спит с полуоткрытыми глазами. Сигара тлела между его толстыми пальцами, пуская вверх тонкую серую струйку дыма. Галер кликнул прислугу и велел принести крепкого кофе.

– Вы будете диктовать сегодня? Или ограничимся процедурами? – спросил Галер у Крылова.

– Садись, пиши, – прохрипел Иван Андреевич. – Чего мне твои процедуры? На чем я остановился вчера?

– Вы собрались ехать в Останкино.

– А! – Иван Андреевич почесал свою вислую щеку. – Да… Но надо тут пояснить одну штуку. Это важно. Прежде чем отправляться, я потребовал, чтобы Гришка привел ко мне Иону Евграфовича. А когда тот явился, расспросил старика об этом имении Шереметевых. На всякий случай: если у вас под рукой есть ходячая энциклопедия, грех не воспользоваться, отправляясь в неизвестное место. Ты бывал в Москве?

– Один раз, и то проездом, – признался доктор. – Но слышал эту историю про театр и крепостную актрису, которую старый граф взял в жены.

– Но тогда никакого театра в Останкино еще не было, – сказал Крылов, отхлебывая кофе из чашки. – Николай Петрович жил в другом своем имении, в Кусково. И театр был только там. Граф уже жил с Жемчуговой, но чтобы жениться! На крепостной – графу? Тогда об этом и не слыхивали еще. А в Останкино стояла церковь при старом доме, в котором обитали какие-то родственники графа – то ли мать, то ли тетка. Но меня интересовало вот что – обитель строилась еще в начале века. А Шереметевы получили Останкино позже. Императрица упоминала, что строительство вел князь Черкасский. И точно – по словам Ионы, в те годы вся усадьба принадлежала еще князю Алексею Михайловичу Черкасскому. А к Шереметевым она перешла как приданое дочери Черкасского, когда та обвенчалась с Петром Борисовичем Шереметевым, отцом Николая Петровича. Черкасский в конце жизни при Елизавете был канцлером и заведовал всеми иностранными делами. А что он делал именно в тысяча семьсот восемнадцатом? Иона помнил и это – Черкасский тогда строил Петербург в качестве обер-комиссара по поручению Петра. И входил в круг его доверенных лиц. Смекаешь?

– То есть имел в своем распоряжении материалы и рабочих? Но не в Москве.

Крылов обрезал новую сигару и прикурил. Наконец после паузы он кивнул.

– Да, он был в строящейся столице. Но раз обитель водворили в его имении, значит, он как минимум должен был об этом знать. И еще – вот интересный факт! Сразу после того, как обитель, судя по всему, была достроена, Петр Алексеевич услал князя губернатором в Сибирь! И Черкасский сидел там, пока царь не отдал богу душу. Интересно?

Доктор пожал плечами. Он быстро просмотрел вчерашние записи и сказал:

– Вот тут вы говорили, что собирались переговорить с Агатой Карловной в дороге. По поводу незаконнорожденного ребенка царя Петра, которого он якобы заточил в этом самом секретном доме. Это интересно.

– Да, – сказал Крылов. – Такой разговор имел место.

Москва. 1794 г.

Они снова выехали на Сретенку, миновали ее, оставив слева громаду Сухаревской башни, а справа – Аптекарский огород. Потом бричка покатила мимо садов и заборов Первой Мещанской в сторону Троицкой заставы. Небо заволокли серые осенние тучи. Агата Карловна сидела молча, сонная и неразговорчивая. Молчал и Крылов, сцепив пальцы на животе и время от времени хватаясь за дощатый борт повозки, когда она резко подпрыгивала на земляном ухабе или на плохо уложенной булыжной мостовой. Наконец Иван Андреевич повернул голову к Агате и сказал:

– Чужие нас здесь не слышат. Пора поговорить о том, кого Петр мог содержать в том тайном месте. Я имею в виду обитель.

– Да, да, – рассеянно ответила Агата. – Давайте поговорим.

– Своего первого сына, Алексея, он казнил. Другой сын, от Екатерины, Петр Петрович, умер. Своего внука от Алексея и принцессы Шарлотты он обошел престолонаследием. А других претендентов мужского пола у царя как будто не было. Или были?

Крылов выжидательно уставился на Агату Карловну. Но та только пожала своими узкими плечиками, укрытыми лисьим воротником.

– Возможно, – сказал наконец Крылов, – что у Петра все же был какой-то наследник мужского пола, пусть и зачатый вне брака. Не зря же он в своем указе о наследовании престола написал, что трон и империю может принять либо его прямой потомок, либо любое лицо, которое будет избрано. А указ этот не отменен и по сию пору. И знаете что?

– Что? – спросила Агата.

– Этот указ оказался очень выгоден для последующих дворцовых переворотов. Ведь выбор гвардии вполне можно рассматривать именно с такой точки зрения – как следование указу царя! Тут уже кровь становится не важной. Екатерина наследовала не крови, а духу Петра. Правильно?

– Ах, – простонала Агата Карловна, – опять вы пытаетесь втянуть меня в свои умозрительные кущи. Я плохо спала ночью.

– Отчего?

Агата покосилась на него и тонко улыбнулась:

– После того как вы ворвались в мою комнату. Забыли уже?

Крылов недовольно хрюкнул и забарабанил толстыми пальцами по своему животу.

– Я сейчас о другом, – сказал он. – Если ребенок был мал, то Петр вполне мог решить оставить трон Екатерине, но только до момента совершеннолетия этого несчастного. Но и сама немка успела посидеть на троне всего два года. Так что, когда она умерла, этот маленький узник обители мог быть еще не готов к коронации. А потом – завертелось, закружилось, и о нем забыли. Судя по письму, которое мне вручил Эльгин… он же Брюсов отпрыск, этот наследник либо уже умер, либо… Нет, конечно, он умер. Вряд ли Нептуново общество, которому поручили заботу о тайном наследнике, решило выпустить его на волю. А может…

– Они его убили, хотите вы сказать? – спросила вдруг Агата буднично.

– Да, – признался Крылов. – Или они, или кто другой. Например, царедворцы, узнавшие тайну.

– Дебри, дебри, – пробормотала Агата Карловна и зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

– Да бросьте! – вскипел Крылов. – Может, я что-то и нафантазировал, но очевидно же – здесь скрыта тайна, связанная с именем Петра Алексеевича.

– Но это может быть и не человек, – возра-зила Агата. – А вдруг обитель была создана для охраны особо секретных документов двора Петра Алексеевича, которые давно уже утратили значение? Тайные договоры с иностранными дворами? Расписки купленных вельмож в Англии, Голландии или Франции? Мало ли?

– Но зачем тогда ежегодно присылать крупную сумму денег?

– Для караула.

Крылов задумался.

– Золото? Да еще в таком количестве? Полк они, что ли, там держали с батареей пушек? Нет, ерунда, – сказал он. – Документы можно просто зарыть в землю или хранить в потайном месте в Петербурге.

– А если речь идет о тайной казне? – тихо спросила Агата Карловна. – Вы не подумали? Петр мог создать тайное хранилище для большого количества золота – на крайний случай. И для него вполне могло потребоваться строительство большого здания.

– Но само название – обитель… – попытался возразить ей Иван Андреевич.

– Обитель Плутоса, – перебила его Агата. – Вы же понимаете, что для бога богатства нужна обитель?

– Вы ничего не смыслите! – закричал Крылов. – Разве может женщина понять, что никакой обители Плутоса в России быть не может?

– Не кричите на меня, Иван Андреевич, – сухо сказала Агата Карловна. – Я просто предположила. Если вам есть что ответить – ответьте.

– Почему Матушку называют Минервой, а не Афиной, хоть Афина и Минерва – суть одна богиня, только первая – римского пантеона, а вторая – греческого?

– Почему?

– Потому что Рим был империей. И Москва – Третий Рим по Филофею. Россия – империя. А Греция была республикой. И уже одним своим падением перед Римом доказала, что республиканское правление перед имперским – ничто. Вчерашний день. Преданье старины глубокой. Прошлое.

– Мне казалось, – прищурилась Агата Карловна, – что вы придерживаетесь республиканских взглядов.

– Чушь! Я просто не люблю ослов. Особенно в каретах шестериком. Смешно, когда шесть лошадей везут осла. Историей доказано, что империя лучше республики. И все дело только в императоре. Нам довелось жить при просвещенной императрице – слава Провидению! Представьте, что Матушки нет, а всем заправляет галдящая толпа на площади. Нет, я не хотел бы жить при таком правлении – пусть у меня будет только один высший критик вместо тысячи глупцов!

– А Плутос – греческий бог? Но у него же есть римское имя? – перевела разговор Агата.

– Нет. В римском пантеоне не было бога богатства.

– А Плутон?

– Нет. Созвучно, но и только. Плутон – бог смерти, бог подземного царства. Греческий Аид – вот это римский Плутон. Ну, и, конечно, вряд ли Нептуново общество будет строить Плутонову обитель. Нептунову – это еще куда ни шло.

– Хорошо, – кивнула Агата Карловна. – Пусть это будет Нептунова обитель.

– Не путайте меня! – вскипел Крылов и за-молчал.

– Скоро мы все и так узнаем, – примирительно сказала Агата. – А пока не приехали, дайте мне подремать.

Она закрыла глаза и откинулась на заднюю стенку. Но Крылов, покосившись на лицо девушки, заметил, что глаза ее под веками двигались – похоже, что шпионка только притворялась, что спит, а сама в этот момент что-то обдумывала.

Они простояли полчаса под дождем у Троицкой заставы, ожидая среди скопившихся телег – караул перекрыл проезд, пропуская в Москву большой обоз. Солдаты с накинутыми на треуголки пелеринами стояли редкой цепью, опираясь на ружья, и не обращали внимания на гневный ропот возчиков. Наконец бричка Крылова оказалась на широкой, грязной дороге. Еще через час пути она въехала в огромную дубовую рощу, за которой скрывалась усадьба. Среди дубов выделялся один – настоящий древний гигант, он стоял у дороги. Ствол в четыре обхвата! Ветви его нависали над проезжими как могучая арка. Проехав под ней, бричка остановилась у мокрых ржавых ворот. Афанасий слез с козел и направился к створкам – они открывались тяжело, со скрипом, – сразу было видно, что этими воротами пользовались редко и не следили за их состоянием.

– Здесь что, никто не живет? – спросила Агата.

– Не знаю, – буркнул Крылов. – Я больше думаю, как не промокнуть.

Они проехали по дороге в глубь запущенного парка к дому и стоявшей слева от него деревянной церкви, темной от дождя. У церкви стоял небольшой экипаж – капли барабанили по его лакированной черной крыше. На широком крыльце, укрывшись под портиком с колоннами, сидел на ступенях мужик с трубкой. При виде выходящих из брички Крылова и Агаты Карловны он даже не потрудился встать, а просто смотрел на них без какого-либо любопытства.

– Хозяева где? – спросил Крылов, взбегая по ступеням, чтобы укрыться от дождя.

– Уехали, – ответил мужик.

– Куда? Где их найти?

– В Кусково езжай. Там они.

– А управляющий хоть есть? С кем бы мне переговорить?

Мужик затянулся трубкой и пожал плечами:

– Он хворый, в село повезли.

– Так что, никого нет?

– Я есть.

– А ты кто?

– Микита.

Тут вмешалась Агата.

– Чей это экипаж? – спросила она, указывая в сторону церкви.

– Знамо чей, Парашкин!

Крылов и Агата недоуменно переглянулись.

– Чей? – переспросил Иван Андреевич.

– Да Парашкин же! – раздраженно ответил мужик. – Жемчуговой!

Наконец Крылов понял, о ком толкует этот Микита. Он повернулся к Агате Карловне:

– Я знаю, кто это. Можем поговорить с ней.

Он снова обратился к мужику:

– А где она сейчас?

Микита пожал плечами:

– А бес ее знает, шалаву! Может, в доме, а может, в беседку пошла. Приехал с ней тут один хлыщ городской. Может, они в беседке. Я почем знаю? Может, они и не хотят, чтобы вы туда шли.

– Это наше дело, – перебил его Крылов. – Показывай, где беседка?

Мужик кивнул в сторону кедровой рощи:

– Тама.

Петербург. 1844 г.

Крылов замолчал, погрузившись в воспоминания. Доктор Галер подошел к окну и выглянул наружу – но темнеть еще даже не начало, и черная карета не заняла своего места напротив квартиры умирающего.

– Говорят, Жемчугова была необыкновенно хороша, – сказал Галер неожиданно мягко. – Вы были знакомы с ней?

– Что? – переспросил Крылов. – А… до того – нет.

– Знаете, Иван Андреевич, – продолжил Галер, не отходя от окна и не оборачиваясь к Крылову, как будто чувствовал неловкость от того, что собирался сказать. – Говорят, что актрисы…

– Ну? – буркнул Крылов.

Галер окончательно смутился.

– Это я так… пустое, – сказал он и прошел к столу.

Крылов долго смотрел на него из-под полуопущенных век, будто обдумывая что-то.

– Плевать, – сказал он. – И так времени мало. Пиши дальше. Жемчугову я нашел в беседке…

Он вдруг снова замолчал. Галер оторвался от бумаги и посмотрел на Крылова.

– Как просто сказать: «Нашел в беседке», – продолжил Иван Андреевич медленно. – В беседке. Это как в пьесе – драматург просто пишет: «Сцена в беседке». Ему больше ничего не надо придумывать – художник нарисует потом декорацию, а актеры прочтут диалог. Я никогда не описывал природу. В прошлом веке это было не принято – что природа! Главное – человек! Существовал только человек, и он был в центре всего. Не важно, какой – герой или мерзавец, шут или король, главным был он – его поза, его облик, его речи и поведение, его привычки и страсти. Мы рисовали портреты, не заботясь о том, что было снаружи, как, впрочем, равно не заботясь о том, что было внутри. И при этом мы были совершенно уверены, что познали новый литературный язык – язык как искусство, язык как архитектуру – вычурную, сверкающую форму, идеал. Нет, конечно, был Ломоносов со своей одой «Утреннее размышление», но его описания – как золотая рама для батального полотна. И тут появился Саша Пушкин – появился поздно, когда уже все эти болванчики и петиметры прошлого столетия сгинули в пожаре войны. И Саша показывает нам, что весь наш идеально отточенный язык – просто тьфу! Скисшее от времени пирожное, которое завалялось за стаканами в буфете. Он вдруг начал писать не как архитектор, а как художник – он ввел в литературу пейзаж. Погоду. Снег, дождь, ветер! И человек вдруг перестал быть центром нашей литературы, доктор. Вы понимаете, что он сделал? Он превратил Человека в муравья, который ползет по снежному полю, сопротивляясь ветру. И этот муравей – в нижнем правом углу картины, причем нарисован так мелко, что без лупы его и не углядишь. А над ним бушуют страшные черные ветры…

Крылов снова замолчал.

– Ты это записал? – спросил Иван Андреевич доктора.

Галер спохватился:

– Нет. Простите, я заслушался.

– И не надо! Это к делу не относится. Пушкин был гений. Мы все не сделали и сотой доли того, что сделал для русской литературы Пушкин. Мы все не имели права даже ходить по одной земле с ним. Я до сих пор удивляюсь, как я с моим ничтожным сатирическим талантом запросто общался с Сашей, и он принимал это совершенно спокойно и даже уважительно относился ко мне. Как! Как я мог запросто разговаривать с Пушкиным, при этом даже считая, что в этом нет ничего удивительного, что это не он мне, а я ему делаю одолжение. Как меня не тошнило от той высоты, на которую Саша поднимал всех просто самим фактом своего существования. Пушкин был солнцем, и он же был убийцей всего, что мы писали в прошлом веке. Он уничтожил и нас, и нашу писанину. И теперь я не могу просто сказать – «я нашел ее в беседке». Я должен, черт тебя побери, добавить про высокие старые клены, про алые и желтые листья, про запах сырой умирающей земли… А я этого не умею. Я, дьявол, баснописец. Так что просто запиши: я нашел ее в беседке. И не одну.

Москва. Останкино. 1794 г.

Агата Карловна схватила Крылова за мокрый рукав пальто.

– Давайте подслушаем, – прошептала она. – Встанем за деревьями, и они нас не увидят. К тому же здесь вроде не так льет.

Иван Андреевич остановился.

– Кого не увидят?

– С ней мужчина. Вы его знаете?

Крылов пожал плечами:

– Он стоит спиной.

– Все равно подождем, – настаивала Агата Карловна шепотом. – Вдруг у них любовное объяснение, а вы собираетесь вламываться как слон.

– Ну, тогда… А если они нас заметят?

Девушка пожала плечами.

