Намора Фернандо

Живущие в подполье

ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман португальского писателя Фернандо Наморы «Живущие в подполье» относится к произведениям, которые прочитывают, что называется, не переводя дыхания. Книга захватывает с первых же строк. Между тем это не многоплановый роман с калейдоскопом острых коллизий и не детективная повесть, построенная на сложной, запутанной интриге. Роман «Живущие в подполье» привлекает большим гражданским звучанием и вполне может быть отнесен к лучшим произведениям неореалистического направления в португальской литературе.

Пожалуй, найдутся читатели, внимание которых в первую очередь привлечет любовная фабула книги, — и ей действительно отведено немалое место. Однако идейная ось и секрет воздействия на читателя лежат совсем в другой плоскости. Адюльтерная история главного героя романа скульптора Васко Роши, скорее всего, служит автору средством проникновения в потаенные уголки человеческого характера и показа определенной социальной среды (в данном случае интеллектуальной элиты Лиссабона). Не случайно в предисловии к одному из своих романов Фернандо Намора писал: «Для меня описание реальной действительности отнюдь не самоцель, но прочный фундамент, на котором я могу уверенно строить свое литературное здание. Это дает мне возможность убедить читателя, будто мы встретились с ним, чтобы вновь прочувствовать то, что вместе пережили». Пережито же португальским читателем, как пережито, передумано и прочувствовано героем Наморы, скульптором Васко Рошей, немало. За плечами у этого талантливого ваятеля, с суровым и острым взглядом, с сильными и нежными руками, одинаково способного и на гневную, язвительную речь и на ласковое слово, лишения и страдания в салазаровских застенках, скитания в эмиграции, работа в подполье. Сейчас это модный, преуспевающий скульптор, пользующийся всеми благами современного комфорта и, судя по всему, временно отошедший от политической борьбы. Однако он как бы по-прежнему чувствует себя в подполье. И это не просто горький осадок прожитых лет. Это ощущение повседневной жизни в государстве, где у власти стоят «могущественные корпорации — расхитители страны, могильщики агонизирующей нации», где задушена свобода, где лучшие люди томятся в полицейских застенках и тюремных казематах, а большая часть народа, подавленная фашистским террором, словно объята летаргическим сном.

Символично уже само начало книги, когда Васко Роша идет по оживленному столичному проспекту, застроенному фешенебельными домами, прибегая к уловкам завзятого конспиратора, направляющегося на нелегальную явку, хотя он прекрасно сознает, что никакой полицейской слежки за ним сейчас нет и не может быть. Ощущение жизни в подполье не покидает Рошу и в течение тех нескольких часов, пока он тщетно дожидается порочной и «коварной до безрассудства» любовницы на квартире, превращенной ее предприимчивой подругой в место тайных свиданий.

Строго говоря, это ощущение не покидало его нигде и никогда. Оно как бы вошло в плоть и кровь его. Иначе и не мог себя чувствовать такой человек, как Васко Роша, в мире, пропитанном ложью, лицемерием, враждебностью и недоверием, в мире, где господствовали «страх, заставляющий убивать, и ярость, заставляющая идти на смерть».

«Мы живем в подполье, и даже наша совесть в подполье…» — мысленно обращается Васко Роша к своему юному другу Алберто.

Любовница Васко Роши Жасинта — жена богатого и ограниченного бездельника; по ее словам, она боится«…трав молчания и одиночества, прорастающих в ней самой, заживо ее погребая». Страх одиночества и отчужденность тяготят и Рошу. И пожалуй, это явилось одной из главных причин того, что он с такой неожиданной для него легкостью поддался обольщению Жасинты.

Но все же не столько отчужденность, которую Васко постоянно испытывает с тех пор, как отошел от активной политической борьбы, сколько начавшаяся с того времени нравственная эрозия и разъедающее душу безразличие пугают его. В мысленном диалоге с Алберто он говорит: «У каждого своя норма, Алберто. Мое тело после перенесенных испытаний порой становилось нечувствительным. Но меня приводит в ужас то, что нечувствительной становится и душа, что она мертвеет».

Капитуляция была для Васко особенно горькой потому, что сказалась и на самом дорогом для него — на его творчестве. «Сколько вещей, — читаем мы, остались незаконченными, брошенными на середине, точна памятники неверия в себя, памятники дезертирства… Законченные же скульптуры… с ужасающей силой свидетельствовали о проституировании его искусства на потребу клиентам… выполненные с унылым автоматизмом ремесленника, они обеспечивали ему материальную независимость, от которой он, настрадавшись в юности от нищеты, уже не мог отказаться. Не хватало мужества».

Тема творчества, органически вплетаясь в повествовательную ткань романа, дает писателю не только возможность глубоко проникнуть в духовный мир своих героев, их психологию, но и остро поставить проблему судьбы художника в буржуазном обществе вообще.

Навечно врезавшиеся в память впечатления детства, шумные студенческие годы, сложный период исканий, встречи с новыми местами, с новой средой, людьми всех сословий — вот истоки творчества Наморы. Сначала унылый захолустный городишко Кондейша, где родился писатель, его родители, вчерашние крестьяне, мечтающие, чтобы их Фернандо стал уважаемым медиком, потом прекрасный город студентов Коимбра с его университетскими средневековыми традициями и средневековой косностью, где Намора получил медицинское образование и познал первые муки и первые радости творчества. Студенческая, вечно юная Коимбра в конце 50-х — начале 40-х годов нашего столетия была своеобразной литературной Меккой. Зеленые кроны вековых деревьев, белокаменные стены и красные черепичные крыши города, казалось, могли оградить от кровавой трагедии, разыгравшейся в Европе, создавали иллюзию покоя и благоденствия. Здесь под влиянием эстетических идеалов Достоевского и Пруста, Акилино Рибейро, Жозе Режио и Мигела Торги проходило становление Наморы-писателя. Начав свой творческий путь с поэзии, Фернандо Намора уже в первых стихотворных сборниках «Ухабы» (1938), «Саргассово море» (1940) и «Земля» (1941), отмеченных литературными премиями, отвергает бесполезное, праздное существование, мучительно пытается найти свое место в мире, раздвинуть горизонты, познать жизнь. Смятения и искания студенческих лет, проведенных в Коимбре, косность университетского уклада, нелепость сословных предрассудков нашли свое отражение в первых романах писателя «Семь частей света» (1938) и «Огонь в темной ночи» (1943).

Поворотным моментом в творческой биографии Наморы явилась врачебная практика в глухой пограничной провинции Бейра-Байша, где ему впервые по-настоящему пришлось столкнуться с беспросветной нуждой и страданиями народа. Здесь были окончательно развеяны радужные идеалы юных лет, здесь писатель ощутил настоятельную необходимость сблизиться с простыми людьми, проникнуть в их жизнь так, чтобы она перестала быть для него чужой. Здесь им были написаны «Шахты Сан-Франсиско» (1946) — повесть о тяжкой судьбе крестьян, оставивших землю и ушедших в поисках заработка на шахты, и «Рассказы врача» (1949). Любопытно отметить, что два произведения этого периода — повесть «Ночлежка» (1945), где говорится об удивительной солидарности людей, даже самых отчаявшихся, самых несчастных и угнетенных, и роман «Ночь и рассвет» (1950), главный герой которого — контрабандист, ведущий яростную борьбу, чтобы выжить, — близки революционному романтизму Максима Горького. Личные впечатления положены Фернандо Наморой в основу романа «Зерно и плевелы» (1954), раскрывающего трагедию обездоленных крестьян Алентежо, края на юге Португалии, где автор занимался врачебной практикой около 10 лет. Одновременно писатель пробует силы и в новом для него жанре. В 1952 году им были написаны беллетризированные биографии великих медиков разных эпох и национальностей, вошедшие в книгу «Боги и демоны медицины» и объединенные общей мыслью о социальном предназначении интеллигенции, ее ответственности перед народом.

Тонкий лиризм, сочетающийся со страстным обличением, открылся для читателей Фернандо Наморы в его «городских» романах — в середине 50-х годов писатель получает место в Институте онкологии и переезжает в Лиссабон. Среди людей, обреченных либо на духовную, либо на физическую смерть, развертывается действие романа Наморы «Человек в маске» (1957), где автор показал постепенную внутреннюю деградацию героя, который единственным своим судьей избрал самого себя. Затем следуют сборник рассказов «Одинокий город» и поэтический сборник «Холодные рассветы» (оба вышли в 1959 г.), «В воскресенье пополудни» (1961), снова «Рассказы врача» (1963), романизированная хроника «Диалог в сентябре» (1966). Философско-художественные и путевые заметки, литературные и критические эссе легли в основу писательских дневников Наморы «Колокол на горе» (1968) и «Поклонники солнца» (1971). Острым сарказмом, направленным против общества потребления, пронизан экспериментальный поэтический сборник «Marketing» (1969).

Все созданное Фернандо Наморой отмечено печатью таланта и незаурядного мастерства. Однако наиболее значительным его произведением представляется роман «Живущие в подполье» (1972), над которым автор работал почти десять лет, а наиболее ярким его персонажем — скульптор Васко Роша.

Васко Роша капитулировал перед трудностями революционной борьбы и увяз в тине буржуазного благополучия, все более деградируя как личность и художник. Намора не идеализирует и нисколько не приукрашивает своего героя. Васко Роша и сам отлично сознает меру своего падения и находит достаточно гневные и язвительные слова, чтобы осудить себя. Прекрасно сознавая свои слабости и ошибки, этот умудренный опытом человек с ясной головой и добрым сердцем все же обладает достаточным запасом душевных сил, чтобы бороться с собой. Воля его ослаблена и скована, но в нем продолжает жить мятежный дух, который в глубине, как бы в подполье, снова набирает силу. «Кипящая лава под обманчивой личиной покорности» — эти слова автора, которыми он характеризует творческий облик Роши, по-видимому, можно отнести и к состоянию его духа. Васко Роша порой напоминает того рыцаря из легенды, который долгие годы был погружен в глубокий сон, находясь в подземелье, но вот раздался призывный сигнал тревоги, и он, мгновенно пробудившись, вскочил на коня и с быстротой урагана обрушился на вражеские полчища. Однако роман «Живущие в подполье» написан не только и не столько о личной судьбе и нравственных муках талантливого скульптора, сколько о страданиях и судьбе португальского народа.

Пока Васко Роша, ожидая свою любовницу Жасинту, сидит в комнате с опущенными жалюзи, перед его мысленным взором то отдаленно и смутно, то крупным планом, подобно наплывам на киноэкране, проносятся картины его жизни, образы его товарищей и друзей, его недругов и преследователей. Но особенно отчетливо врезались в его память эпизоды великого мужества, отваги и солидарности тех, кто ведет борьбу за свободу и счастье народа. И чем дольше Роша размышляет, тем тверже становится в нем решимость произвести болезненную, но необходимую «хирургическую операцию», чтобы избавиться от заразившей его нравственной гангрены. Вряд ли речь идет просто о разрыве с Жасинтой. Скорее всего, Васко Роша видит выход в том, чтобы покончить наконец с духовной и творческой пассивностью и снова встать в ряды борцов за социальную справедливость.

«Мы живем среди мертвецов, Васко, — говорит Жасинта. — Мертвецов, которых завели и которые притворяются живыми, пока завод не кончится. Но они пустые, иссохшие, гниющие изнутри». Жасинта, разумеется, права. Однако эта правда относится лишь к ней самой и той потребительской среде, которую она представляет и в которую вросла корнями. Но народ Португалии, хотя и израненный, хотя и скованный тяжким сном, остается живым и бессмертным. Остаются живыми и Полли, этот маленький человечек с могучей душой великана, и дочь писателя Озорио, доведенная пытками до психического расстройства, но не выдавшая товарищей по подполью, и студент, который проглотил осколки стекла от часов, чтобы изранить себе внутренности и лишить полицейских палачей возможности вырвать у него признание, и тот рабочий, который в тюрьме отрезал себе язык… «Они не были поражены гангреной. Для них тюрьма не стала могилой».

Роман «Живущие в подполье», отразивший мрачную действительность Португалии времен салазаро-каэтановского господства, вместе с тем проникнут оптимизмом и светлой верой в конечную победу освободительных сил. Вера эта, сначала едва мерцающая во мраке фашистской ночи, постепенно превращается в луч света, который разгорается все ярче. Но писатель (как, впрочем, и его герой Васко Роша) отлично сознает, что освобождение может прийти лишь в результате упорной, самоотверженной борьбы. Точно так же он знает и силы, способные на эту борьбу; разумеется, это не фрондирующие интеллигенты завсегдатаи литературных кафе, сопротивление фашизму которых не шло дальше лирических од. Силы эти таятся в недрах народа. Потому одна из наиболее ярких сцен романа — своеобразная забастовка лиссабонских транспортников, когда никто работы не бросил, но плату за проезд кондукторы принимать отказывались. Жители кварталов бедноты, которые раньше никогда не пользовались транспортом, целыми семьями, одетые по-праздничному, садились в трамваи, автобусы, троллейбусы и часами катались. Все смеялись, шутили, подбадривали друг друга. Это был взрыв непокорности, парализовавший даже полицию, предвестие небывалых событий, способных опрокинуть существующий порядок.

Вера в народ, в то, что в конечном счете решающее слово скажут его лучшие сыновья, активные борцы за его счастье, не покидала Васко Рошу даже в минуты самых горьких его разочарований. Недаром для него всегда оставались примером несгибаемой воли и ясного духа такие люди, как Полли и Шико Моура. Навсегда запомнилась ему тайная постановка политзаключенными в крепости-тюрьме в Ангре пьесы, приуроченной ко дню Октябрьской революции.

Роман Фернандо Наморы поражает прежде всего своей удивительной насыщенностью. Богатство мыслей, эмоций, тончайших психологических наблюдений и точных бытовых деталей и в то же время предельная сжатость придают повествованию драматическую напряженность.

И хотя фабула романа строится как цепь различных по масштабу и значению звеньев, произведение благодаря своему внутреннему динамизму приобретает особую целостность и выразительность. Многие из этих звеньев-эпизодов могли бы послужить прекрасными сюжетами для самостоятельных новелл. Однако это не вставные эпизоды, не архитектурные украшения «литературного здания», которых могло быть и больше и меньше. Нет, это части, неотделимые от целого и составляющие в своем единстве плоть повествования. Избранная писателем архитектоника дает возможность для широкого охвата событий и создания целой галереи персонажей.

Роман «Живущие в подполье» — произведение гневное, обличительное, полное скорби о гордой нации, достоинство которой долгие годы втаптывалось в грязь фашистским сапогом. Вместе с тем оно проникнуто глубокой убежденностью в неизбежности, неотвратимости социальных перемен и верой в конечную победу народа.

В.Гутерман

ЖИВУЩИЕ В ПОДПОЛЬЕ

I

Всякий раз происходило почти одно и то же. Он смотрел налево, туда, где расстилался проспект, похожий на реку перед впадением в море, смотрел направо, где эта река задерживалась на мгновение, образуя водоворот на площадке перед кафе — огражденное стеклом, оно было защищено от ветра, но зато лишено его свежего дыхания, — в кафе собиралась молодежь, в основном девушки с желтыми от никотина пальцами, они листали тетради, исчерченные замысловатыми геометрическими фигурами (должно быть, поблизости находилась школа, и в этот послеобеденный час из классов доносился невнятный шум), потом нерешительно шел дальше, к автобусной остановке. Остановка была напротив кафе. Там ему мог повстречаться и государственный служащий, мечтающий поскорее добраться до дома, чтобы, облачившись в пижаму, ожидать начала телепередач, и подозрительный субъект в темных очках, который пропускает автобусы один за другим, делая вид, будто ждет следующего; почувствовав, что на него начинают обращать внимание, он со всех ног бросается к ближайшему телефону-автомату, с лихорадочной поспешностью набирает номер и возвращается на остановку — наблюдательный пост, с каждым разом все менее уверенный в успехе своих маневров, и вдруг куда-то незаметно для всех исчезает, а в это время девушка в кафе сердито подзывает официанта: «Долго мне еще дожидаться кофе?», другая тоже пользуется случаем: «Принесите мне круглое пирожное, да посвежей!» и после короткой паузы, хотя официант уже скрылся за перегородкой, добавляет с рассеянным видом: «И пачку сигарет „порто“». Итак, он посмотрел налево и неожиданно для себя увидел, что деревья с прошлой зимы выросли, точно дети, вдруг превратившиеся в подростков, снова посмотрел направо, где вздымались асфальтовые берега и сумерки уже опускались на город, и, прежде чем решиться следовать дальше, задержался еще на несколько секунд. Он невольно взглянул на часы, чтобы сверить их с гигантским Тиссо, взгромоздившимся на крышу небоскреба на площади, совсем забыв о том, что сверил их минутой раньше и этот ненужный жест мог окончательно разоблачить его перед теми, кто, возможно, за ним наблюдал.

Всякий раз на этом проспекте, напоминающем реку, происходило более или менее одно и то же. Река торопилась слиться с морем, иногда она приостанавливала свой бег, закружившись в водовороте, и вновь устремлялась вперед; но пока он пробирался в людском потоке, многое могло случиться, многие могли узнать его, скульптора Васко Рошу, с которым почтительно раскланивалось пол-Лиссабона (со скульптором или только с его именем, известным всем и каждому, и с его знакомой по портретам физиономией — в сущности, сейчас не имело значения), многие могли проследить за ним и уличить его. Поэтому он настороженно вглядывался в безликую толпу, опасаясь того, что таила за собой эта безликость. Он смотрел на людей с раздражением и боязнью, словно ему приходилось выдавать себя за другого, а он отлично знал свою неспособность к притворству. Васко постоял немного у витрины писчебумажного магазина, чтобы отвязаться от назойливого попутчика, по всей вероятности выбравшего для своей прогулки тот же маршрут, сделал вид, будто не замечает кривой улыбки и откровенно злобного взгляда той дамы, что жила в доме Барбары и почти всегда выводила на прогулку своего обожаемого сеттера («Ну, ленивец; поторапливайся же, мой мальчик») как раз тогда, когда Васко выкраивал время для встречи с Жасинтой, и не удержался от улыбки, услыхав заразительный смех, — какой-то шалопай подзадоривал приятеля: «Ты вечно похваляешься тем, что ты настоящий мужчина, посмотрим, как у тебя с ней пойдут дела». Внезапно высоченная иностранка в коротком платье с декольте, открывающим спину, точно платье было разорвано пополам, решительно пробралась сквозь толпу, ожидающую автобуса; увидев, что портье зазевался или отлучился со своего поста, он направился прямо к лифту с видом поспешным и непринужденным, словно и в самом деле жил в этом доме. Пока лифт спускался на первый этаж (он, как нарочно, всегда оказывался на самом верху и двигался ужасно медленно), он стоял спиной к двери и, роясь в карманах и в портмоне, разыскивал какую-то бумажку, чтобы любой вошедший подумал, будто он занят важным делом, он усердно вел поиски, оправдывающие его присутствие в подъезде, что не мешало ему следить за служебным лифтом, откуда в любую минуту мог появиться владелец корзины с бакалеей и хозяйственными товарами, оставленной на последней ступеньке лестницы, — разумеется, сплетник и продувная бестия, — и прислушиваться к нарастающему гулу голосов, который угрожал в любую минуту обрушиться на него из двери слева, а может быть, какая-нибудь проныра, из тех, что любят совать нос в чужие дела, уже приготовилась отодвинуть щеколду.

Предосторожности и страхи школьника. Иногда ему казалось, что весь город следит за ним. Не только на этом проспекте, на этой автобусной остановке, в этом вестибюле, за дверями, на безлюдных лестничных площадках, но и повсюду, в любом месте, где бы он ни был и куда бы ни направлялся. Даже тогда, когда скрывать было нечего, он опасался быть узнанным. В этом сказывался смутный ужас, с детских лет вызывавший у него заторможенность реакций, беспричинное чувство вины и робкое желание признаться в ней, искупить ее; сказывалось влияние удушливой атмосферы отчего дома, где каждый, как в скорлупе, замыкался в собственном мире, полном призрачных обид, память о вечно сердитом отце, который не умел ни улыбаться, ни слушать, ни сходиться с людьми, память о других взрослых, которые, воздвигнув стену мелких условностей, строго отмеряли каждый шаг Васко; сказывался горький осадок тех лет, когда приходилось не доверять посторонним, сидящим в кафе за соседним столиком, и даже некоторым товарищам — ведь отчаяние и пытки могли привести к предательству, не говоря уже о переодетых агентах полиции, — хотя они ничем не выдавали своего присутствия, оно сразу же ощущалось: становилось трудно дышать. С детских лет у него осталось внутреннее беспокойство: то ли тревога, то ли беспричинный страх, хотя в окружающем его мире ничто не менялось, и надвигающиеся лавиной приступы усталости, угрызения неспокойной совести лишь усиливали его замкнутость под бдительной и всепроникающей тиранией Марии Кристины.

Однако никто бы этого не сказал. Никто бы не сказал, глядя на суровое, хмурое, даже высокомерное лицо Васко, что перед ним слабый человек, уступающий всякий раз, как воля его сталкивается с волей других. Только Мария Кристина сумела разгадать его сущность, сломив последнее сопротивление Васко, но она оправдывала его, жалея, и, хотя за пятнадцать лет супружеской жизни изучила все слабости мужа, не придавала им значения. Он был ей нужен для удовлетворения капризов, чтобы было на ком вымещать раздражение, и она любила его, как можно любить беззащитное, не сопротивляющееся насилию существо, которое, даже принося нам страдания, снова и снова вызывает желание обладать им. Никто бы этого не сказал. Мрачный, раздраженный собственной трусостью и ложью, с постоянно кровоточащей памятью, он держался вызывающе, но и эта видимая агрессивность была обманом. Потому он и оказался здесь, хотя все его помыслы, всё накопившееся в болоте повседневности недовольство собой яростно требовали освобождения. От кого или от чего он жаждал освободиться? От Марии Кристины? От Жасинты? От того, что день за днем все сильнее поражала гангрена? Да, от Жасинты.

Прежде всего от Жасинты. От порочной Жасинты, показавшей ему, до какой степени унижения он может дойти. Но как от нее освободиться, если у него не хватало мужества взбаламутить болото, если последствий разрыва, взбаламученного болота он боялся гораздо больше, чем духовной деградации, и даже больше, чем тягостных сцен с Марией Кристиной. Деградация эта таилась где-то в подполье, откуда редко выплывали наружу сдерживаемые здравым смыслом мятеж и отвращение. Мария Кристина, которую то пугала жестокость фактов, казавшихся неправдоподобными, то удерживало сознание беспочвенности ее подозрений, никогда не знала, можно ли открыто взбунтоваться и обвинять (а как ловко, с какой настойчивостью умела она обвинять!) или же лучше ограничиться туманной недомолвкой, язвительным намеком, опаляющим медленным огнем. Жасинту же, чье коварство, по всей вероятности, граничило с безрассудством, обуздывала недозволенность игры, которую она с наслаждением вела.

Вот почему связанный по рукам и ногам постоянной необходимостью лгать и развращенный этой ложью Васко со дня на день откладывал разрыв, хотя эта операция, пусть и болезненная, излечила бы его от гангрены. Вот почему он снова поднимался на скрипучем лифте, который, достигнув третьего этажа, производил странный шум, словно кто-то дул в неведомый духовой инструмент, поднимался, не зажигая света, чтобы какой-нибудь сплетник не узнал его с лестничной площадки; вот почему он пришел сюда, как и позавчера, как, вероятно, придет и завтра, справившись предварительно, сможет ли Барбара предоставить в его распоряжение ту же комнату, что обычно, выдумав что-нибудь о своих занятиях, как и в прошлый, как и в будущий раз, чтобы усыпить бдительность Марии Кристины, и убедившись, что любовница, от продуманных неожиданностей которой он постарается оградить себя насколько возможно, все-таки придет после часа томительного ожидания.

Пока лифт поднимался, Васко избегал встречаться взглядом со своим неясным отражением в зеркале, с сообщником, чьи глаза напоминали тлеющие угли, а рот — незарубцевавшийся след жестоких страданий, в ушах у него раздавались слова Жасинты; сказанные однажды, они запали в его сердце и все же не могли теперь избавить Васко от сковавшего его оцепенения. «Любовь есть любовь, а жизнь есть жизнь, дорогой мой, не бойся их, точно греха», — слова эти должны были облегчить его муки — он так этого хотел, так жаждал, — но лишь делали острей чувство поражения; лифт поднимался то ли секунды, то ли вечность, вдруг что-то щелкнуло, и он остановился. Словно внезапно перехватило дыхание. Пятый этаж, прямо по коридору кнопка — почерневший от времени сосок, строгая полированная дверь со стеклянным глазком, такая же, как все двери в этом респектабельном доме, напоминающем другие дома этого ультрабуржуазного проспекта, где за шесть с лишним конто[1] нанимают квартиру влиятельные персоны из многочисленного племени сильных мира сего — директоры предприятий, промышленники, высокопоставленные чиновники и прочие; исключением была лишь Барбара, пройдоха Барбара, не имеющая никакого положения в обществе, но ловкая. Эта бывшая белошвейка, бывшая законная жена горного инженера, как она себя рекомендовала, сдавала комнаты на несколько часов, Барбара звонила по телефону своим друзьям, высокопоставленным чиновникам и прочим, и соблазняла воркующим голоском: «У меня есть для тебя одно лакомство, сластена ты эдакий. Можешь прийти ко мне в пять часов?»

Барбара умела устраивать свои дела: благодаря ежемесячному вознаграждению портье смотрел на ее посетителей сквозь пальцы. Увидев, что приближается пылающий страстью господин, расстегивающий потными руками тесный воротничок рубашки, он ленивой походкой направлялся за вечерней газетой. Блюститель нравственности из полиции мог обзавестись подружкой, не отыскивая ее в картотеке, а единственно по сердечной склонности, и для большей безопасности полицейский комиссар, приятель прежних времен (каких именно? супружества с горным инженером? или шитья?), являлся к Барбаре под покровом темноты, чтобы пропустить стаканчик или сыграть партию в карты, а порой, когда из тлеющих углей вырывалась на миг вспышка пламени, и убедиться, что Барбара еще сохранила тот пыл, благодаря которому брак с горным инженером завершился безобразным скандалом в суде.

Через мгновение из этой двери выглянет Барбара в халатике, или брюках, или в воздушном одеянии, небрежно наброшенном на голое тело, вся еще дышащая сонной негой и теплом постели; она имела обыкновение поздно ложиться и потому спала после обеда почти дотемна, а одевалась только к ужину. Васко никогда не поддерживал ее легкомысленной болтовни, не отвечал на умелые попытки вызвать в нем не предусмотренную программой нежность, которая не оставляет в памяти следа, но может быть расценена как внезапный порыв. Она непринужденно предлагала, а он соглашался выпить стакан виски всякий раз, как Жасинта опаздывала или становилось ясно, что она вовсе не придет в этот день; Барбара хлопотала, как радушная хозяйка дома, которой нравится эта роль. Он только натянуто улыбался, когда Барбара, чье тело словно еще хранило жар неостывшей постели, заглядывала ему в глаза, может быть, просто из озорства, может быть, желая позабавиться над его смущением, касалась его коленей и что-то мурлыкала себе под нос, возможно: «Ты ведь ничего не потеряешь, дурачок, даже если она на придет…» — с видом наивного бесстыдства, а потом вдруг обрывала себя и снова становилась сдержанной. Замешательство Васко, если оно было, или его чрезмерное благоразумие означали лишь нежелание воспользоваться обстоятельствами или тем, что они подразумевали. Тошнота подступала к горлу еще внизу, на улице, отвращение вызывали в нем и растение с крупными мясистыми листьями, украшающее стол портье, которое с какой-то чувственной жадностью заполняло собой пространство, и лифт, двусмысленно предупреждающий кроваво-красными буквами: занято или свободно, и Барбара, покусывающая нижнюю губу, прежде чем ответить на его сдержанное приветствие, и сразу же ошеломляющая его горячим взволнованным шепотом: «Обожди минутку, я пойду прикрою ту дверь. Не хочу, чтобы тебя видели. Не хватало только, чтобы ты с кем-нибудь здесь встретился!», и комната в конспиративном полумраке — воплощение осторожности, и спальня, судя по всему находящаяся направо, с мебелью в стиле королевы Анны и позолоченными лепными украшениями, где благопристойно почивала хозяйка, не разделяя ложе ни с одним из ночных гостей, и комната налево, скорее, даже не комната, а выставка безделушек, кукол из разных концов страны и искусно сделанных кувшинчиков, где в глубине виднелся телевизор, напоминающий несуразно большое насекомое, у которого оторвали туловище и крылья и оставили только голову, только глаз, только жесткие, воинственно настороженные усы-антенны, а у стены стоял широкий диван, достойно заменяющий мягкое ложе, если в другом гнездышке находился почтенный клиент.

Лишь тогда Васко стаскивал с головы берет. Он садился на софу, почему-то не отрывая глаз от циферблата часов, хотя сам, со своей болезненной любовью к точности, никогда не опаздывал («Дорогой мой, не говори мне о времени! Вся твоя жизнь подчинена часовым стрелкам. Стрелкам, звонкам, будильникам. Как ты ухитряешься найти место чему-то еще?» посмеивалась Жасинта, и, надо отдать ей справедливость, не без оснований, он ничего не мог на это возразить), садился на софу и закуривал сигарету.

— Хочешь, я приоткрою окно?

Он раздраженно возражал:

— Мне и так хорошо, Барбара.

«Так» означало в темноте. Когда лицо, или, точнее, нервное напряжение, скрыто от посторонних глаз. На улице все еще светило солнце, и, так как одна из планок жалюзи отошла, солнечный свет устремлялся через эту щель и будто огненный клинок рассекал комнату на две темные глыбы. Ему не оставалось ничего другого, как ждать. Он знал, что Жасинта придет гораздо позже назначенного часа, но безропотно подвергал себя ожиданию, менее мучительному, чем мысль о том, что он кого-то заставляет ждать. Быстрые пальцы Барбары проворно орудовали спицами, она пыталась его развлечь, болтая о пустяках, перескакивая с одной темы на другую. И наконец, отчаявшись преодолеть его молчаливую отчужденность, уходила.

— Если захочешь почитать журнал или послушать радио, скажи.

Она отправлялась на кухню раскладывать пасьянс. Сначала необщительность Васко раздражала Барбару, но вскоре она с ней примирилась. И все же эта обстановка умиротворяющего покоя, банальной и примелькавшейся повседневности, не потрясаемой подземными толчками, вязание Барбары, ее пустая болтовня, столь же мало трогающая, как жужжание мухи, ее хлопоты по хозяйству, которым она предавалась с детским наслаждением и детской серьезностью, и далекий, очень далекий рев проспекта действовали на Васко, как выпитое у камина теплое вино: по жилам разливается сладкая истома, поленья дров потрескивают под натиском призрачных огненных замков. То же испытывал Васко и в полумраке своей тесной библиотеки, когда, изнемогая от усталости и с болью в висках от неотступных мыслей, бросался в глубокое кресло и, прикрыв глаза, отгонял от себя образ грубого мира.

Сколько раз ему хотелось заглянуть к Барбаре только для того, чтобы насладиться минутами покоя. Самого заурядного. Он даже признался ей:

— Мне приятно сидеть около тебя. Просто сидеть и пить виски. — И едва не добавил: «И не бояться того, что ты думаешь, говоришь, того, что хочешь сказать».

Барбара была тронута.

— Мне тоже приятно, Васко. Честное слово, приятно. Иногда мне кажется, что квартира слишком велика для меня одной. Кого-то в ней не хватает.

Он чуть коснулся губами ее глаз. Она поцеловала ему руки. И каждый подумал о своем.

Как-то Васко осуществил свое намерение. Барбару удивил и даже раздосадовал — он мог бы в этом поклясться — его приход. Боясь нарушить обычный порядок, они разыгрывали скучный фарс, забыв вдруг свои роли. Их связывала Жасинта, а в тот день Жасинта не собиралась прийти. Васко, раздраженный собственным смущением, выпил предложенное ему виски и тут же встал, извинился за короткий визит и не преминул уколоть Барбару:

— Я тороплюсь, к тому же мое быстрое исчезновение, я думаю, сегодня тебя не расстроит. Кого-нибудь ждешь?

— С чего ты взял, Васко?! Посиди еще немного.

Васко принялся разглядывать, словно увидел впервые, фигуру обнаженной женщины в гостиной и, съязвив, почувствовал себя еще более смешным:

— Тебе не польстили, Барбара. Ты заслуживаешь лучшего.

Васко сидел и курил, положив берет на колени («Объясни мне, ради бога, почему ты не хочешь расстаться с этой грязной тряпкой», — кто это сказал, Барбара или Жасинта?), он думал о том, как нескладно все получилось. И по его вине. Он всегда все испортит: и либо оттолкнет человека, заранее предчувствуя неминуемое разочарование, либо вообразит себе такое, чего никогда не могло быть. Так произошло и на этот раз. Он размечтался, как будет слушать шум дождя за окном, срывающего листья с деревьев (дождя или ветра? Наверное, ветра, морской ветер больше напоминал детство), а Барбара вязать… Чепуха. После искалеченной юности от него уцелела едва ли половина.

Этот берет, Барбара… (Барбара или Жасинта?) Жасинта опаздывала. Ему хватило бы времени, чтобы восстановить в памяти биографию своего берета, если бы он вдруг захотел это сделать (восстановить только для себя, для тебя, Васко, а не для других, пусть даже этими другими будут Жасинта или Барбара, потому что целомудренная боязнь заговорить о том, чем он живет, о том, что таится за внешней оболочкой, страх, что слова исказят чувства, осквернят их ненужной откровенностью, всегда воздвигали стену между ним и другими, нагнетая недоразумения и ошибки), — ему хватило бы времени, чтобы, не торопясь, перелистать бразильские иллюстрированные журналы «Маишет» и «Крузейро», которые могли оказаться и вчерашними и двух-трехлетней давности. Как в юридических консультациях. Барбара скупала журналы оптом. Все равно какие. Ее интересовали королевы красоты, принцессы без трона, скандалы без указания дат, high society[2] во всем его великолепии, золотая молодежь на пляжах — эти герои и героини никогда не казались устаревшими. В номере, который Васко держал в руках, целая страница была отведена фантастическим сценам карнавала, затем шел репортаж о бразильском враче («человек этот никогда не страдал чрезмерной набожностью»), с которым на фазенде[3] в сертане[4] беседовала пресвятая богоматерь. Явление богородицы на рождество! «Над этой историей стоит призадуматься». Рассказу медика можно доверять: человек он солидный и даже подвергался строгому обследованию психоаналитика, «вывернувшего его наизнанку». К тому же осталось вещественное доказательство — продиктованное ему богоматерью послание для скептиков и неверующих, написанное на непонятном языке, на котором говорили в далекой древности, так что лишь немногие эрудиты смогли его расшифровать. Сейчас безлюдный прежде сертан наводнили грузовики с паломниками и их пожитками. Уже поговаривали о строительстве отеля. Было ясно, что на этом месте вырастет город. Так осваиваются девственные просторы, так оживляются мертвые земли. Рассказ врача не безответственная болтовня, тем более что высокая стройная фигура богородицы в пепельно-сером одеянии вновь явилась ему «во плоти» (а где ты видел, Васко, возникшую в дверях высокую фигуру с наброшенным на плечи черным платком?), теперь на валунах маленького озера у фазенды и рядом с доктором оказался свидетель. Богоматерь пожелала, чтобы «не сжигали ее храм» и чтобы начали заселяться мертвые земли. Аминь.

(Где он видел высокую фигуру в дверях? На поминках Шико Моура. С застывшими, как в январскую стужу, лицами женщин.)

Ему хватило бы времени, чтобы под доносящийся с улицы хриплый гул толпы прочесть этот репортаж и еще помещенные в том же номере заметки о новой; технике бурения туннелей и о введении с 1970 года цветного телевидения в Бразилии. И еще статью о дзен-буддистах, проповедующих любовь и мир, и о взрыве атомной бомбы в Гренландии. Таков был мир, таковы были люди. Жасинта всегда опаздывала. Через полчаса, может быть, через час у входной двери, наверное, раздастся ее звонок, торопливый, почти испуганный. Словно она коснулась пальцем раскаленного угля. Совершенно особый звонок, как и многие мелочи, так или иначе связанные с Жасинтой. Барбара боязливо приоткрывала дверь, не задумываясь над тем, что такие предосторожности лишь разжигают любопытство соглядатаев, и Жасинта почему-то втискивалась в узкую щель, вся сжавшись и сплющась, подобно арестанту, который, прилагая нечеловеческие усилия, пролезает между прутьями решетки. В другом конце квартиры слышались мягкие испуганные шаги приходящей прислуги, которая спешила где-то укрыться, Барбара тоже легко и бесшумно исчезала в кухне, возвращаясь к своему пасьянсу, к таинственному молчанию, а Жасинта ураганом врывалась в комнату, распространяя резкий запах духов. «Поцелуй меня, дорогой», — и тут же его целовала, и он целовал ее в ответ; она заглушала его ворчание и вопросы жадным ртом, будто надевала намордник, а сама сбрасывала одежду, вкладывая в каждый свой жест поспешность и неистовство разрушения. «Целуй меня, дорогой мой, целуй», — уже босиком, обнаженная, она металась по комнате, раздувая ноздри, все оглядывалась на зеркало, отражающее ее наготу («Посмотри, у меня на губах две лиловые фиалки, это память о тебе, любимый, о вчерашнем вечере»), и делала вид, что не замечает его медлительности, а он сидел на краю кровати, лениво расстегивал рубашку и с ребяческой досадой твердил:

— Почему ты так долго не приходила?

Проворные пальцы пробегали по его ушам, трепали волосы, и без того всегда небрежно причесанные, — ему нравилось, когда одна прядь небрежно спадала на лоб, а на висках оставались непокорные завитки, и ласки эти, проникая отравой в кровь, вызывали в нем дрожь, предвестницу капитуляции.

— Если бы ты знал, дорогой, как мне пришлось выкручиваться!

Это косвенное извинение унижало его сильнее, чем ложь. Но распаляя Васко все новыми увертками, все новыми оправданиями, все новыми издевками над его мужским достоинством, она точно знала, до какой степени можно взвинчивать его нервы, до каких пор торопить его вялые руки, снимающие одежду, и, все больше приходя в волнение, поглядывала на него горящим взглядом, в котором мешались жажда наслаждения, коварство и отчаяние.

— Не думай, будто ты ждал нашей встречи с большим нетерпением, чем я…

Бесполезно было спрашивать: «А ты уверена в моем нетерпении?» — она всегда выходила победительницей. Это знали оба. Поняв, что его охватывает страсть, она вырывалась у него из рук и, как бы совершая магический ритуал, вероятно продуманные заранее, вероятно мучительный для нее, пробегала на цыпочках по комнате, откинув голову назад, и ноздри ее раздувались от желания, и зеркало отражало ее наготу, ее плоть, наслаждающуюся мукой промедления. Она была всегда одинаковой и всегда разной. Безрассудной. Порочной.

У него не хватало сил от нее избавиться. Оттого ли, что он считал необходимым наказывать себя? Или хотел взбунтоваться против своего существования домашнего животного? Или по слабости? Желание тут ни при чем, думал он. А если оно еще и есть, то, скорее, как проявление ненависти и предлог для самобичевания. Конечно, опытная в любви Жасинта не давала зародиться в нем брезгливости и пресыщению, прибегая к множеству хитростей, умеряя его внезапную горячность. Но вдали от нее, вдали от комнаты Барбары и растения с мясистыми листьями в вестибюле воспоминание о близости с Жасинтой и о том, что ей предшествовало, вызывало в нем гадливое чувство. Особенно в последнее время. Словно впитавшийся в кожу тошнотворный запах. Словно непристойная татуировка. Напрасно он окидывал холодным, внимательным взглядом это порочное и немолодое тело, увядшее от излишеств, морщинки под слоем крема, который ему хотелось содрать ногтями; очевидность подделки не только не отвращала его от Жасинты, но, напротив, привязывала к ней.

Как он мог до этого дойти? Как все это началось, Васко?

Они познакомились год назад.

На даче у Малафайи.

II

Загородный дом Малафайи был демократичен, как республика: совсем не обязательно было знать хозяина, чтобы летом по воскресеньям отдыхать в его владениях под акациями, под могучими соснами или загорать у бассейна, где собиралась компания молодежи и целыми днями хохотала, слушала пластинки и ныряла, пока более пожилые гости нежились на террасе в шезлонгах, вяло поддерживая беседу о том о сем, а вдалеке виднелось, словно застывшее в неподвижности, море, голубое, зеленое, отливающее всеми цветами радуги или в белых барашках, если легкий бриз колыхал его поверхность; прибрежные дюны, ощетинившиеся от порывов ветра; отроги горного хребта, которые круто обрывались над виноградниками и переходили в ровное плато возле дома, так что терраса занимала прочную позицию в этой гористой местности, господствуя над ней без всякого риска свалиться в пропасть; яркие мальвы, посаженные вдоль забора, огораживающего ферму («Какая ферма, с чего вы взяли?! Всего-навсего огородный участок, только без капусты и репы», — разъяснял польщенный завистью гостей Малафайя); молодежь собиралась у бассейна, люди постарше нежились в шезлонгах, стаканы с виски теснились на овальном столике, шахматы и бильярд поджидали того, кто не поддавался лепи в это послеполуденное время, когда солнце сковывало тело и мозг сонным оцепенением. Через распахнутую калитку входили все кому не лень и бесцеремонно располагались там, где больше нравилось. Все знали, что на даче у Малафайи, дававшей приют и аристократам, и художникам, и шалопаям, можно найти приятелей на любой вкус и что хозяин не только не сердится, наоборот, радуется этому нашествию друзей и незнакомых. Шум, разного рода неожиданности, пикантный привкус богемы действовали на него как стимулирующее средство, держали «в форме», давали хорошую тренировку уму и чувствам.

— Какого ты мнения о «Planete»[5]?

— Он тренирует мой мозг.

— А какого ты мнения об этом мерзавце?

— Он противоядие от скуки.

Когда ему надоедала суматоха, а роль амфитриона все же налагала на него обязанность развлекать наиболее требовательных гостей, из тех, что выгодно покупали у него картины, Малафайя уединялся в мастерской, которую велел построить в самой чаще соснового бора, где тишина, словно усталая птица, реяла над деревьями. Пусть гости сами о себе позаботятся. Или за ними присмотрит Сара, ласковая близорукая Сара, всегда имеющая томный, рассеянный вид. А он, охваченный лихорадочным возбуждением, принимался писать, словно на пятьсот километров вокруг него ничего не существовало. Стоило посмотреть на его схватку с холстом, девственным пространством, наводящим ужас, подобно необозримой пустыне, которое он в конце концов заполнял резкими мазками, напоминающими разноцветные бандерильи, воткнутые в спину разъяренного быка. Это была настоящая битва. Малафайя прицеливался, чтобы нанести удар кистью издалека, точно метал копье матадора. И всякий раз на холсте, на спине у быка, раскрывалась рана, из нее фонтаном хлестала кровь, не обязательно алая, а цвета охры или тутовой ягоды, но зато теплая и густая, как настоящая.

Это произошло в воскресенье. На террасе собралась добрая дюжина гостей; в душном воздухе жужжание голосов то взвивалось вверх, то вновь опускалось, словно назойливый слепень, когда вдруг по аллее пронесся открытый автомобиль и резко остановился, завизжав тормозами, как раз рядом с компанией, которая слушала рассказ Арминдо Серры о поездке в Соединенные Штаты. Дверцы автомобиля открылись, потом с шумом захлопнулись, и гости направились к террасе, словно ступали по завоеванной территории. Это были Жасинта, ее муж и дочь. Кто из них больше не походил на двух других? Жасинта вызывающе вздернула подбородок (такая же манера была и у Марии Кристины, только у той вызов ощущался смутно, прикрытый упреками или едкой иронией), хотя, возможно, впечатление дерзкой заносчивости возникало из-за черной родинки, похожей на вонзившее жало насекомое. По ее гордой осанке, нетерпеливому, ищущему взгляду сразу чувствовалось, что она стремится завладеть кем-нибудь одним или всеми, что с ее появлением тотчас пропадет интерес к Арминдо Серре, которого до сих пор все же слушали, несмотря на послеполуденную жару. Муж Жасинты, худой и смуглый, приблизился к террасе без всякого воодушевления, с улыбкой актера, утомленного трехнедельными репетициями, но тут же попытался изобразить из себя лихого малого, который водит машину с открытым верхом, искусно тормозит и появляется в обществе с женщиной, которую и добродетельный обыватель, встретив на улице, почтет своим долгом раздеть взглядом. Дочь держалась поодаль. У нее был робкий взгляд птенчика, еще не отваживающегося улетать далеко от родного гнезда, и жесткая складка у губ. Еще не узнав людей, она их уже ненавидела.

Вновь прибывших представили в той небрежной манере, когда не удается ни назвать, ни расслышать имен, и Арминдо Серра, тщетно пытавшийся сделать вид, что неожиданная помеха его не задевает, вновь продолжил прерванный на середине рассказ. Но нить повествования, вероятно, уже ослабла и могла порваться от первых же нападок Малафайи, неспособного слушать длинные истории, или же окончательно запутаться.

Итак, говорил Арминдо Серра, все американцы, написано ли у них на лицах выражение надменного, вызывающего неприязнь превосходства, или нет, страдают от одиночества. И от собственной незрелости. Они ведь только с виду кажутся взрослыми.

— Страдают от одиночества?.. — Вопрос прозвучал двусмысленно в устах новой гостьи. — Сейчас модно обсуждать подобные проблемы. Чего им не хватает, так это мужественности. Настоящей мужественности, а не бессмысленной пальбы в прохожих. Насколько я могу судить…

Тут Жасинта умолкла. Но и этих слов было достаточно. Да еще произнесенных непререкаемым тоном, заставившим остальных удивленно и неодобрительно смерить ее взглядом. Впрочем, она только и добивалась отвлечь внимание от Арминдо Серры, бойко жестикулирующего своими волосатыми руками, с простодушным удивлением на лице, словно он даже немного напуган тем оживлением, которое вызвал, сам того не желая, и привлечь внимание к себе, чтобы ее получше разглядели. Высказав свое легкомысленное мнение, она была довольна, что по крайней мере теперь все заметили ее жадный рот, пусть даже к реплике отнеслись презрительно.

— Они страдают от одиночества, — продолжал рассказчик после того, как с ласковой издевкой пояснил: — Речь идет, надо полагать, о другой разновидности одиночества — и легонько провел рукой по подбородку, подражая интеллектуальному поэту Виллару или высмеивая его заносчивую гордость почти цирковыми трюками в декадентских стихах, публикуемых в литературно-художественных приложениях. — Итак, американцы страдают от одиночества. Из контор они бегут в бары и напиваются там молча и добросовестно, словно совершая тягостный, но неизбежный обряд. Они пьют без радости.

— Зато испанцы — с радостью, и здесь нет им равных. Вы согласны? Расскажите лучше об испанцах, — снова прервала рассказчика Жасинта, прекрасно понимая бестактность своего поведения. — И уж раз мы коснулись этой темы, пусть кто-нибудь принесет мне drink[6]. Я умираю от жажды.

Арминдо Серра почесал кончик носа. И только. После выходки Жасинты его голос оставался таким же ровным и приветливым. Но Сара, вспыхнув, приказала своим придворным обнести гостей прохладительными напитками и виски, и те выполнили ее распоряжение немедленно, словно соревнуясь в любезности. Перед Жасинтой оказалось сразу три стакана.

— Они пьют без радости, эти рослые детины из Чикаго, Техаса или Нью-Йорка, высокомерные властители мира, атлетически сложенные и неуклюжие, с пистолетом у пояса. Они пьют без радости, опустив голову на стойку, угрюмые, молчаливые. Свет горит тускло в этой атмосфере искупления грехов. Наследники пуритан и сами пуритане плоть от плоти, они и пороку предписывают особую обстановку и особый ритуал. Потом, одурманенные, но еще не совсем пьяные, они протягивают руку тому, кто ближе сидит, и пожимают друг другу руки, соединяя свое одиночество с одиночеством соседа, пока алкоголь не превращает их в скотов, притупляя сознание и чувства.

Арминдо Серра рассказывал без драматизма. Иногда даже с шутливой иронией. Однако некоторых слушателей его рассказ почему-то расстроил, и они готовы были рассердиться, считая такой разговор неподходящим для душного летнего дня. Нить угрожала вот-вот порваться, и никто, наверное, не желал, чтобы рассказчик опять связал ее, начав совсем некстати новую главу из своих странствий сноба-интеллектуала, которому, точно перелетной птице, надо улетать, неважно куда, едва наступит осень, несущая с собой провинциализм лиссабонского Шиадо[7]: интриги литературных группировок в спорах за лишний хвалебный эпитет, запутанные проблемы, которые сводятся к борьбе разочарованных посредственностей за место под солнцем, братство взаимного славословия неоперившихся, но уже пробующих голос юнцов и закосневших в повседневной рутине интеллигентов, ужас тех, кто захлебывается в стоячей воде, когда завтрашний день ничем не отличается от вчерашнего, раздражительную и безысходную апатию изгнанников в собственной стране. Одним словом, все то, что он беспощадно высмеивал, но в чем принимал участие, развлекаясь в промежутках между своими поездками.

Нить угрожала вот-вот порваться, и Арминдо Серра отлично это понимал. Хотя он любил поиздеваться, больше даже над собой, чем над другими, испытывая при этом какое-то дьявольское наслаждение, он все же решил исправить свою оплошность: этим господам, разморенным скукой и жарой, было не до эмоций. Даже не потрудившись перекинуть мостик к другой теме и придав своему лицу самое бесхитростное выражение, он произнес:

— Я купил в Бостоне пиджак, вы его, вероятно, уже видели? И как ни странно, местного производства.

— Неужели в Бостоне?! — ахнул Азередо, румяный керамист, обожавший аристократический шик местного производства. — Где же он? Вы действительно купили его в Бостоне?

— Представьте себе, в Бостоне, на родине пуритан.

Азередо в экстазе скрестил на груди руки. Только ресницы его изумленно подрагивали.

— Мне ужасно хочется на него взглянуть.

— За чем же дело стало? Это дорожный пиджак, я оставил его в доме на диване.

Азередо сломя голову кинулся к дому, провожаемый насмешливым взглядом Жасинты, он так торопился, что задел своими пухлыми ягодицами столик с прохладительными напитками, и тот опрокинулся. Минуту спустя он вернулся в полосатом пиджаке. Арминдо Серры. Лицо его сияло от удовольствия, и без малейшей зависти он твердил:

— Какая trouvaille[8], дорогой мой, какая trouvaille! Он действительно сшит в Бостоне?

— Без всяких сомнений, — с серьезной миной подтвердил Арминдо Серра.

— Ах ты, ловкач! Продай его мне!

Тут женщина, приехавшая в открытом автомобиле, впервые обратилась к Васко, который сидел слева от нее:

— Этот субъект тоже… страдает от одиночества? — И, не замечая его холодного кивка, продолжала: — Лучше предоставить женщинам погоню за тряпками, вы не находите? А кстати, как ваше имя?

— Васко Роша.

— Позвольте… — И она принялась задумчиво покусывать палец, явно заинтересованная. — Здесь, в этой компании художников… Васко… Васко Роша… значит, вы скульптор!

— Вы угадали.

— Именно таким я вас и представляла. Гораздо симпатичнее, чем на газетных фотографиях, где вы напоминаете рассерженного подростка. Сара мне о вас рассказывала. — Она повернулась к мужу: — Познакомься, дорогой, это Васко Роша.

Муж равнодушно прищурился.

— Очень приятно. — Но что-то всплыло у него в памяти, и он добавил: Пари держу, я слышал ваше имя по радио.

Малафайя, не в силах больше терпеть нашествия гостей, скрылся в сосновом бору. Все знали, что он направляется в мастерскую. И разговор сам собой прекратился.

Мария Кристина все время была начеку, она видела, как эта бесстыдница пожирает Васко глазами, как она расставляет ему сети, как притворяется, будто не замечает, что юбка у нее задралась. Ею овладела тревога, смешанная с горечью и презрением, привычная и даже ставшая потребностью мука, несколько смягченная снисходительной насмешкой над слабостями мужа. Впрочем, после бегства Малафайи все стали изучать друг друга безжалостными взглядами.

Дамы принялись листать французские иллюстрированные журналы, Азередо, заметив, что Сара, измученная мигренью, проводит рукой по лбу, вернулся в дом, чтобы приглушить включенный на полную мощь проигрыватель. Владелец открытого автомобиля поглаживал грудь через ворот расстегнутой рубашки, выдергивая украдкой седые волоски, пока остальные лениво затягивались сигаретами.

Зато в бассейне царило оживление. Слышались крики, плеск воды, юноши и девушки ныряли и снова появлялись на поверхности, точно тюлени в цирке. Бронзовая от загара девушка сняла купальную шапочку, тряхнула головой и сказала, что для тех, кто занимается плаваньем по-настоящему, бассейн никуда не годится, и вообще это не бассейн, а жалкая ванна, уж лучше слушать пластинки в доме. Она босиком пошла к террасе, вода капала с ее стройного смуглого тела, но девушка не захотела накинуть на плечи полотенце, которое бросил ей издали приятель. «Наверно, в голове от голода помутилось», съехидничал он, вероятно, желая поддразнить девушку, чтобы она напустилась на него, как разъяренная кошка, но заряд пропал даром. Девушка вошла в гостиную и направилась к тумбочке с пластинками. За ней пристально следила дочь приехавших в открытой машине, худой и бледный подросток лет пятнадцати. За все время она не проронила ни слова, устремив отсутствующий взгляд на статую из белого гипса, стоящую в саду под сенью плакучей ивы: толстый мальчишка с наглой усмешкой, словно ему было мало, что он нагишом, опустил руку вниз, будто при виде воды захотел помочиться и собирался сделать это на глазах у всех. Девочка не проронила ни слова, даже не выглянула из своего угла, спрятавшись за отцом, и эту ее скованность можно было объяснить чем угодно: робостью, восхищением или безразличием, впрочем, она ровным счетом никого не интересовала. Тем не менее она проползла, именно проползла, за спинами взрослых и улеглась, свернувшись клубочком, на коврике рядом с девушкой в бикини, которая ступала худыми ногами по сосновым иглам и, кажется, нисколько не сомневалась, что грациозна, словно черный лебедь. Они не обменялись ни словом. Этого и не нужно было. Опершись подбородком на руку, обе слушали музыку, и она помогла им понять друг друга.

Близился вечер. Небо уже стало бархатистым, оранжево-красным, светлея там, где оно сливалось с морем, когда на аллее в сосновой роще вдруг послышался шум шагов и скрежет мелкого гравия. Шаги замедлялись, становясь менее решительными, по мере того как человек приближался. Это был местный крестьянин, разыскивающий Малафайю. Должно быть, он пришел получить заработанные за неделю деньги и дальнейшие распоряжения по хозяйству. Собаки залились лаем, но тут же узнали крестьянина и запрыгали вокруг него. Азередо, которому не понравилось вторжение представителя иной зоологической разновидности, поспешил отослать крестьянина прочь, указав в сторону мастерской. Скоро крестьянин вышел оттуда в сопровождении Малафайи, и они вместе зашагали по дороге в селение. Мастерская осталась пустой. Может быть, поэтому все и началось…

III

Он дал себе слово, что не будет ждать больше пятнадцати минут. Точно по часам. Даже если Барбара попытается смягчить его, испугавшись окончательного разрыва, который грозил ей потерей постоянного клиента. Постоянного — да, но, говоря откровенно, отнюдь не щедрого. Хотя Васко и принимал полунепроницаемый-полурассеянный вид («Иногда ты витаешь в облаках, ведь правда?»), будто был далек от мирских соблазнов и ему и в голову не приходило, что она расставляет ловушку, его забавляла двусмысленность ситуации, когда Барбара завистливо восторгалась миниатюрным транзистором («Подумать только! Золотой ключик, он так хорошо смотрелся бы на стене, а оказывается, это транзистор. Какой сюрприз для гостей!»), ручными часиками, «очаровательной, да и только» ночной рубашкой и другими чудесными вещицами, выставленными на обозрение у портье среди прочей контрабанды; все это могло бы принадлежать ей, располагай она жалкими пятьюстами эскудо. Счастье, приобретенное за бесценок, — было бы преступлением не протянуть за ним руку. Васко сочувственно кивал головой. «Да, конечно, тебе выгодно покупать у портье. По-видимому он не запрашивает слишком дорого». И вообще обидно упускать такой случай. Разумеется, разумеется, он своими глазами видел эти чудесные вещицы, и от него не укрылось восхищение Барбары; он согласился бы с ней, если бы не был уверен, что она тут же даст ему понять прямо, без обиняков, что ее любезность вполне заслуживает иногда щедрого жеста. Щедрого или хотя бы символического, например подношения ей «очаровательной, да и только» ночной рубашки. Но нет, приманка выскользнула бы из рук того, кто попытался бы насадить ее на крючок. Он повидал жизнь. Васко был наивен — во многом достиг зрелости позднее, чем полагалось, или даже совсем не достиг, но только не в этих вопросах. Только не в этих вопросах, Барбара. Показав резкостью или хитростью, что он умеет избегать ловушек, Васко как бы брал реванш за ту доверчивость и непосредственность, что в нем еще оставались. В первую встречу у Барбары — ты помнишь, Васко, сердце твое было переполнено звенящим гулом проспекта, насыщенными гарью городскими сумерками, словно ты вернулся издалека, куда и откуда? — он колебался, оставить ли под пепельницей, точно случайно забытую бумажку, сложенную вчетверо кредитку скромную плату за комнату. Разве не была Барбара подругой Жасинты и к тому же разведенной женой горного инженера? Разве не служила биография Барбары доказательством ее благопристойности и достатка, это подтверждала и коллекция фотографий на стенах. Барбара — упитанный младенец в колыбели; Барбара — ученица колледжа, чуть припухшие глаза лукаво прищурены, в косах, спадающих на школьный передник, ленты; Барбара с бабушкой и дедушкой на ферме в Миньо; Барбара — туристка, в брюках, облегающих ее округлые бедра, на площадке перед средневековой гостиницей в Саламанке. Подруга Жасинты, жительница Эсторила[9], участница parlies[10] в посольствах — этого достаточно. Кредитка, даже сложенная вчетверо, точно забытая бумажка, была бы дерзостью. Оскорблением, форменным оскорблением. Будто он давал деньги Жасинте. Будто оплачивал тело Жасинты, а не помещение. (Жасинта, впрочем, не позволяла дарить ей подарки даже в день рождения.) У Жасинты не могло быть подруг, которые получают плату за предоставление на время приюта любовникам. И Васко так и не решился протянуть руку за бумажником. Однако Жасинта заметила его смущение и, вероятно, не удивилась. Стоя к нему спиной перед зеркалом и приводя в порядок растрепанные волосы, она произнесла спокойным, может, чуть более резким, чем всегда, тоном: «Оставь, как обычно». Как обычно. Значит, столько, сколько он клал скорее стыдливо, нежели робко на ночной столик в другой комнате, в другом доме, найденном по рекомендации Азередо? Или же столько, сколько оставляли другие, приходя с Жасинтой в эту комнату Барбары? Впрочем, если отбросить нелепую, старомодную щепетильность, так получалось даже лучше. По крайней мере не было повода для угрызений совести.