Но беседующие их не замечали. Иван Андреевич видел Жемчугову лишь раз, в театре в «Самнитских браках», где она представляла Элиану и была чудесно хороша в изящных средневековых латах. Теперь же Параша сидела на скамейке, полускрытая перилами, но Крылов хорошо видел ее профиль – длинная шея, изящное тонкое лицо и огромные выразительные глаза. Он глубоко вздохнул и прислушался к разговору.

– Здесь так тихо, – сказала Жемчугова. – Так тихо, что теперь я чувствую, как устала…

Ее собеседник, человек невысокий, с подвижным некрасивым лицом, слишком явно выражавшим сострадание, поднял руку, будто хотел положить ее на плечо женщины утешительным жестом. Но потом неловко опустил ее на мокрые перила.

– Там я все время на виду, – продолжала актриса. – Люди шляются по всей усадьбе, как будто по своему двору. И они смотрят такими гнилыми взглядами… И кричат мне гадости.

Ее собеседник с досадой хлопнул по перилам.

– Скоты! – сказал он с чувством. – Николай Петрович должен был бы оградить тебя от посторонних!

– Что ты. Я не говорю об этом Николаю.

– Ерунда! – перебил ее собеседник.

– Я готова хоть всю жизнь выступать перед публикой, – сказала Параша. – Но только на сцене, а не в обычной жизни. Тут публика мне совсем не нужна.

– Ну, – воскликнул мужчина, – приободрись. Это не Кусково. Живи минутой, дорогая.

Иван Андреевич обернулся к Агате и про-шептал:

– Сила Сандунов. Он тоже актер.

Мужчина в беседке повернулся и начал пристально вглядываться в деревья, за которыми стояли Крылов и его спутница.

– Кто там? – крикнул Сандунов. – Ну-ка, выходи.

Крылов с Агатой переглянулись. Потом Иван Андреевич вышел из-за деревьев прямо под дождь и коротко поклонился:

– Добрый день. Извините за невольное вмешательство.

Лицо Жемчуговой побледнело. Крылов вспомнил только что подслушанные ее жалобы на докучливых поклонников.

– Мы здесь не случайно, – сказал он. – Ищем кого-то, кто хорошо знает окрестности.

– Как? – спросила актриса.

– Моя фамилия Крылов. Звать Иван Андреевич. Я литератор и драматург.

– Ого! – воскликнул Сандунов. – Драматург.

– Возможно, вы знаете моих «Проказников»? Или недавнего «Коиба»?

– «Проказников» я читал, – кивнул Сандунов. – Но, кажется, их запретили к постановке?

– Увы, – развел руками Иван Андреевич.

Сандунов повернулся к Жемчуговой:

– Пьеса была прелестна, перед нами действительно драматург. А «Коиб» – так просто великолепен! Я, правда, прочел только страницы три, но язык! Образность! Плотность текста как у Шекспира в его лучших комедиях.

Актриса взглядом указала на Агату.

– А кто эта девушка?

– Моя знакомая, – поспешно ответил Крылов.

– А!

Она произнесла это с таким выражением, что Иван Андреевич покраснел – похоже, Жемчугова решила, будто он искал уединения с Агатой, чтобы предаться с ней любви.

– Так зачем вам кто-то, кто хорошо знает окрестности? – спросила актриса, внимательно глядя на Крылова.

Но тут вперед выступила Агата Карловна.

– Мы ищем один очень старый дом, – сказала она, давая понять, что пришла в этот сад вовсе не для того, чтобы ублажать ворчливого толстяка. – Заброшенный, одиноко стоящий и, вероятно, окруженный высокой стеной.

– Заброшенный… Одиноко стоящий… со стеной… – задумчиво повторила Жемчугова.

– Вы знаете такой? – спросил Крылов.

– Возможно. Не стойте там, вы простудитесь.

Жемчугова встала и вдруг пошатнулась. Сандунов тут же подал ей руку.

– Тебе нехорошо?

Актриса улыбнулась:

– Ничего… ничего… пойдемте в дом.

Они пошли вперед. Крылов с Агатой следовали за ними.

– Черт вас возьми! – яростно прошептал Крылов девушке. – Не лезьте вперед меня.

Они подошли к портику, на котором все так же сидел мужик Микита, и укрылись под крышей портика. Жемчугова наклонилась к Сандунову и прошептала:

– Я не хочу идти внутрь. Там теперь сыро и темно. Прикажите ему принести из прихожей большую папку, которую я там оставила.

Сандунов отправил мужика за папкой, а потом повернулся к актрисе:

– Почему ты сама ему не прикажешь?

– Он меня не послушает. Микитка – мой троюродный брат. Он озорник и неслух. А мне не хочется идти внутрь. Сегодня так хорошо…

Петербург. 1844 г.

Галер мелким почерком быстро записывал за Крыловым. Иван Андреевич помолчал, а потом стукнул кулаком по подлокотнику кресла:

– Как! Как могла родиться такая итальянская красавица в простой дворовой семье? Ее легко можно было представить в высшем обществе, на балу или в собрании лучших красавиц Москвы. Хотя… Я думаю, что именно это сочетание – благородной красоты и низкого положения, – должно быть, так сильно действует на мужчин. Красота неприступна, но именно эта женщина может быть продана, куплена, принуждена к любому поступку, даже высечена на конюшне. Любой развратник мог представить ее распятой в смятой постели… Даже я.

Москва. Останкино. 1794 г.

Вернулся Микита с папкой. Он протянул ее Сандунову, даже не взглянув на Парашу.

– Пойди, займись чем-нибудь, – приказал ему Сила Николаевич. – Оставь нас.

Крылов заметил, как глаза Микиты полыхнули злым упрямством.

– А что? – спросил он. – Мне дорожки мести надо! Да дождь! Уж и покурить нельзя рабочему человеку?

– Иди! – повысил голос Сандунов. – А то барину скажу, что ты подслушивал.

Микита плюнул в дождь и пошел прочь.

Жемчугова села прямо на ступени, положила папку себе на колени и развязала тесемки.

– Садитесь и вы, – пригласила она Крылова с Агатой. – Если это тот дом, о котором я подумала, то…

Она раскрыла папку и стала перекладывать листы бумаги – чертежи и записи.

– Граф решил построить театр и здесь, – говорила она рассеянно. – Возможно, только летний театр. Вот, послал меня посмотреть, а я и Силу Николаевича взяла с собой для компании. Впрочем, смешно говорить сейчас о летнем театре, правда? Но вам не это интересно, вам про Чертов дом…

– Чертов дом? – переспросили Крылов и Агата одновременно.

Параша кивнула:

– Его так называют. «Чертов дом». Старый, большой, за сплошным забором.

– Там кто-то живет? – спросил Иван Андреевич.

– Нет, никто. Наши туда лазали, смотрели, но внутрь заходить побоялись.

– Почему?

– Говорят, много лет назад были смельчаки, но они сгинули внутри.

Она подняла свои карие выразительные глаза.

– Страшно там и тихо, – сообщила Параша таким загробным голосом, что у Крылова вдруг выступила холодная испарина на лбу. Но актриса тут же рассмеялась:

– Сказки, наверное, про пропавших. Но там действительно жутковато. Есть легенда, что, когда царь Петр умирал, Сатана схватил его душу и из Санкт-Петербурга перенес сюда, в Останкино. За одну ночь построил этот дом и поместил туда душу бедного царя Петра на вечную муку – мол, ходит неприкаянная душа все эти годы по пустым залам и зовет своих верных соратников.

– Чепуха! – нервно сказал Сандунов. – Бабьи сказки! Петр Алексеевич уж нашел бы способ вырваться из проклятого дома и прямиком отправился бы в ближайший кабак. Он ведь большой был любитель выпить.

Крылов и Агата Карловна тревожно перегля-нулись.

– Вот! – сказала Жемчугова, передавая Ивану Андреевичу пожелтевший лист бумаги. – Прочтите. Автограф императора.

Крылов с трудом разобрал почерк – царь писал как курица лапой, почти без пробелов, вынося иные слоги поверх строк, кривыми линиями. Но в конце концов Крылов разобрал написанное:

«Кн. Черкасскому Алексею Михайловичу. Для постройки обители найми людей из дальних городов. Да постоянно их меняй, чтобы ни один так и не понял, что строят. А потом отошли их обратно. Как будет готово – скажи мне либо Брюсу. А потом – забудь. И я твоей верности не оставлю. Петр, 1718, октябрь».

– Да, как я и предполагал, – задумчиво произнес Иван Андреевич, возвращая записку.

– А нет ли в этой папке чертежей самой обители? – спросила Агата. – Вдруг и они сохранились тоже?

– О нет, – рассмеялась Параша. – Но, может, и к лучшему? Какая тайна, если есть чертежи? Но есть план усадьбы…

Она снова перелистала бумаги в папке и наконец вынула свернутый вчетверо плотный лист. Он оказался планом, начерченным умелой рукой. Крылов сразу узнал и церковь, и дом, на крыльце которого они сейчас были. Неподалеку виднелись прямоугольники крестьянских дворов. Еще был пруд за домом, какие-то постройки.

Тонкий палец Жемчуговой прошелся вдоль одной из десятка тропинок, обозначенных на карте, к самому краю листа. И уперлись в пустое пространство.

– Вот здесь, – сказала она. – Смотрите… Только туда не проехать в экипаже, дорога нехоженая, заросла кустами и деревьями. А по такой погоде…

Иван Андреевич достал блокнот, к которому тонкой цепочкой был прикреплен графитовый карандаш, пролистал несколько страничек с своими записями и быстро перерисовал как умел план, согласно которому можно было отыскать и нужную тропинку, и сам дом.

– Я помогла вам? – спросила Жемчугова.

– Очень!

Она кивнула:

– Хорошо. Пожалуй, это единственное стоящее дело, которое нам с Силой Николаевичем удалось. Что вы хотите отыскать в Чертовом доме?

– Э-э-э… – промямлил Крылов, но неожиданно ему на помощь пришел Сандунов. Он погрозил пальцем:

– Небось хотите осмотреть место, чтобы потом написать какую-нибудь остренькую пьесу? Что-нибудь душераздирающее?

– Точно! – с жаром подхватил Иван Андреевич. – Точно так! Есть у меня идея переделать для театра историю про пана Твардовского.

– Кто это? – удивилась Параша. – Я все больше народные сказки знаю, которые мне маманя с тятей рассказывали. О царевиче Артобазе Хиразовиче, о Заиграе-королевиче, о Вихоре-королевиче, о Ивашке-Медвежьем ушке, о Брунцвике-королевиче.

– Да, – кивнул Сила Николаевич. – Любит у нас народ королевичей. Да еще и имена им придумывает… как вам Абидалам-королевич? Или королевич Острион? А еще ведь есть и Остромонос-королевич.

Тут вдруг заговорила Агата, до тех пор молчавшая.

– А я любила про Остромоноса. Как он заблудился в лесу и попал в пещеру Бога ветра. Там еще был Еольский остров веселья. И как Остромонос-королевич думал, что провел на острове всего три дня, а прошло три года.

– Очень кстати вы про Остромоноса вспомнили, – сказал Крылов. – Если помните, когда он возвращался в свое королевство с этого острова, то попал в руки старика, имя которому было Время. Старик схватил королевича и обвинил в обмане. А потом и умертвил. Так вот, нечто подобное происходило и с паном Твардовским, который был лях и жил в Кракове. Поляки считают его за своего ляшского доктора Фауста. Он якобы продал душу дьяволу, подписав кровью договор, и много лет пользовался услугами специального беса, а потом хитростью расторгнул договор. Но дьявол все же подловил пана Твардовского и потащил его в ад. Тогда хитрец запел псалом, отчего ангелы начали возносить его на небо, как раскаявшегося грешника. Однако и грехи не отпускали. Так и завис пан Твардовский между небом и землей. Говорят, его и сейчас в ясную погоду можно различить, болтающимся точкой высоко в небе в ясную погоду.

– Но не в такую, как сейчас, – устало улыбнулась Жемчугова. – Сила Николаевич, дай мне руку, поедем обратно к графу несолоно хлебавши. – Она оперлась на руку Сандунова, начала вставать, но вдруг покачнулась и осела обратно на ступени – без сознания. Сила Николаевич буквально рухнул рядом, не давая Параше упасть на спину.

– Что с ней? – спросила Агата.

– Помогите, – потребовал Сандунов. – Придержите ее, чтобы я мог устроить ее удобнее.

Иван Андреевич бросился на выручку, в то время как Агата порылась у себя в лифе и выудила склянку. Выдернув пробку, она поднесла к носу Параши едко пахнущий пузырек. Жемчугова вдруг закашлялась и открыла глаза. Она ничего не сказала, только жалобно посмотрела на Крылова, как будто смущаясь своего обморока.

– Я позову вашего кучера, – пробормотал Крылов. – Вам нужно как можно скорее вернуться в свой дом, к грелкам и жаровням. Вы очень бледны.

Но Жемчугова выпрямила спину и осторожно встала.

– Благодарю вас, – сказала она. – Просто на меня так подействовал ваш рассказ. Я на минуту представила себя висящей высоко в небе… А голова и закружилась. Ничего, я сама дойду до кареты, обопрусь на Силу Николаевича.

Петербург. 1844 г.

Иван Андреевич снова замолчал, как будто пытаясь вспомнить лицо Жемчуговой – впрочем, давно утонувшее в омуте прошедших лет.

– Крепостная гордячка, – сказал он наконец сварливо. – Она была уже больна чахоткой, но пока еще в легкой стадии. Болезнь обострилась, когда Шереметев перевез ее в Петербург. И она же убила ее после рождения сына. Я еще видел ее пару раз, но только на сцене, издалека. Поговорить нам так больше и не пришлось. Впрочем, чему тут удивляться? Природа и Судьба дали ей так много… Слишком много, как оказалось, для обычной крепостной девушки. Родилась на рогоже, умерла на шелках, но лет между тем и этим было отпущено совсем немного.

– Чахотка? – переспросил доктор Галер. – Заразная?

– Откуда я знаю? А что, бывают разные?

Галер кивнул, не поднимая головы:

– Как я понял, ваша актриса прожила с чахоткой довольно долго. Значит, эта та форма, при которой заражения не происходит, а больной, при известном везении, может протянуть много лет. Я вообще подозреваю, что медицина называет чахоткой несколько совершенно разных болезней.

– Послушай, – перебил его Крылов, – бывали у тебя красивые, но безнадежно больные пациентки?

Галер поднял голову и посмотрел на писателя.

– Бывали, – скупо сказал он наконец.

– Ну вот так, – пробормотал Крылов и закашлялся. Кашлял он долго, отмахиваясь от всех средств, которые доктор тут же начал извлекать из своего саквояжа.

– К черту! – Иван Андреевич оттолкнул руку доктора. – Пишите дальше. Итак. Начинало темнеть. Когда мы подошли к бричке, оказалось, что Афанасий спит внутри, на моем сиденье. Я предложил Агате прямо сейчас, не мешкая, не глядя на погоду, поехать к обители, обозначенной на схеме, но она была рассеянна и только неопределенно пожала плечами. Впрочем, и я не горел желанием тут же отправляться к Чертову дому по самой про-заической причине – я был голоден.

– Оставим это на завтра, – предложил я. – Довольно сегодня путешествий. Теперь мы точно знаем, где находится обитель.

Был у меня еще один повод не ехать, о котором я не говорил Агате. Несмотря на то что внешне я как бы согласился с постоянным присмотром целой группы шпионов, очевидно, мне это было в тягость. К тому же и сама Матушка ничего не говорила о таком опекунстве, подчеркивая необходимость секретности моей миссии. Но как можно было освободиться от внимания этой навязчивой троицы? Вот вопрос, о котором я раздумывал во время нашего возвращения в Москву.

Впрочем, скоро появилась еще одна причина не ехать к обители. Мы не успели отъехать от Шереметева и полуверсты, как навстречу попался всадник, закутанный в длинный драгунский плащ. Треуголка его была натянута по самые уши. При виде нашей брички он остановил лошадь и махнул рукой.

Москва. 1794 г.

– Езжай, не останавливай! – приказал Крылов Афанасию, но Крюгер, а это был именно он, ударил свою лошадь каблуками в бока, и одним прыжком та перегородила дорогу.

– Куды прешь! – заорал кучер, осаживая свою пару, чтобы не налететь на всадника.

– Иван Андреевич! – крикнул Крюгер. – Вый-дите. Поговорить надо.

Агата с тревогой повернулась к Крылову:

– Что это он?

Иван Андреевич забился в угол брички, не желая выходить под дождь и не понимая, как ему действовать в этой ситуации.