Эта мысль приносила ему облегчение, когда он представлял себе Жасинту с бывшими до него любовниками, когда представлял себе, как они клали сложенные вчетверо кредитки под ту же пепельницу и, возможно, читали тот же репортаж о бразильском враче, которому явилась богоматерь. Но особенно, когда он думал о муже Жасинты. Наверное, муж о чем-то догадывался или подозревал, однако доискиваться до правды не хотел. Такое случается нередко, ибо истина всегда может оказаться грязнее подозрения. Не трагичной, не оскорбительной, а просто грязной. Когда после нескольких воскресных встреч в загородном доме Малафайи Жасинта заставила мужа пригласить на обед чету Роша, Мария Кристина два или три раза уклонилась от приглашения, даже не смягчив отказа, но в конце концов вынуждена была уступить. Раз уж приходится бывать в обществе, надо принимать правила игры, а она, если говорить начистоту, только и могла сказать дурного про Жасинту, что эта беспутная особа бегает за мужчинами, особенно за Васко, и устремляется за ним в студию всякий раз, когда он, подражая хозяину дома, покидает компанию, охваченный внезапным приступом мизантропии, и скрывается за живой изгородью у соснового бора, в то время как Сара, осторожно потирая разламывающиеся от боли виски, подает первый сигнал заражающей всех скуки. Непристойный обед. Муж, любовник, жена любовника за одним столом; стараясь быть любезными, они едва касались ничтожной оболочки слов, избегая вникать в их суть, хотя губы Марии Кристины постоянно кривила презрительная, ядовитая усмешка. Они старались быть любезными, но двусмысленность положения убивала их смех, заставляя ненавидеть или презирать друг друга под всегдашней непроницаемой маской светскости, не позволяющей терять самообладание. Однако Жасинта сумела извлечь наибольшую выгоду из своего вероломства. На следующий день воспоминания об этом обеде словно подхлестнули ее пыл, и, чтобы наслаждение стало еще острей, она вступила в своеобразное соперничество с Марией Кристиной.

— Знаешь, Васко, а твоя жена очень привлекательна.

— Замолчи! — крикнул он.

— Но я не могу это отрицать, Васко, хоть и хотела бы. Женщина не обманывается в том, чего стоит другая. Она угадывает это лучше мужчин.

— Сейчас не время для таких разговоров.

— Ну разумеется, дорогой, только мне непонятно, почему я не могу высказывать вслух свои мысли. Разве жены не смеют обладать тем, что привлекает вас в других женщинах? Но как бы то ни было, твоя жена очаровательна и… чувственна, не так ли, Васко? Вернее, чувственна на свой лад.

Он впился ногтями в тело Жасинты, мстя за свое унижение, и готов был мучить ее до тех пор, пока она не перестанет его оскорблять. Жасинта только этого и добивалась и застонала от боли и наслаждения.

Все эти крайности ее поведения лишь сильнее закабаляли Васко. Она это понимала и все глубже толкала его в грязь, откуда он уже не мог выбраться. Когда заболел ее муж, Жасинта настояла, чтобы Васко его проведал. «Он сам об этом просил, Васко. Бедняга не виноват, что симпатизирует тебе. Если ты не придешь, он заподозрит неладное…» Когда Васко вошел в комнату больного, во рту у него пересохло, глаза бегали по сторонам, точно ища, куда бы спрятаться. Он ступал как лунатик, все еще не веря, что находится здесь. «А больны-то вы, дорогой Васко! У вас ни кровинки в лице. Так холодно на улице или вы кого-нибудь сшибли по дороге?..» Холодно? Может быть. Кровь застыла у него в венах. А муж, коль скоро разговор коснулся холода и снега, пустился в рассуждения о горных дорогах. О нелепом гриппе, заставившем его пропустить автомобильные гонки. «Такое невезение, Васко! Черт бы ее побрал, мою простуду! На это ралли, да еще с „альфа-ромео“, я возлагал большие надежды… Даже выписал из Италии специальный карбюратор, мне прислали его на самолете. Ей-богу, я готов был послать к чертовой бабушке насморк и высокую температуру, но Жасинта силой удержала меня дома. Такая незадача». И он унылым жестом пригладил волосы; без фиксатора они походили на клочья пакли и свисали по щекам, обнажив на макушке блестящую лысину, которую тщательно скрывали уже добрый десяток лет. Жасинта ласково его успокаивала: «Поедешь в другой раз, дорогой. Не расстраивайся». Васко остановил взгляд на паре домашних туфель, бледно-голубых, несомненно женских, — они стояли рядом со шлепанцами больного — и на свисающем со спинки стула женском халате; все это говорило о присутствии женщины, которая была и не была Жасинтой, и даже когда была ею, была в то же время другой женщиной; обстановка и вещи, казалось, принадлежали совсем иным людям, а не тем, что здесь находились и тщетно старались выдать себя за их владельцев. Едва Васко распрощался, почти слово в слово повторив пустую фразу Жасинты: «Поедете в другой раз, не расстраивайтесь», — и вышел в коридор, чуть не споткнувшись о подставку для зонтов, как Жасинта страстно сжала его в объятиях.

— Жди меня через час у Барбары.

— Сегодня?!

— Непременно сегодня, мой дорогой.

И дыхание у нее перехватило, словно от предчувствия яростной агонии.

Когда он спрашивал себя, что она за женщина, то не находил ответа. Люди всегда многолики. Та самая Жасинта, что встречалась с ним в парке Эсторила, пока ее муж сидел в баре с тореро, великосветскими повесами и автомобильными гонщиками, думая, что она в казино, и требовала от него любви под сенью плакучих деревьев, не всегда довольная комнатой Барбары, лишавшей ее риска и волнений, от которых напрягались нервы, — та самая Жасинта, которая испытывала потребность мучить Марию Кристину, пробуждая в ней подозрения и раня ее самолюбие изощренными издевками по телефону: «Ваш Васко только что был со мной; я оставила у него на рубашке след губной помады, вам нетрудно будет его обнаружить», — та самая Жасинта, жестокая и развращенная, которая в силу своей жестокости и развращенности не могла не терзать или не обливать грязью других, завлекая их, точно сообщников, в свои сети или парализуя страхом, была способна к состраданию, сочувствию и чистой нежности, была способна, наконец, порой отказаться от своей черствости и эгоизма. Эти незначительные, на первый взгляд, проявления добрых чувств потрясали его, приводя в смятение. Ребятишки, одетые в лохмотья с чужого плеча, смуглый худой отец, тщедушная и невзрачная мать бредут по улице, растерянные, точно стая воробьев, случайно залетевших на хлебное поле, или точно группа циркачей, лишенных веселых представлений и смеха, вокруг них магазины с роскошными витринами, автомобили, рекламы, взывающие не к ним, лихорадочное кипение враждебного города, а они бредут, как бездомные собачонки, ходят и ходят по бесконечным улицам в поисках удачи, но удача не дается в руки тем, кого город поманил призраком счастья, и Жасинта глядит, как они быстрыми шагами пересекают аллею, завидев на противоположной стороне какой-то блестящий предмет, — властный, торжественно выступающий отец впереди, незаметная мать, испуганная вторжением в отвергающий их мир, сзади, — и Жасинта глядит на них с виноватым, застывшим лицом, с горестной складкой у рта, и слезы катятся по ее щекам.

Весь день потом Жасинта вспоминала эту картину. Будто была повинна в неожиданно раскрытом преступлении и жаждала поскорей искупить свою вину.

— Почему ты не затормозил, Васко? Разве мы не могли бы что-нибудь для них сделать?

Васко безжалостно уточнил:

— Для них… или для тебя?

Какой же была Жасинта? Как-то раз — осень тогда наступила рано, листья с деревьев облетели, на улице и в комнате Барбары стало холодно, тучи бежали по небу, орошая дождем поля и кусты, — Васко, который любил эту пасмурную пору, мечтательно проговорил:

— На днях повезу тебя в провинцию. Где-нибудь устроимся.

— В провинцию? — голос Жасинты дрогнул.

— Перепочуем в каком-нибудь захолустье. Где ложатся спать в восемь часов. В гостиничном номере, на льняных простынях.

— И чтобы был камин, Васко. Мы будем единственными постояльцами и станем слушать, как потрескивают дрова. Я люблю ощущать жар огня на лице. В ее потеплевшем голосе слышалось волнение.

— Ты это любишь?!

— Да, представь себе. Я люблю деревню. Люблю валяться на траве. Люблю пылающий очаг.

— Вот бы не подумал.

— Что ты обо мне знаешь, Васко? Я никогда не делала то, что хотела. У меня никогда не было того, что приносило бы мне радость. Я мечтаю очутиться далеко отсюда, где-нибудь в глуши. Любить на траве, под открытым небом, под сосной. Или…

— Ты меня удивляешь.

— Или бежать по снегу — ведь мы поедем туда, где бывает снег, — в меховой шубке, накинутой на голое тело, и вдруг распахнуть ее! У нас будет все это, Васко? Когда?

Опираясь на локоть, он приподнялся на кровати, глаза его сузились, взгляд сделался настороженным. Черепаха, вобравшая голову в панцирь, да и только. Жасинта скрестила руки на груди, будто хотела ее прикрыть, будто впервые решила защитить свою наготу от грязи их недозволенных отношений. Васко вдруг вспомнил мансарду дома перед окнами его студенческой комнаты. В мансарде жила девушка, продавщица в модном магазине, по воскресеньям к ней приходил уже немолодой мужчина, он читал газету, пока она прибиралась в комнате, гладила, выполняла накопившуюся за неделю домашнюю работу. Васко никогда не замечал в их отношениях интимности. Вернее, интимность чувствовалась во всем: в том, как без пиджака, в расстегнутой душными вечерами рубашке он читал газету, в том, как она гладила белье, в неторопливых движениях, в короткой фразе, брошенной перед тем, как распить бутылку пива. Но однажды в воскресенье Васко подошел к окну и увидел девушку в открытом платье, ее полуобнаженная грудь словно бросала вызов пожилому мужчине, который, казалось, не собирался отрываться от газеты. Ее руки снова и снова гладили его плечи, редеющие волосы, а грудь то приникала к его губам, суля наслаждение, то отстранялась, будто отступала. Мужчина наконец отложил газету, припал головой к груди девушки, как жаждущий ласки или покоя ребенок, и этот жест либо предвещал обладание, либо означал горькое сожаление о невозвратимом. Но тут на улицу парадным маршем выехали на лошадях республиканские гвардейцы с плюмажами и фанфарами. И когда Васко, отвлеченный красочным зрелищем, вновь заинтересовался тем, что происходит в мансарде, девушка уже смотрела в окно вместе с пожилым мужчиной, на лице которого было написано, что он примирился с поражением, так и не вступив в борьбу. Свою полуобнаженную грудь девушка прикрыла руками от взглядов проезжавших внизу гвардейцев. Разгоряченного увиденной недавно сценой Васко вдруг словно обдало холодным душем. Полуобнаженная грудь в окне утратила для него всю свою прелесть. Она стала частью парада. А может быть, последним образом видения, которое поглотила действительность.

Так какой же была Жасинта? И что ты знаешь о самом себе, Васко? Надо разорвать внешнюю оболочку и заглянуть внутрь. Надо думать о простых вещах. Или пусть твой мозг станет пустым, как тюремные стены.

Усердно пытаясь оправдать или осудить ее, не стремишься ли ты прежде всего оправдать себя? Впрочем, и она как будто не меньше, чем он, заботилась о том, чтобы о ней судили без предвзятости и по возможности снисходительно. Жасинта часто и настойчиво спрашивала его, возвращаясь к тому, что произошло в первое воскресенье в студии Малафайи: «Что ты обо мне тогда подумал?» — и приходила в бешенство, потому что он неизменно отвечал: «Ничего». Вопрос не удивлял его: даже проституток волнует, что думают о них мужчины. Васко упорно твердил «ничего», не только желая ее позлить, но и обороняясь: ответ, подобно мешку с песком, защищал от неистовства Жасинты, проверяющей, как он станет реагировать на ее вопросы. Ей надо было знать, что он весь нараспашку, ничего от нее не таит и принадлежит ей без остатка. Мария Кристина тоже хотела властвовать, но проявляла свои стремления не столь откровенно, зато упорно и добивалась полного его подчинения.

Через неделю после того воскресенья они снова сидели вдвоем на ступеньках террасы, сумерки вновь были бархатными и медленно опускались над пылающим горизонтом; Жасинта сказала:

— Знаешь, почему мне так захотелось осадить этого педанта Арминдо Серру? Потому что все, что он говорил, правда. Потому что мне самой знакомо это ощущение. Потому что он причинил мне боль. Я не выношу, когда о том, что совсем невесело, болтают легкомысленно, будто анекдот рассказывают. Помнишь, Васко? Он рассуждал об одиночестве.

— Помню, ты нас всех тогда вывела из терпения, — кивнул Васко.

Жасинта небрежно откинула спадающие на глаза волосы:

— Я хотела, чтобы он замолчал.

Васко исподволь, осторожно приглядывался к ней. Если неделю назад или даже меньше того он без труда и без всякой снисходительности мог отнести Жасинту к скучающим бездельникам, которые только и могут, что изобретать новые развлечения, теперь ему приходилось, хоть и не без досады, менять свое мнение.

— Мы живем среди мертвецов, Васко. Мертвецов, которых завели и которые притворяются живыми, пока завод не кончится. Но они пустые, иссохшие, гниющие изнутри. Живого в них ничего не осталось. Наверное, поэтому многие ищут утешения в любви.

Да, очевидно, существовала другая Жасинта. А может быть, она нарочно хотела казаться другой, и странности ее были новой уловкой, чтобы поразить партнеров по игре неожиданной победой. Сомнения росли в нем день ото дня, и потому он часто грубил Жасинте.

— Я думал, для людей вроде тебя не существует проблем, кроме одной: повеселее провести время.

Печальная задумчивость тотчас исчезла с лица Жасинты, ноздри и уголки ее губ затрепетали.

— У людей вроде меня? А кто ты такой, чтобы меня судить? Скульптор, это я знаю. И для тебя и твоей компании этого достаточно, чтобы ваш образ жизни, ваши поступки считались лучше наших? По крайней мере никто из нас, бездельников и ничтожеств, как вы нас называете, не стремится казаться тем, чем на самом деле не является.

Васко отчужденно молчал. Он хотел дать почувствовать Жасинте, что раздражен и не считает нужным оправдываться перед ней. Но его угрюмое молчание не было притворным. Жасинта нащупала уязвимое место, и стрела попала в цель. Кроме того, он понимал, что глупейшим образом упускает возможность увидеть подлинную Жасинту в момент, когда задето ее самолюбие. То, что она скажет потом, будет, вероятно, уже не так откровенно.

Сумерки медленно наползали на пылающий горизонт, от бассейна, словно туча мошкары, подымался туман, и кое-кто из гостей Малафайи, раздвинув густые ветви акаций, взобрался на крышу мастерской. Оттуда над колючими зарослями куманики и молодым сосняком виднелись окутанные тенью горы, отвесно обрывающиеся у объятого пламенем моря. Этот сюрприз Сара показывала тем, кто впервые появлялся у них на даче. И эффект получался тем более поразительным, что, страдая от головной боли, она обычно избегала яркого света и большую часть дня проводила в полумраке комнаты, лежа на кушетке и ожидая, как летучая мышь, наступления темноты. Зато, когда она появлялась перед обществом, задумчивая и молчаливая, еще во власти своего одиночества, все внимание сразу же обращалось к ней, а любое ее предложение расценивалось как приказ. Поговаривали, что, несмотря на свою кажущуюся отрешенность и постоянное недомогание, Сара мудро распоряжалась славой мужа, который неуклюже отталкивал от себя глашатаев успеха и злобно косился на глупцов, не понимающих его картин и, может быть, поэтому отдающих за них большие деньги. На это и намекнула Жасинта, пока остальные громко выражали на крыше свои восторги:

— Наверно, Сара приглядела покупателя. Ты не знаешь, Малафайя закончил новую картину?

Васко был одним из тех, кто порой окружал кушетку Сары, кто гладил кошек Сары (жеманных тигров, принимающих ласки с царственным равнодушием) в томительные часы, когда щемило сердце при мысли об одиночестве хозяйки дома и ее загадочных недугах; поэтому насмешка показалась ему неуместной:

— Ты куда интересней рассуждаешь о предметах, в которых знаешь толк: о сексе и, по-моему, об одиночестве.

Им махали с крыши.

— Великолепно! Теперь я могу сказать, что видела рай. Поднимайтесь сюда! — кричала рыжеволосая дама, которая тенью ходила за Жасинтой.

— Идем, идем, — нехотя отозвалась та и повернулась к Васко: — Ты, вероятно, думаешь, что я переживаю, когда ты бываешь со мною груб. Ошибаешься. — Жасинта посмотрела на него лукаво и не без злорадства, погладила его руку. — Груби, сколько тебе угодно.

Васко оттолкнул ее. Мария Кристина, должно быть, следила за ними сквозь листву деревьев. Следовало бы подойти к ней, хоть он и боялся ее коварных вопросов, едва они оставались наедине. Однако ему не хотелось упускать случай и, если еще не поздно, исправив свою оплошность, заставить открыться «другую» Жасинту. Сделав вид, будто внимание его поглощено белыми парусниками, плавно скользящими мимо них, он проговорил, не глядя на нее:

— По-моему, ты не закончила свой комментарий к туристическому альбому Арминдо Серры. Только раздразнила мое любопытство.

— Да, не закончила, но у меня пропала всякая охота продолжать. Я думала, ты по-другому отнесешься к моим словам.

— Я отнесусь к ним так, как ты пожелаешь.

Она снова взглянула на него, вопросительно и недоверчиво.

— Может, ты бы меня и понял. Но подходящий момент упущен.

Около них вдруг очутилась рыжеволосая. Откуда только она взялась? Ее осиное жужжание застало их врасплох:

— Что это за флирт? До остальных вам, значит, и дела нет?

Впрочем, когда Сара стала собирать любителей бриджа — «Только одну партию, дезертиры», — пока гости не устремились обратно в город, Жасинте снова удалось остаться с Васко наедине:

— Мы могли бы пойти в сосновый бор, дорогой. Картежники не заметят нашего отсутствия.

Должно быть, ее ирония относилась прежде всего к Марии Кристине, которая выбирала в это время колоду карт с почти профессиональной придирчивостью. И неожиданно робко улыбнувшись, Жасинта добавила:

— Возможно, опять подвернется удобный случай… — Она помолчала секунду, затаив дыхание, и медленно, глубоко вздохнула: — Ты хочешь, чтобы я тебе объяснила, почему на меня так подействовало фиглярство Арминдо Серры?

И с силой ступая по земле, так что сухие ветки хрустели под ногами, она рассказала то, чего Васко не ожидал от нее услышать. Слушая ее, он ощущал, как слова Жасинты постепенно сливаются с его воспоминаниями, с бременем печали, гнетущей землю где-то на горизонте, с черными воронами, готовыми обрушиться на оголенные каштаны, как на растерзанные внутренности, но взмывающими к лишенным растительности плоскогорьям; и все же оставался рубеж, преграждающий путь в его подполье.

Теперь, в комнате Барбары, яростно дымя сигаретой, он напрягал память, пытаясь отчетливее восстановить смятение на лице Жасинты, глубже проникнуть в смысл ее искренних или лживых слов. Она рассказала, как однажды отправилась в деревню, где еще сохранился дом ее предков. Она не была там с детских лет, и образы прошлого отступили перед суровой реальностью настоящего. Что же осталось от огромного дома и от тех, кто обитал там когда-то? В ответ он услышал:

— Дыхание мертвых, Васко.

Ледяное дыхание предметов и людей, которых она знала или не успела узнать, время, оставившее свои отметины на известке стен, пространство, наполненное затхлостью и тишиной, немые отголоски постепенно исчезающих жизней. Домашняя утварь и обстановка сохранились нетронутыми, но это были призраки. Стоило их коснуться, они тотчас обращались в прах. На потолке засохшие пятна плесени, штукатурка осыпалась, обнажив местами ветхий каркас. Охваченная ужасом, Жасинта бросилась в сад, туда, где под дождем и солнцем опадала листва, чтобы возродиться вновь, где жизнь еще текла по артериям ушедших корнями в землю растений. Но и в саду, где прежде слышался смех, голоса, суетились люди, тоже обитали одни призраки. Плющ, потерявший листья, напоминал скелет. Под камнями, если бы их удалось сдвинуть с места, оказались бы, наверно, личинки жуков и скорпионы. В трещинах стен росли неизвестно откуда взявшиеся травы и кусты, хищные и прожорливые, росли, казалось, на глазах, взбирались по стенам, разрушая их, разъедая проказой, навеки мумифицируя прошлое в этом ужасном склепе. Наконец ей показалось, что ненасытная трава прорастает в ней самой, пробиваясь сквозь руки, лицо, мозг, что неукротимая селва заживо ее погребает.

— И сейчас она порой не дает мне дышать. Теперь ты понимаешь, дорогой, почему я не прихожу в восторг, когда мне говорят о… Не знаю даже, как это назвать. Мне нужен здоровый корень, чтобы за него ухватиться. Я хочу жить живыми заботами. Я боюсь мертвецов, боюсь травы.

Когда Жасинта оставалась одна в своем доме в Эсториле, приютившемся на прибрежных скалах, она зажигала во всех комнатах свет и принималась названивать по телефону, просто так, чтобы слышать голоса, живые голоса, чтобы чувствовать кого-то рядом с собой.

Вспоминая об этом признании, Васко не мог не вспомнить о том, что произошло в воскресенье, когда он познакомился с Жасинтой: он взглянул в сторону дома Малафайи и увидел приникшее к стеклу лицо. Нет, даже не лицо: солнечные блики едва позволяли разглядеть половину лица, испуганного и любопытного, которое тут же отпрянуло, но горящий взгляд надолго запечатлелся в сознании Васко. Это была дочь Жасинты.

— Что с твоей девочкой? — спросил он, может быть, и не в тот день, а в один из дней, когда эти пылающие и затравленные глаза неотступно стояли перед ним, не давая думать ни о чем другом.

— Это травмированный ребенок. Не говори мне о ней. Я от нее поседею.

IV

…Другие воспоминания.

Например, те, что главным образом связаны с Алберто. С человеком, который с недавних пор стал вызывать в нем беспокойство, а порой даже ненависть. А ведь Алберто — мальчишка. Мальчишка с вечно потными руками. Он приходил в студию после занятий, никогда не пробуждавших в нем интереса, и, боясь помешать, застенчиво говорил:

— Можно мне остаться?

Словно просил об особой милости.

— Конечно, можно.

— Спасибо.

Алберто еле слышно благодарил. Казалось, он не верит разрешению или раскаивается, что вынудил Васко к согласию. Он не решался подать руку, и от смущения ладони его с резко прочерченными линиями покрывались крупными каплями пота. Если он все же отваживался протянуть руку, то всегда говорил при этом извиняющимся тоном:

— У меня ладони влажные.

— Не беда.

Но однажды Васко заметил:

— Тебе надо лечиться. Это от нервов.

Юноша смутился. Лицо его вспыхнуло, губы задрожали, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Не от обиды. А от стыда.

Алберто приходил в мастерскую не наблюдать за работой Васко (он всегда старался не мешать, не задавал вопросов, даже если что-то и вызывало в нем любопытство, и лишь смотрел, как работает Васко, хотя тот и пытался вызвать его на откровенность: «Ну как? Ты же знаешь, что можешь говорить правду»); он приходил, чтобы просто побыть там; приходил, потому что Васко привлекал его и значил для него все больше. Нередко Алберто поджидал Васко у дверей ателье. А когда наступали холода, за окнами выл ветер, град барабанил по крыше и калорифер не мог согреть огромное помещение, напоминающее ледяной погреб, он с возрастающим беспокойством следил за тем, как Васко поглаживает левое плечо, затем обводил утомленным взглядом ненужный хлам — гипс, бумагу, краски, холсты, — пока не обнаруживал алентежанский плащ. Алберто всегда знал, где искать плащ и когда нужно набросить его на плечи скульптора. Потом, покраснев, он отводил глаза, чтобы не видеть ласковой улыбки Васко, а в ушах у него звучала фраза, произнесенная Васко, когда он впервые набросил на него плащ: «Наверное, эти боли начались у меня после тюрьмы. Там я провел целую ночь на мокром тюфяке». Если в мастерской бывали посетители, и особенно эта странная пара (он — тощий, с пегими седеющими волосами, с вечной презрительной гримасой — сыпал ядовитыми остротами, считая все искусства пораженными гангреной театральности, а жизнь — генеральной репетицией бездарной пьесы; она дымила как труба, куря сигарету за сигаретой, словно желая поскорее опустошить пачку, и всякий раз, как открывала рот, произносила медовым голосом очередную глупость: «Ты потрясающая личность, Васко! Только почему твои женщины похожи на жираф?! Посмотри, разве у меня такая шея, как ты вылепил из глины»), — итак, если в мастерской бывали посетители, бывали чужие, Алберто отправлялся в молочную по соседству, рассеянно листал там учебник и возвращался, как только, по его расчетам, он вновь мог без помех наслаждаться молчаливым обществом Васко. Они и молча понимали друг друга.

Поэтому, когда наступило разочарование, Алберто мало-помалу стал отдаляться, хотя и не прекратил совсем посещать мастерскую, словно хотел окончательно убедиться в своих горьких подозрениях, понять причины крушения своих иллюзий. На рождество Алберто прислал Васко акварель, написанную им самим. Исполнение и колорит никуда не годились, зато потрясала выразительность, присущая лишь детским рисункам. Красочная голубка на фоне желтого, сочных и резких тонов неба, напоминающего яичный желток. Внизу, почти на самом краю листа, — силуэты черных, одичавших, сплетенных в клубок пленников, людей без надежды на освобождение. И надпись: «За мир и согласие. Но заря поднимется и над обломками». Что за аллегория? На что намекал или что хотел сказать этим Алберто? Был ли это призыв, трогательный подарок или оскорбление? Но ощутив привкус желчи во рту, Васко предположил последнее.

Они познакомились у входа в тюрьму. Васко решил навестить Полли, узнав, что тот тяжело заболел — подозревали туберкулез — и что его перевели в тюремный госпиталь. Надо было пройти по асфальтовой дорожке, проложенной вдоль белой стены и превращающей тюрьму в остров-крепость (каждый раз при виде ее твои глаза, Васко, заволакивала мгла), и потом, повернув за угол, приблизиться к чугунным воротам. Время от времени однообразие крепостной стены нарушала высокая башня с подозрительно глядящим на мир прожектором. На каждой башне стоял часовой, которому и в голову не приходило прятать ружье. Шоссе и его обочины освещались мощными лампами. Ночью здесь, наверное, было светло как днем. Едва наступали сумерки, лампы широко раскрывали глаза, словно вдруг очнувшись от дремоты, и прожекторы на башнях обрушивали снопы света на заросли кустарника, на песчаные холмы, тут же начинающие пламенеть, прочесывали шоссе из конца в конец и, если оно оказывалось безлюдным, на мгновение замирали. Чугунные решетчатые ворота были высокие и массивные, как крепостная стена, в них открывалась чугунная дверца — отверстие, через которое выглядывал часовой, когда кто-нибудь нажимал кнопку звонка. Посетители называли фамилию, предъявляли удостоверение личности бдительному охраннику, платили за вход. Посещать заключенных разрешалось лишь тем, кто был указан в специальном списке. Васко едва обратил внимание на веснушчатого паренька, ожидавшего вместе с ним у ворот, и взглянул на него удивленно и недоверчиво, лишь услыхав, что тот тоже пришел повидать Полли. Он сразу запомнил его имя — Алберто Антунес, которое охранник тщательно занес в регистрационную книгу, социальное положение — учащийся, — записанное солдатом с досадливой закорючкой, и еще некоторые мелочи остались в памяти Васко, натренированной в свое время, в частности то, что юноша вытирал руки платком всякий раз, как охранник к нему обращался.

Второй охранник проводил их в зал свиданий, где стояло с полдюжины грубо сколоченных столов и стульев, а у стены на полу — ожидающий починки радиоприемник. Но даже если бы этот зал вдруг заставили мебелью, он все равно казался бы пустым и неуютным. Должно быть, потому, что стены были голые, вызывающе белые. И приемник с внутренностями наружу сделал бы еще более нелепой мысль заполнять это пустое пространство. Вокруг каждого стола — группа родных или друзей тех, кому разрешено свидание. Сквозь очень высокие, под самым потолком окна, любопытный не смог бы увидеть ничего, кроме далекого горизонта, через их едва приоткрытые створки проникал холодный ноябрьский воздух. Тюрьма находилась недалеко от моря, но моря оттуда не было видно. Из окон виднелись зеленые холмы, кривые виноградные лозы, чахлые деревца, пригнувшиеся к земле в тщетной попытке взобраться по склону. Должно быть, на холмах хозяйничал ветер. Морской воздух обжигал кожу. Лица у большинства заключенных, особенно у тех, кому разрешались прогулки по двору, были бронзового цвета, точно они приехали в отпуск из колоний. На тех, кто приходил с воли, узники смотрели сурово, с осуждением. В коридорах арестанты, все в одинаковой коричневой одежде, лениво терли деревянный пол, потому что спешить им было некуда, или переносили с места на место какой-то хлам под присмотром безучастной охраны. Когда мимо проходили посетители, они отодвигались в сторону, и их потупленные глаза мрачно вспыхивали.

В приемной, кроме Полли, находился еще один заключенный. Он был молод, но печальное выражение делало его землистое лицо старше. Васко бросилось в глаза, что родственники, пришедшие к нему, разделены барьером из стульев на две группы. За одним столом сидел отец, коренастый, насупленный, с порывистыми движениями, и двоюродный брат, который был как на иголках и все косился на дверь и на часового, чистившего длинные ногти, прислонясь к косяку. За другим столом сидели невеста и мать заключенного, каждый день носившая ему передачу. Родители были в разводе и даже теперь не хотели перемирия хотя бы на короткое время. Заключенный переходил от одного стола к другому. Пока он говорил с отцом, обе женщины старались не смотреть в его сторону. Они как будто ждали кого-то еще, но тот опаздывал. Парень в тюрьме заболел, туберкулез пожирал его, точно огонь сухую стерню. Ему удалили легкое. Он скрывал впалую грудь и опущенное плечо под свободной фуфайкой с высоким воротом и радовался, когда его уверяли: «Почти не заметно. Если бы мне не сказали, я бы и внимания не обратил». В ответ парень натянуто улыбался, слегка раздосадованный том, что приходится разыгрывать комедию, однако все же предпочитал эту ложь правде. Через час охранник предупредил их, что свидание подходит к концу. Но еще раньше заключенный, у которого в тюрьме обострилось чувство времени, дважды взглянул на часы и принялся говорить еще быстрее, словно в оставшиеся минуты хотел высказать все, что не успел. «Время истекает», — торопил часовой. «Еще немного», — просил заключенный, скорее с раздражением, чем жалобно, а сам метался между двумя столами, пытаясь поровну разделить свою горькую нежность, и фраза, предназначенная одним, доставалась другим. «Пошли, снизу уже звонят». Это часовой при входе предупреждал по внутреннему телефону, что пора выпроваживать посетителей. Заключенного оборвали на полуслове, его мертвенно-бледное лицо омрачилось унынием, недолгая радость угасла до следующего прихода родных. «Если завтра будет холодно, вы не приходите, мама», или: «Отец, не жертвуй ради меня футбольным матчем в воскресенье. Лучше потом о нем расскажешь». И он печально смотрел, как две группы спускаются по лестнице, и мать ускоряет шаги, чтобы оказаться у ворот раньше бывшего мужа.

Васко познакомился с Полли в тюрьме. Иногда их помещали в одной камере. Сколько воды утекло с тех пор! Прошлое представлялось ему таким далеким и нереальным, и порой казалось, будто оно принадлежит кому-то другому. Но Полли действительно существовал! Забыть такого человека было невозможно. Маленького роста, как говорится с ноготок, и неистового темперамента. Глаза так и сверкали на его лице, напоминающем крысиную мордочку. Его звали не Полли, разве Полли — подходящее имя для человека, даже если в нем чуть больше полутора метров, ему дали это прозвище после того, как товарищ по камере, заметив, что он взволнован только что полученным письмом, заглянул через его плечо и прочел трогательное обращение: «Любимый Полли, мой рыжий крольчонок», напоминавшее о прерванном медовом месяце (Полли арестовали через две недели после свадьбы); с тех пор его стали звать не иначе, как «Полли, рыжий крольчонок», а потом просто Полли. Даже тюремные надзиратели называли его не Пауло, а Полли без всякого ехидства, но и без симпатии. Перед разносом почты он грыз ногти от нетерпения и пребывал в воинственном состоянии духа. Жена писала ему каждый день (он знал об этом и верил в нее, даже если это была последняя его надежда, даже если его никогда не выпустили бы на свободу), но полицейские, увидев, как он волнуется, когда нет писем, придерживали их или вообще уничтожали да еще издевались: «Сегодня ничего нет. Женам это тоже надоедает, приятель». Когда же наконец Полли получал письмо, он читал его несколько раз подряд, не отрываясь, а потом замирал с лукавым или мечтательным выражением, пока кто-нибудь из товарищей не начинал махать у него перед носом руками: «Эй, дружище!» Тогда он постепенно приходил в себя, возвращаясь из реального или нереального, известного только ему мира, и принимался хохотать и нести всякую чепуху.

Такое, впрочем, случалось со многими. Вдруг кто-то начинал смеяться. Или плакать. Смеялись громко, словно кричали. Чувство возмущения и протеста искало выхода и иногда выливалось в беспричинную жестокость. Полли хохотал, Полли плакал или безжалостно насмехался. Это был его способ держать себя в форме, не сдаваться, не позволять сдаваться другим. Маленький, точно игрушка, изображающая взрослого мужчину, может быть, немного смешной, он был настоящим человеком. Окружающие понимали это, пожалуй, лучше него. Как-то надзиратель захотел его поддеть: «Сегодня у тебя черный день, Полли, она перестала писать. На воле сколько угодно высоких мужчин». Полли сперва окинул его холодно сверкнувшими глазами, с подчеркнутым презрением смерив с головы до ног, а потом выпустил заряд: «Конечно, сколько угодно. Только стоит мне увидеть тебя, дылда дерьмовая, как я перестаю опасаться высоких мужчин. Там, где надо, у вас не выросло». Даже надзиратель, в слепой ярости пинавший его ногами, но так и не дождавшийся от него ни стона, ни умоляющего взгляда, понял, что перед ним настоящий человек.

Об этом Васко рассказал Алберто, когда они вместе возвращались из тюрьмы. «Вы были знакомы раньше или господь бог вас здесь свел? — спросил Полли. — Ах, случайно встретились, тогда я должен представить нас друг другу с подобающей моменту торжественностью. Это Васко, непревзойденный охотник за крысами (ты возразишь мне, Алберто, что сыт по горло разговорами про Васко Рошу, но ты не подозреваешь, как и вся эта свора, что он за личность, не говоря уж о таких его дарованиях, как способность укрощать диких зверей…); а это Алберто, малыш, давно уже переставший ходить в мокрых штанишках, хотя этому трудно поверить. Ты меня понимаешь, Васко?» Васко-то понимал, но «малышу» многое было непонятно, и, чувствуя, что остается вне игры, он состроил недовольную мину, его приводила в недоумение невероятно быстрая болтовня Полли, который бормотал, почти не раздвигая губ, обрывал слова на середине, лишая их смысла, словно во рту у него поместили стенографическую машину. И всякий раз, как часовой, размеренно шагавший от окна к двери, приближался к столу, Полли вдруг ронял фразу, никак не связанную с его бормотанием. Его рот и зубы, казалось, тоже усвоили правила конспирации. Создавалось впечатление, будто он исповедуется, зная, что за ним стоит длинная вереница ожидающих своей очереди и это заставляет его спешить, но не делать свои тайны достоянием других. Васко нисколько этому не удивлялся. И не терял нити разговора. Слушая шепот Полли, он утвердительно кивал головой и так же, как Полли, отвечал невнятным бормотанием. В конце концов Алберто почувствовал, что ладони его мокры от пота.

Это свидание взволновало Васко. Прошлое хлынуло могучей волной на пустынный берег настоящего, чтобы воскресить, день-за днем, сцену за сценой, тех же действующих лиц и те же чувства — ослепительно яркое солнце в мгновение ока разогнало тьму. Он ощутил властную потребность вспоминать и делиться воспоминаниями, устремляясь навстречу приливу, который сулил ему примирение с собой и со всеми теми, кого он боялся и кому не доверял, потому что страх и недоверие жили у него в душе. Вопрос Алберто: «Почему он назвал вас охотником за крысами?» — оказался как нельзя кстати.

Они ехали лесом. От осенних запахов кружилась голова. На фоне сгущавшихся среди деревьев сумерек неистово пламенели волосы Алберто. Биение усталого сердца столицы сюда не долетало.

— Почему он назвал меня охотником за крысами?.. Это наша выдумка. Жалкая ирония тех, кто создает свой мир в тюремных стенах. — Тут Васко услышал сигнал тревоги, раздававшийся в его ушах всякий раз, когда он собирался разоткровенничаться, и спросил Алберто, прежде чем тот успел раскрыть рот: — А что связывает вас с Пауло?

— Дружба. И убеждения. Полагаю, то же, что и вас.

Васко затянулся сигаретой. Машина поднималась на вершину холма, оставив позади растущие по склону скрюченные деревца. «Оттуда, — неожиданно подумал он, все еще представляя себя в тюрьме, рядом с Полли, все еще представляя себя товарищем „рыжего крольчонка“ по камере, — оттуда мы видели три пути бегства: обманчивую гладь моря, дорогу на Азинейру через предательские горные перевалы и эту тропинку». Она-то и привлекла его теперь, но, верный себе, он удержался от искушения именно в ту минуту, когда уже совсем был готов свернуть на нее. За последние годы он привык к горным дорогам, к спокойствию безопасности. Это была та самая тропинка, на которую он несколько месяцев смотрел из окна своей камеры. По ней устремлялось его воображение. И его отчаяние. И еще что-то непокорное и горячее, но постепенно остывающее в его душе. Из тюремных окоп тропинки казались куда более привлекательными. Тропинки и весь остальной мир. Предвкушая свое возвращение, радуясь каждой мелочи, он представлял это возвращение неким гармоническим возобновлением жизни, которая до сих пор тратилась впустую. Когда этот день настал, Васко, не предупредив никого, даже Марию Кристину, поехал в город на автобусе, он заговаривал с попутчиками, вызвался поднести корзину старушке, которая решила отдохнуть на перекрестке, чем вызвала негодование водителя, без умолку болтал с шофером такси, а сам с жадным любопытством разглядывал улицы, здания, толпу прохожих, словно ощупывал их руками, словно видел впервые; он остановил такси, чтобы купить сигареты в табачной лавочке, перекинулся шуткой с продавщицей, и даже регулировщик-полицейский, высокомерно преградивший путь потоку машин, не охладил его радости; он, город и жизнь доверчиво постигали друг друга; Васко постоял немного перед домом, пытаясь успокоиться и заново навести мосты, связывающие его с окружающим миром. Дерево на бульваре, превращенном в сад, снова расцвело лиловой весной. Перед дверью он долго вытирал ноги, прежде чем ступить на священную землю.

Какое-то время его переполняла радость общения с людьми, счастливое чувство, все более властно захватывающее его, едва он вспоминал, что свободен. Васко рассказывал о тюрьме, почти не тая хвастливого пафоса, нарочно наводил разговор на эту тему, следя за реакцией слушателей, — совсем как мальчишка, стремящийся доказать, что он уже взрослый. «Когда я был в „Тель-Авиве“…»— и Васко принимал торжественный вид. Он хотел насыщаться жизнью, как лошади насыщаются травой на лугах. Поэтому ему трудно было примириться с тем, что однажды все вернулось к прежнему: едва он начал «Когда я был…», Мария Кристина сжала его руку и сухо прервала: «Ты не находишь, что пластинка надоела? Неужели ты не понимаешь, что становишься смешным?» Он посмотрел на нее растерянно, точно его внезапно разбудили. Вот какова Мария Кристина. И вот к чему свелись его усилия забыть, подавить, усыпить совесть, обмануть себя. Теперь ему предстояла встреча с действительностью — без иллюзий и без отсрочек. Это Жасинта сказала позже, гораздо позже: «Насыщайся жизнью, любимый, как лошади насыщаются травой». Может быть, она не произносила именно этих слов или же повторяла свои призывы каждый раз по-иному, но смысл их от этого не менялся. Впрочем, Жасинта тоже отравляла его свободу. Жасинта… Мария Кристина… Иногда он их путал. Они одинаково поступали, одинаково его мучали, одинаково им распоряжались. Однажды, когда они с Жасинтой стояли в прихожей у Барбары, пока хозяйка смотрела в глазок, нет ли кого на лестничной площадке, Жасинта, вглядевшись в его осунувшееся лицо, посоветовала: «Тебе надо отдохнуть». А несколько дней спустя Мария Кристина тоже заявила: «Тебе надо отдохнуть». Это был приказ, возможно даже упрек, лишенное нежности сочувствие. Он принадлежал обеим и не имел права быть грустным или веселым по неизвестной им причине, когда они не могли на него повлиять. Мария Кристина связывала перемены в его настроении с тем, что происходило или должно было произойти между ними, и требовала ответа: «Что я тебе сделала?» Она подмечала тень, омрачающую его лицо, уклончивый взгляд и будто мучилась от того, что не могла вытащить наружу все, что скрывалось у него в душе; она подкрадывалась к нему, точно тюремщик, настигший арестанта при попытке к бегству, и спрашивала: «О чем ты думаешь? Почему такой угрюмый?» — с тем же холодным упреком, с которым могла бы спросить: «Откуда ты пришел? С кем был?» Постепенно он стал видеть мир таким, каким его видела Мария Кристина: обителью греха, ожидающего наказания. Стал ненавидеть ее ненавистью, восторгаться ее восторгами, судить окружающих и их поступки по ее строгим меркам, без всякой снисходительности. Мария Кристина делила людей на две категории: «никуда не годных» и «так себе» — и с особенным удовольствием выносила безапелляционный приговор, кривя узкий, точно лезвие ножа, рот: «Этот человек никуда не годится». Никто не понимал почему, и она не затрудняла себя объяснениями, лишь произносила насмешливо, презрительно или резко, словно ударяла кинжалом: «никуда не годится». Уже заранее можно было догадаться, что Мария Кристина собирается прибегнуть к одному из своих обвинений, по тому, как она поднимала палец и размахивала им, будто саблей, перед лицом слушателя. Жасинта тоже могла сказать: «Он никуда не годится» и, наверно, говорила, только в более узком смысле. «Обрати внимание на его жесты. Эти изнеженные мужчины просто отвратительны. Они никуда не годятся». Мария Кристина и Жасинта во многом походили друг на друга или ему так казалось, но прежде всего их сближало болезненное, ставшее почти навязчивым желание удержать пленника за решеткой. Если бы он вырвался на свободу, они сочли бы это своим поражением, оставшись наедине с зеркалом, отражающим их пустоту, их крах. На пляже с Жасинтой: «Это просто невыносимо, Васко. Разве ты не видишь, что лежишь на мокром песке?» На пляже с Марией Кристиной: «Вот уже полчаса ты подставляешь голову солнцу, хотя, конечно, это твое дело», или же: «Когда ты ведешь машину, не подвергай нас опасности, постарайся преодолеть свою рассеянность». Однако Жасинта наслаждалась жизнью и призывала его к тому же. Мария Кристина наслаждалась тем, что противостояла соблазну.

Итак, они в сумерках ехали по дороге. Алберто вцепился в ручку автомобильной дверцы, так что пальцы побелели, и даже поза его — он как-то неловко примостился на краю сиденья — была напряженной. Зато лицо светилось радостью.

…Почему он назвал меня охотником за крысами? Мой рассказ может показаться смешным, я знаю. Но только не для нас и не для тех, кто пережил подобное.

Да, смешным, даже этому пареньку, не сводившему с Полли восхищенных глаз. (Не смотри на меня так, Алберто, дай мне поглубже вздохнуть.) И все-таки он расскажет, о таком приятно вспомнить. Полли имел в виду крысу, которую Васко выдрессировал в тюрьме. Все началось однажды ночью. Он дремал, прикрыв глаза, но мозг его бодрствовал, когда вдруг послышались торопливые осторожные шажки, шелест газеты, в которую был завернут оставшийся после обеда сыр. Крысы всегда вызывали в нем отвращение. Но только не в тюрьме. Только не в ту одинокую и длинную ночь. И кроме того, ему показалось, что зверек глядел на него сперва с тревогой и испугом — ведь все пути к бегству были отрезаны, — затем выжидательно и наконец с простодушной доверчивостью. Впрочем, едва Васко пошевелился, крыса юркнула в щель. Он набросал кусочки сыра около ее убежища. На следующее утро сыра не оказалось. Он исчез после того, как Васко уснул. За обедом Васко подумал о крысе и, стыдясь краски смущения, залившей его лицо, захватил в камеру остатки еды. Он поставил котелок поближе к нарам и стал поджидать зверька, который не замедлил явиться. На этот раз шажки звучали не так робко и еще смелее стали на третью ночь. Тогда Васко решил попробовать, что будет, если он не принесет лакомке желанного угощения. Крысенок направился сначала к привычному месту, с возрастающим беспокойством порыскал в поисках съестного, возвратился в нору и наконец, собравшись с духом, вскарабкался на нары. Когда его мордочка коснулась руки Васко, зверек на мгновение заколебался и, испуганно попятившись, обратился в бегство; прошуршав по полу, он скрылся в норке. Васко тщетно прождал два часа и понял, что всю ночь не сомкнет глаз, если зверек не возвратится. Он не мог себе простить, что обманул его. Но если он вернется, а он должен вернуться, — Васко не мог представить, что этого не случится, — он угостит его всеми лакомствами, которые удастся раздобыть на других столах. И он пришел, когда ночь уже казалась нескончаемо долгой, а весь мир неподвижным и пустым, как тюрьма, и даже не попытался увернуться от пальцев Васко, которые осторожно его коснулись, едва он снова взобрался по одеялу, чтобы познакомиться со своим странным покровителем. Эта ночь оказалась решающей. Неделю спустя товарищи Васко нарекли вымытого и благоухающего мылом зверька Крысенком. Жил он теперь в камере и проводил там почти весь день, если только его не охватывала вдруг тоска по странствиям в подпольях свободы или не надоедало общество посетителей. Стоило чужому приблизиться к нему, как он прятался под подушку Васко и выставлял наружу мордочку, пытаясь определить, велика ли опасность. Когда в день свидания с женой Васко сунул руку в карман, чтобы достать оттуда теплого и мягкого зверька, Мария Кристина по выражению его лица сразу догадалась, что произошло нечто необычное. Впервые она видела лицо Васко таким просветленным.

Трудно сказать, как отнесся к рассказу Алберто. Но Васко мог бы держать пари, что в его глазах мелькнуло разочарование, причину которого Алберто и сам бы затруднился назвать. Должно быть, парень хотел спросить: «Разве такого рассказа о твоем заключении я ждал?» Не имело смысла оправдываться, объяснять ему, что в тюрьме люди становятся иными. Что там, например, удивительно обостряются чувства. Образно говоря, слепые начинают видеть, глухие — слышать. Заключенные улавливали едва слышные шорохи. Угадывали, когда открывается или закрывается дверь, даже если этот звук почти не нарушал тишины. Проходило время, и многие узнавали план тюрьмы, расположение камер и кто в них сидит, хотя выходили только на прогулки. Арестанты становились сообразительными, хитрыми, изобретательными, проявляя ловкость, на которую прежде не считали себя способными. Поэтому у них ничего не пропадало зря. Серебряные обертки от коробок с сигаретами (Когда-нибудь я расскажу тебе, Алберто, о том, как мы поставили пьесу, и ни один из надзирателей не узнал об этом. Настоящую пьесу, с актерами, декорациями и публикой. Наверное, я расскажу тебе и о другом. Но не теперь. Не сегодня, Алберто), спичечные коробки, крошки хлеба — всему этому сразу или потом, заранее придумав или неожиданно, мы находили применение, всегда испытывая радость увлекательного открытия. Из хлебного мякиша мы лепили шахматные фигурки, обертывая их фольгой. Однажды, Алберто, — я сидел тогда в одиночке, и у меня не было ничего: ни карандаша, ни тетради, ни газеты, — я ощутил вдруг, что должен излить свои переживания, иначе внутри меня что-то разорвется, и, смешав зубную пасту с пеплом от сигарет, я принялся рисовать портрет жены. И знаешь, портрет получился неплохой. Мне удалось его спрятать и позднее передать на волю. Он и сейчас висит в нашей спальне, но прежде, чем он там очутился, я представил себе этот портрет среди знакомых до мелочей, любимых предметов, на том самом месте, куда его повесила жена. И когда я вспоминал нашу спальню, квартиру, когда вспоминал разговоры с друзьями по вечерам, нашу жизнь с женой, все это оживало во мне благодаря рисунку, сделанному зубной пастой на клочке туалетной бумаги.

Впрочем, «малыш» с потными руками, спрашивая, что означает фраза Полли, должно быть, ожидал услышать другое. Захватывающие рассказы о «героических» поступках, а не о пустяках, из которых складывается история и в конечном счете большие и малые дела каждого человека. Лучше бы Васко рассказал ему о легендарном Полли. Или о своих ощущениях, когда оказался вновь в ненавистной тюрьме уже как посетитель и потому смущался. Или же о том, как он очутился в одной камере с Полли и что было потом между ними. Наконец, о наиболее ярких событиях или незаметных подвигах среди тюремного однообразия. Возможно, когда-нибудь Васко и расскажет об этом. Но хотя после встречи с Полли он и ощущал прилив бодрости, желание быть общительным и откровенным, его порыв сдерживался привычными, прочно укоренившимися страхами. Он будет говорить с Алберто о чем придется. Может быть, и о Полли, даже только о Полли, а что ему мешает?

Полли арестовали на работе, две недели спустя после свадьбы. Сначала он несколько часов просидел в комнате, куда никто не входил и где лишь стрелки часов неумолимо медленно ползли по циферблату, затем его поместили в тесную камеру; там он стал метаться из угла в угол, чтобы дать выход бешенству, которое вскоре сменилось отчаянием. Он надеялся, что его вот-вот вызовут на допрос и отпустят домой. Полли и мысли не допускал, что допрос может обнаружить что-то его компрометирующее, и самым тяжким своим преступлением считал то, что не может сообщить жене об аресте. Позвонить домой Полли не разрешили, и он приходил в ярость при мысли, как, должно быть, волнуется жена, которая тщетно разыскивает его и, теряясь в догадках, воображает всякие несчастья. Действительно, она побывала всюду — в ресторанах, кафе, даже в больницах и морге. На службе мужа ей сказали: «Его куда-то вызвали по срочному делу. Мы думали, он вернется до окончания рабочего дня». А Полли продолжал надеяться, что после допроса его отпустят на свободу, и, даже когда наступила ночь, он все еще тешил себя иллюзиями, стремясь заглушить беспокойство, которое его охватывало, когда он робко пытался заглянуть правде в лицо: «Они сейчас придут. Наверное, обо мне забыли, но кто-нибудь все же придет снять допрос, попытается расставить мне примитивную ловушку и в конце концов отпустит меня домой». Он понятия не имел, который час, да это его и не интересовало. Он хотел только одного — вселить бодрость в усталое сердце. Если уже за полночь, что думает жена о его отсутствии? Когда рассвело, он прилег на койку, тараща глаза, чтобы не уснуть. Полли боялся, что, если его застанут спящим, освобождение отложат на следующий день. В какой-то момент ему показалось, будто сон одолевает его, и тогда он вскочил, ополоснул лицо холодной водой и опять стал кружить по камере. Мышцы его онемели, тело затекло. Спать. Спать. Превратиться в камень. (Именно. Сколько раз с тобой было то же самое, Васко?) Полли опустился на колени около койки, тело его сотрясала дрожь лихорадочного озноба. И тут он понял, что нескоро увидит жену.

Это был, Алберто, тот самый Полли, который потом подтрунивал над своим маленьким ростом и которого не могли сломить ни побои, ни заключение в карцер, ни измывательства полицейских над его страстной любовью к жене, тот самый Полли, который шутил, то язвительно, то мягко, чтобы вселять мужество в себя и в других. Он рассказывал, что, когда они с женой были влюбленными, а затем женихом и невестой, ему приходилось подниматься на цыпочки, чтобы поцеловать ее, а она сгибала колени и сбрасывала туфли. «Даже в фильмах Чаплина вы не увидите такой сцены!» Но иногда Полли переставал шутить и, нарушая тюремные правила, сдвигал кровати в камере; он шагал по кроватям, глядя куда-то вдаль, выставив вперед подбородок, точно дуче на цветных фотографиях: «Поглядите на меня. Я великий человек, у меня зад выше, чем ваши носы. Женщины хранят верность гигантам. А вы, пигмеи, должны хохотать изо всех сил, чтобы ваш смех достиг моих ушей, но и тогда я лишь услышу, как лопаются жилы у вас на шее».

Васко уже не сомневался, что разочаровал Алберто своим рассказом, и остановил машину, будто бы собираясь покурить. На самом деле ему хотелось продлить этот вечер, эту прогулку, найти такую тему разговора, которая оправдала бы остановку. Вдалеке виднелся Тежо. Уже не море, а похожая на море река. (Через амбразуру в стене можно было увидеть полоску реки, всегда одинаковой и всегда разной, — она менялась в зависимости от того, скользил ли по ней корабль, или садилось солнце, потом корабль исчезал и от него оставалась струйка дыма, это была жизнь, это был мир; и все, что относилось к жизни и к миру, Васко сообщал товарищам, чьи камеры не выходили окнами к амбразуре. Когда же корабль бросит якорь на том отрезке горизонта, который виден из окна?) Тежо, Алберто! И у него чуть не сорвалось с языка: «Я не буду больше рассказывать тебе о Полли и не сумею рассказать о себе. Но говорить о других — значит приближать тебя и самому приближаться к себе. Будет ли тебе это интересно? Послушай, Алберто: вот перед нами Тежо, а в тюрьме был один служитель, для которого Тежо был мерилом всего. Может быть, тебе не очень интересно слушать, как он с этой меркой подходил к людям и событиям, однако именно второстепенные обстоятельства и персонажи зачастую объясняют нам драматическую развязку. Пусть память неторопливо продвигается вперед, пусть вместо проторенных троп она дерзнет устремиться по тем, что внушают ей страх. Могу ли я в самом деле на тебя положиться?»