Афанасий запустил руку под козлы и вынул оттуда кистень.

– Вот это видал? – спросил он грозно. – А ну, подай назад.

Он погрозил кистенем, но Крюгер даже не обратил на него никакого внимания.

– Крылов! – снова крикнул бывший драгун. – Не ссорьтесь со мной! Меня прислали высочайшие особы!

– Это шпион Безбородко, – напомнил Крылов Агате Карловне.

– Плевать на Безбородко! – прошипела Агата. – Есть люди и повыше него.

– Не отстанет, – пожаловался Иван Андреевич. – Прилипчив как банный лист. Лучше пойду, узнаю, что ему надо.

Он вылез из брички под дождь, поднял высокий воротник своего пальто и пошлепал по грязи к Крюгеру. Тот соскочил с лошади и взял ее под уздцы, поджидая литератора.

– Ну что? – недовольно пробурчал Крылов, подойдя к Крюгеру. – Что вам надо?

– Это нечестно, – с обидой сказал тот. – Вас окружает целая толпа шпионов, а мне вы отказываете. Знаете ли, кто меня к вам послал?

– Канцлер.

– Именно! А знаете ли, чьи интересы он представляет?

– Знаю, – ответил Иван Андреевич спокойно. – Наследника.

– Воистину. Вы позволяете окружать себя шушерой, а мною манкируете. Хочу вас предупредить. Мною уже составлен рапорт, в котором подробно изложено, как вы интригуете против наследника.

– Да что вы! – насмешливо ответил Крылов, вытирая лоб. – Меня, между прочим, послала сама матушка-императрица.

– Старуха не будет жить вечно, – тихо бросил Крюгер. – Что бы вам ни наболтали, Крылов, следующим государем будет Павел Петрович. А он характером крутенек.

Иван Андреевич поежился. Он и так хотел избавиться от докучного внимания шпионов, так тут еще один напрашивается.

– Ладно, – наконец сказал он. – Одним больше, одним меньше – все равно! Сейчас вы пропустите нас, а вечером приезжайте в трактир, переговорим, как быть дальше.

– То есть договорились?

Крылов взглянул на него недовольно.

– А у меня есть выбор?

– Нет!

Иван Андреевич пожал плечами и пошел обратно к бричке, сутулясь под дождем, который барабанил по полям его шляпы. Крюгер ловко вспрыгнул в седло и подал лошадь влево, к голым промокшим кустам.

– Что? – спросила Агата Карловна, когда Крылов тяжело опустился на скамью.

– Что? – переспросил ее сердито Иван Андреевич. – Идите вы все к черту! Навязались на мою голову.

Он молчал всю дорогу до Троицких ворот. Агата иногда высовывалась наружу, чтобы поглядеть на Крюгера, маячившего позади. У заставы им снова пришлось остановиться, ожидая, пока солдаты пропустят их в город. Вдруг Агата выскользнула из брички, поправила свою шляпку и, не обращая внимания на грязь, направилась к офицеру. Крылов только молча проводил ее глазами, гадая, что она задумала. Агата остановилась перед офицером и поманила его. Тот подкрутил усы и наклонился к ней. Нервно оглянувшись назад, на маячившего вдалеке Крюгера, Агата Карловна достала какую-то бумагу и дала прочесть офицеру. Тот сразу переменился и больше не пытался фанфаронить перед прелестницей. Он внимательно выслушал все, что она ему сказала, а потом позвал своих подчиненных и приказал им пропустить бричку с Крыловым без очереди. Одновременно по его приказу четверо солдат перехватили ружья и побежали к Крюгеру.

Агата запрыгнула в бричку и хлопнула Афанасия по спине:

– Давай, быстро!

– Что вы сделали? – спросил Крылов.

Агата весело засмеялась:

– Все хорошо, Иван Андреевич. Лишила вас одной заботы.

– То есть?

– Попросила этого бравого офицера освободить нас от назойливого внимания этого невежи.

– Как?

– Шепнула ему, что он пытался нас ограбить.

Крылов пожевал своими толстыми губами.

– Вы меня обманываете, – сказал он сердито. – Что за письмо вы показали?

– Это вас не касается. Успокойтесь. Теперь господина Задаваку отведут в часть и продержат несколько дней, пока мы не сделаем все, что нужно.

Крылов отвернулся. Он не разделял легкомысленной уверенности Агаты Карловны – ведь и у Крюгера могли иметься особые письма.

Увы, скоро его догадка подтвердилась – сзади послышался стук копыт – их нагонял Крюгер собственной персоной. Поравнявшись с бричкой, он пустил лошадь рысью. Лицо бывшего драгуна пылало яростью, усы топорщились.

– Ах, так! – закричал он. – Глупый толстяк. Ты ничего не понял. Решил устранить меня? Погоди же. Я покажу тебе. Будешь на коленях передо мной ползать, свинья!

Он дал шпоры своей лошади, обогнал бричку и умчался вперед.

Крылов повернулся к Агате.

– Ну? – сказал он насмешливо. – Господин Задавака чихать хотел на вас и ваши письма.

Агата Карловна поджала губки.

– Ничего, – сказала она. – Это все пустая болтовня. Нам не следует бояться этого дурака, пока рядом есть Афанасий. Да, Афоня? – крикнула она в спину кучеру.

Тот полуобернулся:

– Что?

– Я говорю, ты же нас защитишь от этого болвана?

Афанасий усмехнулся и, ничего не ответив, снова повернулся к своим лошадям.

– Он настоящий волкодав, если рассердить, – произнесла Агата Карловна. – И предан как дворовый пес.

Иван Андреевич невольно подумал, что если уж Афанасий похож на дворового пса Барбоса, то сама Агата тоже вроде преданной болонки Жужу, которая лежит на мягкой пуховой подушке, но ведь и болонки не только на задних лапках служат перед хозяйкой – и они умеют кусаться и лаять, защищая свою подушку.

Петербург. 1844 г.

– И что, этот Крюгер явился вечером требовать объяснений? – спросил доктор Галер, снимая щипчиками нагар свечи.

– Нет, – ответил Иван Андреевич. – В тот день он больше мне не докучал. Это вообще был странный вечер – Агата Карловна вдруг сделалась задумчива и молчала всю дорогу. Афанасий также ни слова не проронил. У меня кружилась голова от голода и усталости, так что даже не получалось думать, хотя еще в Останкино я, как уже упоминал, попытался придумать план освобождения от чрезмерной опеки. И даже успел кое-что сделать. Надеясь, что Агата не успела как следует рассмотреть план, который нам показала Жемчугова, я сделал в своей копии в блокноте намеренную ошибку, срисовав тропинки зеркально. Если не знать этого, то человек с моим рисунком будет долго блуждать по Останкино, прежде чем наткнется на обитель.

– Просто и изящно, – кивнул Галер.

– Да. И я позаботился, чтобы план попал к моим шпионам – нарочно оставил блокнот на столе номера, когда пошел ужинать, надеясь, что мой «камердинер» Гришка залезет внутрь и скопирует схему. Когда я вернулся, то обнаружил, что именно так и случилось – хлебная крошка, которую я положил между страниц, именно там, где был нарисован план, исчезла. Думаю, он смахнул ее чисто машинально.

– О! – удивился доктор. – Вы хитрец!

Крылов поморщился:

– Это не моя хитрость. Меня научил ей один приятель в молодости, у которого я иногда без спросу брал книги. Но главное – как мне ускользнуть от троицы шпионов, как добраться до обители и как потом быстро добраться из Москвы обратно в Петербург… Если, конечно, я обнаружу что-то по-настоящему интересное в этом Чертовом доме. Притом, что Агата, несомненно, поднимет на ноги всех – я убедился, как быстро офицер у Троицких ворот Камер-Коллежского вала повиновался ей после предъявления таинственного письма. В общем, мне было не обойтись без посторонней помощи. Причем у таких людей, которых невозможно было связать с моим именем. И такие люди, вернее, такой человек у меня был!

11. Свадьба в деревенском храме

Граница России. 1717 г.

Возвращение в Россию вышло долгим – к границе подъехали, когда снег уже выбелил все вокруг. Толстой спешил, но царевич все время приказывал ехать медленнее – чтобы Фросю не растрясло. Живот Ефросиньи теперь стал большим и тяжелым, она все жаловалась – не доедет, родит по дороге. Но иногда вдруг присоединялась к требованию Толстого погонять, вспомнив условие царя, что венчание возможно только в его пределах.

Алексей Петрович сидел у закрытого занавеской окна. Иногда он сдвигал ее и быстро выглядывал наружу, на проползающие мимо деревья или поля. Потом снова откидывался назад, вынимал из корзины очередную бутылку вина и прикладывался.

– Все будет хорошо, Алеша, – говорила ему Ефросинья. – Теперь все будет хорошо.

На заставе их ждали. Двадцать драгун сменили караул, набранный Румянцевым в Австрии. При них находился врач для Ефросиньи и прислужница. Еще двух лакеев отец прислал царевичу – они ехали сзади, в большой колымаге, поставленной на полозья. Впереди шел экипаж Толстого и Румянцева. Драгуны при каждом удобном случае посматривали на Алексея, но особенно интересовались Фросей, несмотря на строжайший приказ в разговоры с ними не вступать, не интересоваться и вообще смотреть более по сторонам, нежели в окошки карет.

Ефросинья теперь постоянно смотрела через стекло – искала, не сверкнет ли вдалеке крест. И к вечеру вдруг схватила царевича за руку.

– Церква! – взволнованно сказала Фрося. – Там церква, вели ехать туда.

Алексей Петрович странно взглянул на Ефросинью и несколько раз стукнул кулаком в переднюю стенку кареты, давая знак остановиться.

Драгуны ворвались в деревню, рассыпались по дворам, выискивая попа, заставили его бежать в храм чуть не в исподнем. Испуганный священник дрожащими руками переодевался к венчанию – служкой ему был усатый здоровяк-драгун, от которого несло табачищем.

– Кого венчать? – блеял поп. – Почему здесь-то?

– Кого надо, – лаконично ответил усатый.

Вошел Толстой. Он внимательно осмотрел попа, который испугался еще больше – Петр Андреевич стоял в распахнутой шубе, при мундире Преображенского полка. С сапогов текло, глаза были холодными, будто так и не оттаяли с улицы.

– Как записать в приходскую книгу? – проблеял священник.

– Раб Божий Алексей и раба Божия Ефросинья. А более ничего не пиши, – сказал Толстой. – А забудешь записать – так, думаю, лучше будет для всех. Понял?

Он вынул из кармана золотой рубль и сунул в руку попу.

– Нельзя так, – пролепетал тот. – Венчание все-таки.

Но золотой не вернул. Толстой кивнул и вышел.

В деревянной церкви было холодно и темно – горело всего несколько свечей. Все было кое-как и впопыхах. Старичок-поп невнятно бормотал, стараясь не показывать, что половину слов он и не помнил вовсе. Его прихожане были народом нетребовательным, но перед собравшимися теперь поп робел – как они потом синодским властям донесут, что, мол, приходской священник Брусникин спился и службу позабыл?

Венцы были старые, изъеденные какой-то ржой. Конечно, возникла проблема с кольцом для невесты, его со своего мизинца с неохотой снял сам Толстой – впрочем, и это кольцо с изумрудом было слишком широко для пальцев Фроси. Конечно, сердцем она чувствовала, что происходящее похоже скорее на тягостный сон – не так ей представлялось венчание с Алешей, но умом она заставляла себя стоять со спокойным лицом – пусть церковь захудалая, но не поп венчает, а Господь.

Сам же царевич всю службу отстоял молча, со склоненной головой, задумчивый. Он как будто решал сложную неприятную задачу и никак не мог согласиться с выводом.

Наконец обряд подошел к концу, и молодых проводили в избу неподалеку, хозяев которой драгуны на ночь прогнали к соседям. В доме было жарко натоплено, воняло дымом и капустой. Слуги быстро постелили привезенные с собой простыни, положили подушки и накрыли теплыми одеялами. Новобрачные лежали молча, никак не засыпая. Наконец она прижалась животом к царевичу.

– Ты рад? – спросила Фрося.

Тот промолчал.

– Теперь это твой законный сынок, – продолжила Ефросинья. – Не голь перекатная.

Алексей повернул к ней голову.

– А кто я? – сказал он.

– Мой суженый.

– Кто я? – переспросил Алексей Петрович. – Разве я делаю это по своей воле?

– А как же?

– По воле отца, – печально ответил царевич. – Жил я по воле отца. Бежал по воле Веселовского да по своей дурости. Вернулся по воле Толстого и отца. И даже венчался не по своей воле, где и когда хочу, а по воле отца. Вернулся в полную его волю. Так кто я? Существую я сам по себе, как отдельная целая личность? Или я – часть отца своего? Как рука или нога.

– Вот станешь сам царем… – перебила его Фрося. – Будет полная твоя воля.

– Стану ли? – горько усмехнулся Алексей и вдруг больно ткнул в живот жены. – Не на него ли теперь уповает батюшка? Как родится – отнимут у нас сына, заберет его Петр Алексеевич, приставит к нему дядек из своих людей – того же Румянцева да Толстого, а меня – в монастырь.

– Погоди, – обиделась Фрося. – Ты лучше подумай, как с отцом поговорить. Как повиниться да обратно его благоволение вернуть. Когда еще твой сыночек в рост пойдет – а ты уже готовый царевич. Попроси у него какое-нибудь дело, покажи себя. Царь и оттает. Теперича тебя никто при дворе не тронет – ты и сам наследник, и твой сынок будет царем… после тебя, – поспешно прибавила Фрося, увидев, как муж поморщился.

Они еще говорили с полчаса, но потом усталость взяла свое.

Утром Толстой постучал в дверь и вошел, не дожидаясь разрешения.

– Высочество! Алексей Петрович, вставай, надо ехать.

– Рано еще, – ответил царевич, щурясь сквозь опухшие веки.

В ответ Толстой вынул из обшлага конверт.

– Вот специальное предписание Петра Алексеевича. Буде наследник обвенчается в России, везти его в Петербург со всей возможной скоростью, а супругу его – за ним осторожно, чтобы не растрясти.

– Не поеду! – мотнул всклокоченной головой царевич. – Устал я, приболел. Не поеду без Фроси.

Толстой обернулся и свистнул. Из сеней вышли четыре драгуна.

– Сам понимаешь, Алексей Петрович, у меня царское повеление, – сказал он спокойно. – И я его выполню. Поедем в моем экипаже. Так что одевайся, будь так добр.

Алексей растерянно оглянулся на Фросю. Та кивнула.

– Помни, о чем мы давеча говорили, – сказала она и перекрестила мужа. – Помогай тебе Пресвятая Богородица!

Через несколько минут царевич вышел в сопровождении драгун, а Толстой на минуту задержался у кровати, где под одеялами лежала Фрося. Петр Андреевич подмигнул ей.

– Вот так! – сказал он. – Смекаешь, что Петр Алексеевич о тебе заботится? А еще более – о нем. – Он указал пальцем на живот Ефросиньи. – Будешь и далее делать, как я скажу, все будет очень хорошо. Поняла ли?

Фрося кивнула. Толстой снова подмигнул ей и вышел. У крыльца его ждал капитан Румянцев.

– Ну как? – спросил Толстой.

Румянцев вынул из кармана вырванную страницу приходской книги.

– Вот.

Петр Андреевич взял лист, сложил его несколько раз и сунул внутрь своего преображенского кафтана.

– Тут понадежнее будет.

Санкт-Петербург.

Шлиссельбургская крепость. 1717 г.

В допросной камере было холодно и сыро – печурка в углу не могла согреть каменные стены и низкие своды. За маленьким зарешеченным окном было совсем темно. За столом, накрытым зеленой скатертью, сидел, не снимая шубу, Петр Андреевич Толстой. На лавке у серой стены скрючился полковой писарь, положив на коленки доску с листами бумаги. А у печки, протянув руки к огню, стоял человек, от которого сейчас зависела судьба царевича Алексея – его отец, император российский Петр Алексеевич. Он стоял, задумчиво склонив круглое, одутловатое лицо с расчесанными как у кота жесткими усами.

– Нехорошо, – сказал он, не поворачиваясь.

Толстой промолчал. Он не смотрел даже на спину императора, чтобы не выдать своего тщательно скрываемого волнения – царь умел чувствовать слабину в своих людях, как волк чувствует самого слабого оленя среди стада.

– Не врет? – спросил император.

– Зачем? – откликнулся Толстой. – Она ребенка носит от царевича, твою кровь. Хочет выслужиться.

– Придумывает?

– Она? Баба простая. Хоть и натаскалась рядом с царевичем, да только куда ей придумать про письма шведскому королю Фредерику? Она и имени такого не знает небось.