Служитель был неотесанным, нескладным и болезненным человеком, с головой, втянутой в плечи. Ни одно дело у него не спорилось. Он отлично знал, что в другом месте работы ему не найти. Да он и не пытался, довольствуясь тем, что имел: едой и куревом. А выкуривал он больше трех пачек в день. Разговаривал с арестантами, не вынимая изо рта сигареты, неизменно резким тоном, но не от трусости или неприязни, просто иначе не привык. С заключенными его связывали странные узы мрачного сосуществования. Они были обитателями его маленькой вселенной. И он, разумеется, не питал к ним ни уважения, ни сочувствия, не понимал, что означает их присутствие в тюрьме, и, уж конечно, не испытывал к ним почтительного любопытства либо восхищения. Они были для него просто людьми. Живыми людьми, обитающими в его замкнутом мире! Другие, те, что олицетворяли собой правосудие, которое он не мог и не желал понять, хотя порой неизъяснимая тоска сжимала его грудь, приходили и уходили; они являлись из внешнего мира, далекого и подозрительного, принадлежали этому миру и возвращались в него. А заключенные находились в тюрьме. Ему было неважно, по какой причине. Поэтому, хоть он и опасался надзирателей, особенно молодых и рьяных, он часто приоткрывал дверь камеры и, осторожно косясь на лестницу, начинал разговор. Ворчливо, брызгая слюной, он произносил пустые, бессвязные слова, складывающиеся в раздраженный монолог. А заслышав шаги, быстро удалялся от двери и так ловко проделывал это, что никому и в голову не приходило, будто он занят чем-то другим, а не подметает коридор. Его излюбленной темой, судя по тому, что он чаще всего к ней возвращался, была служба в армии. Служил он на Азорских островах. «Там тоже тюрьма. Представляете, остров, а со всех сторон Тежо». «Тежо» означало воду, будь то море или река. «Там, вдалеке, Тежо», — пояснял он новичкам, или: «Там, у берегов Тежо…», или же: «Когда на Тежо поднимается буря, даже с неба сыплется песок». А знают ли они, что нашу страну когда-то посещала королева? «Однажды к нам приехала королева, и на Тежо зажгли иллюминацию. Я сам видел». Если перед кем-нибудь распахивались ворота тюрьмы, служитель взбирался на крепостную стену и не уходил оттуда до тех пор, пока недоступный для него город не поглощал выпущенного на свободу арестанта. В такие дни он придирался ко всем из-за пустяков. Однажды зимним утром, когда Тежо казался тусклым от низко нависших туч, он повесился на дереве в тюремном дворе. Кое-кто связал его самоубийство с тем, что накануне заключенный, которого он брил, отрезал себе лезвием язык.

Это был друг служителя. Рикардо. Он отрезал бритвой язык, чтобы пытки не вырвали у него неминуемого признания.

Васко заметил, что в глазах Алберто появился интерес. И тотчас яростно нажал на акселератор, так что машина подпрыгнула на ухабе, словно взбесившаяся от удара кнутом лошадь.

V

Итак, он уже около часа сидел в комнате Барбары и не был уверен, что Жасинта придет. Он сидел в комнате Барбары, глядя на лениво ползущие стрелки часов, которые продолжали все так же ползти, какие бы решения он ни принимал и что бы он ни думал о своем затянувшемся ожидании.

Он сидел на диване, дотошно и придирчиво разглядывая рисунок, выполненный мелом на черном картоне подругой Жасинты, а также и подругой Барбары («Как, по-твоему, ведь у малышки есть способности?»), изучая и запоминая каждую безделушку, словно решил для тренировки памяти воспроизвести потом их малейшие изъяны (одна из безделушек, фигурка крестьянина, раскололась пополам от неосторожного движения Жасинты, и они сложили обе половинки с ловкостью фальсификаторов — «Только бы Барбара не заметила, а то она нам задаст», — чтобы Барбара, обожающая свою ярмарку безделушек, не увидела трещины), всматривался, напрягал память и думал, что представляет собой, в конце концов, Жасинта — эта женщина, сотканная из противоречий? Но в ту минуту, глядя на циферблат и в который раз убеждая себя, что поводов для ухода более чем достаточно, — я ухожу, я не останусь здесь ни на мгновение, — хотя каждая несостоявшаяся встреча делала новую встречу еще желаннее и еще неистовее, Васко видел в ней только явно отталкивающее. К чему задаваться вопросом, какова Жасинта? Она — воплощение безнравственности. Все остальное: тоска и внезапные взрывы отчаяния — лишь поза. Безнравственная (твердил он про себя, чтобы не поддаться снисходительности), безнравственная даже в этом своем желании спутать все его выводы. Безнравственная, ведь он час с лишним ждет ее — и только потому, что ей нравится, когда ее ждут.

Васко подпер руками подбородок и впился в него ногтями, чтобы ярость и боль помогли ему сосредоточиться. После месяцев унизительного ожидания, именно здесь, в комнате Барбары, свидетельнице его нерешительности и малодушия, он сумеет наконец найти выход.

Барбара готовила чай для таинственного вечернего посетителя. Он слышал, как она хлопочет на кухне, и безошибочно угадывал по звукам, что она делает. Уже случалось, что оба они ждали напрасно, и Барбара с озабоченным видом входила к нему в комнату, клала подушку на место, поправляла коврик у кровати: «Почему вы не можете навести после себя порядок, это не так уж трудно, и разве тебе, сибарит ты эдакий, не достаточно дивана?» А когда он подносил ей огонь, она склонялась, касаясь его лица черными как вороново крыло, неестественно блестящими волосами, и вздыхала:

— По крайней мере ты составляешь мне компанию.

Смуглым цветом лица Барбара похожа на индианку. Сколько рас в ней смешалось, сколько национальностей? Блестящие глаза напоминают маслины. Пушистая масса волос, Барбара — хозяйка дома. Придирчивая и чистоплотная. В халате на увядающем, но все еще энергичном и крепком теле. Особенно она гордится своей грудью. Или в узких, облегающих бедра брюках на туристической фотографии в Саламанке. «Тебе не надоело общество „индианки“»? «Индианка» это был принятый между ними код. Может быть, даже намек на едва наметившееся сообщничество. В первые же дни он сказал ей:

— Волосами и смуглостью кожи вы напоминаете мне индианку. В вас есть индейская кровь?

В ней не было индейской крови. Но ей нравилось слышать, снимая трубку: «Говорит друг индианки». И в часы томительного ожидания («Я тоже нервничаю, как и ты, только стараюсь овладеть собой».) Барбара призналась — почему бы и не сказать правды, — что ее самое удивляет эта «экзотичность», обращающая на себя внимание, эта примесь чужой крови. Еще девочкой она смотрелась во все зеркала, изучая свои отражения, — никакого сходства с родителями. Уж лучше бы она родилась некрасивой. Однажды кто-то пошутил, вероятно желая посмеяться над ее манией, что, когда она родилась, сиделка в родильном доме, должно быть, перепутала младенцев… А если так оно и было?

— Это могло случиться, Васко, представь себе, что в тот же день, в той же больнице рожала индианка… Разве дети индейцев не похожи на остальных детей? Любопытно, что тебе одному пришла в голову подобная мысль, об индейской крови мне никто еще не говорил. Я, я сама чувствовала себя не такой, как все, и, в конце концов, другие это признали. Они надо мной издевались, однако не могли отрицать моей оригинальности. Я хочу быть твоей «индианкой». Такое красивое слово.

Барбара где-то вычитала, что разрешить ее сомнения мог бы анализ крови. Но она боялась определенности. Сомнение ужасно (вернее, оно долгое время было ужасным), но уверенность еще хуже: вдруг подтвердится то, о чем ей с детских лет говорили зеркала.

— Твоя индианка. Вы, художники, умеете оказать приятное… Так бы вас и слушала! Ваши слова лучше, чем любая ласка. Нет, они сами как ласка.

Васко остановил задумчивый взгляд на ее смуглом скуластом лице, увидел, как легкомысленное выражение сменяется непопятной мрачностью, и кивнул:

— Договорились. Ты будешь моей индианкой. Это наша тайна.

Все же он не поддавался искушению, пусть даже самолюбие Барбары (да и его собственное, как же иначе?) страдало от этой игры в обещания и отказы. Он и так слишком далеко зашел. По вине Жасинты, не жалевшей для восхваления его мужественности хвалебных эпитетов, хотя он предпочел бы, чтобы Барбара не знала даже его фамилии.

— Ты скульптор, так скажи, разве у меня грудь не как у молоденькой девушки? — И она распахивала халат.

— Красивая грудь, этого никто не может отрицать.

Но она продолжала, уязвленная его безразличием:

— Красивей, чем у Жасинты?

Васко отвечал, нисколько не кривя душой:

— Красивей.

И все-таки он устоял перед соблазном, не пошел дальше чаепитий и двусмысленных разговоров, наверное потому, что Жасинта сама подстрекала его к измене. Но разве не было еще большей подлостью встречаться с Жасинтой и навещать ее больного мужа?

Попытка Барбары не удалась, и, очевидно, для того чтобы посмотреть, не клюнет ли Васко на другую женщину, они расставили ему новую ловушку. Кто это придумал? Барбара или Жасинта? Он подозревал обеих. Жасинта в тот день запаздывала больше обычного, наконец Барбара позвала его к телефону. Звонила Жасинта, чтобы сказать, что не придет: внизу, в машине, ее ждал муж («сигналит не переставая, все нервы мне издергал»), она не могла от него отделаться и вынуждена ехать на деловой коктейль. «Кажется, там будут иностранцы. Шведы или черт их знает кто. Они поставляют какое-то оборудование для завода пластмасс или что-то в этом роде. Воображаю, какие это зануды и ничтожества, но, раз я ношу юбку, придется их терпеть. Развлекайся хоть ты, дорогой». Развлекайся. Загадочная фраза прозвучала с затаенной насмешкой. А когда он пошел прощаться с Барбарой, перед ним, загораживая двери, предстала молоденькая блондинка с широко раскрытыми, прозрачными, как стекло, глазами, которую хозяйка подталкивала из коридора в комнату.

— Вот тебе сюрприз, Васко. Это Клара, ты ее не помнишь?

По его недоумевающему виду сразу можно было угадать ответ, он понятия не имел, что это за Клара, которая, улыбаясь, или, точнее, безмолвно раздвигая влажные губы, отрепетировав, вероятно, эту улыбку, пока он выслушивал пространные извинения Жасинты, ожидала, когда в затуманенном мозгу Васко наступит просветление.

— Клара, это она сделала два рисунка, которые так тебе нравятся.

Он вынужден был ответить:

— Ах, да.

— Видишь, ты все же вспомнил. Кларинье безумно хотелось с тобой познакомиться. Ну, потолкуйте там, в комнате. Жасинта славная баба, она не обидится.

Там, в комнате, где они уединялись с Жасинтой. Смущенный, он не протестовал, когда Барбара втолкнула его обратно и дверь захлопнулась, не дав ему времени опомниться; ничто теперь не защищало его от этих прозрачных глаз и застывшей влажной улыбки. У Клары были очень ровные, пожелтевшие от табака зубы. Но, боже праведный, что за улыбка, ее словно приклеили к губам липким пластырем. Кларинья? Ах, да! Это ей принадлежит рисунок мелом на черном картоне и силуэт балерины с длинной, как у козы, шеей, который Барбара повесила в прихожей над электросчетчиком. Кларинья — блондинка с высокой талией, отчего ноги кажутся непомерно длинными. Едва ли не благоговейно она взяла его за руку и сказала:

— Наконец-то Барбара представила меня господину, с которым приятно посидеть.

Девушка взмахнула ресницами, и глаза ее вдруг перестали напоминать прозрачное стекло. Они были близорукие. Просто близорукие и маленькие, а лицо напрягалось от усилия, когда она хотела что-нибудь рассмотреть. Очки, придававшие ее взгляду блеск и глубину, она непринужденно положила на ночной столик, и этот жест показался Васко бесстыдным, словно Кларинья сбросила одежду и ожидала, когда Васко приблизится к ней. Обоих, однако, разделяла туманная пелена отвращения. Где-то далеко была Жасинта; где-то далеко раздавался смех; откуда-то издалека доносились слова, которыми Кларинья, великодушно оправдывая его замешательство или сопротивление, его пассивность и нежелание сделать навстречу хотя бы шаг, пыталась смягчить потрясение Васко, вызванное этой внезапной близостью:

— Так вдруг, сразу, да? Признаться откровенно, я тоже предпочитаю, чтобы за мной немножко поухаживали. Прогуляться, выпить вина, чуточку поболтать. Мы ведь не животные. Даже если кто-то тебе нравится. Вот, например… хотите послушать? Я расскажу вам историю, которая пришла мне сейчас в голову. Предположим, по дороге в кондитерскую в Байше я приглянулась даме, настоящей даме. Вы меня понимаете? Она пригласила меня к себе домой на чашку чая. Наедине, конечно. Дом у нее шикарный, повсюду серебро, ковры. Потом она протягивает мне руку, оставаясь по-прежнему такой деликатной, такой изысканной. Прошу, дорогая Кларинья, идти со мной, и ведет меня в спальню показать красивые платья. Я обожаю оклеенные обоями комнаты. Ее спальня непременно должна быть оклеена обоями. И когда мы обе раздеваемся, чтобы перемерить все эти туалеты, и она хвалит мою кожу: о Кларинья, твоя кожа восхитительна — а все происходит очень медленно, без всякой поспешности, ведь нет причин торопить меня: скорее, мне некогда, хотя кровь в жилах начинает закипать, и тогда, предположим, в эту комнату входит мужчина! Понятно? Вот так.

Васко слушал доносящиеся будто издалека слова — улыбающийся рот Клары походил на зарубцевавшуюся язву, нагота плоских бедер казалась отвратительной, — воображал далекую, почти нереальную сцену, которую разыгрывали мифические персонажи, Жасинта и Кларинья, Кларинья и Жасинта — и кто еще? И вновь спрашивал себя, что же осталось от него самого, сидящего сейчас в комнате Барбары и слушающего Кларинью, что же осталось от него с того вечера, когда, увидев, что Малафайя уходит с крестьянином, он не устоял перед искушением укрыться в мастерской от возни в бассейне и пустых разговоров на террасе.

VI

Васко часто приходил в студию, считая ее и своим убежищем тоже, поэтому на его станке всегда стояла какая-нибудь начатая скульптура. Иногда жажда творчества обуревала их обоих одновременно, и пока Малафайя писал свои корриды, где не было ни diestro[11], ни варварских глоток толпы, ни даже быков, а все сливалось в единый судорожный вихрь бандерилий и кровавой пены и потому напоминало не только арену для боя быков, но другую, более просторную арену жизни, повседневной жизни Малафайи и Васко, что кричит и бьется, не имея души, чтобы кричать громко и показать миру кровоточащие раны; пока Малафайя пронзал бандерильями белую плоть холста, Васко лепил из глины свои угловатые и мрачные скульптуры (мрачные, потому что такими их видела Мария Кристина), почти всегда воплощая возникшие тут же идеи, помогавшие ему находить характерные черты. Когда работа захватывала их, они переставали замечать друг друга. И все же оба предпочитали, чтобы приливы творческого вдохновения наступали у них попеременно и каждый мог остаться наедине с самим собой.

Крестьянин и Малафайя направились в сторону поселка, мастерская была свободна, трубка Арминдо Серры напоминала воткнутый между зубами кинжал, Сара гладила по спине кошку и нежным голосом, источавшим прохладу на раскаленное терпение слушателей, пыталась смягчить резкое замечание Марии Кристины; пылающие маки соперничали с угасающим закатом, и Васко решил, что настал удобный момент продолжить работу над женской головкой, оставленной им неделю назад на станке. Тряпки, в которые была завернута глина, пересохли присматривающая за домом старушка забывала их смачивать. Это разозлило Васко, охладив его пыл. Когда Васко загорался, окрыленный надеждой, что в нем вновь пробудилось вдохновение, он должен был браться за работу немедленно, потому что боялся, как бы этому нетерпеливому стремлению не помешали внешние обстоятельства или же неуверенность, предвестница поражения. Оставалось только скрепя сердце потратить несколько минут, чтобы привести материал в нужное состояние. Или же отступить — а в последние годы для него стало наслаждением отступать, поддаваться парализующей усталости, инерции, притупляющей боль разочарований. Отступление означало, однако, что придется вернуться к разговорам на террасе, к Азередо и супружеской паре из автомобиля цвета слоновой кости, которая явно томилась от скуки:

— Ужасно, когда море холодное.

— В последнее время ходят слухи, что вода у этого берега потеплела. Но никто толком не знает почему.

— В самом деле?

— Как будто. А почему бы тебе это не проверить?

— Что ты, дорогой, в такую пору?! Когда так ласково припекает солнышко!

— Сейчас самая пора, — с ленивым благодушием вступила в разговор Сара.

И снова муж:

— По-моему, ты взяла не свой стакан. Из этого стакана пил Васко Роша.

— Не все ли равно. Может быть, так будет вкуснее. Что вы на это скажете, Васко?

Скука людей, не знающих, что делать со своим временем и с собой, скука, которую они привезли из дому и которая будет следовать за ними повсюду. Дочь Жасинты привлекли шелковистые волосы Сары, распущенные по плечам, и она потянулась, чтобы их погладить, но отдернула руку прежде, чем кто-нибудь заметил ее жест, и коснулась растрепанных воображаемым ветром длинных волос на разбросанных по полу модных журналах, где были изображены стройные девушки. Ее пальцы ласково поглаживали бумагу, снова и снова расчесывали волосы, а глаза светились нежностью, которая словно бы исходила от этих девушек. Азередо зевал, откровенно и с удовольствием, равнодушный к запоздалым трелям тирольского певца. Сара с улыбкой увядающей розы печально созерцала свою минувшую молодость, поднеся мундштук с сигаретой ко рту, и тотчас все руки потянулись к ней с огнем. Победил тот, кто сумел зажечь зажигалку уже в кармане. На западе появилась багряная полоса. Вершины горных хребтов стали кроваво-красными, точно ветер содрал с них кожу. Еще несколько минут, и наступит молчание, вялое и пресыщенное, нарушаемое лишь короткими резкими фразами вроде той, какую Арминдо Серра бросил Азередо:

— Вы сегодня целый день плюетесь. Что у вас, нервный тик?

— А вам неймется с вашей бальзаковской наблюдательностью.

Сверкнувшие было ножи тут же спрятались в ножны равнодушия. Вероятно, они осточертели друг другу. А ему, Васко, больше всех. Даже больше, чем Азередо.

Мастерская была очень кстати. Но действительно ли его интересовала работа? С каждым днем (давно ли?) в нем росло разочарование даже в том, чего он еще не осуществил. Сколько вещей остались незаконченными, брошенными на середине, точно памятники неверия в себя, памятники дезертирства, хотя иные, и незавершенные, говорили о сдержанной ярости, не столь сильной, чтобы придать им одухотворенность, но достаточно красноречивой, чтобы поведать о борьбе с эрозией, поразившей их творца. Законченные же скульптуры, которые он должен был закончить, с ужасающей силой свидетельствовали о проституировании его искусства на потребу клиентам — добрым буржуа; выполненные с унылым автоматизмом ремесленника, они обеспечивали ему материальную независимость, от которой он, настрадавшись в юности от нищеты, уже не мог отказаться. Не хватало мужества. И таким же, как Васко, был Малафайя, все Малафайи. Какой ценой оплачивался этот загородный дом, бассейн, летние дни среди светской фауны, осушавшей его бутылки с виски, изысканные мигрени Сары, завтраки в посольствах, пожатие руки неотесанных магнатов, приобретающих лоск в обществе задиры художника? Какой ценой? Капитуляциями. Капитуляциями, от которых душа, израненная до живого мяса, раздираемая в клочья, истекала кровью, подобно быкам во время корриды, которым не дано умереть стоя, как бы мужественно они ни сопротивлялись. Он, Васко, ваяет бесплотные группы, объятые безмятежным покоем, лишенные нервов и жил, или своих нимф (комментарий Марии Кристины: «У тебя, должно быть, нет иного источника вдохновения, кроме голых женщин. Это и есть твой опыт? Прикрой их хоть фиговым листком»), взобравшихся под крыши десятиэтажных домов вроде дома Барбары, например, где финансисты и политические деятели развлекаются в обществе осторожных подружек; Малафайя расписывает стены банковских вестибюлей, восхваляя коммерсантов, которые сопровождали не без выгоды для себя деревенских мужиков, сменивших плуг земледельца на дерзкие скитания по морям. Живопись поучительная и мужественная, говорили газеты, говорили магнаты, неувядаемая эпопея каравелл. «Это моя-то живопись мужественная? Разве у нас есть мужество? Нет, господа, мы растратили его на каравеллы». И журналисты улыбались снисходительно и любезно; и магнаты тоже улыбались с рассеянным и покровительственным видом. «Разве у нас есть мужество?» — повторял Малафайя, едва не захлебываясь в пресном океане улыбок и нарядных женщин («О, вы ужасный человек!»), которые, порицая его таким образом, поощряли быть еще более непокорным, еще более восхитительно ужасным, и он будет повторять эту свою фразу с яростью самоуничижения до тех пор, пока друзья по кафе и прихлебатели из загородного дома, внимая ему с непристойной жизнерадостностью, не лишат ее всякого смысла. Малафайя упорствовал в своем безумии: большинство сюжетов его фресок, ослепляющих потоками чистых тонов, скорее ярких, нежели буйных, настойчиво вращалось вокруг ось Великих географических открытий. Навязчивый бред или иносказание. Должно быть, и обвинение и в то же время призыв. Обвинял ли он только себя, приберегающего свой протест для полотен с бандерильями и быками? Или же весь народ, пассивный и обессиленный, который мог возродиться, лишь пережив потрясение?

Но эту женскую головку — Васко начал ее на прошлой неделе в такое же сонное, ничем не заполненное воскресенье — он не подвергнет унизительной ссылке в вестибюль монументального и бездушного общественного здания либо комфортабельного жилого дома в десять этажей. Он увидел идущую по тропинке крестьянскую девушку, которая подставляла лицо палящему солнцу, и тут же бросился в мастерскую, к глине (такие лица остаются в памяти, сливаясь с пейзажем и запахом земли, словно они сами часть неоскверненной природы. Девушка и сейчас стояла у него перед глазами, как живая).

Глина впитывала воду, становясь податливой, скоро его руки смогут подчинить ее себе. Эмоциональная атмосфера, отождествлявшая его с моделью, казалось, была вновь обретена, и ему не требовалось больше времени и усилий на ее возрождение. В преддверии обладания пальцы впивались в тело глины, улавливая биение ее пульса, ощущая ее податливость и сопротивление. С сладострастным упоением лепили они ноздри крестьянки, возбужденно раздутые, и сами заражались этим возбуждением, но вдруг, поддавшись непонятному порыву, сгладили выпуклость надбровных дуг. То была уже не крестьянка. Он знал это раньше, чем увидел. Может быть, Барбара, «индианка», чьей головой он всегда восхищался. Или женщина, которая каждое воскресенье в один и тот же час поднималась по откосу к террасе Малафайи, ведя слепого мужа.

Такое с ним случалось не раз. Вместо задуманных черт внезапно, словно пришелец, вламывающийся в дверь, чтобы вытеснить прежнего хозяина, возникали другие, сперва неясные и вдруг до нелепости четкие; овладевая его сознанием, они внушали ему замешательство, принося в то же время странное облегчение. Несколько секунд они боролись друг с другом, не подчиняясь его воле, и он не мог определить, на чьей стороне перевес и какие из них имеют право на существование, пока, наконец, не принимал вопреки здравому смыслу сторону тех, что бесцеремонно вытеснили первоначальный замысел. Однако затем вместе с радостным торжеством он испытывал чувство вины. И разве не то же происходило с ним в повседневной жизни?

Итак, супружеская пара взбиралась каждое воскресенье по склону холма. Короткий визит с весьма определенной целью. Достигнув ее, чета не задерживалась ни на минуту. Он слепой, она поводырь. Говорила женщина всегда одну и ту же фразу, всегда одним и тем же тоном: «Подайте слепому на пропитание». Пока она произносила это, муж встряхивал головой, будто отгоняя назойливого слепня. Им подавали, и женщина завершала ритуал: «Благослови вас господь», но мысли ее уже витали далеко. Однажды она не поблагодарила, и слепой, ударив палкой по каменным плитам, с укоризной воскликнул: «Ну, что надо сказать?!» Все удивленно уставились на него. Жена тоже: ее поразил этот возглас — ведь с мужа было вполне достаточно роли слепца. Вероятно, от удивления женщина так их и не поблагодарила.

В памяти Васко сохранилось равнодушное выражение лица женщины — в какой-то момент она чуть было не подчинилась приказанию слепого, бессознательно, как поднимают с полу уроненную по рассеянности вещь, но ее равнодушие вдруг озарила мимолетная искорка гнева. Та самая искорка гнева, которую Васко пытался высечь теперь из неподатливой, как кремень, глины. Это была она, со станка на него смотрела спутница слепого.

Искра гнева, искра, из которой могло разгореться пламя непокорности. Потому что он постоянно чувствовал у себя за спиной присутствие незримого соглядатая, удерживающего его от каждого правдивого и смелого порыва, едва он собирался освободить свои руки от оков и воплотить в глине то, чего настоятельно требовал огонь вдохновения. В конце концов его руки научились изощряться в недомолвках, изобретать аллегории, чтобы высказать скрытое раздражение, назревший протест, пусть немой, но все же протест, еще более яростный, если его приходится таить, словно кипящую лаву, под маской покорности.

Кто же был этот соглядатай? Возможно, и Мария Кристина, а может быть, она лишь его олицетворение. Разумеется, — она и сама этого не скрывала Мария Кристина в каждой скульптуре Васко отыщет доказательства измены, не связанные с ней мысли и переживания. Начало расследования предвещала скованность, которая мешала ему перейти от эскиза к окончательному варианту. Любая определенность казалась ему оскорбительной для Марии Кристины, способной разжечь в ней злобу. И он ждал и боялся часа, когда она начнет дознание.

Как-то он создал несколько скульптур, изображающих женское тело, и выставил их в известной галерее — тела эти, болезненно пышные или снедаемые худобой и не скрывающие самого интимного, очевидно, косвенно свидетельствовали о деградации самого художника, так что Мария Кристина, еще не осмотрев всей экспозиции, громко заявила:

— Прелестная выставка задов! Ты ненавидишь женщин, Васко. Значит, мы кажемся тебе такими? Только вот в этой, которую точно распяли и она отдается, словно идет на муку, только в ней что-то есть… Кого ты имел в виду и почему выделил ее среди других?

Она постояла перед каждой скульптурой, улыбаясь своей двусмысленной улыбкой, которую одинаково можно было счесть и горькой, и презрительной, и, подняв бровь, вынесла наконец приговор:

— Эту коллекцию следовало бы показать психоаналитику. Скажи мне, Васко, ты ненавидишь всех женщин или только меня?

Но выставка пользовалась успехом, а в таких случаях Мария Кристина становилась снисходительнее. Если кто-нибудь спрашивал: «Ну, как дела?» она, опережая Васко, торопилась ответить: «Совсем недурно», а если он пытался смягчить прозвучавшее в голосе жены хвастливое тщеславие, Мария Кристина меряла его укоризненным взглядом, словно дело касалось ее, и только ее, и Васко отступал: «Рассказывай сама». Он отходил в сторону с отсутствующим видом, некстати думая о таких вещах, как стук дождя по крыше дома, где он провел детство, шум ветра в бессонные ночи, отблески заката на воде, о вещах, которые без слов красноречиво обо всем говорили и не нуждались в особом смысле.

Поглощенный работой, Васко забыл о компании на террасе, потерял счет времени и вдруг почувствовал, что кто-то стоит рядом и наблюдает за ним. Он не слышал шума. Его насторожило другое: горящая сигарета, которая даже на расстоянии словно опалила ему кожу; вероятно, уже темнело — тени просачивались в студию, и внезапная тишина окутала равнины. Он раздраженно обернулся: в двух шагах от него, прислонившись к дереву возле двери, стояла женщина, приехавшая в гоночном автомобиле цвета слоновой кости. Увидев, что ее присутствие обнаружено, она сильнее прижалась к стволу акации, и с высоких ветвей, словно птицы, полетели сухие листья.

— Простите. Наверное, вы предпочли бы, чтобы вам не мешали, правда?

Он вытер руки, измазанные глиной, бросил на станок влажную тряпку и, стиснув зубы, уставился на нее, не скрывая неудовольствия. Он давно постиг, войдя в мир этой фауны: не стоило усилий быть с ними любезным, если это тебе претит. Или, вернее, они не нуждались в любезности. Нельзя не признать, что это большое достоинство.

Голос ее внезапно охрип, когда она вновь заговорила:

— Мне доставляло наслаждение смотреть, как вы работаете, не зная, что за вами наблюдают. Вы держались так естественно. Я не устояла перед соблазном побыть здесь еще немножко.

— Вы сказали… доставляло наслаждение?

— Именно: наслаждение. Вам кажется, это не соответствует обстоятельствам или вы надо мной смеетесь?

От ее хрипловатого голоса веяло странной, ласковой грустью, болезненной чувственностью. И затаенным жаром вроде того, что охватил багровое предзакатное небо, нависшее над зачарованным морем.

Васко пожал плечами, пристально и с сожалением вглядываясь в пустые еще глазницы на лице крестьянки (так непохожей на ту, что неделю назад проходила вдалеке по тропинке или уже замененной, уже разрушенной образом спутницы слепого — но где вспышка гнева? Где яростное возмущение лукавым и подобострастным безразличием?), не прикрытом влажной тряпкой, достал из кармана кисет с табаком и неожиданно для себя произнес:

— Я уже знаю от Малафайи, что вы были здесь в прошлое воскресенье. Вы уехали раньше, чем я приехал.

Она восприняла его слова точно похвалу и оживленно ответила:

— Вы ошибаетесь. Наверное, здесь была моя сестра. Она любит называться моим именем. Впрочем, если уж быть справедливой, мы обе взяли материнскую фамилию.

— Презрение к мужской линии? К отцу или мужьям?

— Возможно, и к тому, и к другим. А вы, однако, не очень-то гостеприимны, вам не кажется?

Васко засопел, делая вид, будто поглощен тем, что набивает трубку. Придется терпеть ее общество, ведь у него нет другого выхода. И так как нежданная собеседница была все же более приятной (а главное, больше его интересовала), нежели те, что, совсем утратив дар речи, напивались под соснами на удивление ясному летнему вечеру, он принялся разглядывать ее теперь уже без стеснения и о любопытством, которому мешало прежде присутствие Марии Кристины. Перед ним была самка, нисколько не пытающаяся это скрывать. Женщина до кончиков ногтей. Невозможно было представить, что она жена привезшего ее сюда вялого и молчаливого мужчины и мать девочки, которая, едва оказавшись среди людей, стала искать нору, чтобы спрятаться. И тем не менее это было так.

Она сделала несколько шагов по мастерской и, не глядя на Васко, проговорила:

— Если бы я знала, что вы из-за меня прервете работу, я бы не пришла. Впрочем, вряд ли найдется мужчина, которому не понравится, что я за ним наблюдаю…

Васко не терпелось задать ей один вопрос, но он покраснел, сообразив, что здесь никто не помешает ей ответить с предельной откровенностью. Бдительность Марии Кристины проявлялась достаточно недвусмысленно и бросалась в глаза даже посторонним. А разве ревность, которая вспыхивает прежде, чем появится причина, не была желанным вызовом для таких женщин, как Жасинта? Когда же наконец он наберется смелости и сам примет участие в словесном поединке?

— Довольно об этом. Вы пришли, и все тут. Теперь нам ничего не остается, как стать хорошими партнерами и вместе постараться избежать общества наших друзей.

— Значит, я могу рассчитывать на ваше гостеприимство, пусть даже против воли, не так ли? — И улыбнувшись то ли поощрительно, то ли насмешливо, она сжала почти у плеча руку Васко в тот момент, когда он поднес ей огонь. Конечно, мне надо было вести себя осторожней, чтобы вы не заметили, как я стою у двери, застыв в восхищении, но я никогда не отличалась благоразумием. А потому заслуживаю наказания за свое безрассудство.

— Наказания?

— Я не увижу продолжения вашей работы. Наслаждение было мимолетным… Теперь я понимаю, что час может показаться мгновением. Прежде всего, разумеется, вам, но и тем, кто находится рядом, тоже. — Она выдохнула дым. Знаете, в ваших движениях, когда вы лепите, ощущаешь — как бы это сказать? сердце, кровеносные сосуды и что-то еще. Вы не скульптуру создаете, вы творите любовь. Этими самыми руками. Бережными и грубыми. А не является ли грубость экзальтированным проявлением нежности? Я чувствовала, что вы причиняете глине боль и в то же время ласкаете ее, что вы ею обладаете.

— Надо будет на досуге поразмыслить над вашими наблюдениями.

— О, не стоит труда! Продолжайте быть тем, кто вы есть, не думая о том, кто вы. Не то можно все испортить.

— Вполне. И виноваты будете вы.

— Каюсь. Боже мой, я согласна нести любое покаяние. Лишь бы эти руки не ведали, что творят. Кстати, не подойду ли я вам как натурщица?

— Это тоже будет покаянием?

— Нет, наградой за покаяние.

Шум в бассейне усилился. Васко выглянул из-за акации: какой-то парень нырнул в воду прямо в одежде и забыл снять очки, которые теперь все помогали ему искать. Юноши и девушки погружались в мутную от полусгнивших листьев воду и выплывали на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, ни на минуту не прекращая болтовни. Васко заметил, что Алберто не принимает участия в общем веселье. Он сидел на покрашенной в белый цвет железной скамейке, напоминающей о декорациях к фильмам Феллини или о зимних садах в фильме «Неожиданно, прошлым летом»[12], которую поставила Сара, неравнодушная к вычурным псевдоромантическим безделушкам, — сидел с тем же отрешенным видом и блуждающим взглядом, закусив губу, как и в тот вечер, когда обратился к Васко после того, как… За несколько дней до этого Алберто позвонил Васко и сказал, что им надо срочно поговорить, и разговор начался с пожатия потной руки, которой Васко коснулся с отвращением, как теплого и жирного моллюска, пожатия потной руки и настороженного взгляда — Алберто избегал лобовой атаки, но оттого не был настроен менее решительно.

— Это правда, что вы на днях уезжаете на Север? И ваша жена с вами?

Руки Алберто снова вспотели, и он полез в карман за носовым платком.

— Еду, а что?

— С женой?

— Вероятно, но почему ты об этом спрашиваешь?

— Я хотел попросить, чтобы вы предоставили мне на несколько дней ваш дом. Кое-кто нуждается в надежном убежище. Всего на несколько дней.

В глазах его уже не было ни смущения, ни робости. Он смотрел на Васко спокойным и ясным взглядом. Теперь смутился Васко. Если бы он мог предвидеть подобное, ничего не стоило бы солгать, что Мария Кристина остается в Лиссабоне и не следует впутывать ее в историю. Это понимал и Алберто, иначе он не стал бы о ней спрашивать. Было поздно прибегать к этой отговорке.

— Как ты сказал, убежище? Лучше бы тебе не вмешиваться в такие дела.

Глаза Алберто оставались спокойными, только зрачки на мгновение сузились. Васко почему-то решил сострить:

— Разве ты не вышел из возраста, когда играют в полицейских и воров?..

Алберто не ответил. Запустив пальцы в свои курчавые волосы, он приминал ботинками гравий.

И в следующее воскресенье Васко встретил его в оазисе Малафайи, в двух шагах от бассейна, он опять сидел на романтической скамейке Сары. В той же позе, закусив губу.

— Ну как, удалось найти кого-нибудь, кто спрятал бы твоего друга?

Глупо задавать вопрос, который обнаруживает ваш интерес к происходящему.

— Удалось.

— Надежный человек?

Еще глупее — продолжать расспрашивать. Или он хочет, чтобы парень окончательно убедился в его трусости?

— Не беспокойтесь.

Ответы были резкие, как удар бича. И у Васко вдруг возникло подозрение, что друга, якобы нуждающегося в убежище, не существует. Это была проверка, чтобы испытать его мужество, его верность (верность чему, Алберто?), чтобы сопоставить образ, который юноша создал в своем воображении, с реальным человеком. И Васко, как ребенок, попал в ловушку, расставленную не знающим жизни молокососом.

Все это ожило внезапно в его памяти. Каждый жест, каждое слово. Точно сверкнула молния и озарила все вокруг беспощадным светом.

— Вы не слушаете меня, рассеянный господин художник? Я выразила желание стать вашей натурщицей…

Ах, это Жасинта. Жасинта, а не Алберто. Студия Малафайи, а не тюрьма с тремя дорогами для побега.

— Слушаю.

— Не похоже… Ну посмотрите на меня внимательнее. Подойду?

Все ожило в памяти. Они почти достигли вершины холма. Деревья остались позади, в сумерках догорал закат. Чтобы окончательно стемнело, не хватало лишь внезапно падающей бескрайней пелены, а главное, черных галок на вершинах гор. Без галок нет настоящих сумерек, Алберто. Я рассказал тебе о Полли. Но не о себе.

— И все же, слушаете вы меня или нет?

Лицо Жасинты вдруг побледнело, исказилось, и она поцеловала Васко. Сначала мимолетно, несмело, затем — и выражение ее лица снова изменилось бурно, требовательно, словно не желала останавливаться на полдороге. Он услышал хриплый возглас, который потом будет повторяться тысячи раз, как навязчивый бред сумасшедшего:

— Поцелуй меня, дорогой, поцелуй меня!

Он резко отстранил ее:

— Вы усложнили обстановку.

— Значит… вы боитесь взять меня в натурщицы?

Раздался треск сосновых веток. Васко был уверен, что это Мария Кристина. Едва переведя дыхание, боясь упустить оставшиеся ему секунды, он сдавленным, чужим голосом спросил:

— Когда?

Закушенная губа. Угасающий день. Исступление морских волн. К кому он обращался, к Жасинте или к Алберто?

— Если хотите, хоть завтра.

VII

Многое с тех пор изменилось.

Не всегда их встречи происходили в аккуратно прибранной комнате Барбары с кружевными салфетками, картинами, коврами и коллекцией уродливых безделушек, которые хотелось выбросить за окно. Но кто посмел бы сказать об этом Барбаре, так гордящейся своим гнездышком, уверенной, что ее гости чувствуют себя как дома?

— Скажи честно, Васко, тебе принести чего-нибудь выпить? Даже виски не желаешь? Надо бы устроить маленький бар для друзей. Хочешь коньяку?

А в зимние вечера, когда гулял ветер, от которого эоловой арфой звенела проволока на балконе:

— Ты не возражаешь, если я поставлю в комнату калорифер? Не могу же я допустить, чтобы такой человек, как ты, озяб. Иногда я даже спрашиваю себя, неужели это тот самый Васко Роша…

Он прерывал свою гостеприимную хозяйку:

— Все в порядке. Не беспокойся.

Однако заботливость Барбары трогала его до глубины души. Как и ее инстинкт пчелиной матки, стремление к семейному очагу, где не хватало мужа, детей, друзей дома, которым она могла бы доказать свою преданность. Ответ Васко повергал ее в уныние.

— Иди ты к дьяволу! Никогда ничего тебе от меня не нужно.

Не всегда их встречи происходили здесь. Сначала услужливый Азередо («Я уже догадался, мой милый, у тебя затруднения»), знающий все грязные тайны города (однажды в некоем баре с низенькими овальными столиками, где в лиловой полутьме, взявшись за руки, сидели пары, двое поднялись, нежно глядя в глаза друг другу, не замечая ничего вокруг, и Азередо восторженно воскликнул: «Они прелестны, правда?»), нашел им комнатушку в рабочем квартале; вместо прямых асфальтированных проспектов с зелеными бульварами посредине короткие улочки, неожиданно упирающиеся в лестницы или дворы с кучами мусора и отбросов, кричат уличные торговцы, окна заставлены цветочными горшками, как флаги, развевается белье, с которого капает на прохожих, не обращающих на это внимание; вот там-то в самом деле требовался калорифер и многое другое, потому что в комнате была лишь железная кровать, коврик с поредевшей бахромой, странное сооружение, вероятно претендовавшее называться туалетным столиком, стул и в отгороженном ситцевой занавеской углу пародия на ванную комнату. У женщины, отворившей им дверь, было ласковое выражение лица, будто она собиралась совершить доброе дело, но при виде изысканной дамы, от которой веяло самоуверенностью и властностью и которая даже без куньего манто выглядела бы настоящей аристократкой, женщина растерялась, ей стало стыдно за себя, за свою бедность, за скудную плебейскую обстановку. И в следующий раз сооружение, претендовавшее называться туалетным столиком, украсилось монументальным кувшином, хвастливо выставляющим круглые бока с видом Неаполитанского залива, а кровать — желтым шелковым покрывалом. Там, где облупилась штукатурка, красовался теперь пестрый календарь, остановивший время на декабре прошлого года, хотя и сто лет назад девушки на календаре могли так же гулять по лесу, подметая юбками осеннее золото. Жасинта не обратила внимания на такую метаморфозу; это он, выходя из комнаты, расправил сбившееся покрывало.

В том, что они решили изменить место встреч, виновата была, однако, не скудость обстановки, почти оскорбительная для их чувств. Для Васко было невыносимо едва ли не каждый раз сталкиваться на лестнице (темной, крутой, даже без слухового окна) с сыном хозяйки. Худенький подросток морщил нос, поправляя очки, и при виде таинственного посетителя (вероятно, не единственного) прижимался к перилам, молча и пристально смотрел на Васко, а потом мчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и барабанил в дверь кулаками: «Открой, мама! Открой, мама!» — словно, не помня себя от горя, торопился сообщить о несчастье. Они долго пререкались, паренек ворчал, хныкал и унимался лишь, когда мать, решившая оплатить его отсутствие или его нейтралитет, опускала ему в карман монетку. «Это никуда не годится», бормотал он, уже спускаясь по лестнице и нащупывая монетку среди мотков бечевки и фотографий футболистов. Что думал мальчишка о тайных любовниках, людях из другого мира, которые располагались у них как дома, не обменявшись с матерью и двумя словами? Догадывался ли он, что происходит в этой заново обставленной комнате, пахнущей мылом и одеколоном, куда перенесли кувшин из столовой? Наверное. Как, должно быть, смущала его воображение дама, что приезжала на фырчащем такси и с видимым беспокойством просила остановиться поближе к двери! Не задумываясь особенно, он твердо знал одно: мужчина и женщина его враги. Он сидел на краю тротуара, почти у самого перекрестка, раскалывая и кроша булыжником другой камень, и поджидал, когда они выйдут; завидев их, паренек поднимался, делал вид, будто идет в том же направлении, что и они, отставал, разглядывая их со спины, и наконец кидал зажатый в руке обломок обо что-нибудь твердое — о стену, панель, чтобы напугать пришельцев, таким образом он брал реванш. И отправлялся домой удовлетворенный.

— Парень действует мне на нервы, а тебе?

Жасинту ничуть не задевало поведение глупого мальчишки. Напротив, скорее забавляло, как он оттопыривает верхнюю губу, точно кролик, строящий людям гримасы. Но раз уж Васко так чувствителен к пустякам и не умеет находить в них развлечение («Ох уж эти мне другие! Даже дети! Почему ты придаешь такое значение мнению других? Почему у тебя такой вид, будто ты готов просить прощенья за свои поступки или опасаешься, как бы прохожие не догадались, что у тебя на уме?»), раз Васко тревожится из-за каждой мелочи, у нее есть подруга, женщина без предрассудков, она не бросит их на произвол судьбы… Подруга эта («Вот увидишь, она просто очаровательна, держится свободно и догадливая, понимаешь?», — однако Жасинта не сочла нужным ответить на его коварный вопрос: «Где же ты с ней познакомилась?») живет в приличном месте, где любопытные старухи, уже сами ни на что не годные, не подкарауливают за занавесками, чтобы кого-нибудь застукать. Этой подругой оказалась Барбара. Тем не менее Васко, который всегда в решительную минуту оглядывался назад, еще колебался. Смешно сказать: он привязался к хозяйке, ласковой и кроткой, угадывая за ее сдержанностью доверчивую и отзывчивую душу. Она казалась безответной и такой хрупкой на вид и все же считала своим долгом опекать их. Как-то она сказала Васко:

— Мне хотелось сделать вам сюрприз. Я заказала сласти, но их не успели принести. Вы уж извините.

— Зачем это?! Стоило беспокоиться…

— Мне было бы приятно.

Васко помнил и другое: люстру на потолке, плакучую иву со стеклянными подвесками, зелеными и голубыми, — три месяца, что они снимали комнату, не могли бы оплатить ее стоимость, — плащ, который хозяйка одолжила Жасинте, когда пошел проливной дождь, полный почтительного обожания взгляд, каким она его разглядывала на плечах у этой дамы, и как она пыталась оправдать свои приступы меланхолии:

— Что-то мне сегодня неможется. Я была у врача, он дал мне таблетки, такие малюсенькие. Одни от тоски, другие жаропонижающие. Иногда жизнь давит, как свинец. И мы не выдерживаем ее тяжести.

Васко это знал. Для большинства из тех, кто принадлежал к незнакомому Жасинте миру, жизнь была именно такой.

Одним словом, он привязался к хозяйке. Он привыкал к людям и к вещам. Врастал корнями и, если эти корни обрубали, чувствовал пустоту. Однако отступить он уже не мог. Не из-за противного мальчишки, подкарауливавшего их на углу с орудием своей затаенной ненависти, но, главное, потому, что хотел скрыть от Жасинты свою нерешительность, продолжая, как в первые дни, разыгрывать перед ней сурового и непреклонного мужчину, возвышенную натуру, которой не страшны мелочи повседневной жизни и постоянные удары судьбы, оставляющие следы лишь на поверхности. Или что он тешится этой иллюзией.

Подругой оказалась Барбара. Когда они подходили к ее дому, Жасинта внезапно остановила Васко: «Здесь мы расстанемся. Я пойду вперед. Ты ведь знаешь, что ее квартира на пятом этаже». Может быть, он не понял Жасинту, может быть, он и в самом деле позволил по рассеянности в дверь на четвертом этаже, может быть, эта квартира и правда пустовала и хихиканье доносилось с другого конца коридора, только Васко никогда во все это не верил. За близость с Жасинтой ему приходилось расплачиваться сомнением. В любых обстоятельствах. День за днем. После того как он безуспешно звонил у дверей и ему отвечала напряженная тишина, похожая на затаенное дыхание, после того как он вышел на улицу и посмотрел снизу на закрытые наглухо окна пятого этажа, где его обещала ждать Жасинта, безмолвного пятого этажа, если не считать приглушенных смешков, которые могли доноситься и из другого места. Васко уселся в кафе у окна, защищавшего от пронизывающего ветра (ребенок спросил: «Где же солнце, дедушка?» — «Оно спряталось, ему холодно»), у окна с неровным стеклом (мимо проезжал на мотоцикле парень в свитере с высоким воротом, в грязных узких джинсах, с воинственным и в то же время безразличным взглядом, он заколебался, стоит ли останавливаться, потом слез с мотоцикла, вызывающе громко придвинул стул, будто ждал, что кто-то будет этот стул у него вырывать, и готовый наскандалить, все с той же наглой миной раскрыл принесенный с собой журнал, стал листать его, презрительно и равнодушно, но вдруг попался на крючок и, скрестив ноги, с напряженным интересом, уже не в силах отпустить приманку, принялся читать статью, название которой Васко легко разглядел со своего столика: «Матра[13] — новая звезда формулы I»); Васко уселся у окна, заняв стратегически выгодную позицию, откуда мог незаметно обозревать местность, и решил наблюдать за домом, пока оттуда не выйдет Жасинта. Жасинта или дьявол в ее обличье. Он должен узнать, почему никто ему не открыл. Хотя согласиться с тем, как ему, наверное, объяснят смешки и молчание, означало согласиться с абсурдом. В кафе вошли иностранцы, чтобы купить почтовые открытки с видами, выставленные в витрине табачного киоска, официантка изо всех сил старалась с ними объясниться, ребенок, спросивший, куда исчезло солнце, зачарованно глядел на них, девушка из кассы поделилась своими догадками с посетителями: «Наверное, это северяне», и тут же веско и поучительно добавила: «Они говорят больше по-немецки, чем на других языках». Жасинта или дьявол в ее обличье. Блондинку из компании северян — в кроваво-красных чулках, отчего казалось, будто с ног содрана кожа, — привлекла буфетная стойка, ее бледно-голубые глаза, не отрываясь, смотрели на бутылки, и длинный, чуть искривленный на конце палец указывал то на одну, то на другую, растерявшийся буфетчик никак не мог угадать, что она выбрала («А вдруг она хочет купить все».), пока один рабочий не рискнул подсказать: «Дайте ей „Сандимэн“», и блондинка кивнула с улыбкой, вероятно, боясь новой путаницы: «Сандимэн… Сандимэн», а рабочий обрадовался своей догадливости. «Вот я какой дошлый, иностранцев понимаю с полуслова». Жасинта или дьявол в ее обличье. Но подкарауливая ее, он упустил из виду, что можно вызвать такси: оно внезапно остановилось перед домом, просигналило и, не успел Васко пересечь улицу, умчалось с двумя дамами. Одной из них была Жасинта. Должно быть, обе поджидали такси в вестибюле.

Потом Жасинта позвонила ему: «Что с тобой стряслось? Я постарела, пока ждала тебя, а ты куда-то исчез. Что это еще за фокусы?» Горячась, он рассказал ей со всеми подробностями, как без конца нажимал на звонок, как недоумевал, сердился, как следил за домом из кафе. «Ты недотепа, Васко. Конечно, ты ошибся этажом». Она поощряла его к новым откровениям, а в голосе звучала скрытая насмешка, торжествующее злорадство. Лишь когда он излил свой гнев, у него вдруг мелькнуло подозрение: Жасинта пошла вперед, чтобы договориться с Барбарой об этой глупой проделке. Бесцельной, как и другие проявления ее злости. Он не ошибся этажом.

Опоздания, ложь, нелепые капризы повторялись изо дня в день, впрочем в тщательно отмеренных дозах, — Жасинта знала, до какого предела можно ущемлять его самолюбие («Дай-то бог, чтобы меня не очень мутило». — «Мутило? Почему?» — «Я отправляюсь путешествовать. На пароходе. В Луанду». Разумеется, Жасинта никуда не собиралась, просто сболтнула первое, что пришло ей в голову, и какое-то мгновение, должно быть, сама верила в свою ложь). Но и самая нелепая ложь казалась ей недостаточной. Почему? Чего добивалась Жасинта? Чтобы Васко постоянно жил в атмосфере неуверенности, даже язвительных насмешек. Страсть достигалась любыми способами. Ярость, удивление, ненависть — все подходило, все должно было разжигать любовный пыл, не давая ему остыть. Тем не менее первое время он не замечал в непостоянстве Жасинты ни умышленного притворства, ни расчета. Считал, что такая уж она есть, что притворство стало ее второй натурой, житейским кодексом. Они узнавали друг друга с изумлением и радостью, в бурном порыве, и это защищало их от пустоты, возникавшей после того, как чувственность была удовлетворена. А когда оба ощущали угрозу этой пустоты, прибегали ко лжи, которую готовы были принять за истину. В них пробуждалось то, что до сих пор было подавлено, изуродовано. Подавал пример Васко; из них двоих он больше нуждался в иллюзиях: он пытался смягчить чрезмерную горячность Жасинты, чуть касаясь губами ее глаз, щек, ушей, осторожно гладя ее лицо сильными пальцами, ласково повторяя «любимая», хотя и относилось это к другой, может быть, к Марии Кристине, может быть, к забытой или никогда не встреченной женщине, для которой он сберег нежность, и, сколько бы он ни растрачивал эту нежность, она становилась только чище.

— Ты знаешь, что такое любовь, Жасинта?

— У тебя есть рецепт?

— Не говори так, прошу тебя! Любовь — это когда мужчина и женщина смотрят друг на друга прозрачным и умиротворенным взглядом. Светлым взглядом, в котором не таится ничего дурного. Ни желчи, ни обвинений, ни расспросов. Вот что такое любовь, и еще молчание, которое не нуждается в словах и которое не похоже на молчание.

Говорил ли он это Марии Кристине? Нет, но хотел сказать сотни раз. И если теперь он поверял свои мысли Жасинте, то лишь потому, что никогда не говорил об этом с Марией Кристиной, хотя ощущал настоятельную необходимость повторять ей это каждый день. Какой замок запечатывал его уста? И отчего эти слова показались бы вдруг смешными, если бы их услышала Мария Кристина?

Первые дни их знакомства. Бесконечные часы в мастерской. Сидя на невысоком кожаном табурете, Жасинта благоговейно наблюдает за его работой и, словно драматическая актриса, пытается правдиво сыграть роль героини из мира, к которому она не принадлежит.

— Я отдала бы полжизни — а заметь, я люблю жизнь, — чтобы обладать крупицей твоего таланта. Даже если цена окажется слишком высокой.

— Она выше, чем ты думаешь.

— Но и цена за бесталанность, за то, что ничего не остается от уходящих в небытие дней, тоже выше, чем ты думаешь.

Часы в укромном кафе, за уединенным столиком, когда их руки соприкасались, обещая нежность, когда она только слушала его («Я все помню, о чем ты говоришь; ни с кем у меня никогда еще так не было»), слушала в упоении, спокойная, примиренная с собой, даже со своими внезапными порывами («Знаешь, Васко, я предпочла бы, чтобы моя сестра не была на меня похожа. Для ее же блага»), не вызывая больше в нем ощущения бури, которая все сметает на своем пути, оставляя позади себя хаос и разрушение.

Часы в комнате, которую хозяйка пыталась украсить монументальным кувшином и люстрой со стеклянными подвесками и в которой Жасинта поделилась с ним своими ребяческими опасениями:

— У меня толстые ноги, ты не находишь, что я похожа на деревенскую девушку?

— Конечно, нет. Но даже если бы они были толстыми, меня бы это не смутило. Я неравнодушен к деревенским девушкам…

— Обманщик. Ты так говоришь, чтобы я поверила…

Васко вопросительно поднял брови, боясь задать рискованный вопрос.

— …поверила, что всегда буду тебе нравиться.

Рискованный потому, что всякий намек на завтрашний день неминуемо наталкивался на Марию Кристину.

— Когда женщина нравится по-настоящему, — сказал он, — не имеет значения форма ее носа, красивые или нет у нее ноги, тогда любовь не зависит от лишней морщинки. Женщина нравится потому, что это она, а не другая.

К кому он обращался? О ком думал, произнося эти слова? О Жасинте или о Марии Кристине? И какая из них ответила:

— Ты хочешь сказать, что я тебе действительно нравлюсь?

Жасинта бросила в пепельницу еще горящую сигарету, дым от нее полз по комнате, и казалось, будто рядом с пепельницей притаился заклинатель змей.

— Я уже не та, что была прежде. Если бы мы познакомились несколько лет назад…

К чему она говорит это? Васко почувствовал в ее словах мольбу о нежности и положил свою руку на дрожащее запястье Жасинты; от солнечного луча заискрились стеклышки на люстре, и Жасинта глубоко вздохнула.

— Как-то я посмотрела на себя в зеркало, и… впрочем, ты, наверное, и сам догадался… Зеркало сказало мне то, о чем ты сейчас думаешь: что я постарела, что не стоит обольщаться. Иногда случается, что мы вдруг посмотрим в лицо правде, и тогда обманы, которыми мы себя тешили, рассеиваются. Разумеется, мы продолжаем лгать, но теперь уже только другим, ведь они более доверчивы и не так безжалостны к нам. Меня немного утешило приглашение принять участие в благотворительном празднике. В какой-то степени это будет осуществлением мечты моей юности стать модельершей, манекенщицей, актрисой, кем-нибудь в этом роде. Пусть на один только час. А он не позволил.

— И ты ему подчинилась? Ты, которая…

— Он воспротивился так решительно, что я не осмелилась противоречить. Ты его плохо знаешь.

Последняя фраза Жасинты болезненно отозвалась в нем. Она прозвучала почти угрожающе. Муж Жасинты возражал, чтобы жена принимала участие в благотворительном базаре, но мирился с тем, что она имеет любовников. И вероятно, будет мириться с этим впредь. Что это за люди, что такое Жасинта? Он разглядывал теперь ее поблекшее, немного встревоженное лицо. Она подрисовывала брови, утолщая их посредине, отчего они делались похожими на очень черные знаки ударения, приклеенные над глазами. Паяц, изменяющий свой облик потому, что этого требует роль. Зато больше Жасинта ничего не подкрашивала, словно бросая вызов своей простотой и небрежностью. Например, губы были бледные, потрескавшиеся. Васко разглядывал ее лицо, видел в нем другие лица и думал, что мы замечаем в людях прежнюю красоту, а не причиненные временем разрушения; но если наше внимание приковывают следы этого разрушения, это означает, что глаза наши не различают больше прежних черт, ибо и в нас тоже все переменилось, как и в тех, в ком мы обнаруживаем перемены.