Царь повернул голову.

– Может, подучили? – спросил он, не глядя на Толстого.

Тот непроизвольно сжал пальцы:

– Кто?

– Мало ли умников, – медленно ответил Петр Алексеевич.

– Можно было бы дать ей кнута, да вот-вот разродится, – сказал Толстой. – А так бы узнали – сама слышала или шепнул кто?

Петр наконец взглянул на него, но быстро отвел глаза к пламени в печи.

– Может, ты сам и подучил, – сказал он тихо.

– А мне зачем? Я, государь, и так отличился. Как ты и приказывал, доставил тебе царевича. А уж сколько потрудиться пришлось – ты сам знаешь, я тебе отчет дал. Да и какой мне резон этой бабе нашептывать? Мое место при тебе, Петр Алексеевич. Вокруг тебя полно других шептунов.

– Да, – кивнул Петр. – Да. Готовься, Петр Андреевич, поставлю тебя на все тайные дела. Все помню. И как ты стрельцов на меня поднимал для Софьи, помню. Но и как сражался потом, как в Семибашенном замке два раза сидел у турок – тоже помню. И про то, как царевича привез – запомню крепко. Поэтому и назначаю начальником над всем розыском.

Он вдруг выпрямился, стремительно повернулся и подошел к столу. Толстой моментально поднялся и склонил голову так низко, что локоны его французского парика, рыжеватого, по моде Людовика-Солнце, улеглись на зеленое сукно скатерти.

– Но и ты запомни, – сказал царь, упершись узловатыми пальцами в столешницу. – Вранья я терпеть не буду. Вознес я тебя высоко, но чуть что – сам тут же, – он указал на стены камеры, – и окажешься. Раз уж я сына своего в Шлиссельбург посадил, то тебя не пощажу и подавно. Все ли понял?

Толстой не стал уверять императора в своей полнейшей преданности – Петр Алексеевич такого не любил. Самоуничижение считал слабостью. Царь при этом был падок на лесть, но лесть заслуженную. Льстить просто так при нем было опасно – Петр тут же начинал подозревать, что его собираются обмануть.

– Теперь что касается бабы, – сказал царь. – Я надеялся, что Алеша откажется от такой мысли. Либо подождет, пока не увидится со мной. Ребенок для него – соперник. Неужто он до этого не додумался? Поторопился, Леша. Или его поторопили?

– Эта Ефросинья торопила, – ответил Толстой. – Хотела обезопасить себя.

– Простая баба, а не дура, – кивнул Петр. – Когда родит?

– Скоро уже.

– Знаешь что, – задумчиво произнес царь. – Ты пристрой ее к старшему Брюсу. И накажи ей никогда никому не рассказывать, где была, с кем была и от кого ребенок.

– По-хорошему… – начал Толстой нерешительно. – Надо бы ее…

– Вместе с дитем? – спросил царь.

Толстой едва заметно кивнул.

– Так ведь это внук мой, – саркастически покачал головой Петр Алексеевич. – Так-то ты начинаешь о безопасности государственной заботиться? Предлагаешь царского родича укокошить?

– Если безопасность того требует, – тихо, но твердо ответил Толстой.

Петр посмотрел ему прямо в глаза и молча кивнул.

– Но не в этот раз, – сказал он твердо. – Баба простая, но умная – поймет, если ты скажешь, что выхода у нее два. Либо жить скромно, за каким-нибудь гарнизонным офицером. Либо… то, что ты предложил.

– А ребенок?

– Кровь Лопухиных. Пусть живет, не зная об этом. Я присмотрю. Вырастет, запишем его в Преображенский. А там – как сам себя поведет. Если увижу, что достоин, – открою всем. Если будет как Алешка – значит, не судьба ему стать царевичем. Понял?

– Понял.

В коридоре послышался топот сапог караула.

– Иди, – приказал Петр Алексеевич. – Оставь нас.

Толстой встал, прошел к двери и открыл ее. Царевич под охраной гвардейцев стоял, исподлобья осматривая допросную, будто искал дыбу или станок.

– Зайди, – приказал царь Петр. – И дверь затвори.

Толстой проскользнул в коридор и дал знак гвардейцам отойти подальше. Царь сел за стол и указал сыну на лавку у стены.

– Сядь.

Царевич повиновался. Петр Алексеевич смотрел на него тяжелым усталым взглядом. Потом спросил:

– Есть хочешь?

– Нет.

– А выпить?

– Да.

Петр Алексеевич открыл дверь и крикнул караульным, чтобы принесли вина и стаканов. Потом вернулся за стол.

– Осуждаешь меня?

Алексей поднял голову.

– Да, – сказал он тихо.

Царь поморщился.

– Твое право. А мое дело – защищать свой трон. И наследие предков моих.

– Они и мои тоже, – возразил Алексей.

– Ой ли? – саркастически спросил Петр, накачивая себя холодной злостью, – Ой ли? Твои предки – Лопухины. От моего отцовства ты, считай, отказался, когда сбежал.

– Отец, – прервал его царевич. – Ты простил меня за это. В письме своем, помнишь?

– За это – простил, – жестко ответил император. – А вот за сношения твои со шведом, которые открылись, я не прощал. И не прощу!

– Ты обещал! – возмутился Алексей. – Обещал, что не будет мне ни суда, ни темницы.

– Со шведом! – Петр грохнул кулаком по столу.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился гвардеец с кувшином и латунными стаканами. Петр Алексеевич взял себя в руки.

– Поставь и иди, – приказал он преображенцу.

Когда дверь за гвардейцем закрылась, он разлил вино и передал один стакан сыну.

– Выпьем, – сказал Петр. – За здоровье братца твоего сводного, Петра Петровича! Пей лучше, может, и зачту тебе.

Но царевич выглядел крайне растерянным.

– Разве?.. – начал он.

– Что?

– Толстой сказал – братец мой помер.

Царь чуть не подавился.

– Что? – пробулькал он. – Помер?

А потом расхохотался:

– Вот скотина! Это он так тебя из Милана выманивал, значит. Сказал – Петр Петрович помер, мол, ступай на царство. Вот мерзавец-то!

– Что смешного? – сердито спросил царевич и поднес стакан к губам. Запрокинув голову, он выпил все до дна, а потом поставил стакан рядом на лавку.

– Нехорошо, конечно, – согласился царь, вытирая заслезившиеся глаза. – Стервец какой, ничем не брезгует. А?

Алексей задумался.

– Значит, братец жив, – сказал он тихо. – А меня ты выманил, чтобы лишить наследства и засадить в монастырь. Пока я был у цесаря, ты этого сделать не мог. А теперь я в твоей воле. Что же… я подпишу отречение.

– Нет, – сказал царь. – В монастырь – это раньше, до твоего побега. До твоих писем шведскому королю с предложением пойти на Россию в твою пользу.

– Не писал я ничего! – возмутился Алексей. – Никаких таких писем!

Петр, не отвечая, смотрел в стол.

– Не писал! Веришь ты мне? – закричал с досадой царевич.

– Не важно, – произнес Петр. – Достаточно и одного побега. Пока ты только мечтал о моей смерти, я мог согласиться и на монастырь. Я думал, Алешка – болтун. Мало ли что он там себе воображает. Но ты начал действовать, не подумав, что болтать – одно. А вот делать – уже другое. Ленивый мечтатель не опасен. Мечтатель действенный – вот угроза.

– Но я тоже твой сын.

– Сын…

Петр встал и подошел к окну, отвернувшись, чтобы Алексей не видел его сведенного судорогой лица.

– Сыновья у простых людей, – сказал он вдруг высоким скрежещущим голосом. – А у царя наследники! Разницу чуешь? Сколько я проживу – Бог ведает. А как помру – тут же все наши расколются: одни за Петьку встанут, а другие тебя захотят, потому что ты своих в случае победы оделишь и новой властью, и новым богатством.

– Я отрекусь. Я крест поцелую, – горячо возразил царевич.

– А им все равно, отречешься ты или нет. Потому что мать твоя – из боярского рода. А Петька мой – от Катерины. Куда ей, захудалой, против старых родов?

– Но если не в монастырь… то куда? – растерянно спросил Алексей.

Петр резко повернулся к нему страшным лицом. Правое веко у него подрагивало.

– Не мне это решать, – сказал он тяжело. – Завтра вынесу вопрос в Сенат. Как приговорят сенаторы, так и будет.

– Врешь! – закричал царевич. – Твои сенаторы решат, как ты задумал!

Он вдруг подозрительно сощурился.

– А Фрося? – спросил он. – Она ведь брюхата твоим внуком. Что ты с ним сделаешь, когда родит?

Петр снова сел за стол:

– Не твое дело. Малец родится вне брака.

Он вынул из кармана лист, вырванный из приходской книги.

– Видишь? Не было ничего!

– Было! – крикнул Алексей. – Перед Богом и людьми!

– Ну, с Богом пусть Синод разбирается, – ответил насмешливо Петр. – А люди – мои. Что прикажу, то и скажут. Родится дите – отдам его в хорошую семью. А Фросю свою не жалей. Она тебя не пожалела. Про шведа – это с ее слов записано.

– Пытали? – охнул царевич.

– Никто пальцем не тронул. Разве я зверь – брюхатую пытать?

Царевич встал, подхватив с лавки стакан, подошел к столу и налил до краев. Выпив, он вытер губы рукавом.

– Сколько мне еще осталось?

Царь пожал плечами, встал и вышел из камеры, кликнув караул.

Через две недели Сенат решил – за измену и покушение на государство царевича Алексея предать смертной казни.

А для полного разоблачения масштабного заговора – подвергнуть его пытке кнутом.

Санкт-Петербург. 29 июня 1717 года

Пушки грохотали, россыпи фейерверка освещали стоящий на середине Невы только что спущенный на воду военный корабль «Лесной», построенный по чертежам самого Петра Алексеевича. Гремело пьяное «Виват»! Сам царь сидел в большом кресле, установленном прямо на берегу, закинув ногу в ботфорте на ручку. Позади стояли длинные столы, накрытые малиновыми бархатными скатертями. Бутылки, блюда с пирогами и нарезанным мясом, – все это плыло в дыме фейерверков и больших костров, разожженных по границе поля. Барабанщики и флейтисты, все уже пьяные, играли не переставая. Царь смотрел на корабль, поставив на колено серебряный кубок. В другой руке – тонкая голландская трубка. Иностранные послы ходили с озабоченными лицами.

– Почему не объявляют траур? – спросил резидент австрийского двора у графа Меншикова.

– Какой? – откликнулся тот.

– По царевичу.

– По преступнику, – твердо ответил граф. – По преступникам траур не объявляют.

– А почему тогда гроб с телом преступника стоит в Троицкой церкви под охраной двух сержантов и открыто для прощания?

– Потому как преступник – царский сын, – чуть раздраженно ответил Меншиков.

– Какая интересная логика у вас! Когда же похороны?

– Завтра утром.

– Я должен составить донесение своему императору, – сказал вежливо резидент. – Какую причину смерти царевича я могу указать? Говорят, он не выдержал пытки?

Меншиков раздраженно посмотрел на собеседника.

– Преступник умер от чувства глубокого раскаяния, – сказал он.

Резидент кивнул.

– У вас вежливые преступники, – сказал он, слегка улыбнувшись. – Избавляют своих судей от необходимости совершать казнь.

Он поклонился и отошел в сторону.

12. Тайная комната

Москва. 1794 г.

Крылов наконец расправился с яблочным пирогом и, отдуваясь, откинулся на спинку скрипнувшего стула. Агата Карловна сидела над чашкой чая, все такая же тихая и задумчивая.

– Что с вами? – спросил Крылов.

– Так, ничего… – ответила Агата нехотя. – Мне немного дурно.

– Вы больны?

Агата криво усмехнулась:

– Если вы знаете, то не надо спрашивать. А если не знаете, то вам не следует и знать.

Крылов понял, что у Агаты Карловны, вероятно, начались женские дни. «Что же, – подумал он. – Это даже кстати».

– А я вот приободрился. И хочу нанести пару визитов московским знакомым.

– Кому? – спросила Агата.

– Зачем вам? Моя личная жизнь вас не касается.

– О, – удивилась Агата. – Речь идет о даме?

Иван Андреевич кивнул.

– И кто же эта счастливица?

Крылов тяжело вздохнул:

– Это племянница брата моего отца. Только и всего. Конечно, мы с ней седьмая вода на киселе, но, при отсутствии других родственников, стараемся поддерживать отношения. Я попрошу Афанасия, чтобы он подождал меня у ворот – заодно и постережет, чтобы я не убежал.

Агата слабо улыбнулась, потом извинилась и ушла к себе – вероятно, недомогание сильно ее измучило. Крылов же, выпив полбутылки вина, послал Гришку к кучеру, велев запрягать, прошел к себе в номер и, убедившись, что камердинер успел срисовать план, спрятал блокнот в карман. Одевшись, он вышел во двор и, усевшись на скамью в бричке, велел отвезти его на Мясницкую, к дому Кусовниковых, а когда Афанасий заявил, что не знает, где это, Иван Андреевич в сердцах плюнул и обещал показать дорогу. А если и он заблудится, то, как известно, язык до Киева доведет.

До Мясницкой улицы добрались быстро, москвичи ввиду позднего времени уже сидели по своим домам и каморкам, готовились ко сну. По сравнению со Сретенкой Мясницкая была вдвое уже, большие дома тут теснились ближе к центру, а в сторону Садового стояли сплошь деревянные двухэтажные строения, потемневшие от непогоды. В окнах едва теплились огоньки свечей, а кое-где и лучин. И отовсюду из труб в небо поднимались дымы печей – жители протапливали пожарче на ночь, потели, чуть не угорали, – а все равно тепло под утро почти уходило, несмотря даже на двойные рамы и тщательно законопаченные щели. Иван Андреевич, кутаясь в пальто, надвинув поглубже свою шляпу, с тоской думал, что вот и он сейчас мог бы надеть теплые подштанники, плотный халат да колпак и залезть под толстое ватное одеяло с грелкой в ногах. Камердинер Григорий хоть и был шпионом, но заботился о Крылове от души.

– Здесь, что ли? – указал кнутом Афанасий на большое строение в конце улицы.

– Да, здесь. Останови у парадного.

Через минуту Крылов вылез из брички, приказал Афанасию ждать его и прошел в двери. Оказавшись в длинном темном коридоре, Иван Андреевич зажег спичку и, прищурившись, посмотрел вперед. Все точно, как ему и говорили. Он дошел до самого конца коридора, где начиналась лестница наверх. Тут под лестницей была небольшая дверь. Иван Андреевич дернул ручку на себя – не заперто. Полусогнувшись, кряхтя, он втиснулся в каморку. Там было совершенно темно и пахло кислым. Крылов неуклюже зажег еще одну спичку. Грязная лежанка с наброшенной черной овчиной, от которой и шел кислый запах.

– Черт понес меня сюда, – пробормотал Иван Андреевич, поднимая спичку повыше, чуть не задевая скошенный потолок. – Где же оно? А! Вот!

В стене у самого угла было вделано старое латунное кольцо. Иван Андреевич взялся за него, бросил погасшую спичку на пол и потянул в сторону – стенка отъехала с тихим рокотом, открыв черный прямоугольный проход. Крылов сделал шаг вперед и закрыл за собой фальшивую стенку. Здесь он зажег третью спичку и медленно пошел вперед, оглядывая стены и потолок тайного хода – чтобы не наткнуться случайно на какой-нибудь острый выступ или не попасть лицом в паутину.

Ход закончился узкой деревянной лестницей. Пришлось потратить еще несколько спичек и, главное, собственных сил, чтобы вскарабкаться на уровень третьего этажа. Тут Крылова ждало последнее препятствие – запертая дверь. Он остановился, чтобы отдышаться, понимая, что люди за этой дверью уже услышали его шаги по лестнице. Вероятно, у них были и другие способы узнать о незваном госте – скрытые механизмы в лестнице или стенах. И сейчас один или двое стояли по ту сторону – с заряженными пистолетами или обнаженными кинжалами. Крылов поморщился – а вдруг условный стук, которым он собирался открыть эту дверь, уже не действителен в качестве ключа? И что тогда? Выстрел через дверь? Или просто настороженное молчание? Но молчание ли? Если уж люди с той стороны решат, что незнакомец слишком близко подобрался к их тайне… Место тут секретное, удар в грудь – и никто никогда не узнает, куда же сгинул тучный литератор!

Крылов нерешительно поднял руку и прислушался. Тишина. С гулко бьющимся сердцем он стукнул три раза, потом два быстрых, а потом еще два с промежутком.

Ничего. Крылов подождал, а потом повторил условный стук. И снова – ничего! Похоже, план не сработал. Иван Андреевич снял шляпу, вытер вспотевший лоб и привалился к стене, горько раздумывая, что теперь делать. По всему выходило, что надо возвращаться обратно к Афанасию, ехать к себе в номер и выдумывать что-то новое. Но тут за дверью скрипнули половые доски, раздался тихий стук отпираемого засова, и дверь отворилась.

На пороге стоял коренастый мужчина в коричневом кафтане и с редкими прилизанными волосами на лысеющем черепе. Он молча посмотрел на Ивана Андреевича, а потом посторонился, пропуская его в комнату, тускло освещенную камином.

Крылов вошел и огляделся. Комната была почти пустой – не считая двух кресел, стола с початой бутылкой и корками хлеба да шкафа с книгами. Окна были плотно зашторены. Впрочем, в дальней стене виднелась еще одна дверь.

С кресла поднялся второй мужчина – длинный, мосластый, с рыжей коротко стриженной бородой. Одет он был во все черное.

– Ну, – сказал он весело, – кто тут к нам залетел на вечерочек?

Позади Крылова щелкнул засов.

Петербург. 1844 г.

– По правде говоря, у меня с самого начала не было никакой уверенности в том, что мой трюк удастся, – сказал Иван Андреевич. – Человек, к которому я ехал, был знаком мне шапочно. Возможно, я просто убедил себя, что он мне поможет. Но этого могло и не случиться – потому что и сам он находился в положении очень шатком. Мало того, он скрывался. Его адрес я узнал случайно, полгода назад в Петербурге, из разговора с одним приятелем, который предложил мне вступить в масонскую ложу. Это было не лучшее время для вольных каменщиков. Николай Иванович Новиков уже два года как сидел в Шлиссельбургской крепости, хотя следствие и не нашло у него при обыске ничего предосудительного. Из всех московских масонов арестовали его одного, но этого хватило, чтобы все местные мартинисты страшно испугались и прекратили свои открытые собрания. Конечно, втайне они продолжали собираться, но теперь уже в потаенных местах. Одно из таких мест и открыл мне питерский знакомец, сказав, что там можно найти сподвижника Новикова, Семена Ивановича Гамалеи со товарищи. Мой знакомец даже передал условный стук, при котором мне откроется дверь.

– Зачем? – спросил доктор Галер.

Крылов пожал плечами:

– Он был изрядно пьян. Думаю, просто хотел покрасоваться причастностью к тайне. Тогда я не придал его словам особого значения. Масоны казались мне изрядно скучными людьми – их фанатичное отношение к христианству, к чистоте нравов, их презрение к богатству, с которым они легко раздавали свое имущество нуждающимся во времена голода в 84-м, – все это казалось мне сумасшествием. Для такого небогатого человека, каким был я в те дни, подобное казалось прихотью, игрой. Но было и нечто, что объединяло меня с масонами Новикова, – мы все плыли по одному литературному течению, издавали сатирические журналы, обличали пороки общества и нравы аристократии. Только они потому, что так диктовали им убеждения, а я просто в силу своего природного сарказма. Это различие и не позволило мне сделать роковой шаг, вступить в одну из бесчисленных лож, что позднее оказалось просто опасным. В то время ты не мог предугадать, как отзовется даже твое самое обычное слово. Помнишь, я рассказывал про поручика Мировича, который пытался организовать побег Иоанна Антоновича? На допросе, будучи спрошен – кто его надоумил, он ответил – граф Кирилл Разумовский, тот самый, последний гетман Малороссии. А граф и сам был среди следственной комиссии. Оказалось, когда-то Мирович видел Разумовского и приступил к нему с вопросом: как добиться успеха у Фортуны? И граф, ничуть не думая, дал ему совет самому ухватить капризную девицу за подол. Якобы это и сподвигло поручика на замысел освобождения узника, чтобы тот впоследствии возвысил своего спасителя. Прямо по совету гетмана. Казалось бы – случайность, пустота. Но Разумовский после того злосчастного допроса спешно оставил место руководителя Академии и уехал за границу, пока не улягутся толки. Вот как боялись! Не слова даже, а слуха! Намека! А ведь гетман был обласкан императрицей, имел от нее подарки, имения, дома, тысячи душ, сопровождал Матушку в поездках – но и он испугался. Что говорить о простых московских масонах, особенно когда Новикова посадили именно в ту камеру, в которой томился и был застрелен караулом Иоанн Антонович? Они восприняли это как серьезную угрозу, как некий знак, который подала им Матушка. Этот испуг я и решил использовать. Я собирался встретиться с Гамалеей и именем императрицы потребовать у него помощи, обещая, что за это императрица закроет глаза на его прошлое.

– Это был чистый обман, – укоризненно сказал доктор Галер.

– Конечно! – крикнул Крылов. – Но отчаянные времена требуют отчаянных действий. Кроме того, я полагал, что, исполнив волю Матушки, я сумею выпросить прощения для всех, кто мне помогал.

– И масоны помогли?

Крылов горько усмехнулся.

Москва. 1794 г.

Иван Андреевич повернулся – коренастый мужчина перекрыл собой дверь.

– Не бойтесь меня, господа, – быстро сказал Крылов. – Я не собираюсь причинять вам вреда или раскрывать ваши тайны. Это место мне открыл посвященный, такой же сторонник вольных каменщиков, как и вы. Я пришел, потому что…

Тут он вдруг остановился. Обитатели тайного убежища вовсе не выглядели напуганными или даже встревоженными. Ивану Андреевичу даже показалось, что высокий, одетый во все черное, слушает его с иронией.

– …Потому что мне нужна ваша помощь в…

Он снова обернулся на коренастого. Отрепетированная заранее речь вдруг совершенно выветрилась из головы.

– А где Семён Иванович? Где Гамалея? – растерянно спросил Крылов, снимая шляпу.

– А! – напористо произнес высокий. – Гамалея! Ну, конечно! – Через плечо Крылова он весело подмигнул коренастому: – Гамалея! Слышь, Васька?

Тот ничего не ответил. Засунув руки в широкие карманы кафтана, он привалился спиной к двери, окончательно отрезая Ивану Андреевичу ход назад.

Крылов отступил на шаг, чтобы оба субъекта оказались в поле его зрения. Все шло совершенно не так, как он себе представлял. И даже хуже – встретившие ему типчики были больше похожи на разбойников, чем на мартинистов.

– Если его тут нет, я пойду, – сказал Крылов. – Возможно, я ошибся. И не советую меня удерживать.

Петербург. 1844 г.

Доктор Галер мельком взглянул на Ивана Андреевича, но тому и мгновения было достаточно, чтобы уловить скептицизм в глазах доктора.

– Что? – сердито каркнул Крылов. – Думаешь, я бы с ними не справился? Это я сейчас – неповоротливая туша, бурдюк с помоями. А в молодости ходил с парнями «стенка на стенку». И помнил еще все крюки и подхваты. У меня уже тогда был солидный вес – если б ударил тебя в лоб, считай, голову снес бы напрочь. Мужчины того сорта, как те, с которыми я разговаривал, хорошо чувствуют силу и опасность. Поэтому они сменили тон на более вежливый, пригласили меня в кресло и даже предложили выпить.

Москва. 1794 г.

Каким образом коренастый одним только шагом оказался за его спиной, Крылов так и не понял. Свет вдруг померк, а в следующий момент Иван Андреевич уже сидел в кресле с гудящей головой. Он попытался поднять руки, но обнаружил, что они связаны. Высокий мужчина сидел в соседнем кресле и лезвием тонкого ножа счищал с обшлага невидимое пятнышко. Коренастого в комнате уже не было.

Тут бы Ивану Андреевичу смертельно испугаться, но испуга не было – слишком сильно вдруг разболелась голова. Высокий глянул на него краем глаза, понял, что пленник очнулся, но не переменил своего занятия.

– Дырку протрешь, – сказал Крылов. – Что за дурость такая! Зачем по голове бить, а?

– Положено, – спокойно ответил высокий.

– Развяжи, – приказал Крылов. – Не сбегу. Не с руки мне бегать.

– Не положено, – прозвучало в ответ.

Крылов поморщился и переменил позу – правая нога сильно затекла. Кресло заскрипело под его весом.

– Лучше делай, как я говорю, – сердито крикнул он. – Сейчас мой кучер придет, уж познакомишься с ним. Он таких, как ты, одной левой на Луну посылает.

Высокий пожал плечами и презрительно выпятил нижнюю губу.

«Да, – подумал Иван Андреевич. – Как же тут Афанасий меня отыщет, если я сам сделал все, чтобы он меня не нашел»? Но не рассказывать же это пленителю?

– Шишка небось у меня теперь будет с кулак, – пробурчал Крылов. – Вот ведь дурни. Сразу кулаками махать. И что теперь?

– Ждем, – коротко ответил высокий.

– Кого?

– Кого надо.

Крылов снова поерзал в кресле.

– Отлить бы. Долго ждать? А то ведь не сдержусь.

Высокий встал, прошел в соседнюю комнату – Иван Андреевич успел увидеть край богато застеленной кровати, вынес оттуда ведро.

– На.

– Что, со связанными руками?

Человек в черном вздохнул и развязал литератору руки. Но тут же отступил на шаг и вытащил из-под полы короткую дубинку.

– Так и будешь смотреть? – осведомился Иван Андреевич, расстегивая по бокам штаны.

– Положено, – ухмыльнулся его сторож.

Иван Андреевич уже заканчивал, когда на лестнице за дверью послышался скрип ступеней.

– Давай быстрей, – приказал высокий. Он буквально выхватил ведро и задвинул его ногой под кресло Крылова.

Тут дверь отворилась, и в комнату вошли двое – уже знакомый крепыш в коричневом кафтане, сверху которого он набросил крестьянский длиннополый армяк. Второй же оказался толстым мужчиной в шубе, под которой оказался парчовый узорчатый фрак, застегнутый на все пуговицы. Шею и грудь прикрывал большой бант серого шелка. Лицо человека было некрасивое, квадратное, с толстым красным носом пьяницы. Но самое гнетущее впечатление производили глаза – серые, маленькие и слезящиеся. Он буквально впился ими в лицо Крылова. Потом моргнул пару раз как птица и сиплым низким голосом произнес:

– Все-таки пересеклись наши дорожки.

Одним жестом старик согнал высокого с кресла и сел сам.

– Кучера твоего насилу отправили восвояси. Рыскал тут…

Крылов не отвечал, закинув ногу за ногу. Теперь очень хотелось курить. Он уже начал догадываться, кто перед ним.

– А ты, значит, искал тут масонов? – просипел неприятный старик. – Да они давно тю-тю. Вот, оставили нам в наследство свою камору. Хорошее местечко, неприметное, как раз по мне.

Он усмехнулся, достал из кармана табакерку и предложил ее Крылову.

– Нет, – отказался Иван Андреевич. – Курить хочу.

– Ну, это потом, – пробормотал старик, заправил в ноздрю внушительную щепотку табаку, подождав, чихнул и вытер нос несвежим платком. – Сейчас у меня к тебе есть вопросы. Честно скажу, приметил я тебя с твоими людьми, почитай, как вы через заставу въехали. Знатная компания, что тут сказать. Сразу понял – не к добру.

– Не ожидал встретиться с вами здесь, – несколько растерянно произнес Крылов. – Вы же, Николай Петрович, теперь в столице губернаторствуете.

– Да уж, – кивнул толстый старик. – Но тянет, знаете ли, в Первопрестольную иногда. Столько здесь прожито, столько дел сделано. Каждую собаку знаю. Где она гадит в закоулках – знаю. Каждую птичку на веточке – кто как поет – знаю. А вот что вы сюда приехали – не знаю. И это плохо. Не к добру.

Крылов вспомнил уголок кровати в соседней комнате – видать, бывшего полицмейстера и генерал-губернатора Москвы Николая Петровича Архарова тянули в Москву не только воспоминания. И бывшую тайную квартиру мартинистов он переделал под место встречи с какой-нибудь зазнобой. А то и не одной.

– Так при чем тут я? – спросил он у старика. – Вы ведь с частным визитом приехали?

Архаров нахмурился, почувствовав легкий намек в словах Ивана Андреевича.

– Я так долго служу, – сказал он, вперяя острый взгляд в лицо пленного литератора, – что личное у меня легко сплетается с государственным. Два дня назад дела у меня были частные, а вот теперь…

– А знаете ли вы, сударь, – перебил его Крылов, – что я действую по личному указанию матушки-императрицы. И связав меня, вы препятствуете ее воле.

– Знаю, – кивнул Архаров. – Все уже знают, что Матушка послала вас в Москву с каким-то заданием. Но не знают с каким.

– И вы хотите узнать, что она мне приказала? – с насмешкой спросил Иван Андреевич.

– Вовсе нет, – тут же ответил Архаров. – Эта тайна меня не касается. Пусть ею интересуются другие.

– Так что же вам от меня надо? – воскликнул Крылов.

– Все просто. Павел Михайлович Козлов, нынешний московский губернатор, слег в лихорадке. Но зная, что я сейчас пасусь в его вотчине, попросил меня по старой памяти провести следствие по трем весьма странным смертям. И все они связаны с вашей компанией, Иван Андреевич.

Крылов побледнел.

– Что вы имеете в виду?

Николай Петрович откинулся в кресле и скрестил руки на животе, крутя большими пальцами. Он долго молчал, неотрывно глядя в лицо Крылова, а потом начал:

– Первое убийство Гаврилы Корнеева возле Сухаревской башни. Он был удушен и брошен в переулке.

Крылов тут же вспомнил бывшего мортуса, разбогатевшего на деньгах, присылаемых ежегодно из казны.

– Второе убийство – дворянки Екатерины Яковлевны Эльгиной.

– Эльгиной? – невольно вскричал Крылов. – Она убита?

Архаров кивнул.

– И третье произошло сегодня, два часа назад, – продолжил он.

– Кто? – Голос у Ивана Андреевича неожиданно сел.

– Некто Григорий Ослепков, служивший у вас камердинером. Он был найден зарезанным в гостевых комнатах трактира, где вы остановились.

Петербург. 1844 г.

– Его слова оглушили меня, – медленно сказал Иван Андреевич. – Хотя Гришка прослужил у меня всего ничего, совмещая камердинерство с шпионским ремеслом, он казался человеком совершенно не опасным. Маленьким, смешным и при этом неглупым. Я даже начал привыкать к его обезьяньей рожице и очкам. Сообщив о смерти Гришки, Архаров замолчал, продолжая смотреть прямо в мое лицо. Впрочем, не надо было обладать никаким опытом сыщика, чтобы прочесть на нем полное смятение. Я подозревал, что Афанасий расправился с бывшим «мортусом». Но меня это не волновало – в конце концов, Гаврила был бандитом и все свое счастье построил на воровстве денег, предназначавшихся Эльгиным. Но кому потребовалось убивать старуху Эльгину? При этом только что потерявшую брата? Все это рождало во мне вполне понятный вопрос: насколько опасной оказывается тайна, которую я стремился разгадать, раз за нее так спокойно убивали всех причастных?

Москва. 1794 г.

– Это Крюгер, – выдавил из себя побледневший Крылов.

– Кто? – живо переспросил Архаров.

– Эльгину и Гришку убил Крюгер. Бывший драгун, шпион… не важно кого, присланный следить за мной. Он все время навязывался мне в провожатые, а я отказывал. Вероятно, Крюгер решил действовать, считая, что я уже вплотную подобрался к Чертовому…

Крылов осекся.

– К чему?

– К чертовому финалу моего задания, – поправился Иван Андреевич.

– Значит, Крюгер, – кивнул Архаров. – И Гаврилу Корнеева – тоже он?

– Может, и он…

– А может, и не он, – возразил Николай Петрович. – Корнеев был задушен. Эльгина и ваш камердинер – тоже.

– Мало ли…

Крылов невольно оглянулся вокруг – бежать было невозможно, но необходимо. Он даже вспотел – кровь бросилась ему в голову, а мысли помчали как обезумевшие лошади, не разбирая дороги.

– Что это вы, Иван Андреевич, взялись выгораживать своего кучера? – спросил Архаров насмешливо. – Это человек в узких кругах известный. В очень узких, но…

– А вы у него и спросите! – крикнул Крылов.

– Спросим, – кивнул Архаров. – И у него, и у вас. И у Агаты Карловны вашей – тоже птичка высокого полета. Да только и у нас силки на таких пташек есть. Она и не знает – вот удивится! Думает, если Матушка ей благоволит, так тут и всё? А сами вы, Иван Андреевич, много знаете про Агату? Что она за девица?