VIII

Однажды Жасинта спросила его: «Какого цвета представляется тебе мир?» И Барбара повторила этот вопрос почти дословно. Барбара и еще кто-то. Поэтому он путал людей; их притворство, запугивания, их оскорбления не преследовали определенной цели. Такова была их среда. Страх, предчувствие поражения пропитали воздух, которым они дышат. А то, что еще оставалось в них живого, тлело где-то в подполье, под слоем повседневной рутины, но то был уже не прежний жар. В душе Васко лавиной нарастали досада и раздражение. То же происходило и с другими — с Жасинтой, Марией Кристиной или Барбарой, со всеми. В том числе и с Зеферино, встреча с которым послужила поводом для вопроса Жасинты. С элегантным Зеферино. Хвастуном Зеферино. Он держался прямо, как сержант на параде, и так гордился своей причастностью к миру кино, что, наверное, никто не удивился бы, услышав при его появлении приказ подыматься в атаку или залпы победного салюта. Уже само его присутствие «мои метр девяносто без натяжки», «мои восемьдесят семь килограммов» создавало некоторое напряжение. В кафе он двигался к столику, где сидели Васко с Жасинтой, словно танк, который сметает на своем пути все препятствия. Стулья и столы остались на прежнем месте, он и не коснулся их, однако казалось, будто после его стремительного натиска на полу лежит груда развалин.

— Привет, Васкиньо! — Уменьшительная форма, должно быть, подчеркивала ничтожество остальных в сравнении с его мужественностью. — И ты сюда пожаловал?

Нарочито растягивая слова, он окинул Жасинту оценивающим взглядом, в котором тут же мелькнуло лукавство, — опытному человеку не требуется много времени, чтобы определить ситуацию. «У меня своя манера обращения с женщинами, — говорил он, и на его усеянном веснушками лице становилась заметной сеточка красных жилок. — Я даю понять без обиняков, что знаю им цену. А они сразу понимают, считаю ли я их потаскушками или только пылкими. Это мой секрет. И вам известно, как помогает мне такая тактика…»

Должно быть, он собирался применить эту тактику и к Жасинте. По крайней мере Васко понял (и она, конечно, тоже), что Зеферино распускает свой павлиний хвост. Он почувствовал бы себя униженным, если бы не произвел впечатления на такую женщину, как Жасинта. Приемы обольщения были у него всегда одинаковые: наглая, но доверчивая и радостная улыбка, агрессивность, немного легкомыслия или даже бесстыдной дерзости и кстати и некстати рассказанные эпизоды из его биографии борца за справедливость. Но главная роль отводилась его грубой наружности. «Сама природа», — любил ои повторять слова, которыми его наградила одна образованная любовница. Однако, если объект в этом нуждался, Зеферино не пренебрегал даже малой толикой неуклюжего романтизма, требующего шлифовки, точно алмаз. Поднимая с пола зажигалку, он прошептал Васко на ухо, почти не разжимая рта, но так, чтобы Жасинта догадалась: «Лакомый кусочек!» — И сейчас же стал сетовать, что попал в «ужаснейшую переделку». Жасинта подбодрила его:

— Любовные приключения?..

Васко поспешил опередить Зеферино:

— Несомненно. Он у нас профессионал.

Но разве мог подобный сарказм обезоружить Зеферино? Совсем напротив.

— Да, любовное приключение, мой милый. И ты ее знаешь. В чем только душа держится, а соображает что к чему. Мы подготавливали пленку к просмотру, я поругался с помощником оператора, и она бросила мне в лицо: «Вы такой же негодяй, как и я. Но в вас чувствуются сила и ум. Я хотела бы иметь от вас ребенка». Признание стоило того, чтобы я отослал всю шайку и мы остались с ней наедине. Так я и сделал. «Проваливайте все к дьяволу. Продолжим завтра!»

Васко наблюдал за лицом Жасинты — иронический интерес вскоре сменился фамильярным одобрением, потом лицо вдруг исказилось недовольной гримасой: в кафе ввалилась компания студентов-завсегдатаев во главе с сорокалетним преподавателем, который изо всех сил старался походить на современную молодежь: спортивного покроя пиджак, свитер с высоким воротом в обтяжку, гранатового цвета, как и носки, — все гармонировало или, напротив, умышленно не соответствовало его могучей грудной клетке, толстым пальцам с коротко остриженными ногтями, привыкшим к гимнастическим упражнениям рукам — словом, его мужественной внешности. Склонив голову с красиво тронутыми сединой висками, он улыбался, делая вид, что устал от гомона молодежи. Было ясно, что Жасинте показалось неуместным его вторжение. Его и стайки девушек, белокурых и темноволосых, но будто скроенных по одному образцу, которые наперебой задавали ему бестолковые вопросы и выискивали предлог, чтобы он мог придвинуться к ним поближе.

Зеферино, не обращая внимания на галдеж и на скрежет режущей ветчину машины, который терзал слух Васко, продолжал рассказ, подкрепляя его в нужных местах жестами:

— Оттуда мы отправились к моему автомобилю, и я заставил ее повторить: «Хочу иметь от вас ребенка». Прелестно, не правда ли? Тогда я решил поставить точки над i: «Идея, достойная уважения, только знайте: возможный кризис в отечественной демографии меня не волнует. Я человек легкомысленный и ищу необременительных связей. Мне хотелось бы переспать почти со всеми знакомыми женщинами — ведь я знакомлюсь лишь с привлекательными, — но только один раз, в конце дня, чтобы выпитое виски улеглось у меня в желудке. А потом — прощай, иди на все четыре стороны. Иными словами, я не потерплю ни цепей, ни ловушек». И она мне ответила, насмешливо прищурив свои глазки, как у морской свинки: «А что, если наш конец дня наступит уже сегодня?» С этого все и началось.

Все началось и для Жасинты. Она перемелила позу, пытаясь высвободиться из узкого платья, которое поднялось выше колен. И снова подстрекнула Зеферино:

— И как же вы попали в переделку?

Зеферино сделался очень серьезным, вскинул голову в порыве драматического отчаяния.

— О дорогая моя сеньора, женщины словно мох. Стоит им зацепиться на краю утеса, и они до тех пор не успокоятся, пока не заполонят его целиком. Дама, о которой идет речь, не стала дожидаться следующей встречи и тут же заявила мне: «Я от тебя не отстану. Ты мой. Ты первый мужчина, которого я узнала. У меня было много любовников, но я еще не встречала настоящего мужчины. Я от тебя никогда не отстану». Теперь вы понимаете, сеньора?

Зеферино почувствовал, что мишень дрогнула от прямого попадания. Мужчина. Самец. И решил усилить действие своих слов, даже рискуя, что маневр от этого станет слишком заметным:

— Она продолжала: «Ты животное, а я как раз это и искала. Такое животное, как ты. Я никогда не хранила верность мужчинам. Но тебе буду верна. До гробовой доски. Даже если ты меня не любишь. Даже если ты меня больше не пожелаешь». — И Зеферино заключил с ловкостью фокусника, срывающего аплодисменты: — Как видите, переделка не из приятных.

— Чего же проще, — возразила Жасинта, — будьте и вы ей верны.

Зеферино на мгновение чуть не задохнулся, точно вытащенная из воды рыба, веснушки его стали еще заметнее, а потом залился хохотом, который с одинаковым успехом мог означать и издевку и презрение к тому, кто так ошибочно истолковал его слова.

— Этого только не хватало! Правда, Васко?

Васко, казалось, ничего не слышал. Зеферино с обидой отметил, что взгляд его задумчиво расширенных глаз устремлен куда-то вдаль. Машина для резки ветчины работала без остановки. Каждый заказывал бутерброд с ветчиной и «побольше масла». Но может быть, острая сталь разрезала на тонкие ломтики уже не ветчину, а барабанные перепонки и живую плоть и кости тех, кто прислушивался к ее скрежету. Пока машина ненадолго замолчала, вбежала, размахивая сумочкой, к которой была привязана лиловая косынка, еще одна студентка с оттененными серебряной краской веками, поспешно, точно за ней гнался опустошительный смерч, выпалила: «Взбитые сливки с клубникой, а, сеньор Агусто! И поскорей, пожалуйста… О, какой сегодня противный, скучный день, вы согласны?..» — пожала или, вернее, разрешила пожать свою руку мощной руке сорокалетнего преподавателя и рассеянно выслушала его упрек: «Значит, сегодня только это?» На мгновение лицо девушки выразило растерянность, будто ее застали врасплох, но она тут же опомнилась: «Да, конечно, вы правы», — поцеловала его в щеку и подставила свою для поцелуя (каким писклявым и старым оказался голос преподавателя — кто бы мог подумать?); поцелуй был скромный, зато преувеличенно звонкий, после чего преподаватель стал поглаживать место, куда поцеловала его девушка, и с наигранным удовольствием облизывать пальцы. «Ах, не зря мне казалось, что чего-то недостает. Это так приятно. Так сладко». Сцена неожиданно кончилась комически; проходивший мимо рабочий, привлеченный шумом, задержался у дверей кафе и, перед тем как удалиться легкой походкой, громко сказал, словно швырнул в зал камень: «Бездельники! Ни на что другое вы не пригодны…»

Зеферино, раздраженный тем, что внимание Жасинты было отвлечено рабочим, и в то же время довольный его хлестким замечанием, все же великодушно захлопал в ладоши: «Давай всыпь им, приятель!», вызывающе уставившись на сорокалетнего гимнаста. Но великодушие его было недолгим, и, повернувшись к Жасинте, он продолжил прерванный рассказ.

На какое-то время ему удалось избавиться от этой «особы», однако «в проклятой провинции то и дело встречаешься с кем надо и не надо», и, разумеется, они встретились на улице — она вымученно улыбнулась, — затем на вечеринке у общих друзей, «в этом проклятом городе все друг другу друзья или враги», она много выпила, вероятно, нарочно, и в дверях схватила его за руку («Ты еще помнишь? Приятные воспоминания? Я знаю, что приятные, не отрицай, мы взглядами сказали все друг другу еще прежде, чем обнялись»), — схватила за руку и не отпускала, заставляя все вспомнить, обволакивая горячей волной («Я хочу доставить тебе такое же наслаждение, какое ты доставил мне»).

— А теперь ответьте, разве я не попал в ужаснейшую переделку?

— Но если ваша любовь взаимна… — Голос Жасинты сделался мягким, потеплел — возможно, она представила себя на месте той «особы», возможно, хотела ею быть.

— Красивые слова не для меня, сеньора. Я не люблю сентиментальностей и не желаю надевать на себя хомут.

В конце концов у Зеферино остался один слушатель — Жасинта. Васко подчеркнуто углубился в чтение газеты, хотя и продолжал наблюдать за Жасинтой, которая нервным жестом подносила сигарету ко рту. Зеферино превзошел себя и бил точно в цель. Эффектной была, например, сцена в вагоне, куда он входил и оказывался лицом к лицу с «особой». «Ты здесь?! Куда же ты едешь?» — «Туда же, куда и ты. Хоть на край света». — «Как ты узнала о моем отъезде?» — «Я о тебе все знаю. Я люблю тебя». Потом действие переносилось за границу. «Мое тело взывает к тебе». Потом следовали письма, обиженные, угрожающие или полные страсти. «Если меня найдут мертвой, ты будешь причиной моей гибели. И запомнишь это на всю жизнь».

Что произошло бы, если бы Васко отложил газету и ушел из кафе? В самом деле, что произошло бы между Зеферино и Жасинтой в тот день, назавтра или какое-то время спустя? У Васко было мало причин для подозрений, тем не менее эта встреча в кафе оставила какой-то неприятный осадок, и впоследствии в их отношениях с Зеферино появилась настороженность, хотя и тщательно прикрываемая мнимым вниманием друг к другу.

Кто-то заглянул в дверь кафе, кивнул Зеферино. «Киношник». Своего рода магический пароль. К тому же налагающий определенные обязанности: никогда не можешь быть там, где хочется. Он ушел, Васко продолжал делать вид, будто газета его интересует больше, чем все истории всех Зеферино, вместе взятых. Однако его молчание становилось смешным. Поэтому он спросил:

— Ты все еще под впечатлением?

— Чего?

— Спроси лучше, кого?

Жасинта посмотрела на него с усталым недовольством, а может быть, и презрением, помедлила несколько секунд, и вот тогда-то он услышал:

— Какого цвета представляется тебе мир?

И по тону ее Васко почувствовал, что она имеет в виду не только его раздражение против Зеферино, но и прежнее его раздражение и досаду. Каким ему представляется мир? А каким представляется этот мир другим? Он вспомнил, как Зеферино недавно приходил к нему. Неужели это тот самый Зеферино, который явился выпить бутылку бренди, а когда под действием выпитого его возбуждение начало спадать, разрыдался, уронив голову на залитый вином журнальный столик и бессмысленно повторяя: «Зачем, Васко, зачем?..» — со все растущей тоской, почти с отчаянием, пока голос его не стал хриплым и раздраженным, а фразы более связными: «Зачем? Зачем я похваляюсь мужеством, которого у меня нет, зачем изображаю в своих фильмах мучения, которых не испытываю, зачем говорю о том, во что не верю или что предаю каждый день? Все, сделанное мною, фальшиво. Я делаю то, что ждут от меня другие, а не то, что хочу». И хотя Зеферино не слушал его — то ли не желал, то ли не мог, Васко пытался переубедить друга, словно засыпал огонь песком, понимая, что потушить пожар невозможно: «У тебя нет оснований так говорить. Впрочем, то, чего ждут от нас другие, тоже очень важно. Исходя из этого можно заключить, что мы представляем собой на самом деле или по крайней мере чем мы сможем стать благодаря поддержке других и благодаря собственным усилиям. Такова твоя и такова наша истина».

Неужели тот самый Зеферино, распустив павлиний хвост, самоуверенный, как никогда, вышел сейчас из кафе? Разыграв комедию для посторонних и для себя. Как и ты, Васко. Как и многие, многие другие.

Очевидно, отзвук любовных приключений Зеферино вызвал на следующий день у Жасинты причудливое желание побывать на родине Васко.

— И все-таки, где ты родился, дорогой?

— В местечке без названия. На том берегу реки. Если подняться на гору, ты увидишь полосу пляжей, маленькие селения, разбросанные на возвышенных участках побережья. Редкие дома. Я родился в одном из них.

— Мне хочется побывать там.

Хмурое лицо Васко выразило растерянность и удивление; заметив это, она добавила более решительно:

— Давай заключим соглашение, дорогой. Ты покажешь мне места, где прошло твое детство, и места, которые имели для тебя то или иное значение. И я сделаю то же самое.

Предлагала ли ему подобное Мария Кристина? Может быть, хотела предложить.

— Надо подумать.

— Нет, начнем сегодня же.

И это «сегодня» заставило его тут же сочинить самую достоверную историю, которая могла показаться убедительной Марии Кристине. Сняв трубку, он прибегнул к испытанному приему. В ателье к нему зашел иностранец в сопровождении искусствоведа. Он хочет посетить музеи, а потом вместе пообедать. «Это означает, что ты вернешься на рассвете…» — «Я постараюсь сбежать, едва наши вина начнут оказывать действие…» После короткого, выразительного молчания Мария Кристина захлопнула капкан: «Где же вы будете обедать?» — «Понятия не имею», — ответил он с нарочитой небрежностью. — «А нельзя ли пригласить их к нам?» — «Но приглашает он». — «Позвони мне». Он отлично понимал подтекст этого диалога, садизм последней фразы: «Позвони мне». Нетрудно было придать правдоподобие рассказу, оживить его разными подробностями, только это не избавляло его от чувства неловкости за свою ложь, от ставшего привычным ощущения, будто Мария Кристина присутствует при всем, что происходит между ним и Жасинтой.

День был мглистый, рокот моря, мрачного и косматого, они услыхали гораздо раньше, чем приблизились к дюнам. Жасинта захотела выйти из машины, едва они подъехали к селению.

— Они узнают тебя?

— Сомневаюсь. Я тут редко бываю. А те, кого я знал в свое время, переселились в город или эмигрировали.

Мимо проходила старушка, Жасинта поздоровалась с ней, спросила, не может ли она показать дом, где жил некий Васко Роша. Старуха поставила корзину на парапет, прикрыла ладонью беззубый рот, словно не давая ему говорить, глаза ее спрятались за морщинистыми веками, а раздосадованный выходкой Жасинты Васко постарался отойти подальше.

— Какой Роша? Из тех, что держали лавочку? — Старушка уставилась на Жасинту и ее спутника, съежившегося, точно вор, который боится, что его опознают. — Роши давно покинули наши края. Они жили вон там, в доме с голубыми наличниками. А что вам нужно?..

— Ничего, не беспокойтесь. Мы только хотели узнать.

Старуха стояла там, где ее остановили, и не собиралась двинуться с места, прежде чем они уйдут или станет ясна истинная причина их приезда. Жасинта чуть не бегом направилась к дому, должно быть, ее напугало любопытство старухи. Дом с голубыми наличниками. Было сразу видно, что его недавно отремонтировали или по крайней мере подновили фасад: штукатурка без пятен, краска на бордюре не успела выцвести. Но только Васко мог заметить другие перемены: крыша тоже была новая, более крутая, с острым коньком и насестом для птиц, вместо прежних рам, представлявших собой сложное переплетение прямоугольников, вставили обыкновенные. Это уже не был дом Рошей. Для вящей убедительности не хватало лишь незнакомого лица в окне. И вдруг ему захотелось постучать в дверь и подняться на второй этаж. Если бы, несмотря на внешние перемены, дом был прежним, если бы там еще оставались его корни, в комнате напротив лестницы на комоде с высокими ножками он увидел бы неизменно покоящиеся в футляре на зеленой подкладке отцовские часы с сильно потускневшим циферблатом, на котором едва можно различить стрелки, а главное — картонную коробку с петухом на крышке. Петух, взъерошив перья и напыжившись, ревниво косил глазом на цыпленка, только что вылупившегося из яйца. На пасху мать наполняла коробку миндалем и разрешала ему брать по две миндалинки, не больше, после завтрака и после школы; уже позднее, много лет спустя, во время своих редких наездов домой он всякий раз открывал коробку, чтобы посмотреть, нет ли там миндаля, и еще его взгляд сразу же с укоризной отмечал, прежде чем он сам успевал понять причину этого неодобрения, любую перестановку мебели, малейшую перемену, грозившую изгнать отсюда его детство. «Мама! Я заметил, что стол передвинули на другое место. Ты не можешь объяснить почему?» — «Там светлее, сынок. К окну поближе». Васко не выражал недовольства и не возвращался больше к этой теме, все равно мать не поняла бы его, да и ему самому, вероятно, хотелось обуздать свою чрезмерную сентиментальность, которая не сулила ничего хорошего. Разве он не сказал однажды: «Нас опутывает паутина предрассудков, ими частично и объясняются наши поражения и наша комфортабельная инерция. Поэтому мы и киснем, ожидая, что мир переменится по мановению волшебной палочки».

Жасинта не догадывалась о его мыслях. И вероятно, объясняла задумчивость Васко иными причинами. Как бы она удивилась, признайся он, что не испытывает сейчас ни печали, ни радости. А только присутствует здесь. Он видел, как Жасинта трогает стены, шершавую поверхность штукатурки, в пепельно-сером свете дня казавшуюся вызывающе белой, словно существо, утраченное и вновь обретенное, которое она боится потерять вновь, — видел, как все с тем же благоговением и опаской она сорвала веточку бугенвилии, обвивающей дверной косяк, и надкусила ее со злобой или с любовью, и ему показалось, что все это связано с другим. Кого уже нет в живых. Или же, что он сам мертв. «Позвони мне», — беспощадно напоминала память. Жизнь Васко была постоянно омрачена тенью, и в конце концов он научился распознавать ее за двойным смыслом некоторых фраз. «Позвони мне». Горький привкус еще не прожитых часов. И нужно обязательно найти возможность позвонить Марии Кристине. Выдумать название ресторана и мимоходом упомянуть о нем. «Мы около Сезимбры, представь, куда нас занесло!» А Мария Кристина, помолчав, расставит новые силки: «Я же говорила, что ты вернешься на рассвете!» — «Не преувеличивай!» — «Во всяком случае, я буду читать до твоего возвращения. Развлекайся». Под конец обязательно намек на ее подозрения.

Взявшись за руки, Васко с Жасинтой шли к морю, над которым возвышалась серая гора.

— Оно рычит, словно лев, Васко.

В тот день начало темнеть раньше обычного, дюны сливались с незасеянными полями. Как тонкую сеть, они разрывали еще не сгустившийся туман, но около берега он был более плотным. Собирался дождь.

— Я приходил сюда каждый вечер. Садился у подножия скалы и слушал, как шумит море.

— Сегодня оно рычит, словно лев, — повторила Жасинта.

— Даже если песок был мокрым или накрапывал дождь, только зов матери мог заставить меня уйти отсюда. Я предпочитал такую погоду потому, что на пляже не было ни души.

— Вот-вот пойдет дождь.

— Он уже идет. Ты просто не чувствуешь. Попробуй коснуться тумана: увидишь, руки станут мокрыми.

Жасинта вытянула руки вперед, сложила ладони ковшичком, будто принимала подарок, и, поднеся пальцы ко рту, слизнула языком мелкие капельки росы.

— Мои руки пахнут солью, дорогой. Люблю, когда тело пахнет солью. Как хорошо, что уже темно!

Со стороны дюн донесся птичий крик — огромная птица взмыла в туманное небо и парила в нем несколько мгновений, потом устремилась ввысь, очевидно собираясь в дальний путь. В поселке мерцали огоньки. Маяк на мысе, которым оканчивался пляж, походил на запыленный фонарь.

— Мы одни в целом мире. У тебя тоже такое ощущение?

И она принялась поспешно, как в комнате у Барбары, сбрасывать одежду.

— Уж не хочешь ли ты купаться в такую погоду?

— Я хочу принадлежать тебе. Сейчас. На этом самом месте, где ты любил бывать.

Туман перешел в моросящий дождь, в воздухе стоял запах влаги.

— Идем, Жасинта, мы промокнем до нитки.

— Нет, это должно случиться сейчас. И именно здесь.

Васко был в нерешительности, и не потому или не только потому, что впереди, над неровными прежде, а теперь уже прибитыми дождем гребнями дюн заметил стелящийся дымок, признак того, что невдалеке кто-то жжет сосновые ветки, однако колебался он недолго. Задыхаясь, он сбросил пиджак. На этот раз глаза его горели пламенем неистового желания.

Никто из них не смог бы сказать, сколько времени они там пробыли. Когда собрались уходить, все еще ощущая себя нагими под мокрой, липнущей к телу одеждой, Васко неожиданно расхохотался. Жасинта остановилась, отстранила его от себя, чтобы получше разглядеть.

— Ты снова собираешься спросить, какого цвета представляется мне мир?.. — съязвил Васко.

— Сегодня я скажу тебе другое. Ты странный человек, Васко, сложный, но не мрачный. Ты можешь считать себя мрачным, и все же, когда ты смеешься, когда ты смеешься вот так, как сейчас, мой дорогой, все понимают, что душа у тебя чистая. Зачем же ты так упорно стараешься это скрыть?

Они промокли до нитки. О небо! Как он объяснит Марии Кристине свой столь неприглядный вид? На его побледневшем лице не осталось и следа счастливых мгновений; только уныние и панический страх.

— Нам нужно где-то обсохнуть.

Возможность воспользоваться гостеприимством Барбары представилась ему спасительным выходом из положения.

IX

Жасинта сидела в стеганом халате Барбары цвета беж, он — в чьей-то пижаме с нелепо короткими рукавами, отчего ноги якобы должны казаться длиннее (на каком идиотском манекене ее примеряли?), пока их одежда, дымясь, сушилась возле радиатора, а возбужденная, необычно возбужденная Барбара с хихиканьем повторяла, точно кудахтала: «Славно искупались, шут вас возьми!» — и снисходительность в ее смехе чередовалась с возмущением, явным возмущением, непонятно чем; Жасинта рассеянно молчала, и всякий, кто вошел бы в комнату, подумал, что она борется со сном, а времени уже прошло более чем достаточно, чтобы Мария Кристина усомнилась насчет обеда в Сезимбре и обзвонила все рестораны этого района, проверяя, правду ли он сказал или солгал, как вдруг Васко почувствовал, что его пробирает озноб — порой с ним такое случалось, — что внезапная внутренняя дрожь, точно кости попали под струю ледяного воздуха, мгновенно передалась мускулам, венам, коже, и вот уже все тело сотрясается, словно в него вонзились острые зубы. Васко дрожал, как больной во время приступа малярии.

— Тебе холодно, Васко?

Он кивнул, Барбара принесла одеяло, набросила ему на плечи, Жасинта стиснула его руки скорее с неприязненным удивлением, нежели с сочувствием.

— Пододвинься ближе к радиатору, как бы тебе не простудиться!

— Ничего. Я уже согрелся.

Но он знал, что дрожь не пройдет так скоро, даже если бы дом Барбары был огромным камином, и что он не сможет унять ее, какие бы усилия ни прилагал, пытаясь овладеть собой. Как и в тот раз, когда полицейский инспектор на четвертый день допроса целое утро спрашивал его: «Чем вы занимались в воскресенье третьего апреля?», а он твердил в ответ одно и то же, подпирая подбородок рукой, потому что отяжелевшая голова то и дело клонилась вниз: «Я уже вам сказал, что не помню. Как я могу помнить события такой давности?» И произнеся эту фразу, он с внезапным изумлением и смутным беспокойством подумал, что один или два дня могут оказаться ничем или вечностью, скользящей над мелочами повседневной жизни, но, размышляя об этом, Васко имел в виду не третье апреля, такую далекую или казавшуюся ему далекой дату, а тот день, когда полиция явилась к нему домой, чтобы его арестовать, то есть события, происшедшие около девяноста часов назад. Неужели всего девяносто часов? Нет, девяносто недель. «Итак, вы не знаете, чем занимаетесь по воскресеньям?» Он устало, равнодушно ответил, попытавшись придать своим словам непринужденность: «Езжу на пляж, если погода подходящая для купанья (девяносто недель, девяносто лет назад). Или остаюсь дома, работаю, читаю, хожу в кино, на прогулку… Как все люди. Этого воскресенья я не помню, не могу припомнить». — «Но вспомните. Обязательно вспомните».

Понять смысл угрозы было нетрудно. И хотя полицейский инспектор вышел из комнаты, угроза продолжала звучать, эхом отдаваясь в тишине; отсутствие инспектора могло продолжаться минуты или часы, заранее рассчитанное, как и каждая мелочь в поведении следователей, и едва Васко остался один, его охватила внутренняя дрожь. То был не страх. А если и страх, то чисто физический, не контролируемый волей, оживший в теле, как только он вспомнил, что слышал о допросах. Минуту спустя полицейский вернулся, просунул голову в дверь, щелкая ради развлечения замком, плоское лицо его расплылось в злобно-торжествующей гримасе: «Это воскресенье приходилось на второе, а не третье апреля». Ловушка садистов. Девяносто часов (а может быть, девяносто недель?) они ждали, когда он исправит эту умышленную ошибку. Васко стиснул зубы, чтобы агент полиции не догадался или не услышал, как они стучат. «Теперь вы припоминаете?» Нужно было что-то ответить, молчание могло быть истолковано как признание, но заговорить сейчас, когда его речь неизбежно выдала бы сотрясающие тело конвульсии, было еще хуже — это свидетельствовало бы о страхе, а Васко отказывался признавать его, ибо непроизвольное сокращение мышц, которое он ощущал, объяснялось не страхом, а длительным нервным напряжением, непреодолимой и настоятельной потребностью в немедленной передышке. Полицейский, однако, ушел, хлопнув дверью; он так и не дождался ответа, но как только он вернулся, дрожь прекратилась. Непонятно почему, следователь решил переменить пластинку.

В кармане у Васко обнаружили записную книжку и теперь взялись ее изучать. За каждым номером телефона, за каждой записью им чудились не поддающиеся раскрытию тайны. Полицейских развратило недоверие, мир казался им опутанным паутиной зловещих заговоров («Какого цвета представляется тебе мир?»). В этой старой записной книжке они не могли найти ничего предосудительного (по крайней мере так говорила ему память, которую он заставил восстановить содержимое каждой страницы), чего нельзя было сказать о новой записной книжке, оставшейся дома в кармане летнего костюма; в ней действительно было много записей, привлекающих внимание хотя бы потому, что их нельзя было тут же расшифровать, — а вдруг полицейские провели повторный обыск, снова перевернули все вверх дном, а вдруг им в лапы попали эти подозрительные заметки, или же они лишь пытаются поймать его на какой-нибудь оплошности, прощупать, чтобы обнаружить слабое место? «Мы перелистали вашу записную книжку, и содержание ее, надо признать, говорит о многом. Ваша неосторожность просто удивительна. С чего вы начнете признание?» Это ровным счетом ничего не означало, полицейские просто зондировали почву, надеясь, что хоть одна птичка попадется в расставленные сети, никому не доверяя, они усыпляли бдительность арестованных, чтобы внезапно сразить каким-нибудь фактом и захлопнуть мышеловку после неосторожно вырвавшегося слова. Заставить своих тюремщиков прямо или косвенно сказать, о какой записной книжке идет речь, было рискованно, это могло навести на след, и потому он решил, что пусть они сами покажут ему эти якобы разоблачительные материалы. Тем не менее следователи книжку не показывали, а лишь на память приводили некоторые записи, тут же давая им самое невероятное толкование. Через несколько недель ему разрешили свидание с женой, Васко пристально смотрел ей в глаза, как бы призывая догадаться о том, чего не мог сказать прямо, и решил прибегнуть к заранее придуманной хитрости в надежде, что она не вызовет подозрений у застывшего как изваяние часового: «Ты все еще занимаешься переводом?» Она раскрыла рот от удивления, но Васко поспешил добавить, желая напомнить об одном из персонажей Брехта: «…Переводом книги, которую мы собирались назвать „Свиньи возвращаются в дом…“» Мария Кристина вспыхнула и растерялась, не в силах угадать, что Васко имеет в виду, а догадаться нужно было как можно скорее, и он помог ей: «Как, по-твоему, заглавие подходящее?» Наконец, Мария Кристина с явным облегчением — и каким счастьем озарилось тогда ее лицо! — ответила: «Нет. Надо бы еще над ним подумать». Отлично: они не возвращались и не знают о существовании другой книжки. И ободряюще улыбаясь жене, как бы благодаря за понятливость, которую она проявила сейчас и проявит в будущем, когда ей придется вникать в тайный смысл его нелепых фраз, Васко с напускной веселостью посоветовал: «Продолжай работать над переводом, но не забывай, что ты хозяйка дома… Можешь воспользоваться моим отсутствием и перечистить мои костюмы, теперь-то уж я тебе не помешаю… Некоторые из них давно пора было почистить». — «Не беспокойся, Васко. Мне самой нравится хлопотать по дому. Все твои костюмы будут в полном порядке». Васко вслушивался в ее неторопливый, размеренный голос, словно все это было ей не впервой, и поражался ласковому и ясному выражению ее лица. Что происходит с Марией Кристиной? Но тут часовой слегка повернул голову, нахмурил брови, должно быть сигнал тревоги зажегся в его настороженном мозгу.

Девяносто недель тому назад. Он очнулся, когда у него над ухом вдруг раздался голос:

— Осторожнее, Васко, отодвинься от калорифера. Одеяло может загореться. Согрелся?

Его предостерегала Барбара. Жасинта не обращала внимания на подобные вещи. Тем не менее она поддержала Барбару рассеянно ласковым взглядом, напомнившим ему взгляд Сары, устремленный куда-то вдаль. Наверное, она все еще видела себя на пляже, под дождем, на пляже или в кафе, слушающей болтовню Зеферино.

— Мне хорошо, я уже сказал. Надеюсь, костюм скоро…

— Так только кажется. Придется еще подождать.

Барбара его предостерегала или та девушка с лицом цыганки апрельским вечером сороковых годов в Пиренеях? Стоял апрель, но в горах было холодно, как в декабре. Едва начало смеркаться, они разбили лагерь в лесу; в тот день они проделали немалый путь по отвесным тропам, среди встающего стеной чертополоха и чахлой травы, которой не давали расти заморозки. Тучи, будто испуганные кони, неслись по небу, и земля, тусклая и тяжелая, казалось, была застигнута врасплох ранними сумерками. День быстро приближался к концу ночные насекомые уже не пугались путников, и на дорогах в долине вздымались клубы пыли вслед за пастухами, гнавшими домой стада. Отец девушки простился с ними здесь, он должен был встретить тех, кто переходил границу с другой стороны, и так как до патрулируемых жандармами районов было далеко, они разожгли костер, чтобы поджарить мясо и согреться. Все закоченели.

Их было четверо вместе с девушкой, двое — португальцев. Васко приехал из Мадрида в Валенсию, пересел на поезд, идущий в Барселону, и там встретился с товарищами, которые обещали переправить его во Францию. Отец и дочь — по имени Нурия, с черной гривой волос — скрывали его несколько дней в своем доме, затем проводили до Фигераса и вывели к тому месту, где был переход через Пиренеи. Нурия подтрунивала над предосторожностями Васко: «Вы объясняетесь по-испански, как мадридец или как каталонец, клянусь вам! — а берет носите, как галисиец. Не волнуйтесь, никому и в голову не придет, что вы иностранец». С тех пор как он прибыл в Мадрид, он не расставался с беретом. (Когда-нибудь я расскажу тебе, Барбара…) Васко приложил немало усилий, чтобы изменить свою внешность до неузнаваемости, теперь в нем трудно было заподозрить политэмигранта, он изучал, как держат себя испанцы на улице, как беседуют друг с другом, и старался им подражать. Берет и альпаргаты[14] помогли ему слиться с толпой. В те годы и рабочие и так называемые средние слои носили альпаргаты. Такие, как у него — серые или блекло-голубые, те и другие казались выцветшими на солнце. Времена были тяжелые. Васко проник в Испанию нелегально и даже не помышлял о том, чтобы раздобыть документы. Поэтому приходилось избавляться от всего, что могло отличить его от рядового мадридца, и возможно скорей совершенствоваться в языке, общаясь с испанскими товарищами. Он знал, что политическая полиция дома и на улице задерживает всех «подозрительных». Но одно дело — соблюдать предосторожность и совсем другое — беречь свою шкуру. Васко находился в Мадриде на положении эмигранта, однако это не могло оправдать его пассивность. Он хотел приносить пользу, хотел действовать. И сейчас еще он со светлым чувством вспоминал о той поре.

Несколько раньше Испанию охватила всеобщая забастовка. На севере, в Астурии и Васконгадасе, забастовка переросла в вооруженное восстание, шахтеры захватили шахты и рудники, во многих городах и поселках административная и политическая власть перешла в руки рабочих. Но народное движение было подавлено, и, хотя большинство повстанцев, в том числе и шахтеры, бежали во Францию, многие еще скрывались в Мадриде. Васко сразу вызвался принять участие в подпольной организации помощи астурийцам, которых военные трибуналы судили заочно, вынося иным смертные приговоры. Работа в подпольных организациях, заполнявшая целые дни, помогла Васко быстрее привыкнуть к испанскому укладу жизни. Организация размещала беженцев по надежным семьям, иногда снимая комнаты в рабочих кварталах, обеспечивала деньгами или работой и, наконец, подготавливала побеги за границу или ограждала, насколько возможно, от репрессий властей. Дети и нищие — этот всевидящий и вездесущий отряд — выслеживали доносчиков. А те, кто и сам не ел досыта, делились с повстанцами последним. Вот она, истинная солидарность.

Но наступило время, когда и ему пришлось покинуть Мадрид. Нурия и ее отец вызвались провести его через Пиренеи. Из Фигераса они выехали на такси и вскоре оказались у подножия гор, откуда предстояло подняться по известным лишь пастухам и контрабандистам тропам. Васко плохо ориентировался в темноте — сквозь густой кустарник он пробирался на ощупь, вытянув руки вперед, точно отгонял от себя мрак, — и потому охотно поддержал предложение пораньше расположиться на ночлег. После ужина мужчины, согретые ласковым пламенем костра, задремали. Только Нурия не смыкала глаз. Она-то и переполошила всех, вдруг сбросив накинутое на плечи Васко одеяло и крикнув: «Осторожнее! Горит!» Не успели они опомниться, как от одеяла остался лишь обугленный лоскут.

Нурия. После стольких лет он уже не мог представить себе ее лицо. В памяти сохранились волосы, блеск черных глаз, прерывистое дыхание в те ночи в Барселоне, в те три ночи, когда их кровати разделяла только занавеска, и Васко казалось, что стоит протянуть руку, и он коснется ее тела, что занавеска исчезнет, и они окажутся рядом, что, вероятно, они любили и стремились друг к другу раньше, чем встретились, — и ещё в памяти сохранилось расставание в Пиренеях, когда французская земля была совсем близко, в каких-нибудь ста метрах, и он собирался перевернуть новую страницу своей подпольной жизни. Через несколько мгновений миссия Нурии завершится, и он сказал ей: «Прощай, Нурия!» — тоном человека, который знает, что эти минуты и все, что было до них, никогда больше не повторится, а она возразила ему почти резко: «Никогда не говори „прощай“» — и, угадав его тайное желание сжать ее в объятиях и поцеловать в губы, именно в губы, приблизила лицо, вся подавшись навстречу немому призыву Васко, его робкому желанию.

Васко пересек границу, Нурия тотчас исчезла, теперь их вел француз с белесыми ресницами, они приближались к берегу, и ветер доносил запах моря и выброшенных прибоем водорослей. По горной дороге, фырча, проезжали грузовики с крестьянами. Никогда еще родина не казалась ему такой далекой. Наконец они очутились на пляже, покрытом галькой, здесь красивы были только дюны; взятые с собой про запас альпаргаты тоже износились, но в них надо было добраться до того места, откуда отправлялся автобус на Перпиньян. Идти. Ему казалось, что теперь он будет идти всю жизнь. В Перпиньяне они пересели на парижский экспресс. Он выбросил альпаргаты и спрятал в саквояж баскский берет, едва француз с неодобрением взглянул на его голову. Полиция охотилась за испанцами, тысячами бежавшими из Астурии, и хотя береты многие носили и во Франции, смотрела на них подозрительно.

В Париже он поселился в отеле «Миди». Винтовая лестница спиралью вилась около недавно пристроенного лифта с похожей на садовую калитку решетчатой дверцей, в котором поднимались влюбленные парочки; на каждом этаже — душ, лестничные площадки украшены даровыми автографами постояльцев, в вестибюле старушка с завитыми волосами, отвечающая на вопросы невнятным бормотанием, не вынимая изо рта сигареты, и, наконец, клиентура — подозрительные субъекты, проститутки и беженцы. В вестибюле висел небольшой плакат, предупреждающий: «Не забывайте о гвоздях!»; иностранцы с недоумением читали и перечитывали его, пока кто-нибудь не разъяснял им смысл загадочного воззвания, обращенного к тем, у кого не было паспорта: югославам, грекам, испанцам, португальцам — словом, уроженцам тех стран, где дисциплина не в почете, а пешеходы не знают и не желают знать правил уличного движения; привычка поступать вопреки установленным порядкам, глупая строптивость и невнимательность толкала их в руки полиции. А французская полиция строго следила за соблюдением правил уличного движения и неизменно задерживала тех, кто игнорировал пешеходные дорожки, обозначенные двумя рядами вбитых в мостовую гвоздей. Многие беженцы были задержаны именно таким образом. Поэтому и висел в отеле плакат, предупреждающий нарушителей. Однако недостаточно было соблюдать правила уличного движения, отказаться от баскского берета и всего в одежде, что может выдать иностранца, не стоило появляться в тех местах, где можно было ожидать встречи с полицией, или вмешиваться в какие-нибудь происшествия. Васко и другие эмигранты любили прогуливаться у вокзалов, рельсы были дорогой домой, поезда привозили и увозили соотечественников; беженцы встречались на вокзале, не сговариваясь, их тянуло туда помимо воли, они пили пиво в баре с закопченными сводами, и бар этот переставал быть парижским баром, переносясь в Афины, Мадрид, Лиссабон; но однажды нагрянула полиция, вероятней всего, из-за какой-то истории, связанной с эмигрантами, а может быть, и не с ними, только попала она в самую точку, и многие из тех, у кого не было паспорта, отсидев предварительно в тюрьме, покинули Францию. Васко избежал общей участи лишь потому, что во время облавы спрятался в телефонной будке, куда в суматохе никто не догадался заглянуть, и просидел там, пока полицейские не ушли.

Повезло ему и на празднике газеты «Юманите», где собралось более шестисот тысяч человек, словно бурные реки, беспорядочно стекались они в парк Гарш. Особенно много пришло испанцев: и находящихся на легальном положении, кому не нужно было сдерживать своей шумной общительности, и подпольщиков, неосмотрительно поддавшихся общему веселью. В такой толпе никто не обратил бы внимания на берет, и все же Васко помнил о маскировке, подавив в себе мальчишеский соблазн. Он, уже как истый парижанин, носил усы, а мимикой и произношением, которые заимствовал у своего приятеля Орильяка, все больше напоминал француза. Все это, по-видимому, и спасло его, когда вдруг вспыхнула ссора между испанцами враждебных группировок; мгновенно ввязались остальные, французы и нефранцузы, хотя никто не знал, из-за чего началась эта стычка. Полиция произвела беглую, на глазок, проверку документов, в тюремных фургонах все равно не хватило бы места для такого количества арестованных, а когда подошла очередь Васко, один из полицейских сказал: «Этот пускай остается на празднике. Он из Оверни. Все овернцы похожи на моего дядю» — и не подумал даже убедиться в правильности своего предположения. Владелец типографии, где Васко убирал помещение и был рассыльным, сразу понял, что не следует приставать к нему с расспросами и придираться, иначе Васко потребует повысить заработок, однако ни на минуту не заподозрил, что у него работает эмигрант. Постепенно у Васко стало возникать чувство, с каждым разом все более определенное, что после стольких превращений и личин ему теперь будет трудно вновь обрести свое истинное «я», где-то притаившееся и забытое даже им самим, и все же он желал вернуть это «я».

Пребывание Васко во Франции близилось к концу, консульство выдало ему документ, где было написано, что он покинул родину в поисках работы, этот новый персонаж мог носить берет; не расставаясь с ним, Васко приехал поездом в Мадрид, затем в Саламанку, и только три дня спустя отыскал там земляка, некоего Аугусто, который проводил его до португальской границы, сначала недоверчиво покосившись на его руки, должно быть недостаточно огрубевшие от черной работы. И все же он возвращался, даже если снова придется вести жизнь подпольщика и риск увеличится вдвое. Иначе он поступить не мог. Они решили перейти границу у Алфайятеса, селения в провинции Нижняя Бейра, расположенного среди каштанов и пшеничных полей; район этот постоянно прочесывался жандармами таможенной инспекции, но имелось и преимущество, важное в подобных обстоятельствах; тут можно было рассчитывать на помощь местных крестьян, связанных с контрабандистами, на их безоговорочную солидарность перед лицом общего врага — закона, облаченного в полицейский мундир и с оружием в руках. Аугусто оставил его в километре от границы, откуда виднелся Алфайятес и темные силуэты каштанов, сотрясаемых зимним ветром. Издали холм казался почти плоским, чуть приподнятым над равниной, однако по мере приближения он рос на глазах у Васко. Резкий и скупой на слова Аугусто, сохраняя свой бесстрастный вид, настойчиво советовал ему не удаляться от селения — там легче найти убежище, — только пробираться туда лучше со стороны кладбища, перепрыгнув через ограду в том месте, где она упирается в нераспаханное поле, и выйти в центр поселка, миновав таким образом сторожевые посты. У кладбищенской стены он очутился в два часа ночи, небо хмурилось, слышался лай собак, на улицах и в домах не светилось ни единого огонька, и трудно было поверить, что здесь кто-то живет, как вдруг завыл ветер и хлынул проливной дождь, словно наполненную влагой тучу рассекли пополам. В такую ночь жандармы, конечно, не станут устраивать облаву, но как спрятаться от непогоды? Поблизости никакого укрытия, кладбище с плоскими могилами, без надгробных памятников. Черт бы побрал это небо, низвергающее потоки воды! Васко промок до костей. Не спасли ни пальто, ни берет. Он перелез через ограду, вдоль которой росли кипарисы — ветер не давал дышать, — и зашагал к поселку; остановившись под каштаном с голыми сучьями, который хоть немного защитил его от дождя, он вдруг заметил в долине, где неслись бурные ручьи, арочный мостик. Не чуя под собой ног от усталости, он забрался под мост и задремал. В шесть часов утра Васко проснулся от странного ощущения, будто на его теле тает лед, и с удивлением увидел возле себя группу женщин, которые мрачно его разглядывали. Женщин оказалось всего четверо и двое малышей, все в темном, и такими же темными были виднеющиеся вдалеке поля, просыхающая земля вокруг, и небо, и деревья. Женщины были явно озадачены, но молчали. Незнакомец не мог быть из этих мест, где мужчины не носят пальто. К тому же, спит в насквозь промокшей одежде. Наверное, бродяга или сумасшедший. Васко мгновенно оценил обстановку: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь вскрикнул от удивления или испуга; лениво потянувшись, он поздоровался с женщинами, весело сказал: «Проклятый дождь! Загнал меня под мост» — и с беззаботным видом зашагал к поселку, заглянув по пути в первую попавшуюся таверну.

— Одежда высохла. Можно переодеться. Ты меня слышишь, Васко?

О нет, Жасинта! Не теперь, Жасинта. Не теперь, Мария Кристина.

— Пора одеваться.

Но он не мог противиться неодолимому желанию закрыть глаза и вновь окунуться в прошлое, оказаться наедине со своими призраками и своими палачами. Трактирщик пригласил его в дом, к горящему очагу, и очаг напомнил ему гору с четкими силуэтами деревьев, гору и Нурию, навек утраченную Нурию, и очаг напомнил ему Барбару с ее калориферами — где-то теперь Нурия? трактирщик положил на тарелку зеленой фасоли и кусок сала, луковая подлива была сильно приправлена специями, запах ее возбуждал и пьянил, и по-видимому, не обращая внимания на слова Васко («Я бродячий торговец. Продаю канаты и мешки. Вам не надо? Дождь застал меня в дороге»), сделал знак сынишке, худенькому пареньку лет десяти, чтобы тот наполнил кружку вином и поставил ее на стол. «Ну, будет, оставьте болтовню на закуску. Выпейте вина и отдохните». Васко стал пить, сначала аккуратно отхлебывая, потом большими глотками, но за еду приняться не решался, не зная, полагается ли предупредить заранее, что он заплатит. «Все, что на тарелке, должно быть съедено», — эти слова сопровождались резким движением подбородка, заросшего густой черной бородой, тут Васко заметил, что на хозяине два пиджака, один поверх другого, отчего плечи казались подбитыми ватой, оба пиджака были темными, темными было небо, дома, земля, сколопендра огибала ножку стола, и трактирщик уселся напротив гостя, а парнишка, ободренный отцовским примером, примостился с другого конца, положив на стол руки и широко раскрыв глаза. Любопытные и восхищенные. Такие же, как у Алберто.

— Хорошо, Барбара. Я пойду в твою комнату переодеться. Наверное, костюм уже высох.

— Именно этого я и добивалась от тебя.

Кто это сказал? Жасинта. Васко посмотрел на нее, словно она только что появилась.

X

Теперь он знал, что у паренька из Алфайятеса были глаза Алберто. Алберто, как и Жасинта, как и Мария Кристина, считал, что душа у него чистая. «Какого цвета представляется тебе мир? Ты странный человек, Васко, сложный, но не мрачный. Ты можешь считать себя мрачным, и все же, когда ты смеешься, когда ты смеешься вот так, как сейчас, мой дорогой, все понимают, что душа у тебя чистая. Зачем же ты так упорно стараешься это скрыть?» Но существовала ли эта чистота в действительности? Чтобы это проверить, Алберто прибегнул к хитрости. А мог ли он хоть на минуту представить его в комнате Барбары, в том самом доме, в той самой квартире, куда приходят господа финансисты, господа политики и отставной блюститель нравственности?

В комнате Барбары. Один на один со временем, которое все прибывало, по мере того как он наблюдал его бег. Над диваном букеты засушенных цветов, точно мумии в стеклянных саркофагах на ложе из черного бархата. По обеим сторонам от них бездарные репродукции: осенний лес, ручей, мост, по которому бегут дети; гора Сен-Мишель и унылый пастух со своим стадом на переднем плане. Цветы и репродукции были расположены в форме креста — намек на благочестие. Или утонченная развращенность. Веселье, которое подхлестывают страданиями.

Страдания. Что ты о них знаешь, Алберто? Слушай: пять дней и четыре ночи мне не давали спать. Допросы беспрерывно следовали один за другим, безжалостный свет электрической лампы, казалось, сжигал все, на что падал. Набухшие вены готовы были лопнуть. Следователи менялись каждый час и все же выбивались из сил. Я замечал это по тому, как они закуривали сигарету или проводили языком по губам. И по тому, что начинали задавать вопросы машинально. Теперь можно было их не опасаться или, напротив, готовиться к худшему, что в конце концов уже не представляло для меня различия. Я не слышал их вопросов. Почти не сознавал их присутствия. Все словно происходило где-то далеко. В густом тумане.

А за этой туманной далью, в желтом небе реяла голубка. Я люблю небо, Алберто, люблю деревья. Но лишь в тюрьме я узнал, что дневной свет голубой, разных оттенков в зависимости от того, где мы находимся, — на берегу моря или на вершине горы, в зависимости от широты и долготы местности. Географическая карта предлагает нам целую гамму синевы. В Португалии это синева чистых и глубоких вод, словно игра драгоценного камня. Я узнал это, проведя две недели в одиночной камере (тишина тоже своего рода общество), только стены и дверь без решетки (о, если бы стены были из живой плоти! Из плоти, которую я мог осязать!), а на потолке пятнадцатисвечовая лампочка под толстым слоем пыли. Тогда мир представлялся мне желтого цвета, как небо на акварели, которую ты подарил мне на рождество. Только более тусклого. И я вдруг понял, до чего же синей была синева за тюремными стенами, синева, которая стала в моих воспоминаниях подобна открытой ране.

В какой-то момент мне разрешили сесть. И сразу на меня обрушилась свинцовая тяжесть сна. Все во мне — вены, жар, холод — застыло в сонном оцепенении, не давая пошевелиться. Я оперся локтем на руку, спрятал лицо в онемевших пальцах, но они сразу разжались. Те немногие секунды, пока мой инквизитор размеренным шагом расхаживал по комнате от двери до моего стула, я старался незаметно закрыть глаза. Спать. Спать. Превратиться в камень. Трудно поверить, Алберто, но мне удалось несколько раз заснуть. Я засыпал по-настоящему и просыпался с меньшей тяжестью в голове. Ее уже не клонило вниз. Но один раз я задремал чуть раньше или чуть позже, чем следовало, и полицейский, поймав меня врасплох, закатил мне такую пощечину, что я упал со стула. Я до крови закусил губу, чтобы боль заглушила ярость, и стиснул кулаки. А он сказал:

— Раз уж вы проснулись, давайте повторим все сначала.

Комната была желтая, мир — желтый, но я уже знал, какого цвета небо за стенами тюрьмы. Следователь видел, что я теряю последние силы, а из человека, изнемогающего от усталости и бессонницы, вряд ли удастся многое выжать. Поэтому на сцене появилось новое действующее лицо, которому полагалось разыгрывать сострадание и уступчивость и которое немедленно вошло в свою роль:

— Вы сегодня плохо выглядите. Вероятно, нуждаетесь в отдыхе.

— Я нуждаюсь в сне.

— Как? Вы еще не ложились? Теперь я вижу, что вам в камеру не поставили кровать. — Он изобразил гнев и возмущение: — Просто невероятно! Как можно было забыть об этом?!

Он велел надзирателю поскорей принести кровать, а сам, молча и нерешительно на меня поглядывая, курил тем временем нескончаемую сигарету с отвратительным запахом, точно, выполняя долг человечности, робел перед ответственностью за свое самоуправство.

— Ну, ложитесь и спите, сколько захочется. Только это, разумеется, должно остаться между нами, ведь я нарушил приказ начальства. Мне лично никогда не нравились подобные методы. А поговорим мы после.

Я повалился на кровать и мгновенно заснул. Внезапно кто-то грубо встряхнул меня за плечи. Я никак не мог очнуться, тошнота подступала к горлу, желудок выворачивало наизнанку. Где-то внутри зарождался крик, но голос отказывался повиноваться. Я был не в силах поднять голову. И раздававшиеся вокруг ругательства доносились откуда-то издалека, словно сквозь сон.

— Кто притащил ее сюда? Кто ему разрешил лечь?

И надзиратели поскорее унесли кровать. Теперь надо мною стояли двое полицейских, по одному с каждой стороны. Сострадательный господин исчез. Я видел их разъяренные взгляды, слышал их брань, хлеставшую, будто кнутом, мое притупленное сознание.

— Теперь, приятель, мы развяжем тебе язык.

Моя выдержка, словно гнилая нить, могла лопнуть от малейшего натяжения, и я призвал на помощь всю свою ненависть, весь свой гнев, я пытался победить слабость тела, уставшего от постоянной опасности, боли, нечеловеческого напряжения.

Полицейские вели допрос по заранее продуманному плану. Сначала спрашивали о безобидных пустяках, скрывать которые не было никакой нужды. Рига допроса постепенно ускорялся, но я этого не замечал, и вдруг сообразил, что мне задан опасный вопрос и что у меня не хватит времени обдумать ответ, попытаться перехитрить их. Я пробормотал что-то невразумительное и еще больше смешался. Но они твердили свое:

— Зачем вы упорствуете? Нам все равно известно многое. Здесь каждый выкладывает все, что знает. Запираться бесполезно. Покончим с этим, и мы сразу отправим вас домой. Вот послушайте…

И они называли факты, даты, имена. Главным образом имена друзей. В какой-то миг я действительно был готов поверить, что им все известно. Что меня предали. Что, подобно другим, я должен думать только о том, как бы спасти свою шкуру, что никто и ничто не стоит моей жертвы. Я из последних сил боролся со сном. Люди казались мне омерзительными, сам себе я тоже казался омерзительным, жертвой обмана, и думал об этом почти с наслаждением, желая выпачкаться в грязи так, чтобы никто меня не узнал после выхода из тюрьмы. Испытывать к себе оправданное отвращение, раз уж отвращение к другим толкнуло меня к окончательному решению, продиктованному отчаянием и яростью, к развязке, которая уже была мне безразлична. Этого они и добивались. К этому и вела их тактика.

— Рассмотрим теперь все по порядку. В такой-то день вы…

Я отрицательно качал головой, но скорее по привычке, без особого убеждения. Ненависть к ним рождала во мне протест, усталость же, напротив, звала к покорности. Положить конец этой агонии. Уснуть, Алберто, на несколько месяцев. Или хотя бы на четверть часа. И я сосредоточивал мысли на чем-нибудь постороннем, что не напоминало мне об отвращении и предательстве, или смотрел на полицейских ничего не выражающим взглядом, чтобы сбить их с толку. Переставал отвечать на вопросы. Но заговорю я или нет, от этого ничто не изменится, утверждали они, на воле все равно распространится слух, что я предатель. У них более чем достаточно возможностей уничтожить с помощью клеветы того, кто находится в тюрьме. Клевета эта падает на благоприятную почву и создает алиби тем, кого страх делает благоразумным. Страх, или, если хорошенько разобраться, тайное желание защитить цитадель своих общественных привилегий и в то же время приглушить голоса тех, кто их оспаривает. К этому добавлялось бесплатное удовольствие позлословить и позлорадствовать над чужим несчастьем. Заговорю я или не заговорю, все равно я человек конченый. Лучше уж признаться, и дело с концом. Тогда можно будет вернуться к семье, к приятелям по кафе, к работе. Вновь увидеть синеву неба. Мое упрямство никому не принесет пользы, а мне самому только повредит. Конченый человек этот Васко Роша. Я знал, что их угрозы и в самом деле осуществимы. Знал, но даже это не сломило моего духа. Чувство отвращения ко всему на свете охватывало меня внезапно и ненадолго; вызванное, очевидно, усталостью и бессонницей, оно тут же превращалось в слепую ярость, которой я не мог противиться. Я бы не заговорил. Даже если бы со мной произошло то же, что с Лоуренсо Абрунейрой. Ты слышал о нем, Алберто? В тюрьме он едва не потерял рассудок от пыток и унижений, а на воле никто не сомневался в его предательстве. Дочь Абрунейры первая поверила ложным слухам и ушла из дому, не желая оставаться «под одной крышей с предателем». Родная дочь, Алберто. В кафе из рук в руки переходила фотокопия протокола с его признаниями, где он выдавал всех подряд. И никто не воспротивился приятному искушению поддаться обману. Дочь ушла из дому потому, что отец научил ее презирать слабых. Когда-то некий писатель не выдержал пыток и заговорил; едва его выпустили на свободу в награду за проявленную слабость, он бросился к друзьям предупредить, что не смог устоять и назвал некоторые имена, сообщил наименее важные сведения, только бы его не мучили; Абрунейра, обсуждая с дочерью это событие, резко критиковал писателя за малодушие, только жена возражала против гуманизма, который позволяет одним судить о других, не зная ни обстоятельств, ни причин, вынуждающих человека меняться в тюрьме до неузнаваемости. Теперь отец сам пал жертвой своего ригоризма. Дочь сняла комнату, поступила на службу и на тревожные звонки матери неизменно отвечала: «Живи сама под одной крышей с предателем, — и добавляла: — А меня оставь в покое».

Возможно, я тоже стал бы «предателем». Даже не сдавшись, даже не заговорив. Они повторяли со все нараставшим раздражением:

— Нам ничего не стоит это устроить.