– Н-нет, не могу вот так сказать…

– Очень интересная! Давайте договоримся – вы мне все рассказываете, что знаете, а я вам – про Агату?

Вдруг в голове у Крылова как будто зажгли люстру в сто свеч. Он спокойно откинулся на спинку кресла и, глядя прямо в глаза Архарову, произнес:

– С чего бы мне это вам все рассказывать? Повторяю, я выполняю прямое указание Матушки. А вы хватаете меня, бьете, удерживаете связанным. И допрашиваете. Но разве вы мне можете предъявить хоть какое обвинение, Николай Петрович? На фу-фу берете? Не буду я с вами разговаривать – хоть убейте. Да убить не сможете – если я пропаду, Матушка дознание устроит. А вдруг на вас выйдет дело? Вдруг раскроется?

Архаров побагровел.

– Ты мне не грози. Не грози. Не такие напротив сидели – и ничего.

Санкт-Петербург. 1844 г.

– В ином месте и в иное время я, может, и испугался бы, – сказал Крылов. – Но не теперь. Тогда как будто сам черт в меня вселился. Нет, подумал я, врешь! Не ты меня согнешь, а я тебя, мил человек. И сказал всесильному Архарову:

– Вы, Николай Петрович, чем ругаться, лучше помогите мне. Вам от этого двойная польза будет.

Николай Петрович так и осекся:

– Что?

– Если я свое задание выполню, то обязательно передам Матушке, что сделал это только благодаря вам. Мне и вправду нужна помощь. Я ведь сюда за ней и явился – к мартинистам. Но раз уж вы тут заместо мартинистов живете, то обращаюсь к вам. Кроме того, сдается, что попутно можно и убийства раскрыть.

– Как это? – заинтересовался Архаров.

Я ступил на скользкую дорожку. Всей правды раскрывать было нельзя. Несмотря на то что Архаров заявил, мол, он не интересуется моим заданием, старик явно хотел сунуть свой нос в дела, которые его не касаются. Общая беда всех, кто при власти.

– Сдается мне, – начал я осторожно, – убийца действительно среди тех, с кем я имел дело в последнее время. Хоть вы и считаете нас одной компанией, смею заверить – это не так. Меня тяготит их общество.

– Так-так, – подался вперед Николай Пет-рович.

Я помолчал, обдумывая, как продолжить.

– Видите ли… Моя цель – некий заброшенный дом, в котором могли сохраниться важные для государыни бумаги. Я и сам не знаю, чем они ей так дороги. Так вот, члены «моей компании» – это шпионы, приставленные разными придворными, которые очень хотели бы заполучить эти бумаги. И, похоже, ради этих бумаг они готовы убивать. Не исключено, что и моя жизнь в опасности.

– Так…

– Поскольку ваши люди прогнали Афанасия, думаю, он сразу поехал к Агате Карловне, чтобы посовещаться – как поступить. И думаю…

– Они приедут сюда, чтобы понаблюдать за домом, – перебил меня Архаров. Он повернулся к мужику в коричневом кафтане. – Беги вниз и проследи вокруг – не стоит ли кто там, понял? Если увидишь – мигом сюда.

Коренастый кивнул и бросился вниз по лестнице.

Паузой я воспользовался, чтобы лихорадочно обдумать мои дальнейшие слова:

– Полагаю, когда я добуду те документы, они попытаются у меня их отнять. Возможно, убийца проявит себя в этот момент.

– Возможно.

– Тем он себя и выдаст! – закончил я с несчастным видом жертвы.

Москва. 1794 г.

Архаров сначала молча смотрел на Ивана Андреевича, а потом вдруг улыбнулся.

– Ну ты и дурак, – сказал он. – Думаешь, я поверю во всю эту чушь?

– А что? – растерянно спросил Крылов.

– Болтун! – хохотнул Николай Петрович. – Какой огород нагородил, лишь бы ускользнуть отсюда, да еще и с моей помощью. Впрочем…

Он почесал подбородок:

– Впрочем, во всей твоей болтовне есть один толк. Я действительно готов тебя выпустить. Но только под охраной моих людей. Их у меня мало, не то что раньше было. Вполне допускаю, что Афонька сейчас вернулся и следит за домом. Вот и поедешь ты, куда тебе надо. Пусть они едут за тобой. А в конце мы всю шайку вместе и сцапаем, чтобы не гоняться за каждым по отдельности по всей Москве. А там уж будем разбираться – если ты к убийствам не причастен, поедешь к государыне. А если виновен… Я сам к ней поеду и все расскажу.

Крылов медленно кивнул.

Тут вернулся коренастый и кивком подтвердил: Афанасий вернулся к дому.

– Там баба с ним, – сказал он.

Санкт-Петербург. 1844 г.

Доктор Галер попросил перерыва – кисть руки почти занемела. Он принял от Саши большую кружку кофе со сливками, подошел к раскрытому окну и взглянул вниз – карета уже стояла на своем месте, кучер горбился на козлах, надвинув шапку на глаза – вероятно, дремал. Окна все так же были плотно зашторены.

– Что там? – спросил Иван Андреевич, почесывая дряблую белесую грудь. – Опять твоя карета?

– Да.

– Смерть меня поджидает, я гляжу, – повторил свою мысль Крылов.

– Может, просто кредитор? – ответил Галер.

– Смерть – наш главный кредитор.

– Боитесь? – спросил доктор, не оборачиваясь. – У вас есть стихи про смерть?

– Да. Про то, как крестьянин в лесу нес валежник, да так устал, что о смерти взмолился. Тут она и заявилась.

– И что?

– У Смерти свирепая осанка, – тихо сказал Крылов. – Лицо может быть любым, но по осанке ты всегда узнаешь свою Смерть. У нее спина дуэлянта, убийцы.

Москва. 1794 г.

Они ехали в крытой пролетке Архарова. Правил коренастый. Время от времени он оборачивался и смотрел назад. Бричка Афанасия была едва видна за дождем, но не отставала. Длинный и Крылов сидели, укрытые кожаным верхом. Иван Андреевич кутался в пальто и напряженно смотрел в сторону – но он не видел проплывавших мимо заборов, церквей и крыш. В голове металась только одна мысль – надо бежать! План был прост – доехать до обители, стравить между собой людей Архарова и Афанасия с Агатой, воспользоваться суматохой и скрыться в лесу. Правда, что потом, Крылов представлял себе смутно – план, который он перечертил с карты, показанной Жемчуговой, указывал дорогу только к обители. Остальные тропинки и дорожки он не переписал, сочтя это ненужной тратой времени. Крылов силился вспомнить, что еще было на той карте, но события последних часов, а также известие о смерти старухи и Гришки совершенно выбили из его памяти подробности разговора в старой шереметевской усадьбе. Будь что будет, решил наконец Иван Андреевич. Главное – ввязаться в драку, а там положимся на Провидение, авось оно выведет на нужную тропу.

Они проехали заставу и двинулись прочь от Москвы. Время от времени высокий толкал Крылова в бок, и тот, очнувшись, указывал нужное направление. Не доезжая до усадьбы, они свернули в лес. Крылов вытащил из кармана смятый листок с перерисованным планом и дальше руководствовался уже им.

Дорожка была совсем узкой. Лошадь с трудом тянула пролетку по грязи, оступаясь и перешагивая через кочки. Два раза Крылову и высокому приходилось вылезать и толкать пролетку, они перемазались с ног до головы и промокли.

– Долго еще? – спросил коренастый.

– Нет, скоро будем на месте.

– А может того… Дождемся здесь твоих дружков? Чего дальше-то переться?

– Хорошо, – сказал Крылов устало. – Пусть так.

Но вмешался высокий.

– Не-не-не! Хозяин сказал доставить на место! Так что давай, поехали дальше!

Крылов понял, что Архаров все-таки всерьез заинтересовался его миссией. Это плохо.

Высокий чуть не за шкирку принялся усаживать Ивана Андреевича в пролетку. Тот покорно послушал, залез и плюхнулся на сиденье. Коренастый тряхнул вожжами, и лошадь потащила экипаж дальше в темноту леса. Высокий вытащил пистолет и осмотрел его.

Скоро деревья кончились – пролетка выехала на большую поляну, окруженную высоченными соснами. Посреди поляны высилась внушительная стена с дубовыми, потемневшими от времени воротами. В воротах Крылов разглядел калитку, а рядом – почти развалившуюся будку для часового. Из-за стены виднелись две башенки с навесами от дождя – доски сгнили и свисали, словно перья мокрого драного голубя.

– Это, что ли? – коренастый указал на стену кнутом.

Крылов молча соскочил прямо в грязь. Утопая в ней почти до щиколоток, он подошел к воротам. Еще не стемнело, но небо было обложено тучами, свет постепенно угасал.

Иван Андреевич провел пальцами по старым дубовым доскам, потом шагнул к калитке в воротах и склонился над бронзовой накладкой с пятью рычажками. Ниже располагалась массивная ручка. Механизм, который, по всей видимости, служил замком, и ручка позеленели от времени, однако, когда Крылов попробовал передвинуть рычажки, они, хоть и с трудом, послушались.

– Занятно, – пробормотал Иван Андреевич. – Пять рычажков. У каждого – пять позиций по вертикали.

Он посмотрел на ворота – они основательно вросли в землю, но калитка, врезанная выше, вполне могла открыться. Если подобрать нужную комбинацию. И если механизм не заклинило.

Раздались чавкающие шаги – это подошел высокий.

– Как тут? – спросил он с интересом. – Это что?

– Не знаю пока, – соврал Иван Андреевич. – Ты лучше за Афанасием следи.

– Слежу-слежу, – буркнул его охранник. – Ты тут тоже не мешкай. Надо бы под крышу забраться, а то совсем зябко становится.

Крылов перевел самый первый рычажок вверх, а остальные расположил каждый на одно деление ниже и попробовал дернуть за ручку. Ничего не вышло.

– Конечно, – прошипел Иван Андреевич. – А что это за бугорки?

Он вынул из кармана перочинный ножик и поскреб патину, надеясь отыскать подсказку. На бронзе проступили буквы.

– «Во имя твое», – прочитал Крылов. – Имя! «Нептунъ»? Семь букв. И при чем тут буквы? Пять позиций на каждый рычажок…

– Вот они, – раздался возглас высокого.

Из леса выехала бричка. На козлах в своей мохнатой шапке сидел Афанасий. В глубине брички обернувшийся Иван Андреевич увидел фигурку Агаты. Девушка смотрела прямо на него.

Петербург. 1844 г.

Доктор Галер, насвистывая, поднялся к себе на второй этаж быстрыми шагами. Он хотя и устал, проведя целый день у Крылова, однако в сумке у него покоились два ситника и цыпленок. Да бутылка портера для крепкого сна. Хотя единственный теперь его пациент платил скупо, но даже этих денег хватало, чтобы начать жить как полагается. Главное – чтобы в конце работы он отдал оставшуюся часть. Открыв дверь, Галер повесил пальто и шляпу, стянул галоши, наслаждаясь теплом разогретой печки – теперь у них были и уголь, и дрова. Однако, когда Федор Никитович вошел в комнату, его беспечность как рукой сняло – Лиза полулежала на подушке, натянув одеяло почти до широко раскрытых глаз, горевших лихорадочным огнем. Сердце доктора мгновенно сжалось в комочек. Отбросив сумку, он подбежал к сестре, схватил ее за руку, вслушиваясь в слабый пульс.

– Лизонька, сестренка, что с тобой?

Она цепко схватила его за рукав.

– Скажи, ведь это твоя знакомая! – прошептала девушка.

– Кто?

– Старуха.

– Какая старуха?

– Та, что давеча приходила.

– Старуха? – поразился Галер. – Да полно тебе, может, это кто из пациентов? Я же говорил тебе – отправляй их к…

– Нет! – пролепетала Лиза. – Не из этих! Одноглазая старуха в черном. И с ней мужик, слуга ее. Пришла, стоит и смотрит…

– Да дверь же была заперта. Это просто сон, Лизонька.

– Ей открыли. Хозяйка и открыла.

Галер рассвирепел:

– Так я пойду и поговорю с ней! Что это за мода – всяким старухам двери мои открывать!

– Ой, нет. Нельзя. Нельзя, – вдруг запричитала Лиза, – Никак нельзя. Ведь это не просто старуха!

– А кто же?

– Это Смерть моя, Феденька. Пришла посмотреть, скоро ли я помру…

– Глупости! – выдохнул Галер. – Глупости это! Я тебе оставлял на столе бульон, а ты не выпила, вот и увидела галлюцинацию!

Он обернулся к столу и замер. На нем стояла большая корзина, прикрытая полотенцем.

– Что это? – спросил доктор.

– Она принесла…

Галер подошел, откинул полотенце и долго рассматривал фрукты, кусок сыра в вощеной бумаге и ветчину. Рядом лежал кусок подтаявшего масла.

– Очень странная Смерть, – сказал он наконец. – Приносит умирающему провизию…

– Выброси. Не буду я этого есть. Боюсь. Отравлено.

Галер повернулся к сестре.

– Никакая это не Смерть, – сказал он беспечно. – Твоя старуха – моя старая пациентка, которая задолжала за лечение и уехала… в Коломну. Видать, старая проездом в столице – так решила отдать должок. А ты и испугалась.

– Правда? – неверяще выдохнула Лиза. – Перекрестись!

– Вот еще, – пожал плечами Галер. – Очень хорошо, что так случилось. Надо будет вычеркнуть ее из книжки должников. А сейчас я тебя покормлю. И налью немного портера для спокойствия. Хо-рошо?

Разогревая на печке утренний бульон и кроша в него ситник, доктор мрачно хмурил брови. Конечно, никакой старой должницы у него не было.

13. У врат обители

Москва. 1794 г. Останкино

– Здорово, мужики! – крикнул Афанасий добродушно. – Не помешаем?

Высокий архаровец переглянулся с коренастым.

– Проезжай, дядя! – крикнул тот. – Давай, откуда прибыл.

Но Афанасий не трогался с места. Он все так же восседал на козлах. Агата, как показалось Крылову, подалась назад, прячась в тени полога.

– Никак не можно! – сказал кучер. – Очень мне надобно вот с этим барином переговорить.

Он указал кнутом на Ивана Андреевича.

Высокий вдруг вскинул руку с пистолетом и выстрелил. Белый дым вмиг окутал кисть его руки. Архаровец помотал пистолетом в воздухе, разгоняя этот дым. Афанасия на козлах уже не было.

– Свалил? – спросил он коренастого.

– Шиш тебе! – раздался голос Афанасия, который каким-то чудом оказался за лошадью.

– Прыгучий! – процедил коренастый.

– Ага! – кивнул высокий. – С виду медведь медведем, а прыгает как заяц.

У Крылова бешено стучало сердце. Ему хотелось бежать, спрятаться в лесу, но литератор понимал – не выпустят. Не успеет он добраться до деревьев, не та у него физическая кондиция. Либо архаровцы, либо Афанасий перехватят его. Выход был только один – проклятая калитка в воротах. Надо срочно разгадывать комбинацию замка. Чьим именем он заперт? «Богъ»? Четыре буквы.

Коренастый вытащил из-за пояса кистень и пошел в сторону брички, медленно размахивая гирькой. Гирька была с кулак – если попасть такой по черепу со всего замаха, он расколется. Тем временем высокий архаровец быстро перезаряжал пистолет.

– Гони его на меня! – крикнул он, ловко засыпая порох в дуло. – В следующий раз не промахнусь.

Коренастый хохотнул.

– Ну че, деревня, – крикнул он в сторону Афанасия. – Вылезай из-за своей кобылы. Мужик ты или кто? Давай по-честному силой померимся, а? Или мне придется сначала лошадку положить, а потом тебя. Лошадку мне жалко. Не губи ее.

Иван Андреевич машинально заметил, что коренастый стал что-то слишком болтлив – вероятно, он все-таки боялся. Но Крылов тут же отогнал мысли о происходящем перед воротами – сейчас надо было думать о другом.

Афанасий вышел из-за лошади и склонил набок свою шапку, наблюдая за приближением коренастого.

– Честно? – спросил он насмешливо. – Это с гирькой-то честно? Шутник ты, паря.

Высокий тем временем уже уминал шомпольцем пыж, удерживая в кулаке круглую свинцовую пулю.

Пять рычажков и пять позиций. Квадрат. Чьим именем? Решение должно быть простым – калитку не станут закрывать на слишком сложный замок. Чтобы элементарно запомнить расположение – первый – вверху, второй – ниже… третий выше… Человек думает просто и, применяя даже самые сложные идеи, допускает простоту в их исполнении! Рычажки расположены горизонтально – значит, это и есть буквы. Они идут слева направо. Каждый опускается сверху вниз… У каждой буквы свое положение. Но где? И что это за буквы, черт бы их побрал?