И когда поняли, что им не удастся сломить мое сопротивление, что я буду бороться до конца, они приказали мне, уже без раздражения и без тупой злобы, а лишь с привычным равнодушием:

— Снимите рубашку.

Человек, которого заставляют раздеться в присутствии других, чувствует себя униженным. Это чувство сильнее стыда. Только тот, кто испытал его, может меня понять. Они умеют унизить человека, внушить ему презрение к себе. «Снимите рубашку». Я снял. Противиться было бессмысленно. «Снимите брюки». Я снял. «Снимите ботинки». Потом носки. А потом все остальное, что могло прикрыть выставленную на осмеяние наготу. Достоинство заключенного оскорблялось тем безжалостнее, чем упорней он старался его сохранить. И вот один из них быстро и ловко стаскивает с тебя последнюю одежду, не давая времени раздеться самому, после того как ты уже понял, что это неизбежно. Я стоял перед ними голый. Лишенный всякой возможности защищаться. И знаешь, Алберто, о ком я подумал в тот момент? Об Анжело Сене. Ты о нем слышал. Если наше сонное царство пробуждается иногда от своей летаргии, это заслуга Анжело Сены. Анжело, такой худощавый и нервный, он словно пламя, которое себя поддерживает и раздувает. Мечтает ли он, борется ли, думает ли, он отдается этому душой и телом — всем своим существом, безраздельно. И вот однажды, когда фашистская полиция избила Сену и об этом инциденте толковали в кружке литераторов и художников в промежутках между порциями виски, взаимными упреками и ядовитыми сентенциями, без каких не обходится ни один уважающий себя интеллектуал («Не знаю, известно ли вам, что сегодня утром ультра напали на Анжело, когда он возвращался с собрания демократов. Избили его до полусмерти. Поначалу он петушился, хотел, как истинный рыцарь, защитить от оскорблений дам, которых сопровождал, а полицейские, понятное дело, вышли из терпения и превысили обычную дозу. Анжело лежит в больнице, пятый этаж, двенадцатая комната, на голове у него огромные шишки, несколько ребер переломано».), некая поэтесса, опершись своим атласным локотком о спинку софы, на которой восседал литературный критик, проворковала: «Наконец-то и к Сене пришла известность. Теперь он несколько лет будет ходить с наклейками из пластыря». И это было все, что у них нашлось сказать, Алберто, о дикой выходке полицейских. Поэтесса выразила общее мнение. Тем не менее каждый из них, наверное, смог бы повторить мужественный поступок Сены. Или желал бы его повторить.

Когда полицейским агентам удавалось у нас что-нибудь выпытать — обычно незначительный пустяк, не грозящий никакими последствиями, но достаточный, чтобы угнетала мысль о собственной слабости, — они специально помещали нас в общую камеру. Угрызения совести, и без того мучившие нас, становились непереносимыми в присутствии товарищей. Ты не выстоял. Ты предал. Неудержимо тянуло вновь и вновь каяться в трусости, преувеличивая свою вину, чтобы вызвать у них презрение. Чтобы еще страшнее стали твои муки. Ты жаждал лишь справедливого возмездия и смерти. В каждом товарище видел строгого обвинителя.

Всегда одно и то же. Грубый полицейский чередовался со снисходительным, который являлся в камеру будто для того, чтобы обличать людскую жестокость.

— Мне больно видеть, как вы удручены, как тоскуете о семье. Ведь вы хороший человек. Возможно, вся ваша вина сводится к мелким прегрешениям, на которые нас подчас толкают другие, это нетрудно будет выяснить в откровенной беседе. Я для того сюда и пришел, можете мне поверить. У меня есть брат, поразительно похожий на вас и примерно вашего возраста. Мне даже начинает казаться, что это он, а не вы… Словом, если вам приходится здесь трудно, то и мне ваша судьба не безразлична. Давайте лучше вспомним, с чего все началось…

И я отвечал:

— Началось с заключения в каземате Ангры, прозванной Крепостью Героизма. Однажды меня продержали в одиночке тринадцать дней, хотя уверяют, будто там не выносят и трех часов.

Он прерывал меня, не скрывая разочарования:

— События того времени нас совершенно не интересуют. Мы прекрасно осведомлены о том, что после Ангры вы несколько лет ни в чем не были замешаны. Нас интересует ваша теперешняя деятельность, и мы убеждены, что речь может идти лишь о незначительных проступках. Помощь другу, неосмотрительное участие в тайных собраниях. Вспомним, например, что вы…

И он делал длинную паузу, чтобы усилить впечатление от своих слов, снова говорил и снова замолкал, начинал фразу, ожидая, что ты ее продолжишь, и если его уловки не имели успеха, изображал недовольство, словно возлагал на тебя ответственность за то, что ты не оправдал его надежд. Когда же на смену ему приходил другой, обязательно грубый и жестокий, лицо его омрачалось тревогой. Потом, точно приняв внезапное решение, он выходил из камеры, чтобы ты поверил, будто он не в силах наблюдать то, что сейчас произойдет. И вот тебя допрашивает другой, угощая пинками и зуботычинами и всячески давая понять, что положение изменилось, а сам внимательно следит за твоей реакцией. Тебя раздражает шум? Всегда можно найти способ его усилить и так, чтобы не сразу стало ясно, что это делается умышленно. Скрип половиц действует тебе на нервы? Он с особым наслаждением начнет расхаживать по камере. А когда наконец сядет за стол, достанет из кармана монетку и станет со звоном катать ее по пластиковой крышке стола, пока монета не упадет на пол, жалобно звякнув напоследок. Как-то я спросил его:

— Вы это делаете, чтобы досадить мне, или просто развлекаетесь?

— Разве я вам мешаю?

Скривив рот в издевательской ухмылке, он убрал монету, но тотчас достал из кармана два карандаша и словно в рассеянности начал равномерно ударять ими по крышке стола, что в конце концов довело меня до исступления.

Они действовали по тщательно разработанному плану. В лабораториях собаку приучают соотносить кусок сахара с электрошоком. Меня приучали соотносить посещения Марии Кристины с допросами. После того как в присутствии полицейского я проводил несколько минут с Марией Кристиной, я тут же оказывался в другой комнате, где меня поджидали двое или трое инквизиторов с новым обвинением или ловко состряпанным доказательством, которого я никак не предвидел. Я начинал испытывать мучительный страх и беспокойство от посещений Марии Кристины, хотя она находила в себе мужество не показывать своих слез и, казалось, даже испытывала гордость от того, что я в тюрьме. Словно узнав меня в новых обстоятельствах, она не была особенно удивлена, ибо с давних пор мы привыкли разговаривать на тайном, но понятном нам обоим языке. Однако это молчаливое сообщничество лишь еще больше усиливало ее власть надо мной. А враждебность окружающих сильнее скрепляла наш союз.

В конце концов страх и беспокойство стали вызывать во мне не только свидания с Марией Кристиной — всякий раз, как меня выводили из камеры, я ожидал чего-то ужасного. Однажды, например, меня заставили спускаться по винтовой лестнице. Неожиданно из темноты возникла фигура тощего мрачного человека, наголо обритого, со светлыми, едва видными бровями, выпученными, лягушачьими глазами. Было что-то странное в его детски припухлых губах и в покрытом прыщами и шрамами лице. Я вздрогнул от испуга и отвращения. И долго потом, если меня вели по коридору, не известно куда, и вдруг открывалась какая-нибудь дверь, у меня пересыхало во рту от страха, что сейчас я увижу опять этого человека. «Не впускайте его!» — раздавался в моей душе безумный крик, и, похолодев от ужаса, я озирался по сторонам, пораженный, что никто не обращает внимания на мое помешательство. Навязчивое видение не отступало и тогда, когда я лежал на койке с широко раскрытыми глазами в ожидании сна, который все не приходил. Но едва призрак терял надо мною власть, они изобретали что-нибудь новое. Иногда мною овладевало искушение закричать, позвать их, чтобы они пришли и сказали, как я могу облегчить свои страдания.

Вчера это было? Или сегодня? Или, может быть, этого вовсе не было? Существовала ли ты на самом деле, Нурия, ты и тот подпольщик в берете, который прощался с тобой, прежде чем отправиться через Пиренеи? Ты и арестант в каземате Ангры, который все еще ждет окончания шахматной партии, прерванной потому, что товарищ из соседней камеры вдруг перестал отвечать на стук? Я то неистово подхлестываю память, чтобы доискаться до истины, то впадаю в оцепенение, желая все забыть. То протираю до блеска зеркало, то разбиваю его вдребезги. Но ты обвиняешь, Алберто. Ты хочешь, чтобы события и время вернулись вспять, но виной тому не волнующий зов прошлого, а мои уступки в настоящем. Та половина моей личности, которая мало-помалу заглушает другую. А почему, Алберто? Откуда эта разъедающая душу усталость, эта гибельная покорность. Испытаешь ли и ты когда-нибудь подобное?

Я продолжу рассказ о них. Ведь они — это реальность, которая, как бы мы того ни хотели, не рассеется точно дым. Чем больше я о них вспоминаю, тем отчетливее встают они у меня перед глазами. Иногда они позволяли мне почувствовать себя спокойным, уверенным в себе и в своих аргументах. Они прикидывались доверчивыми, чтобы я выдвинул версию, соответствующую некоторым фактам, и обескураживали меня показаниями свидетелей, подробно и точно сообщавших, что я делал и говорил до ареста. Именно тогда у меня и зародилось подозрение, что мы были преданы. Размышляя об этом, я стал вспоминать, при каких обстоятельствах произошел арест Вереса. В тюрьме люди и события представляются с ослепительной ясностью, словно в мозгу взрывается снаряд; память озаряется яркой вспышкой, и все распадается на части, чтобы потом вновь соединиться в одно целое с поражающей логической последовательностью. Мы возвращались с собрания втроем: я, Верес и Тригейрос. Нам нужно было встретиться с Фрейтасом, который жил на Беато. Я знал этот район как свои пять пальцев. Мы подъехали к дому Фрейтаса окольными путями, достаточно покружив, чтобы сбить со следу шпиков, если они за нами увязались. Но когда мы уже почти подъезжали, меня охватила тревога. Мне показалось, что в переулке собралось слишком много полицейских. И уж, конечно, не случайно притаился в одном из парадных подозрительный субъект. Но главное, мое обостренное чутье подсказывало мне, что опасность, пока еще не ясная, близка. Тригейрос тоже нервничал. «Что-то мне это не нравится», сказал он. Верес промолчал, но глаза его беспокойно забегали. Я еще раз проехал мимо дома, освещая фарами темные закоулки, и Верес, видя, что я озабочен, хотя и не высказываю своих опасений, стал ворчать, глотая по обыкновению слова: «Не можем же мы ездить так до бесконечности. Пора решиться. Я пойду один. Если через десять минут не вернусь, уезжайте. Останови здесь». И удалился. Прошло семь минут, вдруг мы услышали шум и крики: «Бандиты! Бандиты!» Я сразу вспомнил Менереса, которого выследили и ранили на улице, а на следующий день он умер, потому что его вовремя не доставили в больницу, и, пренебрегая опасностью, поехал вперед. Я представил, как Вереса повалили на землю и топчут ногами и как мы нужны ему сейчас. Необходимо было пойти на риск. Снова раздалось: «Бандиты!» Я направил самый яркий свет в ту сторону, откуда слышался голос, и мы увидели группу полицейских, избивающих Вереса всякий раз, как он пытался подняться с земли. Когда мы подъехали, его втолкнули в полицейскую машину. Наше вмешательство уже не понадобилось. Мы быстро тронулись с места. Вскоре я понял, что нас преследуют, и выбирал улицы, на которых даже в этот час было оживленно. Я остановился в таком месте, где наш автомобиль мог остаться незамеченным среди других. Мы расстались без единого слова. Оба знали, что нужно делать. Целый час я шел пешком, часто меняя направление, заглянул в одну молочную, потом в другую, по соседству, и наконец вернулся к автомобилю. Но какое-то смутное чувство подсказывало мне, что за мной продолжают следить. И дома мне казалось, будто за дверью и за каждой вещью прячется шпион.

До сих пор это не дает мне покоя. До сих пор мне чудится, что весь город за мной следит, что повсюду, даже во мне — глаза сыщиков, что я должен скрывать, кто я и кем не являюсь, я не знаю даже, мне ли принадлежат мои слова и жесты. Или же Марии Кристине, Жасинте, Вересу, полицейским агентам, а может быть, всему городу, и я напрасно стараюсь скрывать то, что, возможно, уже не составляет никакой тайны.

Но время шло, и никто меня не трогал. Они не спеша накапливали улики, собирали факты, расставляли сети, чтобы в них попалось больше дичи. И когда несколько месяцев спустя меня арестовали, я их уже перестал ждать. Удивление мое было непритворным. А потом, в камере, размышления мои словно озарило вспышкой света: разве удастся кому-нибудь крикнуть на улице, пусть даже вечером, несколько раз, если вокруг него свора сторожевых псов?

Вересу удалось бы крикнуть только раз, во второй и третий ему бы не позволили. Все стало ясно: Верес кричал, сколько было нужно, пока не убедился, что мы его слышим. Вот как все произошло. Сцена была подстроена.

XI

«Какого цвета представляется тебе мир?» Эту фразу, конечно, придумала Жасинта. Мария Кристина так бы не сказала. Ее упреки всегда были очень конкретны, как и замечания, например: «Ради твоего драгоценного здоровья прошу, не клади газету на мою белую шляпу», и к этому она могла добавить чуть мягче на случай, если другие заметят ее резкость: «Ты мне ее испачкаешь». И Васко уже остерегался бросать газету куда придется, чтобы она, упаси боже, не попала на белую шляпу. Шляпа Марии Кристины. Вещи Марии Кристины, к которым относился и он сам. Может быть, именно поэтому в его жизни появилась Жасинта. Но в этом бунте — а не в супружеской неверности в узком смысле слова, — на который он впервые осмелился (тайном с самого начала, ибо у него не хватало духу открыто померяться силами с Марией Кристиной), все было эфемерно. Встреча с Жасинтой была лишь поводом, но отношения их продолжались до сих пор и, возможно, будут продолжаться еще долгое время, потому что его попытки положить им конец были недостаточно решительными.

Васко не сумел бы точно определить, что связывает его с Марией Кристиной (привычка? страх?); однако он знал, что они останутся вместе, чтобы по-своему любить или терпеть друг друга, бросать друг другу обвинения и находить в другом причину собственных неудач. Поэтому отношения с Жасинтой привлекали его именно своей недолговечностью. Он хотел видеть в ней женщину, ищущую развлечений. Тогда слова лишались коварства, исчезали из памяти бесследно, хотя и походили на признания, которым ложь придавала искренность и пыл.

— Ведь нам хорошо, дорогой?

— С тобой мне всегда хорошо.

— Правда? Говори это почаще.

— Мне хорошо с тобой, Жасинта.

— Повтори еще раз. Только по-другому.

— По-другому? Как же?

— Сама не знаю, но как-нибудь иначе.

В минуты страсти она просила:

— Подожди меня, мой любимый! Я хочу умереть вместе с тобой.

Они разжигали или умеряли свой пыл, чтобы желание и покой приходили к обоим одновременно в едином порыве, в единой агонии.

Но слова, жесты, признания приедались, и Жасинта поняла, что встречи их должны выглядеть случайными и внезапными, тогда искусственно раздутое пламя охватит уже пресыщенные тела. Тот день, когда он понапрасну нажимал кнопку звонка в доме Барбары, ознаменовал новую фазу в их отношениях, вероятно продуманную заранее Жасинтой, которая не упускала из виду и изменчивости своих чувств. Перед ним предстала взбалмошная Жасинта («Я не могу срезать цветок. Ведь это живое существо. Живое, потому что, если его сорвешь, оно тут же умирает».), взбалмошная и жестокая. Два, три дня она умышленно поддерживала в нем опасение, что ее интерес к нему ослабевает, и тем не менее дразнила обещаниями. А потом, будто нехотя отдавалась. Он униженно молил о ласке или только притворялся, что молит:

— Что с тобой сегодня, Жасинта? Почему ты не хочешь меня приласкать?

— Потому что не люблю тебя.

Мольбы становились настойчивее, хотя к ним примешивалось раздражение:

— Если это правда, то почему ты здесь, почему добиваешься встреч со мной?

— Я тебе уже говорила об этом.

— Что-то не припоминаю. Наверное… из любопытства?

— Из какого любопытства?

— Не знаю. Объясни сама.

— Я тебе уже говорила. Просто мне бывает хорошо с тобой. И этого достаточно.

— А что ты подразумеваешь под этим «хорошо»?

— Сама не знаю. Есть вещи, которые невозможно объяснить.

— Но обычно ты ведешь себя по-другому. Обычно ты совсем иная.

— Или притворяюсь иной, как знать? Есть вещи, которые невозможно объяснить.

Иногда менялся тон диалога или повод, или они менялись ролями. Например, начавшееся охлаждение Жасинта вдруг объясняла так:

— Мое тело словно тихое озеро. И сердце мое тоже безмятежно. С тобой я обрела покой. А ты, мой воитель?

— Ты смешиваешь удовлетворенность с утомлением. Я страшно устал. Если желаешь знать правду, сегодня я с большим удовольствием просто бы посидел в этом кресле.

— Как ты можешь так говорить? Неужели мы здесь за этим? Даже когда ты идешь до конца, сердце твое остается на полдороге. Ты никогда не даешь ему почувствовать радость победы.

Словно она опять спросила: «Какого цвета представляется тебе мир?»

Жасинта обезоруживала его, покорно предоставляя то, что он желал завоевать в борьбе, — их мимолетные, внезапные свидания. Разве мог он знать, какая из Жасинт ожидает его в комнате Барбары на этот раз?

— Мне хотелось кричать, любимый. Ты сводишь меня с ума.

— Так кричи. Барбара не обидится. Она, наверное, привыкла к поведению своих гостей.

— Грубиян! Невежа! — И руки Жасинты, сразу похолодев, разжались. Она оттолкнула Васко. Такого оскорбления она не могла снести.

И дело этим не кончилось. В своем озлоблении Жасинта не знала границ и до капли выпивала чашу собственной желчи. Васко так и не узнал, когда начались телефонные звонки. Он мог бы догадаться, если бы лицо Марии Кристины не выражало всегда упрека и страдания, была к тому причина или нет. В телефонной трубке раздавался измененный голос: «У меня сегодня свидание с вашим мужем. Позднее я вам сообщу где». Разумеется, этого не сообщали, но и полуправды для Марии Кристины было достаточно. Как знать, если б беспочвенные подозрения оправдались, к уязвленной гордости Марии Кристины, к ее (все еще недоверчивому?) удивлению, возможно, прибавилось бы торжество от того, что она может наконец осуждать и страдать с полным на то основанием. Однако на звонки она реагировала с достоинством — молча вешала трубку и порой даже находила в себе мужество не дослушивать до конца. Лишь однажды Мария Кристина не смогла удержаться от вопроса: «Кто вы? Проститутка?» Смежив веки, Васко выслушал ее рассказ об этих наглых звонках, когтистая лапа сжала его сердце, и он чуть было не сказал:

— Это Жасинта.

Когда наконец минует длинная ночь, в спальню заглянет рассвет, положив конец бессоннице, и прерывающийся голос Марии Кристины совсем смолкнет, охрипнув от рыданий и криков, он уйдет, чтобы избежать объяснений. Уйдет, прежде чем эти с трудом подавляемые страдания станут спектаклем. Но он не ушел, и Мария Кристина так и не услышала от него имени той, что доносила на себя из любви к предательству, хотя и оставалась в маске. Внезапно рука Марии Кристины сжала его руку, и они задремали в уже залитой солнцем комнате, измученные словами, которые остались невысказанными.

После стольких лет совместной жизни Мария Кристина, казалось, уже ничем не могла его удивить, и все же в ту ночь она предстала перед ним в новом свете. Обычно, когда он возвращался домой, его встречала женщина с опущенными глазами, с застывшим, покорным лицом, по тону, каким она говорила: «Где ты пропадал, Васко? Я по тебе соскучилась. Мне тебя не хватало», можно было догадаться, что горечь и затаенный страх победили в ней самолюбие. Эта женщина примирилась бы и с ответом, унижающим ее достоинство. До сих пор она подозревала его в измене лишь потому, что ей это нравилось, а не потому, что и вправду допускала такую возможность, но после той ночи измена мужа получила для нее смысл риска, необходимого, чтобы вновь обрести то, что их связывало. Эта женщина была способна простить. «Расскажи мне, что произошло, Васко, и мы вместе постараемся забыть». Или загадочно бросить: «Помоги мне» — и тут же найти слова, приглушающие этот призыв. Ее силы подтачивали чередующиеся приступы возбуждения и апатии. Она отыскивала у него на рубашке пятна губной помады — Жасинта сообщала о них с садистской жестокостью («Ваш муж не заметил, что у него на рубашке остались следы моей помады, но вам, моя милочка, будет нетрудно их обнаружить».), звонила ему в кафе или мастерскую по самому незначительному поводу, вынуждая лгать. Удивительная Мария Кристина; неуверенная в себе, пылкая и преданная, готовая платить любую цену за его любовь.

Как-то раз в метро напротив них оказалась супружеская пара. Она была маленькая с припухшими веками и увядшим ртом, но стоило ей взглянуть на мужа, лицо ее освещалось молодой улыбкой и она расцветала, будто цветок под солнцем. Отыскав наконец предлог, чтобы незаметно прикоснуться к нему, она с детски озабоченным выражением стала отряхивать пыль с его пиджака. Сначала Мария Кристина наблюдала за ней со сдержанным чувством, потом с симпатией и даже умилением. Она оперлась о руку Васко, словно прося нежности, и так они дошли до дому. «Хочешь выпить?» Она приготовила его любимый аперитив, добавив несколько капель джина, чтобы лимон пропитался сладковато-горьким напитком. И когда Васко поблагодарил ее за непривычное внимание, Мария Кристина взяла его руки, поцеловала их, чуть коснувшись губами, и взгляд ее выражал не только тайную гордость, но и боль.

Эта метаморфоза льстила ему и, как ни странно, удерживала от признания: «Жасинта — моя любовница. Это она тебе звонит. Она не стоит того, чтобы скрывать ее имя». Несколько недель он был полон радостного энтузиазма, доверия, которое считал окончательно утраченным, вновь ощущал в себе прилив сил, желание работать. Радость, однако, иссякла, едва он узнал, что Жасинта возобновила свои звонки и в одном из разговоров намекнула Марии Кристине, что пора бы им наконец встретиться и решить, кому из двоих должен принадлежать Васко. Она так и сказала: принадлежать. И Мария Кристина, которая теперь жила в ожидании телефонных звонков, приносящих все новые доказательства неверности мужа, простодушно согласилась. Встреча должна была состояться в церкви. «Но как же я вас узнаю?» И голос в трубке, откровенно наслаждаясь ребяческой наивностью вопроса, ответил: «Да очень просто, сами увидите…» — «Что вы этим хотите сказать?» — «Ничего… Только то, что сказала». Стало быть, они знакомы. С самого начала Мария Кристина подозревала это. «Давайте встретимся… сегодня после обеда?» — «К чему такая поспешность?.. Увидимся как-нибудь на днях, я потом скажу вам когда».

Такой ли происходил между ними разговор? Разве узнаешь, Васко? Наверное, что-нибудь в этом роде.

Стоит ли говорить, что Жасинта на встречу не явилась, скорее всего, злорадствовала, наблюдая откуда-нибудь за тщетными поисками Марии Кристины. («Дорогой мой! Мне сказали, будто твоя жена подкарауливает в церкви твоих любовниц. С ней что-то неладно, обрати внимание. Не помню уж, кому она признавалась в своих чудачествах». — «Да в чем дело?» — «Не сердись, дорогой. Кажется, ей кто-то позвонил или она сама вбила себе в голову, что твои любовницы станут в церкви замаливать грехи». — «Это ты ей звонила?» «Отпусти мою руку, Васко, не будь грубым. Ты, кажется, считаешь меня дурочкой? Неужели ты не понимаешь, что я меньше всего заинтересована в…» «Замолчи, Жасинта, мне противно тебя слушать».) Васко стоял у окна и вдруг увидел Марию Кристину, возвращающуюся домой. Она переходила улицу, точно сомнамбула, не обращая внимания на автомобили, которые угрожающе рычали вокруг нее. Когда он открыл дверь, ее померкшие глаза уже не молили.

— Я требую правды, Васко!

Но правда, пусть и желаемая и необходимая, была бы жестокостью.

XII

«Если хотите, хоть завтра», — тихо ответила Жасинта, не скрывая жадного нетерпения, прежде чем их услышал тот, кто проходил неподалеку по усеянной сосновыми иглами тропинке. Хоть завтра. От волнения он не спал всю ночь, предвкушая то, что неизбежно должно было случиться. Ничто не помешает ему продолжить эту встречу, означавшую для него запоздалую, но все еще спасительную возможность освобождения. И потому он думал о Марии Кристине, а не о той, другой, ворочаясь с боку на бок без сна, во влажной от пота пижаме, ожидая, когда раздастся предутренний шум и скрытые под землей артерии города выплеснутся на поверхность; когда первый автобус, пыхтя от натуги, взберется на вершину холма, испустит хриплый стон во время секундной передышки, пока шофер переключает скорость, словно размышляя, покориться тишине либо взорвать ее, — о ней он думал, о своем сыщике, искалеченном тираническим рвением шпионить и притеснять. На сей раз он пойдет до конца, продираясь сквозь ряды колючей проволоки, даже если на ней останутся клочья его кожи. Это решение было вызвано отчаянием или, быть может, желанием отомстить, возникшим в тот момент, когда к потрескиванию разогретых на солнце сосновых шишек прибавился глухой предательский шум шагов того, кто шел требовать у него отчета, поддался он или нет соблазну. Впрочем, стоило Марии Кристине подстеречь эту бессонницу, эту тревогу и допросить его, по обыкновению, повелительно, будто выворачивая наизнанку, в темноте пробегая пальцами по его лицу, словно можно на ощупь почувствовать ложь, он, вероятно, отказался бы от своего намерения. Но она спала. Запыхавшись, вскарабкался на холм утренний автобус, предвещая уличную толчею, выкрики продавцов газет, неудержимый бег автомобилей, от которого содрогались каркасы домов, усталое пробуждение горожан, раздраженно готовящихся к началу нового дня (впрочем, не к началу, а к монотонному ежедневному повторению, словно жить — значит выполнять тягостный долг). Когда Мария Кристина встретилась с ним за завтраком, не нарушая молчания, которое она хранила со вчерашнего вечера, точно горячую золу в камине, предвкушение дневной суматохи уже ощущалось в нервных жестах Васко, в его отсутствующем выражении лица, хотя он еще был здесь, рядом с нею.

«Завтра», — сказала Жасинта. И от этого завтра его отделяло несколько часов. Однако по мере того, как шло время, Васко находил все больше причин, способных помешать встрече или изменить его решение. И виноват тут был не только страх перед последствиями этого нелепого похождения, достойного закусившего удила подростка, не только трусость, но главным образом лень. Жизнь его текла вяло, точно усмиренная река. Он не любил водопады и скалистые ущелья, ведь, преодолевая их, можно разбиться в кровь. Жизнь без событий, лишь с редкими подземными толчками. Выходила ли эта река когда-нибудь из берегов, обретая прежнюю неукротимость? Словом, еще не поздно было отказаться от встречи с Жасинтой в мастерской.

Мастерская находилась в центре города, на старой площади, которая по инерции, а вовсе не из любви к прошлому сопротивлялась мошенническим ухищрениям строителей, прокладывающих улицы где попало. В тени огромных деревьев сквера стояли скамейки, сюда едва доносился грохот ближнего проспекта, и под убаюкивающее журчание фонтана здесь дремали после обеда старики, а дети шумно резвились среди кустов, точно птицы на закате. Иногда, перед тем как начать работать, Васко тоже сидел на скамейке. Казалось, что от стариков, почти всегда одних и тех же, осталась одна оболочка, что жизнь ушла из них и больше им не принадлежала. Зато им принадлежали деревья, фонтан, птицы, размеренный бой часов. Приятные воспоминания о прошлом, всегда безмятежные и безмолвные, лишенные сожалений. Поэтому, когда здесь бросали якорь выплывшие из бурного уличного потока, их встречали недружелюбно. Старики просматривали газеты, придирчивым взглядом блюстителей нравственности неодобрительно наблюдая за вырождающимся и чуждым им миром. А когда газета была прочитана от строки до строки, они садились на тщательно сложенные страницы, оставляя для обозрения лишь узкую полоску, но и ее ревностно оберегали от назойливых глаз посторонних. Здоровались они друг с другом, точно члены тайного общества. Любимой темой их разговоров были болезни, о которых они рассуждали со знанием дела и гордостью. Особенно, будто почетной привилегией, гордились те, у кого были наиболее тяжелые и неизлечимые болезни: «Меня уже дважды резали. Довольно. Больше я им не дамся». И обменивались советами, весьма сомнительными и основанными лишь на расхождении с общепринятой в медицине точкой зрения. Те, кто не мог похвастать солидным опытом по части недугов, еле осмеливались подать голос. Разговор начинался так:

— Ну как сегодня ваша печень?

— Ох, и не говорите! Такая горечь во рту!

— Попробуйте магнезию, сразу большую дозу. Ничто с ней не сравнится, я проверил это на собственном опыте. Только купите английской, она гораздо лучше. Вы еще не знаете, мой друг, что такое воспаление печени!..

Порой дети прерывали игры, глядели на стариков с интересом или недоумением и тут же убегали. Будто никогда и не знали об их существовании. Будто мир стариков не был реальным миром.

Васко наблюдал за стариками и за детьми рассеянно, оставаясь только зрителем. Но однажды его внимание привлек мальчишка — худенький, кожа да кости, на бледном лице — глаза-угольки. Мальчишка приходил в сквер, чтобы подружиться с остальными, но дети с презрением отталкивали его и дразнили «голодранцем», наверное, из-за выцветшей голубой блузы, которая, без сомнения, была с плеча взрослого мужчины. «Голодранец! Голодранец!» кричали они с бессмысленной жестокостью. Его прогоняли, но он тут же являлся вновь и бегал, воображая, будто и он участвует в игре, иногда, правда, ему разрешали заменить кого-нибудь из опоздавших, тогда он быстро стаскивал блузу, хохотал по любому поводу, подчинялся каждому приказанию, не обращал внимания на обиды, пока из переулка не доносился крик, заставлявший его замереть на месте: «Кто тебе разрешил бездельничать?» Должно быть, кричала мать или бабка. Игра на мгновение прекращалась. Он поднимал блузу с влажной травы. Старики вновь задремывали. И по-прежнему доносился издалека невнятный уличный шум.

Но пора в мастерскую, раз уж встреча должна состояться. Входили в студию через дверь, ведущую на голубятню, страдавшую от дурного соседства кабаре, и, миновав коридор, вернее, галерею, где холод пробирал до костей, как в подземелье, попадали в застекленный внутренний дворик. Этот дворик и служил мастерской. По вечерам здесь была слышна музыка — репетировал оркестр кабаре, сначала оркестранты после бессонной ночи играли вяло, но постепенно ритм ускорялся, становясь все неистовее, и наконец в еще пустом зало мелодия бушевала точно одержимая.

Васко прислонился к садовой решетке, прежде чем войти в студию. Надо было собраться с мыслями и найти подходящий предлог, чтобы отослать домой двух помощников, хотя те знали, как и он, что барельеф, над которым они сейчас работают, через неделю нужно сдать заказчику. Впрочем, если бы он и придумал правдоподобное объяснение своему внезапному желанию остаться в мастерской одному (объяснения, которые приходили в голову ночью, казались теперь смехотворными — ночная ясность при свете дня оборачивалась нелепостью и безрассудством), кто мог поручиться, что какой-нибудь из этих небрежно одетых юнцов с шевелюрой неприкаянных ангелов, которые в упоении носились по беспорядочно загроможденному ателье, точно жеребята по лугу, не ворвется сюда с обычной бесцеремонностью. Представив такую возможность, он впервые взглянул на них словно со стороны: все они мнили себя непризнанными гениями, все открыто враждовали друг с другом, а их презрение к авторитетам было не больше, чем рассчитанная на эффект поза, — словом, все это сборище паразитов ему давно пора было прогнать. Он захлопнет у них перед носом дверь. Захлопнет дверь перед кем угодно. Перед целым городом. Но Жасинта? Так ли он уверен, что она не забыла об их вчерашнем уговоре? То, что произошло в загородном доме Малафайи в тот день, когда сосновые шишки потрескивали от знойного дыхания лета, имело значение для Васко, который привык подчиняться случаю, не думая о последствиях и даже не находя в себе мужества воспользоваться удобной возможностью, — для Васко, но не для Жасинты, которая легкомысленно целовалась с ним только потому, что в то мгновение ей этого хотелось, и, может быть, уже забыла о своем порыве. Васко знал эту породу людей. Знал и как питающий к ней отвращение зритель, и как статист. И с этой потерявшей стыд женщиной, не знающей, куда девать свой досуг, он решил взбунтоваться против деспотизма Марии Кристины? Во всяком случае, если он решит ожидать ее, и, может быть, напрасно, — надо освободить территорию. В его распоряжении оставалось несколько минут. Пытаясь прийти к окончательному решению, Васко прислонился к решетке с видом профессионального бездельника, который, останавливаясь по дороге от портного, разминает сигару (на улице они всегда курят сигары), и недружелюбно поглядывал на прохожих, будто между ним и прохожими назревала ссора. А способов ускорить ее было немало. Например, неторопливо раздеться на глазах у всех и пройтись по проспекту. Наверное, нагота покажется более вызывающей, если оставить на шее галстук. Или же прогуляться по улице в красном, зеленом или лиловом пиджаке, лишь бы цвет был непереносимо ярким. Представив себе эту сцену, он затрясся от немого смеха, даже мускулы живота заболели. Ядовито-зеленый пиджак, цвета салата-латука. И шокирован будет не он, а прохожие, им будет неловко смотреть на него. Как на того субъекта, которому взбрело в голову помочиться на виду у всех неподалеку от строящегося здания. А почему бы нет? Он не очень заботился о приличиях, пусть отворачиваются другие. Вот именно, пусть отворачиваются другие. Или не надевать яркого пиджака, не разгуливать голым, а плевать в каждого проходящего мимо агента тайной полиции. Обычно он сразу, особым чутьем угадывал эту разновидность рода людского.

Плевать, как тот врач, его товарищ по заключению. Но в таком случае ему понадобилось бы мужество этого врача, его отвращение, гнев и отчаяние. Ты слышишь меня, Алберто? Считаешь ли ты такой поступок безрассудным, самоубийственным или поистине мужественным? Всякий раз, как инспектор полиции или фашистский главарь оказывались поблизости от врача, он плевал. Однажды сам начальник тюремного госпиталя («В тюрьме даже птицы принадлежат мне».), не веря глазам своим, спросил:

— Что это вы плюетесь?

— Условный рефлекс. Помните учение Павлова? Так вот, всякий раз, когда я вижу дерьмо, я не могу удержаться, чтобы не плюнуть.

Это закончилось… чем это закончилось, Алберто? Ссылкой на пустынный остров в Атлантическом океане. Но тебя интересует, Алберто, что произошло между первым ударом полицейского, нанесенным металлической бляхой, удвоившей силу кулака, и ссылкой на остров?

Тот врач — Дуарте Гастао — был арестован в шесть утра. Противозаконно: ты знаешь, что нельзя производить аресты до восхода солнца. Но они не соблюдают прежних предписаний, как и многого другого. Полицейские барабанили в дверь до тех пор, пока не разбудили служанку, которая вышла к ним. Агент тайной полиции осведомился, дома ли господин доктор, у него, дескать, неотложное дело, жизнь его родственника в опасности. Служанка постучалась к хозяину, передала просьбу. Неотложное дело? А о какой болезни идет речь, он же узкий специалист, а не врач-терапевт. В квартале много терапевтов, может быть, посетитель ошибся адресом. Служанка вернулась с ответом. Нет, больной требовал именно этого доктора и никакого другого. Однако что-то в поведении незнакомца насторожило девушку, и она прибавила:

— Посетитель настаивает, но почему-то он мне не нравится. Не ходите, господин доктор!

Врач поднялся с постели и спросил, не открывая двери:

— Что случилось?

— Вас вызывают к больному.

— Вам уже объяснили, что я практикую в узкой области и там нет неотложных случаев.

— Хватит разыгрывать комедию, открывайте. Мы из полиции.

Он открыл дверь, пригладил растрепавшиеся пышные волосы, выпрямился.

— А откуда я могу это знать?

Один из бандитов — всего их было четверо, притаившихся в глубине лестницы, — указал на металлическую бляху, вроде звезды шерифа из ковбойских фильмов. И что-то в этом жесте было непристойное.

— Мне этого мало.

— Зато нам достаточно.

Потеряв терпение, главарь отодвинул врача в сторону, и бандиты ринулись по коридору. Врач возмутился, чувствуя, что его охватывает гнев.

— Как вы посмели лгать? А если я теперь откажу человеку, который действительно нуждается в моей помощи? И все по вашей вине.

— Мы не хотели вас пугать. Поэтому так и поступили. Люди почему-то боятся нас, хотя и без всяких оснований. Вот мы и прибегаем к маленьким хитростям, совершенно безобидным.

Полицейский говорил с едва ли не детским простодушием, и на мгновение врач даже усомнился, издевка ли это.

— Что же вам в конце концов нужно?

— Произвести в вашем доме обыск.

Врач подумал, что, возможно, будет благоразумнее не мешать им, чтобы не навлекать на себя новых насмешек. Агенты проводили обыск методически, не торопясь, от столь опытных людей вряд ли могло что-нибудь укрыться. Жена врача, немка, оставалась в постели не в силах встать, словно парализованная страшными воспоминаниями своей юности. Но когда они принялись рыться в ее белье и на туалетном столике, она возмущенно сказала:

— Вы напомнили мне о моей родине. Напомнили о нацистах.

Главарь шайки побледнел, его толстые, как сардельки, пальцы задрожали.

— Не рано ли делать такие сравнения? Вы, сеньора, пока еще мало нас знаете.

Он был прав. В то утро она не могла и предположить, что ее ожидает. День за днем, долгими часами просиживала она у тюремного окна для справок, под палящим солнцем, обжигающим лицо и мозг, в ожидании, что ее выслушают наконец, скажут, где теперь ее муж, жив он или уже одной ногой в могиле.

Полицейские отложили в сторону книги и бумаги, показавшиеся им наиболее подозрительными. Один пз них с торжествующим видом указал на маленькую шкатулку, в которой лежал ключ.

— Разумеется, это ключ от тайника?

— Понятия не имею, что вы хотите этим сказать.

— Ключ от сейфа, где вы храните партийные документы.

— Это ключ от могилы моей матери. И мне непонятно, при чем тут Коммунистическая партия.

— Кажется, вы не очень понятливы. Ничего, потом станете лучше нас понимать. Со временем.

Другой нашел коробку с коллекцией монет, среди них были и русские чеканки 1925 года — дядька врача путешествовал тогда по Советскому Союзу — и несколько значков с изображением Ленина. Этот другой разволновался сильнее того, что обнаружил таинственный ключ.

— Русские монеты? — спросил он, словно обнаружил партийную кассу. Это была важная улика.

От возбуждения обнажились его зубы, гнилые, кроме одного, который казался нелепым из-за своей белизны, но и по нему уже ползла от трещины угольно-черная гниль.

— Русские? — повторил агент.

— Да, русские.

— Это мы и сами видим, — вмешался главный. — Вы коллекционер?

— Мне подарил их двоюродный дядя.

— Которого, разумеется, уже нет в живых. А может быть, двоюродный дед. Или прадед.

— Вы угадали. Двоюродный дед.

— Мы всегда угадываем.

— Будьте любезны занести в опись год чеканки монет, — потребовал врач.

Агент машинально поднес одну из монет к глазам и продиктовал своему коллеге:

— Запиши, что мы обнаружили сорок шесть монет выпуска 1925 года. И три значка, или как они там называются, с изображением Ленина.

— Я не понял. Три значка с чем?

— С изображением.

— Выражением?! Пиши лучше сам.

Врач запротестовал:

— Вы не можете производить опись без понятых. Моя жена и дети не имеют права быть понятыми, служанка тоже. Надо позвать кого-нибудь.

— У нас есть свои понятые… Или вы им не доверяете?

— Я позвоню двум друзьям, чтобы они сюда пришли.

— Вам не разрешается разговаривать по телефону. И вообще, прекратите валять дурака.

— Но это же насилие.

— Называйте, как вам угодно.

Врач еще раз, еле сдерживая ярость, оглядел разбросанные по полу бумаги и одежду, распоротую обивку мебели и спросил:

— Вы уже кончили?

— Более или менее. Осталось только захватить вас с собой.

— Вы меня арестуете?

— Об этом нет и речи. Просто вы поедете с нами, чтобы дать показания.

— Я не знаю ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.

— А вдруг знаете.

Тогда жена закричала:

— Они лгут! Лгут! Его бросят в тюрьму. Я знаю, они лгут!

Так она кричала несколько месяцев, но потом, поняв свое бессилие, замкнулась в суровом молчании, за которым таилась боль, тревога и обида. Она перестала доверять даже друзьям, и это недоверие как бы окружило ее кольцом. Тоже тюрьма своего рода. Когда ей разрешили навещать мужа, она вскоре догадалась, что он боится этих свиданий. Отчасти потому, что встреча с близкими расслабляла его, отчасти потому, что до каждого свидания и после его подвергали особенно строгим допросам, и полицейские становились еще более жестокими.

Однажды она узнала, что ее муж в карцере. Но, Алберто, знать — это совсем не то, что испытать самому. Нары. Полутемная клетка, только под потолком сонно мигает лампочка, покрытая слоем пыли. В дверях глазок. Вместо окна щель с железными прутьями. Теснота, сжимающая, как намордник. Дневной свет с трудом пробивается сквозь мрак. Размеренно капает из крана вода. Когда кончается день и начинаемся ночь? Как их отличить друг от друга? Забываешь, какого цвета солнце. А они твердят: «Все равно вы признаетесь, все равно вы во всем признаетесь. Ваше сопротивление бессмысленно. Вы еще попросите, чтобы мы пришли сюда выслушать то, что вы от нас утаили». Так они говорили ему, так они говорили мне. Глаза наливаются кровью, от ярости ничего не видишь, теряешь сознание. Боли уже не чувствуешь. Бейте, сколько угодно. Когда меня привели наверх, в светлую камеру с зарешеченным окном, выходящим на улицу, в мир, в жизнь, я так ликовал, что не мог уснуть. В тот раз я, увы, был очень близок к тому, чтобы сдаться и сделать все, что они от меня потребуют.

Да, начальник тюремного госпиталя… «Здесь, в тюрьме, даже птицы принадлежат мне». Во время наступления фашистов в России охрана будила заключенных по ночам, и начальник тюремного госпиталя сообщал им очередную фальшивку: «Сталинград пал. Теперь Гитлер повернет к Пиренейскому полуострову. Уж он-то вами займется, можете не сомневаться, а среди коммунистов устроит чистку. И расправится с вами с первыми». Он вглядывался в лица арестантов, выискивая в них признаки страха, и продолжал, манерно покачиваясь: «Но мы не хотим доставлять такого удовольствия иностранцам. Мы сами вас расстреляем, голубчики! И приступим к этому немедленно!» Нас вталкивали в броневики и отвозили на пустошь Монсанто. Высаживали там, где было побольше деревьев: «Теперь идите. И даже можете попытаться бежать, мы на вас за это не рассердимся. Тем увлекательнее будет охота». Заключенные ходили, едва переставляя ноги, и терялись в догадках, что же произойдет дальше. Свет прожектора освещал наши спины, словно выбирая цель, казалось, тебя обжигает вспышкой бесшумного выстрела. «Шагайте не останавливаясь. Быстрей, быстрей».

И мы ожидали, что вот-вот затрещат ручные пулеметы. Кто-то упадет первым? Почему они медлят? И чем дольше было это ожидание, тем сильнее овладевало нами искушение бежать: достаточно броситься в заросли кустарника, и ты спасен, пускай придется целую ночь бежать, не разбирая дороги, пускай сердце разорвется от усталости, все равно ты будешь спасен… Что предпочесть: пассивное ожидание смерти или смерть мгновенную, и все же дающую шанс на спасение… Однако попробуй юркнуть в лесную чащу, когда все вокруг освещено этими проклятыми прожекторами. И вдруг раздается взрыв хохота. «Возвращайтесь в бронемашины, дурачье! Эта работенка для гаулейтера. Мы только хотели вас попугать».

А что теперь, Алберто? Нелепая игра в прятки, чтобы никто не догадался о моей встрече с Жасинтой. Кан мне выкурить из мастерской помощников? Мы живем в подполье. Тебе не знакомо это чувство? Мы живем в подполье, и даже наша совесть в подполье. Что теперь, Алберто? Подозрение, ложь, боязнь яркого дневного света. Мы больны. Мы пристрастились к разоблачениям, но нами владеет страх перед карой.

Пожалуй, он еще успеет выпить чашку кофе в соседней со студией кондитерской, сев около двери, откуда увидит каждого, кто пройдет мимо. Например, Жасинту. Он скажет помощникам: «Сегодня вы свободны. У меня гости, скульптор из Милана». Они, конечно, не поверят. Но какое это имеет значение?

Васко вошел в кондитерскую. На своем обычном месте сидел вышедший на пенсию рабочий. Очки в тонкой оправе на исхудалом лице. Такие обычно читают от доски до доски вечернюю газету и бывают подробно осведомлены обо всех судебных процессах. Сидящая за соседним столиком женщина из простонародья, из тех, что любят бить себя кулаком в грудь, обращалась к нему громовым голосом, едва ли не требуя, чтобы и остальные приняли участие в разговоре. Конечно, она жила где-то неподалеку и чувствовала себя в кондитерской как дома. У нас еще встречаются островки, заселенные провинциалами, приехавшими в столицу и даже в ней родившимися, — последние оплоты общительности. Женщина хвасталась, что продала какому-то «наполовину свихнувшемуся» холостяку вырезанные из журнала снимки полуобнаженных женщин.

— У него все стены заклеены этими бесстыдницами. Кино, да и только.

Начало было многообещающее. Рабочий-пенсионер, сохраняя строгое выражение лица, переменил позу и с наслаждением закурил.

— Настоящие ему не нужны, с него довольно бумажных. Он живет один, родители умерли, но оставили ему капиталец. Деньжонки у него водятся, понятно? Однажды бедняга признался мне: «Знаете, сеньора Мариана, я провел дивную ночь с той девицей, что вы принесли на прошлой неделе. Какая женщина! У вас не найдется еще одной с таким телом?» Этот горемыка листок бумаги называет женщиной! Когда я приношу ему фотографии, он говорит мне рассказчика с упреком уставилась на Васко, словно призывая быть внимательнее, — он говорит мне, вы слушаете? «Эта не годится, эта подходит», — все зависит от пышности груди, и дает кучу денег.

Женщина отпила кофе, чтобы для пущего эффекта выдержать паузу, и завершила негодующим тоном:

— А когда я прихожу домой и отдаю кредитки моему муженьку, он, негодник, еще издевается надо мной! Виданное ли дело, сеньоры! Слышишь от него одни насмешки: «Сегодня ты опять подцепила молодчика?..» Беда, да и только!

Васко бросил на прилавок мелочь, а пенсионер расправил газету, делая вид, что эта глупая болтовня его вовсе не интересует.

Через полчаса Васко остался в мастерской один. Помощники испарились, ничего не сказав в ответ на его неуклюжую ложь. Смешное мальчишество. Теперь оставалось только ждать. Он спрятал ручные часы в карман пиджака, не желая замечать время.

Наконец появилась Жасинта. Она вошла в студию спокойно, без удивленных возгласов, словно давно привыкла к подобным местам. Однако немного погодя, когда она стала оглядываться, в глазах ее появился испуг, как у зайца, вдруг обнаружившего в двух шагах от себя капкан.

— Какой беспорядок! Как можете вы, художники, двигаться, я уж не говорю вдохновляться, среди такого хаоса?

— Вопрос не новый. Я слышал его от многих, и всегда составлял мнение о людях, которые его задавали.

Реплика Жасинты, напомнившая ему о том, что так любила повторять Мария Кристина, пока не отказалась от намерения завладеть его последним прибежищем, успокоила Васко. Теперь он мог быть резким и даже отвергнуть ее.

— Вы рассердились, Васко?

Это коварное «Васко», произнесенное с нарочитой фамильярностью, придало ему смелости. Попытавшись взять у нее сумочку, он шутливо ответил:

— У художников, признаюсь вам, свое представление о порядке и беспорядке. Вероятно, поэтому они уходят из дома, когда прислуга начинает убирать квартиру…

— Что значит «свое»?

— Отличное хотя бы от вашего, насколько я понимаю.

Жасинта чувствовала себя не в своей тарелке, точно сова, которая решила не закрывать глаз при дневном свете. Она теребила сумочку, не выпуская ее из рук не только по рассеянности, но и потому, что с сумочкой чувствовала себя уверенней. То же происходило и с Марией Кристиной в те редкие дни, когда она отваживалась прийти сюда.

— А разве вам известны мои мысли?

Она спорила без азарта. Просто произносила слова. Совсем как Мария Кристина. Это открытие доставило ему удовольствие. Обе чем-то напоминали друг друга.

— Не откажите сообщить мне о них.

Жасинта улыбнулась, но улыбка ее была искусственной, точно она позировала фотографу. Смеялся только рот с тщательно ухоженными, хотя и немного пожелтевшими от никотина зубами. Васко все увереннее подталкивал зайца к ловушке, ослеплял сову необычностью обстановки. Тогда он и не думал, что это для него единственная возможность вести игру.

— Если уж вам так хочется, давайте сразу договоримся: я буржуазна до мозга костей, погрязшая в быту, раба пылесоса и прочих достижений техники. Но если вы убедитесь в обратном, не вздумайте просить у меня разъяснений.

— Вы мне угрожаете?

— Чем может угрожать женщина с умственным развитием прислуги?.. Ну, оставим препирательства, я слабый противник, и продолжайте заниматься своим делом, если желаете доставить мне удовольствие. Вы ведь работали?

— Я ждал вас.

— Ах да, я предложила себя в натурщицы… Вероятно, поэтому вы так грубо выхватили у меня из рук сумочку, опасаясь, что я сбегу? Прежде чем мы приступим, признаться откровенно, мне хотелось бы видеть ваши руки, как бы это сказать? — в действии.

— В действии?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду…

— Чем же вас привлекают мои руки?

— Они мускулистые, могучие, грубые. Руки мужчины. — Она замолчала, проглотила слюну, чтобы справиться с мешавшим говорить волнением. — И жестокие.

Васко почувствовал, что эти слова обожгли его. В них слышалась страсть, преодолевшая сдержанность первых минут. Мария Кристина и Жасинта могли быть похожими во многом, только не в этом, а он всегда мечтал встретить женщину, которая не признавала бы страсть лишь как условие, предусмотренное брачным контрактом, без чего она становится непристойностью. Однако он решил пока сопротивляться, растопырил пальцы и стал разглядывать их с подчеркнутым самодовольством.

— Толстые, грубые…

— Я сказала, мускулистые, могучие…

— Но также и грубые. Знаете, для меня это открытие. Теперь я понимаю, почему они так неловко приступают к работе.

— Пожалуйста, не шутите.

— Будь у вас чуть побольше проницательности, вы догадались бы, что я не шучу.

Он и впрямь не шутил. Да и она тоже. Эти руки, жестокие и порочные, пленили ее. Она жаждала ощутить их прикосновение, медленно согнула его растопыренные пальцы, приложила их к груди и замерла, прикрыв глаза. Почувствовав, что он лишь вяло поглаживает, Жасинта, никак этого не ожидавшая, выпустила руку Васко.

— Ознакомились с моделью? Она вам подходит?

Жасинта предлагала себя, но ей не хотелось, чтобы Васко, этот отшельник, этот дикарь с грубыми руками, лишил ее иллюзий. Все должно произойти так, как она рисовала себе. Как произошло бы накануне, на склоне дня, если бы в ста метрах от студии Малафайи не послышался шум, не похожий на монотонное поскрипывание сосен. Время для натиска было упущено, и теперь не следовало торопиться.

— Вы мне не ответили. Вы уже представляете, что будете делать? — Голос ее стал настойчивым, нетерпеливым. — Голову, бюст, что-то другое? Отвечайте, но молчите!

Он разглядывал ее с вежливым презрением. Хотя, если говорить откровенно, его волновало нетерпение Жасинты.

— Я отвечу очень скоро. Но пока я еще не изучил модель.

— Я облегчу вашу задачу.

Минуту спустя она стояла перед ним обнаженная, и глаза ее смотрели с мольбой сквозь горячую пелену, которая их заволокла.

— Подойдет вам… такая?

Обладание было грубым, как насилие. И через час он с наслаждением и тревогой понял, что это только начало. Жасинта не была похожа на Марию Кристину — она не станет страдальчески морщиться, завершив то, в чем не могла отказать мужу, не станет отчужденно молчать или говорить пустые фразы, чтобы вернуть чувствам пристойность, погасить их пыл. В этом теле, теле Жасинты, огонь, вспыхнув, становился всепожирающим. И, разжигая его настойчиво и умело, — Жасинта загоралась сама. «Целуй меня, любимый. Мучай меня, оскорбляй, делай со мной все, что хочешь». И пока губы Жасинты касались его затылка, груди, живота, Васко охватывала дрожь, ему передавалось ее неистовство. Отныне скука, желание, сострадание станут, как приливы и отливы, чередоваться с этой бурей или сопутствовать ей.

— Пора уходить. В этот час обычно приходят посетители.

— Не говори мне о других.

— Кому-то из нас надо о них думать.

— Я охотно уступаю это тебе. — Но тут пальцы Жасинты впились в его плечи. — Кто эти другие?

Не отвечая, он высвободился из ее объятий и поспешно стал одеваться.

У него в голове вдруг словно загрохотал мотор. Время от времени с ним такое случалось, и всегда неожиданно. На клетки мозга грубо и неожиданно обрушивался адский шум, скрежет приводимых в движение шатунов и поршней, оглушительный треск зубчатых передач. В тюрьме, перед тем как избить его до полусмерти, они завели мотор мотоцикла, он работал все быстрей и быстрей, шум наполнял черепную коробку, сотрясая стены, заглушая звуки, доносящиеся с улицы. И потом, хотя прошло несколько лет, этот грохот вдруг раздавался у него в мозгу. Вот как сейчас.

Нужно поскорей закурить, уйти, убежать отсюда. На улице к нему вернется спокойствие и самообладание. Он присел на край обшарпанного табурета, достал с полки бутылку виски. «Кто эти другие?» Непрекращающийся треск мотора и непонятно откуда взявшаяся, далекая музыка. Пение придавало им мужества. Однажды на допросе он тихо напевал мелодию из кинофильма «Мост через реку Квай» и видел перед собой не агента тайной полиции, а английского офицера, стойко сражающегося под лучами раскаленного солнца. Когда им становилось известно, что кого-нибудь из товарищей подвергают пыткам, затягивали «Марсельезу», гимн партизан, постепенно песню подхватывали все камеры, и она становилась общей болью, общей силой, общей надеждой.

Жасинта тоже одевалась. Движения ее снова стали медленными, и, глядя, как она натягивает золотистые чулки, Васко почувствовал желание снова притянуть ее к себе. Но не притянул. Алкоголь настроил его на мрачный лад.

— Что ты обо мне думаешь, Васко?

— Ничего особенного.

— Даже после… этого?

— Именно после этого.

Мимолетно промелькнувшая горькая тень сразу состарила Жасинту. Она задумчиво допила виски, оставшееся на дне его стакана.

— Ты человек резкий. И непонятный. Поэтому я и потянулась к тебе…

— …К моим жестоким рукам. Они оказались такими, как ты предполагала?

— Да, они меня не разочаровали. Но дело не только в твоих руках. Теперь тебе от меня не избавиться. — Она легонько провела ладонью по его растрепанным волосам. — А ты, ты во мне не разочаровался?

— В чем же еще дело?

— В чем дело? Ответь сначала на мой вопрос. Ты во мне не разочаровался?

Васко покачал головой, зажигая сигарету. Его жест можно было понять и как отрицание и как утверждение. «Теперь тебе от меня не избавиться». «Здесь, в тюрьме, даже птицы принадлежат мне». Он, наверное, тоже любил задавать вопросы. Васко пил, курил, как обычно хмурый и молчаливый, сидя на краю табурета, который не мешало бы заново обить, и хорошо бы кожей, устало рассматривал начатую скульптуру, барельеф, который помощники, должно быть, не успеют закончить к сроку, пятна на стенах, бесконечные эскизы, недовольный своей работой, недовольный собой, и ему казалось, что, хотя этот день ничего не изменил, его мрачное настроение все же было не совсем прежним. Он нуждался в поощрении, пусть даже неискреннем, чтобы их встречи могли продолжаться. Жасинта, однако, не разгадала, что скрывается за его угрюмым взглядом, за враждебностью, с какой он следил, как она суетится среди разбросанных где попало эскизов, не выражая вслух своего восхищения, а если и разгадала, у нее хватило здравого смысла не показать этого. Пускай Васко курит сигарету за сигаретой. Жасинта была опытной женщиной и знала, когда нельзя нарушать молчание.