Коренастый архаровец вдруг зарычал, распаляя себя, а потом бросился вперед, держа кистень так низко, что гирька подскакивала, ударяясь о кочки. Афанасий стянул с головы шапку, как бы подставляя голову с мокрыми липнущими к черепу черными волосами. Крылов на мгновение отвлекся – как так! Зачем он? Тут коренастый на ходу крутанул кистень, целясь в макушку противника. Иван Андреевич охнул, ожидая услышать треск пробиваемого черепа, но Афанасий ловко повернулся и снизу вверх махнул шапкой, ловя ею гирьку кистеня. Коренастый не успел остановиться и врезался всем телом в кучера.

«Петръ»! Это слово вдруг взорвалось в голове Крылова. Именем царя строился этот дом. Именем капитана Нептунова общества должен открываться замок его обители. Пять букв! И помоги Господь, если это не то слово!

– Ну что? – с досадой крикнул высокий архаровец. – Что за хрен? Кончай его.

Коренастый возился, лежа на Афанасии, пытаясь вырвать у того свой кистень и все-таки проломить череп противника. Но вдруг он дернулся раз, другой, а потом кучер откинул его тело и поднялся, вытирая короткий нож о рукав.

– Ведь предупреждал же я! – тяжело дыша, сказал Афанасий. – Мне оченно надо.

– Сукин ты сын! – заорал высокий и поднял пистолет, нацеленный прямо в грудь Афанасию. Кучер поспешно отпрянул вбок, но тут со стороны леса раздался выстрел. Афанасий так и остался на ногах, а вот высокий архаровец неожиданно ухватился за бок. Колено его подломилось, пистолет выпал из руки в грязь, ткнулся стволом и так и остался торчать рукоятью вверх – крупинки мелкого пороха с незакрытой полки просыпались на землю.

Из-за деревьев выехал Крюгер.

– А! – крикнул он восторженно. – С одного выстрела!

Свой пистолет он сунул в седельную кобуру, похлопал коня по шее и легко соскочил на землю.

Крылов тревожно взглянул на Афанасия – хватит ли ему сил справиться с новым противником? Кучер стоял спокойно, но Иван Андреевич уже знал, как легко он переходит от спокойствия к хладнокровному убийству. Нож из руки Афанасия исчез – вероятно, он не хотел показывать Крюгеру, что вооружен.

Крюгер, совершенно не обращая внимания на кого бы то ни было, отвел лошадь к бричке и набросил поводья на низкий сук дерева неподалеку.

– Сударыня! – восклинул он, увидев неподвижно сидевшую Агату. – И вы тут? В ложе наблюдаете за представлением?

Агата Карловна не ответила.

– Крылов! – крикнул Крюгер. – Ты что там во-зишься? Не открыл еще? Ничего, время у нас есть. Теперь у нас с тобой много времени. Ты у меня будешь как шелковый. Будешь делать все, что прикажу, понял? Прикажу сапоги мне вылизать – станешь лизать, паскуда толстая.

Он поднял ногу и посмотрел на свой грязный сапог.

– Хорошая мысль, кстати.

Иван Андреевич вытер рукой мокрое лицо и взглянул на Афанасия. Тот молчал, только поднял с земли шапку и надел ее. Крюгер снова повернулся к Агате:

– А с тобой, девка, мы подружимся, вот увидишь. Вот вернемся в Москву, разложу тебя на кроватке да выдеру со всем нашим удовольствием. Договорились?

– Афанасий! – крикнула Агата. Но кучер даже не повернулся на ее призыв.

– Афанасий!

Снова без ответа.

– Афанасий! – передразнил Крюгер глумливо. – Что, не ожидала? Афанасий твой не дурак, чует, куда ветер дует. Правда, Афоня?

Тот пожал плечами.

Письмо! Крылов чуть не хлопнул себя по лбу! То самое письмо от «тетки»! Как там было? «В Москве тебя найдет известная персона и скажет условные слова. Этой персоне ты подчинись и делай все, что она скажет».

Почему Иван Андреевич решил, что речь шла про Агату? И Агата, и Афанасий были людьми Матушки. Наверняка перед отъездом в Москву они сговаривались, как действовать, так что и письма было не нужно. Но если кучера и вправду перекупил тот же Безбородко, то в письме шла речь про Крюгера, а не про Агату Карловну.

– Крюгер! – крикнул Крылов. – Это ты убил Гришку?

– Нет! – ответил усатый и довольно засмеялся. – Но имел непосредственное отношение. Это Афонька.

– Зачем?

– Не хотел показывать план, который срисовал с твоей бумажки. Ну, пришлось.

Он взглянул на Афанасия и повторил:

– Пришлось!

Кучер пожал плечами.

Крылов сжал кулаки.

– Смысл какой? – крикнул он возмущенно. – Зачем?

Крюгер не торопясь пошел в его сторону.

– Зачем? Затем! Не нужен он был больше, понял? Ты о себе лучше думай – как пригодиться мне. Только поэтому и жив еще.

– А старуху? – спросил Крылов. – Тоже Афа-насий?

– Старуху – я!

– Зачем?

Крюгер пожал плечами:

– От злости, Крылов! Старая карга ни словечка мне не сказала! Спрашиваю, спрашиваю, а она – молчит!

– Она же немая! – воскликнул Крылов.

– Ну… это многое объясняет.

– Афанасий тебе не сказал разве?

Крюгер с интересом посмотрел на кучера. Тот подошел к лошади и, тщательно вытерев от крови руки, начал прилаживать к ее морде холщовую торбу с овсом.

– Мне откеда знать? – откликнулся он. – Я ж снаружи ждал.

– Смешно! – расхохотался Крюгер. – Я-то ее… А она немая! Немая, черт! Надо же.

Он отсмеялся и вытер слезы с глаз.

Иван Андреевич поймал взгляд Агаты. Та по-прежнему сидела неподвижно, только рука скользнула под плащ.

Тем временем Крюгер подошел, оттеснил плечом Крылова, обдав его запахом дешевых плохих духов, и внимательно осмотрел замок.

– Не разгадал?

Иван Андреевич помотал головой.

– Врешь, поди?

– Нет.

Бывший драгун выпрямился и коротко ударил Крылова сбоку под ребра.

– Убью, если врешь.

Крылов отшатнулся – не столько от удара, сколько от неожиданности.

– А и хрен с замком-то, – сказал Крюгер. – Положим соломы, веток и подожжем. А как сгорят ворота – так все, казна наша.

– Какая казна? – оторопел Крылов.

– Золото, – издевательски крикнул драгун. – Золотишко.

– С чего ты взял, что там золото? – недоуменно спросил Иван Андреевич.

– А что еще? Разве не золо…

Он вдруг остановился и резко повернулся к Афанасию.

– Разве не золото? – обратился он к кучеру. – Ты говорил – золото.

Афанасий кивнул и тоже направился к воротам.

– Золото и есть, – начал он на ходу. – Восемьдесят лет его сюда возили. Каждый год отправляли. Вот и мы с Иван Андреевичем мешочек привезли.

– Так? – обернулся Крюгер к Крылову.

– Да, но… – Крылов осекся, сообразив, что Афанасий зачем-то обманывал Крюгера о цели их розысканий. Знал ли кучер сам точно – что именно поручила императрица литератору? Но ведь он слышал рассказ бывшего мортуса и мог вполне сообразить, что никакого золота в обители нет! – …Но я не уверен, – продолжил Крылов. – Не уверен, понимаешь…

Крюгер зло сощурил глаза и угрожающе поднял кулак.

– Не юли тут! – прошипел он. – Врать решил, сучий сын?

Крылов приготовился к новому удару, но вдруг раздался сухой стук, и глаза Крюгера вылезли из орбит. Позади него Афанасий раскачивал гирькой кистеня, которым только что нанес удар.

Крюгер широко расставил ноги, словно пытаясь удержаться, но потом дернулся и свалился в грязь.

– Фу! – громко выдохнул Иван Андреевич. – Я уж решил, что ты действительно продался этому…

Афанасий задумчиво раскачивал гирькой.

– Не этому, – сказал он спокойно. – Навязали мне дурака, как будто я и один не справлюсь. Только под ногами мешался.

Он взглянул в сторону брички.

– Не серчай, Агаша! – крикнул кучер. – Ты ж тоже под Салтыкова легла. Сама понимаешь – время такое. Черт его знает, кто после Матушки придет.

Агата молча кивнула.

Иван Андреевич сделал несколько быстрых шагов вбок и привалился к двери спиной, как будто вымотавшись – так, чтобы закрыть телом замок. Он успел вовремя – Афанасий повернулся, но, похоже, не придал никакого значения маневру Крылова.

– За Гришку прости, Иван Андреевич, мужик он хороший, не злой. Но слишком уж умный. Как мы с Крюгером к нему заявились, так сразу все понял. Нельзя мне раньше времени открываться. Матушка не поймет!

– А, – пробормотал Крылов. – Нельзя? Значит, и нас кончишь?

Афанасий кивнул:

– Кончу. Жизни не обещаю. Не могу. Только если поможешь мне, дверь откроешь да в обитель проведешь – кончу быстро, не заметишь.

– А если не проведу?

– Проведешь, – спокойно ответил кучер. – Место тут глухое, время у нас есть. Уж уговорю я тебя, Андреевич, видит бог!

– А ее? – Крылов кивнул в сторону Агаты. Как только Афанасий отвернулся, он быстро сунул руку назад и нащупал рычажки.

– Ее тоже. Вот поговорим, и кончу. Быстро. Я ж не изувер какой.

Он снова повернул свое грубое бородатое лицо к Крылову.

– Я за-ради дела, Андреевич. Мне бумаги нужны. Так что давай либо открывай сам, либо пойдем хворост посуше искать – Крюгер хоть и дурак, а дверь поджечь правильно посоветовал.

– О господи! – пробормотал Иван Андреевич и невольно снова посмотрел в сторону брички. Она была пуста. Агата Карловна куда-то пропала. – Что вы все так охотитесь за этими бумагами? Вот ты! Разве ты знаешь, что в них?

– Нет, – ответил Афанасий. – А мне и не нужно. Сказали – принеси, значит, принесу. Я человек твердый, если что надо – сделаю.

– А Матушку предал.

Кучер помотал головой:

– Тут другое. Ты, Андреевич, человек для нас чужой, в наших играх случайный. Я тоже маленький человечек, да только и мне надо нос по ветру держать – а то смоет приливом-то…

Алфавит! Где еще буквы стоят выше и ниже? Больше ничего в голову Крылову не шло. Какая буква из имени Петра должна стоять выше всех? Е! Он нащупал второй рычажок и постарался незаметно перевести его в самое верхнее положение. Последнюю Ять – в самый низ. Как бы отвлечь кучера? Крылов боялся, что на ощупь он перепутает рычажки и ошибется. Первый рычажок – П, Покой – на вторую позицию.

– Ты чего притих, а? – спросил Афанасий. – Чего ты руку за спину завел? Ну-ка, покажи! Может, у тебя там ножик?

Иван Андреевич медленно показал обе руки. Черт. Теперь точно перепутает. Вдруг он заметил, что Крюгер за спиной Афанасия задвигался, заерзал. Стал медленно переворачиваться на бок.

– Что? – спросил кучер и обернулся: – А! Живуч, скотина! Ничего, это мы сейчас.

Он качнул гирькой кистеня и шагнул в сторону драгуна, но тут грянул выстрел, выплеснулось облачко порохового дыма, и Афанасий припал на левую ногу. Застонал, затряс головой – так сильно, что шапка снова слетела в грязь.

– Урод! – процедил сквозь зубы кучер, сделал несколько быстрых шагов, причинявших ему мучительную боль в простреленном бедре, и с размаха саданул по голове лежавшего Крюгера. Чавкнуло, хрустнуло, ноги драгуна задергались в агонии. Афанасий ударил его с замахом снова и снова, пока ноги не перестали дергаться.

Этого времени вполне хватило Крылову. Как только прозвучал звук выстрела, он живо, не давая себе времени испугаться, повернулся лицом к замку и третий рычажок перевел на четвертую позицию. Потом схватил тот, что означал букву Р, Рцы, и потянул его вниз – на третью дырочку. И с ужасом понял, что рычажок закис. Он не поддавался! Уже в который раз холодный пот выступил на лбу Ивана Андреевича.

– Ты чего там? – раздалось за спиной.

В сердцах Крылов ударил по рычажку кулаком сверху вниз, ободрав кожу, с ужасом думая, что сломает, но – чудо! – с щелчком тот опустился на одну позицию, а далее поставить его на третью было уже не сложно. Внутри замка громко щелкнуло.

– Стоять! – закричал кучер за спиной. Припадая на раненую ногу, он поковылял к Крылову.

Иван Андреевич ухватился за ручку калитки своей перемазанной в грязи рукой и рванул… Бесполезно! Он чуть не вывихнул себе кисть.

– Стой, паскуда! – послышался тонкий тихий свист – это гирька кистеня пришла в движение.

Дубина! Не на себя, а от себя! Крылов навалился на дверь, и та медленно начала раскрываться.

– Убью! – вопил Афанасий.

Крылов давил со всей силы. Дверь буквально вросла с той стороны в нанесенную, намытую дождями и снегом землю. Наконец образовалась щель, достаточная для его массивного тела. Обдирая живот и спину, потеряв несколько пуговиц, Крылов протиснулся на другую сторону и сразу же стал толкать дверь обратно – чтобы закрыть. С той стороны что-то гулко ударилось в толстые доски – вероятно, запоздалый кистень. Дверь шла туго, а потом вдруг дернулась в обратную сторону. Крылов услышал тяжелое дыхание – Афанасий навалился всем телом, отжимая дверь обратно.

– Не уйдешь, сука, – хрипел кучер. – Врешь, от меня еще никто не уходил.

Иван Андреевич не отвечал, а просто давил и давил. Но хотя Афанасий был ранен, все-таки сила его была поистине звериной – с отчаянием Крылов понимал, что проигрывает. Сколько бы он ни пыхтел, сколько бы ни подпирал из последних возможностей свою сторону двери, она потихоньку все-таки раскрывалась.

Афанасий закашлял смехом.

– А! – прохрипел он. – А!

В этот момент Иван Андреевич понял, что сил у него больше нет – только отчаяние и покорность. Он отшатнулся от двери, упер руки в колени и приготовился принять последний бой – короткий и смертельный, как он был уверен. Здоровая лапища Афанасия просунулась в щель.

Выстрел был негромкий, но сквозь приоткрытые створки все же вплыло небольшое облачко дыма. Афанасий снова кашлянул, потом захрипел. Рука исчезла. Крылов все так же стоял, не понимая, что произошло.

Агата!

– Откройте пошире, – раздался вскоре ее голос. – А то он разлегся, пройти нельзя.

– Сейчас, – крикнул в ответ Крылов. – Сейчас. Отдышусь. Чем вы его?

– У меня тоже есть пистолет, знаете ли, – ответила она. – Не такой большой, но если стрелять прямо в затылок… Откройте же, Иван Андреевич.

– Сейчас!

Он тяжело разогнулся и подошел к двери. Выглянул через щель. Афанасий лежал на земле. Чуть дальше стояла Агата Карловна, держа двумя пальчиками небольшой пистолет – будто это была дохлая мышь.

– Ну же? – сказала она.

Крылов кивнул. Он незаметно покосился на рычажки замка – они снова стояли ровным рядком вверху. Вероятно, механизм возвращал их в исходное положение. Крылов вернулся к двери со своей стороны, отошел на шаг, а потом ринулся на нее, выставив плечо вперед. Удар был болезненный, но дверь резко захлопнулась. Щелкнул замок.

– Эй! – глухо прозвучало с той стороны. – Что вы?..

Иван Андреевич, держась за ушибленное плечо, поморщился и повернулся наконец лицом к тому месту, которое было его целью. К обители. Она стояла внутри квадрата стен прямо перед ним.

Санкт-Петербург. 1844 г.

Крылов замолчал. Федор Никитович повернулся к нему.

– И что? – нетерпеливо спросил он, покусывая кончик пера. – Что же дальше?

– Ничего, – спокойно ответил Крылов.

– Как ничего?

– Не было никакой обители!

– Не было? – пораженно спросил доктор.

– Ну, раньше определенно была. Однако прошли десятилетия. Все, что я видел, – закопченные развалины. Вероятно, молнии несколько раз били в стоящий рядом дуб, в крышу. Случился пожар – а никто не мог потушить, поскольку не мог добраться.

Галер лихорадочно начал рыться в исписанных бумагах.

– Вот! – сказал он наконец. – Старик Эльгин рассказал, что спрятал в обители архив Нептунова общества. Он говорил про статуи…

– Да, – медленно кивнул Крылов. – Вероятно, так и было… до пожара. Старик же не поведал мне, когда именно он спрятал бумаги. Судя по тому, что я видел, это могло случиться уже давно, лет двадцать тому, например… А статуи… Я видел одну такую среди руин. Без головы и рук – словно кость, торчащая из разложившегося тела.Чья эта статуя? Кого она изображала…

– А спрятанные бумаги… Они сгорели?

Иван Андреевич повернулся к доктору.

– Не все. Кое-что мне все-таки удалось обнаружить.

Москва. 1794 г. Останкино

Крылов, шатаясь, направился к развалинам. По бокам еще можно было видеть изъеденные временем и пожарами остовы башенок, под ногами громоздились камни и гнилые остатки кровли.

– Ну и гора, – пробормотал он, карабкаясь вверх по груде останков обители, стараясь не напороться на острые края обгорелых досок. Это было трудно – особенно потому, что силы и так оставили Ивана Андреевича после драки у ворот. Но он не давал себе даже думать про то, что устал, жестоко проголодался и продрог – Крылов никак не мог смириться с мыслью, что цель его превратилась в руины. Неужели не осталось ничего?

Он полз, как огромный жук по горе развалин. Прошло, наверное, час или даже два, прежде чем Иван Андреевич достиг верхушки вала обломков. Он высунул голову со спутанными волосами и тихо присвистнул. Отсюда было хорошо видно – дом являл собой квадрат, окружавший большой двор, где когда-то был и пруд, и что-то вроде сада. Еще можно было различить дорожки, пару скамеек. И в правом дальнем углу – полуразвалившееся строение. И небольшой покосившийся каменный крест возле него.

Немного отдохнув, Крылов начал спуск внутрь. Последние три метра он проехал на животе по обломкам камней, крича от боли, долго охал, сидя прямо в мокрой грязи. Потом встал, словно большое болотное чудовище, и направился к строению.

– Так-так-так, – бормотал под нос Иван Андреевич. – Так-так-так… Кто в теремочке живет?

Люди покинули это место уже очень давно. Две вороны сели на конек провалившейся крыши и смотрели на Крылова. Он остановился у креста и начал оттирать его рукавом, пока не проступили буквы: «Раб Божий Алексей Петров 1690–1749».

– Петров Алексей… Кто же ты такой?

От усталости его качнуло. Крылов машинально схватился рукой за крест и… повалился вместе с ним прямо в грязь.

– Черт! – крикнул он в отчаянии, кое-как встал на колени, потом поднялся. Крест валялся рядом, упав надписью в землю.

– Что ж вы так воткнули! – в сердцах сказал Иван Андреевич, шагнул к дыре в земле и посмотрел вниз. Там что-то блеснуло.

Петербург. 1844 г.

Иван Андреевич долго с сипением кашлял. В уголке его рта лопались пузырьки пены. Галер бросил писать и щедро плеснул в стакан лакричной настойки. Но литератор все никак не мог взять стакан, прижимая руки к груди.

– Болит? – спросил Галер.

– Болит, – прохрипел Крылов. – Но ничего, немного осталось, а там – и помирать не страшно. Пойди к кровати, подними подушку.

Федор Никитович выполнил просьбу. Под подушкой нашлась небольшая шкатулка, на крышке которой был вырезан трезубец.

– Храню при себе, – хрипло прошептал Крылов. – А больше негде.

– Это которая? – спросил Галер. – Та, которую вам Эльгин дал? Или та, что вы нашли в обители?

– Вторая. Замочек я потерял, но ничего. Открой. Достань бумаги и перепиши их к себе.

Галер вернулся за стол, осторожно открыл крышку. Внутри лежало несколько старых бумаг, свернутых в несколько раз.

Верхнее было написано небрежно, без пробелов. Доктор поднес его как можно ближе к светильнику и долго пытался разобрать. Наконец это ему удалось:

«Ганнибалу Ибрагиму Петрову. Чертеж, который ты мне прислал, слишком прост. Надобен такой, чтобы и я сам не смог найти ни входа, ни выхода. Я чаю, ты, крестник, во Франции все больше с девками балуешься, чем мою волю выполняешь! Забрось все дела, сделай мне чертеж как можно скорее и со всем тщанием, а уж после бегай по маскарадам и паркам».

– Неужели это?.. – сказал Галер.

– Покажи! – потребовал Крылов.

Доктор повернул письмо к нему.

– Да, – кивнул тяжело Иван Андреевич. – Это рука Петра.

Галер быстро переписал текст и принялся за второе послание – короткую записку. Ее содержания Федор Никитович сначала не понял:

«Толстому. Пленника, переодев в простое платье, нынче ночью вывести из крепости и передать с рук на руки обер-коменданту Брюсу в тайне величайшей».

– Пленника? Кого это? – спросил Галер.

Крылов устало посмотрел на него.

– Дай себе хоть труд подумать! – проворчал Иван Андреевич. – Что было написано на кресте?

– Алексей Петров… – Галер несколько раз моргнул. – Алексей! Петров! Это же…

– Царевич не был убит, – ответил Крылов хрипло. – Его замуровали в обители. И он прожил там до сорок девятого года.

– Зачем?

– Затем, что царская кровь – не водица. Алексея объявили умершим. И вся возня вокруг него тут же прекратилась. Нет царевича – нет искателей выгод.

– Но ведь тело Алексея было выставлено в храме для прощания.

Крылов пожал плечами.

– Нашли двойника, быть может.

– Ерунда какая-то, – задумался Галер и взял следующую бумагу:

«Государь! Присланная тобой Ефросинья третьего дня разрешилась от бремени, но дите родилось хилое, прожило несколько часов и померло. Мы только и успели ее крестить Екатериной, как девочка отдала богу душу. Прости, Государь, что не уберегли, однако я чаю в том руку Провидения. Роман Брюс».

– Вот! – послышался за его спиной голос Крылова. – Это делает понятным все. Если дитя умерло, то вопрос наследования остается. Петр как будто чувствовал, что его сын от Екатерины, Петр Петрович, тоже не жилец. Как ни крути, а получалось, что Алексей – единственный прямой наследник.

– Но почему тогда он остался в обители? – спросил Галер.

– Потому что сам Петр умер в двадцать четвертом! А члены Нептунова общества – те, кому доверили тайну, – решили поставить на его супругу Екатерину, а не на прямого наследника, который содержался в тайне. Что могли они получить от того, кого сами же выкрали из Цесарии и заточили в тюрьме? Ты подумал?

– Да… – протянул доктор. – Ничего хорошего.

Последняя записка была самой короткой. Ни имени получателя, ни подписи отправителя. Только два слова: «Он умер».

– Наверное, это от смотрителя обители. От Якова Петровича Эльгина, – предположил Галер, не оборачиваясь. – Вы согласны?

Ответом ему была тишина.

Доктор повернулся.

Иван Андреевич Крылов, не шевелясь, смотрел мимо него прямо на пламя свечи. Галер быстро встал, опрокинув стул, вытащил из сумки небольшое зеркало и поднес к полуоткрытому рту пациента. Поверхность отражала эти толстые старческие губы, не замутненная теплом человеческого дыхания.

Крылов умер.

14. Лжец

Санкт-Петербург. 1844 г.

Нет, доктор Галер в тот момент не подумал о том, как вернуть пациента к жизни. Единственная мысль ударила ему в голову – деньги. Крылов не расплатился за работу. Прощай ставшая уже привычной пусть бедная, но не нищенская жизнь. Прощай аппарат. Прощайте планы переезда на юг. Бедная Лиза! Теперь тебя не спасти. Он растерял всю клиентуру, доверившись толстому старику, а тот…

– Погоди, – вдруг сказал он себе. – У тебя в руках целое состояние. Рукопись. И личные письма царя. Это стоит…

Он не знал, сколько дадут за рукопись и письма, но чувствовал – речь идет не о сотне рублей, а о тысячах.

Галер мельком взглянул на дверь, потом лихорадочно сунул письма обратно в шкатулку, опасаясь, что вот сейчас войдет Саша. Шкатулка полетела в сумку доктора. Туда же он сунул рукопись. На цыпочках подошел к двери, оглянулся на кровать, где продолжал молча лежать Крылов, потом осторожно отворил, тихо прошел коридором, схватил пальто, шляпу и спустился в парадное. Холодный влажный ветер ударил доктору в лицо. Путаясь в рукавах, он натянул пальто и тут увидел черную карету. Дверца ее была открыта.

Первой мыслью доктора было – бежать. Бежать, спрятаться, отсидеться до завтрашнего утра. А тогда – найти издателя или букиниста. Но тут на его плечо легла тяжелая рука.

– Барин, – прогудел мужской голос.

Галер вздрогнул, попытался вырвать плечо, но рука держала цепко.

– Барин, пожалуйте на два слова в карету. Хозяйка зовет.

– Хозяйка? – взвизгнул доктор, но тут же осекся. – Не знаю никакой твоей хозяйки.

В ответ его толкнули вперед.

– Хорошо! – сказал доктор, холодея. – Отпусти, я сам дойду.

По пути к черному экипажу он чувствовал спиной, что кучер не отстает, готовый в любой момент снова вцепиться и отволочь к своей хозяйке.

Наконец доктор очутился перед дверью экипажа. Он снова вспомнил, как и Крылов, и его сестра Лиза говорили про смерть, которая ждет. И вправду – как только Иван Андреевич умер, дверь кареты оказалась открытой. Но только почему-то для него. Смерть хочет говорить с ним?

– Дай подсажу, – прогудели сзади, и доктор буквально влетел внутрь.

Там сидела старуха, одетая в черное. Один глаз ее был закрыт – провалившееся веко указывало на его отсутствие. Женщина была очень стара, но держалась прямо.

– Доктор Галер? – спросила она сипло.

– С кем имею честь?

– Баронесса де Вейль.

– Я вас не знаю, сударыня?

– Нет.

– Что вам от меня нужно? Я спешу к сестре. Но вы это знаете, поскольку навещали ее. Зачем?

– Столько вопросов, – сказала старуха сердито. – А у меня к вам тоже есть один. Как там Крылов?

Доктор хотел ответить, что Иван Андреевич болен, но что есть надежда… Однако решил не лгать – уж больно странным казалось поведение старухи.

– Он умер.

Баронесса спокойно кивнула. Это известие не было для нее неожиданностью.

– Вы несколько дней были у него очень подолгу, – продолжила она. – Врачи обычно уделяют пациентам намного меньше времени.

Галер пожал плечами и не ответил. Он смотрел на старуху, и с каждой минутой его робость проходила. Опытным взглядом он искал следы болезней и слабости на ее лице. Так было проще разговаривать – не со зловещей Смертью, а с пожилой и не очень здоровой дамой.

– Он рассказывал вам, – баронесса не спрашивала, ее тон был утвердительным.

– О чем?

– Не увиливайте, – строго сказала старуха. – У Крылова была тайна. Он рассказывал вам. Что у вас в сумке?

– Инструменты и лекарства.

– Вы прижали ее к груди, когда я спросила, – заметила баронесса. – Что там? Бумаги? Крылов отдал вам бумаги?

– Какие бумаги?

Единственный глаз старухи обреченно закатился.

– Не играйте со мной, – просипела она. – Эти игры не для вас, доктор Галер. Эти тайны – не ваши. Я сейчас велю кликнуть будочника. Вас задержат и обыщут. Если окажется, что бумаги у вас, вы будете обвинены в воровстве у покойника.

– Нет! – встревоженно крикнул Галер. – Вы не посмеете! Я врач.

– Плевать! – отрезала старуха. – Много лет назад Крылов нашел в Москве бумаги, которые должен был передать мне. Они при вас?

– Вы… – ошарашенно произнес Федор Никитович. – Вы Агата Карловна?

– Агата Карловна де Вейль, – кивнула баронесса. – Де Вейль по мужу. Итак, вы показываете мне бумаги, а я не зову будочника. И мы расстаемся.

– Но Крылов обещал мне заплатить. И не сделал этого.

– Сколько?

– Тысячу! – выпалил Галер.

– Вы получите деньги. А теперь – бумаги.

Доктор приоткрыл сумку и достал шкатулку. Про рукопись он решил не говорить – Федор Никитович твердо решил продать ее издателю и получить дополнительный навар. Старуха положила шкатулку к себе на колени, откинула крышку. Потом отодвинула занавеску на окне возле себя и быстро просмотрела письма. Сложив их обратно, она снова посмотрела на Галера.

– Что это?

– Бумаги, которые нашел Иван Андреевич.

– Где остальные?

– Остальные, как он сказал, сгорели во время пожара в обители.

– Какого пожара?

Галер недоуменно уставился на нее:

– Как какого? Ведь обитель разрушена пожарами, так он сказал.

– Ерунда! Она стоит цела и невредима. Даже французы не добрались до дома со статуями. А добрались бы – никогда не прошли бы лабиринт.

– Лабиринт?

Галер был потрясен.

Старуха вздохнула:

– Иван Андреевич – лжец. Вы знали, что он был агентом Архарова?

– Н-нет…

– Что он вам наболтал? Впрочем… главный вопрос – зачем он вам все это рассказал?

Галер не ответил.

Старуха тяжело вздохнула.

– Искусный лжец. Литератор! Агент! Маска, которую он приклеил к своему толстому лицу и не снял даже перед смертью. Многое ли он успел вам рассказать?

Доктор кивнул:

– Пожалуй, всю историю про обитель.

– То есть немногое. Но хуже другое. Вы теперь знаете все. И это знание – смертельно опасно.

– Чем? – удивился Галер. – Дело давно минувших дней. Все, кто в нем участвовали – уже либо умерли, либо… – Он осекся, посмотрев на одноглазую старуху. – Кому теперь интересно, как и когда умер царевич Алексей?

Баронесса вдруг усмехнулась.

– Может быть, Нептунову обществу? – спросила она.

– Но Нептуново общество давно прекратило свое существование!

– Так ли?

– Постойте! – сказал доктор. – Этого не может быть. Зачем и кому оно нужно?

Старуха снова посмотрела на него единственным слезящимся глазом.

– У нас будет время поговорить об этом. Завтра вашу сестру перевезут ко мне в дом. Пока мы будем отсутствовать, ей будет обеспечен уход служанки и посещения моего личного врача. Не спорьте. Когда мы вернемся, я выплачу вам десять тысяч рублей. Золотом.

– Десять тысяч? – чуть не задохнулся Галер.

– Да. И потом каждый год вы будете получать по тысяче. Даже в случае моей смерти.

– И куда же мы отправимся?

– Как куда? – спросила баронесса. – В Москву. В Останкино. В обитель, черт возьми.

– Зачем?

– Крылов прошел лабиринт. Вероятно, нашел бумаги. Узнал все. Но решил оставить их там. Он сбежал, вернулся к Екатерине и рассказал только то, что счел нужным. Матушка велела поставить к обители новую охрану – никто не должен был узнать истину про царевича. А почему?

– Почему?

– Матушка – не прямая наследница Петра Алексеевича.

– Но и царевич умер, – возразил доктор. – Что уж теперь?

– Он умер не бездетным, – сказала старуха. – В документах, которые спрятаны в обители, есть об этом прямые сведения. У Петра есть прямые наследники. И никто не знает, кто они. Вы понимаете, какая это угроза царскому дому? Закройте дверь. И приготовьтесь. Раз уж Крылов зачем-то посвятил вас в тайну, значит, у него был резон. Мы поймем, какой. Но я слишком стара, чтобы разгадывать загадки обители. Многие пытались, но не смогли. Посмотрим, что удастся вам.

Она откинулась на спинку сиденья.

– Я слишком стара. Если у вас ничего не получится…

– Что? – встревоженно спросил доктор. – Что тогда?

Она подняла трость и постучала кучеру, карета дернулась и покатила по булыжной мостовой.

– Мне – ничего. Я и так скоро отойду ко Господу. А вот за вашу жизнь я не дам и копейки.

Примечания

1

Цвет Caca-Dophine – модный в те времена желто-зеленый цвет.

Content

Андрей Добров
Чертов дом в Останкино

1. Матушкин приказ

2. Опасный беглец

3. Путешествие из Петербурга в Москву

4. Поединок в горах

5. Тайна Сухаревской башни

6. Дом в Лефортово

7. Бегство из Эренборга

8. Костер из книг

9. «Три короля»

10. Крепостная актриса

11. Свадьба в деревенском храме

12. Тайная комната

13. У врат обители

14. Лжец

Примечания