Лишь выбрав подходящий момент, она продолжила разговор, начав с лестной для него темы.

— Дело еще в том, что ты умный. Для женщины это важно.

Он иронически поклонился в ответ.

Небо за окном бледнело. Но ветерок, шевеливший развешанное во дворе белье, был еще теплым. Жасинта открыла окно и прямо перед собой увидела две иссохшие, как у мумии, руки, обтянутые веснушчатой кожей, которые тянулись к клетке. Желтая птица испуганно встрепенулась, забилась в угол, но и там не чувствовала себя в безопасности. Охваченная беспокойством, канарейка металась по своей тюрьме. Руки принадлежали старухе с растрепанными рыжими космами. Больше во дворе никого не было. Сиеста все еще продолжалась на улице и за облупленными стенами домов. Когда руки старухи исчезли, птица окунула голову в плошку с водой и запорхала с жердочки на жердочку, радуясь своей мнимой свободе.

— Здесь очень тихо, Васко, но это пугает меня. Точнее, я здесь чувствую себя посторонней, понимаешь? Будто я не в городе.

— Ты хочешь сказать, в чужом городе?

— Не вижу разницы. — Жасинта уселась на старую кушетку — студия напоминала склад ненужной мебели — и погладила его по колену, потом ласково коснулась бедра, отчего Васко вздрогнул. — А каков твой город, любимый?

— Мой город?.. Мой город, наверно, и этот, и другой, в котором живешь ты.

Жасинта сразу сделалась серьезной, пальцы замерли на его бедре.

— Я не совсем тебя понимаю.

— Я имел в виду вездесущность, которую мы обретаем и к которой в конце концов приспосабливаемся. Даже физиологически. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что мы начинаем умирать, едва родившись? Смерть бывает разная и не всякая похожа на медленную деградацию.

— Твои слова, вероятно, следует расценивать как осуждение?

— Я давно уже разучился осуждать. У меня нет на это права. Прежде всего мне следует осудить себя.

— За что?

— За то, например, что живу в твоем городе.

Пальцы Жасинты выскользнули, когда он попытался удержать их на своем бедре.

— Хотя ты этого и не сознаешь, ты все время чувствуешь себя как на сцене. Разыгрываешь представление. Кого ты пытаешься обмануть?

Пальцы Жасинты, которые Васко перехватил, когда они потянулись к лежащей на станке пачке сигарет, стали холодными, вялыми. Он отпустил их.

— Пойдем, Жасинта. Я не хочу больше здесь оставаться.

— Ты разыгрываешь представление… а меня это не отталкивает. Напротив. — Она приблизилась к нему, поцеловала в губы. Глаза ее улыбались. Но он не забыл враждебного холода ее пальцев. — Скажи откровенно, Васко, что ты обо мне думаешь?

— Тебя еще интересует, что думают о тебе мужчины?

— Мужчины?.. — Полуоткрытый рот снова потянулся к нему. Однако на этот раз, чтобы укусить. — Да, но только некоторые.

Их губы впились друг в друга, и теперь особенно яростным был поцелуй Васко, который длился, пока он не решился спросить:

— Те, что с тобой спят?

Жасинта побледнела, они смерили друг друга взглядом, и Васко первым отвел глаза, не желая разжигать ссору.

— Ты, как видно, хорошо знаешь город, в котором мы оба живем.

Васко молча следил, как она натягивает перчатки, кажется из белых кружев с пуговками на запястьях, — забавные перчатки, — и направляется к двери. Она не вернется, следующего раза не будет, и это разрешит все проблемы прежде, чем они возникнут. В конце концов ничего не произошло. Что значит для Жасинты еще одно приключение? Но ее шаги еще не смолкли на галерее, а Васко уже охватило волнение. Вдруг она и вправду больше не придет?! Да, он желает, страстно желает, чтобы Жасинта, какая она есть, капризная, легкомысленная, избалованная, возвратилась как можно скорее. Или вообще не уходила из студии.

XIII

Васко раздвинул планки жалюзи, и солнечный луч острым лезвием рассек пополам полумрак комнаты; яблоко, которое Барбара оставила на тарелке, вдруг вспыхнуло, и сразу стало видно, какое оно красное и сочное, должно быть, Барбара собиралась надкусить его, когда послышался звонок в дверь, робкий, будто кто-то опасался чужих ушей; он выглянул на улицу, увидел такси, снующие в потоке транспорта, все еще надеясь, что одно из них затормозит и из него наконец выйдет Жасинта. Муравейник, объятый паникой. Люди вечно куда-то спешат и не знают того, что каждый из них раздавлен этой толпой, что тот, кто идет следом, ступает по нагромождению невидимых трупов, и всегда находятся новые жертвы, готовые занять свое место на бойне. Люди, машины. Иногда ему даже слышался хруст костей или это только казалось его разыгравшемуся воображению — и все больше людей и все больше машин, которые они изобретают для собственного уничтожения. Этой бурлящей, растоптанной жизни с ее гибельным ритмом он боялся с тех пор, как утратил мужество в ней участвовать. Щель в жалюзи была слишком мала, чтобы он мог почувствовать себя в гуще муравейника. Из комнаты Барбары, с пятого этажа железобетонного дома, где ставни, словно плотина, преграждали путь уличному шуму, Васко наблюдал суету муравейника, вызывающую в нем страх и любопытство. Щель была слишком мала, а его неудержимо влекло вниз, в муравейник, к этим беспокойным, но общительным и даже дружным существам; он поднял жалюзи, рискуя получить замечание от Барбары, которая не хотела, чтобы посещающих ее дом мужчин («всего трое или четверо друзей, можешь не сомневаться, избранных, достойных друзей, я не пущу в дом кого-нибудь») видели соседи, и, распахнув окно, выглянул на балкон. И вся эта лавина — люди и машины, размалывающие людей, — с грохотом ворвалась в комнату. Васко с наслаждением вздохнул, он был оглушен, и все же пьянящая радость охватила его.

Глядя на бурлящий проспект остановившимся взглядом, он вспоминал, что увидел однажды во время забастовки работников городского транспорта. Васко стоял на автобусной остановке на площади Салданья, в центре которой возвышается памятник, окруженный, точно неприступной стеной, газоном. Даже в городской тесноте никто не осмеливался разгуливать по этому газону. Но две иностранки — конечно, это были иностранки — в коротких почти до неприличия платьях пересекли площадь, ступая по запретной траве, поднялись по ступенькам на постамент и уселись там, греясь на солнце. Они блаженствовали, защищенные пьедесталом от резкого северного ветра, который, несмотря на ясное небо, дул с самого утра, неся с собой песок. Закосневший в условностях, чопорный город сначала с возмущением взирал на это святотатство, на ступающие по предназначенной лишь для обозрения траве голые ноги, которые взобрались чуть ли не на плечи прославленного герцога, но затем осуждение сменилось — чем бы вы думали? — снисходительным, возможно даже завистливым, любопытством и, наконец, одобрением. Минуту спустя к девицам подошел бородатый бритоголовый верзила в рубахе нараспашку, в грубошерстных брюках, обтягивающих тонкие, словно прутики, ноги. Он тоже прошелся по траве, на которую не посмел бы посягнуть ни один горожанин, девушки поспешили ему навстречу, каждая поцеловала его в щеку, и все трое взобрались на сапоги бронзового герцога, чтобы погреться на солнце в городе, который в тот день пробудился от сна и к вящему своему удивлению обнаружил в себе общительность. Казалось, наступил праздник, праздник чистого воздуха и возрождения жизни, внезапного и необратимого пробуждения от долгой летаргии.

В то же утро, когда привычные заботы заставили жителей покинуть дома, город был застигнут врасплох необычным для него происшествием: забастовкой работников городского транспорта. Это была особая форма протеста, с которой труднее было бороться, чем с любой другой. Дорожники выполняли свои обязанности, автобусы и трамваи перевозили горожан точно по расписанию, может быть, даже аккуратнее обычного, но кондукторы не брали плату за проезд. Тем, кто настаивал, отвечали: «Подождите минутку, я сейчас вернусь», или: «У меня нет сдачи», иногда на помощь приходили наиболее сообразительные пассажиры, чтобы не втягивать в спор кондукторов, они говорили: «Спрячьте деньги, неужели вы еще не поняли? Сегодня ездят бесплатно». Во всем городе царила волнующая атмосфера сообщничества, ожидания то ли битвы, то ли перемирия; очереди на остановках стояли тихо, горожане поглядывали друг на друга, сначала исподтишка, затем, не в силах больше сдерживать радость, находили повод поделиться ею с окружающими. Новость с быстротой молнии распространилась по городу, всех подхватила волна ликования, и причиной тому были люди, от которых никто ничего подобного не ожидал, ведь кондукторы транспортной компании — темные крестьяне, пришедшие из деревень на заработки. Тем не менее те, кто редко пользуется транспортом или вообще им не пользуется, обитатели нищих лачуг, городских трущоб, беднота из старых кварталов явились на остановки, точно процессия паломников, — впереди пожилые, за ними женщины, подростки и дети, целыми семьями, некоторые даже оделись по-праздничному, — с благоговейным восторгом они входили в автобусы цвета зеленых лугов, в трамваи цвета спелых подсолнухов, сыплющие похожие на звезды искры, и отправлялись в путешествие по городу, которого не знали до сих пор. Пахло рыбой, смеялись торговки, синели комбинезоны чернорабочих, одни пересаживались из автобусов в трамваи, другие боялись потерять место и сидели, одобрительно улыбаясь кондукторам, словно благодаря их за смелый поступок, на который сами не отважились бы, улыбались и хохотали без причины, не сдерживая больше природной веселости, поздравляли и подбадривали друг друга и уже не замечали, что давно покинули свои кварталы. Бесплатная поездка по улицам всколыхнула не только рабочих — проснулся весь город, погруженный в зимнюю спячку. Стряхнул с себя оцепенение.

Какой-нибудь пассажир говорил соседу:

— Не поехать ли нам в Алкантару выпить по стаканчику?

— Чтобы пропустить стаканчик, вовсе не обязательно ехать в Алкантару. Тут поблизости сколько угодно пивных.

— Поблизости я могу пить хоть каждый день.

И поскольку мальчишки, а иногда и женщины и старики не хотели сходить на конечной остановке и даже не поднимались с сидений, кондукторам приходилось уговаривать их: «Приехали, милые», «Слезайте, вы уже достаточно покатались. Дайте поездить другим». Насупившись и ворча («Сегодня паш день».), они все же уступали место. Рабочие, которые должны были вовремя успеть на фабрику или на завод и не могли сесть в переполненные автобусы, уже начинали сердиться: «Поглядите-ка на этих фон-баронов, поглядите-ка на этих дам со шлейфом! Убирайтесь вон!» В каждом автобусе или трамвае к концу дня находили мальчишку, уснувшего на скамейке.

— А почему не вмешивается полиция? — обратился Васко к Алберто, заметив, что полицейские делают вид, будто ничего не происходит, или же терпеливо наблюдают за служащими транспортной компании. Полиция держалась в стороне, несвоевременное вмешательство могло бы — как знать! — взбудоражить весь город, сделать из этих забастовщиков героев или, что еще опаснее, мучеников; но если все же полицейский задерживал кондуктора за то, что тот не получал деньги за проезд, водитель выпускал баранку из рук и автобус или трамвай останавливался, загораживая дорогу остальному транспорту.

Это были незабываемые дни, скрытый жар пробился наружу, все были охвачены предчувствием важных событий, откровенной или тайной, едва ли не злобной радостью, глаза искрились смехом. Тогда Васко вспомнил слова одного крестьянина: «Земля радуется. Погода начинает улучшаться». Что же случилось потом с этой радостью? — она, словно поток, подхватила огромное тело толпы, овладев им, и схлынула, оставив его обессиленным и расслабленным, как после любовных объятий. Какие перемены произошли в городе, какие перемены произошли с людьми? Казалось, что-то вот-вот прорвется наружу, но силы были растрачены попусту. Или только он изведал чувство поражения?

Прошлой ночью Васко приснился сон, о котором ему хотелось рассказать хотя бы Барбаре. Марии Кристине он не осмелился бы рассказать об этом сне, как и о многом другом. Даже о самом обыденном. Порою в нем словно бушевал вулкан и было так трудно не поделиться тем, что накопилось в душе, но он вспоминал, как на лоб Марии Кристины набегают морщинки и тут же исчезают с быстротой испуганных ящериц, как одна ее бровь поднимается выше другой, вспоминал, как она утешает людей, искренне полагая, что приглушить боль можно, лишь дергая за больной зуб, как она кривит свои тонкие, будто лезвие, губы, прежде чем презрительно осведомиться после его трех или четырехдневного молчания: «Ты нарочно принимаешь такой мрачный вид, чтобы меня позлить?» Как потом она иногда проявляет подобие нежности, хотя и считает это недопустимой слабостью со своей стороны, как затем следуют приступы недоверия или раздражения и редко примирение, которое она никогда не доводит до конца: «Давай сходим в кабаре, хочешь?» — и это «хочешь» звучит как приказ, он вспоминал, как она бросает свои реплики, словно горсть пепла, чтобы погасить радость других, — нет, ничего подобного он не осмеливался рассказывать Марии Кристине, и непроизнесенные слова вились вокруг них обоих, точно рой надоедливых ос.

Прошлой ночью ему приснилась мансарда какого-то странного, фантастического дома, каких в действительности не бывает. И он с кем-то обсуждал, стоит ли ему переехать жить в эту мансарду. Вдруг оказалось, что он держит в руках человеческое тело, оцепеневшее, как может оцепенеть только покойник. Но человек был жив. Он горел. Горели его волосы — какую прекрасную и зловещую картину представляли эти охваченные пламенем колосья, — тлела кожа лица, она морщилась и истончалась, пока не начинала крошиться, тлели руки и ноги, и клубы дыма вырывались из прорех одежды. Горелое мясо отваливалось кусками, тело становилось все легче в руках Васко, пока он совсем не перестал его ощущать. Но человек все еще жил. Глаза его сверкали. Человек горел без единого стона. Он стоически молчал. Кто его поджег? Кто его кремировал заживо? Наверное, ты сам, Васко, хотя и забыл о своем преступлении, вот почему тот, другой, обвинял тебя, бросал вызов своим молчанием, своим мужеством, ничем не выдавая страданий и боли. Панический ужас и боль охватили Васко, надо было поскорей освободиться от этого живого факела, искупить вину, и тогда он бросился с пылающим телом в сад, к бассейну, — сад тоже не походил на обычные сады, — опустил в бассейн голову человека по самую шею, сначала только голову, пламя в волосах стало затухать, раздалось шипение, точно угли залили водой, но вдруг Васко потащил тело обратно, не дав ему погрузиться в бассейн, он смотрел, как оно горит, все, кроме головы, извергая через дыры в одежде все более густые клубы дыма. Кто же был этот человек, которого он держал в руках, может, это была женщина, хотя нет… это не могла быть ни Жасинта, ни Мария Кристина, наверное, это был он сам, другой Васко, один из многих Васко.

Если бы он рассказал Барбаре этот сон, она наверняка бы сказала: «Что и говорить, странная ты личность», он расхохотался бы от души, и разверзся бы кратер вулкана.

Солнце все еще припекало. Там, где кончается проспект, за чертой города («города, в котором мы оба живем») был лиловатый обрыв; на краю песчаного карьера, на самой вершине холма пылал в лучах заходящего солнца дом. Искрились огнями окна. И сияние их отражалось в полутемном окне здания напротив дома Барбары, делая его похожим на крылья заживо горящей бабочки. Человек на балконе, бесстыдно выставив себя на обозрение целомудренных соседей, ринулся в оглушительный уличный шум, как объятый пламенем устремляется под проливной дождь. Барбаре это, конечно бы, не понравилось. Тем более что сегодня ее настроение и так не блестяще. Едва она открыла дверь, Васко уловил в ее приветствии злорадство — да еще какое! — злорадство от того, что он теперь несколько часов просидит в этой комнате, безропотно подчиняясь капризам Жасинты и бормоча наивные угрозы, обдумывая планы мести, в осуществление которых сам не верил.

— Ты становишься знаменитостью. Стоит развернуть газету, и тут же наталкиваешься на твою фотографию, словно ты кинозвезда. Иногда это раздражает. Что ты делаешь такое особенное? Проходи, Жасинта еще не появлялась.

Он не улыбнулся.

— Что я делаю? Ничего, Барбара. Сделанное мною не стоит и выеденного яйца. Потому-то мои фотографии и помещают среди сообщений о разводах твоих кинозвезд. Жасинта не звонила?

Даже Барбаре, которая любовно развешивала по стенам рисунки подруг и, уж конечно, хвасталась перед ними своим посетителем, надоело это малодушное постоянство.

Да, такси проезжали мимо, но ни в одном из них не было Жасинты. И как всегда, не имело никакого смысла смотреть сквозь щели в жалюзи, прислушиваться к гудению лифта, свободен, занят, свободен, к щелканью дверей, открывающихся этажом выше или этажом ниже, к его астматическому дыханию при подъеме и спуске, к шагам множества людей, что входили и выходили из этого дома, из других домов — все эти звуки замечаешь, лишь когда настораживаешься, — бесполезно пытаться угадать, когда придет Жасинта. Она явится в последнюю минуту, когда станет уже невыносимо смотреть на циферблат часов, когда Барбара, услышав в прихожей его раздраженные, нервные шаги, прислонится к дверям кухни, скрестив руки, и скажет с возмущением: «Не понимаю я таких особ», надеясь, что он наконец уйдет, что он поступит как мужчина и никогда больше сюда не вернется.

Жасинта явится в последнюю минуту. Она натягивала струны его нервов до того самого предела, когда они уже могли лопнуть. Так же, как и в начале игры, ведь они оба знали, что все победы будут принадлежать ей одной. Она опоздает и будет опаздывать впредь, потому что Васко уступил ей без борьбы. И сразу после той встречи у него в студии. Жасинта дала ему это понять по телефону своим насмешливым тоном и хохотом, в котором было то же бесстыдство, с каким она сбросила одежду. Васко позволил ей, воспользовавшись первым же предлогом:

— Малафайя предупредил меня, что в ближайшую субботу и воскресенье он уезжает на север, так что, если у тебя было намерение…

Она прервала его, защебетав со своей всегдашней беззаботностью:

— О дорогой, я никогда не строю планов на будущее. Но благодарю тебя, было бы не очень приятно оказаться там без хозяина, если бы мне вдруг пришло в голову туда отправиться, и… кроме того, между нами говоря, мигрени Сары требуют противовеса. Малафайя и его компания — вот это настоящий цвет общества.

Ни единого упоминания о встрече в студии, ни горечи, ни злобы, ни намека на пережитое наслаждение, только вполне естественное равнодушие — как у мешка с песком, бей по нему сколько хочешь, все без толку. Та ли это Жасинта, что после его оскорбительных слов натянула кружевные перчатки и вышла из мастерской, даже не обернувшись на прощанье в сторону того, кто ее оскорбил? Какой она казалась тогда обиженной и уязвленной! Нет, эта Жасинта другая. Проститутка, принимающая пощечины как должное и тут же забывающая о них как о чем-то обычном для своего ремесла. Что ей отвечать, как продолжить разговор? Эта Жасинта, так не похожая на женщину, которой он обладал в мастерской, предвкушая еще более сладостное пленение, эта Жасинта, «никогда не строящая планов на будущее», теперь разверзла перед ним пропасть молчания, произнеся умышленно лишенные всякого смысла фразы и ожидая, что скажет он. Молчание это длилось один миг, но ему оно показалось вечностью, нужно было немедленно прервать его любой ценой, даже дав ей повод позлорадствовать над тем, как он цепляется за край пропасти. Наконец Васко пробормотал:

— Ну, а как мы будем с твоей скульптурой?

— В самом доле, надо это обсудить, — подхватила она. — Ты действительно собираешься воспользоваться моделью? Или она тебе не подошла?

У него перехватило дыхание.

— Подошла.

— Тогда ты сам виноват в промедлении.

Она упрекала его! Это было все, что Васко понял из ее слов, и тотчас ощутил нетерпеливое волнение.

— И не раскаиваюсь.

Его волнение передалось Жасинте.

— Что ж, тем лучше. Ты казался таким безразличным, когда мы прощались.

— Но ведь мы так и не простились, — его голос внезапно охрип.

— Да, не простились, Васко.

Разговор наконец завязался, слова, таящие в себе обещание, приобрели двойной смысл. Разговор завязался, кровь быстрее заструилась по венам, голова пылала, губы пересохли, и приходилось их облизывать; наконец он решился предложить:

— Сегодня?

И она, тоже сдавленным голосом, ответила:

— Сегодня. После того как я услышала твой голос, любимый, мы должны встретиться сегодня.

Только не в студии. Сегодня, но не в студии. Они условились встретиться в кафе, а потом… куда же ее повести потом? Он слышал, что можно снять комнату на время, но понятия не имел, где, да и Жасинта разве согласилась бы? Ведь это грязно, унизительно. Такого Жасинта ему не простит. Может быть, обратиться к Азередо? Несмотря на свой ангельский вид (лобик его, шириной в палец, почти полностью закрывала густая белокурая челка), Азередо знал все злачные места, был в курсе всех столичных скандалов, назревающих романов, и «обожал» рассказывать о них с подробностями, какие могли быть известны либо свидетелю, либо своднику, впрочем, кое-кто утверждал, что так оно и было, но больше всего приходилось остерегаться ядовитого языка Азередо, который с наслаждением копался в грязном белье знакомых, продолжая считать себя их другом, и при первом удобном случае, не в силах побороть искушение, выкладывал доверенный ему секрет. Однако что поделаешь, если он жил чужими страстями, пусть даже и привирал потом? Что поделаешь, если никто больше не умел быть таким снисходительным исповедником, не умел так высмеять щепетильность буржуа и отпустить грехи тем, кто по слабости не устоял перед соблазном? К нему обращались за помощью, потому что он был услужлив и снисходителен («какое это наслаждение — заниматься любовью!») и потому, что жизнь стала бы невыносимо скучна, если бы приятели по кафе вдруг возымели вкус к супружеской верности. И кто мог угнаться за его воображением, если надо было придумать обстановку любовного свидания? Например, его описание похождений Силвио Кинтелы прославилось как истинный шедевр. Силвио будто бы принимал женщин в комнате с огромным, застланным красным покрывалом ложем, мягким, точно пух; с ковром теплых тонов на стене; с зеркальным потолком, куда обращались взоры в поисках вдохновения; к тому же под рукой у него всегда были церковные одежды, ибо ему, уважаемому автору назидательных и благочестивых книг, трактующих о духовном блаженстве, нравилось, когда женщины облачались монахинями, усугубляя таким образом угрызения его совести. Стройный изысканный аристократ средних лет, Кинтела ценил в сладострастии утонченность, возможность обрести добродетель после падения. И Азередо гордился услугами, которые он оказывал этому писателю. Стоило ему заговорить о Кинтеле, лицо его утрачивало обычное лукавство, становилось аскетически суровым. А если речь заходила о метровом распятии у изголовья кровати — о Христе, взирающем на грех, не в силах его покарать, и водруженном, чтобы олицетворять собою бессилие добродетели, молча страдающей от оскорблений, — Азередо едва не впадал в мистический экстаз.

Азередо ему пригодится. Он разыщет его в литературном кафе и осторожно наведет справки. Когда Васко вошел в кафе, Азередо с унылым видом терзал ножом бифштекс из умершей от старости коровы, а официанты пожимали плечами с фамильярностью старых знакомых: — «Вы же знаете, сеньор, мы гарантируем лишь качество соусов», — делая излишним всякое объяснение; администрация, посетители и официанты (состарившиеся здесь в форменной одежде, лопнувшей по швам на растущем брюшке, и с мозолями на ногах, которые они устало волочили от стола к столу), принадлежали к одному племени, одни и те же лица мелькали в кафе триста с лишним дней в году, кофе и разговоры, иногда бифштекс с острым соусом, который поддерживал силы Гуалтера, художника-сюрреалиста, по субботам и воскресеньям, когда ему приходилось поститься, чашечка горячего кофе («Очень горячего, как кипяток, и без сахара», — кричал Пауло Релвас, потирая руки под столом) и опять разговоры, и опять молчание, пока последний посетитель, почти всегда это был Гуалтер, не отправлялся куда-нибудь в поисках подкрепляющих напитков; пятнадцать тостанов[15] за разговоры — на такой клиентуре не разживешься. В один прекрасный день какой-нибудь банк или могущественная корпорация — расхитители страны, могильщики агонизирующей нации — проглотят и это незначительное препятствие на своем пути, побежденное прежде, чем объявит о капитуляции, и жалкие лиссабонские кафе окончат свое существование в прожорливой пасти ростовщиков.

Итак, Азередо безуспешно терзал ножом старческую плоть жилистого бифштекса и, чтобы отвлечься от этого сражения, вполголоса оживленно разговаривал с журналистом Релвасом. Приблизившегося к ним Васко они словно бы не заметили. Его приход не сулил им ни радости, ни огорчения. Для них все дни и все люди были одинаковы, и они уже привыкли, питая неприязнь и к самим себе, всегда оставаться равнодушными. Порой посетители кафе напоминали гостей на поминках, которые уже все вспомнили о покойном и теперь молчат, или раздраженных арестантов, которых согнали в зал для игр и которые даже не знают, почему они осуждены быть вместе.

Пауло Релвас слушал Азередо, важно кивая головой, веки у него опухли от бессонной ночи, в глазах мелькало злорадство, рот свело от напряженного внимания, а может быть, это было вовсе не внимание, просто он хотел скрыть насмешливую улыбку. Воспользовавшись паузой, он нацелился ножом прямо в подбородок Азередо и веско произнес:

— Со стороны Гомеса это низко, так и знайте. Он нарочно привлек на границе внимание полицейских, чтобы его арестовали и мы забыли, как он предал товарищей в прошлом году.

— Предал? Быть не может! Гомес просто великолепен! Ведь у него на содержании три женщины, три — вы представляете? — и он из кожи вон лезет, берет любую работу, лишь бы все три ежемесячно и в срок получали приличную сумму. И при этом никогда не жалуется. Где вы найдете лучшее доказательство гражданского мужества?

Пауло Релвас пробормотал что-то невнятное, опухшие веки еще ниже опустились на его воловьи глаза. И поскольку убедительных аргументов у него не нашлось, в ход снова был пущен столовый нож. Узенький лобик керамиста наморщился от досады.

Васко понимал, что унять их будет нелегко, особенно Релваса, который, обрадовавшись возможности очернить репутацию известного литератора, забыл даже о том, что ему давно пора в редакцию газеты. Следовательно, отозвать Азередо в сторону удастся не скоро, а тем временем Жасинта может передумать. «Сегодня. После того как я услышала твой голос, любимый, мы должны встретиться сегодня». Но он хотел, чтобы это «сегодня» превратилось в «сейчас». Васко охватило нетерпеливое желание быть с ней. Свидание в мастерской было лишь началом — Жасинта хотела быть уверенной, что поединок продолжится выбранным ею оружием. А этот несносный Релвас… Впрочем, положение еще больше осложнилось после вмешательства Сантьяго Фариа; неторопливо набивая трубку, он готовил язвительный выпад против Релваса, которому не простил умышленных недомолвок в ежегодном обзоре, ставящих под сомнение его посягательство на роль патриарха отечественной литературы.

— Продал? Когда и кого? — Его смуглый большой палец закрыл отверстие трубки.

Бледное лицо Релваса мгновенно вспыхнуло.

— В октябре, кто же этого не помнит? Он предал ребят из газеты.

— Предал, предал… По-моему, вы выбрали не совсем подходящее слово. Мы все больны, дорогой мой Релвас. — Сунув в рот трубку, Сантьяго Фариа принялся грызть ее. — Нам повсюду мерещится предательство, и мы охотно уличаем в нем других, забывая о собственных уступках. Он, насколько я понимаю, всего-навсего хотел сбросить с глаз повязку, хотел знать, кто его окружает. Разве это преступление?

Дурманящий запах табака раздражал журналиста. Он стукнул кулаком по столу, хотя лицо его оставалось спокойным.

— Да, преступление, раз уж вы употребили это слово. Всякое сомнение преступно.

— Тогда другое дело… А что ты скажешь, Васко, о человеке, который предал, потому что задавал вопросы?

Азередо тоже вопросительно посмотрел на молчавшего Васко, и, хотя побаивался его колкостей, не смог удержаться от возгласа:

— Ты сегодня плохо выглядишь, или мне так кажется? — и, не дожидаясь ответа, стал жевать смоченный в соусе кусок хлеба, на который Гуалтер поглядывал с жадностью, а потом снова ринулся в бой, не испугавшись ножа Пауло Релваса: — Говорите что угодно, а Гомес — человек слова. Содержать трех женщин сразу — это не шутка.

Азередо расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, и его рубашка запестрела, как арена для боя быков. Васко решил, что подходящий момент настал. А не поступит ли он опрометчиво? Если бы можно было обойтись без этого евнуха… Но как тогда встретиться с Жасинтой? Сантьяго Фариа откинулся на спинку стула, заложив пальцы за жилет с равнодушным и надменным видом, вызывавшим восторженную зависть его приспешников. Столь же равнодушно прозвучали и его слова:

— Мы начинаем охотиться за ведьмами. Потомки нас пожалеют или просто посмеются над нами.

Это было слишком, и Релвас пошире расставил локти, отвоевывая пространство на квадратном столе.

— Кой над кем и посмеются, не сомневаюсь. Над нашей дерьмовой страной и дерьмовым народом.

Зануда этот Релвас, думал Азередо. Дутый герой. Не так давно его окатили краской из шланга («Новый костюм, понимаете ли, но я с этим не посчитался»), когда он храбро бросился на полицейских, которые охлаждали ярость толпы синими струями; а на следующий день, когда он правил в редакции гранки с сообщением о незабываемом визите министра на электростанцию в Лоурозе, та же толпа, та же ярость снова запрудили улицу, подставляя себя под пули; он правил гранки, неудобно скрючившись, «из-за фурункулов, друзья, из-за проклятых фурункулов», а за окнами нарастал шум толпы, страх, заставляющий убивать, и ярость, заставляющая идти на смерть, — он правил гранки, время от времени стискивал руку коллеги из спортивного приложения, с которым сидел за одним столом под пятидесятисвечовой лампой, и, брызгая слюной, кричал в порыве благородного негодования: «Не удерживайте меня, я слышу их, моих братьев! Не удерживайте меня, я должен идти, чтобы умереть с ними!» Релвас стискивал руку коллеги, его воловьи глаза растерянно бегали, и никто, если уж говорить начистоту, его не удерживал и не собирался удерживать, и меньше всех спортивный обозреватель; вот разве что страх, ведь шум на улице уже достигал второго этажа, где размещалась редакция газеты, и наконец обозреватель сказал: «Иди, Пауло Релвас, тысяча чертей тебе в бок, я этому мешать не стану!», и, выйдя не улицу, Релвас оказался в двух шагах от метро, убежища для гнева, успокоителя панического страха, куда и ринулся, не раздумывая. И все же после тех событий у Релваса остался красноречивый трофей — забрызганный краской новый костюм. Все, кто приходил к Релвасу в его мансарду на улицу Дас Претас, должны были восторгаться этим свидетельством беспримерного самопожертвования и героизма. «Видите этот костюм? Он был совсем новый!» В конце концов завсегдатаи кафе, интеллигенты, на которых в полиции были заведены особые карточки, что было почти равнозначно аттестату гражданственности, и которых мучила совесть оттого, что их сопротивление фашизму не шло дальше лирических од, впрочем подвергавшихся строжайшей цензуре, создали вокруг Релваса ореол бойца, получившего боевое крещение. А это позволяло ему, беспрестанно напоминая о своей отваге, обрушиваться на людей, которые не могли осуществить или откладывали на будущее свои благородные порывы, которым кровопролития ослабили волю, или на тех, кто пытался интригами заглушить горечь разочарований, тех, кто отравлял других, чтобы не отравиться самому.

Зануда. Неужели он до сих пор не понял, что его избегают? Что Васко (еще сохранивший свой престиж, правда, несколько ослабевший за годы тюрьмы и военной службы), Малафайя, Сантьяго Фариа и многие другие задерживаются перед дверями кафе, пережидая, пока он прекратит бушевать и уберется в свою редакцию? Конечно, его слушали, и с уважением, поддакивали, вздыхали, Сантьяго Фариа скептически кривил губы (еще до появления в печати критического обзора), но все были по горло сыты его подстрекательством. Они устали от других и от самих себя, прежде всего от себя, хотя и не имели мужества признать это, одинаково ненавидя тех, кто всегда готов обвинить окружающих в отступничестве, в политической ереси, и тех, кто, подобно им самим, растерявшись от слежки, в конце концов приходил к мысли, что заслужил ее, и еще ненавидя себя за то, что все они из последних сил пытались казаться решительными и сплоченными — ничего другого, как создавать видимость сплоченности, им не оставалось, — за то, что вместе с отражением им хотелось разбить и зеркало, но они боялись осколков, и, вероятно, то же происходило с остальными людьми (Несколько недель спустя Васко услышит от Жасинты: «Я не люблю других; и еще меньше люблю себя», но он услышит от нее и другое: «Какого цвета представляется тебе мир? Насыщайся жизнью, любимый, как лошади насыщаются травой».), эти остальные люди были противоречивы: пресыщенность и покорность сочетались в них с оптимизмом, стихийным порывом, способностью к подвигу; почему, в самом деле, нельзя разбить это зеркало и увидеть другое отражение в другом зеркале? Они устали. Устали даже от искусства, которое было их мужеством, их дыханием. Можете говорить с ними о литературных интригах, о коллеге, возмущенном сдержанными отзывами газет, только не о литературе; можете говорить с ними о банкире, мнящем себя интеллектуалом и посещающем ателье художников, чтобы приобрести керамику или картину для своей отделанной мрамором гостиной, — только не о путях обновления изобразительного искусства. Они устали — томительное ожидание вылилось в тяжкую и парализующую усталость. Что они сделали, чтобы сократить это ожидание? А что они могли сделать? Они устали и от того затаенного протеста, который в молодости будоражил их умы и желудки, а теперь выродился в рассказывание пустых анекдотов и сплетен, в праздное любопытство — «ну, что нового?», и горе тому, кто не знает новостей или не может их тут же сочинить; в кафе ты, может быть, сидишь рядом с агентом тайной полиции, и в результате все сосуществуют, ненавидя друг друга, но избегая ссор, соблюдая приличия, честно ставя подпись под коллективными протестами, отгоняя от себя непонятную и жестокую реальность, жестокую и докучливую реальность, обволакивая дымом умозрительных построений свою причастность к игре, подобно тому как Азередо облекал себя в вызывающе-яркие костюмы, — да, Азередо все еще возится с бифштексом; как вырвать его из когтей Релваса и спросить, где можно найти комнату, которая не вызвала бы отвращения у Жасинты? Они устали жить и чувствовали себя мертвецами.

Все же зануда этот Озорио. Подумать только, специально явился из Сантарена, чтобы яростно обрушиться на всех, забыв о том, что кафе — место для отдыха. «Эй вы, балбесы, гнусные буржуи, чего ради вы здесь околачиваетесь?» И его налитые кровью лягушачьи глаза метали молнии. Хулиган, дикарь из провинции, не питающий никакого почтения к людям с громким именем. «Эй вы, балбесы, ответьте-ка мне, правда, что к каждому стаду приставлен свой пастух?» На его вопросы они отвечали, точно дети, застигнутые врасплох строгим учителем, и пытались рассеять его дурное настроение, злословя об обитателях Шиадо: Мадурейра развращает молодежь метафизическими увеселениями, Ваз Нунес бесстыдно гоняется за успехом (и за деньгами), выклянчивая государственный заказ пожирнее. «И это все ваши новости, гении?»

Последнее время Озорио избрал издевательски-почтительную манеру обращения: «Ваши превосходительства уже принимали сегодня ванну?» Дело в том, что несколько месяцев назад, как всегда конспиративно, он позвонил Сантьяго Фариа, служанка ему ответила: «Сеньор доктор принимает ванну», и тогда Озорио заорал своим зычным голосом скандалиста: «Я звоню по важному вопросу, девушка, скажите ему, что он мне срочно нужен, что это я его спрашиваю». Однако на служанку не произвели впечатления ни его повелительный тон, ни мощный голос, и она стояла на своем: «Я не могу беспокоить сеньора доктора, когда он принимает ванну». Подумать только, он принимает ванну! «Все полезайте в ванну, ваши превосходительства. Это как раз то, что вам нужно». И Озорио, негодуя, возвращался в Сантарен, лишний раз убедившись в превосходстве самых неотесанных крестьян над своими бывшими товарищами по университету.

Он давно уже не появлялся в столице, и для неспокойной совести его друзей было бы лучше, если бы это объяснялось лишь раздражением против них. Однако причина крылась в другом. Арестовали его дочь. Почти потеряв рассудок после жестоких, но не сломивших ее сопротивления пыток, она попала из полицейских застенков в больницу для умалишенных. Охваченная безумием, она кричала, вспоминая допросы, вспоминая свое мужество, и слова ее, полные ужаса и упорства, перескакивали через провалы в памяти, ударяясь о белые стены палаты. Эти крики терзали друзей Озорио, хотя Сантьяго Фариа и заметил однажды: «Отец воспитал ее в духе устаревшего романтического героизма. Так полиции зубы не обломаешь». Но ни веское, как обычно, суждение Сантьяго Фариа, ни готовность любого из них действовать, когда понадобится, в защиту девушки, к каким бы последствиям ни привел столь рискованный шаг, как выступление в зале суда, напоминающем поле брани, не приносили облегчения. Их томило смутное и необъяснимое чувство вины, которое приходит к тем, кто терзается своей невиновностью и в конце концов начинает казаться себе виновным. Знают ли об этом комедиант Пауло Релвас и инквизитор Озорио, безжалостно растравляющие их раны? — думал Васко, зажигая новую сигарету от только что выкуренной и глядя в окно на крышу, сверкающую за горной грядой мансард и дымовых труб. Они утоляли свою боль словами, неистовством, а слова превращались в пепел и пеплом становились догорающие угли неистовства. Слова, глухие намеки без адреса — и этот болван Азередо, словно цепью прикованный к бифштексу, к наскучившему спору; как отвести его в укромный уголок, чтобы никто не заметил? Жасинта, наверно, давно послала его ко всем чертям.

— Ну, что нового слышно о дочери Озорио?

Релвас уставился на вошедшего, корректора из энциклопедического издательства, с искренним удивлением, за которым могло крыться осуждение или снисходительное сочувствие, и, безнадежно вздохнув, принялся резать ножом свиное ухо.

— Все то же. Девушка по-прежнему невменяема.

Поминки окончились. Азередо отодвинул тарелку, зевнув во весь рот. Гуалтер правильно истолковал его жест и с волнением в голосе спросил:

— Больше не хочешь?

Не дождавшись ответа, он схватил тарелку. Вот, наконец, и удобный для Васко момент.

— Послушай, Азередо, пойди сюда на минутку.

Азередо пожал ему руку мягко и спокойно, не выказав удивления, но Васко знал, что он обрадовался. Должно быть, впервые в компании, где свято соблюдалась иерархия, кто-то отозвал Азередо в сторону для интимного разговора. Он даже зарделся, и его лицо святого младенца вдруг повзрослело, озаренное солнцем радости. Видя его ликование, Васко еще острее ощутил смехотворность того, что собирался ему сказать, и потому принял презрительно-суровый вид.

— Мне нужна комната, куда я мог бы кое-кого привести. А у тебя в такого рода делах большой опыт…

Азередо едва удержался от торжествующей улыбки, искоса, не поднимая головы, поглядел на Васко и почесал пухлым пальцем нос.

— Я сразу догадался, мой милый, что у тебя затруднения.

XIV

Барбаре, индианке, это конечно бы не понравилось. Может быть, она и не слышала, как он поднимал жалюзи, Васко старался не шуметь, тянул за шнурок потихоньку, все его движения, даже резкие, всегда были неуверенными, словно он боялся, что другие его осудят, хотя никто о его робости не догадывался, и видели в его жестах одну только резкость; однако яростный шум с улицы, лишенный преграды, сейчас ворвется в комнату, и тогда обеспокоенная Барбара строго его отчитает:

— И не оправдывайся, сынок, что тебе жарко! Ты ведь знаешь, из-за тебя я могу влипнуть в историю. Опускай поскорей шторы и сиди смирно.

И он подчинится. Не проронив ни слова, хотя лицо его примет еще более жесткое, чем у Барбары, выражение. Подчинится, потому что так спокойнее? Потому что ему все равно? Потому что, вздумай он противиться капризам и приказаниям других, это потребовало бы от него ненужной траты слов, а препирательства всегда вызывали в нем отвращение? Между тем окно и вещи в комнате содрогались от уличного шума. Дыхание города врывалось в комнату, разгоняя застоявшийся воздух, покрывая мебель пылью, как морской ветер покрывает влагой поля пшеницы; через несколько секунд атака прекратится, тишина вновь начнет прокладывать себе путь среди звуков города, пока не окутает его пеленой. Внизу пробегали такси, то одно, то другое останавливалось перед домом Барбары, но ни в одном из них не было Жасинты. Она придет позже, когда его терпение готово будет иссякнуть, или не придет вовсе. И вдруг ему захотелось, чтобы она не пришла, он вдруг почувствовал облегчение оттого, что она опаздывает. Очень скоро, да, совсем скоро он осторожно опустит жалюзи, пересечет прихожую и постучит костяшками пальцев в дверь кухни:

— Барбара, Барбара… Можно тебя на минутку?

Мягкие шаги прислуги, спешащей в свое убежище, быстро затихнут в конце коридора. Барбара пригладит волосы, прежде чем отозваться на стук.

— Можно тебя, Барбара?

— Сию секунду.

Тщательно причесавшись, она выйдет к нему, а он скажет ей с мужественным безразличием:

— Я ухожу. Если придет Жасинта…

— Я знаю, что мне делать. Я закачу ей две хорошие оплеухи, правильно? По-моему, она их заслужила. Комната пустовала целых полдня!

— Но я заплачу тебе, как если бы…

— Нет, сынок, этого еще не хватало. Ты-то чем виноват.

Иногда Барбара позволяла себе подобные вольности. Предвидя, что Жасинта, как лакомка, привлеченная новым блюдом, рано или поздно сменит его на другого (скольких любовников Жасинты она уже повидала?), Барбара, возможно, уже подыскивала и ей замену, например Клару, ту, что рисовала мелом на черном картоне. Клара не стала бы опаздывать на свидания, и, кроме воскресений, всегда была свободна. По воскресеньям ее приглашали на званый обед в Вила Франка (совсем как в фильмах об американских гангстерах, из полураскрытой двери ресторана выглядывал мастодонт, следящий за тем, чтобы внутрь попадали только избранные), а после обеда следовал пикантный десерт главная приманка для дураков: две или три стройные и, конечно, полураздетые девушки танцевали, покачивая бедрами, на столе после обильного угощения коньяком. Только танцевали, покачивая бедрами, и время от времени невинно проказничали, потому что приглашенные господа для иных развлечений уже не годились. Барбара не хотела терять клиента. Поэтому она исподволь подготавливала почву: «Чудак ты все-таки, Васко. Ведь мне же приятно видеть тебя здесь, даже если ты не будешь обрастать мхом в ожидании Жасинты…» И Кларинья — художница, они должны отлично понимать друг друга, художница, и с огоньком… «Если бы ты знал, Васко, что это за девушка! Однажды Жасинта разоткровенничалась со мной: Кларинье достаточно, сказала она, позвонить ему, поговорить с ним о том, о сем своим нежным, как у сирены, голоском, и Васко… Словом, не мне тебе рассказывать о Жасинте. Они обе сумасшедшие». И если он согласится на необременительную связь с Клариньей или еще с кем-нибудь, Барбара не потеряет клиента…

Но сегодня Васко вернется домой с чистой совестью. Он сидел в комнате Барбары, разглядывая знакомые до мелочей предметы, безделушки, фигурку крестьянина, рисунки Клариньи, не совсем скромный портрет, набросанный мелом и изображающий, должно быть, Жасинту, обнаженную до пояса; ненавистные и подробно изученные во время томительных ожиданий вещи, только эти засушенные цветы под стеклом, меняющиеся в зависимости от освещения, загадочные мумии, древние окаменелости над диваном появились здесь на прошлой неделе — вещи, как люди, могут выражать радость или печаль; он сидел в комнате Барбары, безжалостно препарируя себя, освобождаясь от лишнего, выбрасывая в сточную канаву каждую разрушенную клетку, прежде всего клетки, пропитанные отвращением, усталостью, скукой, всем существом внимал далеким призывам, раздающимся все громче (предвечерние сумерки, полоска леса, живая громада моря), и на этот раз воспоминания о прошлом, встреча с самим собой несли ему ясность. Внутри зрело что-то новое, предвещавшее освобождение. И скоро он, наверное, поймет что. Он сидел в комнате Барбары один, без Жасинты, и теперь уже не хотел, чтобы она пришла. Сидел среди свидетелей своего унижения, например, этих странных мумий, замурованных в стеклянном склепе. Их было три, три засохших букетика, три раковины, расположенных одна под другой в прямоугольнике из линялого бархата; и так как Барбара еще повесила справа «Гору Сен-Мишель», а слева «Обнаженную Маху», все вместе напоминало ему крест, на котором распятый Христос оплакивает кровавыми слезами грехи блудницы с картины Гойи. И еще мистическую комнату Силвио Кинтелы.

Нужно ли и ему, подобно этому благочестивому автору благочестивых книг, измышлять предлоги для самобичевания? Причиной его мук была, наверное, еще сохранившаяся в нем чистота, взывающая к насилию, к потрясению, которое избавило бы душу от разъедающего безразличия. «У каждого своя норма, Алберто. Мое тело после перенесенных испытаний порой становилось нечувствительным. Но меня приводит в ужас то, что нечувствительной становится и душа, что она мертвеет». Ограниченность, разочарованность, равнодушие. Он придавал слишком большое значение тому, чем нельзя жить долго, тому, чего уже никогда не воскресить, был склонен к созерцательности (Как хороши сосны под дождем! Где-то сейчас длинноволосая Нурия?), к компромиссам, которые несут с собой отупляющее спокойствие и облегчение, позволяя ему воспользоваться тем, что еще осталось, подобно тому, как Мария Кристина (Мария Кристина или Жасинта?) накладывает перед зеркалом крем, пытаясь обрести ушедшую молодость. Жасинта, Жасинта. Не была ли Жасинта, которую он узнал тогда в ателье, и Жасинта, которую он тщетно прождал весь вечер в душном полумраке этой комнаты, последней, горькой, но необходимой каплей желчи, породившей в его душе разлад? Или вопросы, беспокоящие его совесть (если они вообще существуют), значат не больше, чем страхи школьника, впервые вырвавшегося на свободу.

— Я уже догадался, мой милый, что у тебя затруднения, — всхлипывая от восторга, сказал Азередо, одновременно обрадованный и польщенный, когда Васко обратился к нему в кафе. — Правда, с тобой этого прежде не случалось, я даже немного беспокоился… — И он благосклонно взглянул на Васко, словно перед ним был неофит, от которого прежде никто не ждал проявлений набожности.

— Но ты же знаешь, что я…

— Знаю больше, чем ты думаешь. Уму непостижимо, до чего ты неопытен. Вы, идейные борцы, настоящие пуритане, никак не могу понять почему. Только пояса целомудрия вам не хватает.

Часом позже, договорившись с приветливой, болезненного вида женщиной, Азередо поджидал Васко в рабочем квартале.

— Этот господин — мой друг, инженер. — А когда они вышли на улицу, Азередо принялся поучать Васко: — Это все, что удалось подыскать. Потом найдем что-нибудь получше. И запомни — ты инженер. Эти люди на меньшее не согласятся, им подавай майора или министра. Заместитель секретаря, например, их не устроит.

Тихая и добрая женщина жалела их — вероятно, больше его, чем Жасинту, и, огорченная тем, что вынуждена давать в своем доме приют пороку, убеждала себя, будто они бедные влюбленные и их чувства, не встречающие поддержки у окружающих, нуждаются в понимании и прибежище. И она дала им это прибежище, обманывая себя и свою нищету, вынуждающую ее сдавать комнаты подозрительным парочкам, убеждая себя, что делает доброе дело. Ее сын, чтобы досадить им и сорвать на них зло, еле скрывая неприязнь, бросал камни о стены домов, а муж? Был ли ее мужем тот мужчина, что… В комнате стоял полумрак, Васко и Жасинта забыли запереть дверь на ключ, и вдруг кто-то открыл ее, решительно направился к кровати… о, они не шелохнулись, обнимая друг друга, как прежде, оцепенев от изумления (или от страха?), а свет, потоком хлынувший из распахнутой двери, позолотил их переплетенные, точно клубок змей, тела, и мужчина, тоже пораженный, медленно попятился к двери и, взявшись за ручку, пробормотал, не сводя с них зачарованных глаз:

— Простите, я не знал…

Через несколько секунд Васко очнулся, спрыгнул с кровати и, стоя посреди комнаты, жалкий и смешной, стал торопливо одеваться.

— Ты куда? — сонным шепотом спросила Жасинта.

— Я ухожу.

— Почему вдруг?

Он замер на месте.

— Разве ты могла бы после этого…

Жасинта лениво потянулась, происшествие, вероятно, ее позабавило.

— А в чем дело? Просто дверь была не заперта…

Больше они, хозяйка тоже, никогда не вспоминали о случившемся.

Тихая и добрая женщина. Васко она казалась похожей на жену Шико Моуры, который погиб в пустынных предгорьях Сико от пули жандармов. Те же ясные глаза, та же посадка головы, та же искренность, простота; только у жены Моуры (как же ее звали, Васко? Кажется, Олинда. Да, Олинда) движения были решительные, сразу чувствовался характер. Из глубин памяти всплыла ночь, когда Васко, тоже блуждавший в горах в поисках пристанища, встретился с Шико Моурой, уже мертвым; огромное тело занимало две длинные скамьи, превращенные в смертное ложе, у стены вместо алтаря стоял столик с масляным светильником, и женщина, сидевшая возле покойника, все время поправляла фитиль, ноги Шико были связаны лентой, на улице моросил дождь, тихо, почти беззвучно; чувствовалось, что невидимое в темноте небо неспокойно, тучи быстро плыли над дымящими трубами и над лишенными листвы деревьями; войдя в комнату, Васко услышал, как кто-то сказал: «Дождь идет, это шепчет луна», и тут же увидел, что в доме полно народу, — если бы даже он захотел уйти, уже не пробрался бы к дверям, строгие женщины в черном напоминали жриц Страшного суда, в дверях появилась высокая фигура с платком на плечах, фонарь отбрасывал дрожащие пятна света, завыла собака, другие вдалеке подхватили ее вой, залаяли, он увидел друга, нелепо погибшего в горах, и смерть Шико Моуры была словно и его, Васко, смертью, он ощутил вдруг гнетущую тяжесть и страх от стольких смертей — дедов, отцов, товарищей; смерть кружила неподалеку, все приближаясь к нему, а может, уже была в нем, и поэтому росло, как лавина, его одиночество, все усиливалась озлобленность и надлом, поэтому он был неспособен различить в этом теле биение жизни. Лежащий на лавках покойник не мог быть Шико Моурой, его товарищем по подпольной работе, ты помнишь, Шико, каземат в Ангре? забастовку в Баррейро? пьесу, которую мы тайком поставили и показали в крепости Сан-Жоан Батиста? Васко увидел, что в доме полно народу, увидел Олинду, ее сухие, холодные, почти жестокие глаза, увидел женщин, совершающих похоронный обряд, в траурных одеждах они казались выше ростом, они приближались к дому по тропинке, проложенной среди тростниковых зарослей и старых олив, входили в комнату, наполовину закрыв шалью изборожденные морщинами, будто окаменевшие лица, брали ветку оливы, погруженную в стакан со святой водой, размеренными движениями кропили ею умершего; сначала голову, накрытую белой простыней, потом мускулистую грудь, на которой впервые праздно покоились пожелтевшие руки, потом связанные лентой ноги, снова опускали оливковую ветку в стакан со святой водой и садились на скамью или на грубые одеяла, служившие для сбора олив; и так, растянувшись цепью вдоль белой стены, они сторожили мертвого, скрывали его от жандармов, они словно сошли с полотен примитивистов или были персонажами трагедии (какой страны? какой эпохи?), сцена напоминала театральную постановку, только более правдивую и более впечатляющую, чем сама жизнь; он видел зеленоватые глаза Олинды и понимал, что это не кошмарный сон, видел паутину в углу на потолке, освещенную чадящим огоньком коптилок, по тому, как упруго она была натянута, Васко заключил, что паук соткал ее этой же ночью, женщины поднимались со своих мест, выпив водки, которой обносила пришедших старуха родственница, рюмка была одна, и все к ней прикладывались по очереди, следом за старухой шла девушка, она протягивала миску с сушеными фигами, словно просила милостыню, выпив, женщины поднимались, не открывая закутанного шалью лица, снова кропили мертвого и со словами: «Доброй ночи оставшимся», покидали комнату, лишь одна нарушила установленный порядок, прочитав псалом: «Блажен господь на небесах…», лишь она откинула простыню, чтобы поцеловать закрытые глаза мертвеца, и деревенский дурачок, который все время почесывался и пускал слюни, заорал на всю комнату: «Блажен господь», а дети не могли удержаться от смеха; Васко увидел, что в доме полно народу, он стоял у самой двери, устремив взгляд на Олинду, и отказывался верить, что покойник — Шико Моура, ведь всякий раз, когда умирает кто-то из дорогих нам людей, мы умираем тоже, никогда не говори «прощай», никогда не говори «прощай»; всего несколько дней назад жандармы явились в поселок проверить (а может быть, по доносу), не появился ли там Шико Моура, — ведь кто такой житель гор, как не волк? — расскажи мне теперь, Олинда, только слушать будет Барбара, подвигайся ближе, Барбара, это имеет отношение к моему берету, к истории моего берета, помнишь, я говорил тебе, как очутился в деревне Алфайятес, когда разразился проливной дождь? Крестьянки, которые увидели меня спящим под мостом, были похожи на этих женщин, казалось, они тоже присутствуют на похоронном обряде, темные, неподвижные, молчаливые, словно ожившие фрески, на следующее утро земля дымилась, как кратер вулкана, ручьи, журча, сбегали по холмам, мрачно высились каштаны в палисадниках, на обочине дороги; я, дождавшись грузовика из Сабугала, рискнул доехать до Лиссабона. И все в том же берете. Я не расставался с ним во время моего заключения в крепости Ангра около пяти лет.

Васко устремил взгляд на Олинду, и ее сухие глаза убедили его, что это смерть. Жандармы убили Шико Моуру в предгорьях Сико — Васко хорошо знал эту горную цепь, где ветер разбивается о скалы, а солнце обнажает свой лик, где в музыке ночи слышится шум травы; накануне жандармы нетерпеливо забарабанили в дверь, но кто-то с дозорной вышки в деревне уже выпустил ракету, это был условный знак, чтобы Шико Моура бежал; услыхав их нетерпеливый стук, Олинда проворчала: «Ну кто там еще… — хотя уже догадалась, кто к ним пожаловал. Дайте мне одеться…»

И после того, как они обыскали весь дом, ее спросили:

— Куда ушел ваш муж?

— На охоту.

Олинда тут же спохватилась, ружье висело около лошадиной сбруи, но, к счастью, жандармы его не заметили.

— Проводите нас во двор.

— Я не стану вас провожать, я не знаю вас. В отсутствие мужа я никого не провожаю.

— А мы как раз его и разыскиваем.

— Так ищите.

Один из них заглянул под кровать, хотя другой уже заглядывал раньше («Мой муж не уместится под кроватью»), затем они отправились во двор, осмотрели изгородь, соломенную сторожку, пришедшую в запустение кузницу и наконец виноградник («Мой муж не уместится под виноградной лозой»), а потом жандармы бросились в горы, облава началась. Шико Моуру убили.

В Ангре, Васко… Теперь я рассказываю для тебя, Барбара. В Ангре меня наказывали за каждый пустяк, и Шико Моуру тоже, по нескольку дней мы проводили в карцере, иногда в одиночках, мечтая вновь увидеть человеческие лица, копья солнечных лучей, пронзающие гребни гор над плывущими облаками, вновь увидеть полыхающие пламенем маки, но прежде всего — лица людей; Васко всегда старался захватить с собой берет, даже полицейские, приходившие за ним в общую камеру, чтобы увести его в одиночку, знали, что Васко, еще не услышав их приказа, брал одеяло и берет и был готов следовать за ними; однажды он пробыл в каземате — это ужасное место, Барбара, — тринадцать дней, хотя казалось, там невозможно просидеть и трех часов, но люди выдерживали три часа, три дня, двадцать дней — есть ли вообще предел нашим силам, если мы действительно решили сопротивляться; когда Васко выпускали из одиночки, он не верил, что перед ним живые люди, хотелось потрогать их, убедиться, не рассыплются ли они от прикосновения; в карцере берет спасал его от холода, ведь приходилось сидеть на каменных плитах, все время оставаться на ногах было невмоготу, а пол карцера состоял из ступенек, ровно из двадцати четырех ступенек, Барбара, ведущих в подземелье крепости Сан-Жоан Батиста, выход из нее был, конечно, замурован; Васко сидел на берете, а когда голова начинала ныть от холода, пронизывающего до костей холода, который исходил от пола, каменных плит, пропитал весь карцер, натянутый на уши берет защищал его; он подкладывал берет под голову, прислоняясь к стене, неизменно мокрой от сырости (склоненная на руки голова Сары, с пламенеющими на солнце волосами, еле слышный, замирающий голос, ах, эта томная праздность Сары… Зато голова Марии Кристины почти всегда вызывающе поднята), берет согревал его немеющие пальцы, в которых стыла кровь… Верой и правдой послужил ему этот берет. Он был товарищем Васко в годы заключения в Ангре. (Я все еще чувствую себя узником, Алберто. И наверное, никогда не смогу примириться с тем, что прошлое останется прошлым, а настоящее останется таким настоящим.) В Ангре и в Алжубе, в Пенише, в камерах предварительного заключения полицейских участков Лиссабона. Среди воров, подозрительных типов и политзаключенных, согнанных полицией вместе. И потом, когда я вернулся к солнцу, к людям. К каким людям, Алберто? На днях я встретил Аморина. Это был он. Но меня охватили сомнения, точнее, я не хотел верить, что это Аморин, разве мог этот старик быть тем Аморином, которого я знал двадцать лет назад, и я принялся пристально, вызывающе разглядывать его, соскребать с его лица следы времени, чтобы на нем осталась только молодость, не молодость Аморина, а моя молодость, когда существование Аморина было уместным и оправданным. Однако, чем больше я в него всматривался, тем более чужим он мне казался. Сквозь морщины этого изменившегося лица уже не могло проглянуть прошлое, я видел лишь настоящее, развалину. Незнакомого мне человека.

XV

Вот вспорхнула стайка голубей. Внимание Васко, все еще стоящего у окна, привлекло хлопанье крыльев, которого не мог заглушить даже уличный шум. Они летели над крышами, кружа меж телевизионных антенн, словно резвые подростки, играющие в какую-то игру. Голуби не хотели пересекать ущелье проспекта или забираться в поисках приключении высоко в небо. Они не доверяли городу и боялись высоты. Их жизненное пространство было, словно школьный двор, огорожено стеной. В своем стремлении поскорей разрастись город брал приступом фермы, оставляя позади себя очаги сопротивления, которые потом методически завоевывал и разрушал: голубей, хижины, деревья, выросшие прежде, чем появились проспекты; крестьян, не принятых в круг городских жителей, которые всегда суетятся и не задумываются над тем, что заставляет их суетиться. Такой очажок упорно продолжал существовать на задворках здания напротив дома Барбары. Архитекторы, созидатели городского улья, еще не пришли сюда, на эту пустошь, со своей техникой, чтобы крушить, копать, перемалывать, пока мощные машины не сотрут с лица земли следы прошлого огороды, ветхие лачуги, непокорные деревья и бедняков, назовем их деклассированными элементами, тех самых, что однажды так взволновали Жасинту своими клоунскими лохмотьями и напомнили ей голодных воробьев на хлебном поле, — бедняков, тех самых, что чинят и строят для себя новые клетки, которые рано или поздно будут сметены зимними ветрами или бульдозерами. Клетки для людей и для птиц. Клетки без решеток. Вот почему голуби летали весело и неутомимо, не боясь самолетов, этих птиц города.

На задворках здания напротив стыдливо прятались от глаз горожан груды ржавого железа, почерневшего от сырости дерева, зловонные помойки, сотрясающиеся от ветра лачуги, белье на веревке, надутое, как парус, и бедняки со своими голубями. Высунувшись из окна пятого этажа, из окна без занавесок («На днях я сменю гардины, да и мебель тоже, или хотя бы сделаю перестановку; поменяешь мебель местами — и уже будто что-то новое в комнате, ты не замечал?»), Васко с наслаждением следил за их веселым полетом. Он забыл о времени, о том, что ждет Жасинту. И все же скоро, чтобы избежать нареканий Барбары (индианки Барбары или Нурии?), он снова опустит жалюзи, простится с неугомонными голубями, которые были свободны, даже когда не пользовались своей свободой, и вернется домой со спокойной совестью.

Впрочем, это спокойствие было призрачным. Спускаясь на лифте или, может быть, чуть позднее, уже на улице, оглушенный ревом города, он почувствует, как когтистая лапа сжимает его сердце: Мария Кристина. Васко никогда не знал, кто выйдет ему навстречу: воительница с надменным холодным лицом или женщина, которой знакомы тоска и страдания. Прежде ее страсть к обвинениям была просто привычкой или стратегической хитростью: настороженная бдительность Марии Кристины лишь прикрывала уверенность в том, что Васко предан и покорен. А сомнения мнимые или подлинные помогали ей истязать себя и мужа. Теперь же, после телефонных звонков и гадких провокаций Жасинты, все рухнуло. В отчаянии Мария Кристина цеплялась уже не за высокомерную уверенность в Васко и не за мимолетное сомнение, а за мысль, что непременно должна обрести вновь то, что выскользнуло из-под ее тиранической опеки. Чего бы это ни стоило. Она не испугалась скрестить оружие с Жасинтой, прибегнув к запоздалому кокетству, которое выглядело смешным: платье с рискованным декольте, каждое утро гимнастика в солярии на мансарде, чтобы кожа немного загорела, неумеренный пыл в ласках, сулящих то, чего они никогда не давали, и завершающихся холодным разочарованием; она унижалась перед ним («Ты еще находишь меня соблазнительной?»), прощала, не обижая («Если хочешь, Васко, жизнь всегда можно начать сначала»), и, наконец, проявила внезапный интерес к его творчеству, которое прежде считала ремеслом на потребу нуворишей. Однажды вечером Мария Кристина пришла к нему в мастерскую.

— Я не помешала? — спросила она, тщетно пытаясь придать голосу непринужденность.

И Васко показалось, будто перед ним из темноты вдруг вырос соглядатай. Руки, в которых он сжимал молоток, задрожали. Опустив глаза, Васко проговорил, с трудом шевеля пересохшими губами:

— Ты здесь? Что тебе надо?

— Пришла посмотреть на тебя. — Васко заметил, что лицо у нее внезапно помолодело, словно засветилось от забытой и вновь обретенной радости. Тем не менее она поспешила добавить: — А что, я могла здесь встретить еще кого-нибудь?

Мария Кристина закусила губу, но слова были произнесены, исправить сказанное было невозможно. С равнодушной усмешкой Васко ответил:

— Тебе лучше знать.

И раздраженный, не уняв дрожь в руках, он продолжал высекать из камня лицо с еще не определившимися чертами. Мария Кристина встала у него за спиной и принялась разглядывать мастерскую. Из любопытства. Только из любопытства? Наверное. Она была в студии всего несколько раз. Но ее любопытство было иного рода, нежели любопытство Жасинты. Мария Кристина напоминала соглядатая, вдруг с изумлением обнаружившего то, что укрылось от его долгой, упорной и тщательной слежки. Поэтому осмотр она производила быстро, нетерпеливо и растерянно, точно наверстывая упущенное время, пыталась завладеть вновь открытым миром. Истинным миром Васко, где она неосмотрительно предоставила ему свободу. Взгляды обоих встретились. Ее глаза словно говорили: «Это не так, Васко, не думай обо мне плохо, я здесь для того, чтобы лучше узнать тебя, чтобы стать тебе ближе. Куда мы оба идем? Какой яд нас отравляет?» А его глаза отвечали: «Ты лжешь, мы целыми днями обманываем себя и других; сможем ли мы, ты и я, смело взглянуть в лицо нашим обманам?» Их взгляды встретились в тот момент, когда одним ударом резца Васко придал пухлому мягкому и безвольному лицу жестокость. Его движения постепенно становились все более стремительными, почти яростными, словно вдохновленные мстительным порывом разрушения. Но это была не прежняя ярость, не смертельная схватка между ним и камнем, между ним и ущербным творением, рожденным руками, утратившими силу, как это было с Малафайей и многими другими; камень воплотил Марию Кристину, не постыдившуюся осмотреть мастерскую в его присутствии, ее заносчивость, ее деспотизм. Она все поняла, все почувствовала. Плотью, костями, мозгом. Ее оскорбили, унизили, и ей хотелось теперь заплакать, требуя себе еще большей кары, преклонить колени у станка, как у позорного столба искупления, раз уж невозможно вытереть пот со лба мужа, на котором вздулись вены, чтобы усмирить его и усмирить его руки, только что избившие ее. Но Мария Кристина не заплакала, лишь застывшим и бледным до синевы стало ее лицо. Она пятилась к выходу, раздираемая противоречивыми чувствами, вцепившись ногтями в платье, сдерживая себя и не желая сдерживаться, пока не пробормотала робким шепотом уже на пороге:

— Знай же, что я пришла сюда только для того, чтобы тебя увидеть.

Васко в изнеможении опустился на табурет. Слова Марии Кристины и тон, каким они были сказаны, еще звучали у него в ушах. Правда ли это? Может ли и должен ли он ей верить после стольких лет тяжелых и обычно беспричинных обид и унижений? Что таилось за молчанием Марии Кристины, за ее половинчатыми поступками (но прежде всего за молчанием) или нежной заботливостью, с какой она в последнее время его встречала? Она вела себя точно человек, объятый ужасом. Их обоих терзал страх. Они жили под угрозой неминуемой катастрофы, которую сами же подготовили и которую кто-то из них неизбежно должен был вызвать в минуту отчаяния. Ах да, телефон. Всякий раз, как раздавался звонок, кровь застывала у них в жилах. Но вместе с этой паникой их охватывало чувство странной солидарности. Да, существовал телефон, тяжелый и черный; даже когда он молчал, внутри у него слышалось какое-то клокотание. Он походил на причудливого моллюска. Кошмарного моллюска, явившегося из мира фантастики, где предметы живут самостоятельной жизнью и при желании могут подчинить себе своих создателей. Васко уже попытался однажды отключить телефон, выдернув из розетки трехцветный, свернувшийся спиралью у ножек стола шнур, по которому яд из глотки чудовища тек в уши тех, кто его слушал. Если выдернуть шнур, чудовище утратит свое могущество; обреченное на молчание, оно захиреет. Но эта нависшая над ними катастрофа, тревога, пульсирующая в ячейках из бакелита, злой голос, доносящийся по свернувшимся спиралью проводам, избавляли его от оскорбительного высокомерия Марии Кристины. Она становилась более человечной от неподдельного, искреннего горя. Еще раньше, чем в их жизнь вмешалась Жасинта, Васко не раз приходило в голову, что не мешало бы выдумать несуществующую любовницу лишь для того, чтобы Марию Кристину, убедившуюся, наконец, что кто-то другой оспаривает у нее мужа, встревожило соперничество, которого она и в мыслях не допускала. Анонимное письмо, ложный след — потрясенная, она не сумела бы различить подделки.

Ужасный телефон, порой он отождествлял его с голосом самой Марии Кристины, сделавшейся доносчицей, палачом и жертвой, чтобы и Васко испытывал те же мучения, каким она подвергала себя. Но дело было не только в телефоне. Они боялись всего, что не могли предвидеть или предусмотреть. В напряженной атмосфере страха рождались смутные предчувствия. Вероятно, потом они разгадают их причину — а вдруг уже будет поздно? Инстинкты у них обострились, как в тюрьме, где арестанты привыкали понимать друг друга без слов.

«Животное обладает обонянием, слухом и зрением, оно защищается, нападает и умудряется выжить, — сказал однажды Васко Алберто. — В тюрьме мы в этом смысле уподобились животным: постепенно наш слух, обоняние, осязание достигли невероятного совершенства. Если товарищ в одиночной камере нуждался в чем-нибудь, он всегда находил способ сообщить нам об этом. Когда я впервые услышал этот ритмичный стук по водопроводной трубе и почувствовал, как меня торопят: „Ну, отвечай же скорей!“, я и представить не мог, что очень скоро овладею этой азбукой, где вместо букв короткие удары и паузы, придуманные, чтобы побыстрей передать несложную фразу, и овладею настолько, что смогу сообщать товарищам из других камер, какие корабли входят в порт, под каким флагом и с какой маскировкой, и по этим признакам они сумеют догадаться, что происходит в далеком, охваченном войной мире. Находясь в разных камерах, мы ухитрялись играть в шахматы. На полу или где придется чертили клетки и стуком сообщали о ходах, но как узнаешь, что в это время происходит с партнером? Я сделал банальный ход, не требующий размышлений, — контратаку конем, однако мой партнер не ответил. Я постучал снова, спросил, почему он молчит, выругал его, но час шел за часом, у меня на сердце становилось все тревожней, а с той стороны — никаких признаков жизни. Только много лет спустя мне удалось узнать, что, едва я сообщил о своем ходе, в камеру ворвались полицейские и увезли моего партнера в другую тюрьму».

Как реагировал Алберто на эти слова, вырвавшиеся у него прежде, чем он успел сдержаться? Непонятным и, без сомнения, подчеркнутым молчанием. Возможно, между ними уже начала возникать отчужденность, как между Васко и его приятелями по литературным кафе. Поэтому Васко тут же переменил тему разговора, указав на круто обрывающуюся над горным хутором гряду: «Заметь, Алберто, у некоторых пейзажей сердце больше, чем грудная клетка. Как и у иных из нас». Зачем он это сказал? С какой целью? И все же Васко не стал приводить в пример Шико Моуру. Он задумчиво разглядывал клубы дыма, медленно тающие в небе, деревню, которая исподволь надвигалась на них, раздирая в клочья туман. В крепости Ангра он часто с тоской смотрел на клочья облаков, зацепившиеся за проволочное заграждение, и отвлекал его лишь смех Шико Моуры, его особая манера расхаживать по тюремному двору во время гимнастических упражнении, гордая осанка человека, привыкшего, что им любуются; крепкое, поросшее волосами тело Шико дышало энергией, он был настоящим человеком, иные люди носят маску, но только не он, Олинда, только не суровые женщины, которые бесшумно входили в комнату и застывали, словно в почетном карауле, около покойника; эти женщины были настоящими, и настоящим был их мир, настоящей была скорбь, придававшая им сходство с хором из античной трагедии. Да, в тот раз… (Я все-таки расскажу тебе о нем, Алберто, хотя уже не понимаю, чего ты от меня ждешь и чего я жду от тебя, иногда мне кажется, что ты заранее пугаешься моих слов и этот страх может обратиться против меня.) Шико Моура был заядлым курильщиком, я представлял его в кузнице, подобно языческому богу, озаренным пламенем, с горящей, как раскаленный уголь, сигаретой во рту, он был заядлым курильщиком, и его лишили табака, чтобы он ожесточился и потерял самообладание, наконец Шико Моура постучал нам в стену, и, хотя он не соблюдал шифра, мы его поняли. Товарищи бросали Шико сигареты и спички через форточку или оставляли около уборной в условленном месте. Разумеется, он уничтожал окурки, разрывая их на мельчайшие кусочки, но не так-то просто было уничтожить запах дыма в тесной камере, и однажды жандармы накрыли его с поличным. Шико Моуру избивали, чтобы дознаться, где ему удалось раздобыть табак, а он отвечал с улыбкой отважного, сильного и здорового человека: «Разве я вам не говорил, что я верующий? Мне очень хотелось курить, и я попросил богоматерь Фатимскую, которой я обычно молюсь, чтобы она сотворила чудо. И святая не оставила меня в беде, она поняла, как я нуждаюсь в куреве. Только не говорите мне, что вы не верите в чудеса и не почитаете богоматерь Фатимскую!» Его снова бросили в карцер. Насмешка вывела полицейских из себя, и они воспользовались случаем лишний раз наказать Шико Моуру за его гордость и мужество. Когда его привели из одиночки, он едва держался на ногах. Шико Моуру подвергли пытке под названием «статуя»: он стоял не шевелясь, пока отекшие ступни уже не умещались в сапогах, ему выкручивали мошонку, пока он не терял сознания, его лицо бога огня стало зеленым. После смерти ты снова превратился в бога, Шико Моура. Они убили тебя и сделали богом. Пусть подтвердят это жрецы молчания, как подтверждаю это я, видевший их около твоего могучего тела.

Нам показалось подозрительным, что жандармы застали Шико курящим, мы решили разоблачить доносчика, и, уж не знаю почему, недоверие наше вдруг вызвал Раймундо. Он много говорил и еще больше спрашивал. Может быть, поэтому мы избегали его, а после случая с сигаретами вообще перестали его замечать. Однако Раймундо не сдавался и каждый день, утром и вечером, стучал в стену, пытаясь завязать с нами контакты, задавал какие-то странные и нелепые вопросы и все время повторял: «Здоровье и твердость», а однажды в коридоре попросил у меня покурить. В кармане у меня лежала почти целая пачка, но я не дал ему ни одной сигареты и ничего не ответил. Можно было сойти с ума от нашего обвиняющего молчания, но он не терял присутствия духа и продолжал твердить: «Здоровье и твердость». Лишь позднее, слишком поздно, мы узнали, что Раймундо был героем сопротивления, след его затерялся в одной из тюрем — не он ли, решив умереть, бросился на ограду из колючей проволоки, через которую был пропущен электрический ток? Мы долго потом терзались, оттого что не давали ему сигарет и обрекли своим подозрением на одиночество.

Недоверие, Алберто. Оно рождается, когда за тобой наблюдают тысячи глаз, когда тебя тысячу раз обманывают. Как-то меня вместе с другими заключенными перевели в новую камеру — это случалось часто, — в камере было три розетки. Я включил в одну из них электробритву — тока не было, не было его ни во второй, ни в третьей розетке. Тогда я дотронулся до розетки рукой и ощутил слабое дуновение. Поднес горящую спичку к отверстию. Она погасла. Тюремщики замаскировали розетками отверстия, сделанные, чтобы подслушивать наши разговоры. Мы залепили их хлебным мякишем.

Доносчиков, бандитов, мошенников, всякую дрянь сажали вместе с политическими заключенными, пытаясь внушить нам мысль, будто и мы такие же подонки. Один картежник, например, но останавливался ни перед чем, когда дело касалось игры. Однажды он заявил, что у него день рождения, и мы подарили ему, что у кого было. Помню, я отдал ему остатки сыра, присланного неделю назад Марией Кристиной. Потом он нам же продавал понемногу то, что получил в подарок от товарищей, а деньги пошли на игру в карты. В другой раз он сказал, что жена ложится на операцию и надо бы послать ей телеграмму, а денег взять неоткуда. Мы ему не поверили, потребовали показать письмо жены, он порылся в карманах и воздел руки к небу: «Боже праведный, неужели я его потерял!», но на следующее же утро явился с письмом, которое согласился написать для него надзиратель. Этот надзиратель, наверное, тоже играл в карты, а может, — и такое вполне вероятно — поверил в россказни плута. Не помню, рассказывал ли я об этом надзирателе. И об интригах и соперничестве между агентами тайной полиции, о борьбе между ними за лучшее место, об их стремлении подняться еще на одну ступень к власти и преуспеянию. Нередко они пользовались нами как пешками в своей игре, и мы участвовали в ней, сами того не подозревая. Этот тюремщик несколько лет прослужил без выходных. Всякий раз, когда кого-нибудь из нас переводили в другую тюрьму или выпускали на свободу, он делался унылым и раздражительным. И как-то признался нам: «Пусть вы со мной не желаете разговаривать, пусть меня ненавидите, все равно вы моя семья. Что со мной будет, когда вы отсюда уйдете?»

Ужасный телефон. Но дело не только в нем. Лицо Марии Кристины постоянно выражало мольбу. О чем? Поняла ли она наконец, что не Жасинта виновата в их отчуждении, что они сами создали свою трагедию, избрали образ жизни, который неизбежно отдалял их друг от друга? «Если захочешь, Васко, всегда можно начать жизнь сначала». Но как, Мария Кристина, и какой ценой? Многое придется похоронить, чтобы он мог возвратиться домой со спокойной совестью, обновленным. Жасинта будет лишь символической жертвой. Жасинта, Жасинта, ложный след, превратившийся в истинный! Смирится ли Жасинта с их возвратом к прошлому, не за тем, чтобы его повторить, ибо созданное ими было слишком несовершенно, но чтобы найти в себе мужество избавиться от множества ошибок? Нет, она не выпустит добычи из своих когтей. Ей хотелось видеть Марию Кристину уничтоженной, не способной начать все сначала или же озлобленной, что одинаково привело бы к разрыву между ней и Васко. Забвение, которого искала Жасинта, та Жасинта, что боялась трав молчания и одиночества, прорастающих в ней самой, заживо ее погребая, и животное наслаждение, которому она отдавалась без остатка, пытаясь забыться, требовали, чтобы Мария Кристина была уничтожена. В тот день, когда они условились встретиться в церкви (странное место встречи было неслучайным — Жасинта воспользовалась тем, что Мария Кристина, отчаявшись, не замечает расставленных ловушек), в тот день… Васко представил себе Жасинту в черном — он увидел ее в этом маскарадном костюме несколько часов спустя у Барбары, черная вуаль скрывала возбужденное лицо, — прячущуюся за высокими колоннами, которые напоминали окаменелые стволы деревьев и словно бы начинали двигаться, таинственные и прекрасные, когда кто-нибудь проходил мимо, или притаившуюся в темноте, у ниши, отделанной мрачным гранитом и задрапированной лиловым шелком, лиловой же была и набедренная повязка Христа, который тщился изобразить свои многовековые муки на филигранном пьедестале среди запаха восковых свечей и смутных отзвуков, неподалеку от дарохранительницы, помещенной на престол, обычно короли сидят на престоле спиной к стене, потому что боятся тех, кого заставляют преклонять перед собой колени; приглушенный скрип колонн, напоминающих окаменелые стволы деревьев или колонны в зале судебных заседаний, бормотание молитв, милосердие владыки, дарующего помилование и наказание, скорбь цветов, не приемлющих этого жестокого мира, сумерки на холмах, там — естественный мир облаков и детей, здесь — запах воска, молитвы и музыка, торжественная церковная музыка под готическими сводами, которая слышится неизвестно откуда и поднимается к пустующему амвону, но, хотя он пока пустует, незримое присутствие судьи, палача тирании, все равно ощущается; притаившись в темноте, Жасинта сжалась, напрягшись, точно рысь перед прыжком, она ждала, когда Мария Кристина доставит ей радость своим унижением.

Васко не сомневался, что Мария Кристина придет. Даже если она долго колебалась, прежде чем открыть боковую дверь церкви, даже если она до крови закусывала губу, пытаясь смирить свою гордость; желание убедиться в измене мужа не позволит ей отказаться от встречи, кроме того, она верила в себя, в свой едкий сарказм и презрение, которое обязательно выразит ее тонкий рот в момент встречи с соперницей. Мария Кристина придет, да, она придет и станет разглядывать одно за другим искаженные тусклым огнем свечей лица тех, кто сидит на скамьях внизу, и тех, кто предпочитает уединение на балюстраде, где глубокие кресла с изогнутыми спинками угрожают сомкнуть железные объятия на горле у безбожников; она станет присматриваться к каждому профилю, каждому затылку, каждому жесту, стараясь уловить любой едва заметный знак, и так как никто не отзовется на ее молчаливый призыв, она разволнуется еще сильней и рана в ее сердце раскроется еще шире, а в это время Жасинта, уверявшая, что она боится трав молчания, прорастающих в ней самой, заживо ее погребая, будет изучать ее оценивающим и настороженным, как у дикаря, взглядом. Мария Кристина обязательно придет. Должна прийти. Дрожа от ледяного холода, под звуки органа, которые поднимаются из неведомых недр по серебряным трубам, радостно прославляя сияющий свет небес за окнами, льющийся на главный алтарь, на пламенеющие балдахины из дамаста, и полумрак, где произрастают травы молчания, она узнает правду. Сколько бы ни пришлось ждать. Однако, как бы зорко ни вглядывалась Мария Кристина в каждого, кто входил и выходил из церкви, даже в тех, кто никак не мог быть похожим на ту, что звонила, от внимания ее ускользнула дама в трауре — стоя за колонной, напоминающей старое дерево, она следила, раздув ноздри, за безуспешными поисками соперницы. Жасинта. Та самая Жасинта, которая через несколько часов, в комнате Барбары, зардевшись от возбуждения, скажет: «Ты спрашиваешь, ношу ли я траур и в душе? Нет, дорогой, в душе моей траур окрашен в цвет твоего желания», — и тут же из черной одежды возникнет ее теплая нагота в розовом и влажном сиянии, словно только что после ванны.

С каких пор Мария Кристина начала подозревать, что Жасинта, или главным образом Жасинта, стоит на ее пути, пытаясь обольстить Васко? Вероятно, с тех пор, как… Размышления Васко прервал шум, обрушившийся на него, точно гроза. Испуганные голуби быстро попрятались за крышами домов, и в небо взмыл, выбрасывая из жабр струи дыма, семичасовой самолет.

Он взглянул на часы.

Самолет вылетел точно по расписанию.

XVI

Вероятно, с тех пор, как…

Море не было таким спокойным, как казалось издали, белые барашки, возникая на его поверхности, догоняли друг друга и тут же отступали, серый туман на горизонте предвещал ветер, хотя небо над головой было ярко-синим, и запыхавшийся муж Жасинты еще с откоса холма возвестил о своем прибытии:

— Извините за опоздание. Представляете, я целых десять минут добирался сюда из Эсторила, впереди ехал какой-то чудак, он вцепился в руль и весь напрягся, словно приготовился испражняться. Правильно я подметил?

Разговорчивость Марио, который обычно обрывал на середине самые короткие фразы, свидетельствовала о необычном возбуждении. Впрочем, основания для этого возбуждения были: в тот день компания Малафайи обновляла катер Марио — красавец пятиметровой длины с мощным мотором, делающий сорок миль в час даже против ветра. Этот породистый жеребец у мола Морского клуба зарывался носом в пену прибоя от нетерпения пуститься вскачь по волнам. Опаздывая, Марио разнервничался еще больше, к тому же он не сразу нашел место на стоянке — нахалы, не состоящие в Морском клубе и вообще не имеющие доступа в приличное общество, располагались в парке под носом у сторожа, которого давно следовало бы прогнать за нерадивость.

— Ведь правильно я подметил?

Только Сара поддержала его своим нежным, едва слышным голосом:

— Ваше сравнение просто находка.

Похвала, от кого бы она ни исходила, даже от Сары, не имевшей вкуса к такого рода остроумию, была для Марио редкой милостью, и он решил в благодарность за нее проявить внимание:

— А как ваша голова?

Сара пожала плечами и ответила не сразу:

— Немного кружится.

— На море при легком освежающем ветерке все пройдет, вот увидите.

Он щелкнул пальцами, подавая знак матросу, матрос в свою очередь свистнул перевозчику, чтобы тот доставил пассажиров на катер, поскольку волны усиливались и было рискованно подводить его к причалу.

— Я сейчас пойду переоденусь, — Марио направился в кабину для переодевания, и служитель приветствовал его без малейшей почтительности, таким образом он выделял членов клуба, людей избранных, из толпы, явившейся сюда в сомнительном качестве «приглашенных».

Все уже надели купальные костюмы, один Малафайя, должно быть не доверяя этому глубокому, синему, как индиго, небу, предусмотрительно захватил свитер с высоким воротом, точно «рыболов на северном полюсе», съязвила Жасинта, поглаживая бедра, туго обтянутые купальником. Дочь Жасинты, как всегда, хранила молчание: руки ее безвольно свисали между колен, тусклый взгляд был устремлен куда-то вдаль, идеальная модель для скульптуры, олицетворяющей безразличие.

Гости прогуливались взад-вперед по аллее, подвижные или неторопливые, но все одинаково загорелые; слышались обрывки разговоров, казавшиеся лишенными смысла — собеседники зачастую изъяснялись на языках-космополитах, ведь так приятно, когда тебя понимают только посвященные, которые ни за что не хотят смешиваться со слоняющимися около клуба выскочками.

— Whisky, darling?[16]

— Mais ca, ma petite, c'est une affaire de viol[17].

— Aujourd'hui tu es ennuyeuse[18].

Мужчины, даже если им перевалило за пятьдесят, были плечистыми, как юноши, бодрыми от солнца, моря и гимнастики, впрочем, от виски тоже. Женщины держались развязно и вызывающе, занятые болтовней о тряпках и о мужчинах.

Отказавшись от созерцания рыжей дамы в круглых очках, когда заметил, что Мария Кристина уже приготовилась отразить опасность и, пресекая дальнейшие поползновения мужа, презрительно скривила рот, Васко сел на железную перекладину рядом с двумя матросами, которые с помощью крана поднимали лодку, нуждавшуюся в ремонте. Старший из них, видимо, возражал младшему:

— Что ты мелешь? Коренные португальцы пришли с севера. На севере зародилась Португалия.

— В Гимараэнсе, это точно, — согласился другой, сраженный неопровержимым доводом.

— Это историки так говорят. А на самом деле она возникла в Порто. Вот послушай, Манел, — и оторвавшись на мгновение от работы, он провел смуглой рукой по губам, — послушай-ка, что получается: были Порто и Гайя. А потом грамотеи сложили два слова в одно и вышло… Португалия. Теперь разумеешь?

Манел, потрясенный столь впечатляющим арифметическим действием, выпустил трос, поддерживающий лодку в горизонтальном положении, за что ему и попало от товарища.

— Эй, дружище, заснул ты, что ли? Это тебе не в игрушки играть!

К берегу пристала шлюпка, из которой вышли две тощие длинноногие англичанки, их морщинистые, обычно бледные лица были покрыты бронзовым загаром. Англичанки смеялись, неизвестно чему. Их спутник тащил рыболовные снасти. Васко сунул руку в сумку Марии Кристины, где лежали одежда и завтрак («Запаситесь едой, мы пробудем на катере целый день», — предупредил накануне муж Жасинты с подчеркнутой, почти жестокой веселостью), и достал персик. Он всегда ел фрукты в часы томительного безделья, чтобы не так обильно шла слюна, которая его мучила, как всех курильщиков трубки. Марио все еще по выходил из кабины, и, чтобы шлюпку не перехватили другие, Мария Кристина властным тоном предложила занять места. Лодка покачнулась, когда она прыгнула на скамейку. «Держись крепче», — предупредил Малафайя, видя, что жена колеблется, последовать ли ей примеру Марии Кристины, пока Васко делал вид, будто задумался, чтобы не помогать Жасинте, которая, заметив, что дочь отстает, сердито понукала ее: «Да пошевеливайся же ты, растяпа!» Когда все разместились в шлюпке, Жасинта воскликнула:

— А Марио все нет! И куда он запропастился?

Едва она произнесла это, Марио появился. Перепачканный, взволнованный, ликующий.

— Ты сегодня решил всюду опаздывать?

— Видишь ли, детка, я долго провозился, разыскивая ключ от кабины. А он оказался под решеткой, понятия не имею каким образом.

Мотор заработал, хотя шум его заглушала ветошь, матрос отдал швартовы. Шлюпка отчалила. Марио не сводил глаз со своего жеребца и уже представлял себе, как тот, закусив удила, помчится во весь опор, оставляя позади вспенившиеся волны. А Васко наблюдал за мужем своей любовницы; нескрываемое торжество не могло стереть с лица Марио выражение замкнутости, суровую и недоверчивую морщинку между бровями, следы надвигающейся старости. Однако, если приглядеться получше, в юношески энергичном, худом, мускулистом теле Марио ощущалась скрытая сила, которую он то ли из любви к комфорту, то ли из апатии предпочитал не проявлять. Вернее, проявлял, лишь управляя мощным катером, сообщая ему свой порыв, или элегантной спортивной машиной, покорной его умелым и твердым рукам — тем самым рукам, которые казались слабыми и смирившимися со своей слабостью, когда бездействовали. Васко наблюдал за мужем Жасинты, стараясь уловить в нем скрытое коварство или какую-нибудь смешную черточку, о которой слыхал, и хоть немного освоиться с мыслью, что это действительно муж Жасинты. Муж женщины, которой он обладал в жалкой комнатушке, значившейся в записной книжке Азередо («Времена настали тяжелые, старик, полиция сует нос во все дырки. В этой стране святош даже приличного гнездышка не сыщешь. Потерпи, пока я найду для вас другое пристанище. Признаюсь тебе по секрету, есть у меня на примете восхитительное местечко. Просто мечта»), отчего еще более омерзительной становилась двусмысленность их отношений, в которых трудно было усмотреть хоть что-то достойное. Он наблюдал за мужем Жасинты, и, несмотря на суровую морщинку между бровями Марио, привлекшую внимание Васко, ему казалось естественным, что он, любовник, и другой, муж, находятся здесь вместе, в компании, мягким сентябрьским днем. Словно между ними существовал молчаливый договор, признающий законным такое положение.

Катер был пять метров в длину, с мотором в пятьдесят лошадиных сил, но для такого количества гостей он оказался тесноватым. Пока Марио поднимал якорь — «Ну, друзья, как вам правится мое приобретение?», — а потом заводил мотор, компания располагалась, кто где хотел. Васко вызвался быть рулевым, лишь бы чем-нибудь занять себя. Жасинта и Сара улеглись на брезенте в носовой части судна, и Сара опустила правую руку в бурлящую воду. Повинуясь приказу хозяина, катер яростно рванулся с места — «Держись крепче, Сара!», оставляя за собой пенный след, который у мола сливался с полосой прибоя. Бег жеребца постепенно ускорялся, становясь все более стремительным и грозным по мере того, как они удалялись от берега; казалось, нос катера ударяется о камни, с грохотом размалывая их, эхо этой схватки отдавалось в ушах; Марио, мышцы которого напрягались при каждом повороте руля, гордился своим бесстрашием.

— Пощадите! — взмолилась Сара, и ветер превратил ее крик о помощи в невнятный жалобный стон, тут же унесенный назад.

Но вот Марио повернул ключ зажигания, и жеребец, мигом укрощенный, затих, успокоился. Бешеная гонка прекратилась, поединок с морем окончился, волны улеглись, смиряя свой гнев, разбиваясь о выпуклые бока катера. Марио оглядел всю компанию, задержав взгляд на жене, его темные глаза вспыхнули от удовольствия.

— Ну как? Что я вам говорил? Вы справились с рулем, Васко?

— Более или менее.

— Да, этот зверь все равно что бык, ему нужны стальные вожжи.

— Все это очень хорошо, но теперь мы заслужили отдых, — простонала Сара, от испуга у нее все еще теснило в груди и было больно дышать, так исхлестали ее порывы ветра.

— И купанье, — подхватила Мария Кристина.

Когда якорь был брошен в прозрачную зеленоватую воду, она первая красиво и уверенно нырнула с борта катера и вновь показалась на поверхности уже далеко впереди. Мария Кристина занималась своими любимыми видами спорта с удовольствием и почти мужской хваткой. И любила, когда ее ловкость отмечали другие. О бассейнах для плавания она и слышать не желала. Иное дело море — его необъятный простор не нужно ни с кем делить, он принадлежит ей одной. Васко не осмелился последовать за ней, катер был далеко от берега, а он начинал задыхаться, проплыв несколько метров, и не хотел, чтобы с борта видели, как он догоняет катер, судорожно работая руками. Васко полез в сумку за другим персиком и, увидев, что Мария Кристина положила туда утреннюю газету, решил перечитать ее. Впрочем, перечитать — не совсем подходящее слово. За завтраком он равнодушно пробегал глазами заголовки и иногда днем, если выдавалось свободное время, просматривал все заметки подряд, хотя и не очень вникал в их содержание и лишь изредка заглядывал в отдел объявлений. Газетой он как бы отгораживался от мира, и в то же время она не давала ему думать, будто он замкнулся в своей цитадели. Пустой цитадели, обнесенной крепостной стеноп, преодолеть которую не могла даже лживая газета. Читать книгу? Книга вызывала на откровенность, принуждала давать и брать. Можно сказать — раскрывать себя. Ее страницы никогда не кончались! Он брался за книгу, затем откладывал — напрасный и тщетный труд.

Жасинта все еще не решалась купаться. Она лежала на животе, положив подбородок на скрещенные руки. Вдруг она обернулась к нему:

— Вам не трудно будет намазать мне спину маслом для загара?

Васко отрицательно покачал головой, показав глазами на дочь Жасинты, словно намекал, что Мария Кристина может появиться с минуты на минуту и лучше попросить девочку, однако Жасинта не отступала:

— Не будьте таким лентяем. Флакон с маслом стоит рядом с вами.

Упорное нежелание выполнить ее просьбу ни к чему бы не привело, оно показалось бы смешным упрямством, поэтому Васко с явной неохотой перешел на нос катера и налил масла в ладонь. Он нарочно подчеркивал неловкость своих движений, которые и в любой другой обстановке были бы резкими и неуклюжими прикосновение к теплому трепетному телу Жасинты приводило его в замешательство, напоминая о том, что произошло между ними несколько дней назад.

— Я не просила вас растирать меня, Васко! Пожалейте мою кожу, она вся горит. Разве вы не можете делать это поосторожнее?

Однако голос выдал ее. Дочь уловила в нем удовольствие и теперь следила за ними со скрытой враждебностью. Васко торопился кончить натирание, пока не вернулась Мария Кристина, как вдруг она появилась у другого борта катера, ее голова была, как всегда, горделиво откинута назад, крепкая шея казалась полнее, оттого что волосы были схвачены на затылке лентой. Лицо Марии Кристины сразу помрачнело и продолжало выражать упрек, когда она, уже стоя на палубе, растиралась полотенцем.

— Вам не мешало бы научить своего мужа быть любезнее… Он превратил мою спину в сплошную рану. — Тонкая улыбка Жасинты придала словам двойной смысл.

— Думаю, вы не упустили случая дать ему первый урок.

Васко побагровел, пытаясь проглотить подступивший к горлу комок. Запертый, словно в клетке, на этом проклятом катере, под надзором тюремщиков, не спускающих с него глаз, он вынужден был слушать и терпеть. (У стен, казалось, были глаза, у потолка — уши. И — не правда ли, Шико Моура? нам слышался или мерещился шорох ночных насекомых.) Впрочем, Мария Кристина умела выбрать момент, зная, что Васко не вспылит в присутствии посторонних либо сдержится, чтобы не затевать ссоры. То ли инстинктивно, то ли благодаря своей проницательности она всегда чувствовала, когда пора остановиться.

После этой сцены (ловко спровоцированной Жасинтой, только непонятно зачем) Марш Кристина не выпускала Васко из поля зрения. Ему даже не нужно было специально убеждаться в слежке. Он догадывался о ней, едва перехватывал косой взгляд Марии Кристины, делавшийся вдруг подозрительным и узким, словно щель, через которую ведут наблюдение, или же злобным, обвиняющим, — взгляд либо движение, по которому он догадывался, что она приближается медленно и неотвратимо. Так или иначе, он вдруг совершенно утратил естественность. Даже воздух будто стал разреженным: дыхание Васко сделалось коротким и прерывистым.

— А что, если мы немного подплывем к берегу? Там, наверно, такая приятная прохлада, — зевая предложила Жасинта.

— Где же может быть прохладней, чем здесь? — насмешливо возразил муж, однако мускулы на его руках напряглись, он принялся выбирать якорь. Видно было, что все на свете ему надоело.

Катер спокойно заскользил к бухте, прокладывая путь среди косяков весельных лодок, медлительных и неповоротливых, и плотов под парусами, полных молодежи, которой наскучила суета на пляже и которая хотела почувствовать себя хозяевами солнца и моря. Прибой бешено ударялся об отвесные скалы и утесы, заслоняющие мягкие силуэты дюн, берег угрожающе нависал в этом месте над водой черным базальтовым плато, волны постепенно размывали его, не заботясь о том, сколько времени уйдет на эту работу. В центре плато возвышался, точно оседлав его, дом строгих и благородных очертаний, а по краям рос кустарник, в котором пестрели цветы, словно бросая вызов угрюмому пейзажу. Дом, скалы и песчаная отмель, доходящая до первых террас на горном склоне, принадлежали крупному промышленнику. Дымящиеся трубы его владений можно было видеть по обе стороны залива. Гости промышленника наводняли плато, размещаясь под сенью искривленных от северного ветра сосен, или у белых столиков, сервированных высокомерной прислугой, или внизу, на девственном пляже без тентов, без хозяев, без транзисторов и запаха пищи, — на маленьком пляже, кромке чистого песка, где раздавался приглушенный рокот волн, пытающихся добраться до птичьих гнезд на скалах.

Муж Жасинты поднял руку, приветствуя компанию избранных, которая разместилась на выступающей пз моря скале, а сам погромче запустил мотор, чтобы они услыхали его шум.

— Ты кого-нибудь узнал? — недовольно спросила Жасинта, щуря глаза, чтобы получше разглядеть компанию.

— Нет, но это не имеет значения.

— Нет, имеет, мой дорогой.

Его суетливость не нравилась Жасинте, и она не скрывала этого, хотя сделала свое замечание самым мирным тоном, и Васко заметил в пристальном взгляде Сары сдержанную, но едкую насмешку.

— Вы с ними знакомы? — спросила Сара, наконец открыв лицо, которое заслоняла соломенной шляпой, — привычка к полумраку сделала ее кожу очень чувствительной, она становилась пунцовой даже после недолгого пребывания на солнце; в тоне вопроса чувствовался подвох. — Мне показалось, что самая высокая из них — Ана Паула. Сразу видна порода, не так ли?

Жасинта не знала коварной мягкости Сары и попалась на удочку.

— Прежде мы часто виделись. А что касается породы, то, говоря откровенно, Ана Паула должна бояться того дня, когда ее муж обратится к окулисту. Если он разглядит, наконец, эту жердь, этот разряженный скелет… Не люблю я их.

— Ты мало кого любишь, — равнодушно вставил Марио, гася сигарету о влажное дерево.

— И еще меньше себя.

Мария Кристина вдруг подалась вперед и отчеканила:

— Вы к себе несправедливы.

Подняв голову от газеты, Васко увидел, что ноздри Жасинты раздуваются и вид у нее растерянный, эта растерянность, хоть и не вязавшаяся с ее насмешливым взглядом, все же помешала Жасинте отплатить той же монетой. Васко забеспокоился — что-то будет? Но ничего не случилось, вероятно потому, что Малафайя отвлек их внимание, призывая полюбоваться лачугами рыбаков, которые «восхитительно расположились» на живописной песчаной косе («О, это позор», — совсем некстати вмешался в разговор Марио, ибо Малафайя имел в виду лишь пейзаж), прижавшись к высокой белой стене приморской деревушки, и никому до сих пор не пришло в голову их уничтожить, хотя с моря они были видны и портили вид.

— Здесь не хватает гостиницы, большой гостиницы, как на французской Ривьере, — заключил Марио, желавший, казалось, загладить выходку жены своей немного искусственной общительностью.

Мысли Васко были уже далеко. Разморенный мерным покачиванием катера, он читал, клюя носом, заголовок: «Семья, лишенная крова» — и первый абзац: «Вчера мы наблюдали прискорбную картину, тем более неприятную, что события происходили вблизи от одного из главных вокзалов, куда прибывают иностранные туристы» («большая гостиница, как на французской Ривьере»), потом отбросил газету, запрокинул голову, подставив лицо жаркому, ослепительному солнцу.

Слова, жесты, звуки вновь всплыли в его памяти. Почему разозлилась Жасинта, когда Марио ни с того ни с сего махнул рукой свите промышленника? Почему он сначала с таким рвением приветствовал аристократов, а затем пытался сгладить неприятное впечатление от слов, произнесенных в сердцах Жасинтой? Сара, конечно, знала. К ложу этой капризной богини стекались все светские новости. Сара, богиня, конечно, знала. А может быть, лишь догадывалась, в чем дело. Старая скандальная история с Жасинтой — вероятно, их у нее было немало, и те, другие, об этом знали — или промышленник закрыл перед ними двери своего дома, считая пх недостойными высшего общества? Был ли катер с мотором в пятьдесят лошадиных сил достаточно веским доводом, чтобы вновь допустить их в круг избранных? Не означал ли жест Марио, когда он победоносно и отчаянно махал всем и никому в отдельности, мольбу изгнанного вассала о прощении? Почему для них было так важно принадлежать к окружению этой самодовольной Аны Паулы, «жерди», «разряженного скелета», но и супруги сюзерена, который укротил дикую природу, как бы в насмешку над ней расставив на плато цветущие гортензии и белые столики, сервированные высокомерной прислугой, как укрощал банкиров, адвокатов и политиков — пешек на своей шахматной доске. С помощью жены господин промышленник покупал совесть тех, кто становился ему поперек дороги, и потому она тоже всех презирала, деля поровну с мужем королевскую власть в своих владениях. Какие только жертвы не приносили люди вроде Марио и Жасинты, на какие уловки, какое самоотвержение и бесчестие они не шли, лишь бы их видели в свите этого властелина, лишь бы допустили сидеть за его столом, лишь бы ежегодно включали в список приглашенных в летнюю резиденцию в Рибатежо! Борьба за место в иерархии богатства, происхождения или внешнего лоска, иерархии тех, кто не живет в мире людей, была беспощадно жестокой. Но как бы дорого она ни обходилась, за ценой не стояли. Васко вспомнил, как одна дама, получившая в наследство картинную галерею и повсюду хваставшая этим, на глазах у всего Шиадо разразилась истерическими воплями, узнав от лакея, бегавшего за ней по всем кондитерским, роковое известие: портниха не обещала приготовить к сроку платье, в котором дама должна была появиться во дворце, где сливки общества собирались чествовать остановившуюся там на ночь английскую королеву. Ее волнение было так сильно, что дама, до получения наследства незначительная буржуазка из предместья, помочилась на улице, в центре Лиссабона, прямо на кофейные кусты, злополучный подарок Бразилии. Один из ее прихлебателей, художник, обычно занимающий за столом место с краю, решил воспользоваться случаем и утешить ее: «Это досадное недоразумение, сеньора, но я хочу, чтобы вы знали сегодня же, что моя следующая фреска будет посвящена вам». Как он был наивен, бедняга художник! Неужели он полагал, что его фреска стоит целования королевской руки?

Как важно было для них жить вдали от мира людей! А он, Васко, и она, Мария Кристина, почему они оказались на прогулочном катере этим сентябрьским днем, будто бы ясным, но предвещавшим бурю, в море, где плавают яхты и плоты аристократов? В чьем мире они живут, в мире людей (например, в твоем, Шико Моура, в твоем, Олинда) или в ином мире? Наверное, ни в одном из них. Они предали и тот и другой мир, предали самих себя.

Вдруг небо затянуло облаками. Ветер пригнал огромную тучу, по воде пошла рябь, вздулись беспокойные волны. Море забурлило, сделалось темным от поднявшегося со дна ила. Тенты на пляже хлопали, точно поставленные паруса. Малафайя задорно воскликнул:

— Ну, посмотрим, кто теперь станет издеваться над моим свитером!

Сложив газету, Васко украдкой покосился на Марию Кристину, которая о чем-то задумалась. Никто из компании не возражал, когда катер изменил курс и направился к причалу на другом конце бухты, который едва можно было различить вдали. Рыбачий баркас, возвращавшийся в порт, трижды зловеще прогудел, над ним кружилась ненасытная чайка. Марио молча нахлестывал своего жеребца, но первая прогулка на нем не принесла ему ни радости, ни уверенности. Всех охватило какое-то нервное напряжение.

Через полчаса они снова оказались в Морском клубе, уже полном до отказа беглецами, хотя солнце, когда ему удавалось выглянуть из-за туч, было по-прежнему горячим и ярким. Именно в такую минуту Жасинта предложила разместиться на площадке перед кафе («Куда девалась ваша храбрость?»), своеобразной террасе, нависающей над морем, с плетеными качалками и низкими столиками. Пальцы ее мягко касались руки Васко, пока она шептала: «Я хочу тебя, хочу тебя, любимый, а ты на меня и не взглянешь», — воспользовавшись тем, что Сара привлекла к себе внимание, спросив, не захватил ли кто-нибудь «случайно» аспирина.

Марио заказал выпивку. «Погорячей», — пошутил Малафайя, наивно, как ребенок, радуясь необычной для себя общительности, которая была непонятна и не нравилась Васко, потому что обрекала его, замкнувшегося в злом молчании, на одиночество. Вглядываясь в тучи, Малафайя словно просил их подтвердить прогнозы метеорологов.

Резкая перемена погоды превратила Морской клуб в семейное собрание, ни одно слово не оставалось незамеченным, и Васко, которого раздражали шумные приветствия, взял свой стакан, ушел в самый дальний угол площадки и сел там на выступе скалы. Иногда, как бы много он ни пил, голова оставалась ясной, но случалось, что он пьянел буквально от нескольких капель. Так произошло и на сей раз: голова закружилась от виски, а может, и от тяжелого предгрозовою воздуха. Зато шум голосов докучал ему теперь гораздо меньше. Но две пары, позавидовав уединению Васко, направились в его сторону. Они говорили все разом — или это только казалось — о разных вещах: о собаках, гипнозе, автомобилях, модах, и, едва речь зашла о модах, о boutique[19] некоей Фернанды, одна из дам с упоением прощебетала:

— Ах, последний раз на Фернанде были шелковые брюки, такие миленькие, и желтая chemisier[20], она говорила со мной, не переставая курить длинную-предлинную трубку. И поверите ли, я наконец почувствовала, что живу в цивилизованной стране. Правда, это потрясающе, Мигел?

Мигел не ответил, он с интересом наблюдал, как взбирается по склону холма спортивный автомобиль, и цедил сквозь зубы: «Здорово шумит», — но и дама, что задала вопрос, уже перепорхнула на другую тему, взглянув на caniche[21] приятельницы, лизавшего ее брюки:

— Эта собачка похожа на игрушечную. У нее бывают щенки?

— В последний раз делали кесарево.

Васко поднялся и медленно пошел прочь, стараясь держаться поближе к берегу, над которым нависло хмурое небо. Только сейчас он заметил, что Жасинта тоже отделилась от общества и идет ему навстречу. В опущенной руке она, так же как и он, держала стакан; она была босая и шла на цыпочках, отчего рельефнее проступали мускулы; ее фигура с медленно плывущей впереди тенью мерно покачивалась, вызывая в памяти Васко ритуальный танец сладострастия, который завершался приношением ее тела в дар телу мужчины. Васко почувствовал, что губы у него пересохли, сознание помутилось. Он уже не слышал болтовни неотступно следующих за ним двух пар, хотя они каркали и галдели, точно безмозглые птицы. Васко уже не понимал, где находится. Его притягивала к себе эта неотвратимо приближавшаяся живая волна, и, подражая Жасинте, он замедлял шаги, оба медлили, не торопя мгновение, когда они неизбежно окажутся рядом и дыхание их сольется. Но пальцы Жасинты, словно в забытьи, разжались. Стакан выскользнул и разбился. Наваждение внезапно оборвалось.

XVII

Самолет вылетел точно по расписанию. И тут же исчез. Он с шумом пронесся над городом, но и шум вскоре стих. Привыкшие к этому грохоту неугомонные голуби вновь появились над Кордильерами крыш, взмахивая жемчужно-серыми крыльями, которые казались почти прозрачными в солнечном свете. Вот один из них отделился от стаи и ринулся в бездну проспекта; застыв на полдороге, он принялся сильно хлопать крыльями, показывая свое бесстрашие. А когда остальные последовали наконец за ним, он отважно перелетел на крышу дома на противоположной стороне улицы.

Несколько минут Васко их не видел. Его отвлекла реклама авиакомпании FLY TAP[22] (FLY было мягким и шелковистым) и внизу — VOE TAP[23] (VOE, напротив, звучало неприятно и не убедило бы колеблющегося), FLY TAP, VOE TAP — каждая группа букв была разного цвета, темно-синего, чтобы буквы выделялись на фоне неба, или оранжевого, каким оно бывает перед рассветом, когда солнце восходит на горизонте, уже очищенном от облаков рабочим потом ночи.

Из окна Барбары, открытого настежь навстречу грохочущей реке проспекта, которому словно нечего было скрывать и нечего опасаться, Васко впервые узнавал повседневную жизнь улицы. Впрочем, раньше он на улицу просто не выглядывал. Его ожидания и его чувства были ограничены комнатой Барбары, всем, что в ней было мерзкого и унизительного; запахом постельного белья и мебели, особенно белья, которое, очевидно, стирали душистым мылом, тщетно пытаясь заглушить запах пота многих тел; застывшими, точно в экстазе, статуэтками, всегда одними и теми же; теперь еще появились сухие цветы, чахнущие в стеклянных раковинах, плюшевый медвежонок на туалетном столике, выжидающий в терпеливой позе, словно не сомневался, что рано или поздно его угостят миндалем; коллекция приобретенных на дешевой распродаже безделушек во вкусе белошвейки, обставляющей квартиру за счет «покровителя», и строгий телевизор, в котором было что-то человеческое, словно он хранил в памяти все, что здесь происходило, чтобы неожиданно воспроизвести это на экране. Васко сидел окруженный свидетелями своего ожидания, запертый в тюрьме своих раздумий. Через щель в жалюзи проникал лишь острый, как лезвие ножа, солнечный луч, гул проспекта доносился сюда, точно приглушенный рокот далекого водопада. А разве он не ощущал того же и не в комнате Барбары? Все они живут в заточении. И те, кто с самого начала принял это как должное, и те, кто постепенно смирился с судьбой, и те, кто пытается бунтовать. В теле Жасинты, ее мужа, Васко и Малафайи прорастали травы, заживо погребающие их (по не травы из кошмаров Жасинты), в теле Васко и Сантьяго Фарии, и даже Озорио, и даже дочери Озорио, которая билась головой о гладкие стены своей темницы и, едва к ней возвращалось сознание, спрашивала: «Я что-нибудь говорила? Я что-нибудь говорила?» И даже в теле того студента, что несколько дней назад проглотил разбитое стекло от часов, порезав себе внутренности, чтобы полиция не добилась от него показаний. («Столько лет боремся, пытаемся их разоблачить. Будь они прокляты, эти „особые методы“ дознания»! негодовал Релвас, осыпая увядшими цветами могилы героев-самоубийц.) Однако эти герои, Озорио, его дочь, студент, не были поражены гангреной. Для них тюрьма не была могилой.

Как не была могилой для Шико Моуры и для живых и мертвых в Ангре — я тебе уже рассказывал, Алберто, что Галвейяс покончил с собой, бросившись со стены крепости? Лишь голуби могут летать над крышами, минуя все преграды.

В крепости Сан-Жоан Батиста находилось в то время двести заключенных. Большинство из них были политические. Крепость стояла на отвесной скале, а у подножия скалы плескалось море, в сумерках вдалеке, выплывая из облаков, виднелся остров Пико, по одну сторону от крепости раскинулся хутор, примыкающий к деревне Бискойтос, дома казались темными, но два дома на вершине утеса, когда полуденное солнце падало на них, вызывали в памяти сверкающую белизну селений в Алентежо, по другую сторону возвышалась заросшая мхом гора Бразил с кратером потухшего вулкана; прежде чем вернуться на континент, Васко сходил к этой горе, только для того, чтобы проверить правильность своих впечатлений о ней, которые сложились за годы, проведенные в Ангре, и, спустившись с безлесого, совершенно голого склона, он обнял первое встретившееся ему деревце — несколько лет он не вдыхал запаха леса, не касался, не видел вблизи ни одного дерева, и, оказавшись на свободе, он в радостном порыве раскрыл объятия; гора Бразил и ее затянувшаяся, покрытая зеленым ковром рана поросли лесом, но он был так далеко, что деревья казались нарисованными и такими же нереальными, как и все, что можно было разглядеть из тюремных окон: гладкие склоны холмов, дорожка, петляющая между оградами фазенд, пасущиеся на лугу коровы, надменные и величественные, как богини, раскаленное, пылающее небо, порой, когда лето пьянило ароматом зреющих плодов, затянутое тучами, босоногие мужчины, которые ходили по холму, женщины в грубошерстных плащах с капюшонами — из какого мифа они явились? Двести арестантов. Полиция оторвала их от жизни и от семей, лишила газет и журналов, а потом, вероятно, чтобы спровоцировать бунт (который кончился построением на тюремном дворе, когда солнце стояло в зените, — ты помнишь, Шико Моура? — ружья, нацеленные в головы заключенных, и голос надзирателя, повторяющего: «Через пять минут с вами будет покончено, я дожидаюсь приказа»), им запретили даже читать книги и сожгли все томики, которые заключенные принесли с собой. Так прекратили свое существование «тюремные газеты»: «Казарма» в Ангре, «Ударник» в Пенише. А прежде собиралась редколлегия, номер подробно обсуждался от передовой статьи, посвященной серьезным проблемам, до странички юмора, потом наступал черед редакторов, иллюстраторов (они рисовали сами либо наклеивали на чистые листы бумаги вырезанные из журналов картинки) и, наконец, «наборщиков», наловчившихся воспроизводить литеры типографского шрифта. Когда номер был готов, его тайком передавали из рук в руки. Были и специальные номера, посвященные памятным датам, и экстренные выпуски, где новичков предупреждали об опасностях, знакомых опытным арестантам.

Крайне суровый тюремный режим и строжайшая дисциплина зависели от событий в Европе. Заключенные должны были вытягиваться в струнку, когда в камеру входил надзиратель. Даже темные деревенские жители, прислуживающие в тюрьме, покрикивали на заключенных, требуя, чтобы и их приветствовали: «Разве так вас учили строиться?» Пищу не принимал даже твой здоровый желудок, Шико Моура. Но мы заставляли себя есть, чтобы выстоять до конца. Во время первого же завтрака в крепости (ты обратил внимание, Васко, что море или Тежо были видны из окон всех тюрем, где ты сидел?) питье показалось Васко тошнотворным, противно пахнущим (он подумал, что теперь его всю жизнь будет мутить), и отказался от кофе, заявив, что с него хватит хлеба. Он съел хлеб, не притронувшись к кофе, и выпил стакан воды из-под крана, чтобы организм получил хоть какую-то жидкость. За несколько дней Васко похудел на восемь килограммов, в волосах появилась серебряные нити. Позднее ему разрешили готовить самому; он покупал у обслуживающего персонала продукты, варил большую кастрюлю супа, обычно из капусты, фасоли и картошки, и ему хватало его на несколько дней. И теперь, выйдя из тюрьмы, Васко не представлял себе обеда без супа. Даже Мария Кристина иногда говорила ему: «Ты бы последил за своим весом. Ничего с тобой не случится, если вместо обеда ты поешь простокваши и фруктов». Васко соглашался, обещал соблюдать диету. Но через несколько минут принимался с озабоченным видом рыскать по шкафам и в конце концов не выдерживал: «Ты не могла бы попросить приготовить легкий супчик? Им бы я и ограничился».

В двухэтажной, пятьдесят метров в длину, пристройке, куда поместили Васко, было несколько общих камер и одиночек. Ежедневно в определенные часы нас выводили во двор крепости на прогулку, но мы никогда не встречались с арестантами из других камер. Мы не были знакомы, хотя из нашего тайного общения знали друг о друге почти все. Заключенные из общих камер отмечали исторические даты: 31 января[24], 5 октября[25], 1 мая и особенно 7 ноября, годовщину Русской революции. (Вот к чему я хотел подвести свой рассказ, Алберто, вот почему отважный полет голубей над крышами города напомнил мне снова годы в Ангре.) Посторонний не заметил бы ни в праздник, ни накануне ни малейшего отклонения от тюремного распорядка или установленных правил. Заключенные просто беседовали, тихо читали вслух и готовили к обеду какое-нибудь особое блюдо, к которому давали местное вино с запахом и вкусом клубники. Обычно наши кулинары приготовляли — тюремным уставом это не запрещалось — лангуста, дар лазурных морей, или треску с картофелем, которую все любили, и обязательно десерт, напоминавший о праздниках в детстве. Например, сладкую рисовую кашу на молоке. Не всегда надзиратели вовремя догадывались, что такое меню связано с какой-нибудь годовщиной, а заключенные заблаговременно придумывали, что сказать, если возникнут подозрения.

Но однажды Карлос Годиньо, бывший служащий государственной типографии, любитель фадо[26] и театральных представлений, вдруг заявил, что с него хватит бесед и жареного лангуста, что они должны поставить к следующей годовщине 7 Ноября пьесу. Он прежде участвовал в различных самодеятельных кружках, любовь к зрелищам была у него в крови, и праздника он не мыслил без бравурной музыки и спектакля, который играют громко, с рыданием в голосе. Все поддержали его предложение. В камерах существовали разные комиссии, и политическая комиссия сразу решила, что постановка пьесы, несомненно, поддержит моральный дух заключенных. Васко вспомнил о пьесе, которую видел в Мадриде в Народном клубе, куда нередко заходил, чтобы послушать лекции, беседы, посмотреть спектакль. В пьесе шла речь о забастовке на фабрике, вызванной кризисом. И Васко решил сам написать пьесу на тот же сюжет под названием «Забастовка». Он не сомневался, что справится с этим, они станут обсуждать пьесу долгими вечерами, после томительного дня, полного удушающей безысходности, воспоминаний о близких и прошлой жизни, мелодии, которую они услышали как-то от служителя, местного уроженца, и повторяли с тех пор про себя, не смея даже мурлыкать вполголоса:

Тоска лилового цвета

и потому

так горька.

Кто ее испытал, тот знает,

тот знает,

как она иссушает.

Тоска лилового цвета…

Она и правда была лиловой. Чувства обретали в тюрьме цвет и форму, самое незначительное происшествие имело там особое значение, особый смысл, любой пустяк мог взбудоражить заключенных, поэтому оказалось совсем не просто проводить репетиции пьесы — ведь ее должны были сыграть шестеро или семеро из пятидесяти с лишним узников, помещенных в этой части крепости, и о готовящемся спектакле остальные не должны были знать.

Прежде всего мы убедили товарищей по камере сдвинуть кровати в один угол, освободив место, и попытались как-то его замаскировать, чтобы избежать расспросов. Обсуждение пьесы, разучивание ролей, репетиции должны были проходить в строжайшей тайне. От стены до стены мы натянули одеяла и за ними у нас помещались артистические уборные, декорации и сцена, и хотя Карлос Годиньо, обладающий вкусами истинного романтика, похвалялся своим театральным опытом, не он, а Шико Моура, принимавший раньше участие в народных спектаклях, помог Васко в режиссерской работе, показывая мизансцены и с пафосом произнося реплики, хотя иногда так увлекался, что остановить его уже никто не мог. Текст был готов, роли переписаны на туалетной бумаге. Раз в неделю каждому заключенному выдавали маленький рулончик бумаги, на ней и писались сообщения и призывы, которые потом распространяли тайком; все внесли свою долю, отдав Васко необходимую для его работы бумагу. В пьесе было четыре действия, что потребовало смены декораций: кабинет административного совета, ворота фабрики, цех и снова кабинет.

Репетиции продолжались несколько дней, но заключенные в других корпусах ни о чем не догадывались. Тайну свято хранили, чтобы поразить зрителей в день премьеры. Едва закончились репетиции — без критических замечаний Карлоса Годиньо все же не обошлось, хотя в общем он остался доволен режиссурой, — мы стали распределять, кто что будет делать в день спектакля, который приходился на среду.

Не забывай, Алберто, что нас в камере было больше пятидесяти. Мы находились вместе, как я тебе уже говорил, день и ночь, месяц за месяцем. И порой, когда наши мысли устремлялись вдаль от тюрьмы и мы начинали тосковать по местам, где никогда не бывали, общество сокамерников становилось для нас невыносимым. Мы всматривались в лица товарищей, пытаясь угадать, что скрывается в их глазницах, за их черепами, что таится в их мозгу, и видели пустоту. Тусклую и темную массу. Хотелось навсегда вычеркнуть из памяти этот пейзаж, этот хутор, этот похожий на остров далекий горный хребет, застывший, словно листок календаря, который никогда не переворачивают. Разумеется, подготовка пьесы, теперь составлявшая часть нашей тюремной жизни, была подчинена общему распорядку. В шесть утра играли утреннюю побудку, около семи разносили кофе, гнусное пойло, которое мы прозвали «каштановой бурдой» (я никогда не рассказывал тебе об этом, Мария Кристина, а ты так часто ругаешь меня за мое внезапное отвращение к кофе). К завтраку нам полагался ломоть хлеба, на тюремном и на солдатском жаргоне он назывался «корочкой»; итак, мы получали по кружке кофе и по «корочке», около десяти часов нас выводили на получасовую прогулку и в полдень давали обед. Появлялось несколько солдат, одни с ружьями, другие с кастрюлями, они быстро раскладывали еду по мискам и снова оставляли нас одних, затихал топот сапог, двери захлопывались, и снова мы оказывались на далеком туманном острове, земле изгнанников.

Наша камера была длинной и достаточно широкой, чтобы в ней могли разместиться два ряда нар, где мы спали головой к стене. Ты скоро поймешь, Алберто, почему я останавливаюсь на подробностях. Однажды я записал эту историю на магнитофон, чтобы даже мелочи не изгладились из моей памяти, прослушал запись несчетное число раз, потом пригласил послушать Малафайю, Озорио (нет, ошибаюсь, Озорио не приглашал), Сару и других; Сара выкурила в тот вечер целую пачку сигарет, должно быть после мигрени, Зеферино выпил полбутылки виски и под конец закричал, что должен непременно снять эту одиссею, хотя бы его и засадили потом в кутузку, а я столько раз слушал эту запись, что в конце концов то, о чем я говорил, стало казаться мне фантастическим и бесстыдным, словно пленка, которую прокручивают с конца или в замедленном темпе, чтобы трагическое стало смешным, и тогда я стер запись, Алберто, и попытался ее забыть, так мы избавляемся постепенно от воспоминаний о детстве, которое не может, не имеет права повториться, так исчезают в нашей душе остатки мужества — и все же теперь мне кажется, будто, рассказывая тебе об этом, я воскрешаю запись вновь. Может быть, для того, чтобы помочь собственному воскрешению?

Итак, Алберто, нары в два ряда, а посреди еще оставалось место для грубо сколоченных столов и скамеек, напоминающих мебель в деревенских трактирах, скамейки служили нам для самых разнообразных целей, даже для гимнастических упражнений, на них мы сидели за едой и в часы бесед и занятий; у нас не было книг, но мы старались передать товарищам то, что когда-то учили и знали, Шико Моура, выйдя из тюрьмы, немного разговаривал по-французски, я обучал географии и истории, и думаю, ни одна школа не знала таких старательных учителей и таких усердных учеников; так вот, я хочу сказать, Алберто, что между скамейками и парами оставался узкий проход. А в глубине камеры находился умывальник, каменная доска для стряпни и уборная. Только уборная. Прежде в крепости был душ, куда заключенных водили раз в неделю, но когда я туда попал, душ уже упразднили, поскольку тюремщики обнаружили, что арестанты оставляют в кабинах записки товарищам из других камер. Поэтому мы обходились, как могли, умывальником. И все же старались соблюдать чистоту, почти все брились каждый день.

Мы не позволяли себе распускаться, и это поддерживало в нас чувство самоуважения. На чем я остановился, Алберто? Со временем события тускнеют в памяти. Да, я рассказывал тебе о зрительном зале — если его так можно назвать. Наговаривая текст, я чуть запинался, Сантьяго Фариа объяснил это сильным волнением, но дело совсем не в волнении, просто мне не всегда удавалось быстро находить нужные слова. Сара вдруг попросила прервать прослушивание, чтобы пригласить супругов Соуза Гомесов, те не сразу подошли к телефону, и Сара повелительным тоном произнесла: «У Васко собралось несколько друзей. Мы слушаем запись, которую он сделал, это фантастично. Приезжайте скорей». Соуза Гомес не желал слышать ни о каких записях, он хотел спать и заупрямился: «Мы собираемся на боковую, детка, уже разделись». Но Сара не принимала отказов: «Ну и что же! Приезжайте голыми!»

На чем же я остановился, Алберто? На описании зрительного зала. Вдоль стон висели полки, куда мы клали чемоданы, рюкзаки с одеждой, разный хлам. Были также перегородки, которые могли пригодиться для занавеса. И мой берет, Барбара. Наступил полдень, время обеда, двери отворились: те же солдаты, те же ружья, обычный ритуал. Вялые разговоры сразу стихли. Вооруженные солдаты подождали, пока другие собрали пустые миски, двери снова заперли. Вдумайся хорошенько, Алберто, несколько раз в день в каморе появлялись солдаты, как правило, в сопровождении сержанта и агента политической полиции, который не только присутствовал при раздаче пищи, но и при всяком удобном случае всюду совал свой нос. В десять вечера играли отбой, тюремщики гасили свет. Крепость становилась пустыней, как и весь мир. Слышался лишь шорох ночных насекомых. Следовательно, наш праздник должен начаться после того, как охранники унесут миски, между семью и восемью часами, и окончиться, прежде чем погасят свет. За это время нужно было успеть оборудовать сцену, установить декорации, загримировать актеров, подключиться к сети (мы не хотели отказываться от сценических эффектов), соорудить подмостки и партер, а значит, сдвинуть кровати и скамейки с обычных мест. Наши товарищи будут сидеть рядами, как в настоящем театре. Мы уже видели, как удивленно и жадно загорятся их глаза. Трудно, почти невероятно трудно, не правда ли, Алберто? Но игра стоила свеч. Всех нас охватило волнение, до сих пор мне неведомое.

Да, приходилось действовать проворно, ловко и четко, как десантникам, мы ведь тоже вели войну, Алберто: после того как в десять часов гасили свет, нас обязательно проверяли, причем в самое разное время, от начала одиннадцатого до полуночи. Двери внезапно отворялись, полицейские врывались в камеру, и старший тюремщик или агент тайной полиции освещали карманными фонариками каждый уголок, оглядывали полки и нары, чтобы убедиться, что все в порядке. Потом стража уходила. Один из политических заключенных, Галвейяс, я тебе о нем говорил, женился в крепости Ангра, и, хотя после свадебной церемонии невесте пришлось возвратиться в город, а ему в тюремную камеру, мы обычно шутили, что охранникам, если они уж очень старались при проверке, поручено найти брачное ложе, на котором магически соединялись молодожены, едва опускалась ночь. Осмотр, однако, не всегда был строгим, иногда солдаты, открыв дверь, тут же ее захлопывали, только чтобы выполнить приказ, и все же опасность осмотра существовала. А значит, после десяти часов спектакль должен быть закончен и порядок в камере восстановлен. Итак, как же мы поступили? Сейчас узнаешь.

Но зачем я тебе об этом рассказываю, Алберто, я, уничтоживший запись после того, как ее прослушала хрупкая Сара со своей компанией, я, который сам видел, как Галвейяс бросился с крепостной стены в бездну, так и не пробыв ни одного часа с женой? Это случилось на закате дня; когда перезвон колоколов навевал грусть, апельсин заходящего солнца, казалось, готов был треснуть, Пико действительно походил на остров, огненный остров, настоящую землю, а не на окутанный дымкой мираж, Галвейяс разбился о скалы. Когда стали повторять запись для приехавших позже Соуза Гомесов, в комнату вошла губастая девица, приглашенная Сарой; время от времени Сара обновляла свою свиту; у девицы были худые длинные ноги, ее наглухо застегнутый жакет напоминал военный мундир, легко расхаживая среди собравшихся, она не переставала восклицать: «Боже мой, как это великолепно!» — и никто не мог понять, относятся ли ее слова к записи или к виду с моего балкона на реку; прослушивание окончилось, все заговорили о политических новостях, губастая выказала полную неосведомленность, она без умолку задавала вопросы и даже сочла нужным оправдаться: «Разве вы не знаете, что я была в провинции?» лишь потом выяснилось, что под провинцией она подразумевала Италию, губастая приехала из Рима, где изучала хореографию, она жаловалась, что устала, и под конец задремала на груди у Зеферино. Но прежде чем заснуть, девица с отвращением отодвинула стакан с виски, потребовала красного вина, густого и искристого, и стала его всем предлагать. Зеферино был потрясен, от выпитого язык у него заплетался, но он хотел, чтобы все обязательно узнали, какая у Васко «необыкновенная биография», и закончил ее рассказывать в ванной комнате, с трудом освободившись от губастой девицы; он проспал остаток ночи в ванне и уже не слышал, как Соуза Гомес сетовал на то, что не может продолжать диету, потому что на лице у него появились прыщи, а Виллар все порывался продекламировать только что сочиненную оду о саване изгнанников, по обыкновению весьма туманную и полную ядовитых намеков, прикидывая в уме, как бы запродать ее одновременно в два литературных приложения.

Это было в среду, Алберто. Когда-нибудь я расскажу тебе остальное, но не сегодня.

Я плохо себя чувствую.

XVIII

Окруженный свидетелями своего ожидания, он уже примирился с этим полузаточением, закрытыми шторами, полумраком, отделяющим его от времени и от жизни, может быть потому, что каждый раз ему казалось, будто Жасинта, опасаясь недовольства Барбары, запоздает на несколько минут, а значит, нет смысла нарушать запреты хозяйки дома, бывшей жены горного инженера, которую соседи приветствуют, снимая шляпу. Он примирился с полумраком, с заточением, как примирится после с запоздалой и лживой лаской Жасинты. «Да, я задержалась, мой дорогой, но не говори со мной таким тоном!» — возмущалась она, теплые пальцы прикрывали ему рот, заглушая протест, пока он, побежденный, не кусал их, заставляя ее стонать.

Впрочем, в комнату Барбары он приходил уверенный, что встречи с Жасинтой скоро прекратятся, едва утратится прелесть новизны, привлекавшая ее в жалкой комнатушке, которую им сдавала женщина с ясной улыбкой, и надоедят насмешки над его слабостями, прикрытыми личиной суровости. Васко тоже оценивал их встречу как короткий, хотя и полезный эксперимент, который заставил его о многом задуматься, возможность риска взбудоражила кровь, пробудив от спячки, в стоячее болото его жизни и его отношений с Марией Кристиной был брошен камень. Опыт оказался столь же необходимым, сколь настоятельным было теперешнее желание прекратить его. Однако встречи продолжались и, возможно, будут продолжаться и впредь. «Стоит только начать, потом не остановишься» — эта фраза Озорио угодила прямо в цель и потому запомнилась Васко. Он так и не понял, какова была истинная причина прихода Озорио в тот вечер. Было уже поздно, они давно поужинали. Тогда много говорили о попытке фашистов завладеть Академией изобразительных искусств. Каждый завсегдатай кафе предлагал свой, единственно верный способ сорвать провокации фашистов, которых поддерживали, из сочувствия к ним или по указке свыше, два столичных еженедельника — глашатаи и ревнители интересов правящей верхушки. Это и послужило для многих камнем преткновения. С разгневанной прессой шутки плохи, все дорожили своим престижем, а газеты могли вас уничтожить в мгновение ока, создав вокруг вас заговор молчания или отозвавшись о вас с язвительной недоброжелательностью. Никто не хотел признаваться в своей трусости: с глубокомысленным видом обсуждали все новые стратегические ходы, избегая, однако, принимать решения в надежде, что решат другие. «Люди практичны, — говорил Сантьяго Фариа то ли разочарованно, то ли осуждающе, — один глаз скромный, другой завидущий, не стоит об этом забывать». И комедия выборов, подготовленная заблаговременно в редакциях лояльных к правительству газет и журналов, должна была вскоре состояться.

Озорио, который издали чуял измену и надвигающуюся бурю, вероятно, счел, что пора вмешаться. Теперь он не вылезал из кафе, на его высоком лбу залегли глубокие морщины, воспаленные веки опухли, он то и дело отвечал на заискивающие приветствия тех, кого беспокоил его суровый вид, не предвещавший ничего хорошего. Как-то Озорио появился на собрании кружка Васко. Его там ждали. Арминдо Серра, возвратившийся из Парижа, рассказывал о своей поездке:

— Я ходил слушать Сартра. Что за чудовище, друзья мои! Если б вы его видели! Я заметил, что он косит, и был в таком смятении, что упал на лестнице в амфитеатре.

— Надо было крепче держаться за перила, — проворчал Озорио.

Поэтесса Алда, пышногрудая дуреха, которая являлась на литературные вечера, когда ее выпроваживали из других мест или когда хотела с помощью Сантьяго Фариа повлиять на какого-нибудь издателя, не нашла в этом ничего остроумного: она пришла сюда с определенной целью и желала добиться ее как можно скорей. Забавные рассказы Арминдо Серры, как и надменно-снисходительный вид Озорио, раздражали ее, поэтому она бесцеремонно оборвала разговор:

— Прекратите паясничать. — И тут же, без всякого перехода, обратилась к Сантьяго Фариа: — Вы не могли бы достать мне переводы? Я совсем на мели.

— Сколько раз я тебе должен напоминать, Алда, что в издательствах сотрудничают постоянные переводчики?

— Но они сотрудничали там еще до того, как я родилась. — И вдруг, будто в припадке безумия, она вскочила, прокричала: — Любовь — это состояние души. Она не цель и не средство. А теперь посмотрим, как вы это переварите.

И удалилась, точно ураган, который неожиданно врывается в комнату, все переворачивает вверх дном и улетает, оставив после себя разрушение.

Лишь через несколько минут они пришли в себя. Серра раскрыл рот от изумления: «Да она совсем помешалась!» — и не испытывал ни малейшей охоты рассказывать, как прежде намеревался, о живописи Матье, о том, как Париж не знал, осуждать или приветствовать его рекламные афиши для «Эр Франс». Все понимали, что Озорио уже готов задать вопрос, которого ждал каждый, и что молчание для него как нельзя кстати, однако его опередил Релвас:

— А что вы скажете об этих фашистах от искусства?.. — и, не дожидаясь ответа, он поспешил уверить присутствующих, что ему по плечу любое геройство: — Подложить бы бомбу в здание Академии и покончить со всей их породой!

Заметив усмешку Озорио, которая недвусмысленно говорила о презрении к его отчаянному, но безрассудному порыву, Релвас умолк, углубившись в свои мысли, и продолжал кивать головой, точно марионетка, когда ее дергают за веревочку и она без конца соглашается с тем, что никому не известно и о чем никогда не скажет.

В голове у Озорио и в самом деле созрел план. Но он предпочитал, чтобы сначала высказались другие, хотя и не скрывал, что придает событиям большое значение. Озорио не пощадил даже Сантьяго Фариа, превозносимого собратьями по перу как образец гражданственности.

— А что предлагает наша славная столичная литература? Любопытно было бы послушать.

Сантьяго Фариа грыз трубку, в его светлых глазах сверкали искорки затаенного гнева, и казалось, сейчас он повторит одно из своих любимых изречений: «Всегда ненавидят тех, кто достиг того, чего мы сами хотели бы достичь» или «Когда человек приобретает известность, он становится врагом для своих друзей», — тем не менее он сказал с кажущейся доброжелательностью:

— Что я предлагаю? Почти ничего и почти все: твердость и благоразумие.

— Благоразумие? Этим меня каждый день пичкают за обедом. И знаешь почему? Чтобы я им пресытился.

Надоел этот Озорио со своим бессмысленным подстрекательством. Только Релвас, уже забывший о его оскорбительной усмешке, ликовал. Наконец настал черед Васко:

— А ты что думаешь?

Суровость Васко уважали. Даже Озорио, обращаясь к нему, сбавил тон, и Пауло Релвас приготовился слушать, опершись подбородком на руки.

— Я думаю, надо действовать.

— И у тебя есть какая-нибудь идея?

— В идеях, к тому же захватывающих, у нас недостатка не ощущается. Таков уж наш темперамент онанистов.

Васко понимал, что этой фразой захлопнул перед Озорио дверь. И вдруг отчетливо представил себе, что это не фраза, не пустые слова, что главное не в том, чтобы срочно найти противоядие от озлобленности Озорио. Просто он откровенно высказал свою точку зрения и хотел, чтобы эту его искренность поддержали, чтобы она пошла на пользу делу. Поэтому непонятное молчание Озорио, который вдруг поник, задело и разочаровало его.

Слышно было, как в зубах Релваса, решившего подкрепиться, хрустят косточки молодого петуха. По тому, как вилка его замерла в воздухе, Васко догадался, что журналист придумывает ход, чтобы всезнающий Озорио не обвинил его в глупом бахвальстве. Все еще держа вилку над останками петуха, с таинственным видом Релвас поведал о трех друзьях, которые скрываются в ожидании, когда можно будет перейти границу. А пограничная зона кишит агентами тайной полиции, перейти границу можно, лишь воспользовавшись эмиграцией крестьян.

— Обязательно нужен предлог? — удивился Сантьяго Фариа, взгляд его снова стал спокойным и прозрачным, словно вода в ручье, он не мог упустить случая придраться к Релвасу.

— Предлог лучше, чем ничего…

Крестьянам удавалось пересечь границу, ведь нищета успевает далеко уйти, прежде чем ее заметят, и в сети полиции попадали другие. Требовались деньги и смелый опытный проводник, который переправил бы друзей Релваса через границу вместе с крестьянами.

— Начнем, разумеется, с денег, — едко заметил журналист.

Это относилось к Васко и Малафайе, «капиталистам» кружка, а также к Сантьяго Фариа, у которого только что вышла в свет еще одна книга; правда, Релвас не осмелился нанести удар открыто; некоторое время Васко внимательно наблюдал за собеседниками, особенно за настороженным и насмешливым Озорио, и едва выскочка Релвас умолк, с надменным видом обратился к нему:

— Лучше начнем с проводника. Может быть, вы возьметесь?

— Я?! — изумленный Релвас, зажав вилку в руке, ударил себя в грудь. Что это за шутки?

— А почему бы нет? — подхватил Сантьяго Фариа, воспользовавшись замешательством Релваса. — Разве во время алжирской революции вы не выдавали себя за араба, чтобы спасти арестованного оасовцами друга?

Релвас прикрыл глаза, изображая поруганную невинность.

— Ну и что?

— Стало быть, вам будет не трудно сойти и за контрабандиста.

И между ними разгорелся ожесточенный спор, который обычно примирял противоречия. Все сидели молча, насупленные, о событиях в Академии изобразительных искусств никто больше не упоминал. Пришедший последним Азередо, приветливо потрепав Васко по плечу, поздоровался со всеми и не получил ответа.

— Черт побери, что за похоронные лица?! Кто-нибудь скончался? воскликнул он.

Озорио не забыл об этом разговоре. Уже совсем поздно, после ужина, он постучал в дверь квартиры Васко. В застланной ковром гостиной Васко сразу заметил, что перед ним другой Озорио. Вернее, он старался быть прежним, но тщетно. Робкий провинциал был напуган тем, что видел вокруг себя: портьерами, мебелью, скульптурами. Удивление, почти ужас отражался в его совиных глазах, и он потирал руки, чтобы скрыть, что они дрожат от смущения.

— Дай мне чего-нибудь выпить.

И лишь после двойной порции коньяку он решился снова, хоть и окольными путями, завести разговор о выборах в Академию, перемежая его бессвязными воспоминаниями об университетских годах или просто невнятным бормотанием. Замолкая, Озорио пристально разглядывал натюрморт над проигрывателем, и всякий раз, казалось, находил в нем новую экстравагантную деталь: горлышко бутылки походило на изогнутую свечу, кусок дыни словно пламенел на огненно-красном фоне, и его молчание, объяснявшееся то ли хитростью, то ли застенчивостью, становилось для Васко невыносимым. Уж лучше бы гость болтал чепуху, ругал его или пытался навязать свое мнение. Васко хотел было расшевелить Озорио.

— В прошлый раз ты спросил, как мы думаем сорвать провокации фашистов, которые могут иметь куда более опасные последствия, чем полагают иные простаки, а своего мнения не высказал. Что ты думаешь на этот счет?

Озорио уклонился от прямого ответа:

— Да, я не высказал своего мнения. Пока что проверяю настроение людей.

Немного погодя, удобно расположившись на диване, Озорио вдруг сказал:

— Знаешь, Васко, стоит только начать, потом не остановишься.

На что он намекал? На обстановку квартиры, на «преступное» буржуазное благополучие? На стремление к славе любой ценой? На вызывающее бесстыдство и равнодушие, которые стали для многих знаменем бунтарства? А ну его к черту! Пускай напивается, если он для этого пришел, если желает таким образом выразить свое презрение. Хотелось крикнуть: «Пей, Озорио! Пей!» Но тело Васко цепенело, точно наливаясь густым ядом, печальное чувство непонятной вины в который уже раз овладевало им. А Озорио все пил, продолжая изучать натюрморт. Он не решался признаться, что привело его сюда, не осмеливался довериться Васко. Вскоре он уже не мог подняться с дивана без посторонней помощи. Когда Мария Кристина вошла с чашкой крепкого кофе, Озорио, у которого слипались глаза, произнес:

— Я слишком много выпил, Васко. Как я только что сказал: стоит только начать, потом не остановишься.

На следующий день события стали развиваться с головокружительной быстротой. Дирекция Академии изобразительных искусств, срок полномочий которой истекал, заявила, что признает законными преемниками лишь избранных путем свободного голосования коллег, а не ставленников официальных властей, которых собираются навязать после политической проверки кандидатов. Был назначен день выборов, но полиция пригрозила запретить их, если обстановка в Академии изобразительных искусств останется неспокойной. Все понимали, что это значит, как и арест двух архитекторов, авторов манифеста, как и скопление отрядов вооруженной полиции неподалеку от мест студенческих митингов, как и анонимные предупреждения, присланные по почте наиболее активным художникам, передовые статьи в правительственных газетах, попытки привлечь на свою сторону общественное мнение — словом, был поставлен на ноги весь аппарат запугивания и репрессий; и все же именно в те дни они осознали, что живы и пробуждаются для борьбы, что еще способны проявить мужество, в которое накануне не верили. Живы и солидарны. Озлобление побежденных сменилось непринужденной общительностью, столица вновь стала городом, где люди смотрели в глаза друг другу, вкушая плоды радости и делясь ими, где бастовал общественный транспорт, мальчишки засыпали в трамваях и босые ноги ступали по траве запретного газона, стала городом Алберто, Полли, простых и честных людей.

У Малафайи состоялось экстренное заседание — и какое имело значение, что рядом с Озорио гордо восседала поэтесса Алда, что Гуалтер беспрестанно жевал сласти из запасов Сары, что Соуза Гомес все время подбегал к окну, восклицая: «Просто поразительно, Лиссабон все дальше уходит от Тежо!» и наслаждаясь видом на реку, освещенную фонарями бродячих лодок, мягким ароматом вечера, — а город и в самом деле расширялся и рос, наступая на ближние плоскогорья, — что неугомонный, как всегда, Зеферино всем наливал колареса, который он, любитель спиртного, обнаружил в баре Малафайи («Для подкрепления сил, они нам очень скоро понадобятся») — и что Сара этим утром вывихнула ногу — надо же было такому случиться именно этим утром — и поэтому некстати вмешивалась в разговор: «Пойди присмотри за детьми, Карлос, я не могу и шага сделать. У Жоаны расходились нервы, поговори с ней, только не кричи на нее, ради бога, не кричи, слышишь?»; нога Сары лежала на подушках, ее окружали кошки и друзья, подающие ей то сигарету, то чайник для заварки, и Алда была вне себя от этого, разве ее бюст не должен затмить всех женщин Лиссабона? И какое значение имело их легкомыслие, весь этот спектакль и неумелые статисты, если Васко знал, если Озорио знал, если все они знали: пусть они утратили веру в себя и других, это лишь неверие заточенных в темницу, которое может поколебать даже пустяк. Поэтесса Алда бродила по комнате, наталкиваясь то на одного, то на другого: «Куда девалось это пойло, у меня во рту пересохло», зато Алберто привел с собой друзей, желая, чтобы они стали посредниками и связными между разрозненными кружками, он только ждал сигнала от Васко и, казалось, даже умолял о нем; на следующий день полиция обнаружила, что Академия изобразительных искусств занята художниками, она стала их оплотом, их правдой; лишь силой можно было изгнать оттуда художников, но тогда они оказались бы победителями; пикеты сменялись в строгом порядке, подчиняясь дисциплине, художники поддерживали друг в друге пламя энтузиазма, как в Ангре, Васко, как на репетициях пьесы в Ангре, город снова ожил, преисполнился чувства солидарности; лица людей озарило ликование, девушки приносили бутерброды и кофе художникам, которые не собирались уходить из Академии, пока не состоятся свободные выборы; Озорио сбивался с ног, Васко чувствовал себя партизаном, вернувшимся в строй; сначала с удивлением, а затем с радостью они поняли, что для единства у них гораздо больше причин, нежели для разногласий, и, наконец, фашистская полиция штурмовала Академию. Здание Академии было разгромлено, полотна изрезаны, статуи разбиты, мебель поломана, архивы уничтожены. Узнав о погроме, Алда публично разорвала рукопись своей последней книги.

— Она принесла бы куда больше пользы, если бы могла накормить грудью детей с проспекта Свободы, — заметил по этому поводу Арминдо Серра.

XIX

«Стоит только начать, потом не остановишься». Но он должен с этим покончить, должен освободиться. Не от Жасинты, не только от Жасинты и от комнаты Барбары, но и от подстерегающих вещей, которые в конце концов сжирают людей, от прикрытых штор, от полумрака, от своих перерастающих в привычки маленьких слабостей, едва заметных для постороннего; должен освободиться от того, что в нем разлагается. Теперь он не боялся возвращения домой, встречи с Марией Кристиной, бурной или холодной. Все это будет потом. Время бежало, проспект за окном шумел, призывая его, слышался то нарастающий, то стихающий гул уличного движения, отзвуки ненасытной жадности и усталости, и ему постепенно становилось ясно, что мысли его и воспоминания, соединяющие и вновь разделяющие, казалось бы, не связанные друг с другом события, все больше удаляются от Жасинты и Марии Кристины, хотя он должен был порвать с одной из них или с обеими сразу, чтобы найти Васко, который, возможно, никогда не существовал или существовал лишь благодаря его решимости создать такого Васко. Слишком поздно он пришел к этому («Иногда мне кажется, что конец близок») или, напротив, слишком рано? Ему вспомнился — может быть, некстати — один из многих разговоров с Жасинтой, собственно, это был даже не разговор, а несколько фраз, погребенных под лавиной слов, обрушенных Жасинтой, когда слова, особенно их пыл, должны возбуждать страсть; кажется, он начал так:

— Когда-нибудь я постарею.

Жасинта не слушала его, не хотела слушать, она гладила нахмуренный лоб Васко и говорила о его руках, о всякой чепухе, о состоявшемся накануне званом обеде, и Васко повторил:

— Она уже не за горами.

— Кто, дорогой мой?

— Старость.

Ничего на это не ответив, Жасинта отняла руку и в негодовании стала сетовать на то, что ее посадили за обедом не там, где ей хотелось бы сидеть, например рядом с Коута Рибейро, а он в это время думал о своем дяде, который любил птиц и деревья и мечтал дожить до следующего апреля только затем, чтобы в последний раз послушать кукушку и в последний раз поговорить с вечнозеленым, знакомым ему с детства дубом; чем живут старики, Жасинта? чем живут те, кто отказался от живой жизни? — и тогда он сказал:

— Я не люблю стариков.

— А я не люблю себя. Однажды я уже призналась тебе в этом, помнишь? Вчера меня унизили, Васко. Только теперь я начинаю приходить в себя.

— Не хотел бы я дожить до старости.

— И я тоже, любимый, я тоже. Только не говори мне сейчас об этом, не расстраивай меня, Васко. Я чувствую себя оскорбленной. Люби меня, дорогой.

— Иногда мне кажется, что конец близок. Пусть я и доживу до ста лет, старость может наступить гораздо раньше. Я знаю, что так будет.

— Какие глупости, дорогой, ты — великолепный любовник и самый поразительный человек из всех, кого я знала.

Что означали на самом деле подобные слова, подобные минуты? Правду или ложь? Полноту жизни или начало распада?

Надо этому положить конец. Он позвонит мужу Жасинты: «Я любовник вашей жены». Никакая щепетильность не помешает ему это сделать. Впрочем, он не хотел обвинять Жасинту, он обвинял самого себя. Муж растерянно спросит, сначала с сомнением (если у него еще остались сомнения) — и черная поверхность телефонной трубки помутнеет от его потных пальцев: «И вы сами звоните?» — или еще что-нибудь столь же нелепое, а он спокойно ответит: «Да, я, Васко». Муж молча выслушает его и медленно опустит трубку на рычаг, когда поймет, что ничего нового не услышит. А может быть, не захочет слушать вообще и бросит трубку после первой же фразы. Вполне возможно, что Марио уже давно утвердился в своих подозрениях, но скрывает это от других. Разоблачив себя, Васко тем самым разоблачит его.

Только Мария Кристина все еще мучилась сомнениями. Даже после того дня, проведенного у обрывистого берега, когда над морем нависало покрытое тучами небо, а пустые лодки в бухте залива, отданные на волю яростных волн, напоминали побежденную и разграбленную флотилию. Стакан упал и разбился, и другие услышали только звон стакана, выскользнувшего из пальцев Жасинты и разлетевшегося на куски. Даже Мария Кристина, наверное, не заметила того, что предшествовало этому мгновению. А когда остальные обратили на них внимание («Боже мой, осколки так опасны», — причитала Сара), все уже было кончено. Васко снова сидел на площадке, очнувшись от наваждения, которое едва не погубило его, но и вернувшись к действительности, он оставался далеким от того, что происходило вокруг. Однако благоразумие подсказывало ему, что надо примкнуть к какому-нибудь кружку, иначе Мария Кристина не замедлит поинтересоваться, почему у него такой отсутствующий вид. Две пары, продолжавшие свою глупую болтовню, помогут ему очнуться. Он сел поближе к ним, поставил стакан на низенький столик, избегая увлажнившихся глаз Жасинты. Мужчина, восхищавшийся раньше спортивным автомобилем, который взбирался по откосу холма, сказал, очевидно имея в виду длинную машину, недавно появившуюся на стоянке:

— Теперь такие машины ценятся меньше.

— Неужели? — разочарованно протянул собеседник.

— Да, гораздо меньше, а жаль. — Последовала унылая пауза, пока вновь не вспыхнула искорка оживления: — Я тебе не говорил, что в следующий раз куплю «феррари» или «ковентри»? Скорость триста километров в час. Не так плохо. Только цену лучше не называть.

Васко заставлял себя слушать. Он нуждался в этом алиби. Площадка и ее обитатели были, как и разбитый стакан, реальностью. Вполне очевидной и безобидной.

Но тут Жасинта как бы в рассеянности потянулась к стакану Васко и допила его с подчеркнутым наслаждением.

Кто это заметил? Он и Мария Кристина. Почти всегда одно и то же привлекало их внимание. Стоило ему перевести взгляд, и глаза Марии Кристины тотчас следовали в ту же сторону. Иногда она заранее угадывала, куда он посмотрит, и опережала его. Поэтому, когда уже дома Мария Кристина сказала ему с упреком: «Вы могли бы вести себя поскромнее», Васко так и не понял, имела ли она в виду сцену на катере, на площадке или вообще ничего определенного не подразумевала. Возможно, удочка была заброшена наугад, вдруг он схватит наживку.

Голуби преодолели страх перед ущельем проспекта, они снова были на противоположной стороне. Васко перестал следить за их дерзким полетом и увидал их снова, когда начал опускать жалюзи. Медленно, осторожно. Чтобы Барбара ни о чем не догадалась.

Так же, как ни о чем не догадывались тюремщики в Ангре. И даже заключенные из соседних корпусов.

Иногда напряженное ожидание чего-то словно разливалось в воздухе, слышался далекий звук, он дрожал, затихал, усиливался, становился отчетливым, предчувствия теснили грудь, пугали запахи, неплотно прикрытая дверь, которая почему-то начинала скрипеть, настороженные взгляды товарищей, которые словно боялись выдать опасную тайну, и вдруг мы замечали, что на склоне горы Бразил земля стала красной, возможно, мы просто не обращали раньше на это внимания и принимали теперь отблеск солнечных лучей за пожар в селении — словом, нами овладевала вдруг тревога, и мы сами не понимали почему.

Итак, за протянутым от стены до стены занавесом мы оборудовали сцену. Поскольку не удалось раздобыть прочной веревки, мы связали брючные ремни шнурками от ботинок и оказавшимися под рукой обрывками шпагата: получился канат, достаточно прочный, чтобы выдержать тяжесть одеял и простынь, отгораживающих сцену от остального помещения. Это была первая из многочисленных трудностей, которые мы преодолели в те волнующие дни, призвав на помощь все свое воображение, изобретательность, смекалку; смонтировать сцену, повесить занавес, поставить декорации, а потом все это разобрать надо было между восемью и десятью часами — и так, чтобы охранники не заметили суматохи и отсутствия на койках одеял и простыней. Когда раздвинули занавес, тусклый свет с потолка словно сковал его ужасом, по камере побежали зловещие тени, всех охватило тревожное предчувствие, которое одинаково могло разрешиться трагедией и радостным облегчением. Лица заключенных стали серьезными. Приоткрыв створку окна, Шико Моура осторожно наблюдал за тем, что происходит во дворе, в камеру проникла вечерняя прохлада, а почему вдруг заскрипели ступеньки?

Сцену мы собирались соорудить следующим образом: во-первых, сдвинуть столы, чтобы получились подмостки, затем по бокам поставить три старые казарменные скамейки, отгородив таким образом их от зрительного зала. Но как обойтись без молотка и гвоздей, Мануэл Бенто, столяр из Торрес Новас? У тебя их не было, вообще не было никаких инструментов, да ты и не стал бы ими пользоваться, чтобы не привлечь внимания тюремщиков. Они тоже прислушивались к скрипу ступенек, к любому шуму, любому подозрительному шороху, боясь побега или мятежа, поэтому они нацеливали в головы заключенных ружья («Через пять минут с вами будет покончено»), поэтому бегали их глаза и были скованы движения. Мы привязали скамейки импровизированным канатом — сцена и в самом деле получилась как настоящая, смастерили занавес, блоки для поднятия декораций, задник, к которому английскими булавками прикрепили разноцветную бумагу, жаль только, краски не светились; самодельные механизмы с каждым днем работали все лучше, конечно, суровые нитки и иголки из коробок для шитья нам очень пригодились, как и ловкие руки Мануэла Бенто; и когда однажды вечером Васко нарисовал на одной из кулис огненно-красные языки пламени, многим почудилось, что от них летят искры, и мы даже забеспокоились, не загорелись ли одеяла от свечи. В глубине сцены висели более темные солдатские одеяла, мы приберегли их для задника, потому что на них были яркие полосы, и Васко расположил их в определенной цветовой гамме. Тряпки, бумажные ленты тоже пошли на декорации: мы сделали ворота с решеткой во всю длину улицы, цех — кто-то уверял даже, будто слышит жужжание приводных ремней; тебе хотелось, Шико Моура, чтобы управляющий был с усами и в цилиндре, не знаю, откуда ты взял, что он должен быть непременно таким, и упорно цеплялся за свою идею, только не ссорься больше по этому поводу с Ренато; в кабинете хозяина фабрики работали вентиляторы, от проникающего в щели ветерка они будто действительно вращались, чемоданы, прикрытые сверху одеялом, и вправду были похожи на письменный стол в сцене заседания административного совета, для декораций цеха Васко нарисовал известкой машины, зубчатые колеса, прочее оборудование, прислушайся, Карлос, не звонит ли внизу звонок, известку соскребли с наружных стен казармы, картонные коробки из-под лекарств тоже пригодились для реквизита, мы работали днем и ночью, под глазами у нас залегли темные круги, наши нервы постоянно были в напряжении, мы пугались даже тишины; не сердись, Шико Моура, на шпильки Ренато, что ты хочешь этим сказать: «Ладно, Ренато остается Ренато, а Шико остается Шико», лучше давайте продолжать работу, оставим насмешки до другого раза, надо готовиться к премьере.

И все эти лихорадочные приготовления велись тайком от товарищей. Никто в крепости не должен был знать, что мы задумали к годовщине Октябрьской революции. Оставалась нерешенной проблема освещения, но мы не желали обходиться без огней рампы и без прожекторов, каждая новая идея была для нас долгожданным вызовом, воскрешением, предвосхищением того, что ожидало нас за стенами тюрьмы, вдали от деревьев на горе Бразил, которые Васко бросится обнимать, едва выйдет из ворот крепости, и только потом вспомнит, что это были сосны. Нурия или Олинда, или обе они, ждали нас. Вечером и утром, когда горел свет, мы занимались электрической проводкой, прислушайся, Карлос, не идет ли кто-нибудь по лестнице, из картона мы вырезали большой круг, использовав коробки от лекарств, давайте притворяться больными, друзья, чтобы собрать нужное количество коробок, в круге прорезали отверстия и заклеили их целлофаном — желтым, лиловым, голубым; такой круг, кажется, вращается во время представлений в варьете — сооружение это было, разумеется, не очень прочным, но могло продержаться, пока идет спектакль.

И вот наступила среда. Длинный пасмурный день, который: тянулся бесконечно. Моросил дождь, сосны на горе Бразил стояли мокрые, но к вечеру небо прояснилось, черепичные крыши казарм осушили слезы. Васко то и дело подходил к окну, он нервничал: скоро начнет темнеть, а еще ничего не готово, но все условились не говорить о спектакле до начала праздника. А начаться он должен был после того, как солдаты уйдут, собрав пустые миски. Затихает на лестнице топот сапог, Шико Моура подает знак, и от резкого движения у него расстегивается рубашка, обнажая волосатую грудь; слышится сдержанный шум, это заключенные выполняют заранее распределенные задания, словно внезапно ожил кадр немого кино, — но что это вдруг заскрипело, будто пол покрыт сосновыми иглами? Сдвинули скамейки и столы, чтобы освободить место, где на этот раз со всей тщательностью будет сооружена сцена. От волнения захватывало дух, мускулы словно одеревенели. Даже ответственные за политическую работу в корпусе не знали содержания пьесы и как она готовилась: труппа хотела поразить зрителей, которые не представляли, как за такой короткий срок и со столь ограниченными возможностями можно было поставить спектакль. Стремительно опустился занавес из простыней и одеял, чтобы зрителям не было видно, как готовится за перегородкой смена декораций. За полчаса, самое большее за три четверти часа, то есть между половиной девятого и девятью, мы подготовили сцену — закрыли окна, осторожно вывинтили лампочки, чтобы не горел верхний свет, и наконец зажглись огни рампы! Тишина, как стекло, могла разбиться в любую минуту. Наши лица напряглись, занавес раздвинулся, и сорок с лишним зрителей, словно дети, широко раскрыв глаза, уставились на сцену, они смеялись, и плакали, и неужели все это происходило в Ангре, в крепости, где часовые ходят дозором вдоль стен и боятся — боятся они, а не мы, боятся того, что может прийти к ним из морских далей, — не спускай глаз с часов, Мануэл Бенто, сегодня особенно отчетливо слышен скрип дерева, освещение и блоки для поднятия декораций работают нормально, актеры вовремя подают реплики, мы посадили под лампой Соэйро с текстом в руках на случай, если кого-нибудь из товарищей подведет память, но помощь его ни разу не понадобилась, актеры говорили так, что в партере было слышно каждое слово, а в коридор не проникало ни звука, но вот Шико чересчур разгорячился, уймите его, если можете, как приятно было бы теперь подставить прохладному ветерку разгоряченное лицо, но, если открыть окно, оно может заскрипеть; все заранее догадались, как будет развиваться и чем завершится действие пьесы и все же одобрительно кивали, подбадривая сияющими взглядами артистов, пусть они не обманут ожиданий, пусть даже удивят еще более счастливой развязкой, так было, Алберто, клянусь тебе, что так было; задник сцены, выдержанный в темно-коричневых тонах, напоминает мне сейчас, сам не знаю почему, фрески, я вижу женщин в трауре, мужчин в темных костюмах, застегнутых на все пуговицы, пришедших на поминки Шико Моуры, сколько нас уже умерло? Где-то в глубине дома трещат в очаге поленья, это старухи варят кофе; когда представление подошло к концу, заключенные, смотревшие спектакль, свой спектакль, поднялись все как один, многие со слезами на глазах (а может быть, это блестела соль, а не слезы), и принялись аплодировать, как они могли аплодировать, Алберто, если в коридоре не должны были услыхать ни малейшего шума? Они лишь сближали беззвучно ладони и аплодировали все чаще, все горячей.

К десяти часам сцена была разобрана. Скамейки, нары, столы вернулись на свои места. Тюремщики застанут нас уже в постелях. Я убежден, что нигде и никогда не было такого спектакля и такой благодарной публики, как в крепости Ангра. Тюремщики не найдут в камере следов отшумевшей бури, но каждый из нас, подавляя подступающие к горлу рыдания, твердил про себя точно клятву, что когда-нибудь мы повторим этот спектакль с теми же декорациями и в той же постановке, но аплодировать уже будем не таясь.

XX

Стая голубей как будто увеличилась, пока странствовала над черепичными крышами. Теперь их было около пятнадцати, голуби поднимались, опускались, быстро и грациозно поворачивались, меняли направление полета, одновременно руководствуясь инстинктом или опытом; иногда становилось страшно, что они, такие доверчивые и стремительные, запутаются среди телефонных проводов или антенн, однако птицы не рисковали безрассудно. Когда они летели к Васко, крылья их сверкали на солнце, отливали серебром; когда же возвращались назад, крылья темнели. Внизу в беспорядочной толчее проспекта кто-то поднял глаза, чтобы полюбоваться озорным полетом голубей, это был мусорщик со своей тележкой. Вчерашний крестьянин, он остановился, в изумлении запрокинув голову, потом, возвращенный к действительности грохотом улицы, стал уныло сметать в кучу обрывки бумаги и кожуру от фруктов. Потоки машин долго не давали ему сойти с тротуара, и он никак не мог набраться смелости пересечь улицу: этот неуклюжий крестьянин и его жалкая тележка были лишними в городе, и город гнал их прочь. А что, если подойти к нему, подбодрить: идите, не бойтесь. Ведь сумели же голуби преодолеть страх. Голуби и этот скутер в кузове грузовика, который шумно и нахально продирался через селву автомобилей и вновь выныривал, целый и невредимый, неподалеку от того места, где его чуть не раздавили.

Последнее, что Васко увидел, прежде чем опустить жалюзи, была кошка на соседнем балконе, которая прыгнула на цветочный горшок, качнула его, осыпав землю, и сломала самый молодой побег. Затем уличный шум стих, снова напоминая грохот далекого водопада, уединенная комната Барбары наполнилась полумраком.

Больше ее атмосфера не угнетала Васко. Он был посторонним в этой спальне с ее запахами и коллекцией отвратительных безделушек, которые еще недавно ему хотелось выбросить за окно, и недоумевал, зачем он здесь очутился. Им овладело странное спокойствие, и если что-то и тревожило его, так только мысль, что скоро он окажется внизу, на улице, среди суматошной толпы, там все будет не так просто, как кажется здесь, в этой комнате, но он сумеет побороть эти трудности. Потому что в нем рождались новые силы. Новая чистота. Внезапно ему вспомнился любопытный разговор с Алберто… В самом деле, о чем они тогда говорили?

— Я чувствую себя жалким, Алберто. Ты понимаешь, что это значит?

После продолжительного молчания юноша ответил:

— Нет, не понимаю. Я никогда этого не испытывал.

Почему он мог чувствовать себя жалким, а Алберто — нет? Новая сила, новая чистота. И, наконец, новая искренность.

А вдруг Жасинта, которая не любила других, чтобы были основания не любить себя, которая, должно быть, нарочно старалась вызвать в людях неприязнь, потому что не хотела быть одинокой в отвращении к себе, вдруг Жасинта, от которой он жаждал освободиться, явится в последний момент в комнату Барбары? Он умышленно не торопился — сколько времени он просидел на этом диване? — чтобы убедиться, что уже не опасается встречи с ней и что уже не будет опасаться, как прежде, когда отдавался во власть восторженного опьянения и долго не мог прийти в себя, а потом между ними разверзалась бездна молчания, приходил страх, усталость, пресыщение, страх видеть ее рядом с собой и не желать — ведь ничего другого он к ней не испытывал. Он ласкал Жасинту, не думая о том, что это ее тело, смотрел на нее, не различая ее лица, будто ласкал кого-то, кого здесь не было. Бережная и мягкая ласка, а скорее, потребность кого-нибудь приласкать, нежность, которой трудно было ожидать от его грубых рук. Жасинта этого не понимала. И Мария Кристина тоже. Ни та ни другая не догадывались, что Васко видит перед собой не их, а другую женщину, о которой всегда мечтал. А они пробуждали в нем лишь чувственное влечение. Мария Кристина оставалась холодной и раздражительной, Жасинта же делала все, чтобы разжечь в нем угасший пыл: вспоминала их прошлые свидания, прибегала к ласкам, которые прежде будили в нем страсть, но теперь, повторенные с умыслом, оставляли Васко равнодушным, рассказывала любовные истории, где эротика мешалась с мистикой. «Любовь нуждается в воображении, дорогой, ты не согласен?»

Как-то она рассказала о том, как одну девушку, замкнутую и нелюдимую, чуть не силой затащили в предместье, где когда-то стояли особняки богатых буржуа, а теперь возводились многоэтажные постройки, похожие друг на друга, как близнецы, безликие прямоугольники, пока что незаселенные, с пустыми глазницами окон и еще не убранными строительными лесами, но уже ожидающие громкоголосой суетливой и жадной толпы бездомных людей. В этом оскверненном оплоте буржуазии и разыгрался своего рода апофеоз, последняя оргия в предчувствии скорой смерти. Итак, угрюмая девушка поехала неохотно, повинуясь воле родителей, недовольных ее замкнутостью, и чтобы не чувствовать себя одинокой среди разгулявшихся друзей, хотевших бросить вызов враждебному миру, она пила вместе с ними и возбуждалась вместе с ними, а потом взобралась на леса, захваченная чудесным видением, от которого приятно кружилась голова, устремилась дорогой звезд, дорогой в никуда, и вот она уже не откликается на зов товарищей, наблюдающих, как она подымается, точно обезумевший ангел, все выше и выше, не боясь оступиться, не боясь поранить крыло; от земли будто взметнулись языки пламени, сразу охватившие перекладины лесов, девушку, небо; и юная девушка, покинувшая родное гнездо, открывает свое сердце миру, дарит его всем, читает звездам стихи среди ночи, которая принадлежит ей, с высоких подмостков, где ее робость и замкнутость стали откровением и героизмом или просто болью, вдруг вылившейся в бунт. А после чтения стихов она в исступлении стала срывать с себя одежду. Юбка, блузка, чулки падали на ошеломленных товарищей. Она спустилась с лесов обнаженная. И тогда другие юноши и девушки решили, что им тоже следует раздеться. Стыд и страх были без колебаний отброшены. Они чувствовали в себе какую-то неистовую, разрушительную храбрость. Героиню схватили за руку и втолкнули в машину, которая устремилась вперед, разрывая в клочья ночной туман. Машина даже не остановилась, пока один из них насиловал ее. Теперь она была как все, уже не экзотический зверек, притаившийся в своей норе, уже не ангел. Она стала их героиней. За поворотом дороги перед ними с пугающей ясностью возникла деревня, снова исчезнув потом в туманной мгле, парень, сидящий за рулем затормозил и окликнул старуху, которую автомобильные фары выхватили из темноты: «Эй, бабушка! Где мне свернуть на Санто-Алейшо?» Ослепленная светом фар старуха подошла ближе, чтобы лучше расслышать вопрос, и то, что она увидела, показалось ей дьявольским наваждением: в машине сидели, совсем обнаженные, трое юношей и три девушки. И когда она завопила: «Черти проклятые! Черти проклятые!», девушка, взбиравшаяся на леса, тоже закричала, еще громче, и потеряла сознание.

Закончила рассказ Жасинта почти безразлично:

— С тех пор она стала какой-то странной. Ты заметил?

— Разве я ее знаю?

— Знаешь. Это моя дочь.

Васко стремительно вскочил с кровати, тело его покрылось холодным потом. Когтистая лапа вонзилась в грудь.

Действительно ли Жасинта поведала ему эту историю в минуты, когда желание кипит, точно лава, или когда оно сменяется разочарованием, становится искуплением некоей вины? В этой самой комнате? Слышал ли он этот рассказ или сам придумал? Нет, он слышал его здесь, в комнате Барбары, которая теперь со своей обстановкой и запахами казалась ему чужой. Все было чужим, кроме отзвука слов Жасинты. И слушал их он, а не кто-то другой.

Васко отворил дверь в коридор. Барбара уже поджидала его. Лицо ее выражало сочувствие, может быть, чуть презрительное.

— Уходишь, сынок?

— Ухожу. Но сначала мне нужно позвонить.

Примечания

1

Конто — современная денежная единица в Португалии, равная тысяче эскудо. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Высшее общество (англ.).

3

Фазенда — ферма, земельное владение.

4

Сертаны — внутренние засушливые районы Бразилии.

5

Французский журнал.

6

Питье, напиток (англ.).

7

Шиадо — квартал в португальской столице, населенный преимущественно интеллигенцией.

8

Находка (франц.).

9

Эсторил — аристократический пригород Лиссабона.

10

Прием гостей, вечер, вечеринка (англ.).

11

Матадор (исп.).

12

Американский фильм, поставленный по пьесе Тенесси Уильямса «Suddenly. Last Summer».

13

Матра — марка мотоцикла.

14

Альпаргаты — вид сандалий.

15

Тостан — мелкая монета, равная ста рейсам.

16

— Виски, дорогая? (англ.)

17

— Но это, малышка, чуть ли не изнасилование (франц.).

18

— Сегодня ты невыносимо скучна (франц.).

19

Магазин, лавка (франц.).

20

Блузка, кофточка (франц.).

21

Пудель (франц.).

22

Летайте (англ.) самолетами Португальской транспортной авиакомпании.

23

Летайте (португ.) самолетами Португальской транспортной авиакомпании.

24

31 января 1891 года в г. Порто вспыхнуло восстание против монархии, приведшее к установлению республики.

25

5 октября 1910 года в Лиссабоне началось восстание, вылившееся в буржуазно-демократическую революцию.

26

Фадо — португальская народная песня.

Content

Намора Фернандо
Живущие в подполье

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЖИВУЩИЕ В ПОДПОЛЬЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания