Элизабет Джейн Говард

Застывшее время

© К. Гусакова, перевод на русский язык, 2018

© Ю. Рыжкова, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается Доуше Верни

Генеалогическое древо семьи КАЗАЛЕТ

Семья КАЗАЛЕТ, ее родственники и домочадцы

Предисловие

Предисловие к роману рассчитано на читателей, незнакомых с первой книгой Хроники семьи Казалет «Беззаботные годы».

Уильям и Китти Казалет, которых домочадцы называют Бриг и Дюши, оставили лондонский дом и проводят все время в Суссексе, в поместье Хоум-Плейс. Зрение Брига все ухудшается, поэтому он постепенно отходит от дел семейной лесозаготовительной компании, которую возглавляет. У четы трое сыновей – Хью, Эдвард и Руперт, а также незамужняя дочь Рейчел.

Хью женат на Сибил, которая родила ему троих детей. Старшая, Полли, учится на дому вместе с кузиной; в начале данного романа ей четырнадцать. Тринадцатилетний Саймон присоединился к кузену в частной школе. Уильям (Уиллс) совсем недавно отметил второй день рождения.

Средний сын, Эдвард, женат на Вилли (Виоле Райдал, чья овдовевшая мать, леди Райдал, весьма педантична). Детей у них четверо. Шестнадцатилетняя Луиза перешла с домашнего обучения в школу домоводства, где провела семестр. Брат Луизы, Тедди, крепкий и очень спортивный, уже два года проучился в частной школе, а восьмилетняя Лидия ходит в дневную. Новорожденному Роланду четыре месяца.

Третий сын, Руперт, был женат на Изобел, которая родила ему двоих детей: Клэри, ровесницу Полли, с которой они вместе учатся на дому, а также Невилла – ему уже восемь, и он посещает дневную школу в Лондоне. Вторая жена Руперта, Зоуи, младше его на двенадцать лет.

Незамужняя дочь, Рейчел, которая заботится о почти слепом отце, помогает благотворительному детскому приюту – в начале романа его уже второй раз эвакуировали в дом неподалеку, принадлежащий Бригу, ее отцу. У Рейчел есть лучшая подруга – Марго Сидни, известная как Сид; она преподает игру на скрипке и живет в Лондоне, но часто навещает поместье семьи Казалет.

Сестра Вилли, жены Эдварда, – Джессика, – замужем за Реймондом Каслом. У них четверо детей. Двадцатилетняя Анджела, чьей первой и безответной любовью был Руперт Казалет, работает в Лондоне. Шестнадцатилетний Кристофер страстно интересуется природой и выступает против войны. Нора, на год старше Кристофера, посещает ту же школу домоводства, что и Луиза. Самой младшей, Джуди, девять лет, и она учится в частной школе.

В конце «Светлых лет» Каслы получили от двоюродной бабки Реймонда наследство – деньги и дом во Френшеме, куда перебрались из плохого жилища в Восточном Финчли.

Мисс Миллимент – очень старая семейная гувернантка: она начинала с Вилли и Джессики, а теперь воспитывает Клэри и Полли.

Диана Макинтош – самое серьезное увлечение из многих любовниц Эдварда, замужняя мать троих сыновей.

Помимо поместья Хоум-Плейс, Бриг приобрел и перестроил еще два расположенных поблизости дома: Милл-Фарм, где теперь разместился детский приют, и Грушевый коттедж, где обитают как Казалеты, так и Каслы. У Брига и Дюши также есть и лондонский дом на Честер-террас, но теперь он почти не используется.

Дома в Лондоне есть и у троих сыновей Брига. У Хью и Сибил – на Лэдброук-гроув, Хью использует его в рабочие дни. Пока дети на учебе, Эдвард и Вилли живут около Лэнсдаун-роуд. Руперт и Зоуи владеют небольшим домиком в районе Брук-Грин.

На семью Казалет работает ряд слуг, но для данного романа следует выделить основных. Это кухарка миссис Криппс, шофер Тонбридж, садовник Макалпайн и его помощник Билли, конюх Рен, старшая во всем поместье горничная Айлин, а также няня Клэри и Невилла, Эллен, у которой с рождением Уиллса и Роланда прибавилось обязанностей.

«Беззаботные годы» окончились в 1938 году речью Чемберлена по прибытии из Мюнхена – о заключенном «с честью мире». «Застывшее время» начинается год спустя, после немецкого вторжения в Польшу, когда войны уже никак не избежать. Из крупных городов эвакуируют детей; все ждут объявления Чемберлена об ответе Германии на британский ультиматум.

Хоум-Плейс

Сентябрь 1939

Радио кто-то выключил и, хотя народу в комнате собралось немало, воцарилась полная тишина – такая, что Полли ощутила, едва ли не услышала, как глухо застучало ее собственное сердце. Пока присутствующие хранили молчание, мирное время подходило к концу…

Бриг, дедушка Полли, пошевелился. Она проследила взглядом, как он – все так же молча – медленно встал, одной дрожащей рукой сжал спинку стула, другой потер подслеповатые глаза. Потом пересек комнату и расцеловал, одного за другим, своих старших сыновей – отца Полли, Хью, и дядю Эдварда. Она ожидала, что дедушка подойдет и к дяде Рупу, но этого не случилось. Полли никогда не видела, чтобы дедушка целовал других мужчин, и сейчас он сделал это скорее в знак сожаления и поддержки. Из-за того, что им пришлось пережить во время прошлой войны, и потому, что это оказалось напрасным, подумала Полли.

Она все видела. Как дядя Эдвард поймал взгляд ее отца и подмигнул, а тот поморщился как от неприятного воспоминания. Как сидящая с идеально прямой спиной бабушка, Дюши, с холодной яростью уставилась на дядю Руперта. Она злилась не на него, а из-за того, что он тоже должен уйти на фронт. Дюши такая старомодная, она считает, что сражаться и умирать должны простолюдины. Иного она понять не может. А Полли все понимала.

Комната постепенно оживала – взрослые заерзали в креслах, что-то забубнили, начали прикуривать сигареты и отправлять детей на улицу, поиграть. Случилось страшное, а семейство Полли делало вид, будто ничего не изменилось. Они всегда так поступали, если происходило что-то плохое. Год назад, когда объявили о мирном договоре, они вели себя иначе, но присмотреться к их реакции Полли не удалось. Она испытала такую вспышку изумления и радости, что лишилась сознания. «Ты вся побледнела, а потом хлопнулась в обморок», – рассказала ее кузина Клэри, которая занесла этот случай в особый дневник, куда записывала все, что могло ей пригодиться для будущей карьеры писательницы. Полли почувствовала на себе взгляд Клэри и коротко кивнула – да, пора отсюда выметаться, – как вдруг раздался нарастающий вой сирен, и Тедди воскликнул:

– Авиация! Черт! Так скоро?!

Все повскакивали с мест. Бриг скомандовал взять противогазы, дождаться остальных в холле, а потом идти в убежище. Дюши отправилась предупредить слуг. Мать Полли, Сибил, и тетя Вилли сказали, что заберут Уиллса и Роли из коттеджа, а тетя Рейч – что сбегает в Милл-Фарм помочь сестре-хозяйке приюта с эвакуированными малышами. Брига почти никто не послушал.

– Если хочешь захватить свою писанину, я понесу оба противогаза, – предложила Полли, когда они тщетно пытались найти в их спальне картонную коробку с бумагами. – Черт! Куда же мы ее сунули?!

Вновь раздались сирены – однако теперь они не выли, а издавали ровный гул.

– Отбой! – крикнул кто-то из холла.

– Ложная тревога, наверное, – проговорил Тедди разочарованно.

– Все равно из этого противного древнего убежища мы ничего бы не разглядели, – отозвался Невилл. – Ты и сам слышал, они специально этой войной прикрываются, чтобы на пляж не ходить. Ужасно несправедливо.

– Не говори таких глупостей, Невилл! – одернула его Лидия. – В военное время на пляжи не ходят.

Какая напряженная тут атмосфера, подумала Полли. А вот вне дома – приятное воскресное утро, пахнет листвой, которую сжигает Макалпайн, и кажется, будто ничего не изменилось.

Детей выставили из гостиной – взрослые хотели побеседовать между собой, и те, кто таковыми еще не считался, разумеется, сочли подобные меры отвратительными.

– Они же и так при нас не только шутят и смеются, – посетовал Невилл, выйдя в холл вместе с остальными детьми.

Прежде чем кто-то успел поддержать его или, напротив, заткнуть, из гостиной выглянул дядя Руперт.

– Все, кто так и не нашел свои чертовы противогазы, найдите их сейчас же, – сказал он. – И на будущее: они должны лежать в оружейной. Бегом на поиски.

* * *

– Ненавижу, когда меня считают ребенком, – пожаловалась Луиза Норе по пути к Милл-Фарм. – Теперь они будут там часами сидеть и решать нашу судьбу, словно мы пешки в их игре. Должны же мы иметь возможность хотя бы высказать свое мнение, прежде чем все что-то станет свершившимся фактом.

– Сперва с ними надо согласиться, а потом сделать так, как считаешь нужным, – сказала на это Нора.

То есть так, как хотелось ей самой, догадалась Луиза.

– Чем собираешься заняться после учебы?

– Я тут больше не останусь. Пойду учиться на медсестру.

– Нет-нет, не надо! Подожди до Пасхи. Тогда мы сможем уйти вместе. Без тебя я окончательно возненавижу это домоводство. И вообще, могу поспорить, что семнадцатилетних на курсы не берут.

– Меня возьмут, – возразила Нора. – И у тебя все будет в порядке. Теперь ты не так тоскуешь по дому, худшее позади. Жаль, конечно, что ты на год младше, это значит, что еще не скоро начнешь приносить пользу обществу. Зато научишься готовить лучше моего и…

– Лучше меня, – машинально поправила Луиза.

– Хорошо, лучше меня, а это очень нужное дело. Сможешь записаться военным поваром.

Какой ужас, подумала Луиза. Ей вообще-то совсем не хотелось приносить кому-либо пользу. Ей хотелось стать великой актрисой. А вот Нора считала эти мечты легкомысленными. Во время каникул у них на эту тему уже случилась… ну, не совсем ссора, скорее спор, после которого Луиза решила делиться своими чаяниями с бо́льшей осторожностью.

– Актрисы бесполезны! – заявила тогда Нора, все же нехотя допустив, что, если бы не грядущая война, Луиза была бы вольна выбирать любую профессию. Та, в свою очередь, поинтересовалась, какой же толк в монашках, – именно ею мечтала стать Нора. Правда, она пока не знала, суждено ли этому замыслу осуществиться – отчасти потому, что в прошлом году сама пообещала от него отказаться, если войны не будет. А нынче на фронте требовались медсестры, так что в ближайшем будущем с монашеством Норе так или иначе пришлось бы повременить.

Нора, впрочем, возразила, что Луиза ничего не понимает ни в молитвах, ни в людях, посвятивших жизнь вере. Ну а Луизе было все равно, полезны ли актрисы для общества или нет, ей просто хотелось играть на сцене. С точки зрения морали это ставило ее куда ниже Норы, поэтому Луизе не нравилось себя с ней сравнивать. Вдобавок Нора сама обличала себя в грехах, сводя на нет всякую попытку ее осудить.

«Я ведь действительно жутко самодовольна», – говорила она. Или: «Если меня и примут в послушницы, эта чертова самоуверенность еще сыграет со мной злую шутку».

Ну и что на такое ответить? Луиза-то предпочитала на свои недостатки и вовсе закрывать глаза.

– Если ты считаешь себя такой ужасной, то как с этим живешь? – спросила она у Норы под конец их то ли ссоры, то ли спора.

– А у меня нет выбора. По крайней мере, я знаю, над чем мне нужно работать. Ну вот, опять я за свое. Уверена, что ты, как и большинство людей, в глубине души прекрасно видишь свои изъяны. А это – уже первый шаг.

По-прежнему желая убедить Нору в пользе актерского мастерства, Луиза упомянула великих деятелей искусства: Шекспира, Моцарта и Баха. Последнего она добавила умышленно – он, как известно, был религиозен.

– Ну, тебе-то с ними не сравниться!

После этого восклицания Луиза умолкла. Потому что крошечная, тайная часть ее существа все-таки верила, что она займет место среди великих. Ну, или хотя бы станет новой Сарой Бернар или Дэвидом Гарриком (Луизе всегда больше нравились мужские роли). Спор, как и все прочие, в которых она участвовала, так ничем и не разрешился – и это только укрепило ее намерения. А Нора, напротив, уверилась в том, что кузина должна одуматься.

– Ты все время меня осуждаешь! – возмутилась Луиза.

– Как и ты меня, – парировала Нора. – Все так поступают. И вообще, я не назвала бы это осуждением. Скорее, это проверка того, насколько человек соответствует стандартам. Я все время так с собой делаю.

– И ты, конечно же, всегда на уровне.

– Конечно же нет!

Вспыхнувший искренним негодованием взгляд Норы вновь заставил Луизу умолкнуть. А потом, глянув на широкие нависшие брови подруги, на уже наметившиеся усики над верхней губой, она поняла, что рада быть непохожей на Нору. Притом рада – это мягко сказано.

– Мне кажется, ты гораздо лучше меня, – произнесла тогда Луиза, но так и не добавила, что все равно предпочла бы остаться собой.

– Наверное, я действительно смогу куда-нибудь устроиться поваром, – признала Луиза, когда они добрались до Милл-Фарм, где жили еще пару дней назад.

В пятницу утром всем ее обитателям было велено перебраться в новые домики Брига, объединенные в один большой коттедж, который назвали «Грушевым» – в честь растущего в саду старого дерева. Спален там стало восемь, к тому времени в них уже разместились Сибил и Вилли (Хью и Эдвард приезжали только по выходным), а также Джессика Касл, гостившая тут каждый год вместе с Реймондом (он отправился в Лондон за мисс Миллимент и леди Райдал). Оставшихся комнат хватило только для Лидии с Невиллом и малышей – Уиллса и Роланда.

Переезд в коттедж занял весь день. Старшие дети тем временем перебирались в Хоум-Плейс, где со всеми удобствами устроились Руперт с Зоуи, двоюродные бабушки и Рейчел. В субботу прибыл приют: двадцать пять малышей, шестнадцать учениц-медсестер, а также сестра-хозяйка с сестрой Краучбек. Приехали они двумя автобусами – за рулем первого сидел Тонбридж, второго – подруга Рейчел, Сид. Предполагалось, что медсестры будут жить в теннисном павильоне, где уже поставили три туалета и кое-как работающий душ.

И вот сестра-хозяйка Краучбек с малышами и отрядом медсестричек-нянечек, которые должны были дежурить по ночам, заняли Милл-Фарм. Субботним днем Нора предложила их с Луизой помощь в приготовлении ужина для медсестер, чему тетушка Рейчел была от всей души благодарна. Она провела весь день на ногах и совершенно выбилась из сил в попытках сделать теннисный павильон пригодным не только для ночлега, но и для хранения личных вещей. С готовкой в Милл-Фарм возникли немалые трудности – местную кухонную утварь уже перенесли в Грушевый коттедж, а багаж приюта еще не прибыл. Дело в том, что грузовик компании «Казалет» с вещами сбился с пути и добрался до места только к девяти часам вечера. Так что готовить пришлось в коттедже. Вилли потом подвезла их к Милл-Фарм на машине – под противным надзором Эмили, которая, конечно же, была уверена, что леди со своими детками не способны и яйца сварить даже перед лицом голодной смерти. Вдобавок она не желала говорить Норе и Луизе, где что лежит – мол, она не помнит, ведь голова у нее идет кругом от суматохи; да и вообще, пусть они лучше ничего не трогают. Луизе пришлось признать, что Нора в этой ситуации вела себя на редкость тактично и, судя по всему, совершенно не реагировала на пренебрежительное к ней отношение. Вдвоем они состряпали пару огромных пастушьих пирогов, а Луиза напекла еще и самых настоящих батских булочек, – недавно научилась их готовить, и получались они превосходно. Ужин всем очень понравился, и сестра-хозяйка назвала Нору и Луизу умничками.

Еще на подходе к дому они услышали детский плач. Нора сказала, что утренний сон малышей наверняка прервала воздушная тревога. Их должны были перенести в убежище, построенное по приказу Брига.

– Хотя вообще не представляю, как медсестры успеют добежать до него от павильона, – добавила Нора.

Луиза представила, как в темноте из ниоткуда сыплются бомбы, и содрогнулась. Неужели немцы на такое способны?.. Сама Луиза думала, что вряд ли, но вслух задавать этот вопрос не стала – ей совершенно не хотелось знать на него ответ.

Сестра-хозяйка и тетя Рейчел возились на кухне. Первая сидела за столом и составляла списки, вторая доставала из деревянных ящиков кухонную утварь. Юная медсестра отмеряла порции детской смеси Cow&Gate из массивной жестяной банки, а ее напарница стерилизовала в двух кастрюльках бутылочки. Несмотря на тревожную обстановку, присутствующие сохраняли бодрость духа.

– Чему быть, того не миновать, – говорила сестра-хозяйка.

Лицо у нее как у королевы Виктории, только обветренное, думала Луиза. Те же голубые глаза навыкате и крючковатый нос, лишь пухлые, слегка обвисшие щеки приобрели кирпичный оттенок и покрылись сеточкой сосудов. А вот фигура – совсем как у королевы Марии – эдакая дородная женщина эдвардианской эпохи. Носила она темно-синее саржевое платье с длинными рукавами, накрахмаленный белый фартук и чепец.

– Мы пришли помочь с обедом, – сообщила Нора.

– Храни вас Бог, мои дорогие, – отозвалась тетя Рейчел. – В кладовке есть немного продуктов, но я их пока не разбирала. Где-то, кажется, был окорок, и Билли принес латука.

– Еще есть чернослив, который вчера замочила сестра Краучбек, – добавила сестра-хозяйка. – Хорошо, когда девочки его едят – на инжирном сиропе целое состояние экономим.

– Чернослив следует протушить, – сказала Нора. – Не знаю, остынет ли он к обеду.

– Нищим выбирать не приходится, – заметила сестра-хозяйка, цепляя авторучку на край фартука и поднимаясь на ноги.

Тушить чернослив вызвалась Луиза.

– Только не снимайте с огня бутылочки. Провалиться мне на этом самом месте, если не прошло и двадцати минут. И что бы мы делали, мисс Казалет, без наших маленьких помощниц?.. О, мисс Казалет, не надо, вы так грыжу заработаете!

Рейчел оставила попытки сдвинуть ящик самостоятельно. Ей помогла Нора. Детский плач усилился – проснулся еще кто-то из малышей.

– Мистер Гитлер нарушил нам весь распорядок дня. Если он и дальше будет так поступать, мне придется отправить ему открытку. Мол, устраивать авианалет с утра – такая глупость. Но что с вас взять… мужчины! – добавила сестра-хозяйка. – Посмотрим, не принесет ли нам чего-нибудь сестра Краучбек… Хотя сегодня же воскресенье, верно? Все магазины закрыты. Ох, ну ладно, лучше поздно, чем никогда.

И она плавно направилась к выходу, где едва не столкнулась с девушкой, несущей ведро подгузников.

– Смотри, куда идешь, Сьюзен. И займись ими на улице, иначе аппетит всем отобьешь.

– Да, сестра.

Все ученицы носили сиреневые, с белыми полосками, хлопковые платья с коротким рукавом и черные чулки.

– Поищи Сид, лапочка моя, хорошо? – попросила тетя Рейчел. – До обеда надо вынести из кухни как можно больше ящиков. Сид где-то наверху, затемняет окна.

* * *

Светомаскировка окон во всех трех домах, а также в жилых пристройках, включая крышу теннисного павильона, занимала Брига уже несколько дней. Он поручил Сид и Вилли изготовить деревянные рейки, к которым затем прибьют ткань. Сибил, Джессика и Дюши, располагавшие швейными машинками, шили шторы для тех окон, к которым нельзя было крепить рейки. Сэмпсон, подрядчик, одолжил длинную лестницу, чтобы помощник садовника покрасил крышу павильона, но тот вскоре умудрился свалиться прямо в огромный бак с водой. По мнению Макалпайна, Билли такую удачу явно не заслужил, и вообще, имел наглость сломать руку и лишиться пары передних зубов.

Работу над крышей и всем прочим, что так и не сдвинулось с мертвой точки к субботнему утру и переезду приюта, перепоручили Сэмпсону. Тедди, Кристофера и Саймона, к их неудовольствию, приставили помогать одному из людей Сэмпсона. Им надо было устанавливать строительные подмости, а потом – покрывать темно-зеленой краской наклонные стекла, за которыми, в сгущающемся полумраке, ставили койки Рейчел и Сид. За последними наблюдали недовольные Лидия и Невилл. Они вроде как исполняли роль посыльных, но тетя Рейчел, как назло, не могла придумать для них поручений. В субботу все трудились изо всех сил, а Полли с Клэри еще утром улизнули на автобус до Гастингса…

– У кого ты спросила?

– Ни у кого я не спрашивала. Просто сказала Эллен.

– И ты сказала, что я тоже поеду?

– Ага. Мол, Полли хочет в Гастингс, а я поеду с ней за компанию.

– Ты ведь тоже хотела.

– Конечно, иначе бы меня здесь не было, правда?

– Ну а почему ты тогда не сказала, что мы вдвоем хотели?

– Не подумала.

Клэри увиливала, и Полли это не нравилось. Однако она уже успела убедиться, что упрекать кузину не стоит, иначе дело окончится ссорой. А портить руганью день, который может стать концом мирного времени, Полли не желала.

Но день почему-то не задался. Полли хотелось думать только о том, что они собирались сделать в ближайшее время, и забыть о том, что может случиться потом. Они отправились в магазинчик «Джепсонс» – Полли его вообще-то любила. Однако Клэри так мучительно долго выбирала авторучку (поездку-то и затеяли частично для того, чтобы она потратила подаренные на день рождения деньги), что Полли устала ждать и разозлилась – ну как можно так серьезно относиться к подобной мелочи?

– Они все вначале жесткие и скрипят, – заметила она. – Ты ведь сама знаешь, что перо надо разработать.

– Знаю. Но если возьму широкое перо, потом оно, скорее всего, совсем разъедется, а среднее, наверное, так и останется жестким.

Полли глянула на продавца – молодой человек в поношенном костюме проследил, как Клэри по очереди лизнула каждое перо и, обмакнув в чернила, нацарапала свое имя на лежащих на прилавке листочках. Нетерпения на его лице написано не было – только скука. Хотя, вероятно, это его привычное состояние.

Происходило это в канцелярском отделе книжного магазина – почти пустом, ведь продавалась там лишь писчая бумага, немного печатных изделий вроде наклеек с адресами и разных приглашений, например, погостить или на свадьбу, а также ручки с карандашами.

– Перед использованием новое перо надо обязательно лизнуть, – сказала Клэри, – но, думаю, вы все равно об этом предупреждаете. А можно попробовать «Вотерман», бордовую? Просто сравнить…

Она стоила двенадцать шиллингов и шесть пенсов, и Полли знала, что Клэри все равно ее не купит. Пока кузина перебирала ручки, Полли наблюдала за продавцом, который в итоге принялся глазеть куда-то вдаль. Наверное, гадал с беспокойством, разразится ли война.

– Что видите? – спросила его Полли. – В смысле, внутренним взором.

– Нет у меня никакого внутреннего взора, когда я ручки пробую, – сварливо отозвалась Клэри.

– А я и не к тебе обращаюсь.

Они обе посмотрели на продавца. Тот прочистил горло и провел ладонью по щедро напомаженным волосам. Сказал, что не понял вопроса.

– Ладно, – произнесла Клэри. – Все-таки возьму среднюю «Релиф»…

– Семь шиллингов шесть пенсов, – тут же выдал продавец, и Полли поняла, что ему не терпится спровадить покупательниц.

На улице они немного поругались по поводу, как назвала это Клэри, идиотской фразочки Полли.

– Да он в лучшем случае решил, что ты его осуждаешь, – заявила она.

– Но это неправда.

– Зато он так подумал.

– Да заткнись!

Клэри глянула на подругу… ну, вернее, на кузину. Вела-то она себя не очень по-дружески.

– Прости. Знаю, ты на взводе. Вот что, Полл. Может, все еще уладится. Вспомни прошлый год.

Полли покачала головой и нахмурилась, отчего вдруг стала похожа на тетушку Рейч, когда та пыталась не расплакаться над Брамсом.

– Дело в том, – мягко произнесла Клэри, – что ты не просто ищешь понимания, а хочешь, чтобы я́ испытала те же чувства. Верно?

– Или хотя бы кто-нибудь!..

– Думаю, их испытывают наши отцы.

– Вот только не очень-то принимают в расчет.

– Согласна. Словно наши чувства такие же маленькие, как и мы. Со стороны родителей это глупо. Наверное, они просто забыли, что и сами были детьми.

– Не такие уж они и старые! Сомневаюсь, что они помнят только последние лет пять.

– Вот я из принципа все буду запоминать. А родители, конечно, всегда оправдываются тем, что несут за нас ответственность.

– Ответственность, ха! Да они даже не могут остановить страшную войну, из-за которой мы все, наверное, умрем! Какая уж тут вообще ответственность!

– Ты опять себя накручиваешь, – сказала Клэри. – Ну, чем теперь займемся?

– Мне все равно. Чего тебе хочется?

– Надо купить пару тетрадей и подарок Зоуи на день рождения. А ты говорила, что хочешь взять шерсти. И можем пообедать пончиками. Или запеченной фасолью?

Они обе обожали запеченную фасоль. Саймона с Тедди часто кормили ею в школе, а вот дома такой еды не водилось – мол, слишком простая.

Полли и Клэри шли в сторону набережной. Отдыхающих вокруг было немного, хотя несколько человек все же расположились на гальке, спиной к серым волнорезам. Они поедали сэндвичи или мороженое, глядя на зеленоватую морскую воду, набегающую на берег.

– Хочешь искупаться?

Полли пожала плечами.

– Мы же ничего с собой не брали, – произнесла она, хотя Клэри знала: при желании такие мелочи ее бы не остановили.

Вдалеке работали солдаты – вытаскивали из грузовика огромные мотки колючей проволоки, которые потом устанавливали через равные интервалы вдоль берега, где выстроилась линия бетонных столбов; тянулась она уже до середины пляжа.

– Пойдем обедать, – быстро предложила Клэри.

Они съели по порции запеченных бобов с тостами, выпили замечательного крепкого индийского чаю (дома такой тоже не подавали), а потом каждая полакомилась пончиком с джемовой начинкой и рожком – с кремовой. Вкусная еда, казалось, приподняла Полли настроение, и они с Клэри начали болтать на самые обычные темы – например, за кого бы они вышли замуж. Полли думала, что ей придется по душе какой-нибудь путешественник – мол, неплохо, если он будет исследовать жаркие страны, где нет ненавистных ей снега и льда, и она сможет его сопровождать. А Клэри выбрала художника – ведь такой человек поймет ее увлечение писательством, да и вдобавок она много знает о художниках благодаря отцу.

– А еще им по большей части все равно, как выглядят люди. В смысле, лица им нравятся по совершенно иным причинам, а значит, против моего он особенно возражать не будет.

– Нормальное у тебя лицо, – отозвалась Полли. – Глаза красивые, а это самое главное.

– У тебя тоже.

– Ой, да у меня они слишком мелкие. Ужас просто. Крошечные синие кнопочки.

– Зато у тебя прекрасный цвет кожи – такой светлый-светлый с розовинкой, как у героини романа. А ты замечала, – продолжила Клэри мечтательно, слизнув с пальцев остатки крема, – как писатели бесконечно описывают внешность своих героинь? Должно быть, во время чтения мисс Миллимент ужасно страдает – ей ведь такой никогда не стать.

– Не все же они писаные красавицы, – возразила Полли. – Вспомни Джейн Эйр.

– А еще тебе жутко повезло – вон какие волосы достались. Хотя медный оттенок наверняка с возрастом потускнеет, – добавила Клэри, задумавшись о матери Полли. – Станет таким… бледно-медовым. Ой, как же, Джейн Эйр! Мистер Рочестер все твердил, какая она хрупкая и миниатюрная. То есть завуалированно намекал, что она очаровательна.

– Люди именно это и хотят читать. Я очень надеюсь, что в своих книгах ты не станешь слишком ударяться в авангард, Клэри. Иначе никто не сообразит, что у тебя там творится.

«Улисс», которого она как-то выудила из книг матери, показался Полли слишком уж непонятным.

– Буду писать как хочу, – заявила Клэри. – Так что бесполезно мне советовать.

– Ладно. Пойдем за остальными покупками.

Обед стоил четыре шиллинга и шесть пенсов – больше, чем они рассчитывали, поэтому Клэри великодушно заплатила всю сумму.

– Отдашь после своего дня рождения, – сказала она.

– Думаю, мисс Миллимент уже привыкла. Мне кажется, желание выйти замуж угасает в довольно молодом возрасте.

– Черт! Серьезно? Ну тогда я вообще вряд ли выйду замуж. Сейчас мне что-то не очень хочется, а после двадцати лет женщины так быстро стареют. Вот посмотри на Зоуи.

– Люди стареют из-за скорби.

– Люди стареют из-за всего. Знаешь, что́ та дама, которая обожает растягивать слова, – подруга тетушки Вилли, леди Небуорт, – сказала Луизе? – Кузина ответила ей молчанием, и Клэри продолжила: – Мол, никогда не вскидывай брови, не то морщины на лбу появятся. Тебе такой совет тоже пригодится, Полли, ты ведь всегда хмуришься, когда думаешь.

Потом они вышли из кафе, и Клэри спросила:

– Ну и что же мне ей подарить?

– Тете Зоуи? Не знаю. Наверное, мыло или соли для ванн. Или шляпку.

– Нельзя покупать шляпки другим людям, Полл. Им же нравятся только жуткие, которые они сами себе выбирают. Разве не странно? – заметила Клэри, направляясь от набережной в сторону магазинов. – Люди торчат в магазинах, примеряют одежду, обувь и прочее буквально часами – чтобы все сидело и смотрелось идеально. Ну а потом что? Выглядят они в большинстве своем жутко. Ну, или заурядно. С тем же успехом можно было повытаскивать вещи наугад.

– В любую минуту все переоденутся в одинаковую форму, – грустно отозвалась Полли, снова начиная чувствовать себя отвратительно.

– А мне это наблюдение кажется любопытным, – с обидой сказала Клэри. – И вообще, его можно применить не только к одежде, но и к человеческой природе.

– На мой взгляд, в человеческой природе мало хорошего. Иначе над нами не нависла бы такая страшная опасность. Давай уже купим нитки и все остальное, и поехали домой.

И, раздобыв все необходимое – упаковочку мыла «Морни» с ароматом розовой герани для Зоуи, тетрадки, а также голубые шерстяные нитки, из которых Полли намеревалась связать себе свитер, – они отправились ждать автобус.

* * *

В ту же субботу, после обеда, Хью и Руперт, вооружившись внушительным списком покупок, поехали в Баттл. Руперт вызвался сам, а Хью, который чуть было не поссорился с Сибил, предложил составить брату компанию. Сделав перечни всего необходимого для трех домов, они отправились в путь на «Воксхолле» – его Руперт приобрел после того, как в прошлом январе начал работать в семейной фирме.

– Как же чертовски глупо мы будем выглядеть, если война все-таки не начнется, – произнес он и после недолгого молчания глянул на брата.

– Не будем.

– Опять мигрень?

– Нет. Просто задумался.

– О чем?

– О твоих планах.

– Хм. Ну… Наверное, подамся на флот.

– Как я и подозревал.

– Правда, все дела лягут на твои плечи, верно?

– Мне поможет Старик.

Вновь воцарилось молчание. Поработав в фирме, Руперт лично убедился, насколько их отец упрям и деспотичен. Единственным, кто мог с ним сладить, был Эдвард. Хью же, не соглашаясь с очередным приказом, вступал в открытый и яростный спор – манипулировать или, как иногда говорили, деликатничать он не умел. И ссоры эти, как правило, приводили к непростым компромиссам, невыгодным ни одной из сторон, а особенно – компании. Руперт, который только учился азам профессии, не мог ничем помочь и оставался лишь вынужденным свидетелем, а потому этим летом, когда Эдвард уехал на курсы для добровольцев, ситуация значительно ухудшилась. Сейчас Эдвард вернулся, но ненадолго – он просто ждал, когда его призовут. И Руперт, решившийся на работу в компанию, как только Зоуи забеременела, до сих пор не понимал, правильно ли поступил. Преподавание виделось ему лишь временной мерой – чем-то вроде стажировки перед тем, как полностью отдаться профессии художника. А работа в коммерческой сфере, как оказалось, никогда не позволит ему рисовать. Потому его так будоражила неминуемая война – это был способ вырваться на волю, хоть Руперт едва ли мог признаться в подобном даже самому себе.

– Но, разумеется, я буду по тебе скучать, дружище, – проговорил Хью с напускной небрежностью, которая вдруг заставила Руперта растрогаться. Ведь Хью, как и их сестра Рейчел, всегда становился нарочито небрежным, если слишком уж волновался.

– Меня, конечно, могут и не взять, – отозвался Руперт. В свои слова он не верил – просто не знал, чем еще приободрить брата.

– Возьмут, конечно. Жаль, что от меня теперь маловато пользы. Черт, бедные поляки. Если бы русские не подписали тот пакт, вряд ли бы он осмелился так далеко зайти.

– Гитлер?

– Кто же еще! Хотя у нас был год отсрочки. Надеюсь, мы потратили его с умом.

Уже в Баттле Руперт произнес:

– Припаркуюсь около «Тиллса», да? Нам все равно там кучу покупок делать.

За следующий час они приобрели четыре дюжины банок для консервирования Kilner, дезинфицирующее средство, керосин, двадцать четыре фонарика с запасными батарейками, три оцинкованных ведра, жидкое и обычное мыло в огромных количествах, четыре примуса, кварту денатурата, шесть грелок, две дюжины лампочек, фунт полудюймовых гвоздей и два фунта – покрытых оловом, шесть катушек черной нитки и упаковку иголок для швейной машинки. А вот ткани для затемнения окон в магазине осталось всего три ярда. «Возьмем, все равно пригодится», – сказал Хью Руперту.

В аптечном отделе они добыли водичку от коликов, гидроксид магния, детское масло, мыло Vinolia, шампунь Amami, арроурут и солевое слабительное «Эндрюс ливер солтс». Еще Руперт купил черепаховую заколку для Клэри, которая решила отрастить челку и теперь напоминала ему собачку. Затем они забрали два ящика продуктов – один утром заказала Дюши, а второй – Вилли. Купили сигареты Passing Cloud и Goldflake – для Рейчел и опять же для Вилли. Руперт приобрел журнал о светской жизни Tatler для Зоуи, а Хью – экземпляр книги «Как зелена была моя долина» для Сибил, которая любила читать новинки, а на эту были хорошие отзывы. Потом Руперт с Хью вновь сверились со списком – и поняли, что в этом магазине не продается вода Malvern для Дюши.

– Что еще?

– Нечто похожее на «бар шей мор»?

– Мозг барашка, – со знанием дела расшифровал Хью. – Для Уиллса. Сибил считает, что без еженедельной порции он не выживет.

Поэтому они отправились к мяснику, и тот им сообщил, что буквально минуту назад позвонила миссис Казалет-старшая с просьбой отложить для нее говяжий язык, а один в лавке, к счастью, остался, и мясник как раз положил его в рассол, поэтому перед готовкой надолго замачивать его не надо, передайте кухарке. «Если вы не возражаете, сэр», – добавил мясник. Он привык, что если дамы не приходили за заказом лично – что случалось редко, – то заезжал мистер Тонбридж. Джентльмены совершают покупки – верный знак, что снова творится черт-те что, думал мясник, заворачивая бараний мозг в пергаментную, а затем и в обычную оберточную бумагу. Неподалеку подметал пол мальчишка – дело близилось к закрытию, и мяснику пришлось его одернуть, чтобы тот ненароком не изгваздал брюки джентльменов грязными опилками.

На улице прибавилось народу: туда-сюда бродили, то и дело с несчастным видом заглядывая в витрины, беременные женщины, за которыми по пятам следовали бледные детишки.

– Эвакуированные, – заметил Руперт. – Нам, думаю, еще повезло. Уж лучше детский приют. По крайней мере, вши малышам не грозят, да и они не жалуются, что слишком тихо и скучно или что не могут поесть.

– Не жалуются?

– Ну, Сибил говорит, что миссис Криппс говорит то, что мистер Йорк слышит, что говорит мисс Бут.

– О господи!

Когда они сели в загруженную покупками машину, Хью вдруг сказал:

– Как думаешь, детям стоит оставаться на месте?

– Ты про наших ребят? – удивленно переспросил Руперт.

– Да.

– Ну, а куда их еще? Точно не в Лондон.

– Отправить в глубь страны. Подальше от побережья. Что, если начнется вторжение?

– Ох, право слово, мы не можем заглядывать так далеко. Прикури мне сигаретку, а?

– Что думает Сибил? – продолжил Руперт, когда брат выполнил просьбу.

– Она колеблется. Хочет в Лондон, за мной приглядывать. Я на такое, разумеется, не согласен. И мы чуть не поссорились, – добавил Хью, вновь изумляясь тому, как это было непривычно и жутко. – В конце концов я заткнул ее словами, что поселюсь с тобой. Ложь, конечно, ведь я знаю, что тебя в Лондоне не будет. А Сибил не в курсе. Она просто слегка на взводе. Семье лучше держаться вместе. Я-то все равно буду приезжать по выходным.

– А ночевать будешь у вас дома?

– Посмотрим. Если найду прислугу. А если нет, то у меня всегда есть клуб. – И перед глазами Хью пронеслась череда бесконечных тоскливых вечеров в компании тех, с кем ему совершенно не хотелось эти вечера проводить.

Руперт, знающий, насколько брат любит семейный уют, тоже на краткий миг представил одинокого беднягу Хью в клубе и сказал:

– Ты ведь можешь ездить туда-сюда в поездах вместе со Стариком.

Хью покачал головой.

– Кто-то должен оставаться в Лондоне на ночь – это самое время для авианалета. Не могу же я заставлять парней одних справляться со всем на причале.

– Тебе будет не хватать Эдварда, верно?

– И тебя тоже. Все равно таким развалинам, как я, выбирать не приходится.

– Но кто-то ведь должен поддерживать огонь в домашнем очаге.

– Знаешь, старина, сейчас его лучше притушить. – Немного помолчав, Хью вдруг добавил: – Ты единственный из моих знакомых, кто пыхтит во время смеха.

– Ужас, правда? Меня в школе дразнили Заводом.

– Ни разу не слышал.

– Потому что тебя почти всегда не было.

– Ох, ну, скоро мы поменяемся местами.

Тон Хью, такой горький и при этом кроткий, тронул Руперта, и тот машинально бросил взгляд на обернутую в черный шелк культю, что лежала на колене брата. Господи! Ему представилось, каково это – на всю жизнь остаться без кисти, которую оторвало взрывом. Рука, конечно, все-таки левая… Но я-то левша, думал Руперт, и мне пришлось бы куда тяжелее. Эти мысли заставили его слегка устыдиться собственного эгоизма, и он, желая подбодрить брата, произнес:

– Твоя Полли – настоящее сокровище. И с каждым днем становится все краше.

И Хью, чье лицо просветлело, тут же отозвался:

– Разве она не прелесть? Только, бога ради, ей об этом не говори.

– Я и не собирался, но почему бы и нет? Всегда говорю такие вещи Клэри.

Хью открыл было рот, чтобы сказать, мол, это другое дело, но передумал. С его точки зрения, хвалить красоту тех, кто ею на самом деле не обладает, – вполне приемлемо. А вот действительно красивым людям говорить такое нельзя.

– Не хочу внушать ей разные мысли, – расплывчато пояснил он.

И Руперт, зная, что на языке Казалетов это означает «задирать нос» – ведь и он был взращен с синдромом единственного-и-неповторимого, – счел, что лучше – или проще – согласиться.

– Разумеется.

* * *

Реймонд Касл и его старшая дочь сидели в «Лайонз» на Тоттенхэм-Корт-роуд.

– Папочка, в сотый раз повторяю: у меня все в полном порядке. Честно.

– Пусть так, но мы с твоей матерью хотели бы забрать тебя за город, к нам и остальным членам семьи.

– А я очень хотела бы, чтобы вы перестали относиться ко мне как к ребенку. Мне уже двадцать!

Да знаю, подумал Реймонд. Если бы он действительно считал ее ребенком, то попросту приказал собрать чертовы сумки, сесть в машину и ехать вместе с ним, старой перечницей и гувернанткой. А теперь ограничивается каким-то «хотелось бы»…

– И в любом случае сегодня я не могу никуда поехать. У меня вечеринка.

Воцарилось молчание, во время которого Реймонд привычно и, как это часто бывало, неудачно пытался не вспылить, а потом устало понял, что сил на это у него все равно уже не осталось. Дочь победила – ведь она так обескураживающе напоминала Джессику в те времена, когда он на ней женился, правда, без той романтичной невинности и юной неискушенности, что так его пленили. Золотистые волосы Анджелы, которые она еще год назад очаровательно стригла «под пажа», теперь были зачесаны с ровным пробором по центру и заплетены в тугую косу, открывая лицо с идеально выщипанными бровями, аккуратным неброским макияжем и алыми губами. Сегодня Анджела была в приталенном льняном пальто светло-серого цвета с пятном янтарного шифонового шарфика на бледной шее. Выглядела она очень модно – изящно, как назвал это Реймонд, – однако держалась крайне отстраненно. Что тоже помогло ей одержать над ним победу – она совершенно равнодушно уходила от разговора, лишь бросала в ответ на любые вопросы пустые, избитые клише. «Я в порядке». «Ты их не знаешь». «Я уже не ребенок». «Ничего особенного». «А какая разница?»

– Хорошая вечеринка?

– Не знаю. Я на ней еще не была, – отозвалась Анджела, не глядя.

Она допила свой кофе и выразительно уставилась на чашку отца, желая поскорее уйти – покончить с тем, что, как ему казалось, считала лишь праздным любопытством. Подозвав официанта, Реймонд заплатил по счету.

Мысль нагрянуть прямо в квартиру, которую Анджела делила с неизвестной подругой, и отвести дочь на обед пришла ему в голову, пока он ехал по мосту Ватерлоо за леди Райдал и гувернанткой. «Взнос в копилку хороших дел на неделю, старина», – заметил Эдвард, но Реймонд был только рад взяться за это поручение: он не любил ситуации, над которыми не имел власти, а в Суссексе всем заправлял Старик. Итак, если заявиться без предупреждения, можно узнать, что там творится у Анджелы. Реймонд, хоть убей, не мог понять, почему она так секретничает – разве что ей действительно есть что скрывать. Задумавшись, не надо ли было позвонить заранее, Реймонд понял, что этим только лишит всю затею смысла. А смысл заключался… В чем? Ну, он все-таки отец, и не следует Анджеле в нынешних обстоятельствах оставаться в Лондоне одной. А значит, он должен уговорить ее уехать с ним в Суссекс. Потому-то он и намеревался с ней встретиться. Кроме того, он бы ужасно себя чувствовал, проделав весь этот путь и оставив дочь в городе, где она рискует умереть под бомбами. На смену неловкости пришла уверенность – Реймонд был из тех, кто редко сомневался в правильности своих решений. Нажав кнопку верхнего звонка дома на Перси-стрит, он прождал целую вечность, однако никто так и не вышел. Он вновь надавил на кнопку и на этот раз не стал ее отпускать. «Что вообще, черт возьми, происходит?» – раз за разом спрашивал он себя, и в голове возникали всевозможные жуткие предположения. К тому времени, как из верхнего окна высунулась девица – не Анджела – и воскликнула: «Кто там?!» – Реймонд успел порядком разозлиться.

– Я пришел к Анджеле! – крикнул он в ответ, с трудом спустившись с крыльца, чтобы разглядеть девицу.

– Ага, но кто вы? – отозвалась та.

– Передайте, что пришел ее отец.

– Отец? – Девица скептически рассмеялась. – Ладно. Как скажете.

Едва Реймонд собрался вновь подняться по ступенькам, вернее, попытаться преодолеть их – из-за ноги, как опять расслышал голос девицы.

– Анджела спит, – произнесла она так, словно собиралась на этом завершить разговор.

– Ну, так впустите меня и разбудите ее. Именно в таком порядке, – велел Реймонд.

– Ладно. – Девица покорно согласилась.

Реймонд глянул на часы, как будто понятия не имел, который час. Вернее, он не знал точного времени, но помнил, что уже хорошо за двенадцать. Полдень, а она все в постели? Господи!

Дверь ему открыла девушка с прямыми каштановыми волосами и маленькими карими глазами.

– Тут лестница, – произнесла она, заметив, как он хромает.

В доме слегка пахло кошками. Реймонд поднялся за девушкой на два пролета, покрытых протертым линолеумом, и попал в комнату, где обнаружились, помимо прочего, незастеленная постель, газовый камин, перед которым на полу лежал поднос с остатками еды, небольшая раковина с капающим краном, грязный ковер цвета морской волны и небольшое просевшее креслице – в нем свернулся крупный рыжий кот.

– Слезай, Орландо. Присаживайтесь.

Камин, в котором виднелись какие-то почерневшие обломки, громко гудел.

– Я делаю тосты, – продолжила девица и с сомнением глянула на Реймонда, полагая, что он вряд ли захочет присоединиться. – Все в порядке. Я ее разбудила. Мы вчера пошли на вечеринку, а вернулись ну очень поздно. Я-то проснулась раньше только потому, что молоко закончилось, да и ужасно захотелось чего-нибудь съесть.

Воцарилось долгое молчание.

– Продолжайте, – произнес Реймонд, и девица тут же принялась нарезать хлеб.

А потом, не поднимая головы, спросила:

– Вы и правда ее отец, да? Теперь я вас узнала. Простите, – добавила она.

За что? За тот смешок? За Анджелу, чей папаша – старый негодяй и пришел без предупреждения?

– И часто ваши гости притворяются отцами?

– Ну, не то чтобы часто… – начала девица, но закончить фразу ей не дало появление босой Анджелы в халатике. При этом дочь оказалась чудесным образом накрашена и вдобавок успела сделать замысловатую прическу.

– Заехал пригласить тебя на обед, – произнес Реймонд, стараясь придать голосу уверенности и веселья.

Анджела позволила поцеловать ее в щеку, а затем, с отвращением оглядев комнату, сказала, что сейчас переоденется.

Уже на улице Реймонд спросил:

– Куда отправимся?

– Я не голодна, – пожала плечами Анджела. – Выбирай сам.

В конце концов они прошли по Перси-стрит, а затем и по Тоттенхэм-Корт-роуд к «Лайонз», где Реймонд с удовольствием уничтожил тарелку жареного ягненка с картофелем и морковью, пока Анджела медленно потягивала кофе.

– Так и не соблазнишься порцией «Никербокер глори»? – спросил Реймонд. Когда-то давно Анджела считала эту внушительную смесь мороженого и фруктов лучшим в мире угощением. Но сейчас она глянула на отца как на умалишенного и сказала: «Спасибо, нет». Потом он принялся с энтузиазмом рассказывать, что должен забрать ее бабушку и мисс Миллимент, при упоминании о которой лицо Анджелы посветлело, и Реймонд только тогда понял, насколько сильно дочь до этого злилась.

– Мисс Миллимент мне очень нравилась, – произнесла Анджела, и на ее лице промелькнуло непонятное выражение – настолько мимолетное, что Реймонд едва успел его заметить. В тот момент он и попросил прощения за свой внезапный визит.

– Ну и зачем ты пришел? – поинтересовалась Анджела. Извинения, казалось, были приняты, и Реймонд, ухватившись за эту возможность, тут же рассказал о своем желании вывезти ее из Лондона.

А теперь они уже уходили – встреча обернулась провалом. Когда они подошли к машине, припаркованной около жилища Анджелы, Реймонд произнес:

– Может, маме позвонишь? Она в новом доме. Уотлингтон, три-четыре.

– У нас нет телефона, но я постараюсь. Спасибо за кофе.

Анджела подставила отцу щеку для поцелуя, а потом взбежала по ступенькам. Обернулась она лишь на пороге – убедиться, как показалось Реймонду, что он сядет в машину и уедет. Он так и сделал.

Под конец этого напряженного дня Реймонд наделал массу глупых ошибок. Первым делом забрал свою тещу – леди Райдал сочла оскорблением, что ее везут в Сток-Ньюингтон за мисс Миллимент, гувернанткой, чей багаж было необычайно сложно уместить в машине, – там уже лежали чемоданы леди Райдал. Поэтому Реймонду пришлось привязывать вещи мисс Миллимент к верхнему багажнику, и он провозился с этим целую вечность. Затем на выезде из туннеля Блэкволл закончился бензин, а на холме около Севенокса пробило колесо, в чем Реймонд был не виноват, но для леди Райдал это стало последней каплей. И на протяжении сего кошмарного, утомительного дня Реймонд раз за разом прокручивал в голове печальную встречу со своей старшей дочерью. В ее поведении он со всей невыносимой очевидностью видел самого себя: мужчину среднего возраста, вспыльчивого и разочарованного, никчемного во всем, что его когда-либо интересовало, изводящего других, чтобы им тоже стало неуютно и беспокойно – особенно своих детей. Джессику он не трогал. Да, он мог выйти из себя, но никогда не тиранил ее. Потому что любил – души в ней не чаял. И всякий раз, утратив самообладание, он затем сокрушался и часами, а иногда и днями окружал Джессику преданной заботой, бичуя себя за дрянной нрав и чертово невезение, а она – благослови Господь ее доброе сердце! – всегда его прощала. Всегда…

Теперь его вдруг поразила схожесть всех этих случаев – в них было нечто… ритуальное. И как это он не заметил, что за последний год ответы Джессики стали машинальными? Волновало ли ее все это? Или, может, Реймонд ей наскучил? Всю жизнь он боялся, что его не любят. Отец считал недостаточно способным, мать обожала лишь Роберта, его старшего брата, погибшего на войне. Но когда Реймонд встретил Джессику, в которую сразу же безумно влюбился, и она ответила взаимностью, ему стало все равно, испытывают ли к нему симпатию остальные. Он был всецело и полностью поглощен любовью сего вожделенного создания. Жениться на Джессике мечтали десятки мужчин, однако она предпочла его. О, как Реймонда переполняли мечты и рвение преуспеть ради нее! Какие планы он строил, чтобы заработать денег и подарить ей жизнь в роскоши и романтичной праздности! Реймонд пошел бы ради Джессики на что угодно… Однако все его задумки почему-то терпели фиаско. Пансион, птицеферма, выращивание грибов, курсы для глупых мальчишек, передержка собак… После каждого провала затеи становились все менее масштабными и все более отчаянными. Реймонд ничего не смыслил в коммерции – попросту не был ей обучен – и, как ему самому пришлось признать, плохо ладил с людьми, – со всеми, за исключением Джессики. Когда у них появились дети, он начал ревновать – ведь они отнимали все ее время. После рождения Анджелы – спустя всего лишь год, как Реймонда комиссовали, – Джессика и думать не могла ни о чем другом. Анджела была сложной малышкой – никогда не спала больше часа или двух подряд, а значит, ни Джессика, ни Реймонд не могли как следует выспаться по ночам. Новорожденную Нору Анджела так возненавидела, что Джессика даже на минутку боялась оставить их наедине. А позволить себе нянечку или постоянную прислугу они, разумеется, не могли.

Когда родился Кристофер, Реймонд обрадовался было появлению наследника, но тот оказался худшим из всех отпрысков. У него вечно все шло наперекосяк: плохое зрение, слабый желудок, в пять лет чуть не умер от мастоидита. Джессика так его разбаловала, что Кристофер превратился в еще бо́льшего рохлю и труса – боялся буквально всего. Что бы Реймонд ни делал, ситуация не менялась. Он вспомнил, как запускал для детей фейерверки, и Кристофер, которому не понравились громкие звуки, поднял рев; как отвел их в зоопарк, где можно было покататься на слоне, а Кристофер отказался лезть ему на спину и закатил жуткую сцену – прямо на людях! Джессика постоянно твердила, что мальчик всего лишь чувствительный. Но Реймонд считал его неженкой, и это пробуждало в нем наихудшие черты. Где-то в глубине души он понимал, что обращался с сыном плохо, и в итоге исполнялся ненависти и к себе, и к нему. Да мальчишка же напрашивался! Эти его трясущиеся руки, неуклюжесть, безмолвие, когда его бранили, доводили Реймонда до непреодолимой ярости, которую он если и мог умерить, то лишь до раздражительности. Когда Реймонда за недостаточный ум критиковал его собственный отец, он всякий раз выходил из себя и делал что-нибудь другое – и, черт возьми, делал отлично. Получал высшие награды по регби и гребле, стал первоклассным стрелком и лучшим ныряльщиком в учебном заведении – папаше было чем гордиться, если бы он только задумался. Однако он и дальше заставлял Реймонда чувствовать себя идиотом потому, что тот не понимал ненужных ему вещей. Чудесным спасением стала армия. Там дела Реймонда шли прекрасно – к началу войны он уже стал капитаном, потом майором, получил ордена, женился на Джессике и провел с ней божественные две недели в увольнении в Корнуолле. А потом случился Ипр, третья битва – где он и потерял ногу. Ему казалось, что наступил конец света – и это, несомненно, был конец его карьеры. Реймонд бесчисленное количество раз сражался с жалостью к самому себе и думал, что победил, но, наверное, в итоге стал жестче к остальным – ко всем этим счастливчикам с двумя ногами, которые ни малейшего понятия не имели, каково приходится ему. Джуди они с Джессикой вообще не планировали. Реймонду пришлось устроиться в школу, чтобы, как учителю, меньше платить за обучение Кристофера. Тетушка Лина время от времени помогала с девочками – правда, никогда не предупреждала о своих намерениях, поэтому Реймонд и Джессика ни в чем не были уверены. Зато сейчас, после смерти тетушки Лины, им досталось некоторое количество денег и хороший дом. К сожалению, случилось это слишком поздно. Дети, которые – как теперь осознал Реймонд – в детстве его боялись, теперь становились просто равнодушными.

Вели они себя по-разному. Анджела смотрела на отца с пренебрежением, ясно давая понять, что он ей наскучил. Кристофер его изо всех сил избегал, а если не мог, то держался нарочито вежливо. Нора и Джуди всегда разговаривали с ним особым услужливым и покладистым тоном – Джуди, как подозревал Реймонд, подражала Норе, а та, в свою очередь, копировала Джессику, которая проявляла подобное непреклонное спокойствие всякий раз, как Реймонд становился раздражительным. Его словно отстраняли от семьи, от их общей жизни.

Он наконец сменил шину и запихнул проколотую в багажник, забитый под завязку, а затем сел в машину к своим молчаливым попутчицам. Мисс Миллимент, улыбнувшись, пробормотала что-то вроде извинений за свою бесполезность, а леди Райдал, которой мысль быть кому-либо полезной в жизни бы не пришла в голову, уничижительно выдала:

– Ей-богу, мисс Миллимент! Не думаю, что в обязанности гувернантки входит знание о том, как сменить колесо машины!

А потом, помолчав, добавила:

– Проколотая шина – ничто в сравнении с тем, с чем нам придется мириться.

Весь остаток пути Реймонд в злобном отчаянии жалел, что он не один, что едет не в дом тетушки Лины в Френшэме, где его на лужайке ждала бы с чашечкой чая Джессика (и больше никто другой), и что вместо этого он вынужден везти старую каргу и гувернантку в загородный дом Казалетов.

* * *

К четырем часам все той же субботы Сибил и Вилли пришлось сделать перерыв – у них закончился материал. Сибил пожаловалась, что умирает от желания выпить чая, а Вилли ответила, что с боем прорвется на кухню и приготовит его.

– Знаешь, «с боем» было верным выражением, – заметила она, выйдя спустя несколько минут с подносом на лужайку, где Сибил уже выставила пару лежаков. – Луиза с Норой стряпают ужин для нянечек, а Эмили сидит в своем плетеном кресле и делает вид, что их там нет. Они такие храбрые, я бы вот не выдержала. Я уже говорила Эмили, что ситуация экстренная, но она лишь посмотрела на меня так, словно я все выдумываю.

– Думаешь, она заявит об увольнении?

Вилли пожала плечами:

– Вполне возможно. Она так уже поступала. Но она обожает Эдварда, поэтому не уходит. Хотя Эдварда здесь не будет. Правда, сомневаюсь, что ее прельщает перспектива жить в сельской местности и готовить на целую ораву женщин и детей.

– Эдвард действительно собрался на войну?

– Если сможет. То есть если его возьмут. Хью не возьмут, – добавила Вилли, заметив выражение Сибил. – Наверняка скажут, что он должен заниматься фирмой.

– Он все равно собирается жить в Лондоне, – произнесла Сибил. – А я заявила, что не позволю ему оставаться в том доме в одиночку. Я ведь с ума сойду от беспокойства.

– Но ты же не можешь взять в Лондон Уиллса!

– Знаю. За ним и Роландом присмотрит Эллен, верно? И здесь будешь ты, не так ли? Из-за Роланда? – Сибил и мысли не допускала, что кто-то способен бросить шестимесячного ребенка.

Вилли закурила сигарету.

– Честно говоря, я еще не думала.

Ложь. Она думала – постоянно, на протяжении последних недель, – что если бы только не повесила на себя очередного ребенка, то смогла бы взяться за множество полезных – и интересных – дел. Разумеется, Вилли любила сына, но он был вполне счастлив под присмотром Эллен, которая радовалась необходимости заботиться о младенцах. С Невиллом и Лидией в некоторых случаях ей становилось уже слишком трудно, почти невыносимо.

Провести войну, оставшись на хозяйстве соломенной вдовой, казалось Вилли перспективой одновременно удручающей и бестолковой. Она же работала в Красном Кресте, а значит, могла бы с легкостью стать медсестрой или обучать добровольческие медицинские отряды, управлять санаторием для выздоравливающих или помогать при столовой… Куда лучше, если бы на страже их домашней крепости осталась Сибил – у той нет иных стремлений, кроме как ухаживать за мужем и детьми. Вилли бросила на нее взгляд через чайный столик – Сибил сидела, сложив на коленях недовязанные голубые носочки, и мяла в пальцах белый платок.

– Я не могу, не могу оставить Хью в Лондоне одного, – произнесла она. – Он не любит клубы и вечеринки, как Эдвард, в доме он один не справится. Но стоит мне об этом заговорить, как Хью тут же сердится, будто я считаю его бесполезным.

Она посмотрела Вилли в глаза, а потом отвела взгляд, так как ее собственные – голубые, но уже потускневшие – наполнились слезами.

– Боже, сейчас выставлю себя полной дурой. – Сибил промокнула глаза платочком, высморкалась, а затем отпила чаю. – Это все так жутко! Мы ведь никогда не ссорились. А тут Хью едва ли не обвинил меня в том, что я недостаточно беспокоюсь об Уиллсе!

Сибил так яростно замотала головой, отрицая даже саму эту мысль, что на лицо упало несколько выбившихся из небрежной прически прядей.

– Дорогая, я уверена, решение найдется. Подождем, посмотрим, что будет.

– А на большее мы пока и не способны, верно?

Сибил вытащила из волос несколько шпилек и принялась скручивать хвост в пучок.

– И все это еще хуже потому, – произнесла она, держа в зубах шпильки, – что я прекрасно понимаю, насколько наша проблема обыденна по сравнению с тем, что придется вынести большинству людей.

– Разумеется, станет только хуже, если будешь думать о тех, кто в более тяжелом положении, – отозвалась Вилли, которой такая ситуация была знакома. – В смысле, ты просто чувствуешь себя виноватой из-за того, что у тебя собственные проблемы, а это ничем делу не поможет.

Из дома вышла Луиза, держа тарелку с парой свежих дымящихся батских булочек.

– Подумала, вы захотите попробовать, – сказала она. – Первая партия, только из духовки.

– Нет, спасибо, милая, – тут же сказала Вилли. После рождения Роланда она прибавила в весе.

– А я – с удовольствием, – отозвалась Сибил, заметив, как при отказе матери изменилось лицо Луизы. Зря Вилли не согласилась, подумала она.

А Вилли отметила про себя, что Сибил не стоит есть булочки. Она тоже поправилась после Уиллса, но не придавала этому особого значения – только смеялась, когда не могла влезть в старые платья, и покупала новые, большего размера.

– Господи! Вкуснотища! Как из магазина, только лучше.

– Можете съесть и вторую. Я их кучу наготовлю для нянечек. А Эмили тоже отказалась пробовать, – добавила Луиза, категорично записывая свою мать в одну категорию с Эмили в надежде, что это ее заденет. – Она бесится, что я умею их готовить. И Нору жутко достает из-за пирогов, но Норе как с гуся вода. Жаль, что я так не могу. Ей вообще все равно, что к ней так плохо относятся.

– Вы ведь приберете за собой, как положено?

– Мы же сказали, что приберем, – ответила Луиза нарочито терпеливо, но рассчитывая, что тон вышел уничижающим, а затем зашагала обратно в дом.

– Она так вытянулась за год, верно?

– Да, выросла почти из всех вещей. Боюсь, что окажется чересчур высокой. А еще она ужасно неловкая. Установила рекорд по битью посуды в школе домоводства.

– Но это ведь нормально, не так ли? Дети просто не сразу привыкают к своим новым размерам. У тебя таких проблем не возникало, Вилли, ты ведь всегда была миниатюрной – и аккуратной. Саймон, кстати, тоже вечно попадает в передряги.

– Ох, ну он же мальчик! Они всегда все ломают. И Тедди иногда может что-нибудь разбить. А Луиза попросту небрежная. У нас с ней всегда были сложные отношения, но теперь она грубит даже Эдварду. Так что мы вздохнули с облегчением, когда отправили ее в школу. Правда, не знаю, насколько учеба в этом заведении ей пригодится.

– Батские булочки вышли восхитительными.

– Да, дорогая, вот только скажи, когда тебе в последний раз приходилось их готовить? По крайней мере, их учат проводить собеседование с прислугой. Но вот прочее, например, как гофрировать стихарь!.. Ей-богу! Кто вообще счел это умение полезным?

– Бесценным, если выйти замуж за священника.

– Мне кажется, так скорее поступит не Луиза, а Нора.

– Она вырастет замечательной, правда? Доброй, правильной, такой благоразумной.

Хотя бы в отношении добродетелей, присущих девочкам, они пришли к согласию.

– Но Луиза будет чересчур эгоистичной, – подвела итог Вилли. – Как думаешь, где там запропастились эти дети? Говорила же им вернуться к чаю.

– Кто именно?

– Лидия и Невилл. Они, кажется, все время проводят в Хоум-Плейс, а здесь их почти не видно.

– Они разозлились, что их поселили с малышами… – начала Сибил, но Вилли ее перебила:

– Да знаю. Но я специально не хотела оставлять комнату для Руперта и Зоуи, ведь ей наверняка будет тяжело находиться рядом с нашими малышами.

– Ты права. Бедняжечка Зоуи. Должна заметить, что и от эвакуированного к нам приюта ей явно не легче.

– Да. Но, быть может, она…

– Ты сама-то в это веришь?

– Не знаю. Но Эдвард сказал Руперту, что лучше всего в их ситуации поскорее сделать нового ребенка, и Руперт вроде как согласился, так что – возможно.

– Ох, тогда хорошо.

Сибил не стала говорить, что Руперт спрашивал мнение Хью. Тот посоветовал дать Зоуи полгодика, чтобы она справилась с потерей, и Руперт счел эту мысль отличной, но Вилли поймала ее взгляд и произнесла:

– Подозреваю, что он и к Хью обратился и получил прямо противоположное мнение?

– Как ты угадала?

– Это же наш старый добрый Руп, – отозвалась Вилли, убирая со стола чайные приборы.

– И все же я считаю, что лучше бы он спросил саму Зоуи.

* * *

Зоуи поручили собрать сливы, которых и так уже хранилось в изобилии, «но нельзя позволить им пропадать», как сказала тем утром Дюши, «поэтому, Зоуи, дорогая, если сумеешь обобрать все деревья в саду, мы полакомимся сливовыми пирогами, а остальное законсервируем. И будь осторожна – там вьются осы». Зоуи взяла самую вместительную корзину из тех, что смогла найти в теплицах, и маленькую лесенку, которую приволокла к садовой ограде, а затем принялась методично собирать плоды с каждого выращенного шпалерным методом дерева. Такое занятие ей нравилось больше, чем вышивать вместе с тетушками или сочинять еженедельное бессмысленное письмо матери, которая отправилась на неопределенный срок погостить у подруги на острове Уайт. С прошлого года Зоуи старалась быть к матери добрее, уделять ей больше внимания, но зачастую получалось просто вести себя не так зло, как раньше. А с июня, потеряв ребенка, Зоуи погрузилась в такую всепоглощающую апатию, что ей проще было оставаться в одиночестве. Наедине с собой не приходилось бодриться, терпеть сочувствие или любезность, которые либо раздражали, либо вызывали слезы. Зоуи казалось, что теперь она всю жизнь будет вынуждена мириться с незаслуженными знаками внимания, выдавать неискренние ответы, постоянно выставлять себя в неправильном свете и, как она уже предвидела, якобы «оправляться» от того, что все, кроме нее самой, воспринимали как естественную трагедию. Беременность оказалась ровно такой тяжелой, как Зоуи себе и представляла. Ничего из того, что ей рассказывали, не сбылось. Утренняя тошнота, которая должна была продлиться всего три месяца, так и не прекратилась, да и случалась не только по утрам. Последние четыре месяца спина болела настолько, что Зоуи никак не могла найти удобную позу, а по ночам ей приходилось каждые два-три часа просыпаться и идти в туалет. Лодыжки опухли, в зубах появлялись бесконечные дырки, и впервые в жизни она испытывала одновременно скуку и тревогу, причем в равных пропорциях. Всякий раз, когда ей становилось действительно скучно, а заняться чем-нибудь интересным не было сил, Зоуи охватывала тревога. Если это ребенок Филипа, будет ли он похож на отца? Мгновенно ли поймут окружающие, что отец – не Руперт? Как она сама будет относиться к ребенку, зная, чей он на самом деле, и притворяясь, что он от Руперта? От этих мыслей на нее всякий раз накатывало невыносимое желание кому-то все рассказать, сознаться и понести наказание. Может, даже не получить прощение, но хоть кому-нибудь открыться. Но Зоуи удавалось сдержаться. Она была слишком подавлена, и ей даже в голову не приходила мысль о том, что это вполне мог быть ребенок Руперта. А ведь он так нежен с ней! Его ласка, терпение и любовь оставались неизменны на протяжении всех ее мучений с тошнотой, частых слез, приступов уныния и жалости к себе, вспышек раздражительности (да как он может ее понимать, ведь он ни черта не знает?) и многократных извинений за свою бесполезность (такое случалось, когда чувство вины казалось ей наиболее тягостным). Руперт терпеливо поддерживал ее, пока она наконец не родила у них дома под присмотром акушерки, к которой всегда обращались члены их семьи. После долгих, наполненных страшной болью часов Руперт, пробывший с Зоуи все это время, наконец вложил ей в руки сверток: «Вот, моя милая девочка. Разве он не прекрасен?» Она опустила взгляд на головку с черными волосиками, обрамленную белой шалью с кружевом, которую связала Дюши. На сморщенное желтое личико – ребенок родился с сильной желтухой. Зоуи уставилась на высокий лоб, длинную верхнюю губу… и все поняла. Она посмотрела на посеревшего от усталости Руперта и закрыла глаза, чтобы сдержать жгучие слезы, не в силах вынести искренность его тревоги, заботы и любви. И это было наихудшее мгновение. Зоуи не представляла, как ей придется смотреть на его гордость и счастье. «Я страшно устала», – произнесла она. Вышло похоже на стон. Акушерка забрала ребенка и сказала, что Зоуи должна хорошенько отдохнуть. Руперт поцеловал ее, затем она осталась одна. Лежала, неподвижная, неспособная заснуть от мысли, что теперь навеки останется скована снедающей ее ложью: то крошечное, чуждое ей существо будет расти, становиться все более похожим на Филипа, которого к тому времени Зоуи уже возненавидела. Пришло жуткое осознание – свободу ей даст лишь смерть ребенка. Или моя, думала Зоуи, ведь желать погибели себе, а не другому созданию было чуточку правильнее. А затем не прошло и недели, как ребенок действительно умер. Он с самого начала оказался болезненным и все никак не поправлялся. Не хотел пить молоко матери, которого у нее было в избытке, а если и пил, то сразу срыгивал. Почти не спал, все время бессильно плакал – колики, как говорили, – а потом акушерка сказала что-то про заворот кишки, мол, у малыша в любом случае не было шансов выжить. О смерти ребенка – Зоуи отказалась придумывать ему имя – ей сообщил Руперт, и его горе стало последним ужалившим ее шипом, прежде чем ее окутало неуютное спокойствие. Все кончено. Потом ей пришлось многие дни терпеть страшную жажду и боль, пока молоко не иссякло, оставив на ее прекрасной груди, которой Зоуи так гордилась, растяжки. Но это ее не волновало. Ее больше вообще ничего не волновало. Принимать собственное облегчение было опасно – разве она не желала смерти ребенка? Поэтому Зоуи продолжила скрывать то единственное, что хотела бы рассказать одному тому, кто ее любил. Восстанавливалась она долго – все время чувствовала усталость, спала ночами и дремала днем, просыпаясь изможденная своим оцепенением. Ее окружало заботой все семейство, однако, на удивление, достучаться до нее сумела лишь Клэри. Однажды Зоуи проснулась в гостиной на диване, где задремала, и обнаружила рядом Клэри, которая осторожно опускала на столик поднос с чаем. Она приготовила еще и лепешки-сконы, по ее словам, первый раз в жизни, поэтому не знала, хороши ли они на вкус. Увы, они оказались твердыми как камень и неожиданно увесистыми.

– Главное – внимание, – машинально проговорила Зоуи.

Подобный акт доброй воли казался ей сомнительным, однако Клэри ответила:

– Внимание приятно, но ведь важно то, зачем люди его проявляют и что при этом думают. Вообще, хорошо, что окружающие не знают кучу твоих мыслей. Например, я раньше желала тебе смерти. Но все в порядке, я больше такого не хочу. Да, это ужасно с моей стороны, хоть я и думала так редко, конечно. Но тебе стало бы хуже, если бы ты узнала. Понимаешь, я ненавидела тебя за то, что ты не моя мать. Но теперь я жутко рада, что ты никогда не пыталась ее заменить. Я думаю, для меня ты скорее подруга.

Глаза Зоуи наполнились слезами – а ведь она неделями не плакала! – и Клэри тихонько присела на стул около низкого столика, глядя на нее с теплотой и уверенностью, которые подарили Зоуи самое настоящее облегчение. Не надо было ни останавливать поток слез, ни объяснять их, ни извиняться, ни лгать. Когда Зоуи не смогла найти платок, Клэри протянула ей салфетку, которую вытащила из-под посуды, слегка разлив молоко, а потом произнесла:

– Просто вот в чем дело: у матери может быть сколько угодно детей, а у детей мать – всего одна. – Клэри стерла со стола капельку молока кончиком пальца и облизнула его. – Надеюсь, ты не думаешь, что я хочу преуменьшить твою потерю. Я только имею в виду, что оправиться можно после почти чего угодно. Эдакая удивительная способность. Поэтому такие, как Гамлет, так сильно боялись ада. Ему нет конца, и лично я в него не верю. Мне кажется, в жизни все меняется, а после смерти – просто прекращает существовать. Может, в будущем я и передумаю, но времени у меня полно. И даже у тебя его предостаточно, ведь тебе только двадцать четыре, всего на десять лет больше, чем мне.

Вскоре после этого ее позвала Эллен – ликвидировать беспорядок, который Клэри развела на кухне.

– Прости за сконы, – сказала она, забирая поднос. – Тесто было вкусное, а потом что-то пошло не так. Ума не приложу, почему они не получились.

Клэри ушла, а Зоуи осталась лежать и размышлять о том, что было сказано – и не сказано тоже, – но как только вспомнила фразу «Я думаю, для меня ты скорее подруга», то снова расплакалась. У нее никогда не было друзей.

После того разговора Зоуи приняла несколько решений: например, поискать новый дом (ведь они так и не переехали – отчасти из-за ее беременности, а отчасти из-за отсутствия необходимых средств, хоть в семейной компании Руперту и платили существенно больше, чем в школе) и чем-то развлечь Руперта. Но тут возникли сложности с Эллен, которая, раз дети отправились на учебу, теперь занималась приготовлением пищи, но умела стряпать лишь незамысловатую детскую еду, совершенно не подходящую к утонченным вкусам Зоуи. В итоге из ее идей ничего не вышло, однако Зоуи это почему-то не волновало. Иногда она думала, что, может, ей необходимо решиться на нечто более серьезное или трудное. Впрочем, эти мысли казались ей одновременно и масштабными, и расплывчатыми, непостижимыми для ее разума, и Зоуи боялась, что даже если и осознает их в полной мере, то они окажутся для нее неосуществимыми. В некоторых отношениях ей стало проще. Она больше не злилась на Клэри и Невилла – они все равно отнимали у Руперта не так уж много времени и внимания. Невилл, который теперь ходил в дневную школу, держался от Зоуи на почтительном – с эдакой прохладцей – расстоянии, предпочитал разговаривать с Эллен или с отцом. Ситуация с Клэри была иной. Зоуи чувствовала, что Клэри искренне старается, что у нее благие намерения и она всегда восхищается ее новой одеждой. В ответ Зоуи попыталась помочь падчерице с внешним видом, однако, кроме единственного вечернего платья, которое она специально для нее пошила, Клэри ничего не заинтересовало. Во время совместного похода по магазинам Клэри тоже ничего не понравилось. «Чувствую себя в ней глупо», – заявила она, когда Зоуи нашла совершенно очаровательную саржевую матроску с медными пуговицами. Ладно, решила Зоуи, все равно Клэри постоянно дырявит, рвет и пачкает вещи чернилами, да и растет очень быстро. Ни капли не бережет одежду, как говорила Эллен, которой приходилось ее бесконечно стирать, гладить и чинить.

В том, что касалось Руперта, Зоуи пребывала в подвешенном состоянии. Она всегда принимала его чувства к ней как должное. Руперт считал ее красивой и желанной, значит, он ее любил. Но за прошлый год она перестала таковой быть и стыдилась как своего отвратительного вида вместе с постоянными позывами тошноты, так и доброты Руперта. Да, Зоуи хотелось, чтобы он ее обожал, но это – Зоуи знала, как никто другой – было невозможно: в беременных нечего обожать. Она даже не желала заниматься с ним любовью, и как только Руперт это заметил, сразу прекратил попытки: «Это совсем неважно». Совсем?..

Когда у детей начались каникулы, Зоуи согласилась отправиться в Суссекс. Она даже не возражала против того, что у Руперта из-за новой работы уже не было столько свободного времени и он, как и его братья, мог взять лишь пару недель отпуска да приезжать по выходным. Зоуи было проще оставаться в одиночестве. Она много читала, в основном романы – Гладис Бронвин Штерн, Этель Маннин, Говард Спринг, Анджела Теркелл, Мэри Уэбб, Мазо де ла Рош, но в первую очередь – если ей удавалось их найти – биографии королевских любовниц. Взялась и за Агату Кристи, а вот Дороти Сэйерс у нее не пошла. Прочитала «Джейн Эйр», затем начала «Грозовой перевал», но совершенно его не поняла. С тех пор как Зоуи оказалась в сельской местности, ей, как ни удивительно, легче всего было находиться в обществе Дюши, которая однажды попросила Зоуи заняться цветами. Раньше отношения со свекровью состояли для Зоуи из учтивых реверансов и ее собственной, излишне осторожной вежливости. Однако этим летом Зоуи временами замечала во взгляде Дюши задумчивое тепло, которое ей нисколько не докучало, ведь оно не нуждалось в ответной реакции. Осознав, что предложение насчет цветов – это шаг навстречу, Зоуи старалась изо всех сил и даже начала получать удовольствие от процесса, в котором весьма преуспела. Собирая цветы вместе с Дюши, Зоуи запоминала названия разных сортов роз, а позже, по ее просьбе, Дюши научила ее еще одному умению – украшать одежду оборками. О ребенке Дюши не вспоминала. Зоуи беспокоилась, что в тесном общении они могут все же затронуть эту тему, и прямой честный взгляд собеседницы заставит ее сказать то, чего она не желала. Но свекровь даже не намекала, что ей следует родить снова. А ведь эта мысль, которая иногда казалась Зоуи единственным возможным будущим, давила на нее тяжким грузом – невысказанная, но почему-то слишком явная. В семье Казалет жены рожали детей, причем нескольких – вот то, чего от них ждали. Ни Сибил, ни Вилли, судя по всему, совершенно не разделяли ужас Зоуи. Они были счастливы испытывать весь набор материнских чувств, не обращая внимания на то, что происходило с их телами, на боль и неудобства. Более того, они неизменно были довольны результатами, а вот Зоуи считала младенцев несколько отвратительными, а большинство детей – пока те не достигали хотя бы возраста Клэри – надоедливыми. Эти чувства держали ее в плену, сковывали в тисках. Зоуи – не такая, как остальные жены, и если год назад она ощущала свое превосходство – ведь она красивее, а значит, интереснее, – то сейчас она казалась себе гораздо ниже их. Трусихой, выродком – тем, кого они с ужасом бы изгнали из своих рядов, если бы только догадались. Поэтому Зоуи пряталась за своим периодом восстановления, за отсутствием сил и за постепенно тающими отношениями с Рупертом, страшась одновременно и того, что он ее любит слишком сильно, и того, что не любит совсем. По крайней мере, он так и не спросил, хочет ли она нового ребенка.

* * *

К обеду (все той же субботы) Невиллу и Лидии прискучило наблюдать, как красят крышу теннисного павильона, и они решили покинуть свой пост.

– Они нас никуда не посылают, – расстроился Невилл.

А потому, направляясь на обед в Грушевый коттедж, они решили больше не возвращаться к павильону.

– Заберемся подальше ото всех, – подчеркнула Лидия, когда они побрели домой. – А то раскомандовались!

– А разве они не всегда такие?

– Там, конечно, Эллен сразу потащит нас гулять с этими скучными Уиллсом и Роландом.

– А мы ей скажем, что нас ждут в Хоум-Плейс. Она же не знает.

– И чем мы займемся на самом деле?

– Об этом после обеда. Как только сможем улизнуть, скажи, что побежишь со мной наперегонки в Хоум-Плейс.

Позже, наевшись рыбного пирога и пудинга с вареньем, они осуществили задуманное. Однако, как только они скрылись из виду взрослых, Лидия захотела узнать план Невилла. Тот его не успел придумать и поэтому злился.

– Подстрижем тебе волосы.

– Нет! – схватилась Лидия за свои хвостики. – Я их до земли отращу.

– Ничего у тебя не выйдет.

– Почему это, скажи на милость? – поинтересовалась Лидия, подражая самому строгому тону своей матери.

– Потому что каждый раз, как волосы становятся длиннее, ты тоже растешь. Они вытянут у тебя все силы, – предостерег Невилл. Он слышал, как об этом говорила Эллен. – От слишком длинных волос умирают. Становятся слабее, а потом еще слабее и на пятый день – все, мертвые.

– Ты не сам это придумал, я вспомнила. Это из той страшной книжки, про Августа, который суп не хотел есть. Точно-точно. Там, у мистера Йорка, эвакуированные. Пойдем на них смотреть?

– Можно. Только нельзя возвращаться мимо коттеджа, не то нас увидят. Давай или проползем на животах через кукурузу, или обойдем сзади, через лес.

– Обойти быстрее.

Лидия знала, что взрослые разозлятся, если они влезут в кукурузу.

– А кто вообще такие эти эвакуированные? – спросила она, когда они пробежали через небольшую рощу и добрались до поля позади коттеджа.

– Дети из Лондона.

– Но это мы – дети из Лондона.

– Наверное, те дети, чьим родителям некогда за ними следить из-за войны.

– Бедняжечки! Значит, матери просто… отпустили их?

– Не знаю! Наверное, их полицейские забрали, – туманно добавил Невилл, помня, какой занудной Лидия становится в таких разговорах. – Я вот отлично справляюсь и без матери. Всю жизнь справлялся.

Помолчав, Лидия произнесла:

– Мне бы не хотелось, чтобы за мной присматривал мистер Йорк. Или эта жуткая мисс Бут. Хотя у них такой хороший туалет на улице…

Они перелезли через деревянный забор и оказались во дворе фермы, где было пусто – только клевали что-то две-три бурых курицы. На столбике изгороди, за которой начинался огород, свернулась крупная трехцветная кошка. Ворота закрыты. Невилл и Лидия заглянули в огород поверх изгороди – капустные грядки, подсолнухи, бабочки-белянки, яблоня, чьи ветки гнулись от тяжести плодов, словно человек, обвешенный покупками… А вот эвакуированных не видно.

– Значит, они в доме.

– Иди и постучи в дверь.

– Нет, ты иди. – Лидия боялась мисс Бут, которая обращалась с ней как непонятно с кем.

– Ладно.

Невилл сдвинул щеколду и спокойно прошел по узкой, вымощенной кирпичом дорожке к крыльцу с белой решеткой, а затем постучал в дверь. Ничего не произошло.

– Громче надо, – посоветовала Лидия из-за забора.

Невилл так и поступил. Дверь распахнулась, и за ней возникла мисс Бут – как черт из табакерки.

– Мы услышали, что у вас тут эвакуированные, – вежливо произнес Невилл, – и пришли на них посмотреть.

– Они гуляют. Я им сказала не возвращаться, пока не позову на чай.

– А вы не знаете, куда они пошли?

– Ну, недалеко. Они особо не шастают. Я бы насчет этих не беспокоилась и на вашем месте отправилась бы домой, к маме.

– У меня нет мамы, – печально отозвался Невилл. Он знал наверняка, как после этой фразы меняется отношение женщин. Так произошло и сейчас: мисс Бут сразу подобрела и принесла ему кусочек пирога.

– Только я не могу его съесть, – пожаловался Невилл Лидии, когда они вернулись во двор. – В нем зернышки. И у нее одно растет прямо из лица. Наверное, попало, когда она готовила пирог.

– Не может у нее расти зернышко.

– Может! Черное такое, с побегами. Зернышко, точно тебе говорю. Хочешь пирога?

– Я не голодная. Отдадим курицам, только зайдем за коровник, не то она увидит.

А в коровнике они обнаружили эвакуированных – двух мальчиков и девочку, молча забившихся в угол и, судя по всему, ничем не занятых. Они уставились друг на друга, а потом Лидия произнесла:

– Привет. Мы пришли на вас посмотреть. Как вас зовут?

Тишина.

– Норма, – наконец сказала девочка, явно старшая, – Томми и Роберт.

– Я Лидия, а это Невилл. Сколько вам лет?

– Девять. Роберту семь, а Томми шесть.

– А нам по восемь.

– Нам здесь не нравится, – заявила Норма.

Томми засопел, но притих, получив по ушам от Нормы, которая затем его покровительственно обняла одной рукой.

– Ага, – согласился Роберт. – Мы домой хотим.

– Ну, думаю, вам нельзя, – сказал Невилл. – Если начнется война, туда будут сбрасывать бомбы. Наверное, вы сможете вернуться через несколько лет.

Томми сморщился и покраснел, прерывисто вздохнув.

– Господи! – воскликнула Норма. – Вот теперь, черт возьми, начнется.

Она хлопнула Томми по спине, и он тут же завыл.

– Хочу домо-о-ой! Хочу к маме! – Томми заколотил ногами по полу. – К маме!

– Бедненький! – вскрикнула Лидия, метнувшись к нему.

– Учти, – предупредила Норма, – он кусается. Когда расстроен.

Лидия немного отодвинулась.

– Уверена, что на несколько лет война не затянется, – заметила она. – Невилл, а где пирог?

Тот вытянул руку, но передать пирог Лидии не успел – его выхватил Роберт и тут же почти в буквальном смысле заглотил целиком.

– У тебя глисты, – с отвращением глянула на него Норма. – Разве я тебе не говорила?

– Нет их у меня.

– Есть. Я все расскажу той мисс из дома.

– Глисты? – удивился Невилл. – А где? Ни одного не вижу.

– Они в животе, – пояснила Норма. – Постоянно голодный ходит. Ему надо лечиться.

Томми, проследивший за появлением и мгновенным исчезновением пирога, с рыданиями уткнулся в колени сестры.

– Жаль, что они внутри тебя, – сказал Невилл Роберту. – Значит, ты с ними никогда не познакомишься.

– Его курица ужалила, – произнесла Норма. – Пытался яйцо стащить.

– Курицы не жалят. Наверняка это была пчела, – поправила Лидия и поняла, что тему лучше сменить.

– А что делает ваш отец?

– Водит автобус.

– Ого! Правда?

– Я же сказала. – Норма приподняла край платья из голубой блестящей ткани вроде атласа и вытерла изнанкой нос Томми. – Ну и чем вы тут обычно занимаетесь?

– Ходим на пляж, устраиваем пикники, плаваем… – начала Лидия.

Роберт ее перебил:

– А я был на побережье. Был и обеими руками коснулся моря.

– Ага, и по пути домой тебя стошнило в автобусе, – припечатала его Норма.

Она рассеянно перебирала коротко остриженные волосы Томми. Совсем ежик, словно скошенная трава, подумала Лидия, как и у Роберта. Норма уловила ее взгляд.

– Вши, – пояснила она. – Мисс из дома сказала, что у них вши, и подстригла, а потом искупала в чем-то жутко вонючем.

– У тебя тоже вши были, – сказал Роберт.

Норма вспыхнула:

– Не было у меня их никогда.

– А что такое «вши»? – спросил Невилл, опустившись на корточки рядом с Нормой. – У тебя их не осталось? Можно посмотреть?

– Нет, нельзя. Их не осталось. А ты грубиян, – добавила она.

– Грубиян, – повторил за ней Роберт, и они оба уставились на Невилла.

– Он не хотел. Правда, Невилл? – спросила Лидия.

– Я не уверен, – ответил тот. – Может, да. А может, нет.

– Поиграем во что-нибудь? – предложила Лидия. Беседа как-то не клеилась.

– Здесь негде играть, – заявил Роберт.

– В смысле?

– Нет тротуаров. Нет канала. Ничего нет. Одна трава! – заключил Роберт с презрением.

– А что вы делаете на канале?

– Забираемся на мост, а когда внизу проплывают баржи, плюемся. Окликаем их, а когда там поднимают лица, плюем им прямо в глаза.

– Это вы грубияны! – победно воскликнул Невилл. – Это нивираятно грубо.

– А вот и нет, – сказала Норма. – Мама говорит, что они всего лишь дурни. Так им и надо. Но это все равно мальчишечья игра. Я таким не занимаюсь.

– А кто такие дурни?

– Цыгане. Думала, все это знают. Вы не знали?

– Мы знаем всякое, – заявил Невилл. – Мы знаем огромное количество разных штук.

– Давайте сходим на пруд? – в отчаянии предложила Лидия. Она не понимала, почему они все не могут подружиться.

Норма, Роберт и Томми все же согласились, пусть и крайне неохотно, спуститься к пруду, расположенному у подножия склона рядом с домом мистера Йорка. Пруд зарастал камышом, а на мели у берега отпечатались в грязи следы копыт – коровы приходили на водопой.

– Смотрите, стрекозы, – без особой надежды произнесла Лидия, подозревая, что новым знакомым они вряд ли понравятся.

– Если ко мне подлетят, я их убью, – заявил Роберт.

Он содрал с ранки на колене корочку и сунул ее в рот. Какие светлые ноги, подумала Лидия, прям как белая рыба, а еще тонюсенькие – черные ботинки смотрелись на них слишком большими.

– А ваш отец пойдет на войну? – спросил Невилл.

Роберт пожал плечами, а Норма сказала:

– Может, да, а может, нет. Мама говорит, что если пойдет, то скатертью дорога. Нельзя верить мужчинам, им только одного и надо.

– Одного? – задумался Невилл, когда они с Лидией позже поплелись домой на чай. Эвакуированных, к их облегчению, позвала мисс Бут. – Чего одного? Я хочу знать, ведь когда я вырасту, то мне, наверное, это тоже понадобится. А если мне оно не понравится, выберу что-нибудь другое.

– И мне оно может понадобиться.

– Она не говорила, что женщинам это тоже надо.

– А мне все равно. Я решила.

И они продолжили лениво спорить всю дорогу до дома.

* * *

– Что ты будешь на гарнир к куропатке?

Диана пробежала глазами рукописное меню.

– А ты?

– Цветная капуста, фасоль, брокколи, горошек… – нараспев затянул официант, возвышаясь над ними.

– Пожалуй, фасоль.

Это просто ужасно: в кои-то веки Эдвард пригласил ее на роскошный ланч в «Беркли» – когда еще удастся выбраться, – а она, как назло, нисколько не голодна! Впрочем, лучше не признаваться: Эдвард, подобно Людовику Четырнадцатому, о котором она недавно читала, любил от души кормить и поить своих женщин.

Женщины! За последний год у нее зародилось стойкое подозрение, что некая Джоанна Бэнкрофт – одно из увлечений Эдварда, если не давняя интрижка. Однажды в общей компании за ужином кто-то упомянул Эдварда, и молодая женщина – моложе ее, совсем юная – воскликнула: «Ах, Эдвард! Ну от него и не такое можно ожидать!» – словно те были давними друзьями. Однако позже, когда они пудрились в спальне хозяйки, Диана спросила ее об Эдварде, и та ответила весьма уклончиво: мол, виделись как-то раз у Гермионы Небворт. Нарочито небрежный тон сразу возбудил подозрения. При случае она спросила Эдварда, знаком ли он с миссис Бэнкрофт; тот отвел глаза и сделался особенно любезен. У нее хватило сообразительности закрыть тему, однако ощущение неуверенности лишь обострилось. К тому же за пару недель до эпизода с Бэнкрофт выяснилось, что Вилли снова беременна. До этого момента он давал понять – точнее, не мешал ей думать, – что интимные отношения с женой давным-давно закончились. Ревность вспыхнула с такой силой, что она не смогла удержаться от допроса. В итоге Эдвард заявил: мол, это Вилли хотела ребенка, а он просто не смог отказать. Именно тогда она поняла, что он не выносит открытых конфликтов и выяснений, и уважение к нему слегка уменьшилось (тем более что он продолжал изображать отношение к жене и ребенку в фальшивом свете). Как ни странно, в результате совесть отступила, а на первый план вышла решимость: если он такой несчастный, значит, у нее больше прав на него!

Она подняла бокал шампанского и чокнулась с Эдвардом.

– Ты счастлива? – спросил он.

– А ты как думаешь?

Подали икру – в баночке из толстого стекла, на подушке из колотого льда, а к ней треугольнички тостов, завернутые в салфетку, рубленые яйца с луком и петрушкой. Юный официант налил в крошечные рюмки водку из покрытой инеем бутылки.

– Милый, я же напьюсь!

– Ничего страшного, я поведу.

Это замечание относилось не к вечерней поездке в Суссекс, а к интерлюдии на Лэнсдаун-роуд. Словно почуяв ее – легкую – встревоженность, Эдвард быстро добавил:

– Клянусь, там абсолютно безопасно! Вся семья в Суссексе, поглощены подготовкой детского приюта. Вилли отвечает за затемнение, да и вообще у нее… забот хватает. – Это был тактичный намек на Роланда – малыша, родившегося в апреле, ровно два месяца спустя после того, как Диана узнала о беременности Вилли.

– Разумеется, я тебе доверяю, – ответила она.

– Я знаю, – улыбнулся он и легонько пожал ей руку. – Ты – замечательная девушка, мне так повезло с тобой!

Доев икру, они принялись наблюдать за соседним столиком. Пожилая пара почти не разговаривала друг с другом: мужчина вставил монокль, чтобы следить за разделкой canard en presse[1], женщина с отвращением разглядывала свой рот в зеркальце. Кусочки грудки были разложены на серебряном блюде и подогревались на спиртовке.

– Слышала когда-нибудь о женщине, которая надела платье с очень низким декольте?

Диана покачала головой.

– Короче, как-то раз за столом у нее случайно вывалилась одна грудь; молодой официант заметил это и тут же ловко вправил ее обратно рукой.

– Какая находчивость!

– Вовсе нет! К нему подошел метрдотель и прошипел: «В нашем ресторане принято пользоваться слегка подогретой ложкой!»

– Милый! Ты все выдумал!

– Честное слово! Я лично знаю парня, который видел это собственными глазами.

Из филе выдавили сок и теперь подогревали в серебряном соуснике на второй спиртовке.

– А что, если все захотят это блюдо? – предположила Диана.

– Тогда заведение окажется в тупике. Я сам как-то утку не очень – слишком жирная. Предпочитаю простую еду.

– Икру и куропатку ты называешь простой едой?! Их едят только на званых обедах по большим праздникам!

– А у меня и есть праздник – день рождения. Вот решил отметить в узком кругу.

После секундного замешательства – как она могла забыть! – Диана возразила:

– Ты же родился в мае!

– А я праздную день рождения каждый месяц.

– Тогда ты, должно быть, ужасно старый!

– Да, я отлично сохранился для своего возраста. – Сомелье принес кларет и налил немного в бокал Эдварда; тот внимательно принюхался и кивнул: – Неплохо.

– Что это? – Ему нравилось, когда она интересуется вином.

– Понте-Кане двадцать шестого года – подойдет к куропатке.

– М-м…

Разница между Эдвардом и ее мужем – одна из многих – заключалась в том, что Ангус вел себя как богач, не являясь таковым, а Эдвард – как человек чуть более состоятельный, чем на самом деле. Как приятно выходить в свет и не ужиматься потом неделями! А еще приятно проводить время с человеком, который не притворяется, будто ему все наскучило. Ангус считал хорошим тоном носить маску усталой пресыщенности, тогда как Эдвард умел искренне наслаждаться жизнью и не собирался этого скрывать.

– Здорово, правда? – улыбнулся тем временем последний, разделываясь с птицей. – Это я хорошо придумал – провести целое утро на лесопилке: железное алиби! И потом, разумеется, мне нужно забрать из квартиры кучу вещей для Вилли, а вечером будут ужасные пробки…

– Вполне возможно, что и правда будут.

– Ну, посмотрим. Главное – наслаждаться сегодняшним днем, а будущее само о себе позаботится.

Увы, так не бывает, думала Диана несколько часов спустя, лежа в чужой спальне. Точнее, может, и бывает, только не с ней. Собственное будущее расстилалось перед ней унылым, серым безбрежьем, а она болталась где-то в кильватере на веревке, как приговоренная. Если начнется война – а Эдвард считал, что непременно начнется, – ей придется провести зиму в сыром коттедже с Айлой и Джейми. Разумеется, она обожала Джейми, но с золовкой было скучно до умопомрачения. Другой вариант – поехать на зиму (точнее, на всю войну) в Шотландию к родителям Ангуса (они ее терпеть не могут) – и тогда у нее не будет ни малейшего шанса увидеться с Эдвардом. Ангус заявил, что хочет вступить в армию – по крайней мере уберется с глаз долой; однако и Эдвард тоже рвется на фронт. Он уже пытался попасть на флот – не взяли, но он обязательно что-нибудь придумает. Ей вспомнился прошлый год, хотя тогда случилась неожиданная отсрочка; вряд ли стоит надеяться на повторение.

Эдвард спал. Она повернула голову, разглядывая его. Эдвард лежал на боку, положив руку на ее правую грудь – самую любимую, по его словам. У Дианы был не по моде большой бюст, однако ему нравилось: прелюдия всегда начиналась с него. В расслабленном состоянии его лицо носило печать простого благородства: широкий лоб с «вдовьим хохолком», крупный нос с горбинкой – каждая ноздря украшена шелковым, чувственно курчавящимся волоском, заметным, только если голова запрокинута. Синева чуть ниже скул (он брился дважды в день, если предстоял выход в свет), подбородок с ямкой посередине, опрятные усы щеточкой, почти не скрывающие длинную, узкую верхнюю губу, причудливо контрастирующую с полной нижней. Спящие выглядят совсем иначе, подумалось ей: открытые глаза отвлекают от истинного портрета души. Поскольку им предстояло расставание, да и секс был хорош – лучший в его жизни, уверял Эдвард, – и теперь он лежал рядом, такой красивый и беззащитный, что она почувствовала прилив нежности, одновременно романтической и материнской. «Разбуди меня, если отрублюсь, – попросил он ранее. – Если мы опоздаем, мне всыплют по первое число» – совершенно мальчишеская реплика!

Она осторожно погладила его по лицу.

– Просыпайся, старичок, нам пора.

Однако в машине они все-таки поссорились. К тому времени, как Эдвард загрузил все необходимое, было уже половина шестого – намного позже, чем они собирались. Открыв перед ней дверцу машины, он вдруг спохватился:

– Боже правый, совсем забыл драгоценности Вилли! – И поспешно забежал в дом.

Вернувшись с большой викторианской шкатулкой, он сел за руль, но никак не мог найти ключи и в спешке небрежно отодвинул шкатулку ей на колени. Она оказалась незапертой, и содержимое высыпалось ей на юбку и на пол.

– Вот досада! – воскликнул Эдвард, вставляя ключ в замок зажигания. Целую вечность Диана собирала с пола разрозненные детали, большей частью в потертых кожаных чехлах со сломанными застежками; молча складывала гранатовые серьги, ожерелья из стразов, броши, гарнитур из топазов и жемчугов – все, что он подарил своей жене. Ей совсем не хотелось ни видеть, ни даже знать об этом. К ручке шкатулки красной лентой был привязан ключ; она отвязала его, заперла шкатулку и положила на заднее сиденье. В груди тяжелой волной поднимались зависть и страх, и она не удержалась.

– А что ты подарил ей за последнего ребенка?

– Топазы, – коротко ответил Эдвард. – А что?

– Так, любопытно.

– Не надо. К тебе это не имеет никакого отношения… К нам, – добавил он примирительным тоном.

– Вообще-то имеет, если подумать. Ты же сказал, что это она навязала тебе ребенка! Согласись, довольно странно после этого задаривать ее драгоценностями!

– Я всегда дарил ей что-нибудь за каждого ребенка. Я же не могу нарушить традицию!

Помолчав, он спросил:

– Не так ли?

– Ну разумеется!

То ли он не услышал сарказм, то ли проигнорировал.

– Наверняка Ангус тоже дарил тебе что-нибудь за мальчиков. Давай закроем тему, ладно?

Боже, какая невероятная тупость!

В памяти всплыл Ангус, пьяный, расчувствовавшийся до слез после рождения их первенца.

– О, да! – резко откликнулась Диана. – За Иэна он купил мне шубу из скунса, которую мне же и пришлось возвращать в магазин.

– Зачем?

– Потому что он за нее не заплатил – чек вернули за отсутствием средств на счете.

– Бедняжка! Наверняка он хотел как лучше.

– Да ничего он не хотел! Разве только пустить пыль в глаза, продемонстрировать, какой он щедрый. Расхвастался всем друзьям, а когда просили показать, наврал, что пришлось вернуть в магазин: якобы я не ношу мех из принципа!

Эдвард промолчал. Они ехали через Уайтхолл; полиция направляла грузовики с песком на Даунинг-стрит и к дверям правительственных учреждений. Других машин на дороге не было.

– И разумеется, – отчаянно продолжала Диана – ее уже несло, – за Фергюса я не получила ничего. И за Джейми тоже, между прочим!

Это просто глупо, думала она. Зачем я циклюсь на мелких, неприятных пустяках? Ей стало страшно.

– Эдвард…

– Раз уж ты подняла эту тему – довольно странно с твоей стороны раздражаться из-за ребенка Вилли, когда ты сама же спишь со своим мужем!

– А я не утверждала, что не сплю с ним! И я говорила, что мне совсем этого не хотелось! К тому же с Джейми все было иначе…

Он не стал углубляться в подробности.

– Не припомню, чтобы я утверждал, будто не сплю с Вилли. Я просто не упоминал об этом потому…

– Ну?

– Потому что об этом не принято говорить.

– Может выйти неловко?

– Да, – упрямо гнул он свою линию, – может.

Перед вокзалом Ватерлоо скопилась очередь автобусов с детьми. Проезжая мимо, они услышали пронзительные детские голоса, распевающие популярную песенку.

– Бедняжки, – пробормотал Эдвард. – Наверняка многие из них едут за город впервые в жизни.

Замечание тронуло Диану, и она положила руку ему на колено.

– Милый, я сама не знаю, что на меня нашло! Такая тоска навалилась, ведь мы расстаемся надолго. Тебя пошлют куда-нибудь, и я тебя больше не увижу! Глупо ссориться, когда все так ужасно…

– Милая! На, возьми мой платок. Ты же знаешь, я не выношу, когда ты плачешь. Конечно, мы не будем ссориться. И я обещаю тебе…

Она вытащила нос из роскошного платка, восхитительно пахнущего ливанским кедром.

– Что?

– Куда бы меня ни занесло, я найду способ повидаться – и дикие лошади не удержат!

Диана высморкалась и припудрила нос.

– Оставь себе платок.

– Ты поощряешь мои истерики, – пошутила она. На душе стало легко, как бывает после ссоры. – Ты всегда оставляешь свои замечательные платки – у меня уже целая коллекция.

– Правда? Вот и хорошо, мне приятно.

После этого обсуждали нейтральные темы, договаривались о будущих встречах. Диана нашла в деревне девушку, готовую присмотреть за Джейми. Если он позвонит и нарвется на Айлу, то пусть притворится старым другом ее отца – овдовев, тот жил теперь на острове Мэн в обществе гигантского игрушечного поезда, в который играл целыми днями.

– Хотя, пожалуй, «старым» не надо, – поправилась Диана. – Папе семьдесят два, и ты вряд ли сойдешь по голосу за его ровесника – лучше сыном старого друга.

Эдвард попытался сымитировать пожилой голос, но Диана сказала, что он звучит ровно на сорок два года, как и на самом деле. И с чего бы сыну друга ей названивать? Они придумали оригинальную, но совершенно неубедительную легенду и окончательно развеселились.

– И потом, мы ведь можем писать друг другу, – предложила Диана, однако Эдвард скорчил гримасу и заявил, что писанина не по его части.

– Меня так много заставляли переписывать в школе, – пояснил он, – что я даже изобрел приспособление: связал вместе десять ручек – не пучком, а в ряд, чтобы можно было писать десять строк одновременно. Правда, меня поймали, и пришлось переписывать еще больше.

– Не представляю тебя школьником.

– Я сам не представляю. Ненавидел каждую минуту, вечно попадал в истории.

Они расстались у ворот коттеджа: торопливые объятья в машине.

– Береги себя, – велел он.

– И ты. Храни тебя Бог, – добавила Диана, чувствуя, как в горле набухает комок.

У ворот она обернулась, и он послал ей воздушный поцелуй. Первым порывом было метнуться к машине, но она лишь храбро улыбнулась, помахала рукой и направилась к дому. Эдвард завел машину и отъехал. У крыльца Диана остановилась, прислушиваясь к затихающему звуку мотора. Я люблю его, сказала она сама себе. Люблю. Его. Это может случиться с кем угодно, и как только случается, у нас уже нет выбора…

* * *

Субботним вечером все взрослые из Грушевого коттеджа – то есть Вилли с Эдвардом (который опаздывал), Сибил с Хью, Джессика с Реймондом и леди Райдал – ужинали дома, так распорядился Бриг. Лишь мисс Миллимент оставили обедать со старшими детьми. К приезду Эдварда взрослые уже приступили к жареной телятине с восхитительными тефтельками, тонюсенькими ломтиками лимона, пюре и фасолью. За круглым столом собралось пятнадцать человек (пришлось раздвинуть), а Айлин рекрутировала Берту помочь с овощами. Сид, единственная посторонняя в семейном кругу – не в первый раз, – оглядывала присутствующих с нежностью и даже некоторым благоговением, смешанным с привычной иронией. Целый день все работали не покладая рук, готовясь к войне, однако теперь выглядели – а также разговаривали и вообще вели себя – так, будто ничего особенного не происходит, обычный вечер. Бриг рассказывал леди Райдал об Индии; та бесконечно его прерывала, поскольку оба считали себя экспертами в данном вопросе: он – в силу того, что пробыл в стране три месяца в начале двадцатых, она же там родилась – так называемое «дитя восстания».

– …тогда няня вынесла меня в сад и двое суток прятала в хижине садовника, и тем самым спасла мне жизнь. Так что, мистер Казалет, я не могу считать всех индийцев ненадежными, хотя вполне допускаю, что люди, не сведущие в этом вопросе, склонны к заблуждению. И, – добавила она, нанося завершающий мазок на полотно щедрости, – я не верю, что человеческую натуру можно изменить. Они проявляли трогательную преданность. Например, мой отец, обладавший бесценным опытом, всегда говорил, что доверяет своим сипаям как собственному брату.

Тут Вилли с Джессикой исподтишка обменялись ироничными взглядами: лишь они знали, что отец леди Райдал разругался со своим братом в пух и прах, и они не разговаривали лет сорок.

Бриг не преминул воспользоваться подвернувшейся возможностью. Уцепившись за мельчайшую деталь, он легко умел перехватывать разговор: забавно, что она упомянула сипаев – на пароходе он встретил одну примечательную личность…

Сид перевела взгляд на тетушек, сидящих рядом в своих крепдешиновых платьях с длинным рукавом: те методично сортировали еду на тарелке. Долли считала тефтели трудно перевариваемой пищей, а Фло терпеть не могла жир; при этом каждая осуждала привередливость другой.

– В последнюю войну мы были благодарны за любую еду, – заметила Фло.

Долли ехидно возразила:

– Не припомню, чтобы ты отличалась особой благодарностью: даже когда папа устроил тебе поездку в Бродстерс после госпиталя, ты его не поблагодарила. Из Фло никудышная медсестра – совсем не переносит вида крови, – заметила она громче, обращаясь к остальным. – Все заканчивалось тем, что за ней самой приходилось ухаживать, а это совсем не то, чего хотели доктора…

Сибил в довольно бесформенном крепдешиновом платье – после рождения Уиллса она набрала вес – делилась со свекровью своими переживаниями.

– Это всего лишь стадия, – спокойно отвечала та. – Помню, Эдвард часто плевался, когда выходил из себя. У него случались неконтролируемые приступы гнева, и я, разумеется, переживала. У детей это бывает. – Она сидела во главе стола с идеально прямой спиной; как всегда, в шелковой блузке с крестиком из сапфиров и перламутра на аккуратной груди; твердый взгляд, полный чувства собственного достоинства, устремлен на невестку.

– Эдвард вообще был самый непослушный из всех детей, – засмеялась она, вспоминая. – Когда ему было лет десять, он собрал в саду все до единого нарциссы, связал их в пучки, утащив ленты у сестры, и продавал у дороги. Рядом поставил табличку с надписью «Помогите бедным», и знаешь, кого он имел в виду? Себя! За предыдущую провинность мы лишили его карманных денег, а он хотел какой-то особенный волчок. – Она вытащила из-за браслета золотых часов кружевной платок и промокнула глаза.

– И как, получил?

– Ну что ты! Я заставила его отнести все деньги в церковь на пожертвования. Ну и, конечно же, его отшлепали.

– Вы, наверное, обо мне говорите, – вмешался Эдвард, сидящий напротив.

– Да, милый.

– Я и в школе был невыносим, – признался Эдвард. – Не понимаю, как вы все меня терпите!

Нужно быть очень уверенным в себе, чтобы такое выдать, подумала Сид, но тут ее мысли прервала Джессика.

– Вот бы Кристоферу послушать – он чувствует себя таким неудачником в школе.

– А он и есть, – заметил ее муж. – В жизни не видел, чтобы парень упускал столько возможностей!

– Ему хорошо дается латынь, – поспешно возразила Джессика.

– Потому что ему нравится латынь, вот и все. Он должен преодолевать трудности и работать над собой даже там, где неинтересно.

– И естествознание. Он хорошо разбирается в зверях и птицах.

– Вряд ли кто-то и вправду работает над собой там, где скучно, – заметила Вилли. – Взять хоть Луизу: все годы обучения с мисс Миллимент она только и делала, что читала пьесы да романы. У нее едва зачаточные знания математики и латыни. Или греческого.

– Мисс Миллимент учит их греческому? – удивился Руперт. – Она просто прелесть! Интересно, кто обучал ее саму? Она чертовски хорошо разбирается в живописи.

– Подозреваю, она занималась самообразованием. Мама, ты, наверное, в курсе? – Вилли повернулась к леди Райдал; та взглянула на нее озадаченно.

– Понятия не имею. Она родом из почтенной семьи, и леди Конвей рекомендовала ее для девочек. Разумеется, я не интересовалась ее личной жизнью.

– Мне кажется, девочкам лучше обучаться дома, – вставил Хью. – Рейч, ты ведь тоже ненавидела свой пансионат, помнишь?

И Сид заметила, как та болезненно сморщилась при этом воспоминании.

– Да, было, зато учеба пошла мне на пользу.

Она так устала – даже есть не может, отметила Сид. Ей хотелось сказать: «Милая, иди ложись, я принесу тебе что-нибудь», но ведь она не у себя дома! К тому же ей не полагается любить Рейчел открыто; по сути, у нее вообще нет никаких прав…

После этого она уже не сводила глаз с Рейчел. Хозяйка дома обращала внимание присутствующих на цветы, красиво оформленные в центре стола – по-видимому, работа Зоуи, однако Сид видела лишь Рейчел. В семье полагалось съедать все до конца – Дюши не любила выбрасывать еду, – и Рейчел с явным усилием клевала телятину, кроша хлеб на маленькие кусочки и запивая водой. Сейчас ей приходилось не только разбираться с бесконечными проблемами детского приюта, но и сносить бремя родительского конфликта на эту тему, хотя в прошлом году все было значительно хуже, учитывая, что размещать деток совсем негде, кроме теннисного павильона. Практические соображения нисколько не повлияли – как, впрочем, и всегда – на патриархальную щедрость Брига, однако задели – и до некоторой степени до сих пор задевали – чувства матери, имевшей свои представления о благоразумии и приличии. Рейчел не выносила конфликтов, однако именно ей выпала незавидная участь посредника между родителями: приходилось смягчать деспотичные, размашистые планы отца и щекотливые, не имеющие ответа вопросы матери, что, похоже, устраивало обе стороны: Бриг не выносил вмешательства в его распоряжения, а Дюши никогда не противостояла ему открыто. Таким образом, дочь в роли буфера позволяла им продолжать дружелюбные отношения на публике. Однако такой расклад – как и многое другое в ее дочерней жизни – достигался за счет самой Рейчел. В данном случае на кону стояла ее благотворительность, и ей приходилось прогибаться подо всех.

Господи, что с нами будет, думала Сид, не находя ответа. Слава богу, Иви, ее сестра, в относительной безопасности – в Бате, работает секретарем у очередного музыканта, в которого она влюбилась – по крайней мере, так оно звучало по телефону. Но что делать ей самой, если начнется война? Нельзя же продолжать преподавание музыки, будто ничего не происходит! Можно вступить в какое-нибудь женское подразделение… Последнее время она все чаще обдумывала такую возможность, но это означало оставить Рейчел – полностью и надолго, и от ужасной перспективы ее парализовало страхом. Пока что ей удавалось отложить дилемму в долгий ящик, в зыбкое, ненадежное будущее; однако после вчерашних новостей о захвате Польши она понимала, что будущее скоро станет вполне реальным настоящим. Ей очень хотелось поговорить с Рейчел наедине, понять, насколько та в ней нуждается. Беда в том, что Рейчел не признавала права на собственные нужды и, конечно же, стала бы рассуждать о долге Сид так же серьезно и искренне, как и о своем. Впрочем, сегодня разговоры по душам исключались: после ужина по настоянию хозяйки собирались слушать «Пасторальную симфонию» в исполнении Тосканини. «Думаю, нам всем не помешает», загадочно обмолвилась она перед ужином. А после Бетховена Рейчел совсем устанет, даже если высидит столько времени.

Сид подняла голову, надеясь встретиться взглядом с Рейчел (та разговаривала с Вилли), но вместо нее случайно поймала взгляд Зоуи. Девушка неуверенно улыбнулась ей – почти как чужак чужаку. Обычно Сид старалась избегать Зоуи – не доверяла хорошенькому, но пустому личику, однако с недавних пор выражение ее лица изменилось: как будто прежде она знала все, что нужно, а теперь не знает совсем ничего, и это странным образом ее молодило – ведь она только недавно потеряла ребенка, а горе старит людей. Сид еще раньше заметила, что семья держалась с ней иначе, чем год назад. Кажется, они наконец приняли ее – как и меня, подумала она. С другой стороны, они ведь не знают мой секрет. И она снова взглянула на Зоуи: а вдруг у нее тоже есть секреты? Глупости, в самом деле! Она просто выглядит потерянной, потому что потеряла ребенка; зато ее горе все признают и относятся к нему уважительно.

Тем временем перешли к сливовому пирогу, и Руперт, по настоянию матери, принялся рассказывать историю про Тонкса из Академии.

– Бывало, он обходил студию – медленно так – и молча вглядывался в работы студентов. Однажды он подошел к особенно неумелому рисунку одной девушки. Долго так стоял, смотрел… Тишина, все замерли… И тут он спрашивает: «Вы умеете вязать?» – Руперт сидел рядом с Вилли и обратил свой вопрос к ней. Та, прекрасно знавшая эту историю, тут же подыграла, перевоплотившись в робкую студентку: нервно хихикнула и кивнула. – «Ну так пойдите домой и займитесь вязанием!»

– Ужас! – воскликнула Джессика. – Бедная девушка!

– Он был талантливым учителем; просто не считал нужным терпеть бездарей, от которых совсем никакого толку.

– Но ведь твои работы ему нравились, правда же? – уточнила Зоуи.

– Ну, по крайней мере, он не спрашивал, умею ли я вязать.

– Вот и хорошо, – вставил Эдвард, – а то вязальщик из тебя вышел бы неважный.

Тут Фло взвизгнула от смеха и нечаянно подавилась пирогом; Долли пришла на помощь и стукнула ее по спине – намеренно сильно, кусочек вылетел из носа и шлепнулся на стол.

– Эдвард, дай ей скорее платок, – воскликнула Вилли, когда Фло перестала кашлять и принялась чихать.

Тот порылся в карманах.

– Что-то не найду.

Реймонд предложил свой. Вилли принесла Фло стакан воды. Та постепенно успокаивалась.

– Все, пропал ваш платок, – резюмировала Долли. – Фло в жизни не вернула ни одного платка!

– Зато у меня есть чувство юмора, – возразила Фло между чиханиями, – чего не скажешь о некоторых.

Рейчел поймала взгляд Сид и подмигнула, словно приласкала; та улыбнулась и подмигнула в ответ.

* * *

За ужином в Грушевом коттедже, помимо прочего, обсуждали войну в диапазоне от тревоги до веселой лихости. К лагерю последних принадлежали Тедди, Саймон, Нора, Лидия и Невилл (Лидия с Невиллом напросились ужинать в столовую под двойным предлогом: облегчение работы слугам и тот факт, что их уже давно ничем не развлекали). Полли с Клэри были возмущены присутствием малышни: их самих лишь недавно стали допускать в столовую, да и то не всегда.

– В них нет ни капли справедливости! – негодовала Клэри, подразумевая своего отца и тетю Вилли.

Кристофер с Полли выступили единым фронтом: оба не одобряли войну и боялись ее. Луиза колебалась: одно дело – не одобрять, другое – испортить карьеру; с третьей стороны, по ощущениям, грядут захватывающие события. Мисс Миллимент, сразу догадавшись, что ее присутствие в Большом доме нежелательно, тактично выразила желание остаться с детьми и теперь сохраняла заинтересованный нейтралитет. Она сидела за столом в темно-коричневой юбке и кардигане, который утром обнаружила на дальней полке в шкафу. Пожалуй, не надевала года два, и трикотаж поела моль – к счастью, в малозаметных местах. Маленькие серые глазки весело поблескивали за стеклами очков в стальной оправе.

– Вот бы Гитлер подождал годика три, – рассуждал Тедди. – Я бы вступил в ВВС и забросал его бомбами! – Летом у него начал ломаться голос, и теперь он говорил слишком громко.

– Ты же вроде собирался стать истребителем, – напомнила Луиза.

– Да, но мало ли – вдруг придется…

– А ты, Кристофер, чем бы хотел заниматься? – спросила мисс Миллимент: ей показалось, что Тедди слишком забивает его собой.

– Ну, не знаю… – пробормотал тот.

– Кристофер у нас совестливый отказник, – пояснил Саймон.

– Отказник совести, – поправила его Нора.

– А что это такое? Что надо делать? – встрял Невилл.

– Отказываться идти на войну, болван!

– Не надо обзываться! Мисс Миллимент, а я с ним согласна.

– Правда, Полли? Я не знала.

– Ты хочешь сказать, что возражаешь против войны? Как странно!

– Невилл, ты вообще ничего не понимаешь, так что лучше заткнись!

– Мне кажется, Невилл как раз и хочет понять, – мягко вмешалась мисс Миллимент.

– Можешь водить машину «скорой помощи» или выполнять еще какую-нибудь скучную работу, – предложил Тедди.

– Или просто будешь эвакуированным. Мы их сегодня видели.

– Кто это – мы?

– Лидия со мной.

– Мы с Лидией, – поправила его Клэри.

– Они такие мерзкие, фу! – вставила Лидия. – Один из них отодрал корку с ранки на колене и съел!

Невилл обернулся к ней.

– Да ты сама так делаешь, я видел!

– Ничего ты не видел!

– Еще как видел! Такое не часто увидишь, – пояснил он для мисс Миллимент, – так что вряд ли забудешь. В ванне, когда ты купалась!

Лидия порозовела.

– Я просто не хотела, чтобы корка упала в воду, – оправдывалась она.

– Ну и кто теперь мерзкий? – констатировала Нора.

– А что поделать, если такое мерзкое случается?

– Если бы тебя здесь не было, мы бы нашли и более интересные темы!

Повисло молчание: все доедали пирог с рыбой и фасоль.

– А когда Джуди возвращается? – наконец спросила Клэри. Ей было не особенно интересно, скорее хотелось показать, что она умеет вести светские беседы – не в пример некоторым.

– Папа забирает ее завтра. Она в Роттингдене у школьной подруги. В начале каникул ей удалили миндалины, и мама решила, что морской воздух пойдет ей на пользу.

– А как поживает Анджела? – спросила мисс Миллимент.

– Нашла какую-то работу, снимает квартиру с подругой; мы ее почти не видим. Мама хочет, чтобы она выходила в свет, теперь, когда у нас есть деньги, но та и слышать не желает.

– И вы считаете это интересным разговором, мисс Миллимент? – внезапно встрял Невилл.

– У одного из эвакуированных глисты, – заявила Лидия прежде, чем мисс Миллимент успела ответить. – И еще им пришлось сбрить волосы, потому что там завелись маленькие животные. В общем, никудышные они какие-то…

– Неправда! – возразил Невилл. – Наверняка докторам лучше, когда один тяжелобольной, чем когда все подряд болеют по пустякам. Представь, что у тебя ветрянка, и корь, и свинка – все сразу, – добавил он, увлекаясь, – ты вся покроешься пятнами, да так, что они сольются в одно большое пятно, и его даже видно не будет! А зато потом выздоровеешь на всю оставшуюся жизнь! Если б я был врачом, я бы всех заражал…

– Заткнись! Я так и знала, что не стоило их сюда пускать…

– В этом и заключается суть прививки, – пояснила мисс Миллимент. – Благодаря вакцине в нашей стране люди больше не болеют оспой. Вам всем в детстве сделали прививку.

– Ну вот, – воодушевился Невилл. – Теперь нам осталось только заразить немцев оспой – они заболеют и не смогут воевать. От этого можно умереть?

– Да, раньше люди умирали.

– Вот я и говорю!

– Не клади косточки на стол, – сделала ему замечание Клэри: она видела, что Полли напрягается каждый раз, когда упоминают о войне.

Похоже, мисс Миллимент тоже это заметила, поскольку тут же пустилась в подробное описание экспериментов доктора Дженнера с вакциной. На Кристофера это произвело большое впечатление.

– Он, наверное, спас тысячи жизней! – Его очки затуманились, лицо покраснело от волнения. – Вот бы мне изобрести что-нибудь этакое!

– Подобные открытия обычно происходят в результате внимательного наблюдения, – заметила мисс Миллимент. – Ты вполне можешь что-нибудь открыть, если очень захочешь.

– Богач, бедняк, нищий, вор, – бормотала Лидия детскую считалку, перебирая сливовые косточки. Запихав в рот еще одну сливу, она выудила косточку и повторила ритуал заново. – Богач! – воскликнула она, изображая неподдельное изумление.

– А я по-другому считаю, – заявил Невилл.

– Как?

Он прищурился и задержал дыхание.

– Машинист, пират, сторож в зоопарке, грабитель, – объявил он наконец. – Я-то не жульничаю, как ты, потому что не против стать любым из них.

– Ты, как всегда, ничего не понял, – упрекнула его Клэри. – Смысл выбора в том, что должны быть и неприятные вещи.

– Например, выйти замуж за вора, – предположила Лидия.

– Ну не знаю, может, это не так уж и плохо, – задумалась Полли. – Возвращаются домой вечером и приносят всякие интересные штуки. Если у вас одинаковый вкус, можно целый дом обставить.

Тедди, уже доевший свою долю пудинга, попросился обратно в Большой дом: у них с Саймоном осталось незаконченное дело.

– Ох уж мне эти женщины и дети! – пожаловался он на бегу. – Иногда просто бесят!

Саймон выразил солидарность. На самом деле старшие девочки не вызывали у него таких чувств, однако он считал это слабостью и надеялся со временем стать таким же суровым, как Тедди.

– А что у нас за дело? – спросил он. Неудобно получится – Кристофера не позвали.

– Сейчас увидишь.

Темнело. Добежав до подъездной аллеи, Тедди свернул куда-то в сторону и принялся изучать живую изгородь, окаймлявшую небольшую рощицу.

– Где-то здесь была дыра, – бормотал он. – Мне Кристофер показал в прошлом году.

– В лесу будет темно, хоть глаз выколи. – Саймон понемногу начинал нервничать.

– Неа. Сейчас увидишь… А, вот она!

Он шустро нырнул в узкую щель. Саймон последовал за ним, продираясь сквозь заросли ежевики, мох, свисающий с ветвей, и высохшие зонтики купыря. Когда он уже начал жалеть, что не остался дома, с Кристофером – сидели бы сейчас, разглядывали его коллекцию старых открыток или кормили сову, – Тедди остановился.

– Ну вот мы и пришли, – объявил он и сел на землю.

Саймон уселся рядом. Вокруг был обычный лес, ничего интересного. Тедди достал из кармана свечу и коробку спичек.

– Надо расчистить ровное место, – сказал он, и Саймон послушно отгреб в сторону листья и ветки. Надеюсь, он не собирается колдовать, подумал он, но промолчал.

– Так… – Тедди достал свой массивный перочинный ножик.

– А это зачем? – опасливо спросил Саймон – вдруг Тедди хочет смешать их кровь, как делают индейцы, заключая договор.

– А вот зачем!

И тот извлек на свет потрепанную сигару.

– Где ты ее взял?

– Бриг оставил в пепельнице; забыл, наверное. Это не кража – я просто взял. – Он примостил сигару на колено и принялся распиливать пополам. – Я подумал – вдвоем веселее.

Саймона охватили противоречивые чувства: гордость за то, что его посвятили в тайные забавы для избранных, и одновременно страх – бог знает, чем дело кончится!

– Надо обсосать один конец, чтобы стал влажный, – пояснил Тедди, протягивая ему половину, затем чиркнул спичкой и зажег свечу. Лицо его раскраснелось от пробежки.

– Давай, прикуривай.

Тедди протянул ему спички. Саймон израсходовал три штуки, но ничего не получалось. Сигара крошилась во рту, оставляя горький привкус старых листьев.

– Дай я сам.

Вернув ему зажженную половинку, Саймон посоветовал:

– Ты затягивайся чаще, а то потухнет. Ну, за все хорошее!

С этими словами он выудил из-за пазухи маленькую бутылочку; на этикетке было написано «Фиговый сироп». Осторожно поставив ее на землю, Тедди достал еще одну, по виду – тоник, и, наконец, пластиковую кружку, с какими ходят на пикник.

– Будем пить и курить, – объявил он. – И провозглашать тосты!

Саймон облегченно выдохнул: никакого колдовства и кровопускания не ожидается.

– Вообще-то, – продолжил Тедди, наливая поровну из каждой бутылки, – это не настоящий тоник. Настоящего я не нашел – выпили, наверное, поэтому я смешал порошок для желудка с водой – почти то же самое.

Он зажег свою сигару, затянулся и тут же умолк. Саймон спохватился – его сигара успела погаснуть. Пока он прикуривал заново, Тедди отхлебнул из кружки и протянул ему.

– Теплая – нагрелась, пока носил, а лед взять было негде.

Саймон осторожно глотнул: не похоже на апельсиновую газировку – вообще ни на что не похоже.

– Газы уже выветрились, – с сожалением констатировал Тедди.

Саймон не ответил: затянувшись, он почувствовал, будто падает куда-то в пропасть.

– Так, за что пьем? Давай – смерть Гитлеру! – Он сделал глоток и протянул кружку брату. – Ты тоже повторяй.

– Смерть Гитлеру, – прохрипел Саймон, чувствуя, как первый глоток поднимается вверх, навстречу второму. Он глотнул несколько раз, и желудок успокоился.

– Может, выпьем за здоровье? – предложил он.

– Хорошая мысль. За Стрэнгвейса.

Стрэнгвейс был капитаном их школьной команды по регби; Саймон не осмеливался даже заговаривать с ним.

– Ты что-то мало пьешь – давай, там еще полно.

Саймон послушно глотнул, надеясь, что привыкнет, однако надежды не оправдались.

– Пожалуй, я просто покурю, – сказал он, но Тедди велел ему не глупить и снова наполнил кружку.

Выпили за Лорела и Харди, Бобби Риггса, мистера Чемберлена, Сесилию Кортнидж и, наконец, за короля. Тут Тедди потребовал пить стоя, что оказалось ужасно трудно. Он кое-как поднялся на ноги, смеясь и раскачиваясь.

– Кажется, я немного пьян, – констатировал он, помогая Саймону встать, однако едва отпустил, как тот внезапно рухнул на землю, и его тут же вывернуло, да так, что слезы из глаз полились; пришлось оправдываться, что он вовсе не плачет. А, ерунда, отозвался Тедди; наверняка все дело в рыбе – стухла небось, пока везли из Гастингса в фургоне.

– Неважно, – сказал он. – Вообще все на свете – пустяки!

Когда Саймону полегчало, они задули свечу и отправились домой.

* * *

– Да, чудной мир…

Это прозвучало как легкое неодобрение: дескать, не хочу никого обидеть, однако могло быть и получше. Миссис Криппс никогда не понимала, что он подразумевает: личную жизнь, к которой она испытывала острый интерес, или внешнюю политику, которая ее нисколько не волновала.

– Да, пожалуй, – осторожно поддакнула она, наливая себе немного чая, чтобы посмотреть, достаточно ли настоялся.

– Конечно, они не имеют никакого отношения к Империи. – Он следил за тем, как она наливает чай ему в чашку: темная жидкость смешалась с молоком, получившийся цвет напоминал листья бука. Шоферская фуражка – серая, с черной кокардой – лежала на столе рядом с тарелкой пирожных.

– Поймите меня правильно – я совсем не против поляков как таковых…

Ее сердце упало. Что он имеет в виду?

Повисло молчание, пока он методично размешивал три куска сахара – никогда не оставлял сахар на дне, не то что некоторые.

Они сидели в маленькой гостиной рядом с кухней, где она частенько отдыхала по вечерам. По молчаливому уговору остальные слуги сюда не заглядывали, кроме Айлин – та иногда пила с ней чай. Ужин только что закончился, издали доносились звуки граммофона мадам; в буфетной девочки мыли посуду.

– Не желаете ли пирога, мистер Тонбридж? – предложила она.

– От вашей выпечки не откажусь, миссис Криппс. После вас.

Он пододвинул ей тарелку, и она взяла кусочек ради приличия.

– Душно было в Лондоне? – светски поинтересовалась она. Ей до смерти хотелось узнать, что произошло там, в городе.

– Не то слово, – вырвалось у него.

Он глотнул немного – она всегда заваривала отличный чай, – борясь с нахлынувшим желанием рассказать ей ужасные подробности. Нет, все это слишком больно и унизительно – он рискует навсегда потерять ее уважение.

– Мы на грани, миссис Криппс, в этом нет никакого сомнения – вот куда нас завели наши политики – и Польский коридор тут ни при чем.

Что еще за коридор? Какое отношение он имеет к началу войны? На всякий случай она изобразила на лице легкую озабоченность. Его послали в Лондон на день, чтобы забрать кое-какие вещи; ходили слухи (Айлин прислуживала за завтраком), что ему разрешили привезти жену с ребенком, – однако вернулся он один.

Поразмыслив, она решила прибегнуть к его любимому высказыванию.

– Я думаю, политикам доверять нельзя, мистер Тонбридж.

– Здесь я с вами полностью согласен. – Он чуть пододвинул к ней чашку; она проворно выплеснула заварку и налила ему свежего.

– К тому же большей частью они сами не понимают, что делают.

– Именно так, миссис Криппс, да еще и от нас скрывают.

Она пододвинула ему тарелку с пирогами, и его рука автоматически потянулась за ними, однако сам он этого даже не заметил и не поблагодарил.

– Но, как говорится, кто в итоге платит за музыку?

Она сверкнула улыбкой, демонстрируя золотую пломбу, которую он – в числе прочих редко видимых или всецело скрытых деталей – находил весьма привлекательной.

– Ой, не говорите! – проворковала она, чуть подавшись вперед, так, что бюст слегка колыхнулся в вырезе платья.

Какая славная, подумал он (уже не в первый раз).

– Для женщины у вас удивительный ум. Вам ничего не нужно объяснять, все понимаете. С вами так приятно разговаривать – не то что с некоторыми…

Этим мимолетным, но определенно негативным намеком на миссис Тонбридж ей в итоге и пришлось удовлетворить свое любопытство. Похоже, визит все-таки состоялся и закончился не слишком хорошо. Если и вправду начнется война – разумеется, лично ее такая перспектива совсем не радовала, – то семья останется здесь. Работы, конечно, прибавится, зато и Фрэнк (так она звала его про себя) будет рядом. Пожалуй, стоит сделать завивку, размышляла она в постели, устраивая поудобнее натруженные ноги – страшно болели вены после целого дня работы.

А Тонбридж, аккуратно повесив униформу на спинку стула, расстегнул кожаные краги, расшнуровал ботинки и теперь стоял в темноте у комода, охваченный ужасными воспоминаниями…

Разумеется, сперва он выполнил поручение и на Госпорт-стрит выбрался не раньше двух. В доме было тихо, занавески задернуты. Забрезжила надежда: может, уехала к матери? Едва он закрыл за собой дверь, как наверху послышались голоса. Он начал было подниматься по лестнице, но тут дверь спальни открылась, и оттуда вышла она, на ходу запахивая халат, щелкая шлепанцами по линолеуму.

– А, это ты! Ну и чего тебе надо?

Он рассказал ей о великодушном предложении мадам перевезти их за город.

– Ну спасибо, что снизошел до меня! – саркастически отозвалась она, преграждая ему путь.

– Ты чего? – спросил он, заранее боясь ответа.

Она сложила руки на костлявой груди и захохотала.

– Джордж! Ты не поверишь, кто к нам пришел!

Снова отворилась дверь спальни, и к ним, застегивая ширинку над пивным пузом, вышел здоровяк ростом около шести футов – ему пришлось пригнуться, – с курчавыми рыжими волосами. Его ручищи походили на бараньи ноги и были сплошь покрыты татуировками.

– Джордж обо мне позаботится, – заявила она, – так что можешь проваливать.

– Шпионит за нами, а? Подглядывает?

Здоровяк шагнул вперед, и половицы жалобно скрипнули.

– Я приехал забрать ее и увезти подальше от бомбежек. И ребенка, – пояснил он слабым голосом.

– Я отправила его в школу.

– Куда?

– Не твое собачье дело. Тебе-то что?

Он возразил было, что это его ребенок, но она снова захохотала.

– Не смеши меня! С чего, по-твоему, я за тебя вышла, чучело ты эдакое?

Правда вылезла наружу. Он всегда подозревал, но гнал эту мысль подальше – не хотелось верить.

– Тогда я заберу свои вещи, – сказал он и двинулся вверх по лестнице, однако ноги тряслись, и ему пришлось ухватиться за перила.

– Не смей меня трогать! – вскрикнула она.

Джордж спустился ниже и положил ей на плечо пятерню, похожую на связку сосисок.

– Отдай ему, Этель, – распорядился он. – Мне они все равно без надобности. А он подождет снаружи, тихо, как… – Он сделал паузу; светло-голубые глаза излучали презрение. – Мышонок, – закончил он.

Так и вышло. Она открыла окно и пошвыряла одежду прямо на тротуар, в канаву – носки, рубашки, две пары туфель и зимнюю униформу, – а он собирал и относил в багажник, пока Джордж стоял в дверях и наблюдал. Его в жизни так не унижали; вся улица, наверное, видела…

Забравшись в машину, он поскорее отъехал подальше, однако, повернув за угол, был вынужден остановиться – слезы застилали глаза, а ведь он всегда бережно относился к автомобилям мистера Казалета. Тот, бывало, говорил, что в заботе о машине ему нет равных. «Я бы доверил тебе новенький «роллс-ройс», если б у меня был», – заявил он не так давно. Тонбридж служил у мистера Казалета больше двадцати лет – немногие могут этим похвастаться! Дело ведь не только в вождении; главное – содержание и уход. Попробуйте найти хоть одно грязное пятнышко или неотполированный кусочек, хоть малейшую неисправность в моторе! Он высморкался, дрожащими пальцами нашарил в кармане пачку сигарет и закурил. А теперь мистер Казалет потерял зрение и зависит от него как никогда прежде. «Я полагаюсь на тебя, Фрэнк, – сказал он прошлым летом – тогда впервые запахло войной. – Я знаю, что всегда могу на тебя рассчитывать». Настоящий джентльмен не станет болтать попусту! Даже когда у них возникли разногласия с мистером Казалетом – тот привык ездить по правой стороне дороги, как на лошади, – он смело заявил: «Я решительно против! Или вы ездите слева, или я сам вожу!» Теперь он возил его всегда, как и мадам, и мисс Рейчел – такая славная леди, не говоря уж о миссис Хью с миссис Эдвард. «Вы – член семьи, – сказала ему мисс Рейчел, когда навещала в больнице – язва обострилась. – Вы ужасно храбрый!» Храбрый… Мисс Рейчел нипочем бы не стала врать. Он оглянулся: надо раздобыть коробку или ящик – нельзя же возвращаться с барахлом, рассыпанным по всей машине, все-таки у него есть остатки гордости…

Шмыгнув носом, он напряг бицепсы и скосил глаза на предплечье, однако большой разницы не заметил. Она называла его тощим. «Ноги у тебя кривые», – заявила она в другой раз. Даже униформу пришлось шить по заказу – до того узкие у него были плечи. Что поделать, все люди разные, думал он с горечью. На полу стояла нераспакованная коробка с вещами. Завтра, пожалуй. Надо постараться выбросить все это из головы. Хорошо, что он не рассказал Мейбл (так он звал ее про себя): ведь она его уважала, смотрела снизу вверх, как и полагается женщине; рядом с ней было легко, спокойно. Забравшись в постель, он вдруг понял, что у него больше нет дома – теперь, когда там этот человек… Наверное, его дом здесь, где семья – и всегда тут был.

Он думал, что будет лежать всю ночь без сна, терзаемый мучениями, однако пироги благотворно подействовали на желудок, и вскоре он провалился в сон.

Это был последний мирный день.

* * *

Когда Чемберлен закончил речь и детей отослали спать, Бриг предложил сыновьям – и Реймонду, разумеется, – перейти в кабинет и обсудить дальнейшие планы, однако Дюши решительно воспротивилась: в обсуждении должны участвовать все члены семьи. Это прозвучало так резко, что он сразу капитулировал. Мисс Миллимент тихо поинтересовалась, не уйти ли ей, однако никто не услышал, так что она скрестила лодыжки и озабоченно уставилась на свои туфли – шнурки развязались. Бриг медленно раскурил трубку и постановил: жить будем здесь. Дома́ в Лондоне нужно закрыть, разве что один оставить…

– А как же школы? – хором спросили Вилли и Сибил.

Наверняка их не закроют – все-таки в глубинке безопаснее, жаль прерывать обучение. Было решено, что Вилли позвонит в школу Тедди и Саймона, а Джессика выяснит насчет Кристофера и курсов домоводства, которые посещали Нора с Луизой.

Повисла пауза. Тут Вилли вспомнила про детский приют. Вряд ли нянечки переживут зиму в теннисном павильоне: крыша стеклянная – значит, будет зверски холодно, не говоря уже о том, что бедняжкам негде хранить вещи и нет возможности их стирать. Даже уйти после работы некуда, добавила она. Бриг ответил, что как раз собирается внести некоторые изменения, предусматривающие решение проблем, но тут Дюши заявила резким тоном, что об этом и речи быть не может. Воцарилось молчание; все поняли, что она расстроена, и только Рейчел знала почему.

Реймонд объявил, что весьма признателен за доброту, однако они с Джессикой и потомством через неделю переберутся в свой дом во Френшэме, как и собирались. Руперт изъявил намерение вступить во флот, да и Эдвард, насколько он знает, уже наметил определенные планы. Хью останется в Лондоне; старшие дети в школе – так почему бы им не отдать нянечкам коттедж, а самим жить в Большом доме?

Хотя эта идея и не вызвала конкретных возражений, на лицах присутствующих ясно читалось внутреннее сопротивление. Ни Сибил, ни Вилли совсем не улыбалось лишиться собственного хозяйства; у Дюши имелись серьезные опасения: справится ли миссис Криппс с готовкой на такое количество народа; Рейчел беспокоилась из-за того, что выживает золовок из дома ради своего благотворительного проекта, а Бриг не желал, чтобы вмешивались в его распоряжения насчет теннисного павильона. Никто не высказал свои опасения, но тут Дюши резюмировала: поживем – увидим, и тогда некоторым схема показалась вполне разумной. Вдруг Рейчел спохватилась: им с Сид пора бежать на ферму, где они устраивали экономку с детьми. Эдвард предложил всем выпить, и они с Рупертом занялись приготовлениями.

– Ты что-то притихла, милая, – заметил Руперт, когда Зоуи вышла вслед за ними.

– Я не нашлась что предложить, – ответила та. – Руп, неужели ты и вправду собираешься во флот?

– Если возьмут. Надо же что-то делать. – Взглянув на нее, он добавил: – Конечно, могут и отказать.

– А я как же?

– Мы обязательно все обсудим.

Эдвард протянул ему поднос с бокалами, и Руперт повторил:

– Не волнуйся, мы обо всем поговорим – чуть позже.

Не ответив, Зоуи развернулась и побежала наверх. Эдвард поднял брови.

– Наверное, ее расстроили разговоры о детском приюте. Сейчас все на нервах.

Кроме тебя, подумал Руперт с неприязненным восхищением. Эдвард способен что угодно – даже войну – превратить в интересное приключение.

После обеда детям велели идти за черникой: пока есть сахар, нужно наварить побольше варенья про запас.

– Лучше пусть занимаются чем-то полезным, – решила бабушка, и матери с тетками согласились. Луизу с Норой назначили за главных; те велели Невиллу и Лидии надеть резиновые сапоги, что вызвало бурю протеста.

– Ты-то сама небось не надела, – упрекнула Лидия сестру, – а мы почему должны?

– Потому что вы маленькие, ноги поцарапаете.

– Так они поцарапаются и поверх сапог!

– Ага, – встрял Невилл, – и тогда кровь натечет в сапоги, прямо на мозоли!

– Или все пусть надевают, или никто, – заявила Клэри. Отвратительно, до чего эти двое корчат из себя взрослых, пожаловалась она Полли.

– А Тедди с Кристофером почему не идут? – снова возмутилась она в буфетной, пока Айлин искала подходящие емкости.

– Потому что Бриг велел им работать в павильоне, – пояснила Луиза.

– И вообще это не твое дело, – отрезала Нора. Невилл высунул язык, но она успела заметить. – Фу, как грубо! Извинись сейчас же!

– Он случайно вылез, – оправдывался тот, отступая. – Как можно извиняться за то, что вышло случайно?

– Еще как можно. Извинись.

Мальчик напялил на голову большой дуршлаг, так что лица не было видно.

– Мне очень жаль, что я не могу прийти, – произнес он нарочито фальшивым тоном. – Так говорят взрослые, когда не хотят что-то делать.

Его глаза озорно блестели сквозь дырки.

– Бесполезно, – сказала Клэри Луизе. – Проще притвориться, что он ничего не говорил.

Та согласилась. Иногда Нору заносило, однако она была упряма и ни за что не уступила бы перед детьми.

– Ладно, Невилл, просто скажи тихонько: «Я извиняюсь».

Тот взглянул на нее и зашевелил губами.

– Вот, сказал – так тихо, что никто не слышал, кроме меня.

– Ну и все. – Нора закинула корзинку через плечо. – Много шума из ничего.

– Мокрое место от мухи, – согласился Невилл, снимая решето.

– Пойдемте уже! – воскликнула Клэри. До чего все любят ковыряться!

Лучшая черничная поляна находилась в дальнем конце луга, возле небольшой рощицы. Сухая трава стояла высоко – еще не косили. Листья на деревьях уже начинали желтеть, ветви каштанов чуть пригибались, нагруженные шипастыми плодами. Наконец-то они смогут их пожарить, думала Полли; в прошлом году тоже собирались, но, как всегда, уехали в Лондон.

– Как думаешь, что нас ждет? – спросила она Клэри.

– Останемся тут и будем учиться с мисс М – иначе ее бы сюда не позвали. А мальчики, наверное, поедут в школу – она ведь за городом, – и Невилл тоже. Он становится ужасно испорченным.

– Но… если мы останемся тут, а наши отцы в Лондоне или еще где, что же будет, когда на нас нападут?

– Ну перестань! Они приедут на выходные. И никто на нас не нападет, у нас же есть флот.

Полли промолчала, охваченная чувством беспомощности: чем больше люди пытаются тебя разуверить, тем меньше ты им веришь.

К этому времени они добрались до пологого холма, спускающегося к соседней рощице – той самой, где ей в прошлом году померещился танк. В ветвях боярышника вились побеги ежевики; там и сям попадались кроличьи норы и кротовьи холмики, а в дальнем конце когда-то был искусственный прудик, от которого осталось лишь влажное болотце, окруженное чахлым камышом. На Пасху здесь цвели примулы, а в июне – маленькие пурпурные орхидеи. Сейчас же высокие деревья сияли мягким золотым светом, а в листве блестели ягоды ежевики и боярышника, перемежавшиеся длинными, запутанными клоками лишайника.

– Так, все рассыпались и начали собирать! – скомандовала Нора. Ну прямо как школьная экскурсия, подумала Луиза. Остальные поспешно разбрелись кто куда, подальше от Норы, так что ей пришлось держаться рядом с кузиной, иначе это было бы невежливо.

Пробираясь вперед, они случайно вспугнули фазана. Птица неуклюже отбежала на несколько метров, но тут за ней погналась Лидия. Фазан вспорхнул и, шумно хлопая крыльями, улетел прочь.

Невиллу быстро надоело собирать ягоды, к тому же он опрокинул свой дуршлаг и совсем потерял интерес. Вместо этого он полез исследовать кроличьи норы: ему втайне хотелось увидеть, что там внутри. Если б можно было расширить вход, то как-нибудь удалось бы проскользнуть… Он даже Лидии не рассказывал о своих планах: гораздо веселее упомянуть так, между прочим, когда они будут купаться вечером: «А я сегодня лазил в кроличью нору. Знаешь, там совсем как у Беатрис Поттер[2]: на корешках висят маленькие сковородочки, а пол гладкий и посыпан песком. Кролики мне ужасно обрадовались». Он представил, как они прыгают к нему на колени – мягкие, пушистые, с прижатыми ушками и доверчивыми глазками-бусинками. Только вот чем копать? Решето оказалось бесполезным, тогда он снял сапог и попытался ковырять им землю, но он был слишком мягкий и податливый, а когда надел обратно, туда набились мелкие камешки, так что пришлось снять. Надо будет стащить у Макалпайна лопату, подумал он, хромая навстречу остальным, и тут, конечно же, наступил на колючку.

Всем стало его жалко, и никто не обратил внимание на отсутствие ягод. Нора велела ему сесть, взяла в руки ступню и надавила пальцами. Два шипа вылезли, но третий сидел слишком глубоко.

– Можно высосать, – предложила Нора, и все с сомнением поглядели на чумазую ногу. – Он же твой брат, – повернулась она к Клэри, однако та вовсе не пылала энтузиазмом.

– Вот если бы его укусила гадюка, тогда другое дело, – сказала она, – а тут обычная колючка…

– Это всего лишь ежевика.

– Нет, это розовый шип, и довольно большой. Если продолжать идти, он залезет еще глубже.

– И вылезет с другой стороны! – обрадовалась Лидия.

Столпившись, дети наперебой высказывали предположения, но толку от этого было мало.

– Ладно, – вздохнула Нора. – Давай сюда ногу.

Она села напротив, взяла его ступню в ладонь, поплевала и обтерла своим платьем. Грязи не видно будет, подумала Луиза, на таком жутком узоре из оранжевых с черным пятен и полосок – не то зебра, не то жираф. Пососав немного, она снова надавила пальцами, и наконец шип – довольно крупный – вылез наружу.

– Что ж ты носки не надел, – мягко упрекнула она его. – Одолжите ему кто-нибудь носок.

Лидия повиновалась.

– Хотя если б началась бомбежка, ты бы побежал как миленький, – констатировала она.

– Пойдемте домой, – вдруг предложила Полли, и Клэри поняла, что упоминание о бомбежке ее растревожило.

– Поблагодари Нору, – велела Клэри брату.

– Я как раз собирался, – огрызнулся Невилл, – а ты взяла и все испортила! Я потом, когда настроение будет, – пообещал он Норе.

Самый обычный день, думала Полли на обратном пути. Сколько еще таких обыденных, спокойных дней им отпущено? Она покосилась на Клэри, которая медленно тащилась рядом.

– О чем задумалась?

– Так… Пытаюсь описать того фазана, как он выглядел в точности – как птица в маскарадном костюме, немножко напоминает военный мундир. И еще походка странная, шаткая, враскачку, будто у пьяного…

– Зачем тебе это? Не знала, что ты интересуешься птицами.

– Да не особенно. Просто… вдруг пригодится в книжке. Я стараюсь запоминать всякое.

– А…

Тетя Рейч взвесила чернику: все вместе они набрали почти пять кило. После чая бабушка выдала каждому по мармеладке, а Дотти расплакалась – миссис Криппс отругала ее за то, что та плохо отмыла таз для варки, и теперь ягоды могут забродить.

Вечером по дому витал пряный запах варенья; даже на верхней площадке его учуяла тетя Долли, проходя из спальни в ванную, чтобы замочить плоды сенны.

В шесть часов всех позвали слушать по радио обращение короля. В полном молчании собравшиеся следили за его напряженной, прерывистой речью.

– Бедный король! – воскликнула Лидия. – Мало того, что заикается, да еще приходится выступать!

Хорошо, что он не захотел стать актером, заметила Луиза – это было бы ужасно; ему пришлось бы молча ходить по сцене туда-сюда с копьем наперевес. Потом некий Дж. Б. Пристли читал свое сочинение, и только начали передавать выступление блестящего Сэнди Макферсона на органе, как горничным велели накрывать на стол к ужину, детей отправили наверх мыться, а взрослые, которым совершенно нечем заняться, попросту выключили радио.

– Сами не хотят слушать и нам не дают! – возмущалась Клэри. Однажды она лично видела, как Макферсон выходил из оркестровой ямы – играл на органе в большом лондонском кинотеатре, – и ждала возможности похвастаться. – А мы должны слушать, как они играют часами! Иногда, – добавила она справедливости ради.

– Да все равно Франция вступила в войну, – весело откликнулся Тедди. – Ой, Кристофер, извини… Ну ты понял, что я хотел сказать – так дружнее.

Они устроились на полу и смотрели, как Кристофер заворачивает кусочки печени в кроличий пух. Сова – неясыть – сидела на шкафу и внимательно наблюдала за его действиями; маленькие, чуть вытаращенные глазки придавали ей слегка недовольный вид. Кристофер нашел ее еще птенцом на вересковой пустоши возле Хэмпстеда: у нее была сломана лапка. Он наложил шины и вынянчил, и она сделалась совсем ручная. Саймону тоже хотелось такую, однако он понимал, что ему не позволят держать ее в школе.

Неожиданно сова спикировала вниз и с тихим шуршанием приземлилась Кристоферу на плечо. Тот поднял на ладони кусочек еды, сова взяла его и взлетела обратно на шкаф; выражение загадочного возмущения при этом не изменилось.

– Ты ее когда-нибудь выпускаешь? – спросил Тедди.

– Пытался один раз. Она просидела целый день на дереве, а когда я вечером принес еды, слетела вниз и вернулась домой.

Он умолчал о том, что попытка была чисто символической данью уважения к ее свободе – втайне Кристофер хотел оставить ее у себя насовсем. Правда, теперь школу могут эвакуировать в другое место; кто знает, вдруг там нельзя держать животных? Ладно, что-нибудь придумает.

Сова слетела вниз за очередным куском: на этот раз она чуть не потеряла равновесие и впилась когтями в плечо Кристофера. Саймон и раньше замечал, что его плечи покрыты ранками, однако тот, похоже, не обращал на это внимания.

* * *

Первый вечер войны ничем не отличался от обычных вечеров: обыденное укладывание детей и дежурные протесты – чисто из принципа.

– Скоро они начнут нас укладывать раньше Уиллса и Роланда, – ворчала Лидия, – а ведь Уиллсу всего два, а Роланду вообще ноль!

– А вот нас с Моникой на Беркли-корт купали только после ужина, не раньше девяти часов, – заявила Джуди.

Сегодня отец забрал ее от школьной подруги, у которой она гостила, и теперь она бесконечно хвасталась, как там было здорово. Им уже пришлось выслушать, что у Моники целых два пони, к чаю подавали эклеры, у них есть мороженица и бассейн, и озеро с лодкой, и еще Моника укладывает волосы, и у нее есть настоящее жемчужное ожерелье.

– Бла-бла-бла, – передразнил ее Невилл. Он сидел на полу и пытался выяснить, смог бы он сам высосать у себя шип из ступни. Оказалось – смог бы.

– Господи, что ты делаешь? – воскликнула Джуди.

– Так, ногти кусаю – для разнообразия.

– Фу, какая гадость! Лидия, тебе не кажется, что это ужасная гадость?

– Его ноги – пусть что хочет, то и делает, – надменно отозвалась Лидия. Втайне она считала проделки Невилла одновременно ловкими и противными, но сейчас их объединяла неприязнь к Джуди.

– А у Моники своя ванная, – снова затянула Джуди, едва Эллен появилась в дверях и позвала их купаться.

– Ага, и даже своя голова, и нос, и зубы…

– …и задница, – докончила Лидия, и Невилл расхохотался.

В Большом доме старшие дети ужинали в холле, поскольку давно выросли из молока и печенья в кроватках, а столовую оккупировали взрослые, так что их лишили обычных привилегий. На ужин был фарш и картофельное пюре с фасолью. В небе, поделенном на дольки косыми потолочными рамами, медленно сгущались краски – из фиолетового в цвет индиго. Когда небо светлое, деревяшки темные, отметила для себя Клэри, а на фоне сумерек, наоборот, светлеют. Сверху доносился шум льющейся воды, хлопанье дверей – привычные звуки подготовки к ужину. Бесси, черный лабрадор Брига, лежала у ног Кристофера, устремив на него немигающие ореховые глаза с жадностью, которую она пыталась замаскировать преданным обожанием. Он погладил ее, но кормить не стал. Год назад у него был тайный лагерь в лесу – уход от реальности в мир приключений; теперь все это казалось призрачным, далеким, осталось в детстве, но что взамен? За последний год в школе ему хорошенько объяснили, каково это – быть пацифистом: насмешки, открытое презрение, травля…

Лишь мистер Милнер, преподаватель классических языков, его понимал. Сперва греческий как-то не пришелся по душе, однако мало-помалу он вошел во вкус – ему понравился сам мистер Милнер, особенно его манера высказываться. Кристофер вечно рисовал что-нибудь – в основном птиц или животных; частенько в своих тетрадках, предназначенных для домашней работы. Когда мистеру Милнеру на глаза попался рисунок совы с отдельными набросками когтей или распахнутого крыла, он не стал иронизировать или осуждать, просто воскликнул:

– Здорово, ты знаешь, действительно здорово! Ты много рисуешь?

– Ну так… – промямлил Кристофер.

– Вот и правильно! Если хочешь стать настоящим художником, главное – все время практиковаться. Терпеть не могу эти тонкие книжечки, концерты раз в жизни… Как бы талантлив ты ни был, всегда важно помнить: чем больше, тем лучше.

Перед самыми каникулами, после экзаменов, он неожиданно подарил ему пачку превосходной бумаги, очень плотной, белоснежной, приятной на ощупь.

– Вот у меня тут случайно завалялась; надеюсь, ты найдешь ей лучшее применение.

Мистер Милнер знал и о его пацифизме, и оказался единственным, кто вел себя, будто это совершенно естественная позиция – спросил только почему и внимательно выслушал ответ.

– Что ж, Кристофер (он звал по имени лишь тех, кто ему нравится), принципы – очень дорогая вещь – или могут даться дорого…

Мистер Милнер был толст и лысоват, отчего брови смотрелись еще гуще; голос имел хриплый, часто срывающийся, когда он чем-то особенно увлекался. Всегда носил один и тот же твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, не слишком чистые галстуки и ботинки для походов в горы. Смеялся вот так: «Хо-хо-хо!» – переходя на хрип. Школа была хороша тем, что рядом нет отца, а вот в остальном не очень – кроме мистера Милнера.

От того, что я против, разницы никакой, думал он, ведь я один – и тут же в голове прозвучал голос мистера Милнера: «Каждый человек имеет значение, милый мальчик, даже если только для себя. Не принижай свою значимость…»

– Чего улыбаешься? – прервал его размышления Невилл.

– Так, ничего особенного, – ответил он и тут же подумал: я солгал и даже не заметил этого. Надо будет завтра посчитать, сколько раз такое случится. С другой стороны, если считать нарочно, то много не получится. Мистер Милнер что-то такое говорил про похожее состояние, в котором человек пишет дневник.

* * *

За ужином Полли была рассеянна, поковыряла фарш и отказалась от яблочного пирога. Она вспоминала прошедший год, когда Оскар еще был жив и потерялся; потом его нашли, окоченевшего, в дальнем конце сада. Ветеринар сказал – похоже, машина переехала: сломан позвоночник. Еще одни торжественные похороны, и после этого она решила больше не брать котят, пока не обзаведется своим домом. Сейчас она была рада принятому решению: не нужно бояться, что питомец отравится газом. Папа хотел подарить ей котенка на день рождения, но она сказала, что уже слишком взрослая. «В моем возрасте это несолидно», – заявила она. «Что ж, тебе лучше знать», – ответил отец. Интересно, почему люди всегда так говорят, когда несогласны? Если честно, ей было немножко грустно оттого, что больше не хочется заводить котят. С другой стороны, наверное, подсознательно она всегда понимала, что война никуда не денется, просто маячит на горизонте, выжидая время и потихоньку разрастаясь грозовой тучей. И вот теперь война началась, а все по-прежнему. Если бы только папа не уезжал в Лондон; если бы они могли остаться дома, все вместе, тогда уже не так страшно, что бы ни случилось. Так хотя бы не нужно пытаться верить в Бога.

Рядом сидела Бесси. Почуяв, что у Полли на тарелке осталась еда, она привалилась всем телом к ее ноге. Кристофер обернулся к ней, улыбаясь.

– Не корми ее, она и так слишком толстая для своего возраста. Только хуже сделаешь.

– Я знаю.

Бесси не дадут противогаз. Люди добры к животным, но только до известных границ.

Тедди с Саймоном обсуждали крикет. Они все чаще и чаще разговаривали о вещах, которые ее совсем не интересовали. Если у нее будут дети, она отправит их всех в одну школу, чтобы общались и проводили время вместе. Эта мысль ее слегка подбодрила. Она спросила Кристофера, согласен ли он, и тот кивнул. Тут встряла Нора с рассказом о какой-то современной школе в Девоне, где дети ужасно испорчены.

– В каком смысле? – поинтересовалась Клэри.

– Ну, им позволяют делать все, что хочется. Они там мастерят поделки из дерева и всякое такое – не слишком образовывает, как по мне.

– А чем это может испортить? – удивилась Клэри. – Я так, наоборот, становлюсь гораздо лучше, когда делаю что хочу.

– Всем нужна дисциплина, – заявила Нора. – Вот мне точно нужна.

– Ну мы же все разные, – возразила Клэри.

Кристофер подавился от смеха, а Нора покраснела.

Обычный вечер, как и любой другой, снова подумала Полли. Тут к ним спустилась тетя Рейчел в синем муаровом платье с пелериной.

– Ну что, солнышки, хорошо поели?

– А если б мы ответили: нет, ужасно? – спросил Саймон.

– Тогда я бы сказала: «Поделом тебе, глупая старая тетка, за то, что задаешь дурацкие вопросы».

Она направлялась в гостиную, но Бриг услышал ее голос и позвал из кабинета.

– Рейчел! Ты-то мне и нужна! – И она развернулась и зашла к нему.

– Бедный Бриг, – вздохнула Клэри. – Только представьте себе – не иметь возможности читать!

– И ездить верхом, и водить машину, – добавил Тедди, что в его представлении было гораздо хуже.

– Он уже давно не водит, Тонбридж ему не позволяет. Зато он сам ездит в поезде.

– Бракен встречает его на Черинг-Кросс.

– Бракен так раздобрел! Папа говорит, придется покупать машину побольше, чтобы влез. Так, глядишь, ему понадобится грузовик, а когда его призовут, то вообще целый танк. Саймон, пойдем доиграем. – И они направились в бильярдную.

– А давайте в карты, – предложила Клэри. Не то чтобы ей особенно хотелось, просто нужно отвлечь Полли от мыслей о войне. – Может, в «Память»? – Эта игра ей удавалась лучше других.

Полли наморщила лобик.

– Или в «Демонов»?

Луиза тоже догадалась насчет Полли и поддержала идею. Девочки поднялись наверх, в старую детскую, где теперь спали Клэри с Полли, и вытащили карты. Кристофера упросили присоединиться, но он все время проигрывал и наконец ушел, сказав, что лучше пойдет читать.

* * *

За ужином в столовой о будущем не говорили: всевозможные спекуляции давно исчерпали себя, и каждый углубился в свой внутренний мир страхов и сомнений – у всех имелись на то веские причины, и было бы эгоистично и малодушно обсуждать их с остальными. Ели суп из спаржи – последний урожай этого года, а также бычьи хвосты со свеклой в белом соусе и пюре с морковкой и горошком. На десерт – «русскую шарлотку», любимый пудинг миссис Криппс. Эдвард назвал его «мокрым пирогом» и решил дождаться сыра. Даже он был непривычно молчалив. Драгоценная древесина снова промокла в реке, однако мужчины никогда не обсуждали дела в присутствии семьи. Интересно, как там Диана? Приехал ли Ангус, и если да, спят ли они вместе? Конечно, не ему судить: в конце концов, они с Вилли… однако мысль об этом была не по душе. Он взглянул на Вилли: платье цвета сливы с драпированным воротником совсем ей не шло. Пока одевались к ужину, чуть не поссорились: она заявила, что не готова всю войну просидеть за городом с маленьким ребенком; она просто сойдет с ума! Если в Лондоне нужно оставить только один дом, пусть это будет Лэнсдаун-роуд.

– На неделе там может жить Хью, да и остальные пусть приезжают, когда надо.

Тут Эдвард умолк: при таком раскладе шансы видеться с Дианой сильно уменьшаются, однако возразить нечего.

– Посмотрим, как жизнь сложится, – только и сказал он.

Эдвард заметил, что отец ищет портвейн, который стоял справа от него. Он поднялся, обошел кругом и налил ему, затем подвинул графин дальше.

– Зоуи, портвейн у тебя, – сказал он. Та вздрогнула и передвинула графин Хью. Какая хорошенькая! На ней было платье с запа́хом вроде халата, цвета морской волны, расшитое цветами; волосы гладко зачесаны назад и убраны в сеточку по-викториански. Изумительный цвет лица – рядом с ней остальные женщины выглядели поблекшими и обветренными, хотя в последнее время она была ужасно бледной. Может, Руп воспользовался его советом насчет поторопиться с новым малышом?

Дюши прекрасно понимала, что мужчины хотят обсудить дела, и сразу после десерта (она не одобряла сыр на ночь) подала знак – женщины вышли в гостиную. Айлин принесла кофе.

– Мамочка, прежде чем ты начнешь играть, мне нужно раздать вот это, – сказала Рейчел. – Бриг хочет, чтобы их повесили на каждую дверь спальни.

– «Инструкции на случай налета», – прочла вслух Сибил. – Господи, кто это напечатал?

– Я. Экономка в приюте сказала – нужно раздать их нянечкам, а Бриг распорядился, чтобы они были у каждого. Правда, вышло неважно – я печатаю как корова копытом.

На это ушла куча времени, подумала Сид. Судя по всему, Вилли пришла в голову та же мысль.

– А что, копирки нет?

– Есть, но ужасно старая. Я все равно делаю кучу ошибок, так что без особой разницы.

Инструкция была весьма разумной и регламентировала как дневные, так и ночные действия.

– Хотя, конечно, ночью налетов не будет – они же сами ничего не увидят, – предположила Вилли.

– До тех пор, пока мы обеспечиваем тщательное затемнение.

Какое-то время решали, кто за чьих детей отвечает в таких случаях, затем воцарилась тишина.

Вечер, заполненный привычными домашними занятиями – Сид с Дюши играли сонаты Моцарта, затем мужчины вышли из столовой и присоединились к дамам, – был отмечен небольшими паузами, когда тихое постукивание спиц или шорох рассыпающегося полена в камине или стук ложечки о кофейную чашку лишь подчеркивали погруженность присутствующих в свои тревоги.

Опуская крышку пианино, Дюши заметила:

– Помните, как в прошлую войну стало непатриотичным играть немецкую музыку? Какая глупость!

– Ну не все же так думали! – убирая скрипку в футляр, воскликнула Сид.

– Лишь те, кто давал мужчинам с плоскостопием или близорукостью белые перья[3], – сказала Рейчел.

– Наверняка немцы в этом плане еще хуже, – предположил Хью.

– Ну, для них не такая большая потеря: в Англии нет выдающихся композиторов, – возразила Рейчел и, спохватившись, поднесла ладонь ко рту – как-никак отец Вилли был композитором. Хорошо еще, что леди Райдал решила ужинать в постели!

Однако Вилли, горячо любившая отца (пожалуй, как никого в жизни), вдруг вспомнила запись в его дневнике о своей поездке в Германию молодым студентом: ошеломленный количеством доступной музыки, он чувствовал себя словно собака, выпущенная на поле с кроликами.

– Говорят, Гитлер любит Вагнера, – вставила Сибил; она закончила второй носок и вытащила первый из сумки, чтобы отдать мужу. Слава богу, наконец-то: вязать носки ужасно муторно, но Хью так радовался, что она считала своим долгом пополнять запасы.

– Охотно верю. – Дюши терпеть не могла Вагнера: по ее мнению, он слишком далеко заходил в ту сторону, о которой ей совсем не хотелось думать.

– Спать! – воскликнул Эдвард. – Завтра вставать рано.

Он глянул на братьев.

– Хью, подвезешь Рупа, ладно? Мне надо по пути заехать по делам.

* * *

Руперт бессознательно оттягивал момент, когда им с Зоуи придется подняться в спальню. Выйдя из ванной перед ужином, он застал жену сидящей возле туалетного столика. Он слегка приподнял ее лицо за подбородок. Она явно плакала: веки с голубоватыми прожилками немного припухли. Как ни странно, она улыбнулась, сняла его руку с плеча и засунула под шелковое кимоно. Глядя в ее изумительные заплаканные глаза неопределенного цвета, он вздрогнул и наклонился ее поцеловать, но она закрыла его губы ладонью и шаловливо мотнула головой в сторону постели. Внезапно он ощутил прилив беззаботного веселья – вернулась его прежняя, юная Зоуи.

Теперь же, после ужина, пока они тихо поднимались по ступенькам на галерею, ведущую в их спальню, те идиллические полчаса, прерванные – возможно, к счастью – Пегги, которая постучалась и тут же вошла, казались сном – то ли было, то ли нет… Пегги задохнулась и покраснела от смущения, но без нее они ни за что не успели бы к ужину. Оба поспешно бросились одеваться, смеясь; Зоуи закрутила еще влажные волосы в шиньон и застегнула платье, которое он купил ей на прошлое Рождество.

– Даже накраситься времени нет, – посетовала она. – Как думаешь, сойдет?

– Ты такая… – начал он, но передумал. – Люблю тебя – вот и все. Для меня всегда сойдет.

Однако сейчас, по завершении довольно тягостного вечера ett famille[4], он уже пожалел, что ранее обещал обсудить с ней будущее: его намерение отправиться на флот (если возьмут), ее взгляды на происходящее. Обсуждение неизбежно перейдет в ссору: она плохо воспринимала доводы, которые ей попросту не нравились, и это его частенько раздражало; в такие минуты он про себя обвинял ее в сознательном саботаже, а вслух проявлял терпеливую агрессию, и тогда она дулась. Ему не хотелось завершать день на такой ноте, и, поскольку они уже занимались любовью (до недавнего времени – действенный способ разрешения подобных споров), он боялся, что их ждет напряженная, бессонная ночь.

Он ошибся. Произошло примерно то же самое, что и до ужина; впрочем, на этот раз без флера легкомысленной страсти, все было гораздо приятнее: ни чувства вины за выпавшие ей испытания, ни беспокойства за то, что он не сможет ее удовлетворить. Когда они тихо лежали рядом в блаженном молчании, она вдруг сказала:

– Руперт, я тут подумала…

Он упал было духом, но все же взял себя в руки. Ничего, он будет спокоен и терпелив и как-нибудь убедит ее в том, что некоторые вещи неподвластны нашим желаниям.

– Да?

– Давай найдем письменный стол в подарок Клэри? Такой, знаешь, старинный, с потайным ящичком. Я подумала – может, попробовать тот магазин в Гастингсе, куда ходит Эдвард…

– Cracknell.

– Да, он самый. Как считаешь, хорошая идея?

– Замечательная! – Его глаза наполнились слезами. – Поедем в следующие выходные.

– Только пусть это будет секрет.

– Разумеется! Ты же не думаешь, что я ей расскажу? – вознегодовал он шутливо.

– До Рождества еще далеко. – Она высвободилась и поднялась.

– Ты куда?

– Надо отложить кое-какую одежду для Пегги на завтра, – пояснила она, натягивая сорочку через голову.

Странно, думал он, надевая пижаму и открывая окно, чтобы впустить сырой, прохладный воздух, – странно, что они обсуждали всего лишь предмет мебели – пустяковую задачу на выходные. И тут же в голову пришла противоречивая мысль: может, лучше и правда им было поговорить – серьезно, без ссор – о том, что их ждало. Выключив свет и поцеловав ее на ночь, он мысленно обругал сам себя за то, что вечно предъявляет к ней завышенные требования.

* * *

– Ты и есть – по крайней мере, для меня.

Эдвард и Вилли повезли Джессику с Реймондом до коттеджа на машине, поскольку Реймонд сильно хромал. Сибил с Хью отказались: нет, спасибо, они прогуляются на свежем воздухе. Сибил так усердно светила фонарем перед Хью, что сама споткнулась.

– Иди с другой стороны, я буду держать тебя за руку.

– Красота в глазах смотрящего, – пошутила она.

– Не согласен. Да и неважно: как бы ты ни выглядела в моих глазах, или в своих, я все равно люблю тебя и всегда буду любить, что бы ни случилось.

Последние слова вырвались помимо воли. И кто меня за язык дернул, подосадовал он на себя.

Воцарилось молчание. Он уже понадеялся, что она не заметила, но тут она сказала:

– Я готова вынести что угодно, если мы все будем вместе. А теперь Саймон в школе, ты в Лондоне… Хью, было бы разумно держать дом открытым. Уиллс с Полли останутся здесь, а мы бы приезжали на выходные. Правда же?

– У меня не будет ни минуты покоя, как вы там одни – не дай бог налет или еще что, и я к вам не успею. Нет, об этом не может быть и речи. – Он сжал ей руку. – Я буду приезжать по выходным, регулярно, как кукушка из часов, обещаю.

А как же она? Это у нее не будет ни минуты покоя всю неделю! Возражение чуть не сорвалось с языка, но она молча проглотила горькие слова. Если кому-то из них придется волноваться, пусть это будет она. Мысль о том, что он станет переживать, была невыносима.

Уже в постели он сказал:

– Знаешь, мне кажется, все кончится быстрее, чем мы рассчитываем. Вряд ли Гитлеру понравится линия Мажино – все будет не так, как в прошлый раз; к тому же американцы могут вскоре присоединиться… Так что долго он не протянет.

– Конечно, ты прав, – сказала она, делая вид, будто поверила и успокоилась.

Луиза

Январь 1940

– А, Луиза! Добро пожаловать! В этом семестре ты будешь самой старшей.

Мисс Реннишо стояла в холле в своем обычном твидовом костюме с узором, напоминающим вспаханное поле, невосприимчивая к ледяным порывам ветра, которые сопровождали каждого входящего. Снаружи вся парковка была забита машинами; шоферы вытаскивали из багажников громоздкие кожаные чемоданы. Вскоре появился и Бракен с ее старым чемоданом, принадлежавшим еще отцу и перевязанным ремешками, потому что заcтежки почти не держали.

В холл выбежала сестра-близнец мисс Реннишо – как ни странно, на добрых два фута ниже ростом своей внушительной сестры – и что-то тихо пробормотала.

– В верхнем ящике стола, Лили. Не перестарайся, – ответила та.

Луиза взяла чемодан.

– Спасибо, Бракен.

– Пожалуйста, мисс.

Он коснулся фуражки и растворился в темноте. А, все равно, думала Луиза, вяло поднимаясь по лестнице за Блейком, школьным садовником, который нес ее чемодан. Ее отвели в ту же комнату, что и прежде, – мансарду на верхнем этаже с двумя маленькими слуховыми окнами. В тот первый, ужасный семестр она делила комнату с Норой, а потом, когда та выбыла из-за войны, с занудой Элизабет Крофтон-Хей, которая вечно болтала о балах, выходах в свет и тому подобных вещах. Другой излюбленной темой для разговора был Айвор Новелло; Элизабет смотрела «Танцующие годы» четырнадцать раз, однако настоящего интереса к театру не питала. Она тоже выбыла, и в этом семестре ожидалась новенькая, но пока никто не приехал, и Луиза поспешно заняла лучшую кровать у окна. Комната ничуть не изменилась: две железные кровати с голубым покрывалом; два комода с маленьким зеркалом на стене; два узких шкафчика и два стула с плетеными сиденьями. Темно-синий линолеум был так отполирован за долгие годы, что шерстяной коврик возле каждой кровати скользил по комнате от малейшего прикосновения. Она присела на кровать, не снимая пальто: было слишком холодно, даже мебельная политура не пахла. Внезапно накатило ощущение полного безразличия. Впрочем, чувство тоски по дому исчезло давно, где-то в середине прошлого семестра. До того она боялась даже думать в том направлении – сразу начинало болеть где-то внутри, хоть и не всегда. (Такое частенько случалось в первом семестре; бывало, она месила тесто или сидела в столовой, кругом болтали, и только она успевала подумать, что все не так уж и плохо, как отчаяние накрывало с головой – приходилось все бросать, бежать в спальню, сворачиваться калачиком на постели и плакать.) Однако мало-помалу она начала привыкать: перестала бить чашки и ощущать тошноту; иногда по целым дням не вспоминала о доме. Правда, настроение от этого не улучшилось. На Рождество она поговорила с Полли (в конце концов, та находилась в том же положении: после стольких лет тревожных ожиданий всяких ужасов война нисколько не изменила привычного, монотонного течения жизни – по крайней мере, пока). Полли тогда призналась, что хоть и успокоилась, лучше все равно не стало. Впрочем, добавила она, как-то не верится по-настоящему, что война будет мрачной и скучной. А Клэри вставила: на месте финнов они бы точно испугались – у нее совсем нет чувства такта. Вообще-то, есть и другие поводы для беспокойства: прослушивание, например. Ей удалось убедить родителей дать ей шанс всего на одну пробу – если провалится, то и дело с концом, научится печатать и пойдет работать в контору. Они согласились лишь потому, что план отправить ее во Францию учить язык в семье провалился (куда уж теперь, когда война началась), и мать не придумала другой альтернативы; она слишком молода – в марте ей исполнится семнадцать, – чтобы вступить в армию или еще какой-нибудь ужас, слава богу! Это просто невыносимо: долгие годы тебя держат за ребенка, заставляют учить уроки, и вот когда появляется заветная мечта, ее отбрасывают в сторону как эгоистичную и легкомысленную! Женская служба ВМС или Территориальный корпус наверняка мало чем отличаются от школы-интерната. Значит, если удастся поступить в театральную школу, ей дадут отсрочку на год, а за год многое может случиться. Конечно же, она эгоистка; это выявил еще «святой» семестр с Норой. Обе мисс Реннишо принадлежали к «Высокой церкви», и посещение служб являлось практически обязательным, хотя с ними можно и не ходить, а выбрать другую церковь, где не кадили фимиам. Нора восприняла эти правила с присущим ей пылом и потащила Луизу за собой. Раз в неделю она преклоняла колени в маленькой будке, и хотя поначалу было сложно придумать, в чем исповедаться (однажды Луиза даже присочинила кое-что), мало-помалу становилось все проще; с каждым разом ее характер «ухудшался». «Я горда, мстительна, честолюбива», начала она как-то раз, однако отец Фрай быстро ее раскусил и заявил, что Гамлет только желал быть таковым; в любом случае для исповеди это слишком общие фразы. Тогда ей пришлось спуститься с небес и признаться, что она не хочет чистить туалеты или мыть полы на дежурстве в школе, и они снова вернулись к гордыне. Когда она пожаловалась Норе, что не становится от этого лучше, скорее наоборот, та назидательно заметила: человек не может расти над собой, пока не осознает, насколько он слаб и ничтожен. Она даже придумала устраивать по вечерам «тренировочную» исповедь. Справедливости ради Нора и в себе выискивала бесконечные недостатки – или грехи, как она их называла; и каждый раз Луиза понимала, что это про нее. Однажды они увлеклись и чуть ли не устроили соревнование, кто хуже. Повседневная жизнь превратилась в минное поле. Минутная слабость – и все, считай, нагрешил. «Вот почему это так важно и так захватывает!» – воскликнула Нора, хотя Луиза вовсе не разделяла ее энтузиазм. Теперь она чувствовала, что совсем не любит Бога (хоть и верит), он ей вообще несимпатичен – но это, конечно, грех такого масштаба, что Норе лучше не рассказывать. Правда, отец Фрай выслушал на удивление спокойно, сказал только, что в ее возрасте чувствовал то же самое. Это замечание одновременно успокоило и задело ее легкой ноткой пренебрежения.

А потом Нора уехала работать в детский приют тети Рейчел – эвакуированных вернули в Лондон. Элизабет Крофтон-Хей оказалась вовсе не религиозна, хоть и посещала церковь каждое воскресенье. Поначалу было интересно наблюдать за тем, как она наводит макияж, стирает чулки мылом «Люкс» и носит ожерелье из жемчужинок, которые ей дарили крестные по одной на каждый день рождения. Однако куда более интересный опыт – семестр во Флоренции и долгий уик-энд в Сандрингеме – почему-то не вдохновлял ее на разговоры, и Луизе быстро наскучила вечная болтовня об Айворе Новелло.

Она подошла к двери посмотреть, с кем будет жить. На клочке бумаги значилось: «Луиза Казалет и Стелла Роуз». Почему-то сразу представилась высокая блондинка с прямыми волосами, струящимися по спине, как на иллюстрациях к сказкам. Стелла – подходящее имя для героини. Луиза решила распаковать чемодан и поискать толстый свитер.

Стелла прибыла лишь к концу ужина: она опоздала на поезд и пропустила школьное такси – пришлось ждать следующего. Ей подали ужин; мисс Реннишо предложила Луизе составить новенькой компанию, и они одни остались в большой столовой.

Стелла совсем не была похожа на принцессу: курчавые черные волосы, кожа оливкового цвета без малейшего румянца, узкие зеленовато-серые глаза, высокие скулы, выступающий нос и бледный, удивительно изящный рот с крохотной родинкой чуть пониже губ. Тут Луиза осознала, что Стелла разглядывает ее с не меньшим любопытством. Обе смущенно улыбнулись.

– Ты не скучаешь по дому?

– В смысле?

– Ну, первый вечер в чужом месте…

– Да нет, что ты! Я, наоборот, рада: когда отец узнает, что я опоздала на поезд, он такое устроит!

– А твоя мама?

– Она волнуется, когда он волнуется, так что в результате выходит то же самое. Как тут вообще?

Луиза честно ответила: не так уж плохо, однако Стеллу ответ не удовлетворил. К тому времени, как была съедена яблочная шарлотка, она дотошно расспросила Луизу обо всем и выяснила, что существуют три типа работы – готовка, стирка, уборка; каждую неделю они меняются. Готовке их обучают две поварихи, низенькая мисс Реннишо учит прибираться, а старая ироничная ирландка, мисс О’Коннелл, заправляет прачечной. Работа начинается с утра, потом перерыв; в пять, после чая, продолжение и так до самого ужина.

– Хуже всех мисс О’Коннелл: однажды она заставила меня три раза гофрировать стихарь – как только я заканчивала, она все сминала, окунала в крахмал и велела переделывать.

Стелла уставилась на нее и вдруг расхохоталась.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь!

– Ну, ты же знаешь, что такое стихарь? Это белая накидка, которую священники носят в церкви.

– Ах да, – поспешно отозвалась та.

– Ну а гофрировочный утюг…

Тут в дверь просунулась мисс Реннишо-маленькая и сказала, что Стелле звонит отец. Та скорчила гримаску ужаса, однако видно было, что она и вправду напугана. Проворно вскочив, Стелла выбежала вслед за мисс Реннишо; последняя вернулась через минуту и велела Луизе убрать остатки еды в кладовую. Выполнив поручение, Луиза принялась околачиваться в коридоре. Из кабинета доносился голос Стеллы между паузами.

– Да, папа, я знаю… Да, ты прав… Я же извинилась! Не знаю… Так получилось… Да, ты прав… Ну папа, это же не конец света!.. Прости… Я не знаю, что еще сказать…

Казалось, разговор продолжается вечно. В голосе Стеллы зазвучали слезы, и Луизе стало ее ужасно жалко. Наконец та вышла, комически закатывая глаза к потолку и пожимая худенькими плечами.

– О господи! – выдохнула она. – У мамы жуткая мигрень, из-за телефонных звонков отложили ужин, меня никуда нельзя выпускать, потому что я безответственная эгоистка, и он уже готов приостановить мое содержание на целый семестр.

– Мне показалось, ты…

– Плакала? Пришлось изображать, а то бы он никогда не закончил. Ох уж эти предки! У тебя тоже со своими проблемы?

– Да нет… То есть бывает…

– Скорей бы вырасти!

– И не говори!

Так возникли первые ростки взаимного расположения. Еще больше Луизе понравилось, что Стелла, в отличие от остальных девушек, совсем не стремилась стать дебютанткой. «Я даже толком не знаю, что это означает!» – объявила она с очаровательным презрением. Вместо этого она планировала заниматься чем-нибудь серьезным, хоть пока и не определилась, чем именно. Тут разговор повернулся к амбициям Луизы и предстоящему прослушиванию. На Стеллу это произвело должное впечатление.

– Можешь тренироваться на мне, – предложила она. – Обожаю, когда для меня играют, поют и всякое такое.

– Пожалуй, я даже могла бы поступить в театральную школу вместе с тобой, – предположила она позднее. – Наверное, мне бы понравилось.

Это заявление шокировало Луизу легкомысленным отношением к священному искусству.

– Ты не можешь просто взять и решить стать актрисой!

– Почему нет?

– Да потому что это не профессия, а призвание! Для начала нужно иметь хотя бы каплю таланта.

– Как у тебя?

– А я и не утверждала, что у меня есть талант.

– Но ты так думаешь! Может, на самом деле ты мечтаешь прославиться? А мне все равно; я бы хотела попробовать интереса ради. Когда что-то интересует, неважно, хорошо у тебя выходит или плохо; главное – процесс.

– М-м…

– Ты со мной не согласна?

– Я просто не думала об этом.

Подобные разговоры часто велись в тот семестр, самый холодный на памяти обеих мисс Реннишо. Все ложились в постель с грелками и в толстых носках, а после вечернего обхода тайком закрывали окна – мисс Реннишо верила в целебную силу свежего воздуха при любой погоде. В гостиной растапливали камин, у которого могло греться с полдюжины девочек за раз. Несмотря на урезанные нормы продуктов, питались полноценно. Постепенно менялись рецепты. Поначалу казалось, что особой разницы нет: четыре унции масла подавались на отдельных блюдечках, а вот сахар и бекон объединяли. Готовили на маргарине и сале. До конца семестра норму мяса не ограничивали, однако цены поднялись, и теперь их чаще учили готовить рагу, печь пироги, использовать потроха (последние были крайне непопулярны). Луиза перестала ходить на исповедь, однако боялась совсем забросить церковь, опасаясь недовольства мисс Реннишо, так что службу посещала исправно. В следующее воскресенье Стелла пошла с ней: стояла, сидела и преклоняла колени, как и все, однако при этом молчала.

– Я не знаю слов, – пояснила она на вопрос Луизы. – Да и неважно, я все равно больше не пойду; только хотела посмотреть, на что это похоже.

– А разве твоя семья не ходит в церковь?

– Никогда, – ответила Стелла таким сдержанным тоном, что Луиза сочла за благо закрыть тему.

Ненасытное любопытство Стеллы, казалось, простирается на все сферы жизни: она забредала на чужую территорию: «Давай посмотрим, куда ведет тропинка»; исследовала содержимое чужих ящиков, когда они дежурили на уборке («У Барбары Кастэрс есть коробочка с искусственными ресницами – черными, совсем не то, что ее настоящие, белесые; а Соня Шиллингсворт хранит фотографию парня, и это явно не ее брат», на что Луиза, шокированная, всегда попадалась в одну и ту же ловушку: «Откуда ты знаешь?! – А у нее их нет, я спрашивала»). Вечно совала пальцы в банки и кувшины, проверяя содержимое на вкус, экспериментировала с баночками кольдкрема и лосьонами – даже помаду пробовала и тут же поспешно стирала. В то же время она могла быть удивительно закрытой и на все вопросы уходила в глухую оборону. С ней оказалось ужасно весело: через пару недель она уже легко копировала любую ученицу – не только голос, но и походку, манеру держаться и тому подобное. При этом она была превосходной зрительницей: плакала над Джульеттой и смеялась до слез над скетчем об учительнице танцев.

– Луиза, ангел мой! Обожаю людей, которые умеют меня рассмешить! Или заставить плакать… Ты здесь единственная, кто на это способен.

Она искренне сочувствовала равнодушию родителей Луизы к ее карьере.

– Хотя знаешь, с другой стороны, бывает и хуже, когда родители за тебя решают, кем ты будешь.

– А твои тоже за тебя решают?

– Не то слово! Иногда мать хочет, чтобы я поступила в университет и стала учительницей или работала в библиотеке, а отец – чтобы я удачно вышла замуж. А иногда наоборот. Они часто ссорятся на эту тему, потом мирятся и обвиняют во всем меня.

– А твой брат?

– С ним даже вопросов не возникало: Питер всегда собирался стать музыкантом. Сразу после школы он поступил в Академию. Правда, закончить не успеет – его призовут. Ему дали отсрочку на первый год, потому что у него двойная стипендия. Остался только один семестр.

– Может, к тому времени война закончится.

– Не закончится.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и всё. Папа говорит, Гитлер становится невероятно могущественным. К тому же он безумен.

Луиза давно заметила, что Стелла часто цитирует своего отца как последнюю инстанцию в разговоре. Иногда – например, сейчас – это раздражало.

– Во всяком случае, пока ничего особенного не происходит. Все наши эвакуированные вернулись обратно в Лондон; налетов, которыми нас так пугали, тоже нет. А еще мой папа говорит, что с каждым месяцем у нас все больше и больше самолетов, кораблей и тому подобного, и немцы не посмеют нас атаковать. Так что твой папа может и ошибаться.

Однако выражение лица Стеллы – даже самая ее поза – говорило о невозможности такого предположения, и Луиза закрыла тему. К этому времени они так привязались друг к другу, что могли часами спорить, не одобрять друг друга, не соглашаться, но никогда не ссорились.

– Как же мне повезло, что ты здесь! – восклицала Стелла. Иногда за этим следовал список достоинств Луизы: неглупая, много читает, определилась с карьерой и вообще «человек серьезный». Луиза, краснея от удовольствия, отрицала свои добродетели, сознавая, что на самом деле слишком мало читает и напрягает мозг. В ответ она предпринимала контратаку, перечисляя таланты подруги, которые ей казались более существенными, поскольку давались легко: Стелла могла сыграть что угодно без нот, бегло говорила по-французски и по-немецки, обладала превосходным слухом и фотографической памятью – ей достаточно было прочитать рецепт один раз и запомнить каждую деталь.

Иногда говорили о том, как здорово, что они встретились, и Стелла приводила в пример других девушек, ужасно скучных, по ее мнению, и даже перечислила семь стадий дебютантки:

– Сперва все такие заядлые наездницы с блестящими румяными личиками, в твидовых пиджаках, рассуждают об охоте и копытах. Затем жеманятся, затянутые в тюль и кружева; маленькие жемчужные ожерелья и тугая завивка. Потом в белом атласе сияют и рыдают на собственной свадьбе. Затем в кашемировом костюме держат на руках отвратного младенца, жемчуга уже покрупнее, – а, да, забыла первый выход в свет с этими идиотскими перьями в волосах и в длинных перчатках. Потом, уже заметно разжирев, в сложносочиненной шляпе на выпускном ребенка. И наконец, совершенно увядшие, в бежевых кружевах на первом балу дочери… – Все это изображалось в лицах, с характерной мимикой; жестами обрисовывались соответствующие одеяния, пока Луиза не обессилела от смеха.

– Генриетта не так уж плоха, – возражала она.

– Да брось! Она спит исключительно на спине, чтобы лицо оставалось гладким.

– Ты-то откуда знаешь?

– Мэри Тейлор рассказывала: у той вечно кошмары, и Мэри приходится ее будить.

– Ну, есть еще Ангельские Близнецы.

Анжелика и Кэролайн Редферн были похожи как две капли воды: пепельные блондинки с бархатными карими глазами и длинными, изящными ногами. В школе они считались шикарными.

– А, эти! Они производят впечатление только вдвоем – как парные статуэтки для коллекционера имеют бо́льшую ценность, чем поодиночке.

Отсмеявшись, Луиза отметила, что Стелла балансирует на грани самодовольства.

– Мы-то сами тоже не подарок.

– А я и не утверждала обратного! Зато мы стараемся чего-то добиться, растем над собой.

Почему-то за Стеллой всегда оставалось последнее слово. Кстати, и за Норой тоже. Видимо, я просто слабохарактерная, начала сомневаться Луиза. Да ну, глупости! В то же время она понимала, что Стелла – ее лучшая подруга, и поскольку, в отличие от нее, ни разу не училась в школах и пансионатах, это был новый увлекательный опыт, который омрачала лишь мысль о предстоящей разлуке: Стелла планировала остаться и завершить обучение.

– Хотя кто его знает… Вообще-то я ненавижу готовить и не собираюсь заниматься домашней работой. Да и что толку учиться, как разговаривать со слугами, если скоро их вообще не будет?

– Не говори глупостей! Слуги всегда будут!

– Неа. Они уйдут заниматься какой-нибудь военной работой и не вернутся. Ты бы вернулась?

– Это другое дело.

– Ты рассчитываешь на старую классовую структуру общества.

– Ну и что? Она же существует.

Однако тут Луиза нечаянно затронула новую, доселе скрытую «жилу»: Стелла пустилась рассуждать о политике.

– На чем, по-твоему, основана классовая структура? Людям не дают возможности получить хорошее образование – в результате они способны выполнять только тяжелую, монотонную работу – либо рассчитывают на тех, у кого есть призвание, типа медсестер – те все равно будут заниматься любимым делом, как бы скудно ни платили. Вот так бедных, малообразованных людей и держат на своем месте, не давая никуда расти.

Они лежали валетом на постели, завернувшись в одеяла, и поедали шоколадные конфеты. Какое-то время обе молчали. За окном бушевала непогода: барабанил дождь, пронзительно завывал ветер, словно в такт хаотичным мыслям Луизы.

– Ты никогда об этом не задумывалась, да? – спросила Стелла.

– С этой стороны – нет.

– У тебя в семье не обсуждают такие вещи?

– Да не особенно. – Луиза вспомнила, как отец ругался на лентяев, не умеющих работать. – Папа однажды рассказывал, что во время всеобщей забастовки водил автобус.

Стелла лишь рассмеялась.

– Вот я и говорю – консерватор до мозга костей.

– А мама работала в Красном Кресте и еще в благотворительных обществах.

– Благотворительность – лишь очередной способ удерживать людей в самом низу социальной лестницы.

Луиза умолкла. Речи Стеллы ее изумляли. Ей не хватало ни знаний, ни опыта, ни логики, чтобы возражать, отрицать или добавить что-то свое.

Позже, когда они почистили зубы и легли и к ним заглянула мисс Реннишо пожелать спокойной ночи (оказывается, на дорогу упало дерево), Луиза спросила:

– Но если ты не хочешь, и никто другой не станет, кто же тогда?..

И Стелла сразу поняла, что речь идет о домашнем хозяйстве.

– Не знаю. Наверное, никто. Да и вообще, бо́льшая часть домашней работы бессмысленна – смотри, сколько времени мы тратим на ненужную полировку серебра.

Ответ Луизу не удовлетворил, однако она не стала возражать, не будучи уверенной в теме. Все это было так ново, так интересно и волнующе, что она решила разузнать побольше, только вот у кого?

Обе планировали уехать домой на выходные, но в пятницу Луизе позвонила мать.

– Боюсь, выходные откладываются: бабуле внезапно стало плохо, и я везу ее в больницу.

– А что случилось?

– Я же сказала – плохо себя чувствует. В последнее время она стала забывчивой, а теперь вообще утратила связь с реальностью, и слуги с ней не справляются, так что я перевожу ее в лечебницу возле Танбридж Уэллс: мне говорили, там очень хороший уход. Папы тоже нет – ему никогда не дают отпуск, так что давай перенесем на следующие выходные.

– Но я могу спокойно остаться дома и без тебя! К тому же вряд ли это займет больше одного дня.

– Боюсь, что больше: сперва нужно съездить во Френшэм забрать ее от тети Джессики, затем отвезти в лечебницу, потом закрыть ее дом в Лондоне, разобраться с бедной Брайант – та практически на грани нервного срыва. Бабуля заказывает безумное количество еды для званых ужинов, а потом никого не зовет, поскольку никого уже не помнит, и в результате винит во всем бедную Брайант.

– Боже правый! Да она совсем с катушек съехала!

– Она просто сбита с толку, – возразила мать с нажимом.

Когда Луиза рассказала обо всем Стелле, та предложила:

– Может, тебе поехать к нам? Только мне нужно спросить разрешения.

Так и получилось – после долгой возни и суеты. Сперва мать Стеллы дала согласие, а потом мисс Реннишо заявила, что надо получить разрешение от матери Луизы. Последняя потребовала телефон миссис Роуз…

– Господи, ну зачем все это? – воскликнула Луиза. – Почему они обращаются с нами как с детьми?

– И не говори. А если бы мы были мальчиками, то через год уже считались бы годными ехать во Францию и умирать за нашу родину. Ну я, по крайней мере. – Стелла в свои восемнадцать была на год старше Луизы.

– А твоя семья часто говорит о политике? – спросила Луиза в поезде.

– Они говорят обо всем на свете; они так много болтают, что им не хватает времени выслушать ответ, а потом жалуются, что никто никого не слушает. Не переживай – мы найдем чем заняться.

Роузы жили в просторной, темной квартире на Сент-Джонс-Вуд. Лифт, похожий на клетку, издавал при движении загадочные звуки. Дверь украшал цветной витраж с железной решеткой. Им открыла низкорослая приземистая женщина. Вид у нее был такой, словно ей все надоело, и она от этого безумно устала: черные глаза с темными кругами и поджатые в трагическом смирении губы. Завидев Стеллу, женщина улыбнулась и энергично похлопала ее по спине, затем поцеловала.

– Это тетя Анна, – представила ее Стелла. – А это моя подруга, Луиза Казалет.

– Все наоборот! Сколько раз тебе повторять: представлять надо младшего старшему! – Из глубин мрачного коридора, тянувшегося, казалось, бесконечно, возникла мать Стеллы.

– Совсем ребенок, – пробормотала тетя Анна и, кивнув Луизе, удалилась.

– Как поживаете, Луиза? Я так рада, что вы составите компанию моей девочке. Стелла, проводи Луизу в ее комнату. Обед через четверть часа, и папа тоже будет.

– Это означает «не вздумай опоздать», – вполголоса пробормотала Стелла. – Ты заметила, что они почти никогда не говорят прямо?

Тем не менее она быстро переоделась и торчала в дверях, пока Луиза собиралась.

– Твоя мама – француженка?

– Нет, ну что ты! Она из Вены.

– Фантастическая красавица!

– Я знаю. Пойдем, папа уже пришел, слышишь – хлопнула входная дверь.

Они прошли в большую гостиную, забитую разной мебелью: мягкими креслами, диванами, книжными шкафами со стеклянными дверцами. Почетное место занимал рояль. Целая стена была увешана огромными позолоченными зеркалами; перед ними на столиках с мраморной поверхностью стояли бюсты Бетховена и еще кого-то. Высокие окна полускрыты темными бархатными занавесями, из-под них выглядывали изысканные кружева белого тюля. В сгущающихся сумерках мерцало пламя в камине. В комнате было очень жарко. Стелла взяла ее за локоть и, лавируя между креслами, провела в дальний угол, где стояли миссис Роуз и ее муж-коротышка.

– Папа, это Луиза.

Пожимая гостье руку, он сделал замечание:

– Когда представляешь людей, называй имя и фамилию. Твоя подруга – не горничная.

– Иногда – в школе на дежурстве.

– Хм! – фыркнул он. – Питер опаздывает. Почему?

– У него репетиция, просил не ждать.

– И мы, разумеется, должны подчиниться. Пойдемте, мисс Луиза.

Он вышел в соседнюю комнату, посреди которой возвышался тщательно накрытый стол: белоснежная скатерть, серебряные приборы, массивный, старомодный фарфор, высокие стулья с прямой спинкой и бархатными сиденьями. Занавеси были те же самые. Комната освещалась большой люстрой с пергаментным абажуром на каждой лампочке. Отец уселся во главе стола, мать – напротив, а Луиза со Стеллой по бокам от него. Тут же появилась тетя Анна, за ней – маленькая горничная, почти скрытая огромной супницей на подносе. Миссис Роуз разлила суп по тарелкам.

Луиза не привыкла к супу; пахло сильно, хотя и соблазнительно. В бульоне плавали клецки, и она растерянно уставилась на них, не зная, как подступиться.

Заметив это, мистер Роуз спросил:

– Луиза, вы еще не пробовали Leberklösse?[5] Очень вкусный.

Он зачерпнул полную ложку и отправил в рот. Луиза повторила за ним. Клецка обожгла рот, и она инстинктивно выплюнула ее обратно в ложку. Разумеется, все это увидели, и она покраснела.

– Это все Отто виноват, – ласково успокоила ее миссис Роуз. – Он всегда ест прямо с огня.

Луиза выпила воды.

– Очень разумно с вашей стороны, – прокомментировал мистер Роуз. – Сожжешь язык и перестанешь чувствовать вкус еды.

Какой добрый, едва успела подумать Луиза, но тут он швырнул ложку на стол и чуть ли не закричал:

– В супе нет сельдерея! Анна! Как ты могла забыть столь важный ингредиент?

– Отто, я не забыла, просто не нашла. Остался только с белыми стволами, без листьев. Что мне было делать?

– Сварить другой! В твоем репертуаре четырнадцать супов, бо́льшая часть из которых не требует листьев сельдерея. И нечего на меня смотреть, женщина, это не конец света! Я просто говорю, что так быть не должно.

Он взял ложку и улыбнулся Луизе.

– Вот видите? Малейшая критика – и меня уже считают тираном. Меня! – И он добродушно рассмеялся столь абсурдной мысли.

Несмотря на это, он – все они – съели по две порции супа, и пока Стеллу расспрашивали о школе, Луиза получила возможность как следует рассмотреть ее родителей. Миссис Роуз, пожалуй, не меньше сорока, однако про нее нельзя сказать «со следами былой красоты» – она до сих пор красива. Вьющиеся с проседью волосы закручены в «ракушку», черты лица крупные, но расположены гармонично, как у кинозвезды. Огромные, широко расставленные карие глаза, большой лоб с «вдовьим хохолком», высокие скулы, как у Стеллы, а вот нос крупный, но не костлявый, с изящно очерченными ноздрями. Когда она улыбалась, величественные черты вспыхивали таким жизнерадостным весельем, что Луиза не могла отвести от нее взгляд.

Когда суповые тарелки уже убрали со стола, явился Питер Роуз. В этот момент отец упрекал Стеллу в том, что она не умеет читать по-итальянски, хотя он столько раз предлагал ее научить.

– Папа, когда ты пытаешься учить, то быстро выходишь из себя и доводишь меня до слез!

Лишь появление Питера предотвратило очередную вспышку гнева. Он проскользнул на свое место, явно стараясь остаться незамеченным, однако все взгляды тут же устремились на него, и мальчика буквально захлестнуло шквальным огнем внимания, вопросов, неодобрения. Он задержался – почему? Как прошла репетиция? Он будет суп – Анна специально для него подогревала – или перейдет сразу к мясному блюду? (Служанка внесла огромное блюдо рагу с острым соусом.) Он не постригся, хотя был записан – придется идти после обеда… Тут посыпались мириады предположений о том, как лучше всего провести послеобеденное время. Ему следует отдохнуть; нет, пусть прогуляется на свежем воздухе; или пойдет в кино, чтобы отвлечься от мыслей о концерте. Все это время Питер сидел, мерцая большими близорукими глазами за толстыми стеклами очков, отбрасывая прядь волос тонкой кистью с белоснежной кожей и нервно улыбаясь. Он выбрал суп, и тетя Анна выбежала из комнаты. Отец немедленно упрекнул его в том, что он занят только собой и своим концертом, и даже не заметил гостью, нарушив элементарные правила приличия. Это просто возмутительно, вещал он громогласно, словно выступал с речью в Альберт-Холле, до чего собственные дети – учитывая, сколько труда в них вложено, – лишены малейшего воспитания. Дочь огрызается, сын игнорирует присутствие юной леди за столом! Может Софи это объяснить? Но его жена лишь улыбнулась и продолжила раздавать рагу. Анна?.. «Отто, они же дети!»

Он повернулся к Луизе, но та смутилась и покраснела. Заметив это, он решил оставить тему.

– Привет! – поздоровался Питер. – Ты – Луиза, я знаю, мне Стелла про тебя рассказывала.

Пока ели рагу с красной капустой (еще одно блюдо, которое Луиза раньше не пробовала) и превосходным картофельным пюре, отец Стеллы расспрашивал ее о планах на выходные.

– Мы пойдем на концерт Питера.

– Вы любите музыку?

– Очень!

– Дедушка Луизы был композитором, – добавила Стелла.

– А как его звали?

– Хьюберт Райдал. Правда, он был всего лишь второстепенным композитором.

– Вот как? Мне бы не хотелось, – промолвил он, яростно жуя, – чтобы твои дети, Стелла, называли меня «второстепенным хирургом».

– Так про него говорят…

Луиза почувствовала, что снова краснеет. Хуже того, на глаза навернулись слезы при воспоминании о том, как она любила дедушку, как его благородное лицо с орлиным носом, белоснежной бородой и печальными, невинными голубыми глазами вдруг сморщивалось от смеха; как он брал ее за руку: «Пойдем со мной, малышка» и вел показывать какой-нибудь сюрприз, тщательно скрываемый от бабушки; как целовал ее, и от его бороды пахло розой…

– Он первый в моей семье умер, – неловко пробормотала она и подняла голову. Мистер Роуз смотрел на нее проницательным взглядом и улыбался странно, почти цинично, если б не было в этой улыбке столько же доброты и понимания.

– Достойная внучка, – сказал он. – Ну а завтра? Стелла, чем вы собираетесь заняться?

Стелла пробормотала, что они планируют поход по магазинам.

– А вечером?

– Не знаю, папочка, еще не думали.

– Отлично, я поведу вас в театр, а потом на ужин. Вам понравится, – заявил он безапелляционным тоном, оглядывая всех и свирепо улыбаясь.

Снова убрали тарелки и подали сыр. Луиза, у которой дома все разнообразие сыров сводилось к «чеддеру» в детской и для слуг, и «стилтону» для взрослых и подростков на Рождество, была поражена богатству выбора. Заметив это, миссис Роуз сказала:

– Наш папа обожает сыр, многие пациенты знают его слабость.

– Норма сыра ограничена, папочка, – заметила Стелла. – Нам в школе выдают только две унции в неделю. Представь, как бы ты на это прожил!

– На концертах в Национальной галерее подают сэндвичи с сыром и изюмом, – вставил Питер.

– Ах вот зачем ты туда ходишь, жадина!

– Конечно! Музыка меня совсем не интересует, я просто обожаю изюм, – заявил он, передразнивая сестру.

Луиза отметила, что никто особенно не ел сыр, кроме мистера Роуза. Положив себе три разных сорта, он нарезал их на маленькие кусочки, щедро посыпал черным перцем и закинул в рот.

За сыром последовали заманчивого вида рулетики из тоненького теста, в которых оказались яблоки и какие-то приправы. Хотя Луиза и чувствовала, что объелась, устоять не смогла, да и выбора особого не было: заявив, что никто не откажется от фирменного штруделя Анны, мистер Роуз велел жене отрезать Луизе огромный кусище.

За десертом разразился жестокий спор: Питер с отцом обсуждали достоинства различных русских композиторов. Мистер Роуз нарочито пренебрежительно отзывался о них как о сочинителях дешевой сентиментальщины и сказок. В итоге Питер так рассердился, что даже начал заикаться, повысил голос и опрокинул стакан с водой.

Лишь после крепкого черного кофе, поданного в крошечных, хрупких чашках красного цвета с золотом, Луизе со Стеллой разрешили выйти из-за стола – и то после долгих расспросов и критики их планов на вечер.

– Мы что, правда пойдем гулять? – спросила Луиза. После сытной еды клонило в сон, и мысль о сыром, холодном воздухе ужасала.

– Ну что ты! Я так сказала для отвода глаз: прогулка – единственная вещь, против которой они не возражают. Просто уберемся отсюда, а потом придумаем что-нибудь.

В конце концов они сели на 53-й автобус до Оксфорд-стрит и провели несколько приятных часов в книжном магазине. После долгого просмотра решили купить книги друг другу.

– Пусть каждая выберет то, что другая, по ее мнению, должна прочесть, – предложила Стелла.

– Но я же не знаю, что ты читала!

– Тогда тебе придется искать снова.

Стелла выбрала «Мадам Бовари».

– Я бы взяла в оригинале, но у тебя, кажется, с французским не очень, – пояснила она. Луиза, пытавшаяся скрыть от подруги тот факт, что ее французский в зачаточном состоянии, не стала спорить. После мучительных раздумий она выбрала «Ариэля» Андре Моруа. Ей было неловко, поскольку «Мадам Бовари» стоила два шиллинга, а «Ариэль» в мягкой обложке издательства «Пингвин» – всего шесть пенсов, однако она понимала, что Стелла обязательно высмеет подобную щепетильность.

– Это книга о жизни Шелли, – сказала она.

– Вот и хорошо: я о нем мало знаю, – отозвалась Стелла.

Решено было надписать книги дома. По дороге придумывали всякие глупости, которые другие девочки из школы могли бы подарить друг другу.

– Помаду, тальк, брелоки для браслета, маленькие записные книжечки, куда записывают дни рождения! – Таковы были некоторые из предположений, пока Луиза не вспомнила Нору и не сказала, что им не стоит считать себя лучше других.

– А почему нет? Так и есть. Было бы с чем сравнивать – ты только посмотри на них!

– Знаешь, учитывая твою демократичность, ты удивительно высокомерна!

– А вот и нет, я просто говорю правду. А ты так недемократична, что привыкла считать людей ниже себя. По-твоему, лучше проявить доброту и солгать!

– Однако между людьми, которые имели возможности, но не воспользовались ими, и теми, у кого их не было, есть разница!

– Да, есть, поэтому я и презираю наших соучениц. Почти все они гораздо богаче нас, и расходы на образование для них ничто, тогда как большинство людей – в первую очередь девочек – не имеет никакой возможности получить хорошее образование. Взять хоть твою семью! Все мальчики отправлены в школу, где их учат латыни и греческому, а у тебя всего лишь гувернантка!

Стелла обучалась в школе Святого Павла, где к образованию девочек подходили серьезно. Было ясно, что она достаточно умна и готова к поступлению в университет.

– Мисс Миллимент старалась, как могла. Она просто слишком добра к нам и позволяет лениться, чем я и пользовалась. – Луиза постепенно начинала осознавать пробелы в своих знаниях: классические и современные языки, политэкономия, текущие события – объем приводил в ужас.

Стелла быстро взглянула на нее и сказала:

– У тебя все будет хорошо – ты ведь стремишься к знаниям и даже сделала выбор профессии.

– Мой отец считает, – заметила она позже, когда они вместе принимали ванну перед концертом, – девочек нужно обучать ровно так же, как и мальчиков, чтобы они не наскучили мужу и детям. Или – в случае, если судьба сложится иначе, – себе.

– Забавно, я думала, твои будут за обедом говорить о политике, и ужасно переживала.

– Сегодня просто не тот день. Папа не хотел раздражать Питера перед концертом.

И вместо этого они поспорили о русской музыке, подумала Луиза, но промолчала. Ей было в новинку подмечать такие вещи и составлять о них собственное мнение: дома все воспринималось как должное. Наверное, это признак взросления – она становится старше и… интереснее?

Похоже, семья расцветала в атмосфере скандалов. Вечером Стелла с матерью устроили сцену по поводу платья, которое та решила надеть на концерт. По сути, это было не платье, а красный свитер и плиссированная юбка в черно-белую клетку. Мать заявила, что наряд слишком неформален для мероприятия. Вскоре повышенные голоса привлекли внимание: открылась одна из бесчисленных дверей в коридоре, и оттуда вышел отец с жалобами на невозможность сосредоточиться в таком гаме. Впрочем, он тут же с удовольствием вступил в перебранку: раскритиковал идею жены насчет бутылочно-зеленого бархата и принялся настаивать на кремовом шелке. На это Стелла возразила, что ему сто лет в обед, и вообще слишком короткий. Оба родителя цитировали вкусы Питера, хотя и не сходились во мнении. Миссис Роуз заявила, что ему будет стыдно, если сестра явится на концерт, одетая как на пикник, а мистер Роуз предполагал, что ему не понравится такое настойчивое привлечение к себе внимания. Стелла возразила, что если наденет шелк, друзья Питера умрут со смеху. Тут подошла тетя Анна и внесла свою лепту, предложив к клетчатой юбке розовую блузку. Это временно объединило против нее остальных; прислонившись к стене, она принялась взволнованно кудахтать. Мистер Роуз разговаривал на повышенных тонах, артикулируя с противной четкостью, как обращаются с идиотами или иностранцами.

– Все очень просто: ты наденешь шелк и сделаешь, как тебе велено!

На это дочь с матерью дружно вскрикнули. Стелла залилась слезами, миссис Роуз, взволнованно дыша, скрылась в своей комнате и вскоре вернулась с бледно-зеленым шерстяным платьем и приложила его к дочери.

– Отто, Отто, разве это не подойдет? – патетически восклицала она, и слезы медленно струились по ее прекрасному лицу.

Мистер Роуз критически оглядел обеих, оценивая подобающую степень мольбы с одной стороны и угрюмое молчание с другой. Подойдет, уронил он наконец. Как ему все это надоело! Ему вообще неинтересно, что там дочь собирается надеть – уже достаточно взрослая, чтобы по своей воле делать из себя пугало, если заблагорассудится! Ему до этого нет никакого дела! С чего вообще они подняли такой шум? Он страдальчески улыбнулся с видом усталого мученика и закрыл дверь, оставив женщин наедине с зеленым платьем. Миссис Роуз снова вздохнула и бодро прошла по коридору к себе, как будто ничего не случилось.

– Слушай, а мне-то что надеть? – опасливо спросила Луиза у подруги.

– А, что хочешь! Тут они возражать не станут.

В это верилось с трудом, однако у нее с собой почти ничего не было, и поскольку лучшее платье она приберегла для театра, оставался лишь твидовый сарафан с кремовой блузкой, которую тетя Рейч подарила ей на Рождество.

При мысли о Рождестве ей стало не по себе, даже взгрустнулось. Праздники провели, как и всегда, в Большом доме, и хотя все старались делать непринужденный вид, привычной атмосферы достичь не удавалось, хоть и нельзя было точно определить, что именно шло не так. Все получили свои носки с подарками, правда, без мандаринов, и Лидия расплакалась – решила, что про нее забыли. Ни мандаринов, ни апельсинов, ни даже лимонов – как следствие, на второй день пришлось обойтись без традиционных лимонных тарталеток. Все это, конечно, мелочи, но в сумме… В доме стало холоднее, начались перебои с горячей водой, поскольку плита поглощала очень много угля, и бабушка заменила все лампочки на тусклые, чтобы поберечь электричество. Пегги с Бертой, горничные, вступили в Женские вспомогательные силы ВВС, а Билли ушел работать на завод. Сад теперь выглядел по-другому: в цветочных клумбах Макалпайн выращивал овощи. Он кряхтел помаленьку, вечно в плохом настроении, поскольку ревматизм разыгрался еще пуще. Бабушка пыталась найти ему помощницу, но первая же ушла через неделю – тот молча ее игнорировал и постоянно жаловался за ее спиной. Из лошадей остались только две старые, так что конюх Рен теперь помогал по хозяйству, рубил дрова, красил крышу парника. Он все еще носил блестящие кожаные гетры и твидовую фуражку орехового цвета, что, по мнению Полли, так не шло его свекольной физиономии, но как-то сник и часто разговаривал сам с собой жалобным тоном. Дотти повысили до горничной, и миссис Криппс пришлось брать на кухню молодую девчонку, толку от которой, по ее словам, ни на грош. Бриг, кажется, еще больше ослеп и теперь заставлял тетю Рейч три раза в неделю возить его в Лондон, в контору. Та шутила, что работает «очень личным секретарем». Тетя Зоуи ждала ребенка, ее вечно тошнило, и она лежала на диване с зеленым лицом. Тетя Сибил – наконец-то она похудела – все время раздражалась, особенно на Полли. Та, в свою очередь, говорила, что она совершенно избаловала Уиллса и вымотала дядю Хью постоянными тревогами о нем. А мать! Иногда Луизе казалось, что Вилли ее по-настоящему ненавидит: не желает слушать ни о школе, ни о подруге, критикует внешность и одежду, которую дочь купила на свое содержание (сорок фунтов в год на всё, повторяла мать жестким тоном). Она не одобряла того, что Луиза отращивает волосы – а как же быть актрисе, вдруг понадобится играть пожилую даму с пучком. Жаловалась, что дочь не делает ничего полезного, пыталась отправить ее в постель в совершенно несуразное время и обсуждала ее с другими людьми – прямо при ней! – словно мелкую преступницу или идиотку: заявляла во всеуслышание, что Луиза не выполняет обещаний, совершенно поглощена собой, ужасно неуклюжа – трудно представить, что она будет делать на сцене! Последнее ранило больше всего. Кульминацией стала сцена на второй день праздников, когда Луиза нечаянно разбила любимый бабушкин чайник: кипяток из горлышка выплеснулся ей на руку, и она уронила чайник на пол. Держа обожженную руку, она в ужасе уставилась на пол, залитый чаем, – повсюду валялись чайные листья и осколки фарфора. Прежде чем кто-то успел что-либо сказать или сделать, ее мать прокомментировала саркастичным тоном, неудачно имитируя свою подругу Гермиону Небворт:

– Право, Луиза, откуда только у тебя руки растут!

К чаю позвали гостей. Луиза вспыхнула и выбежала из комнаты в слезах, на ходу опрокинув книгу со столика.

На лестничной площадке ее догнал ледяной голос матери.

– Куда это ты собралась? Пойди на кухню, возьми веник с совком и убери за собой!

Луиза вернулась, подобрала с пола осколки, смела чайные листья и вытерла лужу, пока ее мать упражнялась в остротах на тему неуклюжей дочери.

– Единственная ученица в школе домоводства, которую оставили на три семестра, потому что за первые два она перебила всю посуду!

В комнате повисло чувство общей неловкости, никто не знал, что сказать. Отнеся веник и прочее на кухню, Луиза отправилась на поиски бабушки, чтобы извиниться за разбитый чайник, но той нигде не было. На глаза попалась лишь тетя Рейч, которая пришивала ярлычки к одежде Невилла.

– Не знаю, ягодка, не видела. А что случилось? Вид у тебя неважный.

Луиза не выдержала и разрыдалась. Тетя Рейч встала, закрыла дверь и усадила ее на диван.

– Расскажи все своей старой тетушке, – попросила она, и Луиза облегчила душу.

– Она меня ненавидит! Прямо по-настоящему ненавидит! Опозорила перед гостями! Обращается со мной как с десятилетним ребенком, от этого еще хуже!

Помолчав, она добавила:

– Даже слова доброго не скажет!

Тетя Рейч сочувственно сжала ей руку; к несчастью, это оказалась больная рука. Взглянув на нее, тетя Рейч достала аптечку, разожгла спиртовку, на которой бабушка готовила чай, растопила парафин и обработала ожог. Сперва было ужасно больно, потом стало легче.

Покончив с перевязкой, тетя Рейч сказала:

– Солнышко, все не так! Ты пойми, у нее сейчас очень тяжелый период, ведь папы рядом нет. В разлуке женщинам тяжелее: они остаются дома и часто не знают, что там с мужьями происходит. Попытайся понять… Когда люди взрослеют, как ты, то начинают понемногу осознавать, что родители – не просто мама с папой, но живые люди со своими проблемами. Впрочем, думаю, ты это уже и сама заметила.

Хотя Луиза ничего такого не замечала, она кивнула тогда со знающим видом. И сейчас, застегивая кремовую блузку, которую ей сшила тетя Рейч, она подумала, что маме действительно должно быть тяжело: ее собственная мать практически сошла с ума, приходится жить на Лэнсдаун-роуд в одиночку – отец организовывает оборону аэродрома в Хендоне. Он провел с ними лишь два дня на Рождество. С другой стороны, дядю Руперта на флоте вообще не отпускали.

Концерт ей очень понравился; пожалуй, лучший из всех, которые она посещала: отчасти из-за того, что она знала пианиста (все-таки они обедали вместе), отчасти потому, что в зале было полно родителей, друзей и родственников выступавших, и в воздухе витала особая атмосфера волнения.

Сперва сыграли увертюру, затем рояль передвинули в нужную позицию, и дирижер вернулся с Питером, почти утонувшим во фраке. В программе значится третий концерт Рахманинова с удивительно долгой и необычной прелюдией. Едва начав играть, Питер преобразился: появилась мощь, энергия, блестящая техника. Он целиком погрузился в музыку и даже внушал некоторое благоговение.

* * *

На следующий день отправились за покупками.

– Ты видишь в своих родителях обычных людей? – спросила Луиза.

– Иногда, в обществе. Дома не особенно – наверное, потому, что им очень нравится быть родителями. Они вообще не видят, что я взрослею!

– Но разве ты не замечаешь, как они себя ведут друг с другом?

– Да, но их отношения заключаются в том, чтобы играть маму и папу – этим они и занимаются всю дорогу.

– Грустная перспектива, когда вы с Питером окончательно повзрослеете.

– А, для них никакой разницы не будет. Даже тетя Анна сейчас полностью сосредоточена на роли тети.

– Она всегда жила с вами?

– Нет, что ты! Она приехала на лето. Муж по какой-то причине не смог поехать с ней (дядя Луи – адвокат в Мюнхене), а потом она получила телеграмму «Не возвращайся». А когда она все равно собралась ехать, он позвонил папе, и папа сказал, что она должна подчиниться.

– Так она здесь с прошлого лета?

– С позапрошлого. Ей, конечно, тяжело: ее дочь в том году вышла замуж и вот недавно родила, и тетя Анна даже не видела ребенка.

– Но почему?

– Папа знает почему, но не говорит. Он пытался зазвать дядю Луи сюда, но пока безуспешно. У нее нет денег, поэтому она для нас готовит. К тому же ей есть чем заняться, как говорит папа, и это хорошо.

– Похоже, он не очень-то стремится приехать. Твой дядя, я имею в виду.

Стелла начала было отрицать, но закусила губу и затихла.

– Не хочешь об этом говорить?

– Надо же, как ты догадалась!

– Ладно, пожалуйста.

Сарказм Стеллы ей пришелся не по душе.

Разговор происходил в автобусе по пути к Слоун-сквер. Луиза почувствовала, что вся поездка будет испорчена, если они не помирятся. Едва она подумала об этом, как Стелла положила ей руку на колено.

– Прости, я не хотела. У него там старенькие родители и сестра, которая за ними приглядывает, понимаешь? Так что мы собираемся покупать?

И разговор повернулся к давно обсуждаемой теме. Каждая могла позволить себе лишь один приличный предмет одежды. В школе они весь семестр измеряли друг друга у двери: Стелла перестала расти, а Луиза еще нет.

– Можно купить юбку, если у нее будет приличная кайма.

– Сейчас таких не делают.

Луиза вспомнила свою детскую одежку: платья с огромными оборками; даже лифы выпускались по мере роста.

– Я бы хотела пиджак, который сочетался бы со всем остальным.

– Обойдем сперва весь магазин.

Они задержались, и Стелле пришлось звонить домой и объясняться, почему они не успеют к обеду. Видно было, что она ужасно боится. К счастью, трубку взяла тетя Анна. Разговор велся на немецком, так что Луиза лишь потом узнала его содержание: Стелла сочинила, будто они встретили школьную подругу с матерью и та настоятельно пригласила их к себе домой перекусить.

– Теперь мы остались без обеда, если только не купим что-нибудь, – сказала Стелла. Обе изрядно проголодались, но никому не хотелось тратить драгоценное содержание на еду.

– А папочка угостит нас замечательным ужином, – вспомнила Стелла.

Процесс выбора занял ужасно много времени, поскольку они никак не могли решиться. К тому же обе скрупулезно следили за тем, чтобы у каждой была возможность примерять все, что хочется. В конце концов Луиза купила шерстяное платье цвета бледной листвы, а Стелла – пиджак с медными пуговицами. Подумав, Луиза все-таки решилась взять льняные брюки терракотового цвета, которые присмотрела ранее на распродаже всего за два фунта.

– Это «даксы», – горделиво пояснила она, крутясь перед зеркалом.

Ей очень идет, завистливо подумала про себя Стелла. Ее отца хватил бы удар: он не разрешал женщинам ходить в брюках. На это Луиза ответила, что ее мать тоже сочла бы их смехотворными, зато для актрисы очень удобно. Затем Стелла решила взять обувь, которую давно хотела – алые сандалии на огромной пробковой танкетке.

– Дома не одобрят, – вздохнула она.

На обратном пути купили полфунта шоколада и съели прямо в автобусе.

– Луиза, с тобой так здорово ходить по магазинам! – призналась Стелла.

Покраснев от удовольствия, Луиза ответила:

– И с тобой тоже.

Возвращение в квартиру напомнило вход в чужеземную пещеру: темно, таинственно, позолоченные зеркала, поблескивающие цветные стекла венецианских люстр, эпизодически освещавших длинный коридор. Густые запахи корицы, сахара, уксуса и духов миссис Роуз казались настолько плотными, что их хотелось раздвинуть руками. Из гостиной доносились веселые звуки шумановских «Бабочек».

– Папы нет дома! – объявила Стелла. Непонятно, откуда она узнала, но радость и облегчение были несомненны. – Надо показать маме обновки.

– Прямо все?

– Раз папы нет, то все. Она обожает наряды.

Миссис Роуз лежала на софе, завернувшись в черную шелковую шаль, расшитую яркими экзотическими цветами. Длинная бахрома цеплялась за все подряд: за висячие серьги, которые обычно надевают к ужину, за кольца, края софы и даже обложку книги.

Миссис Роуз приложила палец к губам и произнесла очень тихо:

– Отца нет дома. – В ее голосе прозвучала та же радостная конспирация, что и у дочери. – И чем вас угощали на обед?

– А, ничего интересного – какой-то рыбный пирог. И еще хлебный пудинг. – Стелла опустилась на колени, обвила мать руками, поцеловала и развернула к себе книгу. – Опять Рильке! Ты его уже наизусть знаешь!

Питер закончил играть.

– А мы ели кролика и красную капусту тети Анны, а потом блинчики с айвой, – доложил он. – Ну, показывайте, что купили.

– Устроим дефиле, – предложила миссис Роуз.

– Ну, мы же не столько накупили!

– Если твоей маме не нравятся брюки, может, не стоит показывать? – опасливо спросила Луиза, натягивая зеленое платье.

– Это другое дело. И потом, против брюк возражает папа, у мутти куда более широкие взгляды.

– Иди первая.

– Нет, ты иди – ты гостья.

Впоследствии Луиза отмечала, насколько не похожи Роузы на ее семью. Сама идея дефилировать в обновках перед родными – особенно перед матерью – показалась ей смехотворной. Пожалуй, единственным членом семьи, кого это могло заинтересовать, была тетя Зоуи, которую втайне порицали за слишком серьезное отношение к внешности и одежде.

Миссис Роуз внимательно оглядела каждую вещь.

– Очень миленькое, – отозвалась она о зеленом платье, восхитилась пиджаком Стеллы и загадочно промолчала при виде брюк. Красные туфли Стеллы ей не понравились, однако она честно призналась, что в возрасте дочери тоже купила бы себе такие. Питер вносил свой вклад в показ мод, наигрывая соответствующие музыкальные темы: «Зеленые рукава» и «Военный марш» для Луизы, Шопена и Оффенбаха для сестры.

Затем все разошлись по своим комнатам, чтобы хорошенько отдохнуть перед театром. К восторгу Луизы, выяснилось, что они пойдут на «Ребекку» с Силией Джонсон и Оуэном Наресом.

– И ужин в Savoy, – сказал Питер. – Надеюсь, вы, девочки, не слишком плотно пообедали.

– Не очень, – ответила Стелла.

Когда все стихло, они прокрались в кухню и раздобыли имбирное печенье с молоком, затем улеглись в постель и стали читать друг другу купленные книги, растягивая печенье на подольше.

Лежа рядом со Стеллой, Луиза думала о том, как ей повезло и что война не особенно испортила жизнь.

– Самое лучшее в дружбе, – размышляла она вслух, – ты можешь делать с человеком что угодно, и необязательно разговаривать.

Стелла не ответила – она заснула. Луиза протянула руку и коснулась чудесных, мягких волос.

– Люблю тебя, – тихо прошептала она.

Как здорово быть свободной, уезжать из дома, знакомиться с другими людьми за пределами ее семейного круга. Подумать только, ведь может произойти что угодно – как здорово! Она не выйдет замуж, а всерьез сосредоточится на своей цели: стать самой лучшей актрисой в мире. Дома будут ей восхищаться! Она прославит фамилию Казалет! Право, ее семья совершенно заурядна, совсем не такая интересная, как Роузы! Плывут себе по течению, ничего с ними не происходит, никогда не выезжают за границу… Может, если б не они, она давно объездила весь свет и получила бесценный опыт. Но нет, куда там! Только и знают что жениться, рожать детей да ездить на работу в контору. Совершенно не интересуются искусством – кроме, пожалуй, музыки… Когда ее мать в последний раз читала пьесы Шекспира? Или еще кого-нибудь? А отец вообще книг не открывает! Поразительно, как он живет такой скудной жизнью? Пожалуй, надо попытаться спасти Полли и Клэри из этой буржуазной пустыни – вот только подрастут… Остальные либо еще дети, либо примкнули к родителям, уже бесполезно и пытаться. С ними даже не поговоришь о чем-нибудь серьезном – о поэзии, о театре, о политике. Вон Стелла сколько всего знает! Небось они и слыхом не слыхивали о классовой структуре или демократии и справедливости. Если все повернется так, как Стелла говорит, их ждет громадное потрясение. Не будет слуг! Что же они станут без них делать?! По крайней мере, она теперь умеет готовить, не то что некоторые. Если случится революция, они, пожалуй, будут голодать. Ей даже стало их немножко жаль. Впрочем, сами виноваты, хотя от этого не легче. С другой стороны, учитывая нереальную скуку их жизни, возможно, их чувства настолько притупились, что они и не заметят перемен. Вместо страстной, безрассудной любви, как у Джульетты или Клеопатры (ведь та уже была старой, когда полюбила Антония!), они просто привязаны друг к другу – вяло, безо всяких эмоций. Так что революция им покажется скорее досадной помехой. У них нет никакого опыта сильных чувств, а у нее будет – в этом и есть смысл.

– Лишь часть смысла, – возразила Стелла, пока они мазали подмышки дезодорантом после ванны. – Нельзя постоянно жить на грани радости или горя. И потом, те, кого ты цитируешь, все равно умерли, – добавила она. – Какой смысл любить так сильно, что приходится умирать?

– Это просто невезение.

– Трагедия – не просто невезение, а грубый просчет, когда человек не учитывает многие факторы, включая собственную натуру. Нет, это не для меня.

Как и всегда в разговоре со Стеллой, возразить было нечего.

Наконец семейство собралось в гостиной на бокал шампанского; к нему подали кусочки соленой рыбы на крекерах. Все выглядели ужасно нарядными: Питер и мистер Роуз в смокингах, миссис Роуз похожа на статуэтку в гофрированном черном шифоне, Стелла в платье из винно-красной тафты с прямоугольным вырезом и узкими до локтя рукавами, и сама Луиза (в душе благодарная Стелле за то, что та заставила ее взять вечернее платье) в старом коралловом атласе, плотно облегающем бедра и собранном сзади наподобие турнюра.

– Каких красивых дам я вывожу сегодня! – воскликнул мистер Роуз с таким энтузиазмом, что все почувствовали себя еще красивее. Питера послали за кебом, надели плащи и пелерины, и женщины с главой семейства вошли в лифт – Питеру велели идти пешком.

– Вы улыбаетесь, – заметил отец Стеллы в лифте. – Чему?

– Я так счастлива! – простодушно ответила та.

– Самый лучший повод, – прокомментировал мистер Роуз. В каком-то смысле он, пожалуй, очень хороший отец, подумала Луиза.

В такси Питер стал дразнить девочек: наверняка влюбятся в Оуэна Нареса в роли де Винтера.

– С чего бы это? – поинтересовалась Стелла, ощетинившись.

– Так он же смазливый, все девчонки от него без ума, и даже пожилые леди – те, что с чайными подносами на коленях.

– Тогда и мне придется быть осторожной, – пошутила его мать, на что мистер Роуз сжал ей руку и продекламировал:

– «Ты не меняешься с теченьем лет…»[6]

– «Такой же ты была, когда впервые тебя я встретил», – подхватила Луиза.

– Продолжай.

Луиза несмело взглянула на него и покраснела.

– «Три зимы седые…» – И она дочитала до конца.

Повисла краткая пауза, затем миссис Роуз прижала пальцы к губам и положила их на руку Луизы.

– Вот это я понимаю – образование. Заметь, Стелла – ты бы не смогла закончить.

– Нет, конечно! Луиза у нас просто умница, она его почти наизусть знает.

Слегка опьяненная успехом, та запротестовала:

– Да я больше ничего другого не знаю – не то что Стелла.

За это Роузы, кажется, начали ценить ее еще больше.

И наконец апофеозом счастья стало восхитительное открытие: у них оказались места в ложе – такого с ней прежде не случалось. Ее семья всегда выбирала бельэтаж, хотя она втайне мечтала о передних рядах партера. Ложа сочетала в себе роскошь и романтику: она сразу почувствовала себя важной персоной. Ее усадили спереди, рядом с миссис Роуз и Стеллой, и положили на бархатную полочку программку. Миссис Роуз расстегнула маленький кожаный чехол и достала хорошенький театральный бинокль, который тут же, в ответ на восхищение Луизы, передала ей.

– Можете посмотреть, как люди входят в зал – иногда это весьма забавно, – предложила она.

Бинокль оказался отменный, видно было выражения лиц входящих: вот они оглядываются, ищут свои места, встречают знакомых, смеются и разговаривают… вон отец пошел…

Как – отец?! Не может быть!

Он только что купил программку, пошутил с девушкой, продающей их, затем подошел к ожидающей его даме и обнял ее за талию. На ней было черное платье, очень открытое – видно ложбинку в декольте, и крупным планом – рука отца на ее груди. Женщина что-то сказала, улыбаясь, он наклонился и быстро поцеловал ее в щеку; затем они прошли в бельэтаж и сели в третьем ряду. Тут все расплылось перед глазами, и Луиза резко отвернулась. На мгновение ей показалось, будто шею сжимает чья-то ледяная рука и сейчас она потеряет сознание. Желание оглянуться еще раз и убедиться – да нет, показалось! – боролось со страхом быть узнанной. Это был он. Она вспомнила, как мать говорила по телефону: «Папе никогда не дают отпуск…» А вдруг он ее увидит?! Люди всегда рассматривают тех, кто сидит в ложах. Правда, бинокля у него нет, и он никогда не берет их в прокате – говорит, от них никакого толку. Луиза медленно оглянулась. Стелла забрала бинокль, но и невооруженным глазом было видно, как они склонились над программкой. Она отвернулась к сцене и подперла голову рукой, скрывая лицо. В антракте можно упросить Питера прогуляться снаружи, так безопаснее. Однако до того придется сидеть неподвижно, пряча лицо, и вести себя, как будто ничего не происходит. Еще одна головная боль: делать перед Роузами вид, что все в порядке…

– Ты вся дрожишь. Тебе холодно? – спросила Стелла.

– Немножко. Можно я позаимствую накидку?

Питер протянул ей мамину шаль, и Луиза набросила ее на плечи, хотя ей было жарко.

– Наверное, я хочу, чтобы поскорее началось, – оправдалась она.

– И ваше желание исполнилось, – прошептала миссис Роуз – свет в зале начал медленно гаснуть.

Остаток вечера казался кошмарным сном, только длился дольше. В первом акте она пыталась сосредоточиться на игре актеров, однако осознание того, что он сидит тут, совсем рядом, смотрит ту же пьесу вместе с неизвестной дамой, в которую, по всей вероятности, влюблен (иначе с чего бы он стал врать матери про отпуск?), слишком сильно поглощало ее внимание.

В антракте решили размяться и пройтись. Сообразив, что они пойдут к бару в бельэтаже, где есть риск столкнуться нос к носу, Луиза отказалась под предлогом тщательного изучения программки. Когда все ушли, она забилась в дальний угол, обдумывая лихорадочные планы побега. Денег с собой нет – значит, такси взять не получится. У тети Анны тоже может не быть денег; ее и самой может не оказаться дома. Притвориться больной? Тогда кто-нибудь один непременно повезет ее домой, а ей совсем не хочется портить вечер ложью. Им вообще ничего нельзя говорить… Разболелась голова, захотелось в туалет, но она не знала, где он находится, и, боясь на обратном пути столкнуться с ним, решила остаться.

Это было ошибкой: весь второй акт Луиза не могла думать ни о чем другом, однако Роузы настояли, чтобы гостья оставалась в первом ряду, и теперь она боялась их потревожить: пропуская ее, мужчинам понадобилось бы встать и отодвинуть стулья. Во втором антракте пришлось рискнуть. Стелла решила составить ей компанию.

В дамском туалете была очередь.

– Потрясающий момент, когда она спускается по лестнице в платье Ребекки, – вспоминала Стелла. – Эта коварная миссис Данверс тоже здорово играет, правда? Луиза?.. Ты чего?

– Ничего, я просто ужасно хочу… – Она кивнула на дверь.

– Извините за беспокойство, но моей подруге стало плохо; кажется, ее сейчас стошнит! – тут же нашлась Стелла.

Легкое недовольство на лицах сменилось неподдельным страхом, и Луизу пропустили в первую освободившуюся кабинку. Облегчившись, она не сдержалась и тихо заплакала. Отыскав в сумке крошечный платочек, она промокнула слезы и попыталась высморкаться с помощью туалетной бумаги, совсем не подходившей для этих целей.

Выйдя из кабинки, она столкнулась нос к носу с незнакомой дамой. На долю секунды обе встретились взглядом: у нее были глаза цвета гиацинта. Мелкий светлый локон спускался на лоб из неожиданно темных волос, закрученных в модную прическу. Женщина улыбнулась – помада цвета цикламена на узких губах – и прошла мимо нее в кабинку. Она никак не могла ее узнать, однако в этих удивительных глазах на секунду мелькнула искорка – удивления? Интереса?

Из соседней кабинки вышла Стелла, и Луиза принялась пудрить лицо.

– Лучше?

– Намного. – Ей не хотелось разговаривать со Стеллой здесь; к тому же она боялась, что отец бродит где-то поблизости. – Иди первая, я догоню.

Очередь продолжала толпиться, и Стелла подчинилась.

Луиза вышла и огляделась: его нигде не было.

– Как ты ловко меня пропихнула без очереди, – восхитилась она, подходя к подруге.

– Я ждала, что ты изобразишь тошноту для достоверности.

На этот раз ей удалось настоять на том, чтобы вперед сел Питер. Миссис Роуз ласково улыбнулась, и Луизе стало еще хуже оттого, что ей приписывают добрые чувства.

К концу спектакля она испугалась, что столкнется с отцом снаружи, где все ловят такси. К счастью, сыграла на руку светомаскировка. Однако тут она вспомнила, что отец частенько заезжал в Savoy после театра – мама обожала танцевать. Думать о матери было невыносимо. Как же так, ведь он ей лжет, а она верит – или нет?.. Может, она давно все знает и несчастлива и потому с ней так сложно ладить? Нет, нельзя об этом думать сейчас, перед всеми.

Наконец добрались до Savoy. Оглядев битком набитый зал – наверняка их здесь нет, – Луиза решила, что худшее позади. Надо взять себя в руки и разыграть спектакль под названием «хорошее настроение»: в конце концов, каждый актер должен это уметь. Она принялась болтать, слишком быстро выпила бокал вина, однако аппетит пропал начисто. Луиза выбрала холодную курицу, как самое простое блюдо. Роузы слегка поддразнивали ее за такой скучный «английский» выбор. Раз или два за вечер она ловила на себе острый, проницательный взгляд мистера Роуза, сводящий ее усилия на нет, однако Луиза упорствовала: если улыбаться почаще, то ей нечего будет предъявить. Когда почти вся курица осталась на тарелке, ей предложили мороженое – тут дело пошло веселее.

Наконец заплатили по счету, поймали такси и покатили домой по темным, неосвещенным улицам.

– Спасибо вам большое, я чудесно провела время, – сказала она.

– Нет-нет, – откликнулся мистер Роуз, и было непонятно, что он имеет в виду: то ли «не стоит благодарности», то ли «он прекрасно знает, что это не так».

И лишь в поезде по дороге в школу Стелла решилась спросить:

– Что случилось?

– Ничего, честное слово!

– Ну ладно, если ты собираешься врать, тогда мне лучше заткнуться. Если не хочешь рассказывать – твое право, хотя я думала, что мы делимся друг с другом всем…

– Я не могу тебе рассказать. Хотела бы, – добавила она, – но это будет нечестно.

Стелла помолчала немного.

– Ладно, если я точно ничем не могу помочь.

– Никто не может.

– Мои родители за тебя ужасно беспокоились. Ты им правда понравилась – такое у нас впервые. Кстати, это хорошо, иначе они бы не отпустили меня к тебе в гости. Мне ужасно хочется посмотреть на твой дом за городом и огромный семейный клан.

– Откуда ты знаешь, что родители обо мне беспокоились?

– Так они сами сказали, да и вообще это было очевидно. Даже Питер заметил, а он у нас не из проницательных.

– А…

Какое разочарование – ее актерская игра с треском провалилась!

– Мама просто решила, что ты заболела, а папа сказал – глупости, тебя что-то сильно потрясло. – Серо-зеленые глаза пристально смотрели на нее.

Луиза укрылась за вспышкой гнева.

– Я же сказала, что не хочу об этом говорить, черт возьми!

В тот вечер она попросила разрешения позвонить матери в Лондон.

– Солнышко, все нормально? Что-нибудь случилось?

– Ничего. Я звоню спросить, как прошло с бабулей.

– Ужасно! Она не хотела уезжать от тети Джессики, а та просто вымоталась. Бабуля взяла привычку вставать посреди ночи и будить Джессику на завтрак. Когда мы ее собрали и посадили в машину, она решила, что едет домой, а в Танбридж Уэллс ни в какую не хотела вылезать. Мне пришлось ее обмануть: я сказала, что мы приглашены на чай. В общем, грустная история… – Мать умолкла, и Луиза догадалась, что она едва сдерживает слезы.

– Мамочка, милая, какой ужас! Мне очень жаль.

– Мне приятно, что ты звонишь. Говорят, она привыкнет мало-помалу.

– А ты как?

– Да я в порядке. Приехала домой и приняла шикарную ванну – не то что у бабушки, выпила джину и теперь собираюсь сварить себе яйцо. А как ты провела выходные у подруги?

– Замечательно. Мы ходили на концерт… и в театр. – Через паузу она спросила небрежным тоном: – А что слышно от папы?

– Ни слова. Похоже, они его совсем заездили. Говорит, назначили ответственным за оборону, так что он почти не выходит с аэродрома. Впрочем, он этого и хотел, раз уж его не взяли на флот, как дядю Рупа.

– Понятно.

– Ладно, солнышко, давай закругляться, а то разоримся. Спасибо, что позвонила, очень мило с твоей стороны.

Нет, она не в курсе. Впрочем, трудно сказать, лучше от этого или хуже. Все прежние чувства к матери теперь сменились острой жалостью. Если отца захватила бесконтрольная страсть – в его-то возрасте! – он может выкинуть что угодно, даже развестись и уехать с этой женщиной! Луиза попыталась вспомнить знакомых разведенных женщин; на ум пришла только мамина подруга Гермиона Небворт. Кажется, у нее был какой-то нетипичный и, видимо, ужасный развод – о нем никогда не упоминали вслух. Из неясных намеков Луиза поняла только, что Гермиона не виновата. Правда, мама совсем не похожа на Гермиону: у нее нет своего магазина, деловой хватки и шикарной внешности в придачу. Если папа с ней разведется – бросит ее, – ей совсем нечего будет делать. К тому же она слишком стара, чтобы строить карьеру. Внезапно Луиза представила себе, как мама превращается в подобие бабули после смерти деда: сидит в огромном кресле, наотрез отказывается получать удовольствие от жизни и причитает, что лучше бы она умерла. И во всем этом виноват будет он! Точнее, уже виноват. Она вспомнила слова тети Рейч о том, что в ее возрасте начинают видеть в родителях обычных людей, и задумалась. Раньше она воспринимала их как взрослых, с которыми приходится так или иначе взаимодействовать, не более того, они просто… всегда рядом. Конечно, временами они делают твою жизнь невыносимой, однако в любом случае за них не приходится нести ответственность. Она вовсе не хочет отвечать за отца, она его просто ненавидит! При каждом воспоминании о встрече в театре перед мысленным взором всплывала рука отца на груди той женщины, и память сразу подсовывала другие моменты, о которых хотелось забыть раз и навсегда. Как бы она ни пыталась засунуть их в дальний угол сознания, отрицать бессмысленно: она ненавидела отца с тех самых пор, когда они остались одни в квартире и он трогал ее грудь. Большей частью она старалась его избегать, не встречаться даже взглядом, отбивала любой комплимент, раздражалась, игнорировала – точнее сказать, пыталась делать вид; по правде говоря, она всегда ощущала его присутствие. Часто причиной ссор с матерью становилась именно ее грубость – как в тот ужасный вечер, когда они отправились в мюзик-холл смотреть замечательное викторианское шоу Риджвея «Поздние радости» с остроумным Леонардом Саксом и странным молодым человеком по имени Питер Устинов в роли оперного певца, который объяснял значение ранее неизвестной песни Шуберта: «Этому бетному сосданию ошень нравятся нимфы»… Все это было чудесно, и они много смеялись, но потом поехали в клуб «Гаргулья», и отец пригласил ее на танец, а она отказалась – заявила, что не любит танцевать и никогда не полюбит. Он явно обиделся, мать пришла в ярость. В конце концов родители сами пошли танцевать, а она сидела и печально наблюдала за ними. Она готова танцевать с кем угодно, только не с ним! Вечер был испорчен.

В течение целого семестра, пока Луиза училась готовить заварное тесто, разделывать курицу, варить бульон, разговаривать с горничной; пока они со Стеллой читали книги, пока она репетировала отрывок для прослушивания, пока они мыли друг другу головы и придумывали кучу дурацких шуток, над которыми смеялись до изнеможения, и Стелла рассказывала об инфляции в Германии и о нечестном Версальском договоре, и почему нет смысла быть пацифистом, когда война уже началась («Понимаешь, это превентивная мера. Возьми хоть альтернативную медицину – если тебе прострелили ногу, пулю все равно придется вытаскивать»), до тех пор, пока у Луизы не начинала кружиться голова от затейливых аналогий – все это время, между делами и дружбой, она постоянно возвращалась мыслями к своей «ужасной тайне» и бесконечно фантазировала, грезила наяву о том, как все исправит. Она поедет к этой женщине и скажет ей, что он женат и потому никогда на ней не женится, что он – лжец и следующей жертвой будет она. Или пойдет к отцу и заявит, что все расскажет матери, если он не пообещает бросить ту (это были главные темы с вариациями). А потом – самая лучшая греза: к ней, держась за руки, приближаются ее родители, улыбаются, счастливые: лишь ей они обязаны своему счастью – ах, смогут ли они ее когда-нибудь отблагодарить! – она просто замечательная, взрослая, умная дочь, всем бы такую. Мать добавит, что она еще и красавица, отец – как он восхищен ее храбростью и чуткостью… Эти грезы походили на украденный, лежалый шоколад: впоследствии ей всегда было немножко стыдно и тошно.

Впрочем, к концу семестра она как-то даже свыклась с этой темой. Предвкушение приезда Стеллы к ней в гости и прослушивания в театральной школе – осталось всего три недели – значительно скрашивали ее существование и навевали мысли о том, что жизнь в целом не так уж плоха.

Клэри

Май – июнь 1940

«Она довольно холодна, если не сказать – угрюма. Я думаю, все дело в сексуальной неудовлетворенности», – написала Клэри и окинула взглядом свежую страницу, украшенную гладким, мудрым изречением. Эту фразу она нашла в книге и давно хотела использовать. Зимой, пребывая в поисках нового сюжета, она решила написать обо всем, о чем люди сознательно умалчивают, и даже составила примерный список:

• секс;

• поход в туалет;

• менструация;

• кровь;

• смерть;

• роды;

• болезни;

• недостатки характера и поведения, которые звучат не слишком романтично: например, «надутый» вместо «вспыльчивый»;

• страхи;

• измена, развод (хотя тут сложно без личного опыта; впрочем, можно отыскать какой-нибудь хороший роман на эту тему);

• жизнь после смерти (если вообще есть);

• евреи и почему люди против них;

• неприятные моменты из детства (люди рассказывают только забавные истории из своей ранней молодости);

• шансы проиграть войну и попасть в рабство к немцам.

И так далее. Клэри сохранила список и время от времени добавляла новые пункты, однако, к ее разочарованию, вдохновения от этого не прибавилось. А поскольку мисс Миллимент – довольно-таки несправедливо – увеличила для них с Полли объем домашней работы, да еще надавала трудных задач на каникулы, она решила создавать небольшие портретные зарисовки всех, кто придет на ум. Текущее эссе было посвящено Зоуи: в последнее время та вела себя ужасно скучно, что с литературной точки зрения представляло серьезный вызов. Осенью она едва оправилась после смерти ребенка и снова забеременела, даже похорошела. А потом папу приняли во флот, и тут такое началось… Зоуи ревела целыми днями: ей, видите ли, втемяшилось, что мужчины, у которых жены беременны, не подлежат призыву. Откуда она это взяла – загадка. Бред какой-то! Даже Клэри понимала, что эти вещи никак не связаны, но у Зоуи вообще какие-то детские представления, да и сама она – словно увеличенный ребенок, подумала Клэри и тут же записала удачное сравнение.

«Присмотри за Зоуи, ладно?» – попросил отец накануне отъезда. Забавный поворот. В конце концов, кто тут мачеха? С другой стороны, невозможно представить, что он сказал бы Зоуи: «Присмотри за Клэри». Она вообще сомневалась, что Зоуи хоть раз в жизни просили за кем-нибудь присмотреть. Пожалуй, стоит подарить ей зверюшку, за которой не требуется слишком серьезный уход, вроде кролика – пусть тренируется, а то ее малыша ждут нелегкие времена. (Разумеется, на самом деле за всеми детьми присматривает Эллен.) На День спорта в школе Невилл даже притворился, будто не знает ее. «Ты задел ее чувства, болван!» – прошипела Клэри, пока они несли тарелки с клубникой в чайный тент. «А она задела мои – напялила этот дурацкий лисий мех! – парировал он, ловко отбирая лучшие ягодки в свою тарелку. – И вообще, для чего тогда чувства?» Он заметно вырос, но передние зубы сильно торчали. Бо́льшую часть рождественских каникул он провел, лазая по деревьям. В школе он ни с кем особенно не подружился, командные игры ненавидел. Астма вроде поутихла, однако в ночь перед папиным отъездом Невилл умудрился поссориться со всеми, выпил добрую порцию кухонного хереса, вытащил из папиного чемодана все вещи, побросал в ванную и открыл краны. Там его нашел папа и устроил скандал, но Невилл так плакал, что папа унес его в детскую и долго сидел с ним. В ту ночь астма обострилась, и Эллен пришлось остаться с ним на ночь, потому что папа был вынужден сидеть с Зоуи. «Приглядывай за ним, ладно? – попросил он Клэри на следующее утро. – Все твердит, что теперь у него никого не осталось, а я говорю – у него есть ты». Папа выглядел серым от усталости, и у нее не хватило духу спросить: «А я-то как же?» Видимо, иногда эгоистичная любовь выматывает… Она заставила себя улыбнуться и пообещала. «Умничка моя, – улыбнулся он в ответ и попросил проводить его на станцию. – Зоуи плохо себя чувствует». Невилл уехал в школу как обычно, и Тонбридж отвез их в Баттл. Они стояли на платформе в ожидании поезда, темы для разговора исчерпались. «Не ходи в мокрых жилетках», – нашлась она под конец – так говорят взрослые. «Нет-нет, я попрошу Его Величество просушивать их лично для меня!» Он поцеловал ее на прощанье, сел в поезд и долго махал рукой, пока не скрылся из вида, а она побрела к машине, уселась на заднее сиденье и выпрямилась. Раз она поймала на себе взгляд Тонбриджа в зеркале. В Баттле он остановился, зашел в магазин и вручил ей плитку молочного шоколада. И хотя она ненавидела молочный шоколад, это было очень мило с его стороны. Она хотела поблагодарить, но тут же пришлось притвориться, будто закашлялась. Всю дорогу он молчал, а по приезде сказал ей: «Ты – храбрый солдатик», и улыбнулся, обнажив свой черный зуб рядом с золотым.

Но вернемся к Зоуи.

Клэри поднялась наверх. Мачеха лежала в постели, на которой до сих пор валялась папина пижама. Рядом стояла Эллен с подносом, уговаривала ее поесть и подумать о ребенке, но от этого та заплакала еще сильнее.

Итак, описание Зоуи, лежащей в постели: шелковистые темные волосы, взлохмаченные – но так ей даже больше идет. Очень белая кожа, отливающая перламутром (кремовая? атласная?). Щеки бледные, разве что чуть темнее на скулах. Черные, как сажа, ресницы – выглядят будто накрашенные. Широко расставленные глаза, не то чтобы изумруд – скорее, трава… совсем как у предпоследнего кота Полли. Довольно короткая верхняя губа, большой рот – когда она улыбается, уголки загибаются кверху, а на левой щеке появляется ямочка. Фу, какое дурацкое слово! Ямочка-нямочка… Если бы Клэри описывала героиню в романе, ни за что не наделила бы ее ямочкой! Ничего не поделаешь – у Зоуи она есть, а описывать полагается правдиво. Об остальном трудно судить, поскольку все укрыто одеялом, кроме одной руки – обычной, скучной белой руки с невероятно тщательным маникюром и блестящим бледно-розовым лаком.

Нет, ничего не выходит! Наверное, для того, чтобы интересоваться наружностью Зоуи, нужно ее любить. С другой стороны, если любишь, какая разница, как человек выглядит? С третьей, когда тебе кто-то нравится, ты стремишься узнать его получше. Единственный, кому нравилась ее, Клэри, внешность, это папа: однажды они ходили к ручью за водой, и он назвал ее красивой… Точнее, он сказал, что окружен красивыми женщинами – но ведь она тоже была там!

И вот так всегда – только соберешься о чем-нибудь написать, как мысли тут же перескакивают на другое. Какой-то бездонный колодец воспоминаний, а ведь ей всего пятнадцать! Что же будет, когда она станет бабушкой? Наверное, и думать уже не получится: не останется места для мыслей, как в комнате, забитой мебелью.

В тот день она присела на краешек кровати и попыталась приободрить Зоуи: рассуждала как папа, что подготовка займет всего несколько недель, а потом ему, возможно, дадут отпуск. И вообще пока ни для кого нет ни малейшей опасности, разве только где-нибудь в Финляндии и теперь еще Норвегии (хотя Полли с ней не согласится). Потом пришлось идти заниматься с Полл и мисс Миллимент, и, что хуже, с Лидией, поскольку Невилла отправили в подготовительную школу, и теперь Лидия не могла делать уроки в одиночку. Конечно, ей всего девять, и она пока не понимает, чему учат их с Полли, однако мисс Миллимент с большим терпением и тактом уделяла время каждому. Детский приют вернулся в Лондон, и они жили в Грушевом коттедже, но с началом учебного года все переехали в Большой дом. Мисс Миллимент спала в квартире над гаражом, а занимались в маленькой гостиной на первом этаже. Милл-Фарм сдали внаем под санаторий, предназначенный для раненых солдат, но за отсутствием таковых там размещались больные после операций. По будням тетя Сибил с тетей Вилли ездили в Лондон, а Уиллса и Роли оставляли на попечение Эллен. По выходным приезжали дядя Хью с тетей Сибил, а тетя Вилли иногда ночевала в городе, и тогда Лидия капризничала. Изредка их возили в Лондон к зубному или купить одежду. Папин дом в городе закрыли, так что если Клэри и выезжала, то лишь с другими. У нее теперь не было своего дома, зато она перевезла все ценные вещи: книги, альбомы с детскими рисунками матери, открытка из Франции, которую мама написала еще до того, как Клэри научилась читать. «Дорогая Клэри, посылаю тебе открытку из городка, где мы с папой отдыхаем. Мы живем в маленьком розовом домике справа. С любовью, мама». Дом был отмечен крестиком, чернила давно выцвели – годами она жила запасом этой любви. Что ж, теперь она уже привыкла к жизни без мамы – а Невилл ее и вовсе не знал, – зато отец всегда был на первом плане. После уроков она хорошенько выплакалась в сарае с Полли: с ней здорово вместе переживать, она искренне плачет с тобой, хоть и не так сильно.

На Рождество приехал папа – его отпустили на неделю, а дядю Эдварда всего на два дня. Луиза провела несколько дней во Френшэме с Норой и ее матерью, а по возвращении заявила, что рада наконец-то сбежать оттуда. Оказывается, у них там был полон дом музыкантов, отчего дядя Реймонд все время язвил. Нора собиралась работать в детском приюте тети Рейч до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать и можно будет пойти на курсы медсестер. Она приехала вместе с Луизой на пару дней, и Клэри случайно уловила обрывки крайне интересного разговора о тете Джессике и каком-то Лоуренсе или Лоренцо. Луиза предполагала, что тетя Джессика в него влюбилась, а Нора считала эту идею нелепой.

– А вот Вилли явно очарована!

Это было так увлекательно, что Клэри заняла удобную позицию и прислушалась.

– Очарована? Лоренцо? С чего вдруг? Исключено!

– Это еще почему?

Пауза.

– У него сальные волосы и огромные угри на носу, – сдержанно отозвалась Луиза.

– Ну и что? Зато он просто источа-а-ает обаяние. – Это прозвучало так, словно обаяние – самое худшее, что можно «источать». – Конечно, мне он нисколечки не интересен!

– Между прочим, он женат, а они обе замужем.

– Для такого человека это не имеет ни малейшего значения. А Вилли постоянно его упрашивала дать ей урок игры на пианино.

– А Джессика вечно заставляла его аккомпанировать дедушкиным песням – тем, которые она пела.

Очередная пауза. Они называют своих матерей по имени, отметила Клэри; звучит так шикарно, по-взрослому!

– Может, им обеим просто нравится музыка, – предположила Луиза, но таким неубедительным тоном, что сразу было ясно – она сама в это не верит.

– А ты возьми и спроси у матери.

– Фу, Нора, что за дурацкая идея! Я-то тут при чем? И вообще, у своей и спрашивай, раз тебе так интересно.

– Не стану спрашивать, потому что а) это твоя мать влюбилась, б) в то время как отец сражается на войне – как несправедливо по отношению к нему, бедняжке! И в) твоя мать каждый день красила губы и надевала, если хочешь знать, ужасно неподобающие наряды, учитывая, что идет война! К тому же это она придумала называть его Лоренцо – явный признак неравнодушия. – Она умолкла на секунду и триумфально выдала свой главный козырь: – И вообще, всем было видно, что его жена ненавидит Вилли гораздо больше, чем маму. Жены всегда чувствуют…

– Ой, да перестань! Лоуренс, или как его там, женат. Мерседес – католичка (и, кстати говоря, это она зовет его Лоренцо, так что мама тут ни при чем). Зато твоя мать перестала закручивать волосы в пучок и наготовила кучу пудингов со сгущенкой для него – он ведь любит сладкое, так что шансы равны.

– Ладно, предположим, они обе в него влюблены. Он похож на иностранца и вообще на человека неразборчивого, так что вполне может их поощрять. Мама говорит, он несчастлив в браке – жена вечно ревнует его ко всем. Я заметила, что они обращались друг с другом довольно резко.

– Кто с кем?

– Джессика с Вилли. Готова поспорить, они ревнуют друг к другу. Ты и сама прекрасно понимаешь – ни к чему хорошему это не приведет.

– Это вообще не мое дело. Я только собираюсь начать свою взрослую жизнь, у меня нет ни малейшего желания еще и за них переживать. Притом выйдет гораздо хуже.

– Как так – хуже?

– Ну смотри, они годами волновались за нас, детей, чтобы вовремя почистили зубы, сделали уроки, перестали читать в постели… Теперь же, по-твоему, мы должны волноваться за них: не флиртуют ли наши матери с женатым – или еще что похлеще. В некоторых случаях…

– В каких случаях?

– Неважно.

– Ты хочешь сказать, что у них роман? Что этот мерзавец с ними… целуется и все такое?! Неужели…

Но тут Нора понизила голос, и Клэри больше ничего не смогла разобрать. Ей стало немножко стыдно за подслушанное. С другой стороны, если хочешь быть писателем, важно использовать любую возможность получить жизненный опыт. Две сестры влюблены в одного мужчину – довольно сильный сюжет, особенно если все трое несвободны. Непонятно другое: получается, человеческая жизнь вообще никак не может прийти к логическому завершению! Если тетки в весьма зрелом возрасте влюбляются в неподходящего человека (если подумать – а кто подходящий? Тут важна сама идея, а не объект), то когда же можно будет сказать: все, жизнь сложилась окончательно, расслабься и продолжай в том же духе? В таком свете сама идея юных героинь выглядит довольно глупо. А вдруг ее папа влюбится в кого-нибудь? Судя по тому, что́ она услышала, всякое возможно. Надо бы ей самой влюбиться, чтобы иметь представление о предмете, только где же взять достойный объект? Единственные знакомые мальчики, подходящие по возрасту, Тедди и Кристофер, не годятся. Тедди ей вообще не нравится: только и болтает об аэропланах, оружии и всяких играх. Пожалуй, нужен кто-то постарше. Она попыталась вспомнить знакомых мужчин, но все оказались либо родственники (что плохо для «разведения» – так говорят про собак), либо – Тонбридж, Рен, Макалпайн и мистер Йорк появлялись перед ней по очереди, как фотографии в полицейском участке – тоже не то… Может, ничего страшного, если практиковаться на родственниках? Правда, дяди слишком скучные и давно известные, к тому же их вечно нет дома. Единственная достойная кандидатура – отец, но он нужен именно в этом качестве. При мысли о папе защемило в груди, и она решила написать ему письмо.

«Хоум-Плейс,

6 мая 1940.

Дорогой папа,

Я очень надеюсь, что у тебя все хорошо и тебе нравится на эсминце. Прежде чем я начну рассказывать, учти, что письма стали в полтора раза дороже – два с половиной пенса, поэтому мне нужно больше карманных денег, иначе тебе придется получать в полтора раза меньше писем. Можно прибавить мне шесть пенсов в неделю? Я понимаю, для тебя это мелочи, однако моя жизнь только из них и состоит [неплохо сказано!].

Как жаль, что ты не смог выбраться домой на Пасху!

Луиза привезла с собой школьную подругу, ужасно умную. Ее зовут Стелла Роуз, у нее отец – хирург, а еще есть брат, который будет знаменитым пианистом. Стелла играла на пианино с бабушкой, и та сказала, что у нее талант. Тетя Вилли говорит – они, наверное, евреи. Я спросила Луизу – она не знает, а все остальные молчат.

Надеюсь, что тебя больше не тошнит. Очень тебе сочувствую, особенно если приходится работать. Лично я ничего не могу делать, когда мне плохо. Впрочем, вряд ли тебя заставляют драить полы или лазать по мачтам – ты просто отдаешь приказы. Повезло тебе быть офицером, даже если ты самый старый младший лейтенант в КВМДР[7]. [Эту аббревиатуру она скопировала из папиной открытки, хоть и не поняла, что она означает.] На каникулы нам задали написать чью-нибудь биографию, и я выбрала генерала Гордона. Он был очень религиозен и после успешных действий в Китае застрял на Ниле. Там его осадили враги, а мы не послали подкрепление вовремя, и его убили. Эту сцену можно увидеть у «Мадам Тюссо». Однако, несмотря на драматичный финал, он оказался не таким интересным, как я надеялась; Полли с Флоренс Найтингейл повезло гораздо больше. Полли ужасно хорошенькая, ее лицо вытянулось, и еще она отращивает волосы цвета здоровой лисы – правда, похоже? Жалко, что у лис не бывает голубых глаз. Она рисует животных и недавно изобразила очень похожую лису, что и навело меня на мысль.

Я написала только один рассказ и половину пьесы, а потом застряла. Беда в том, что у нас ничего не происходит: обедаем, делаем уроки, слушаем новости (ужасно скучно). Я больше не хочу придумывать, и теперь приходится ждать, пока не случится что-нибудь интересное.

Луиза считается не совсем красивой, скорее привлекательной – тоже мне достижение! Она здорово выросла и в этом году поступила в театральную школу, отчего сразу стала задаваться; в общем, характер у нее определенно испортился. [Тут она вспомнила, что папа ждет новостей о жене и сыне.] У Невилла все хорошо, ему нравится ходить в школу. Завел себе ужасного друга, зовут Мервин – носит очки, заикается и делает все, что Невилл велит, даже математику за него. Наврал в школе, будто ему нельзя есть капусту, и они поверили! Вот наивные! В прошлом семестре он спустил лягушку в унитаз, но, к счастью, не вынес угрызений совести и признался Эллен, а та – бабушке, и его наказали.

Что ты думаешь о Модильяни? Мне о нем рассказала мисс Миллимент, когда я спрашивала про евреев: как это получается, что они одновременно еще и англичане, а она говорит – у них нет своей родины, поэтому они живут везде и вносят свой вклад в культуру, как Модильяни. У него странные люди на портретах, будто во сне. Ну, вроде узнаешь, но раньше никогда не видел. Как ты думаешь, когда тебя сразу узнают, это хорошо? Я имею в виду, в живописи, в литературе и в музыке, наверное, хотя у меня совсем нет слуха, так что музыкой не особо интересуюсь. В общем, если один раз посмотреть на картину Модильяни, то потом его всегда узнаешь, правда же? Вот я и не возьму в толк, хорошо это или плохо? С одной стороны, это может означать, что человек все время повторяется, с другой – что он придумал свой тайный язык и каждый раз создает новое. Пап, ты же художник – значит, должен это понимать.

Я скучаю по тебе [тут Клэри запнулась и почувствовала знакомую боль в груди] иногда [осторожно дописала она]. Пожалуйста, обрати внимание на марку и перечти еще раз начало.

Люблю, целую.

Клэри».

Так, чем бы теперь заняться?

Она решила обойти дом и проверить, кто чем занят и нельзя ли к ним присоединиться, однако это оказалось безнадежной затеей. Тетя Рейч – самый лучший вариант – уехала в Лондон с Бригом и не вернется раньше шести. Можно поделать уроки – сочинение о королеве Елизавете и ее отношении к веротерпимости плюс алгебра, которую она просто ненавидела – или выполнить недельную норму прополки (два часа), где скажут бабушка или садовник, или прогуляться в Уотлингтон с Полли за пряжей на шарфы, которые они вязали (теперь все вокруг вязали: Зоуи для будущего малыша, хотя у него и так миллион одежек, и даже мисс Миллимент кое-как мучила шарф; правда, вечно теряла петли, и оттого выходило кособоко, но она, похоже, не замечала).

Разведка ничего не дала: Зоуи лежала, Эллен гладила, бабушка в теплице проверяла помидоры, а Рен снаружи белил рамы и насвистывал, словно ухаживал за лошадью. С ним бесполезно связываться: болтает без умолку, да и белить не умеет – все рамы забрызгал.

Клэр забрела на кухню. Обед – макароны с сыром и тушеный чернослив – был давным-давно, и она проголодалась. В кладовой Тонбридж и миссис Криппс пили чай; с дальнего стола соблазнительно манила тарелка с оладьями. Клэри спросила разрешения взять одну штучку; миссис Криппс пододвинула ей тарелку и велела бежать.

Выйдя в холл, Клэри села на ступеньки и принялась есть оладью, растягивая изо всех сил, как будто это последняя еда на земле. Скучная штука эта война, даже Полли наверняка прискучило. Кстати, а где Полли? Ее с обеда не видно…

Наконец Полли обнаружилась в детской, где она терпеливо играла с Уиллсом: строила карточные домики, которые тот разрушал, махая ручонками. Старенький граммофон играл «Мишки на прогулке».

– Смотри, он ходит! – воскликнула Лидия, держа Роланда под мышками и тщетно пытаясь его поставить, а он беспомощно перебирал ножками в вязаных ботиночках и улыбался одобрительно всякий раз, когда разлетался карточный домик. Одна щека у него была красная, как помидор, другая бледно-розовая, а когда он поворачивал голову, длинная струйка слюны изо рта моталась взад-вперед. Клэри уныло наблюдала за ним. Скоро и у Зоуи будет такой же, и его придется любить.

– Невероятно, до чего они мерзко выглядят! – пожаловалась она Полли, когда им удалось сбежать под предлогом помощи бабушке. Лидия, как всегда, увязалась было за ними, но Эллен ее удержала обещанием дать повезти коляску. – Щенята, котята, жеребята, даже птенцы не такие противные! Почему же люди в начале жизни обязательно толстые и слюнявые? Если бы у меня был ребенок, я бы, пожалуй, отправила его на псарню или в больницу, пока не станет похож на человека. И еще им нравится все портить и ломать, так что даже характер у них противный!

– Ну, если не хочешь, можно и не заводить детей – просто не выходи замуж, и всё.

– Я могу выйти, если захочу, а рожать не буду.

– Вряд ли это возможно, – возразила Полли. – Я думаю, тут какая-то ловушка: всё или ничего.

– Необязательно – возьми хоть миссис Криппс.

– А может, она вовсе никакая и не миссис, просто так принято обращаться к кухаркам. И вообще, мы не знаем наверняка, что у нее нет детей.

Клэри умолкла. Они направлялись в Уотлингтон купить почтовую марку.

– Мне кажется, люди с возрастом становятся скучнее, – рассуждала Полли. – Я согласна с тем, что человеческая природа несовершенна. Даже тигры едят людей только потому, что у них в старости зубы выпадают или ревматизм прихватывает, а человека проще поймать. А Уиллс очень славный. Если бы он мог строить карточные домики, он бы так и делал, а пока что он может их только разрушать. Ты слишком настроена против людей.

– Неправда! Я говорила про маленьких детей!

– Ты не хотела, чтобы Лидия пошла с нами, а если бы я тебя спросила почему, ты бы сказала – с ней скучно.

– Да, потому что так и есть! – И Клэри разрыдалась.

Всем не угодишь, всхлипывала она. Раз не хочешь смотреть за детьми – значит, плохая. Вот ей в детстве никто не говорил, что она миленькая, все только требовали снисхождения к Невиллу из-за его астмы. Эллен так вообще заявила ей прямо в лицо, что предпочитает мальчиков! Потом Зоуи отняла львиную долю отцовского времени; при ней Клэри почувствовала себя бесполезным придатком. А теперь, когда он уехал бог знает насколько, она должна присматривать за этими двумя, а благодарности от них не дождешься! Невиллу в школе один мальчик рассказывал: будто бы есть такое специальное общество, которое хочет избавиться от девочек и женщин, оставить некоторых для возни по дому, вроде рабочих пчел. Конечно, это займет долгие годы, ведь их ужасно много – но тут важен сам настрой! Все против нее, всю жизнь!

– Я на твоей стороне, – мягко возразила Полли.

Клэри сидела на земле, обхватив руками колени. Полли опустилась рядом.

– Ты – моя лучшая подруга, – сказала она. – Прости, что я тебя критиковала.

– Но ты же не берешь свои слова обратно?

Полли замешкалась.

– Нет, но я понимаю, что у тебя ужасно высокие стандарты, большинство людей до них просто не дотягиваются – и так постоянно. Ты очень требовательна, я не могу этого не замечать, но я все равно тебя люблю. – Она заглянула в озабоченное лицо Клэри и почувствовала прилив нежности. – Зато я очень ценю твою честность, правда!

Наконец они прошли последнее поле, перелезли через изгородь и выбрались на дорогу, ведущую в городок.

В маленьком садике перед лавкой росли желтые тюльпаны, незабудки и два куста розовато-лиловой сирени со слабым запахом меда, однако в самой лавке пахло как обычно: сургучом, беконом, промасленной пряжей и дегтярным мылом. Мистер Крамп бросил вырезать купоны из продовольственной книжки и прошел за прилавок, чтобы обслужить Клэри, пока миссис Крамп заканчивала отмерять три ярда резинки и неспешно искала пряжу.

– А как поживает миссис Хью? – спросила она Полли, вынимая из упаковки два мотка.

– Очень устала – у нее что-то со спиной.

– Как и у мисс Рейчел, это наследственное, – с удовлетворением кивнула миссис Крамп, словно две больных спины лучше, чем одна.

– А что слышно от Питера? – вежливо поинтересовалась Полли. Сын хозяев работал в местном гараже, но теперь вступил в ВВС. – Он часто пишет?

– Он у нас не больно мастак писать. Звонил по телефону недели две назад – или три? Алфи! Ты не помнишь, когда нам Питер звонил – в позапрошлое воскресенье или еще раньше?

Но мистер Крамп не смог вспомнить.

– Отец-то пишет? – поинтересовался он у Клэри.

Та утвердительно кивнула. Миссис Крамп, понизив голос для приличия, справилась о миссис Руперт.

– У нее все хорошо, через месяц родится малыш, – ответила Клэри. – Ужасно скучает по папе, – добавила она лояльности ради.

Это сообщение вполне удовлетворило миссис Крамп.

– И правильно! Всего три шиллинга три пенса, мисс.

Она запихнула пряжу в маленький бумажный пакет; мотки скрючились, как живые зверьки. Полли уплатила, и миссис Крамп предложила им взять витушки со смородиной.

– Сегодня уже никто не купит, а до завтра зачерствеют, – объяснила она, бросая пару булочек в другой пакетик.

По пути назад девочки присели на скамейку на опушке леса, достали булочки, размотали их (так интереснее) и перекусили.

– Странно: когда долго живешь в деревне, уже не так весело, как на каникулах.

– Что поделаешь, так всегда в жизни: чем дольше, тем скучнее.

Клэри тут же разгорячилась и принялась вспоминать вещи, которые никогда не наскучат.

– Во-первых, быть взрослой.

– Не получится, – возразила Полли. – Как только ты повзрослеешь, сразу начнешь стареть.

– А ты этого и не заметишь, потому что старость наступает медленно. Не успеешь оглянуться, раз – и уже поздно.

– В смысле – умрешь? Ну уж тогда-то заметишь! Вот назови мне хотя бы две причины, по которым хорошо быть взрослым.

– Ложишься спать когда хочешь, а не когда велят. Да вообще, можешь делать все, что хочешь, сам себе хозяин – вот это мне никогда не надоест.

– Ну а мне никогда не надоест деревня, – заявила Полли. – Я вырасту и обустрою себе маленький домик с библиотекой и бассейном, поставлю радиоприемник у кровати, заведу кучу зверюшек и еще выделю комнату для игр. Можешь приезжать в гости, когда захочешь.

– Спасибо. – Клэри отметила про себя, что Полли не предложила ей жить вместе, и ей стало неприятно. – Только если мы проиграем войну, у тебя ничего не выйдет.

– Глупая! Конечно, я все понимаю! И папа говорит, что если народ не избавится от мистера Чемберлена, то…

– Проиграем?

– Ну, он прямо так не сказал, но я чувствую, что он волнуется. Ему категорически не нравится, когда мама приезжает в Лондон, а ей грустно без Уиллса, но она не хочет оставлять папу одного. Иногда дело доходит чуть ли не до ссор!

Они поднялись и неспешно двинулись домой. Клэри любовалась солнечными бликами на молодых листьях дуба.

– Конечно, всегда есть вероятность, что на нас нападут посреди недели, когда родителей нет дома, – продолжила Полли дрожащим голоском. – Я не смогу спрятаться с Уиллсом – он же будет вопить, и до Лондона не успею добраться…

– Прекрати сейчас же! Чего ты себя накручиваешь! Ты прекрасно знаешь, что, если бы такая опасность была, они бы не оставили тебя одну! Увезли бы куда-нибудь, не знаю, на Гебриды. И вообще, если бы Гитлер собирался на нас нападать, то давно уже был бы здесь. Может, все случится во Франции, как в прошлый раз, а может, ничего и не будет.

– Да, пожалуй… – Бумажный пакет лопнул. Полли привязала мотки друг к другу и повесила на шею. – Спасибо, Клэри, ты умеешь утешать. Что бы я без тебя делала!

Вспыхнув от удовольствия, Клэри закончила нарочито небрежным тоном:

– Представь себе, что война идет понарошку – ужасно скучно и совершенно не о чем беспокоиться.

Этот ничем не примечательный день оказался последним в своем роде, думала Клэри, когда по новостям сообщили, что премьер-министром стал мистер Черчилль. Все вокруг радовались. Судя по фотографии в «Таймс», у него куда более оптимистичное выражение лица, чем у бедного старого Чемберлена. Разумеется, событие обсуждалось и на уроках в понедельник. Мисс Миллимент объяснила, что такое коалиционное правительство. По ее словам, это означало, что страной будут управлять самые достойные. Потом она предложила (считай, велела) Клэри с Полли завести дневник: это поможет им глубже понимать суть вещей, да и в старости будет интересно перечитывать. «Вам или вашим детям», – добавила она. Лидия тут же заявила, что тоже хочет, и прежде чем они с Полли успели поставить ее на место, мисс Миллимент сказала: да-да, конечно, пусть все пишут. Сама она ужасно простудилась и постоянно сморкалась в один и тот же серый, мокрый платок, от которого не было толку. Полли предположила, что она не может позволить себе купить достаточно платков.

– У нее даже гардероб весь старый – кроме кардигана, который мама ей подарила на Рождество.

Девочки задумались.

– Может, отдашь ей папины? – предложила Полли.

– Что-то мне не очень хочется…

– Ну мы же не можем сами купить – они стоят три пенса за штуку, а дарить принято по меньшей мере шесть штук.

В конце концов решили посоветоваться с тетей Рейчел – она всегда найдет что придумать.

– А мы будем писать об этом в дневник? – спросила Полли.

– Да ну! Слишком… мелко. Это же не событие мирового масштаба!

Целый вечер Клэри работала с «Таймс»: записывала в дневник выдержки о лорде Галифаксе, мистере Эттли и еще об одном, со смешной фамилией Бивербрук. Они собирались зачитывать отрывки на следующем уроке.

Разумеется, Лидия совершенно не прониклась сутью идеи.

«Утром я встала и надела голубое платье, но не нашла к нему голубую ленту в волосы. Завтрак был ужасный: водянистые помидоры и кусок бекона с толстой прожилкой сала, фу! Эллен снова не в духе, не спала всю ночь – у Роли режутся зубки. Не понимаю, какой ему прок от одного зуба? Впрочем, надо же с чего-то начинать. Видела на лужайке миленького кроличка, но бабушке это не понравилось. Тетя Сибил на неделе останется дома, ей нездоровится. Вот бы мама тоже заболела и осталась дома! Невилл на выходных вел себя ужасно: по-моему, он плохо кончит. Залез на дерево и швырял в меня шишками. Я чуть не заплакала, а он сказал, что я разнюнилась – все неправда! Ненавижу его, но смерти желать не буду – это нехорошо».

И так далее.

Они с Полли еле сдерживались, чтобы не прыснуть, однако мисс Миллимент – не поверите! – сказала, что Лидия прекрасно справилась. Когда все прочли свои записи, она долго рассказывала о дневниках: объясняла, что в них нужно отражать не только события, но и отношение к ним автора, его мысли и чувства. В таком свете ее с Полли дневники выглядели довольно скучно. Раздражало, что Лидия поняла все лучше их, хоть и была младше.

– Повезло, – сказала она Полли, когда девочки остались наедине.

– Подумай, как приятно Лидии хоть раз в чем-то оказаться лучше всех, – возразила та, и Клэри снова была покорена ее добротой.

На этой неделе Клэри вела дневник каждый день.

«14 мая, четверг. По радио сказали, что из Голландии прибыла королева Вильгельмина в статусе беженки. Конечно, ей повезло, что удалось сбежать, и все-таки ужасно! По мнению мисс Миллимент, голландцы могли бы открыть дамбы и затопить страну, и тогда немцы не смогли бы их захватить, однако в новостях об этом не упоминали. Наверное, тянули до последнего. Полли говорит, это как с автомобильными авариями – каждый думает, что с ним этого не случится, вот так и голландцы думали, что немцы на них не нападут. Союзники собираются объединиться с Бельгией, так что их (немцев) ждет неприятный сюрприз.

И все равно происходящее кажется нереальным, жизнь идет своим чередом, как всегда. На обед сегодня была противная цветная капуста с сыром. Хоть бабушка и повторяла, какая она вкусная и питательная, я заметила, что тетя Сибил ничего не ела. У нее частенько несварение желудка и спина болит. По мнению тети Рейч, она слишком сильно беспокоится за дядю Хью, несмотря на то, что он звонит каждый вечер, а бедный папа не может звонить с корабля. Нам не полагается знать, где он. Зоуи показала дяде Хью письмо от папы: он пишет, что возвращается обратно в чудесный лондонский воздух, и она не поняла, о чем речь. Дядя Хью сказал, что папа, должно быть, в Атлантическом океане и планирует зайти в порт Лондондерри, чтобы заправиться топливом и запастись продовольствием. Зоуи все время ест: бабушка заставляет ее пить молоко, ей достается больше яиц, а Бриг отдает ей всю свою норму сладкого – ужасно несправедливо, я считаю. Она стала гораздо толще обычного – я имею в виду не только живот, – но все равно выглядит шикарно. Я забросила ее портрет: невозможно писать о человеке, если он тебе неинтересен. Я бы хотела иметь ее портрет – в смысле, нарисованный – вместо нее самой…»

На этом месте она вдруг поняла, что не хочет показывать свой дневник остальным – получается слишком лично. С одной стороны, так гораздо интереснее, с другой – она совсем не хотела, чтобы мисс Миллимент знала о ее чувствах к Зоуи, точнее, их отсутствии. В результате Клэри стала вести целых два дневника: публичный – для чтения на уроках, и тайный – для себя. Впрочем, последний она частенько зачитывала Полли. У той, в свою очередь, таких проблем не было. «О людях можно многое рассказать, – говорила она, – и у каждого есть положительные стороны». А еще Полли рисовала на страницах своего дневника – не то чтобы к месту, оправдывалась она; так, все, что в голову взбредет. Последние страницы пестрели изображениями крота: она нашла одного дохлого возле теннисного корта и училась его рисовать, пока он не завонял, и тогда пришлось закопать. Кроты получались очень хорошие – у них было особое, умильное выражение мордочки. Мисс Миллимент рисунки очень понравились. Она спустилась в кабинет Брига и разыскала книжку с иллюстрациями Арчибальда Торбурна. Правда, рисовал он в основном птиц, а Полли они не очень интересны.

«Возвращаясь к Зоуи – нет, больше не хочу. Могу только добавить, что если бы папа на ней не женился, то сейчас писал бы мне… если бы не женился на ком-нибудь еще».

Впрочем, все знакомые взрослые женаты, так что это вполне возможно, и она по-прежнему будет получать постскриптумы вместо писем.

«Лорд Бивербрук стал министром авиационной промышленности», – написала она в публичном дневнике. Какое чудное имя! Интересно, а есть леди Бивербрук? Она достала отдельный листочек и расписалась: «Кларисса Бивербрук». Смотрится впечатляюще, хотя для близких знакомых придется писать «Клэри Бивербрук».

Новости на этой неделе были неважные: линия Мажино, которую мисс Миллимент заставила их нанести на карты и которая представлялась ей в виде огромной, длинной горы, сплошь покрытой танками и пулеметами (а солдаты живут под горой в туннелях), не возымела никакого эффекта. Немцы просто обошли ее с севера – что вовсе не удивительно, однако взрослые почему-то удивлялись.

«15 мая, среда. Передавали, что немцы совершили массированный налет на Роттердам: тридцать тысяч убитых и раненых среди мирных жителей. Неудивительно, что Голландии пришлось сдаться. Теперь для Бельгии наступили тяжелые времена. Полли говорит, что все будет как в прошлый раз: немцы станут сражаться с нами и с французами во Франции. Вот-вот начнут копать траншеи, натягивать колючую проволоку, и так будет годами. Ужасная перспектива! Что же станет с Полли и со мной? Мы ведь не можем спокойно продолжать делать уроки с мисс Миллимент и постепенно стареть, совершенно отрезанные от мира. Полли говорит, что это наименьшая проблема, но как же человеку не беспокоиться за самого себя? Как бы эгоистично это ни звучало, ты живешь сам с собой, день за днем, и от этого никуда не деться. Думаю, меня охватит скука. Повезло Луизе – она учится в театральной школе, и ей разрешают ездить в Лондон с подругой.

Я не смогу жить в Брук-Грин в одиночку. По крайней мере, взрослые не позволят…»

Тут она представила, как живет одна. Встанет утром, поест хлопьев с молоком на завтрак (готовить не надо), наденет пальто, выйдет на улицу, сядет в автобус (у двери, так, чтобы всех было видно). После обеда пойдет в кино, а вечером вернется домой и пожарит отбивную – она ни разу не пробовала, но можно купить несколько запасных и тренироваться. Деньги… Наверное, придется что-то продать. В доме полно вещей – в шкафах, на чердаке, никто и не заметит. Если ей кто-нибудь особенно понравится – кондуктор в автобусе или сосед в кино, – она пригласит его домой на отбивную с коктейлем (она знает, как правильно смешивать напитки из папиного шкафчика). И если он окажется подходящим, она в него влюбится. Все это будет «вода на мельницу», как говорит тетя Вилли.

«Еще одна трудность, с которой приходится мириться, – писательству не учат. Нельзя взять и поступить в «писательскую» школу, как, например, в художественную или театральную, а слово «школа», похоже, действует как магический ключ к одобрению взрослых. То есть меня попросту никуда не пошлют, если я не сменю профессию на что-то стоящее в их глазах. А вот Полли, которую вполне могут отправить в художественную школу, говорит, что не хочет уезжать из дома, пока идет война.

У меня кончается запас книг. Наш дом все больше напоминает необитаемый остров, только совсем не такой интересный…»

Тут она задумалась о взрослой жизни. Перебирая в уме знакомых взрослых, Клэри пыталась представить себя на их месте. Кем бы она хотела быть? Тетей Рейч – ни за что! Каждый день возить Брига в Лондон на поезде, печатать для него письма (хотя она никогда не училась, печатает медленно и делает кучу ошибок). Потом возвращаться, слушать шестичасовые новости, отдыхать до ужина, потому что спина болит, и остаток вечера вязать носки из вонючей шерсти для рыбаков; наконец, слушать девятичасовые новости и ложиться спать. Иногда по вечерам ей кто-то звонил, и тогда она оживлялась, однако разговор всегда был недолгим – видимо, междугородний. «Благослови тебя Бог», – говорила она кому-то, прощаясь (Клэри в этот момент проходила мимо кабинета). Бабушка? Нет уж, она такая старая, почти дожила свой век, хоть это и очень печально. Впрочем, она жила такой тихой, спокойной жизнью, что, может, и протянет подольше. Тетя Сиб – определенно нет. По выходным она вела себя почти как обычно, за исключением прошлого раза, когда дядя Хью после шестичасовых новостей сказал, что надо закрыть дом в Лондоне: он все равно по ночам часто дежурит на лесопилке на случай пожара. Тут тетя Сиб разрыдалась и выбежала из комнаты; дядя Хью пошел за ней и долго не возвращался, потом позвал тетю Рейч, а когда та наконец вернулась, то сказала, что тете Сиб нездоровится. В итоге решили, что на неделе она останется здесь, а вопрос с домом обсудят позже. Весь понедельник она пролежала в постели, а когда встала, выглядела хуже некуда. Она попросила Полли купить ей аспирин и не говорить бабушке – та категорически его не одобряла. Тетя Рейч хотела позвать доктора Карра, но тетя Сибил ужасно разнервничалась и заявила, что слышать об этом не желает. Бабушка заставила ее выпить настойку маранты, еще всучила порошок от несварения, но тетя Сиб тайком вылила его в раковину, и ее можно понять – вкус как у старых железных перил. Однажды Невилл выпил целую бутылку (а надо было всего столовую ложку на стакан воды), у него покраснело лицо, и потом он несколько дней ходил возбужденный, хотя его и не тошнило. Бедная тетя Сиб! Волосы у нее выглядят ужасно – как старые грязные туфли. Она похудела и почему-то стала бесформенной, мешковатой, а на лбу глубокие морщины. Говорят, есть какой-то «критический возраст», они с Полли толком так и не поняли, что это, но дома за последнюю неделю о нем не раз упоминали (не при них, разумеется, – Клэри случайно подслушала, когда горничные меняли постельное белье). Критический возраст… Наверное, не очень хороший возраст, раз она так плохо выглядит. Нет, ей совсем не хотелось бы поменяться местами с тетей Сиб. И уж точно не с тетей Зоуи, которая целыми днями раскладывала пасьянс, если не ела и не шила.

На выходные дядя Хью привез тетю Вилли с Луизой. Луиза выглядит шикарно: оранжевые льняные брюки, изумрудная блузка и кремовый кардиган. Плюс к этому зеленые тени, алая помада и длинные волосы, уму непостижимо! Рассказывает, что каждое утро делает особые упражнения: изображает телом алфавит. Поначалу Луиза охотно проводила время с ней и Полли, но Клэри тут же догадалась, что для нее это лишь предлог поговорить о театральной школе. Взрослые обсуждали только войну, новости о которой становились все хуже и хуже.

– Меня просто тошнит от этих разговоров! – заявила Луиза.

Она достала крошечную пачку сигарет и закурила. Девочки завороженно наблюдали за ней.

– Когда это ты начала? – спросила Полли.

– Месяц назад. У нас в школе все курят. – Она затягивалась и тут же быстро выдыхала дым. – Это мини-сигареты: я не могу позволить себе нормальные, никто из наших не может. Многие курят потому, что нет денег на еду.

– И сколько они стоят?

– Шесть пенсов за пачку.

– Отбивную можно купить за четыре пенса, и еще два останется на овощи, хлеб и так далее, – заметила Полли.

– У нас нет времени на всякие глупости вроде готовки, – сердито отозвалась Луиза. – Если всерьез хочешь стать актером, нельзя отвлекаться на ерунду. У нас один парень, Рой Прауз, вообще обедает только сэндвичами с горчицей. Он прекрасный актер – на прошлой неделе блестяще сыграл Лира.

– А сколько ему?

– Гораздо старше меня – ему почти девятнадцать, но выглядит на все двадцать. Ужасно умный, работает официантом и даже самостоятельно ездил за границу.

– А не слишком ли он молод для Лира? – усомнилась Клэри.

– Ну ты и тупица! – набросилась на нее Луиза. – Ты всерьез думаешь, что в театральной школе учатся семидесятилетние старики? Мы часто репетируем характерные роли, а на уроках грима нас учат, как рисовать морщины поверх пятерки и девятки[8].

Клэри нарочно не спросила, что значит «пятерка и девятка», – обиделась за тупицу.

– Луиза просто невыносима! – пожаловалась она Полли, когда девочки принимали ванну.

– Да, она сильно изменилась. Наверное, семнадцать – трудный возраст, переходный, ни туда ни сюда.

– Я думала, это у нас трудный.

– И у нас тоже, но будет еще хуже, пока не… закончится.

– А по-моему, все из-за того, что она помешана на своем актерстве. Это очень поглощающая профессия, тебе не кажется? К примеру, ее подруга Стелла совсем не такая. Расспрашивала нас обо всем, а Луиза даже не поинтересовалась нашими делами. Как ее может тошнить от разговоров о войне, когда война идет? Это наша жизнь, и ее тоже!

– Если она и к ужину спустится в брюках, бабушка будет в ярости.

Однако этого, к счастью, не случилось. Видимо, Луиза пыталась, но тетя Вилли отослала ее назад, и та вернулась, обиженная, опоздав на бокал хереса, который приготовил для нее дядя Хью.

Похоже, вечерние новости были особенно плохими – за столом избегали разговоров о войне, придерживались незначительных тем вроде повышения цены на бензин. Дюши сказала, что большую машину следует оставить в гараже, а пользоваться маленькой. Дядя Хью рассказывал, какие замечательные люди работают на лесопилке, а тетя Вилли с юмором делилась впечатлениями о курсах подготовки к воздушным налетам. «Ужасно бюрократический язык, как в документах, – жаловалась она. Вместо «начать» говорят «приступить», вместо «идти» – «двигаться» и так далее». И, конечно же, говорили о музыке – любимая бабушкина тема. Тетя Вилли недавно посетила замечательный концерт барочной музыки, о которой никто ничего толком не слышал. Кто-то спросил про дирижера. «А, один знакомый Джессики, Лоуренс Клаттерворт. Очень талантливый, очень», и тут Луиза бросила на мать странный взгляд – не то враждебный, не то испуганный, а может, и все вместе, трудно сказать.

– Тебе бы понравилось, – обратилась Вилли к матери, – и тебе, Сиб. В следующий раз, когда он будет давать концерт в Лондоне, мы все обязательно должны пойти. И еще я подумала, если у него найдется свободное время, он мог бы приехать сюда, и мы бы устроили импровизированный концерт.

Дюши одобрила идею и предложила позвать еще и Сид, если той дадут выходной.

– Бывает, что дают, но безо всякого предупреждения! – ответила тетя Рейч. – А в прошлый раз к ней приехала Иви забрать летнюю одежду и сходить к врачу, и настояла, чтобы Сид составила ей компанию.

После ужина снова слушали новости. Полли тоже осталась послушать. Немцы атаковали, и бельгийская армия оказалась отрезанной от союзников.

– Ну все, пропала маленькая храбрая Бельгия, – с горечью отметил дядя Хью. Под конец сообщили о каком-то Троцком, которого ранили в его доме в Мексике, но на это никто не обратил внимания. Полли спросила, кто он такой, но дядя Хью отмахнулся: «А, один паршивый коммунист». Тут позвонил дядя Эдвард. Тетя Вилли долго с ним разговаривала, потом позвала дядю Хью, и его тоже не было целую вечность.

– Так, детям пора спать, – распорядился он, вернувшись. Взрослые единодушно поддержали эту несправедливость, и им пришлось идти наверх. Луиза, как и все, охваченная негодованием по этому поводу, даже стала похожа на человека, и они немного поиграли в карты.

Однако на следующее утро стало ясно, что накануне взрослые долго спорили и пришли к следующему решению: тетя Вилли, тетя Сибил и Луиза останутся в деревне. Правда, Луиза в конце концов отвоевала право ездить в школу с условием, что она успеет вернуться на четырехчасовом с Черинг-Кросс вместе с Бригом и тетей Рейч, но если дядя Хью велит остаться дома, она будет слушаться. Все протесты на эту тему увяли к вечеру воскресенья, когда выяснилось, что союзники отступают вдоль побережья, и британские войска вынуждены возвращаться домой.

– Если смогут, – прокомментировал дядя Хью, и на лбу у него запульсировала жилка. – Полл, принеси мне аспирин.

Вернувшись, Полли отчиталась, что нигде не смогла его найти, а тетя Сиб сказала, что таблетки кончились.

– Но я же только на днях купила тебе целый пузырек! – воскликнула Полли, чем допустила большую оплошность: дядя Хью принялся задавать дотошные вопросы, а тетя Сиб рассердилась и расстроилась. Тетя Вилли принесла ему свой аспирин. В доме царила напряженная атмосфера – то ли из-за войны, то ли из-за чего-то другого. Самое ужасное – все идет кувырком, а она не только не может ничего исправить, но даже не понимает, что происходит – ей попросту не говорят. Меня словно отставили в сторону, сердито думала она, а я ведь такой же человек, как и все, и последствия коснутся в равной мере и меня!

Когда она уже улеглась в постель, в комнату с несчастным видом зашла Полли. Быстро раздевшись, она бросила одежду прямо на пол, хотя всегда аккуратно вешала на спинку стула.

– Ты чего такая? – спросила Клэри.

– Когда я зашла пожелать им спокойной ночи, мама чуть ли не накричала на меня за то, что я не постучалась, а папа сделал ей замечание, а потом они поцеловали меня, как роботы, и умолкли.

– А что они делали, когда ты зашла? – оживилась Клэри. Любопытство всегда не давало ей покоя. А вдруг они спали вместе (во всех смыслах)?

– Ничего, – ответила Полли. – Папа стоял у окна спиной к маме, а та сидела на кровати и снимала чулки. Боюсь, они ссорились – раньше такого никогда не было.

– Теперь все не так, как раньше.

– Да…

«26 мая

Дорогой папа,

Вообще-то сегодня 27-е, утро понедельника. Погода чудесная – ты такую любишь: капли росы сверкают на траве и переливаются в паутине, ветра нет, и небо цвета дельфиниума, только без розовых пятнышек. Я сижу на яблоне – очень удобно, мы с Полли часто сюда залезаем, когда хочется сбежать от всего. В саду распустились лютики, и женщины ходят туда курить – сцена почти в духе прерафаэлитов, только они всегда изображали красивое, правда же? Всю картину портят хмурые лица и ночные сорочки не по размеру, а природа все равно очень живописна. Мне бы хотелось узнать твое мнение. Мисс Миллимент не особенно интересуется природой – больше любит искусство. Может, оттого, что плохо видит, бедняжка.

Новости нерадостные, но ты наверняка и сам все знаешь. Не понимаю, как такое могло случиться: вроде только союзники были в полном порядке, не прошло и пары дней, как их окружают немцы. В это трудно поверить – здесь так мирно.

Ага, мирно, как же! Едва я успела написать эту строчку, как над головой пролетели самолеты, штук пятьдесят – ужасный гул! Наверное, бомбардировщики – такие огромные, летели в сторону моря. Интересно, где ты сейчас? По крайней мере, ты не заперт во Франции, а корабли умеют лавировать. Дядя Хью говорит, что Бельгия может капитулировать в любую минуту, если уже не сдалась. [Тут Клэри остановилась и задумалась: стоит ли рассказывать ему, как странно себя вели взрослые прошлым вечером? Он все равно ничего не сможет поделать, только зря расстроится. Вместо этого она продолжила.] Миссис Криппс сделала химическую завивку. Помнишь, раньше у нее волосы были прямые и сальные, в таких огромных «невидимках» – ты еще боялся, что найдешь их в рождественском пудинге? Так вот, теперь они пушистые и торчат во все стороны. Раз в неделю она ходит в Баттл, и тогда они становятся похожи на маленькие волны на песке после прилива, а на концах плоские кудряшки, как улитки. Честно говоря, лучше не стало, и так можно сказать о многих переменах, но от этого люди не перестают о них мечтать.

Еда, кстати, тоже изменилась. Миссис Криппс готовит «мясной хлеб». Теперь понятно, почему его так назвали – хлебных крошек в нем больше, чем всего остального. Один раз мы ели фаршированные бараньи сердца – ужасная гадость! Хотя ты, наверное, живешь на одних галетах и пеммикане (кстати, что это такое? Звучит как сушеный пеликан) и еще сгущенке, потому что на эсминцах нет коров. Пожалуй, это и к лучшему – у них ведь четыре желудка, а вдруг их затошнит? Теперь мы разводим кур. Макалпайн ужасно злится, но бабушка говорит, что яйца очень полезны Зоуи, Уиллсу и Роли. Видимо, я принадлежу к тем, кому они не нужны. Кур зовут Флосси, Берил, Квини, Руби и Бренда – самые бабушкины нелюбимые имена. Кстати, об именах: Зоуи опять придумывает имя ребенку. Из последнего: Роберта или Дермот. Пап, серьезно, тебе надо положить этому конец!

Только что мимо пролетели небольшие самолеты. Я бы хотела полететь на таком к тебе. Я ужасно скучаю [подумав, она тщательно вымарала последнюю фразу]. Жаль, что тебя нет с нами. Сегодня я еду к зубному в Танбридж Уэллс с тетей Вилли, а она едет к маме, которая свихнулась. Очень надеюсь тоже ее повидать – я ни разу не видела сумасшедших. Ты так и не ответил насчет карманных денег. Я надеюсь, все образуется – или я попрошу тетю Рейч одолжить мне почтовых марок.

Вот и гонг – время завтракать, так что пойду, пожалуй, хотя нам почти всегда дают невкусные хлопья – похоже, мои любимые с изюмом и орехами в магазине кончились. Тетя Рейч измерила мой рост на двери столовой: с прошлого Рождества я выросла на полдюйма.

Пап, береги себя. Не подхвати там цингу – я читала, для моряков это настоящее бедствие. Если увидишь больного, напиши мне, как он выглядит. О них часто упоминают в книжках, но нигде не объясняется, что это такое. Кажется, от цинги помогает лайм, так что держи под рукой бутылочку сока. Впрочем, это, наверное, устаревшая болезнь вроде чумы.

С любовью,

Клэри».

«28 мая, вторник

Не было возможности написать вчера, потому что мы ездили в Танбридж Уэллс. До станции доехали на машине, а потом сели в поезд, чтобы сэкономить бензин. Со всех станций убрали таблички с названиями. Ужасно, наверное, когда едешь куда-нибудь в первый раз и не ориентируешься. Разумеется, я понимаю – так сделали, чтобы запутать немцев, только разве они станут ездить на наших поездах?

Мне поставили две пломбы; мистер Алабоун велел прийти через полгода. Тетя Вилли была ко мне очень добра. Мы пошли в чайную, ели там булочки и маленький кусочек шоколадного торта, а потом поехали в Форрест-Корт, где лежит ее мама, леди Райдал. Мы купили ей букет цветов – очень красивые тюльпаны, белые в розовую полоску – и мятное суфле. Я спросила, можно ли мне тоже ее повидать, и тетя Вилли сперва не разрешила, но я сказала, что мне очень хочется (не призналась, почему), и тогда она согласилась, только предупредила, что я могу расстроиться. «Она не всегда помнит людей». Сначала мы ждали в холле на первом этаже, потом вышла сестра и повела нас длинным коридором. Пахло мастикой и хлоркой. Тетя Вилли спросила сестру, как мама. Та ответила – по-прежнему, пожилые долго привыкают.

Леди Райдал сидела на постели с кучей подушек за спиной. Волосы, всегда аккуратно забранные в пучок, теперь свисали в беспорядке. В комнате было затхло и немного воняло туалетом. Когда мы вошли, она разговаривала непонятно с кем. Заметив тетю Вилли, она спросила: «А что стало с Брайант? Ты ее отослала, да? Как это жестоко!» Брайант взяла выходной, ответила тетя Вилли, на что леди Райдал возразила: она служила у нее пятнадцать лет и ни разу не брала выходной! Мы показали ей тюльпаны, но они ей совсем не понравились. Тетя Вилли нашла вазу, налила воды из умывальника и поставила цветы на тумбочку возле кровати. Леди Райдал уставилась на меня и спросила, где моя мать? Я не знала, что ответить, кроме как «умерла», но тетя Вилли тихо сказала: «Она думает, что ты – Нора», и тут леди Райдал взорвалась: «Не смей разговаривать, пока к тебе не обратились! Ну где же Джессика! Она бы не позволила держать меня в этом ужасном месте. Никто меня не любит! Чай подают индийский, серебро унесли, огрызаются! Не пускают ко мне Хьюберта, друзей не пускают! Я все знаю – за этим стоит леди Элгар, я им так и сказала, а они не нашлись что ответить! Эта женщина всегда меня ненавидела: мало ей было разрушить карьеру бедного Хьюберта, так она еще и заманила меня сюда и оставила гнить в этом Богом забытом месте! Я им пишу – леди Тадеме, леди Стэнфорд, леди Берн-Джонс, но никто не отвечает, а Джессике я не могу написать, она сменила фамилию…» Она принялась метаться на постели так, что подушки упали на пол. Тетя Вилли попыталась ее обнять, но леди Райдал оказалась удивительно сильной и оттолкнула ее, крича: «И я не хочу пользоваться горшком! Подумать только, со мной смеют заговаривать о таких вещах!» Потом она заплакала, и это было ужасно – таким тоненьким, хнычущим голоском. Наконец тете Вилли удалось ее обнять и успокоить. «Не могли бы вы меня подвезти, – попросила она, – тут недалеко, я живу на Гамильтон-террас, только вот номер забыла, синяя такая дверь… Брайант угостит вас чаем на кухне, и мы позвоним в полицию…» Тут она взглянула на тетю Вилли в первый раз и спросила: «А мы знакомы?» Та ей объяснила, кто она, и достала коробку. «Я привезла твои любимые мятные суфле». Леди Райдал открыла коробку, посмотрела на них и сказала: «Меня мучает ужасное подозрение, что Хьюберт умер, а мне не говорят. Это единственно возможное объяснение, почему он не пришел забрать меня отсюда». – «Да, мамочка, он умер, потому и не пришел». Потом они помолчали немножко, и леди Райдал пожаловалась: «Они ничего не понимают! Мне нужна Брайант, она помнит все номера, без нее телефон бесполезен! Я заказала визитки, но не могу их оставить, а ведь так принято! Я должна поддерживать связи! Какой-то злодей увез меня, хитростью заманил сюда и оставил ни с чем! Жуткий, нескончаемый кошмар…» Она умолкла, глянула на тетю Вилли и спросила совсем другим тоном, тихо и боязливо: «Я что, в аду? Вот так оно, значит, все и есть?» А тетя Вилли снова обняла ее и сказала: нет, совсем нет, и тут в дверь постучали, вошла медсестра, и тетя велела мне выйти и подождать, так что я не знаю, чем дело кончилось.

В такси по пути на станцию тетя Вилли молча курила, а в поезде сказала, что не надо было брать меня с собой – одно расстройство, а я возразила: это не повод. Еще я спросила, почему же леди Райдал не может вернуться домой, раз ей так плохо, а тетя Вилли сказала – бесполезно, она там не останется, плюс ей нужен серьезный уход из-за «несдержания». Кажется, это означает, что ты не можешь дотерпеть до туалета – какой ужас! – а тетя Вилли сказала, ей дают успокоительные, и она со временем привыкнет. Может быть, люди сходят с ума от скуки? Леди Райдал жила безрадостно, ей никогда ничего не нравилось… Но я не стала спрашивать тетю Вилли, она и без того была расстроена. Вместо этого я сказала: «Наверное, она съела суфле после нашего ухода», ведь это просто ужасно – потратить свою норму сладкого на человека, которому не понравился подарок, а тетя Вилли улыбнулась и сказала, что, наверное, я права. Потом она спросила, сколько папа дает мне за пломбы, и я ответила – шиллинг за каждую, и тогда она дала два.

Когда мы вернулись, нам рассказали последние новости: король Леопольд велел бельгийцам сдаться – так они и сделали. Кажется, он не собирается бежать в Англию, как королева Вильгельмина. А еще бабушка ужасно разволновалась из-за тети Сиб: у той начались такие сильные боли, что пришлось послать за доктором Карром. Он осмотрел ее и заподозрил язву, и теперь ей придется ехать в больницу и принимать «бариевую взвесь». Интересно, что это за штука такая? Если за ней надо ехать в больницу, то, наверное, не очень приятно.

Когда мы с Полли вечером делали уроки, к нам зашла тетя Вилли и спросила, сколько аспирина мы купили для тети Сиб. Я думала – один пузырек, но Полли сказала, что два. Тогда тетя Вилли объяснила: судя по всему, тетя Сиб принимала штук десять-двенадцать в день, и от этого у нее разыгралась язва. Полли, конечно, обрадовалась, и мы пообещали, что больше не будем покупать аспирин, раз доктор Карр ее уже осмотрел, но потом я задумалась: а зачем вообще тете Сиб понадобилось столько аспирина? Правда, я не стала обсуждать это с Полли, у нее и без того хватает тревог: отец в Лондоне, Франция пала…

29 мая, среда

Сегодня так тепло и солнечно, что мы с Полли начали распаковывать летнюю одежду. Правда, толку от нее немного: мы обе так выросли, что платья выглядят смешно, и подол уже не выпустить, Эллен его удлиняла еще в прошлом году. А еще платья нам кое-где тесноваты – не скажу где, – мне это совсем не нравится, а Полли воспринимает спокойно. «Нормальный этап развития, – говорит она, – у всех бывает». Никогда не понимала смысл этого выражения: вот если наступит конец света, разве кому-то легче оттого, что он наступил для всех? Скорей бы папа написал! Прошло уже больше двух недель, с тех пор как Зоуи получила письмо. Правда, она не сильно переживает по этому поводу, предпочитает, чтобы он звонил – я тоже, но и тут, конечно, львиная доля разговоров достается ей.

Самолеты теперь летают так часто, что мы уже и внимания не обращаем. Зоуи с тетей Сиб пообещали нам сшить по два новых платья каждой, если тетя Вилли достанет материал. Она повезла нас в Гастингс на машине – вот здорово! – а когда мы вышли на набережную, то услышали отдаленный грохот. Тетя Вилли объяснила, что это стреляют из орудий. На набережной было полно народу – люди стояли, опираясь на перила, и вглядывались в даль. Разумеется, Францию оттуда не разглядишь, и поэтому гул орудий звучал еще страшнее. На море был полный штиль, но никаких кораблей не видно. Потом тетя Вилли сказала: «Что ж… И через сто лет все будет по-прежнему» – единственная ее дурацкая фраза за весь день.

В магазине тетя велела выбирать «в разумных пределах»: видимо, это означает, что, если ей не понравится наш выбор, нам ничего не купят. Полли хотела розовое: тетя Сиб всегда одевает ее в синее и зеленое под цвет волос. «А мне кажется, розовое с рыжим прекрасно сочетается», – сказала она и выбрала пике цвета клубничного мороженого и сиреневый хлопок в мелкий цветочек. Я не придумала, что выбрать, поскольку совсем не интересуюсь одеждой, не люблю всякие рюши-оборки. Я попросила Полл выбрать за меня – ей это нравится. Она нашла какой-то «гринсбон» – зеленовато-серый или серовато-зеленый в тонкую клетку, а еще белый в желтую полоску. Тетя Вилли похвалила выбор и взяла по четыре ярда каждый. «Может, придется растягивать надолго», – сказала она.

Потом мы зашли в аптеку, и тетя Вилли купила активированный уголь для тети Сиб и миленький фонарик для мисс Миллимент: на прошлой неделе та пробиралась к своему домику в темноте, поскользнулась и упала – на чулках осталась кровь, но она даже не заметила. Мы с Полл решили, что она спит прямо в чулках – очень странно!

После аптеки зашли в книжный магазин, и добрая тетя Вилли разрешила нам купить по одной книжке не дороже двух шиллингов. Я взяла рассказы о привидениях М. Р. Джеймса, а Полли…

Папа звонил! Разговаривал со мной целых шесть минут! Сказал: «Не обращай внимания, когда начнет пищать, я очень хочу с тобой поговорить». Его почти перестало тошнить – наверное потому, что много времени провел на море и уже привык. Говорит, в этот раз получил целую кучу писем – даже одно от Невилла. Я пожаловалась, что очень трудно писать интересные письма из дома, где ничего не происходит, а он сказал, что я пишу ужасно интересно и надо продолжать в том же духе. Насчет карманных денег – одобрил, велел передать тете Рейч. Я спросила, когда ему дадут отпуск – не знает. Сказал, что скоро отплывает, а по возвращении обязательно позвонит еще. Я спросила, как он думает, можно ли сойти с ума от скуки; он сказал, что не знает, и удивился, почему я вдруг интересуюсь. Я рассказала про леди Райдал, а он ответил – может, я и права. Потом он изобразил звук, который издают довольные жизнью эсминцы – что-то среднее между уханьем и гудением, ужасно смешно. А чем они это делают, спросила я, и он ответил – мной, конечно, и мы засмеялись сквозь гудки. Потом он просил, как обычно, заботиться о Зоуи, и я заверила, что стараюсь, но он не услышал и продолжал насчет родов в его отсутствие – мол, тяжелое время для нее. Я сказала, что она выглядит вполне безмятежной и покорной судьбе, и это его успокоило. Я спросила, как идут дела на фронте, и он сказал – пока не очень, однако он уверен, что «прилив изменится». Я представила себе немцев в виде надвигающейся волны – страшновато; пожалуй, не стану рассказывать об этом Полли. Потом он захотел поговорить с бабушкой, и я попросила Полли ее позвать, и пока она ходила, папа сказал: «Помни, я тебя очень сильно люблю», и я сказала – я тоже. Тут подошла бабушка, и он пожелал мне сладких снов – очень глупо с его стороны, ведь было только половина седьмого. Странно… Я так долго ждала, когда он позвонит или напишет, а теперь, после того, как мы поговорили, мне стало грустно и немножко страшно. Осталась еще целая куча вещей, о которых я ему не рассказала: по отдельности они кажутся мелкими и незначительными, но я все равно хотела о них рассказать. Время идет, события накапливаются день за днем, неделя за неделей; так, глядишь, через год он меня и не узнает совсем! Для него все иначе, потому что взрослые почти не меняются – мне так кажется. Если это правда, то когда же человек обретает «законченную форму»? И можно ли ее выбирать?

После его звонка я немного поплакала. Я не собиралась об этом писать, но раз уж так вышло… Я долго по нему скучала, потом вдруг услышала его голос и теперь больше не слышу – это очень тяжело. Наверное, секс снимает напряжение в любви. Разумеется, я не собираюсь спать с отцом, но могу себе представить, что это успокаивает».

Тут ее в который раз посетила смутная догадка о том, что «спать вместе» означает не только «спать в одной постели», но как она ни пыталась, так и не смогла придумать, что же еще. И узнать-то не у кого! Мисс Миллимент, похоже, эта тема неинтересна. Клэри пыталась осторожно расспрашивать, но ответы получала неопределенно-уклончивые: дескать, оставляя в стороне биологический аспект – а она не преподает биологию, – данный вопрос лучше изучать на практике (в свое время), чем обсуждать – это не принесет никакой пользы.

Итак, ничего другого не остается, кроме как найти подходящий объект и влюбиться, чтобы выяснить все самой.

После этого интерес к дневнику пропал на несколько дней.

«31 мая, пятница

Тетки уехали в Танбридж Уэллс: тетя Сиб – в больницу делать рентген: для этого надо выпить бариевую взвесь (такая густая меловая кашица), и тогда на снимке будет видно, есть ли у нее язва. А бедная тетя Вилли – навестить свою мать. Они взяли с собой мисс Миллимент – ей нужны очки получше. Зоуи сшила мне платье в желтую полоску; вроде нравится, хотя выгляжу глуповато. Еще Зоуи сказала, что надо купить белые сандалии, но мне и в парусиновых туфлях неплохо. У нас довольно жарко, и самолеты разлетались. Я понимаю, неделя выдалась необычная, но не могу придумать, что бы такого написать. Мы по-прежнему едим завтрак, обед, ужин, делаем уроки и отдыхаем (ха-ха!). Они всегда находят нам работу поскучнее. Сегодня Тонбридж с Макалпайном пилили дрова, а нас заставили возить их на тележке в гараж. В поленьях много жучков и мокриц, и Полли тратит кучу времени, выковыривая их и отпуская на свободу, хотя они и так могут умереть естественной смертью еще до того, как поленья пойдут на растопку.

Из Франции эвакуируют людей, но их же там целые тысячи, и много раненых, так что это, наверное, ужасно сложно. В Милл-Фарм освобождают места под раненых солдат.

М. Р. Джеймс оказался довольно интересным: пишет так, будто на нем всегда надет темный костюм – невозможно представить его без пиджака. Его рассказы пугают ровно столько, сколько нужно.

Фу, ненавижу вязать! А Полл, наоборот, нравится, и, конечно же, у нее получается гораздо лучше.

Главная сложность с дневником – его надо вести постоянно. Полли свой давно забросила, зато каждый день читает «Таймс» – если бы она вела дневник, то у нее вышел бы подробный отчет о том, что происходит – всего в семидесяти милях от нас, по ее словам. Еще говорит, что иногда слышит пальбу из орудий, но она специально прислушивается – может, это всего лишь плод ее воображения».

Тут Клэри опять остановилась. Легко говорить «мы пишем историю», как выразился Тонбридж в разговоре с миссис Криппс (она случайно услышала, когда вышла на кухню за стаканом горячей воды для мисс Миллимент), но что, собственно, происходит? И главное, ради чего все это? Если ты ничего толком не понимаешь, невозможно испытывать какие-то сильные эмоции, чтобы потом записывать их в дневник. Клэри чувствовала только одно – она скучает по отцу и беспокоится за него (а вдруг его ранят или потопят торпедой?). Может, у всех так? Переживают за единственное понятное им, а остальное в тумане…

И Клэри устроила опрос. Решено было начать со слуг, поскольку они хотя бы останавливаются и отвечают. Эллен, купавшая Уиллса, была уверена, что все солдаты вернутся домой, и надо надеяться на лучшее. По мнению Айлин, нужно помнить, что у нас есть флот, а люди вроде Гитлера всегда заходят слишком далеко, береженого Бог бережет. Миссис Криппс сказала, что «Гитлер зарвался», и «возьми хоть наши ВВС», прибавив загадочную фразу: «Как взлетело, так и упадет». Дотти, застилавшая постели, только повторила слова миссис Криппс: «Гитлер совсем зарвался». Когда я ее спросила, что она чувствует, Дотти ужасно озадачилась: видимо, ее ни разу в жизни об этом не спрашивали. «Вот уж не знаю», – сказала она, сдергивая покрывало, как учила Айлин, и аккуратно складывая уголок к уголку. Бриг велел ей не забивать этим свою хорошенькую головку. Его как раз стригла тетя Вилли: должно быть, очень трудная задача, поскольку волос осталось немного. Тетя Вилли сказала, что стоит положиться на мистера Черчилля. Все это ужасно, вздохнула тетя Рейч, «но ты не волнуйся так за папу, ягодка» – и тому подобное. Похоже, никто из них ничего толком не знал – или не мог (не хотел?) ей рассказывать. Клэри сдалась, исключив из опроса Полли, чтобы не расстраивать ее лишний раз. Однако тем же вечером, когда они медленно готовились ко сну, Полли вдруг спросила:

– Как ты думаешь, что будет, если немцы нас завоюют?

Вообще-то Клэри и сама частенько пыталась представить, что будет, и получалось… много разных картинок, не совпадающих друг с другом. Людей сжигают на кострах; детей посылают чистить дымоход, как в Викторианскую эпоху; Трафальгарская площадь забита немцами в шлемах, похожих на супницу; рабство; тюрьма. В Большом доме поселился Гитлер; они живут на хлебе и воде, стирают ему рубашки, готовят и делают за него уроки; в них плюют и заставляют учить немецкий – все эти и многие другие хаотичные видения толпились в мозгу; вроде страшновато, но в то же время глупо и бессмысленно…

– А ты? – спросила она.

– Очень тяжело об этом думать. Наверное, нас всех убьют, а потом здесь будут жить немцы, а если не убьют, то станут очень плохо с нами обращаться, но все это как-то нереально… То есть я не понимаю, что они выгадают в результате.

– Ну как, Англию и всё, что в ней. У нас же много ценного – картины в Национальной галерее, сокровища короны, тысячи домов – да, и еще пляжи, у них же там мало морских курортов.

– У них теперь есть и Голландия, и Франция, и Норвегия, и Бельгия…

– Ну, тогда они будут править миром – получат заодно всю империю, не только Англию. Ведь именно этого всегда хотят диктаторы, разве нет? Наполеон и все остальные.

Полли вздохнула.

– Кажется, я начинаю понимать идею отказа от военной службы, как у Кристофера.

– А я нет. В пацифизме нет никакого смысла, пока его не примут все, а этого никогда не случится.

– Ты прекрасно знаешь, что это очень глупый довод! Все реформы совершаются горсткой людей, над которыми смеются, или мучениками.

– В любом случае, – Клэри неприятно задело, что ее назвали «глупой», – правда на нашей стороне. Мистер Черчилль сказал: «Гитлер – воплощение зла».

– Да, но это всего лишь черта хорошего лидера: они всегда сумеют убедить свой народ в том, что они за правое дело. Гитлер так и сделал, будь уверена. Никто ведь толком не знает, что происходит, не говоря уже о том, почему.

Клэри не стала спорить: целый день расспросов лишь подтвердил эту догадку. Разве только…

– А тебе не кажется, что наши дяди и остальные на самом деле знают, просто не хотят нам говорить?

– На прошлых выходных я спросила папу. Он ответил: «Полли, если б я точно знал, я бы тебе рассказал. Ты имеешь право знать так же, как и все».

– Да, но что он сам думает по этому поводу?

Та неловко пожала плечами:

– Он не сказал.

Они взглянули друг на друга. Клэри уже надела сорочку, Полли, еще голая, рылась под подушкой. Достав сорочку и натянув ее через голову, она сказала:

– Что бы ни случилось, давай держаться вместе. Ты – моя лучшая подруга, с тобой что угодно можно пережить, а без тебя все гораздо хуже.

Клэри почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза; голова закружилась, а в груди словно взорвалась ракета счастья и рассыпалась на отдельные звезды нежности.

– И с тобой, – прошептала она.

«2 июня, воскресенье

Дорогой папа!

Пишу снова так скоро, потому что многое тебе нужно рассказать.

Во-первых, дядя Эдвард побывал в Дюнкерке! Он получил два дня отпуска и вышел в море на яхте друга. Они пришвартовались возле пляжа и бросили якорь. Дядя Эдвард сел в шлюпку и подплыл к берегу до мелководья, чтобы люди смогли залезть. Ему пришлось сделать три ходки, потому что в шлюпке помещалось лишь четверо, включая его. Так он перевез на борт яхты девять человек, а когда поплыл в четвертый раз, в шлюпку попал снаряд – все упали в воду, и ему пришлось плыть к яхте, да еще тащить с собой раненого, а потом яхта переполнилась, и они решили плыть в Англию, потому что их обстреливали немецкие самолеты, но дядя Эдвард сказал, что наши им пытались помешать. То есть это он не сам сказал – он позвонил по телефону дяде Хью, а тот рассказал нам. А еще дядю Эдварда ранило в плечо шрапнелью, но сам вроде цел. Самое худшее – у них на борту не было питья, только небольшой бачок воды, бутылка бренди и сгущенка, а открывашку не взяли; пришлось вскрывать банки отверткой. Они сварили чай с молоком в кастрюльке – до того невкусный, что дядя Эдвард благородно отказался. Потом у них кончился бензин. К тому времени Англия уже была видна на горизонте, но стоял полный штиль, так что они плыли целую вечность. По дороге развлекались: пели разные веселые песни и даже «Долог путь до Типперери» в честь дяди Эдварда. Некоторые уснули, а одного стошнило семь раз, хотя качки не было. Хорошо, что он не вступил во флот, да, пап? Ой, я забыла: еще дядя Хью рассказывал, что дядя Эдвард вышел на берег и вынес оттуда раненого, который не мог идти, так что им особенно не повезло, когда лодку подбили. Дядя Хью говорит, дядя Эдвард заслужил медаль. Вся семья разволновалась, и за ужином выпили за его здоровье, а потом он позвонил и разговаривал с тетей Вилли. Главнокомандующий велел ему возвращаться на аэродром pronto[9]. Хорошее слово, правда, пап? Похоже на кличку охотничьей собаки. Полли кажется, что ее отец немножко завидует дяде Эдварду, а я думаю – было бы куда труднее спасать людей одной рукой. Он спрашивал про тебя, но мы не смогли ничего рассказать.

Следующая новость не особенно приятная, касается Невилла. На этих выходных его не пустили домой – угадай, почему? У него есть свой маленький садик на пару с другим мальчиком – им всем в школе распределили, и вот наступило время судить конкурсантов, а Невилл взял и опрыскал все соседские садики гербицидом, чтобы победить самому, но перепутал и опрыскал удобрением, от которого все растет еще лучше, а они с Фаркуаром – это второй мальчик – столько раз пересаживали цветы, что те увяли, и они заняли последнее место, а кто-то все равно донес, и ему сделали выговор. Вся эта история показывает его характер не в лучшем свете. Этак он в следующий раз возьмет и отравит гербицидом любого, у кого хорошие шансы сдать экзамен лучше его. В итоге он кончит тюрьмой, когда подрастет. Пап, как ты думаешь, люди способны меняться? Мне кажется, должны, только если сами хотят, а с Невиллом беда в том, что он не признает свои недостатки – удивительно, учитывая, сколько их… Тем не менее мы должны надеяться на лучшее».

Клэри перечитала кусок про Невилла, и ей стало не по себе: вдруг папа скажет, что она к нему слишком строга? С другой стороны, она же пишет только чистую правду – чего ему еще ожидать?

О третьей новости – утром Зоуи, кажется, начала рожать – писать было как-то неловко. Это длилось уже несколько часов. Тетя Вилли с тетей Рейч помогали доктору Карру и медсестре – последняя приехала перед обедом. А доктор заезжал три раза проверить, как идут дела, но каждый раз говорил, что ему еще рано оставаться. Клэри ужасно хотелось посмотреть – она никогда не видела, как рождаются дети, однако все почему-то шикали на нее, прогоняли и велели «держаться подальше». Они с Полли ошивались под окном и один раз услышали сдавленный крик – это их ужаснуло и одновременно заинтриговало.

– Думаешь, это очень больно? – спросила она Полли.

– Подозреваю, что да – иначе они не напускали на себя такой беззаботный вид, будто ничего не происходит.

– Зачем же так глупо задумано природой, учитывая, скольким людям приходится рожать, чтобы продолжать человеческую расу?

– Когда кошка мисс Бут рожала котят, они выскальзывали из нее легко, как зубная паста из тюбика. Кажется, ей было совсем не больно. – Полли повезло застать это зрелище на Пасху, а Клэри, как назло, все пропустила. – Только нельзя сравнивать людей с кошками. У котят такие миленькие мягкие тельца. Дети гораздо сложнее – у них уши, пальцы торчат во все стороны и прочее.

Никто из них толком не понимал, что происходит, и потому обе разговаривали особым, небрежным тоном, выдающим тревогу и неосведомленность, однако, по молчаливому уговору, это не обсуждалось.

– Кроме того, – добавила Полли, – если б это было так легко, люди рожали бы сразу весь помет.

В глубине души Клэри не удержалась от мысли: а что, если Зоуи умрет? В конце концов, ее мама умерла в родах, и папа, наверное, волнуется больше других отцов. Лучше не писать ему, пока не станет ясно.

«Вот, милый папа, не знаю, что еще тебе рассказать. На обед у нас был кролик – вчера несколько штук попались в силки. По правилам нормирования продуктов кролик не считается мясом.

Ах да, тетя Сибил поехала в Танбридж Уэллс проверить, нет ли у нее язвы, выпила барий, и оказалось – есть. Зоуи сшила мне миленькое платьице и раскроила еще одно. Тетя Сиб тоже шьет два для Полли. Тетя Вилли купила мисс Миллимент кардиган, только он оказался ей мал – вышло неловко. А так было бы неплохо: ее старый кардиган пахнет теплым сыром, что странно – теперь мы редко едим сыр, только с цветной капустой (моя самая нелюбимая еда) раз в неделю. Тетя Вилли пообещала, что купит другой, когда поедет в Лондон на следующей неделе – у них там есть «нестандартные размеры».

Я читаю страшную книжку под названием «Поворот винта» Генри Джеймса. Я не рассказывала об этом мисс Миллимент, потому что там есть очень злая учительница, а я не хочу ее обидеть. Мисс Миллимент умеет решать кроссворд в «Таймс» за двадцать минут. Она согласилась учить нас французскому, потому что больше некому. Она очень хорошая, хотя у тебя произношение гораздо лучше. Повезло тебе учиться во Франции! Вряд ли мы с Полли успеем туда попасть до старости – а тогда уже поздно будет учить языки. В любом случае – je t’aime[10]. Отцу можно так сказать, а вот если бы я обращалась, например, к мистеру Тонбриджу, то надо говорить «je vous aime»[11], только я, разумеется, не стану этого делать. Он всегда выглядит так, будто его скроили по другой мерке, а потом приплющили. Он славный, но я его нисколечки не «aime». А вот тебя – да.

Мысленно обнимаю,

Клэри».

Близилось время ужина. Надписав адрес на конверте, Клэри спохватилась – опять нет марки! – и решила стащить ее из кабинета Брига, а в понедельник купить новую. У подъезда стояла машина доктора Карра; на ступеньках ей встретилась Дотти, несущая ведро горячей воды. Наверное, уже скоро, но марка важнее.

Она замерла и прислушалась: из гостиной доносились вечерние новости – значит, все взрослые там, слушают. Стеклянный потолок отражал небо цвета диких фиалок. Открытая входная дверь обрамляла кусок сада: клумбу с белыми тюльпанами, высвеченными до слоновой кости, медные желтофиоли, похожие на спинки пчел в вечерних лучах солнца. Снаружи легкими порывами долетал их восхитительный аромат. Клэри вдруг ощутила такой мощный прилив острого, беспричинного счастья, что замерла в неподвижности, не в силах пошевелиться. Столь же незаметно и непредсказуемо этот момент ушел, канул в прошлое, возвратив ее назад, в скучную, бытовую повседневность: она просто идет за маркой.

В кабинете всегда было темнее, чем в других комнатах, большей частью оттого, что Бриг заставил подоконники большими горшками с геранью. Пахло сигарами, образцами древесины, ливанским кедром, которым были отделаны ящики стола, частенько открытые; корзинка старой собаки воняла болотом – Бесси любила плюхаться в пруд. Клэри уселась в широкое кресло красного дерева с колючим сиденьем из конского волоса и задумалась: где искать? Теперь ей казалось, что кража марки – дело куда более серьезное, чем представлялось вначале. Я не краду, а всего лишь беру в долг, напомнила она себе. А если спросить, то нарвешься на одну из его бесконечных историй – да и вообще, они там слушают новости – придется ждать до конца выпуска, а если она тихонько возьмет одну штучку, то успеет сбегать и отправить письмо до ужина, и оно быстрее долетит до папы. Завтра она купит марку, положит взамен и никому не скажет, так что ничего тут криминального нет.

Клэри принялась сосредоточенно рыться в ящиках и только успела вытащить большой лист с марками в полпенни, как вдруг зазвонил телефон. В кабинете находился единственный в доме аппарат: если она не ответит, кто-нибудь обязательно придет и найдет ее здесь. Клэри пододвинула к себе телефон, подняла трубку и прижала к уху.

– Уотлингтон 2–1? – уточнила телефонистка.

– Да.

– На проводе капитан Пирсон.

Потом что-то затрещало, и наконец чей-то незнакомый усталый голос произнес:

– Миссис Казалет? Могу я поговорить с миссис Руперт Казалет?

В его тоне проскользнули странные нотки, и Клэри ответила, не отдавая себе отчета:

– Миссис Казалет слушает.

– Я – командир вашего мужа. Не знаю, успели вы получить телеграмму или нет… Я только хотел сказать, что мне очень жаль. Мы все так любили Руперта… Алло, вы слушаете?

Должно быть, она сказала «да», потому что он продолжил:

– Самое главное – не теряйте надежды. Понимаете, он работал на берегу, организовывал отправку людей, однако к рассвету нам пришлось отплыть. Вполне возможно, что он попал в плен. Я понимаю, это очень плохие новости, но все-таки не самые худшие! В телеграмме будет написано, что он пропал без вести, а я хотел… Миссис Казалет, мне правда очень жаль. Я понимаю, это ужасный шок, но я подумал, что должен лично все рассказать. Разумеется, мы отправим вам его имущество. Алло! Ужасная связь… вы еще там?

– Да, – выдавила она. – Спасибо, что позвонили.

– Мне очень тяжело говорить об этом, но вы не отчаивайтесь! Пройдет какое-то время, прежде чем мы сможем сообщить новости, но я почти уверен, что он в плену. Мы все на это надеемся.

Клэри автоматически поблагодарила его за добрые слова. Повисло молчание. Чувствовалось, как он пытается придумать, что бы еще сказать, но ничего не приходит в голову.

– Очень жаль… – неловко повторил он. – Ну, до свидания.

Клэри так сильно прижимала трубку, что у нее заболело ухо. Ее вдруг охватило странное спокойствие. На заднем плане сознания даже закопошилась посторонняя мысль: если бы она не притворилась Зоуи, этот разговор мог бы и не состояться, а раз соврала – получай, поделом тебе! Глупости, конечно, но вот то, другое… Папа… Слезы заструились по лицу. Папочка… нет, не может быть… этого не может быть… Однако ей уже пришлось пережить немыслимую, невыносимую потерю, и теперь она знала – да, так бывает. Оттого, что все это казалось дурным сном, легче не становилось.

Когда в кабинет за чем-то заглянула тетя Рейч, Клэри по-прежнему сидела не шевелясь и беззвучно плакала. Впрочем, она сумела в точности передать разговор, от себя добавила только, что капитан Пирсон принял ее за Зоуи, а она не успела его поправить. Подошли остальные. Кабинет заполнился людьми, и все старались ее утешить. Она смотрела на каждого стеклянным взглядом, словно не видя и не слыша. Наконец она сползла со стула и отправилась искать Полли.

В тот же вечер у Зоуи родился ребенок – девочка, а на следующее утро пришла телеграмма. Зоуи не стали ничего говорить до тех пор, пока она не оправилась от тяжелых родов. Когда ей наконец рассказали, новостей по-прежнему не было.

Полли

Июль 1940

В ярко-синем небе – ни облачка, однако пустым его не назовешь.

– Я насчитал семь, – сказал Кристофер. Так и есть: семь перламутровых пузырей медленно опускались на землю под тяжестью крошечных, неподвижно застывших тел. Чуть выше словно из ниоткуда появились пять бомбардировщиков, а над ними проворные, как ласточки перед грозой, кружили истребители, резко снижались и снова набирали высоту, исчерчивая небо причудливыми завитушками; законцовки крыльев металлически поблескивали в ярком солнечном свете. Зрелище завораживало, невозможно было оторвать взгляд. Вот истребитель снижается, чтобы атаковать вражеский бомбардировщик, но тут его сзади и сверху подбивает другой. Первый уходит в сторону, пытается набрать высоту, но преследователь висит на хвосте и снова стреляет: клубы черного дыма, самолет сваливается в отвесное пикирование и скрывается из вида. Прежде чем они услышали – или подумали, что услышали, – взрыв, другой истребитель успел настичь ведущий бомбардировщик: на секунду им показалось, что сейчас случится лобовое столкновение, однако истребитель в последний момент увернулся, а бомбардировщик начал резко терять высоту. Теперь они уже ясно слышали неровный гул моторов и черный дым.

– Сейчас упадет, – резюмировал Кристофер, когда самолет скрылся за лесом. Они ждали, напряженно всматриваясь в даль. Внезапно гул усилился, и самолет пролетел прямо над ними, почти задевая верхушки деревьев – неуклюжий черный монстр с яркими опознавательными знаками. Он вильнул вправо и тяжело загрохотал вниз по склону холма, изрыгая черный дым, в просветах которого виднелись алые язычки пламени.

– Он упадет прямо на дом!

– Нет, не упадет, дотянет до подножия холма. Побежали! – И Кристофер рванул по полю. Так сделал бы и папа, думала Полли, и все же ей стало страшно: Кристоферу до папы далеко.

Меж тем он перемахнул через живую изгородь, спрыгнул на тропинку и помчался вперед. Полли вскарабкалась за ним.

– Не пытайся меня догнать, – скомандовал Кристофер, переходя на спринт. Раздался грохот падения – где-то совсем рядом.

– На ближнем поле, возле фермы Йорка! – крикнул он, сворачивая налево. Полли твердо решила не отставать. Прибежав на место, она успела увидеть, как из дымящейся развалины вылезают трое. Кристофер направился было к ним, но те замахали руками, отбежали подальше и бросились на землю, как раз вовремя – из кратера, образовавшегося на месте падения самолета, раздался взрыв. Кристофер обернулся и крикнул ей, чтоб легла лицом вниз, и в эту самую секунду что-то острое и горячее чиркнуло ее по ноге. В это время на поле загадочным образом появились и другие: мистер Йорк, его работник и Рен. Мистер Йорк держал в руках дробовик, Рен возвышался рядом с вилами. Все происходило как в замедленной съемке: летчики неловко поднимались с земли, а крестьяне окружали их в кольцо. Никто не произнес ни слова, но в этом молчании ощущалось нечто страшное. Кристофер жестом показал летчикам, чтобы те подняли руки над головой, затем подошел к ним и забрал у двоих пистолеты: третий оказался безоружным. Они выглядели ошеломленными, по лицам стекал пот. Словно из ниоткуда возникли еще два работника – один с ружьем, второй с секатором.

Кристофер обратился к летчикам.

– Вы взяты в плен, – произнес он медленно и членораздельно. – Держите руки поднятыми. Полли, беги позвони полковнику Форбсу. Мистер Йорк, велите кому-нибудь из ваших, пусть идут вперед: мы запрем их в церкви и будем охранять, пока их не заберут.

Раздался небольшой взрыв, и остов самолета осел, задрав к небу разбитый хвост.

– Там еще был кто-нибудь? – спросил Кристофер, и в его голосе впервые послышались неуверенные нотки.

Один из пленных жестом показал, что уже поздно, и тут заговорил мистер Йорк.

– Еще немало наверняка, мистер Кристофер, только они все поджарились, обуглились до костей! – Его тон не выражал ничего, кроме удовлетворения.

Кристофер обернулся к Полли.

– Я кому сказал – бегом! – Лицо у него было белое. – Мистер Йорк, прошу вас, ведите.

Она повернулась и побежала к изгороди. Вскарабкавшись наверх, Полли оглянулась: они последовали за ней – целая колонна, а позади Кристофер с двумя пистолетами. Выбегая на дорогу, она вспомнила выражение ореховых глаз мистера Йорка: все-таки Кристофер не хуже папы. Как хорошо, что на прошлых выходных он пошел с папой на поле позади Милл-Фарм, где приземлились парашютисты. Крис тогда спросил папу: откуда он знал, что это наши, а тот ответил: мол, он не знал, но если даже не наши, важно успеть туда первыми. Среди местных царят недобрые настроения, особенно после того, как подбили племянника миссис Крамп. И все равно Кристофер держался очень смело и хладнокровно, разговаривал авторитетно, и фермеры – и даже Рен! – ему подчинились. Правда, наблюдая за ними, Полли догадалась, что им хотелось совсем другого. Особенно Рену – тот давно уже слегка «не в себе», как сказала миссис Криппс, когда выяснилось, что он таскает кухонные ножи и точит у себя на сеновале до невероятной остроты. Впрочем, остальные не лучше.

В кабинете Брига было пусто, номер телефона приклеен к подножию аппарата. На самом деле это номер местного штаба добровольцев, но поскольку штаб располагался в доме полковника Форбса (в его оружейной – там находился единственный аппарат), в обиходе устоялось выражение «позвонить полковнику Форбсу». На звонок ответил некий бригадир Андерсон, и Полли передала ему сообщение.

– Отлично, – отозвался тот, – сейчас приедем. Церковь в Уотлингтоне, говоришь? Молодцы! – И он повесил трубку.

Это прозвучало так, словно они устроили приятное развлечение на свежем воздухе. Со времени приезда Кристофера – официально на каникулы, помочь с разросшимся огородом (а на самом деле ему просто хотелось куда-нибудь сбежать из-за частых скандалов с отцом) – они несколько раз серьезно обсуждали войну. Чем больше она его слушала, тем больше разрывалась между противоположными точками зрения: с одной стороны, в войне нет никакого смысла, и уклонение от службы – единственный достойный выбор; с другой, Гитлер – вселенское зло, и его надо уничтожить во что бы то ни стало. Плюс ко всему на них в любой момент могут напасть и захватить страну, и этому нужно сопротивляться изо всех сил – так сказал мистер Черчилль. Говорят, король упражняется в стрельбе из ружья в садах Букингемского дворца, чтобы в случае чего достойно погибнуть в сражении. По крайней мере, он не сбежал в Канаду, как голландская королевская семья – все-таки неплохой человек. Конечно, это ужасно, когда ты ни в чем не уверен, но что поделаешь? Она попыталась расспросить об этом мисс Миллимент. Та внимательно выслушала и сказала, что искренность в любом случае является достоинством, даже если выражается в нерешительности. Позднее она добавила, что принципы могут быть очень жесткими, но если уж ты их принял, будь готов заплатить любую цену. Больше, кажется, и спросить было некого: папа так тяжело работал, что совершенно выматывался. Мама проводила все свободное время с Уиллсом или писала Саймону в школу (когда не лежала с обострением язвы). Она сшила Полли два миленьких платья, но на примерках вела себя довольно резко. Уже давно они не разговаривали по душам.

Кристофер оказался неожиданно приятным дополнением к ее жизни. Каждое утро он работал на огороде – бабушка одобрительно отзывалась о нем как о прирожденном садовнике. После обеда они ходили гулять. Сначала разговаривал не особенно много, а то и вообще молчали, разве что он обращал ее внимание на всякие интересные детали: след кролика, гнездо, куда кукушка подбросила яйцо весной, гусениц на тополях, которые Бриг посадил в год коронации. Однако мало-помалу, скупо отвечая на вопросы, он оттаивал и принимался что-нибудь рассказывать. Показал ей блокнот с мастерски выполненными карандашными набросками. У него даже птичья лапа или ветка папоротника выходили необычно. Как только в поле зрения попадалось что-то интересное, он садился и зарисовывал. Полли долго не решалась признаться, что тоже рисует – ее рисунки выходили гораздо хуже, – но в конце концов не выдержала и показала ему один из своих лучших набросков, и он отозвался весьма одобрительно.

– Только не бросай, – велел он. – Пусть это будет не развлечение, не обязанность, а привычное занятие.

Единственное, что осложняло новую дружбу, – это Клэри. Она совсем не хотела гулять: часами сидела на яблоне, читая книжки не по возрасту, вроде «Черного красавчика», и плакала, не переставая. После того ужасного вечера, когда стало известно о дяде Руперте, Клэри проплакала и проговорила всю ночь, а потом как отрезало. Теперь она молча караулила почтальона и первой просматривала все письма, а каждый раз, когда звонил телефон, замирала – даже, кажется, затаивала дыхание, однако новостей так и не было, хотя прошло уже полтора месяца. Непонятно, что с ней делать, о чем говорить… В то же время Клэри дико ревновала к Кристоферу, высмеивала их дружбу или дулась, когда Полли возвращалась с этюдов. Если Полли приглашала ее с ними, та лишь фыркала. Если предлагала заняться чем-нибудь вдвоем – получала в ответ: «скучнее и придумать нельзя» или «у Кристофера выйдет куда лучше». На уроках вела себя отвратительно: бедная мисс Миллимент долго терпела неряшливую домашнюю работу или даже ее отсутствие. Как-то раз Клэри заявила, что перестала писать в дневник, поскольку это глупо и бессмысленно, и мисс Миллимент, которая никогда не теряла самообладания, с трудом сдержалась. Она обращалась с Клэри все мягче и мягче, что лишь раздражало девочку еще больше, пока однажды не выдержала и не повысила голос: как она смеет так разговаривать?! Повисла ужасная пауза. Полли видела, что мисс Миллимент всерьез рассердилась – маленькие серые глазки сердито сверкали за толстыми стеклами очков. Наконец Клэри нарушила молчание: «А какая разница? Жаловаться-то на меня некому! Всем все равно». Она встала и вышла из комнаты, а у мисс Миллимент на глаза навернулись слезы. Единственным человеком, с которым она вела себя прилично, была Зоуи: Клэри помогала ей ухаживать за малышкой, купать, пеленать, восхищалась ее улыбками и с бесконечным терпением бегала на посылках. Ребенок – девочку назвали Джульеттой – словно бы держал их обеих на плаву, говорили они только о ней. А когда Невилл приехал на каникулы и у него обострилась астма, Клэри сидела с ним по ночам, читала ему рассказы о Шерлоке Холмсе и заставляла снова чистить зубы, если он ел печенье в постели. Обо всем этом Полли знала, поскольку часто искала ее, чтобы убедиться, все ли с ней в порядке. Лишь в такие моменты Клэри была похожа на прежнюю себя.

Вот и теперь она отправилась на поиски, чтобы рассказать о пленных. Клэри, как всегда, сидела на яблоне и читала толстую книжку Луизы Олкотт.

– Бет только что умерла! – сообщила она. – Захвати наверх лист щавеля, ладно? У меня весь платок мокрый насквозь.

Полли отыскала листок получше и забралась по веревке на свое место напротив Клэри, чуть повыше.

– Ужасно, что они тогда не знали про туберкулез, – сказала Клэри, вытирая щеку тыльной стороной ладони. – Наверное, тысячи людей умерли от этого…

– Ты видела бомбардировщик?

– Где?

– Тот, что чуть на нас не свалился.

– А, этот! Ну, слышала какой-то шум. Я не думала, что он свалится на нас.

– А вот чуть не упал! Кристофер сказал, что он пытался уклониться, дотянул до поля мистера Йорка.

После короткой паузы Полли спросила:

– Тебе неинтересно, что было дальше?

Клэри придержала страницу пальцами, отмечая место, где читала, и подняла голову.

– Ну, и чего?

– Самолет упал и взорвался – трое человек успели выбраться. Тут из ниоткуда появился мистер Йорк с рабочими, но к ним подошел Кристофер, отобрал у летчиков оружие и взял их в плен. Меня послал звонить полковнику Форбсу, а сам отвел их в церковь! Он все так здорово сделал!

– Забавно… Пацифист играет в солдатиков.

– Ты что, он же спас им жизнь!

– Ну и чего ты так разволновалась? Это же немцы. Мне вообще все равно, живы они или нет.

– Как ты можешь!

Полли была так шокирована, что даже испугалась, однако Клэри с лицом, припухшим от слез и заляпанным кусочками лишайника, наградила ее вызывающим взглядом.

– Они ведь живые люди! – воскликнула Полли.

– Я их так не воспринимаю. Они не люди, а просто огромная безликая масса, которая разрушает нашу жизнь. Все и так летит к чертям, и мы уже ничего с этим не сможем поделать – какой толк в морализаторстве? Весь мир медленно летит в пропасть, так что мне за дело до немцев, которых я даже не знаю?

– Тогда почему ты переживаешь из-за смерти Бет? С ней ты тоже незнакома.

– С Бет? Да я ее всю жизнь знаю! И она не закончится! То есть умрет в итоге, но она все равно здесь, со мной, когда она мне нужна. Да и вообще, я предпочитаю людям книги, и людей в книгах – всем остальным. В целом, – добавила она после мучительной паузы, в течение которой происходила внутренняя борьба, ставшая уже привычной за последнее время: несгибаемое упорство, проблески любопытства – где же он? – плавно перетекающие в страшный вопрос – а есть ли он где-нибудь вообще? – и снова назад, в привычную тоску неизвестности. Через все эти стадии она уже прошла в ту первую, ужасную ночь. Тогда они в итоге договорились, что он, возможно, не вернется, и это нужно принять. «Ты хочешь сказать – убит?» – уточнила Клэри недрогнувшим голосом. Зато когда он вернется, возразила Полли, будет вдвойне радостно, а если нет («Потому что его убили», – вставила Клэри), тогда по крайней мере она – Клэри – успеет привыкнуть к этой мысли. Под утро после бессонной ночи принятое решение казалось весьма разумным и утешительным, хоть это было вовсе и не так. Поначалу она вздрагивала от каждого телефонного звонка, выбегала на дорогу в ожидании почтальона, однако день за днем, неделя за неделей становилось все труднее принять: она продолжала упрямо цепляться за надежду, медленно утекавшую в бездну времени и молчания.

– Ясно, – беспомощно отозвалась Полли.

– Чего тебе ясно?

– Про людей в книгах.

– А… И вовсе не обязательно со мной соглашаться!

– Я и не соглашалась – я только сказала, что поняла твою мысль, и всё.

– Ну надо же! – отозвалась Клэри противным тоном.

Полли предприняла еще одну попытку.

– А мне лично ты больше нравишься, чем люди из книг.

Клэри сердито уставилась на нее.

– Ну ты и подлиза!

Это уж слишком! Полли уцепилась за веревку и спрыгнула на землю.

– Если б ты больше читала, то нашла бы кого-нибудь и получше меня.

Эта фраза, хоть и обидная, явно выступала в качестве оливковой ветви.

– Дурочка! Я только хотела сказать, что я к тебе привязана, и ты прекрасно это знаешь! Почему нельзя спокойно воспринимать такие вещи?

– Я никогда ничего не воспринимаю спокойно, – отозвалась Клэри печально, словно это был серьезный недостаток.

– Не забудь спуститься к чаю, – напомнила Полли, уходя.

Клэри ответила:

– Я-то не забуду, а толку?

Утром на кухне произошел неприятный инцидент с маслом – проще говоря, кошка Флосси украла изрядный кусок, а остальное так изваляла в собственной шерсти и остатках дохлой мыши, которая ей пришлась не по вкусу, что целый фунт (половина нормы для всей семьи на неделю) пошел в буквальном смысле коту под хвост.

– Не знаю. Может, хлеб с топленым жиром, как в викторианские времена?

Однако миссис Криппс на удивление расстаралась: испекла оладушки и пирог со смородиной; к тому же еще осталась масса прошлогоднего варенья. Теперь все пили чай в холле, потому что прислуги не хватало. По мнению Полли, это была палка о двух концах: с одной стороны, разговор больше не ограничивался «детской» (обывательские разговоры, прерываемые паузами, в которые слышно хлюпанье молока); с другой стороны, голодный человек обретал устрашающую конкуренцию в лице двоюродных теток, чье умение поглощать огромные объемы пищи, «едва притронувшись», внушало благоговейный ужас. Этому способствовали долгие годы «тренировок»: последний сэндвич, кусок пирога с глазурью и вишенкой, самый масляный тост – все это Фло стремилась перехватить у Долли, а та, в свою очередь, нацеливалась на прочие лакомые кусочки, которых, по ее мнению, не заслуживала сестра. Как и большинство викторианских леди, их воспитывали не выказывать интереса к еде. В результате они достигли виртуозной ловкости рук, и менее проворные члены семьи рисковали остаться голодными.

За обедом и ужином Дюши выдавала каждому одинаковую порцию, так что главное поле боя представляли завтраки и чаепития. Поскольку Кристофер частенько запаздывал к столу, Полли собрала для него тарелку самого вкусного, однако он заявил, что не голоден.

В тот вечер они отправились на прогулку в лес через поля, пестреющие лютиками, ромашками и тоненькими, как бумага, маками. Высоко в траве, задевая колени, прыгали кузнечики. Из леса, обрамленного пестрой, кружевной тенью, послышался крик кукушки. Кристофер шагал молча, размашисто. Чувствовалось, что если бы он остался один, то и вовсе побежал бы. Она хотела поговорить о пленниках, спросить его, что произошло там, в церкви, но он был слишком занят своими мыслями – любые слова прозвучали бы впустую. Тем не менее Полли была настроена на серьезный разговор и решила выждать удобный момент.

У самого леса она остановилась и спросила:

– Куда мы идем?

– Не знаю. Куда хочешь.

Тогда Полли сказала, что хочет посмотреть то место, где они с Саймоном в прошлом году разбили лагерь. Вообще-то они с Клэри уже ходили туда на Пасху собирать примулы, но Полли решила не упоминать об этом. Как странно: когда хочешь сохранить с кем-то хорошие отношения, начинаешь потихоньку кое о чем умалчивать – совсем как ее родители друг с другом, хотя их обоих это, кажется, устраивает. Правда, ей не хотелось так обращаться с Кристофером, ведь она испытывала к нему большое уважение… В итоге Полли как бы невзначай упомянула, что вроде уже была там на Пасху, только он шел впереди и, наверное, не слышал. Ну и пусть, ведь она призналась – значит, совесть ее чиста.

Когда они добрались до места, от лагеря и следов не осталось – разве что горелые палки и земля, выжженная огнем. Кристоферу было явно не по себе, и он предложил прогуляться дальше.

– К пруду, – уточнил он.

Однако у пруда, блестевшего в лучах вечернего солнца, словно патока, и источавшего болотистый, немного зловещий запах, Полли обнаружила, что, сидя на берегу, разговор начинать не менее трудно, чем на ходу. Кристофер сел на землю, обхватив колени длинными, костлявыми руками, и молча уставился на воду. Полли искоса наблюдала за его прыгающим кадыком. Спросить про пленных или он разозлится? Однако тут Кристофер внезапно нарушил молчание.

– Больше всего бесит, что я все время должен быть против! Когда ты в меньшинстве, иначе не получается. Я не могу быть за мир, так что приходится быть против войны и иметь дело с людьми, для которых я – трус. И не только это! – воскликнул он, как будто она ему напомнила. – Люди, которые считают войну правильным делом…

– Они так не считают!

– Ну, неизбежным, необходимым! Неважно, главное – им позволено морализаторствовать. Видите ли, они все такие принципиальные, целостные и тому подобное. А мы против войны якобы потому, что боимся – вдруг на нас упадет бомба, или мы не выносим вида крови…

– Но ведь не все такие…

– Давай, назови мне хоть одного человека, который так не думает!

– Я, например. То есть я с тобой не согласна, но я понимаю…

– А почему ты со мной не согласна?!

Полли всерьез задумалась.

– Потому что я не вижу другого выхода. Я не знаю, когда все это началось, но теперь поздно спохватываться – процесс уже запущен, и нужно с этим как-то разбираться – с Гитлером то есть. Словами его не остановить, так что у нас нет сознательного выбора, как ты утверждаешь. Нам приходится выбирать из двух не самых лучших вариантов.

– И каких же?

Стараясь не обращать внимания на его враждебный тон, Полли ответила:

– Воевать, как сейчас, или позволить Гитлеру захватить мир.

– Ты говоришь в точности как все!

На глаза навернулись слезы.

– Ты сам спросил. – Она решила уйти, но с достоинством. – Мне пора возвращаться к Уиллсу – я обещала маме покормить его и искупать.

Уже скрывшись из вида, Полли услышала сзади невнятное восклицание и остановилась.

– Чего? – крикнула она.

– Я сказал – прости!

– А… Ладно.

Однако в глубине души Полли ощущала, что ничего не «ладно»: ей не удалось спокойно обсудить разногласия с двумя очень важными для нее людьми. И хотя она зачастую с презрением наблюдала, как ее родители и их сверстники говорят друг другу совсем не то, что думают, где-то на задворках сознания постепенно зарождалась неприятная мысль: а что, если взаимный обман, секреты, утаивания – неотъемлемая часть человеческих отношений? Если так, то у нее, похоже, с ними не сложится…

Однако в Грушевом коттедже с «человеческими отношениями» все обстояло еще хуже: Лидия скандалила с матерью, которая отчего-то злилась сильнее, чем того предполагал заявленный повод (как и многие взрослые).

– А что я поделаю – ты сама спросила: «Правда же, будет здорово?», вот я и отвечаю – нет, неправда!

– Тебе же нравилось с ней играть!

– Нет, – ответила Лидия, задумчиво подбирая выражение. – Не нравилось, я ее просто терпела.

– Не понимаю, чем она тебе не угодила!

– А тебе бы понравилось водиться с воображалой, которая строит из себя паиньку и вечно хвастается подружками с бассейнами, а потом крадет чужой одеколон и мажет им свои прыщи? К тому же у нее изо рта воняет! – добавила Лидия. – Если уж мириться с дурным запахом изо рта, то я бы предпочла кого поинтереснее, например тигра!

– Так, все! Хватит! Не желаю больше слышать ни слова о Джуди!

– Я тоже!

И так далее…

Полли взяла Уиллса на руки. Он заморгал ресничками и заговорщицки улыбнулся.

– Лидия! Вон из комнаты! Я кому сказала! Сейчас же!

После ее ухода тетя Вилли раздраженно пробормотала:

– Джессика может приехать в любое другое время! Маме вообще все равно, когда мы ее навещаем, – она нас даже не узнает! Нет, ее просто бесит, что ее друзья приезжают сюда без нее!

Сибил, к которой относились эти фразы, оторвалась от глажки штанишек Уиллса и ответила:

– Может, просто в эти выходные удобнее Реймонду? Полли, если ты собралась купать Уиллса, иди, не задерживайся.

Будь Полли моложе, она бы подчинилась неохотно, поскольку взрослые явно затевали очень интересный разговор. Теперь же она лишь изобразила неохоту – пусть не думают, что человеком можно запросто помыкать! На самом деле она понимала, что разговор будет все такой же скучный, только по-другому. В приватных беседах за закрытыми дверями менялась не тема, а чувства говорящих, которые, по какой-то непонятной причине, нужно скрывать от детей. С Уиллсом гораздо лучше, хоть он и сразу дал понять, что не желает мыться: сорвал с себя одежду и побросал в ванну, потом залез на сиденье унитаза и спустил воду. Выудив из ванны крошечные серые носки, комбинезончик (карманы которого оказались набиты шишками и мамиными заколками), рубашку и сандалики, она попыталась перенести туда Уиллса, однако он поджал ноги и обхватил ее шею ручонками, словно клещами.

– Неть! – завопил он. – Грязный! Уиллс грязный!

Изо рта у него пахло карамельками.

– Никачу ванну, – объяснил он спокойнее. В конце концов ей пришлось лезть в ванну самой и мыть его по частям, исподтишка, пока он сидел, погруженный в раздумья, периодически ударяя ладошкой по воде и чуть не ослепляя Полли. Потом, когда они вытирались, Уиллс заставил ее петь колыбельную десять раз подряд. К тому времени, когда мать принесла ему ужин, Полли окончательно вымоталась.

– Мам, кто приезжает на выходные?

– Какие-то музыканты, друзья Джессики и Вилли по фамилии Клаттерворты. Кажется, его зовут Лоренцо, а ее – не знаю.

– Лоренцо Клаттерворт? Не может быть! Звучит как в книжке!

– Да, пожалуй… Или в плохой пьесе. Милая, когда ты последний раз мыла голову?

– А зачем тебе?

– Не огрызайся, пожалуйста. Затем, что она у тебя грязная.

Вернувшись в Большой дом, Полли отправилась на поиски Клэри, однако из гостиной донеслись звуки граммофона: слушали Бетховена, а значит, у Клэри с бабушкой музыкальный час, и ее там не ждут. Тетя Рейч еще не вернулась из Лондона. В утренней гостиной двоюродные бабушки слушали радио: они не пропускали ни одной сводки новостей, а потом яростно спорили по каждому слову. Нет, к ним тоже лучше не соваться.

Она лениво побрела наверх, в их общую спальню. Клэри – ужасная неряха, ее вещи буквально заполонили комнату, будто только она здесь и живет, хотя Полли время от времени устраивала генеральную уборку. Эх, был бы жив Оскар! Что-то ей не везет с котами – пожалуй, не только с котами, но и с людьми, – да вообще со всем! В промежутках между страхами война бросала на повседневность серый налет скуки. Ничего не происходит, она лишь становится старше. У нее даже комнаты своей нет, как дома, в Лондоне. Если бы год назад кто-нибудь сказал, что ей здесь будет скучно до слез, она бы только рассмеялась, а теперь уже не до смеха. Будущее зияло пустотой, словно огромный блеклый вопросительный знак. Что с ней станется? Что ждет ее впереди? Все эти годы она попросту топчется на месте – даже призвания никакого не обрела, в отличие от Клэри с Луизой – те, кажется, всегда знали, чем хотят заниматься. Все, что у нее есть, – это замечательный дом в воображении, полный чудесных вещей, которые она сама купит или сделает – больше ни у кого такого не будет. А когда все хорошенько обставит, то станет в нем жить с котами. Однажды, когда они с Кристофером вместе рисовали, ей в голову закралась мысль, что неплохо было бы жить вместе с ним, и она даже передвинула свой дом из Суссекса в более отдаленные, глухие места, где водится много зверей. Правда, Кристоферу она об этом говорить не стала – вдруг откажется наотрез? А после сегодняшнего «Ты как все!» глупо даже и заикаться на эту тему.

Обычно, когда ей становилось тоскливо на душе, воображаемый дом действовал умиротворяюще. Она мысленно переселялась туда и всецело отдавалась обустройству. Однако в этот вечер, войдя через блестящую черную дверь с белым фронтоном и пилястрами в маленький квадратный холл, выложенный черно-белыми плитками, полюбовавшись лимоном и апельсином, растущими в кадках по обеим сторонам от русской печи, еще не успев дойти до стола, выложенного мраморной мозаикой с окантовкой из ракушек, на котором стоял викторианский кувшин, найденный на церковном базаре в прошлое Рождество, – в этот вечер Полли вдруг замерла, пораженная внезапным осознанием грядущего тоскливого одиночества (не считая кошек) на всю оставшуюся жизнь. Рано или поздно она закончит обставлять дом – не останется места для очередной картины, ковра или столика, – и чем тогда она займется? Готовкой она утруждаться не собиралась, планировала питаться сэндвичами (а кошки – их начинкой). Потянутся долгие часы безделья: несмотря на то, что советовал Кристофер насчет рисования, она не собиралась заниматься этим всю жизнь: ей хотелось нарисовать ровно столько картин, сколько понадобится для украшения дома, не больше. Когда Оскар сдох, тетя Рейч привезла ей из Лондона черепашку, но та вскоре потерялась в саду, и хорошенький ящик, украшенный ракушками, который Полли приготовила для зимней спячки, остался без дела.

Дети… Для этого нужно выйти замуж, а за кого? Где его искать-то? Да и вообще, постоянно возясь с Уиллсом, Полли совсем не была уверена, что хочет иметь детей. Она давно заметила: после рождения малыша с матерью стало скучно разговаривать. С другой стороны, нудность и раздражительность могли быть следствием ее плохого самочувствия – плюс еще вечная тревога за папу. Луиза однажды сказала, что матери вообще не любят дочерей, но поскольку общество от них этого ожидает, их чувства становятся в итоге противоречивыми. Тогда Полли спросила, любят ли дочерей отцы, но тут Луиза вдруг помрачнела и резко ответила, что понятия не имеет.

Кажется, ее бабушка по матери умерла в Индии, когда мама училась в Англии. Может, если ты никогда не знал свою мать, трудно вжиться в эту роль? Однако мама абсолютно открыто обожала Саймона, и Уиллса тоже. Хорошо, что у нее есть папа! Тут она вспомнила бедную Клэри, которая, по всей вероятности, стала круглой сиротой. Однажды в Лондоне Полли на одном здании увидела надпись метровыми буквами «Приют для девочек-сирот, потерявших обоих родителей». Подумать только – жить в таком ужасном месте! Счастье – или, скорее, несчастье – так зыбко, так относительно… Как можно быть благодарным за свою судьбу, если ты ею недоволен? Полли решила серьезно обсудить с папой и с мисс Миллимент карьерные возможности для человека, лишенного талантов.

Приняв решение и слегка воспрянув духом, она убралась в комнате, сложив вещи Клэри аккуратными кучками, а затем вымыла голову.

* * *

– Лоренцо! – фыркнула Клэри. – Звучит так, будто он носит белые трико, а еще у него заостренная бородка и серьги! Вот жуть! Как по-твоему, на что похожа его жена?

– Наверное, вся такая артистичная, в домотканой юбке и с огромными бусами до пупа, – предположила Луиза – у нее в школе закончился семестр. – В стиле Мэри Уэбб[12], – добавила она.

Остальные двое сделали вид, будто не расслышали, а про себя подумали, что она слишком задается.

– И не так уж много она прочла! – однажды возмутилась Клэри. – Просто другие книжки, вот и всё!

– Вообще-то, по-настоящему его зовут Лоуренс, – продолжала Луиза, покрывая ногти белым лаком – выглядело ужасно.

– А, вспомнила! А прозвище ему придумали тетки.

– Кто тебе сказал?

Клэри покраснела.

– А разве не ты?

Полли сразу поняла, что Клэри загнана в угол, и поспешила отвлечь внимание.

– Если он и вправду дирижер, то бабушка его монополизирует. Вы же знаете, как она любит музыкантов!

– Конечно! Она влюблена в Тосканини.

– Не глупи! – набросилась на нее Луиза.

– Она сама так сказала вчера, когда мы закончили играть «Пастораль».

– Это образное выражение, – снисходительно пояснила Луиза.

Разница в возрасте чувствуется все больше и больше, отметила Полли и, не удержавшись, поделилась своим наблюдением с Клэри, пока они готовились к ужину.

– Не говори… Вечно задирает нос, будто самая умная, а мы – мелюзга.

– Наверное, ей скучно. Мне тоже – иногда…

– Да что ты! А я всегда считала тебя самодостаточной.

– Я тоже так думала, но теперь что-то не выходит… По правде говоря, я чувствую себя никчемной. – Неожиданно по щеке скатилась непрошеная слеза. – Казалось бы, при чем тут мои чувства, когда идет война и все такое, но от этого никуда не деться. Никак не могу понять, кто я, для чего, зачем? С одной стороны, нужно смотреть правде в лицо, с другой – опасно даже задумываться об этом…

– В каком смысле – опасно?

– Ну, понимаешь, обратного пути не будет – я узнаю что-то и потом не смогу «от-узнать», забыть напрочь. А что, если, – добавила она небрежным тоном, – вообще нет никакого смысла?

– Как так?

– Ну вот так: ни в чем нет смысла. Война не имеет значения, потому что мы всего лишь существа, которые умеют двигаться и говорить – как умные маленькие игрушки?

– Созданные Богом?

– Да нет! Никем не созданные, понимаешь? Ну вот, теперь я думаю об этом, а ведь не хотела…

– Мы не можем быть игрушками, – рассудительно отозвалась Клэри, пытаясь продрать расческу сквозь волосы, – у нас есть чувства. Можно я позаимствую твой крем? Спасибо. Если бы ты была маленькой умной игрушкой, ты бы не чувствовала, как ужасно ею быть. Да, у нас бывают неприятные эмоции, но все-таки мы живы! Хочешь ты этого или нет, но мы думаем, чувствуем и делаем свой выбор. – Она энергично потерла сгоревший нос. – Мне кажется, ты просто еще не решила, чем хочешь заняться. А как же твой дом? Он тебе больше неинтересен?

– Не очень. Ну, то есть пока да, но ведь однажды я закончу его обставлять.

– Ну и что? Тогда ты начнешь в нем жить.

Повисло молчание.

– Я уже не уверена, что хочу там жить – одна… Мне кажется, этого будет мало…

– А-а, так ты хочешь жить для кого-то! – воскликнула Клэри, и в ее голосе послышалось облегчение. – Ну так найдешь еще, обязательно найдешь! Ты хорошенькая и все такое. Ты не видела мои туфли?

– Одну вижу – под кроватью.

– Значит, вторая там же. – Клэри легла на живот и выудила туфли. – Мне кажется, наш возраст – самый трудный. Нам нужно в кого-то влюбиться, а кругом одни родственники – как-никак инцест в современном обществе не принят. Остается только ждать.

– Думаешь? Клэри, не надевай эту кофту с этим платьем – выглядит ужасно!

– Да? А у меня больше ничего нету, моя другая кофта грязная.

– Ну возьми мою розовую.

– Спасибо. Смешно, до чего у меня нет вкуса в одежде, – фыркнула Клэри. – Если бы я и вправду была игрушкой, ты бы одела меня в маленький фетровый костюмчик, нашитый прямо на тело, и мне не пришлось бы переодеваться.

– Нет, я не смогла бы тебя одеть, – возразила Полли, – ведь тогда я бы тоже была игрушкой.

Разговор оставил на душе двоякое ощущение: с одной стороны, принес успокоение, с другой – ее так и не поняли…

В конце концов приезд знаменитых гостей отложили. Причину каждый трактовал по-своему. Тетя Вилли, злая как черт, сослалась на накладку в датах. Бабушка заявила, что миссис Клаттерворт нездорова. Кристоферу мать сказала, что отец устроил скандал: отказался ехать и в то же время оставаться дома один. И слава богу, добавил Кристофер, по крайней мере, тот не будет на него давить с очередными разговорами о работе на благо войны. Они с Полли снова подружились, к ее облегчению, хотя она больше не рвалась делиться с ним тем, что на душе, как раньше. Они меньше виделись: по утрам Кристофер работал, а поскольку воздушные бои над ними продолжались, после обеда он часто дежурил в ожидании парашютов, а затем срывался и ехал на велосипеде на помощь летчикам – последнее время они падали гораздо дальше, чем в первый раз. Отряд местной обороны, как теперь называлась шайка полковника Форбса и бригадира Андерсона, считал его отличным парнем – жаль, слишком молод, чтобы присоединиться к ним. Кристофер признался, что чувствовал себя ужасно неловко: они все неприкрыто завидовали его молодости и шансу умереть за страну, а он слишком труслив, чтобы заявить о своих истинных убеждениях.

– Как думаешь – когда во что-нибудь веришь, нужно обязательно всем рассказывать? – спросил он однажды жарким августовским вечером у Полли.

– Зачем, если нет никакого шанса их переубедить, – встряла Клэри прежде, чем Полли успела ответить, и той осталось лишь возразить: никогда нельзя быть уверенным в обратном.

Кристофер сказал, что нет никакого шанса переубедить бригадира Андерсона хоть в чем-нибудь.

– Он из тех, кто всегда думает, говорит и делает одно и то же.

– Если бы я была его женой, то сошла бы с ума, – прикинула Клэри. – Как ты думаешь, мистер Рочестер был такой же? Я всегда подозревала, что причины безумия миссис Рочестер так никто до конца и не выяснил…

– Ну вот, видишь, – перебил ее Кристофер, – опять «всегда».

Клэри бросила на него взгляд, полный одновременно неприязни и восхищения.

– А я ни разу не встречала сумасшедшего, – примиряюще вставила Полли.

– А вот и встречала – бедную леди Райдал.

Полли не стала развивать тему. Клэри в красках описала ей подробности визита, и хотя по рассказам тети Вилли ее мать успокоилась и стала крепче спать, Полли все еще опасалась: а вдруг леди Райдал настолько оправится, что ее переселят в Грушевый коттедж, где она в любой момент опять может сойти с ума. Нет, я не смогу стать медсестрой, частенько думала она: мне слишком жаль больных, от меня не будет никакой пользы. Правда, она не стала никому в этом признаваться, поскольку намеченные серьезные разговоры (с папой и мисс Миллимент) в итоге вылились в предположение, что для нее это как раз неплохой выбор. Впрочем, у мисс Миллимент имелись и другие идеи.

– Я подумывала, – начала она тихим, вкрадчивым тоном, – насчет поступления в университет. Мне кажется, вам с Клэри это пошло бы на пользу. Вы молоды, самое время впитывать информацию, общаться с умными людьми, получать знания у первоклассных учителей, познавать жизнь. – Она вопросительно посмотрела на Полли. – Разумеется, в таком случае вам придется очень много работать, чтобы сдать экзамены. Я собиралась предложить этот план отцу Клэри и твоим родителям, однако обстоятельства усложнились. А вообще, высшее образование сильно увеличивает шансы полезной и интересной деятельности в будущем.

Мисс Миллимент испытующе взглянула на Полли сквозь маленькие очки в стальной оправе.

– Не вижу особого энтузиазма, – констатировала она, – но хотя бы подумай на досуге. А для Клэри такая серьезная цель – как раз то, что нужно, учитывая ситуацию. А может быть, ты решила поступать в художественную школу?

– Нет-нет, я вовсе не собираюсь стать художником, я скорее декоратор, и ничего другого не хочу.

Тут она заметила, что вязанье мисс Миллимент свалилось со стола на колени и петли исподтишка соскальзывают со спицы. Та схватилась было за спицу и потянула на себя, но длинный конец – или начало – изделия запутался где-то внизу, и вязка поползла еще больше.

– Вы на него наступили. Хотите я подберу петли?

– Спасибо, Полли, будь добра. Боюсь, какому-то бедному солдатику придется набраться немало храбрости, чтобы надеть мой шарф! У меня почему-то никак не получается сохранять одинаковое количество петель из ряда в ряд.

– На самом деле я хочу решить, чем мне заняться в жизни, – сказала Полли чуть позже, тактично распустив шарф до половины, чтобы скрыть самые большие дыры.

– Я понимаю. Не спеши, у тебя еще есть время. А пока можно подумать, как лучше подготовиться к принятию решения.

– Наверное, придется делать какую-нибудь военную работу.

Мисс Миллимент вздохнула.

– Возможно. Мне всегда казалось, что из тебя выйдет отличная медсестра, а Клэри поступит на вспомогательную службу – для нее это будет приключение.

– Из меня выйдет никчемная медсестра – я недостаточно объективна! Я буду только жалеть бедных раненых вместо того, чтобы им помогать.

– Милая Полли, я же не сказала, что ты прямо обязательно будешь медсестрой – просто могла бы… В любом случае тебе еще рано поступать на курсы, и до университета целых три года. С другой стороны, если ты поступишь, то получишь отсрочку от военной службы до конца обучения. Может, обсудим перспективы с твоим отцом?

Однако папа заявил, что не видит в этом ни малейшего смысла.

– Дочь – синий чулок! – воскликнул он. – Этак скоро я и знать-то не буду, о чем с тобой говорить! Я бы предпочел, чтобы ты осталась дома, в безопасности.

Это, конечно, успокаивало, но никак не помогало в выборе.

– Наверное, было бы интересно, – одобрила Клэри идею университета.

– Мисс Миллимент считает, что ты тоже должна поступать.

– Правда? Ей так надоело нас учить?

– Вряд ли – она сказала, что нам предстоят еще годы упорной работы.

– М-м. А почему ты не хочешь?

Полли задумалась.

– Мне кажется, я недостойна, – сказала она наконец. – Наверняка там учатся одни мальчики и несколько ужасно умных девушек. Я буду чувствовать себя хуже других.

– Ой, да ладно тебе! Просто время такое.

– Какое такое?

– Ну, ты знаешь! День за днем тянутся бесконечной чередой…

– Монотонно?

– Да! Каждый день происходят ужасные вещи, а тебе приходится вставать, чистить зубы – с тобой-то ничего не происходит. Кажется, пройдет целый век, прежде чем мы повзрослеем и начнем делать то, что хотим. К тому же еще все эти секреты…

– Например?

– Ну, всякое такое, чего нам не говорят. – Она передразнила: – «Потому что мы еще слишком малы». Мой отец пропал без вести – я уже достаточно взрослая для понимания этого факта – а значит, и для всего остального.

По щекам у нее катились слезы, но она их не замечала.

– Зоуи думает, что он погиб, – сдалась окончательно. Знаешь, как я поняла? Она совсем перестала следить за собой. А все остальные перестали о нем разговаривать. Когда о чем-то переживаешь, казалось бы, об этом хочется говорить – только не в нашей семейке страусов.

– Можешь поговорить о нем со мной, – предложила Полли, хотя в глубине души она этого боялась. Клэри нарисовала карту северного побережья Франции, начиная с Сент-Валери, где ее отец в последний раз сошел на берег, и продолжая на запад через Нормандию и Бретань до Бискайского залива. Прикрепив рисунок к старому пробковому коврику, она каждый день отмечала на нем воображаемые передвижения отца и увлеченно пересказывала их по ночам в виде бесконечного сериала. Ее знания о Франции ограничивались «Алым первоцветом», «Повестью о двух городах» и историческим романом Конан Дойля «Гугеноты». Немцы превратились в республиканцев, а французы – в подпольную сеть, помогающую аристократу воссоединиться со своей семьей в Англии. Эти храбрые и верные люди передавали его с рук на руки вдоль побережья. По пути ему приходилось выбираться из разных трудных ситуаций, и в конце концов он застревал на пару недель в какой-нибудь деревне. Это случалось все чаще и чаще, и Полли догадалась, что Клэри не хочет «довести» его до западного побережья – ведь тогда ему нужно будет отправляться домой. Поскольку он в молодости, еще до первого брака, обучался во Франции, у него отличный французский, и он легко сойдет за местного, считала Клэри. Он планировал достать рыбацкую лодку и доплыть до Нормандских островов, однако немцы добрались туда раньше его. Как-то раз он чуть не сгорел в сарае, где его укрывали. Потом два дня ехал на стареньком велосипеде, увешанном связками лука (она видела такое в Лондоне). Его целый день прятали в телеге под мешками рыбных удобрений («Они же все рыбаки и фермеры, значит, используют рыбные кости, головы и все такое), и он ужасно вонял; хозяева забрали всю его одежду постирать, и ему пришлось ужинать, завернувшись в одеяло. От военной формы он, разумеется, давно избавился: обменял свои золотые часы на полный комплект французской одежды. Иногда кормился чем Бог пошлет: ел яблоки в садах (Полли удержалась от комментария, что они еще не созрели) и даже крал яйца у кур. «И коров доил!» – с энтузиазмом поддержала ее Полли, но Клэри возразила, что он не любит молоко. Добрые люди часто давали ему глотнуть бренди из фляжек, которые всегда носили с собой, и угощали «Голуазом» – к счастью, его любимые сигареты. Однажды ночью он простудился, переплывая Сену в широком месте, но старая добрая женщина – пастушка – подобрала его и вылечила. Она так приструнила немцев, что они боятся сунуться к ней на ферму.

Две-три ночи в неделю Полли выслушивала приключенческую сагу, исход которой не имел значения, судя по настрою рассказчицы. И хотя она частенько увлекалась сюжетной линией, в ее фантазии все-таки не верила. В глубине души она считала так же, как и вся семья, что дядя Руперт погиб. Ведь если его взяли в плен (эту версию поддерживала лишь бабушка), тогда почему же им не сообщили?

Даже когда по радио передали, что немцы торпедировали французский корабль в Ла-Манше и жертв, по всей вероятности, насчитывается четыреста человек, новости не произвели на Клэри должного впечатления (хотя Полли одновременно опасалась реакции и надеялась на какой-то сдвиг в ее сознании).

– Это всего лишь доказывает, что там есть французские корабли. Однажды папа сможет сесть на один из них. Вполне логично, – добавила она, начисто игнорируя возможность того, что ее отец мог оказаться на том самом корабле.

Медленно ползли дни. Воздушные бои продолжались, и теперь уже Тедди с Саймоном, приехав на каникулы, носились по округе на велосипедах в надежде поймать немцев в плен. Когда это вскрылось, им недвусмысленно запретили подобные развлечения, однако Тедди обошел запрет и подлизался к полковнику Форбсу. Тот, всецело одобряя его рвение, давал ему безопасные задания, требующие физических усилий. Саймон, ростом догнавший мать, весь в прыщах, не подошел по возрасту, и это больно задело его чувства (сильнее, чем он показывал) и, что хуже всего, заставило болтаться без дела. Эту проблему ловко разрешил отец, выдав ему старенький приемник: «Если сможешь починить, он твой». Так что в итоге и у Саймона все наладилось, неприязненно думала Полли. Где же, образно выражаясь, ее «приемник»? Лидия с Невиллом снова поладили. В последнее время они служили «пациентами» на курсах первой помощи, которые вела тетя Вилли: смирно лежали на столах, а деревенские тетушки осторожно обматывали их конечности километрами бинтов. В свободное время они часами играли в стареньком, заброшенном авто – самой первой машине Брига. Когда эвакуировали детский приют, ее вытащили из гаража и оставили на поле, где она медленно и величественно оседала на землю. Когда-то и ей было весело, печально думала Полли. Теперь же она либо слишком взрослая, либо слишком маленькая для всего на свете.

В августе мать повезла ее в Лондон прикупить зимние вещи, поскольку девочка выросла практически из всей старой одежды. С ними поехала тетя Вилли: она собиралась на концерт в Национальную галерею – там играл музыкант, который так и не приехал к ним на выходные.

В поезде мама с тетей Вилли заняли места в углу, по ходу движения. Полли села напротив и представила себе, будто совсем их не знает и видит первый раз в жизни. Тетя Вилли выглядела довольно стильно в сером фланелевом костюме с крепдешиновой блузкой темно-синего цвета; ансамбль дополняли шелковые чулки и синие туфли-лодочки. Сумочка и перчатки также были тщательно подобраны к костюму, а шляпку украшала белая репсовая лента с бантиком. Кроме того, она накрасилась: на скулах румяна, а на губах – темная помада цвета цикламена, отчего рот казался немного жестоким. Глядя на нее, можно представить, какой она была в юности, когда жизнь представлялась интересной и увлекательной.

А вот мама, наоборот, совсем не накрашена. Рыжевато-пепельные волосы убраны в лохматый пучок, из которого торчали отдельные пряди и шпильки, похожие на скрепки. Кожа бледная, за исключением веснушек на лбу и на носу, а нос уже заблестел от стояния на платформе под солнцем. На ней было зеленое платье в цветочек и кремовый кардиган не по размеру – весь собрался в складки. Чулки слишком розовые, туфли черные, белые хлопковые перчатки она сняла и положила на сиденье. Самое красивое в ней – это руки, с грустью констатировала про себя Полли: белые, гладкие, с маленькими пальчиками, украшенными кольцами – обручальное с изумрудом и золотое. Трудно представить мать молодой – она выглядит как будто уже родилась готовой женщиной средних лет и веками живет в этом состоянии. Вот она улыбнулась тете Вилли, обмахиваясь перчаткой – «да, открой окно», – однако улыбка тут же исчезла, словно солнце спряталось за тучу, оставив после себя нейтрально-тревожное выражение лица.

– В «Галери Лафайет» продаются неплохие вещи для молодежи, – говорила тем временем тетя Вилли. – Вы вообще можете все купить на Риджент-стрит и как раз успеете на обед с Хью в «Кафе-Рояль».

– Мамочка, давай пойдем в «Питер Джонс»! – принялась упрашивать Полли: Луиза утверждала, что это лучший магазин.

– Нет, милая, слишком далеко. К тому же я все равно собиралась в «Либертиз» за тканью для тебя и Уиллса.

И Полли сдалась. Вообще-то сегодняшний выезд предназначался для нее, а ей даже не позволяют выбирать куда пойти! Ей хотелось купить брюки, как у Луизы, однако мама не одобряла девушек в брюках – разве что на лыжах.

В Робертсбридже в поезд село много народа, а к Танбридж Уэллс он был набит битком. Неожиданно прозвучал сигнал воздушной тревоги, однако люди продолжали спокойно читать газету или пялиться в окно. Вскоре совсем рядом послышалось гудение самолетов, и вдруг прямо над их вагоном раздался треск пулеметной очереди. Мужчина, сидящий рядом с Полли, схватил ее за голову и пригнул вниз.

– Уже и пулеметы в ход пошли – ишь чего выдумали! – произнес он тоном легкого удивления.

Все остальные выглянули в окно. Кто-то сказал:

– Есть! Подбили-таки! – и по всему поезду прокатилась волна радостных восклицаний. Полли выпрямилась, досадуя, что все пропустила, и тут же подивилась самой себе.

Мама улыбнулась соседу и велела его поблагодарить.

– Спасибо, – пробурчала Полли и бросила на него сердитый взгляд. Тот понимающе улыбнулся в ответ и вернулся к своему кроссворду.

На станции Черинг-Кросс толпились солдаты в военной форме с парусиновыми вещмешками. Бросались в глаза их красные шеи – видимо, натерло грубой курткой – и огромные черные ботинки.

Мать хотела дойти до Риджент-стрит пешком, но тетя Вилли возразила: нет никакого смысла зря себя загонять – они возьмут такси, она высадит их у «Либертиз» и поедет дальше к зубному.

Такси – старое, желтое, со скрипучими сиденьями и древним водителем – медленно проехало вокруг Трафальгарской площади и высоких зданий на Пикадилли, окна которых были забаррикадированы мешками с песком; мимо «Суон и Эдгар» – у входа кто-то кого-то ждал; мимо «Галери Лафайет», «Робинсон и Кливер» (мама сказала – надо зайти туда за салфетками для бабушки) и «Хэмлиз» – магазина, который обожают все дети, хотя Полли он совершенно не волновал: игрушки – лишь скучный заменитель настоящих вещей. Наконец показался «Либертиз», похожий на огромный дворец в стиле Тюдоров.

Поднявшись на этаж, где продавали ткани, мать – к немалому удивлению Полли – сказала:

– Выбери материал на два шерстяных платья, одно шелковое и вуаль, а я поищу что-нибудь для Уиллса. Потом мне покажешь, и если подойдут, возьмем.

Это был неожиданно приятный сюрприз. Полли бросилась выбирать, решалась, передумывала, мучилась и в итоге сама попросила мать помочь с окончательным выбором.

После «Либертиз» прошлись вперед по Риджент-стрит. В «Робинсон и Кливер» слегка поссорились: Полли не хотела покупать жилетки – Луиза говорила, что они слишком буржуазны (ужасное качество, по ее мнению), однако мама проявила твердость. В «Галери Лафайет» Сибил купила ей две юбки: темно-синюю в складку с пиджаком под цвет и оливково-зеленый твид, плюс три блузки и два свитера, нижнюю юбку с кружевом по краю и чудесное зимнее пальто орехового цвета с воротником из искусственного меха, а после наступило время идти в «Кафе-Рояль» на встречу с папой.

– Похоже, у кого-то сегодня праздник, – сказала старая леди, принимая свертки. – Дайте угадаю. Ты слишком молода, чтобы выходить замуж – значит, у тебя день рождения!

Полли залилась краской – покупок было действительно много, больше, чем за всю прежнюю жизнь.

– Мы попросим отца привезти все на машине, – сказала мама, когда они спускались по лестнице.

– Так это же будет только в выходной!

– Ну что ж, придется потерпеть. Мы не можем таскать их с собой весь день. А вот и папа!

Обед получился восхитительный. Ей налили бокал хереса. Сперва принесли закуски, потом рыбу под майонезом, а на десерт – мороженое с шоколадным соусом.

– Выбирай, что пожелаешь, – разрешил папа. – Не так часто я обедаю с двумя любимыми женщинами.

Все заказали лосося, но Полли заметила, что мама почти не притронулась к своему блюду.

– А что ты купила себе, милая? – спросил отец маму, пока выбирали десерт.

– Да мне ничего не нужно. Я буду кофе. – Она протянула меню официанту. – Правда, дорогой, с тех пор как я похудела, я прекрасно влезаю в добеременную одежду.

– Я думаю, это неправильно, да, пап? Одно дело – старая одежда, другое – обновки!

– Вот именно. Проследи, чтобы мама купила себе что-нибудь красивое и ужасно дорогое.

– Обещаю!

Однако в итоге ничего не вышло. После обеда отец посадил их в такси и помахал рукой. Проводив его взглядом, мама сказала:

– Полли, мне нужно кое-кого повидать, это совсем рядом с «Джоном Льюисом», и ты сама себе выберешь белье, ладно?

– Хорошо. А куда ты идешь? Мы там встретимся?

– Нет, у нас не будет времени. Когда закончишь с покупками, садись на автобус и поезжай на Черинг-Кросс. Вот, возьми сразу свой билет – так, на всякий случай. Ах да, и деньги. – Она порылась в старой потрепанной сумочке и достала банкноты. – Смотри не потеряй! Вот список того, что нужно купить. И постарайся успеть на поезд в четыре двадцать, даже если меня там не будет, хотя, я, конечно же, приду. Если начнешь опаздывать, возьми такси.

Полли пересчитала банкноты: двадцать пять фунтов – у нее в жизни не было таких денег!

– Господи, куда мне столько?

– Потом вернешь сдачу – главное, чтоб хватило. Сохраняй чеки. И обещай, что успеешь на поезд.

– Да, конечно.

Полли озадаченно смотрела вслед такси. Отчего-то ей стало не по себе…

* * *

Мама не успела на поезд. Полли ждала до последнего момента, выглядывая в толпе, – в итоге пришлось садиться в ближайший вагон первого класса. Проходя по коридору, она увидела в одном из купе тетю Вилли, а напротив – коротышку с копной темных, вьющихся волос (должно быть, тот самый мистер Клаттерворт). Подавшись вперед, он держал тетю за руку обеими руками. Ее не заметили, и она поспешно прошла мимо, чувствуя неловкость. Тетя Вилли не предупреждала, что он приедет в гости… С другой стороны, и мама ничего не говорила о внезапном деле. Что вообще происходит?! Вот если б с ней была Клэри, та бы живо придумала с десяток версий (интересных и смешных). Тетя Вилли и (предположительно) мистер Клаттерворт глазели друг на друга, но говорил только он. Трудно представить, что в тетю Вилли кто-то мог влюбиться, однако так все и выглядело. А вдруг мама тоже отправилась на тайное свидание? Фу, глупости! Во-первых, мама, в отличие от тети Вилли, вовсе не старается выглядеть как можно лучше, а во-вторых, она обожает папу и ни за что не стала бы его обманывать!

Полли решила выбросить все это из головы и принялась думать о своих новых вещичках, однако мысли сами возвращались к матери. Что ее заставило опоздать на поезд?..

Выйдя на платформу в Баттле, Полли огляделась: ей навстречу шла тетя Вилли – одна. Это тоже показалось странным: куда же делся таинственный мистер Клаттерворт?

– А где Сибил? – спросила Вилли, подходя ближе.

– Опоздала на поезд. Сказала, что идет с кем-то повидаться, и велела мне ехать одной.

– Ах да, верно. – Тетю Вилли это сообщение нисколько не смутило, и тут Полли догадалась, что она все знала заранее. – Значит, приедет на следующем. Наверное, мистер Кармайкл заставил ее ждать – важные шишки так часто делают.

– А кто такой мистер Кармайкл?

– А она тебе не сказала? Консультирующий врач, знает все о человеческом организме. Пожалуй, мне не стоило тебе рассказывать. Я знаю, что она не хотела расстраивать твоего отца. – Покосившись на Полли, она добавила: – Да, собственно, и волноваться-то не о чем. Это тетя Рейч ее заставила пойти – ты же знаешь, как она вечно переживает за здоровье других. Наверное, мама решила, что тебе так будет проще не проболтаться папе. Лучше совсем не упоминать об этой теме, договорились?

У Полли неожиданно пересохло во рту.

– Ладно.

– А вот и Тонбридж. Ну как, вы нашли что-нибудь интересное? Я смотрю, покупок у тебя немного.

– А мы отдали бо́льшую часть папе, чтобы привез на машине в пятницу.

Тетя Вилли слегка пожала ей руку.

– Жду не дождусь посмотреть.

Полли улыбнулась. Страх пронзил ее ледяной иглой и тут же растаял от прилива жаркой, слепой ярости: неискренность, фальшь, снисхождение – как она все это ненавидит! Почему люди говорят не то, что думают? Почему считают, что маленьких девочек (а именно так ее и воспринимают, она просто уверена!) легко отвлечь «хорошенькими вещичками»? Делают вид, будто хотят «защитить», а на самом деле прикрывают свои промахи? Я бы мигом стерла эту мерзкую улыбочку с ее лица – стоит лишь спросить о человеке из поезда, сердито размышляла Полли, садясь на переднее сиденье машины. Всю дорогу домой она лелеяла в себе это тайное чувство власти, стараясь не думать об остальном.

* * *

– Господи помилуй, какие они все лживые! – воскликнула Клэри.

Она позаимствовала у Зоуи щипчики и теперь пыталась выщипать брови, которые, по ее мнению, слишком разрослись посередине.

– Если не принять срочные меры, они наползут друг на друга. Зоуи сказала, что я буду лучше выглядеть, но боюсь, мне уже ничего не поможет, как думаешь?

– Не отвлекайся! – сердито одернула ее Полли: она считала, что новости о тете Вилли заслуживают более живой реакции. – И вообще, я думала, тебе все равно, как ты выглядишь.

– Мне абсолютно все равно. – Клэри отложила щипцы. – Наверное, у нее роман с этим Лоренцо – и разумеется, она не станет всем разбалтывать, так не делают. Сильно подозреваю, что это часть тайного удовольствия – скрывать от людей. И потом, если дядя Эдвард узнает, он запросто убьет Лоренцо, а ей этого не хотелось бы – вполне логично.

Как она все-таки раздражает порой!

– Тебе не кажется, что тетя Вилли старовата для подобных приключений?

– Ну еще бы! С другой стороны, от этого ее положение становится куда более жалким. Молодящаяся старушка, – добавила она резковато. – Ее любимое выражение, между прочим, хотя у самой седые волосы – это просто смешно! Когда он должен приехать?

– Не знаю. В сентябре, кажется. У него же постоянные концерты и разъезды – так говорила тетя Вилли.

– Значит, когда он приедет, будем следить в оба глаза. «Молодящаяся старушка»… А что, неплохой заголовок для рассказа!

Глядя на улыбку Клэри, одновременно веселую и восторженную (в последнее время та очень серьезно размышляла о заголовках для будущих сочинений), Полли ощутила прилив нежности – впрочем, не без легкого раздражения.

– Ложись на спину – посмотрим, что там с твоими бровями.

Позже, когда они почистили зубы, выключили свет и подняли затемняющие шторы (было слишком жарко), Полли вспомнила, о чем так старательно умалчивала весь вечер. Мать вернулась со следующим поездом (со станции взяла такси), зашла к ним в комнату и извинилась за то, что не встретила Полли на вокзале.

– Мне пришлось кое-куда зайти; в итоге меня задержали, и это заняло гораздо дольше, чем я ожидала. Ты купила все, что нужно?

– Да. Ну и как?

– Что как?

– Тетя Вилли сказала, что ты пошла к доктору.

– А… Ну да. Разумеется, все в порядке. Я не стала тебе говорить лишь потому, что не хотела портить обед – только папу зазря волновать.

И поэтому ты заставила волноваться меня, подумала Полли.

– Здорово съездили, правда, солнышко? Единственное, что я забыла тебе купить, – это плащ. Надо будет посмотреть в следующий раз, как поеду в город.

– А когда ты собираешься?

Сибил промолчала.

– Можно мне с тобой?

И мать ответила легким, небрежным тоном:

– Нет, солнышко, не в этот раз. Мне пора бежать кормить Уиллса. – И она ушла.

Главный вывод, который Полли сделала из этого разговора: мать не просила не говорить отцу – значит, и скрывать нечего. И все же хорошо, что она не рассказала об этом Клэри – ей и без того забот хватает. Тут Полли вспомнила еще кое-что, о чем умолчала.

– Ты не спишь?

– Нет, конечно. Это же тебе не как в кино: голова коснулась подушки, взмах ресниц – и готово!

– Нас обстреляли утром в поезде, забыла тебе рассказать.

Молчание.

– Ты слышишь?

– Слышу-слышу.

Повисла очередная пауза.

– Везет же тебе! – наконец отозвалась Клэри неприязненным тоном. – А еще ты не рассказывала, что ела на обед.

– Закуску, лосося с майонезом и мороженое. А перед этим – херес.

– М-м.

– Ты могла бы поехать с нами!

– Ты же знаешь, я ненавижу ходить за покупками, тем более – за одеждой. А что происходило, когда обстрел начался?

– Ничего особенного, как-то быстро закончилось. Один из наших истребителей сбил самолет, и пассажиры обрадовались.

– А… Ну вот, теперь ты все рассказала.

Некоторое время она сердито взбивала подушки.

– Спасибо, что помогла с бровями, хотя если всегда так больно, то ну его к черту!

– Можешь помазать их перекисью, и у тебя будет блестящий белый пушок.

– Полли, ты не понимаешь! Одно дело – плевать на собственную внешность, другое – выглядеть как помесь короля Лира с Граучо Марксом!

Полли нашла это сравнение ужасно забавным, и какое-то время девочки, давясь от смеха, выдвигали разные предложения.

– Или они срастутся, и получится одна длинная бровь!

– Попробуй коровью мочу, как дамы времен Боттичелли – у них такие гладкие белые лбы, ни волосинки.

– Осталось только уговорить корову пописать в баночку! А если я побреюсь, то к вечеру у меня появится щетина, как у дяди Эдварда.

– Придется тебе стать грабителем – в маске ничего не видно!

И так далее.

Наконец обе выдохлись и умолкли. Полли лежала в темноте, слушая далекий гул самолетов (воздушную тревогу объявили несколько часов назад – в последнее время она стала уже привычной), иногда прерываемый приглушенным откликом зенитных орудий с побережья. На душе было легко: к счастью, сегодня обошлось без саги «Дядя Руп во Франции». Мать здорова (это всего лишь выдумки тети Рейч), а на выходных ей привезут обновки. Как странно: казалось бы, война, а она радуется таким простым вещам! Может быть, она – несерьезный, пустой человек? Впрочем, даже эта мысль не слишком обеспокоила Полли, и вскоре она заснула, умиротворенная.

* * *

К концу недели положение ухудшилось: немцы продолжали массированные бомбардировки по всей стране. В новостях сказали, что ежедневно в воздух поднимается до тысячи вражеских самолетов.

– Мы сбили сто сорок четыре самолета! – объявил Тедди с сияющими глазами.

– Но и потеряли двадцать семь, – возразил Саймон.

– Это не так много в сравнении.

– Зависит от того, сколько их у нас вообще.

Однако на следующий день потери возросли и чуть ли не сравнялись с победами. Вечером позвонил дядя Эдвард и долго разговаривал с папой. В итоге последний решил вернуться в город пораньше, в воскресенье утром.

Саймону удалось починить радио, и они с Тедди часами слушали новости и все, что могли поймать. Прием был неважный, звук шипел и трещал; иногда дикторы разговаривали словно под водой, но ребята не обращали на это никакого внимания.

В воскресенье папа вернулся в Лондон. Все старались казаться беззаботными и делали вид, что ничего не происходит.

– Они планируют пробить нашу воздушную оборону и напасть, – сказал Тедди за завтраком. Судя по всему, эта перспектива его вдохновляла.

– Ты-то откуда знаешь? – пренебрежительно поинтересовалась Клэри.

– Полковник Форбс сказал. Он разбирается в стратегиях. Мы поймем, когда это случится, – зазвонят колокола во всех церквях.

– Ну и что толку?

– Это даст нам время вооружиться. У меня есть ружье – папа мне дает охотиться на кроликов, а Саймон возьмет дядину трость со шпагой. Помните, что мистер Черчилль сказал? Надо быть готовыми ко всему! Впрочем, если вы не согласны, у вас хватит времени покончить с собой.

– Но как?

– Не будь трусихой, Полл! Есть сотни способов, если захотеть по-настоящему.

Полли задумалась.

– Думаешь, мы и правда должны покончить с собой, если немцы нападут? – спросила она у Клэри позже – их послали в огород собирать сливу.

– Да ну тебя! Тедди просто порет чушь. Он не может смотреть на это с позиции девочек. Он у нас вообще немножко чокнутый, как по мне.

– Наверное, всем мужчинам нравится война – или, по крайней мере, она их возбуждает.

– Иначе бы ее и не было. А потом они уходят драться и оставляют нас на произвол захватчиков.

– Клэри, это несправедливо…

– А я о чем! Именно, что несправедливо! Ты посмотри на нас – кучка беспомощных женщин и детей!

– У нас есть мужчины…

– Какие? Не смеши меня! Бриг почти ослеп. У Макалпайна страшный ревматизм – он едва лопату в руках держит. Тонбридж такой хилый – дунь на него, и упадет. Рен почти всегда пьян, да и к тому же не в себе. – Клэри загибала пальцы, перечисляя. – А твой драгоценный Кристофер вообще против войны – преспокойно сядет и будет смотреть, как нас всех изнасилуют, или что там они обычно делают. И если нам не на кого надеяться, кроме Тедди с ружьем и Саймона со шпагой, то у нас нет ни малейших шансов.

Она сидела на верхушке лестницы, приставленной к дереву. Выбрав две спелые сливы, она протянула одну Полли, а вторую запихнула в рот.

– Что меня больше всего бесит – никто не может объяснить, что такое «изнасилование». Если нам и правда грозит опасность, мы должны иметь хоть какое-то представление! Но нет, они всегда всё замалчивают! Так уж в семье принято – не говорить о том, что считается неприятным. А я думаю – надо! Только попробуй спроси их – ответа не дождешься! Тетя Рейч сказала, что у меня нездоровое любопытство – как любопытство может быть нездоровым, скажи на милость? Я хочу знать все! – Она осторожно протянула Полли корзинку. – А вот ты нет, правда, Полл?

– Хочу ли я знать все? Пожалуй, у меня не найдется столько времени. Никто не может знать все. Да и что потом делать с этими знаниями?

– Ничего. Просто знаешь и хранишь в памяти на случай, если пригодится.

– Для написания книг – может быть. – Полли вдруг стало грустно, как и всегда, когда она вспоминала о своей бесталанности. – А ты спрашивала мисс Миллимент? Она у нас все знает.

– Она ничегошеньки не знает об изнасиловании, – презрительно отозвалась Клэри. – Я это сразу поняла.

– Откуда? Она такая старая – наверняка знает. Как ты поняла?

– Помнишь, какого цвета у нее лицо – такое, изжелта-серое? Ну вот, она побагровела так, что стала похожа на опавшую листву.

– От смущения, – догадалась Полли. – Может, потому, что знает, но не хочет тебе говорить?

– Нет. Она, конечно, догадывается, что речь идет о чем-то ужасном, но явно не хочет обсуждать – а значит, понятия не имеет! Вот ей и стыдно – в ее-то возрасте!

– А ты посмотри в словаре.

– Отличная мысль!

Тут разговор прервался – Клэри укусила оса.

Погрузив урожай в тачку, Полли направилась к дому в одиночестве (Клэри ушла прикладывать к ранке уксус). Как странно, думала она по дороге: самые обыденные в жизни вещи начинают казаться нереальными – возможно, из-за того, что над ними нависла неизвестность. И то, чего все так или иначе ждут, теперь приобретает не только мелодраматический оттенок, но и становится куда более настоящим, чем то, что происходит на самом деле. Опять это вечное ожидание: когда она вырастет, когда закончится война…

На следующее утро Тедди сказал, что немецкий бомбардировщик совершил налет на Лондон.

– Правда, его сбили, – добавил он. Они с Саймоном установили в холле информационную доску и теперь прикрепляли к ней последние новости. Позвонил отец и долго разговаривал с бабушкой. В итоге было решено переселить всех из Грушевого коттеджа в Большой дом: отчасти из-за того, что кухарка Эмили вознамерилась вернуться в Нортумберленд, к сестрам, но главным образом потому, что всем лучше жить под одной крышей. Это сообщение вызвало смешанные отклики.

– Нам придется переехать! – воскликнула Клэри. – Отказаться от нашей славной, уютной комнатки и переселиться в эту ужасную каморку с жуткими обоями!

– Правда?

– Они собираются превратить нашу комнату в детскую для Роли и Уиллса. Я не понимаю, почему их нельзя поместить в маленькую – они же сами еще малыши, и на обои им наплевать.

Однако за обедом тетя Рейчел напомнила матери, что Луизе велено прервать гостевой визит и немедленно вернуться домой.

– Так что можете остаться в своей комнате, а Луиза к вам присоединится.

– Нам и маленькая вполне подойдет, – поспешно отозвалась Клэри.

– Боюсь, не получится – ее займут Невилл с Лидией.

Делать нечего – оставалось лишь ворчать.

– Она не даст нам спать всю ночь – будет красить ногти и болтать про свой театр! – в отчаянии жаловалась Клэри, пока они сдвигали кровати, освобождая место для третьей и дополнительного комода.

– Мне-то хуже! – встрял Невилл – он тихо стоял на голове в дверном проеме, незамеченный. Лицо его постепенно заливала краска. – Мне придется спать с девчонкой! Я провел мелом линию на полу – если она заступит на мою территорию, я ее отпихну!

– Невилл, как тебе не стыдно подслушивать чужие разговоры! Это невежливо!

Мальчик уставился на Клэри, не мигая.

– А я и есть невежливый.

Та не выдержала и толкнула его. К несчастью, в это время мимо проходила Лидия с полными руками своих пожитков. Воцарился хаос: коробки с мелками, конверты с бусинками для бесчисленных ожерелий в подарок, коллекция ракушек, два игрушечных медведя и кожа змеи, прикрепленная к пробковому дереву, раскатились по всей лестничной площадке. Клэри выбранила Невилла, тот поспешно исчез, а Полли опустилась на колени и принялась собирать вещи.

– Положи все бусинки в мою шляпу, – предложила она, незаметно доставая из-под завала порванную кожу змеи и безуспешно надеясь, что Лидия не обратит внимания.

– Моя самая необычная вещь! – зарыдала та. – Я больше в жизни такую не найду!

– Уверена, Кристофер отыщет тебе еще лучше.

– Я сама хочу найти! Не нужны мне чужие находки!

– Если посидишь смирно, я накрашу тебя помадой.

Это сработало. Лидия послушно села на пол и задрала подбородок, а Полли намазала ее влажный вишневый ротик старой сухой помадой, которой не пользовалась целую вечность.

– Это несправедливо! – заявила Лидия немного погодя. – Взрослые заставляют нас делить комнату с кем они считают нужным – сказали даже, что если приедет эта мерзкая Джуди, они поселят ее к нам с Невиллом, – а сами-то небось не ужимаются! А могли бы, например, легко подселить дядю Хью к маме, когда тетя Сиб поедет на обследование.

– Какое еще обследование? Ты о чем?

– Ее будут оперировать. Я слышала, как они говорили об этом с мамой, а когда заметили меня, то перешли на французский, чтоб я не догадалась.

– …Полл! Последний раз спрашиваю – хочешь кровать у окна или нет?

– Мне все равно.

Дрожа всем телом, она поднялась на ноги и отправилась на поиски матери.

Семья

Осень – зима 1940

– Конечно, я тебя подвезу, о чем речь! – пообещал Эдвард. – Нам пора, а то опоздаем.

Она храбро улыбнулась: пока он одевался, она подкрасилась в ванной. Ужасно будет, если тушь потечет.

– Пойду уплачу по счету, – сказал он. – Дай мне твой чемодан.

Он стоял перед ней с чемоданом в каждой руке, фуражка под мышкой.

– Жаль, что я не видела тебя без формы, – вырвалось у нее.

– Милая, а как же вчера ночью? Жду в машине – не задерживайся.

Ее так смутила стойка регистрации, когда они заселялись – майор и миссис Джонсон-Смайт, – что он решил не повторять опыт.

Она обвела взглядом комнату. Прошлой ночью все казалось таким романтичным: огромная кровать, розовый шелк, тяжелые занавеси, туалетный столик с трельяжем и банкеткой, покрытой парчой. Теперь же комната выглядела пустынной, неопрятной, даже запущенной. Смятые простыни, остатки завтрака на подносе – крошки, жирные тарелки, следы от кофейных чашек, пудра, просыпанная на туалетном столике, мокрые полотенца – его на полу, ее – на стуле. Занавески отдернуты, из окна открывался унылый вид на парковку, а толстый ковер, по которому она вчера с таким удовольствием ходила босыми ногами, оказался не слишком чистым. Она знала, что он женат – насчет этого он был предельно честен, в жизни не встречала человека честнее. Голубые глаза смотрели прямо и серьезно, даже когда приходилось говорить о неловких вещах. При одной мысли о его взгляде она затрепетала. «Ты уверена?» – спросил он после ужина, по дороге в отель. Разумеется, уверена! Она умолчала о своей невинности – ей всегда казалось, что первый раз будет в брачную ночь, после свадьбы, как полагается: она дождется своего Капитана, как говорили девочки в ее команде. Теперь же она понимала, что все это время ждала любви, а остальное неважно…

Когда он узнал, то был потрясен. «Милая, я не хочу причинять тебе боль», – сказал он, однако пришлось. Ей понравились поцелуи и ласки, но все остальное оказалось совсем не так, как она себе представляла. В третий раз было уже терпимо; наверное, мало-помалу привыкаешь. Да и неважно: самое волнующее – быть желанной, по крайней мере, таким привлекательным мужчиной, как Эдвард.

Она стояла у окна с карманным зеркальцем в руках, пытаясь провести четкую линию помадой, однако губы припухли от его жестких усов, и помада смотрелась размазанной. Она припудрила верхнюю губу и подбородок – больше ничего нельзя было сделать. Так, теперь: выйти из номера, спуститься вниз на лифте, спокойно пройти через холл – не надо ни на кого смотреть – и выйти к машине. Она поправила галстук, надела фуражку, закинула сумку через плечо и твердой походкой вышла из комнаты.

Он укладывал чемоданы в багажник.

– Отлично, детка, – похвалил он. Видимо, понял, как ей было трудно покинуть гостиницу. Какой чуткий и внимательный!

– Так, мэм, куда прикажете?

– Паддингтон.

– Слушаюсь.

В машине она поймала себя на мысли о том, как было бы здорово провести с ним все выходные. Вместо этого придется ехать к родителям в Бат: друзья разъехались кто куда, заняться совершенно нечем. Мама будет критиковать ее макияж, а отец – покровительственно смешивать слабенький джин с тоником.

По дороге в Лондон они застряли позади невероятно длинной колонны грузовиков. Он попросил сигарету, и она прикурила две.

– Счастлива?

Она поняла, что он хочет услышать «да», однако в действительности ее охватила паника при мысли о расставании и долгих часах ожидания понедельника, когда они снова встретятся на аэродроме.

– Тебя тоже отпустили только на выходные?

– Ага, и я намерен использовать их на всю катушку!

Она хотела спросить, поедет ли он домой, но передумала – конечно, поедет, куда же еще? У него четверо детей, он говорил. Правда, когда она поинтересовалась про возраст (надеясь получить хоть какое-то представление о его жене), он улыбнулся и сказал, что все ужасно взрослые, кроме младшего.

– Я тебе в отцы гожусь, знаешь ли.

Многие на его месте притворились бы моложе, чем на самом деле – только не Эдвард. Более того, когда он посадил ее на поезд, то сказал пожилому проводнику:

– Присмотрите за моей любимой доченькой, Джордж!

И проводник одобрительно улыбнулся и закивал.

Он усадил ее в углу.

– У тебя есть что почитать?

У нее не было. Он вышел и купил ей «Лилипута», «Таймс» (никогда не читала) и «Сельскую жизнь».

– Этого тебе хватит.

Он наклонился и прошептал ей в ухо:

– Здорово было, правда, милая? Лучше этого ничего на свете нет!

Слезы обожгли ей глаза, и прежде, чем она успела сморгнуть, он протянул ей роскошный шелковый платок с изумительным запахом. Какой он щедрый, заботливый, чуткий!

– Я верну его тебе в понедельник, – пообещала она, стараясь не плакать.

– Оставь себе, милая, у меня их полно.

Он снял с нее фуражку и поцеловал в губы – мимолетно, одним касанием.

– Пока, милая! Хорошо тебе отдохнуть! – И ушел.

Она промокнула глаза платком и попыталась открыть окно, чтобы посмотреть ему вслед, но его уже не было видно. Она снова уселась в угол: как мило с его стороны, что он так быстро ушел!

Она тихонько высморкалась и вскоре заснула.

* * *

– Бедная мамочка!

– Да уж…

– Знаешь, я начинаю понимать смысл добровольной эвтаназии.

– Да, только в нашем случае она не в здравом рассудке, чтобы принять такое решение.

Вилли промолчала: холодная логика сестры не переставала ее раздражать.

Они сидели в чайной и пили серый кофе; между ними стояла нетронутая тарелка с печеньем. Им позвонили из больницы: управляющей показалось, что леди Райдал готовится их покинуть (по ее выражению). Однако по прибытии на следующее утро – Джессика из Френшэма, Вилли из Суссекса – их встретили новостью о том, что ей лучше.

– Она держится, – сообщила экономка, шурша накрахмаленными юбками по коридору. – У нее очень крепкое сердце, но я бы не стала возлагать слишком большие надежды.

Затем они провели ужасный час возле матери. Раскрасневшаяся и слегка усохшая, она лежала на подушках. Беспокойство выдавали слабые движения пальцев, к которым клейкой лентой были примотаны крупные бриллиантовые кольца.

– Она отказалась их снимать, – пояснила экономка. – Они все время соскальзывают и теряются в постели. Леди Райдал, к вам дочери!

Однако веселый тон, объявляющий приятный сюрприз, прошел незамеченным. То ли она их не узнала, то ли ей было все равно. Лишь однажды, пока они тихо переговаривались между собой, она вдруг произнесла громко и отчетливо:

– После падения, когда лошадь взбрыкнула, они пришли и перерезали шнурки – боже, какое облегчение! Однако без поддержки не обойтись, и вскоре у меня заболела спина.

– Когда это было, мамочка? – Но та проигнорировала вопрос.

Джессика глотнула кофе и поморщилась.

– Пожалуй, скоро совсем никакого кофе не будет. Не представляю, как ты без него обойдешься, ты ведь так его любишь!

Фраза предназначалась в качестве оливковой ветви – точнее, веточки. Незначительное раздражение прошло, и Вилли с радостью ее приняла.

– Поехали к нам, – предложила она. – Похоже, в любой момент может случиться обострение, а тебе ехать в такую даль…

– Спасибо, моя хорошая, разве что на выходные – потом мне нужно возвращаться и закрывать дом во Френшэме, искать жильцов.

– Правда? А Реймонд что говорит?

– Как ни странно, он не против. Вообще-то, он получил работу в Бленхейме и так рад, что ни о чем другом и думать не может.

– Джесс! Вот здорово! И чем он занимается?

– Говорит, там все строго засекречено, и он не может сказать. За него замолвил словечко старый друг матери – лорд Кэрредайн. И потом, с его ранением кабинетная работа как раз то, что нужно. Он велел никому не рассказывать, пока не пройдет собеседование – вроде уже прошло благополучно. Наконец-то он нашел свою нишу!

– А ты что будешь делать?

– Ну, я тут подумала… Может, Джуди поживет у вас? Я не хочу отправлять ее в пансионат, и ей так нравится общаться с Лидией.

Вспомнив реакцию Лидии, Вилли осторожно ответила:

– Да, конечно, отличная идея. Правда, сперва нужно поговорить с Дюши – и с мисс Миллимент, наверное.

– Та не будет против. Она еще летом переживала, что недостаточно полезна.

– Разве? Когда это было?

– Когда мы приезжали в начале каникул. Она сказала, что хотела бы уехать на несколько недель, но не знает, куда. Я бы предложила к нам, но Реймонд ее не любит.

– А ты сама-то что собираешься делать? Присоединишься к нашему клану?

– Очень мило с твоей стороны, но я, пожалуй, займу мамин дом в Лондоне – нельзя же оставлять его без присмотра со всеми вещами!

– Брайант все еще там?

– Да, но с этим надо что-то решать. Вряд ли мама может позволить себе платить жалованье слугам, если они ей больше никогда не понадобятся. Знаю-знаю, это ужасно, – добавила она, заметив выражение лица сестры, – но нам надо подумать, как все устроить, особенно с Брайант – ведь она служила маме верой и правдой, а теперь слишком стара, чтобы искать другое место.

– Да, пожалуй. Но почему вдруг именно Лондон?

Джессика ответила уклончиво: мол, подумывает найти какую-нибудь полезную работу, «хоть бы даже и в столовой», однако после этого между ними возникло напряжение. Джессика знала, а Вилли подозревала, что работа на благо родины была не единственной причиной.

– А что слышно об Эдварде? – спросила Джессика, меняя тему.

– Он приезжает завтра. Собирался сегодня, но не отпустили.

– Что ж, мы должны быть благодарны и за малые радости.

– Да уж… Иначе вообще нечему будет радоваться.

Это прозвучало с такой неподдельной горечью, что Джессика решила не углубляться в тему.

Уже в машине Вилли снова ступила на скользкий лед.

– Мне кажется, обустраиваться в Лондоне именно сейчас не совсем разумно. Разве Реймонд не хочет, чтобы ты была поближе к нему, в относительной безопасности? В Оксфорде, например?

– Ой, ну что ты! Он только рад свободе. Вдобавок ему полезно общаться со свежими людьми, которые ничего не понимают в разведении цыплят или собак – словом, всего, что у нас не вышло. И вообще, честно говоря, чем дальше от Френшэма, тем ему лучше: дом просто в ужасном состоянии – тетя Лина им совершенно не занималась, и Реймонд готов был вкладывать в ремонт каждый пенни. А когда я обустроюсь в Лондоне, ему будет проще заглядывать в свободное время…

Повисла очередная пауза: обе думали об одном и том же, далеком от предмета обсуждения.

– А как Сибил себя чувствует? – спросила Джессика, демонстрируя искреннюю озабоченность.

– Вернется домой через неделю.

– Ей все-таки пришлось?..

– Да, прооперировали. Теперь ей предстоит долго восстанавливаться, бедняжке. Врачи сказали – это единственный выход. Мы-то все думали – у нее рак, включая ее саму. Она держалась очень храбро, только переживала, чтобы Хью, не дай бог, не узнал.

– А он так и не знает?

Вилли покачала головой.

– Ему, похоже, и в голову не приходило. У него и так забот хватает: Эдвард на аэродроме, сам живет в клубе, целыми днями работает, а по ночам дежурит на лесопилке – вряд ли у него хватит сил еще и на переживания. Мне кажется, он просто рад, что нашли проблему и приняли меры.

Всю оставшуюся дорогу они делились мнением о своих дочерях, сравнивая их недостатки.

Забавно, до чего Вилли похожа на их мать, думала Джессика: та тоже вечно вела себя так, словно неурядицы других ниспосланы ей лично в виде сурового испытания.

Если Джессике что-то нужно, она всегда сделает вид, будто заботится исключительно об удобстве других, отмечала Вилли, усмехаясь про себя – совсем как мамочка в их детстве: когда наступали летние каникулы, она объявляла, что папе будет полезно отдохнуть от сочинительства и развеяться, хотя на самом деле тот мечтал остаться в Лондоне и спокойно продолжать работу. Как правило, эти взаимные проникновения в истинный характер друг друга в целом не снижали сестринской привязанности, однако сегодня обе старательно умалчивали о том, что занимало их мысли больше всего, и потому в разговорах ощущалось некоторое напряжение, хотя внешне обе сочувствовали друг другу: «Зато у нее хорошая, полезная работа на Би-би-си» (об Анджеле) и «Я уверена, она очень талантливая девочка – наверняка унаследовала что-то от тебя» (о Луизе).

Джессика выглядела, как всегда, изможденной, однако в последнее время более элегантной: бледно-бирюзовый шифоновый шарф обвивал ее длинную шею, создавая смелый контраст с зеленовато-желтым платьем. Даже ее руки, когда-то огрубевшие от домашней работы, снова стали гладкими и белыми. Крупное серебряное кольцо с бирюзой и вены на тыльной стороне по цвету сочетались с шарфом. Конечно, думала Вилли, теперь, когда у нее стало больше денег, она может себе позволить. От этой мысли на душе стало как-то теплее, проснулась былая нежность к сестре.

– Тебе очень идет шарф, – заметила она.

– Я прячу свою кошмарную шею, которая уже «поплыла», как сказала бы мамочка.

– Милая, ты всегда будешь привлекательной.

– Ну, одеваться, как ты, все равно не смогу.

Позже Вилли вспомнила, что оставила машину в Баттле, на станции.

– Боюсь, придется ехать за ней.

Так они и сделали, а потом две с половиной мили ехали до дома в тандеме.

Оставшись наедине со своими мыслями, Вилли думала о том, что Джессика теперь сможет видеться с Лоуренсом в любое время: они с женой жили неподалеку от маминого дома, в Майда Вейл. Именно поэтому она и хочет перебраться в Лондон, тогда как я напрочь застряла в деревне! Вот бы уговорить Эдварда открыть их дом на Лэнсдаун-роуд! Она не видела Лоуренса с того концерта в Национальной галерее. Они провели вместе чудесный день. Гуляли по набережной, и он изливал ей душу: рассказывал, как тяжело живется с безумно ревнивой женой, которая целыми днями хандрит, запершись в спальне с французскими романами и мигренью, а едва он появляется на пороге, закатывает ужасные скандалы. По работе ему приходилось часто разъезжать по всей стране, и она вечно воображает его в объятьях каждой скрипачки и певицы, которой он аккомпанирует, тогда как на самом деле он мечтает о тихой домашней жизни с женщиной, понимающей, что музыка прежде всего. Вспоминая о его горящих черных глазах, она вздрагивала от доселе не испытанного волнения. Они выпили чаю в отеле «Черинг-Кросс»; он держал ее за руку и снова и снова повторял, как он счастлив был ее встретить. Когда она заторопилась на поезд, он предложил составить ей компанию. Очарованная этим жестом, она объяснила, что с ней будут золовка и племянница… «Мы поедем первым классом, как подобает первоклассным людям», – заявил он величественно. В конце концов она заставила его сократить путешествие до Танбридж Уэллс, и все же этот час был одним из самых восхитительных в ее жизни. Она рассказала ему о том, как в молодости танцевала в русском балете, и сам Чекетти восторженно отзывался о ее необычайном таланте – Лоуренс сперва даже не поверил, что она начала лишь в шестнадцать, – и как брак положил всему этому конец. У него было врожденное чувство эмпатии, которое ей в мужчинах прежде не встречалось. Она не осознавала, что ее жизнь за последние двадцать лет исключала получение какого-либо опыта в этой сфере (не считая тех, с кем она так или иначе состояла в родстве). Он прекрасно умел слушать, задавал нужные вопросы, словно бы заранее знал, что она хочет сказать. Выходя, он поцеловал ей руку, и она посмотрела на свою кисть, совсем как молодая девушка, на мгновение даже почувствовала себя Карсавиной в «Spectre de la Rose»[13]. С тех пор он прислал два письма – точнее, открытки в конвертах: одну из Манчестера, другую из Майда Вейл. «Я часто думаю о нашем чудесном разговоре в поезде – и не только», – написал он в первой. Во второй намекал на «оазис в пустыне наших жизней». На каждую из них она ответила четырех- и пятистраничными посланиями, в которых изливала отчаяние по поводу бессмысленности своего существования. Когда она впервые использовала это слово, он погладил ее по щеке одним пальцем и сказал: «У вас русская душа, вы постоянно стремитесь «в Москву». Это ваша мечта, ваше убежище». После они еще не раз шутили, упоминая Наполеона. Наконец-то кто-то проникся трагедией ее жизни, думала она. Письма были призваны расширить эту игру. Ей хотелось показать свою утонченность в выгодном свете, но с чувством такта. Разумеется, она их не отослала – это было бы небезопасно. В свою очередь, она восхищалась его стойкостью, бесконечным терпением под гнетом ревности. Она догадалась, что он не смог реализоваться в профессии так, как хотел. Периодически он намекал на это, роняя фразы вроде «когда я выиграл стипендию в колледж» или «и после концерта профессор Тови лично подошел и представился», «когда я получил золотую медаль за…». Поразительно, как много они успели обсудить за полдня! До этого они практически не общались наедине. А вот Джессика виделась с ним нередко – с тех пор как он дирижировал любительским оркестром и хором в Гилдфорде (она, разумеется, тут же вступила в хор).

Сворачивая на подъездную аллею, она покосилась на зеркало заднего обзора: Джессика ехала следом.

* * *

– Мне не нравится, что ты остаешься в городе.

– Милый, все будет хорошо. У них в подвале отличное бомбоубежище – при малейшей опасности нас туда быстренько переправят. – Она протянула руку. – Ты у меня такой паникер!

– Ну, если повезет, я заберу тебя домой раньше, чем ты думаешь. Сегодня я встречаюсь с Большим Белым Вождем, и если найти хорошую сиделку, он отпустит, я знаю.

– Как это тебе удалось устроить?

– На прошлой неделе договорился о встрече: он сказал, что сегодня будет свободен после операции. Если я его уговорю, то больница не имеет права тебя удерживать.

Он улыбнулся ей, и она вдруг почувствовала, как сильно он вымотался. Если ему будет легче оттого, что она в деревне, тогда, конечно, надо ехать… хотя при мысли о необходимости вылезать из постели ее чуть не затрясло от слабости. К тому же теперь все переехали в Большой дом. Где будет спать сиделка, даже если они ее найдут?..

Ему уже пора, сказал он, как бы не пропустить встречу с мистером Хизерингтон-Бьютом. С одной стороны, ей не хотелось, чтобы он уходил, с другой – общение с кем бы то ни было больше получаса страшно изматывало.

– До свидания, моя любимая девочка, – сказал он. – Не забудь съесть копченого лосося, это тебя взбодрит. Я передам привет Полли, Саймону и Уиллсу, – добавил он, опередив ее. – Завтра позвоню.

И он ушел, оставив ее с россыпью подарков: копченая рыба, два романа (хотя читать сил не было), розовые розы (надо позвонить сестре, чтобы принесла воды), большая гроздь черного винограда – он никогда не приходил с пустыми руками. Сейчас позову медсестру, устало подумала она, отвернулась и провалилась в сон.

* * *

Полчаса спустя он закрыл за собой огромную черную дверь и направился к машине. В голове было до странного пусто, как будто она временно отделилась от тела, которое автоматически переставляло ноги и открывало дверцу машины.

В памяти хаотично всплывали обрывки разговора:

«…ваша жена неплохо держится, насколько можно ожидать…»

«…К сожалению, из двух удаленных опухолей одна оказалась злокачественной…»

«…операция прошла успешно, так что все будет в порядке…»

«…считаю своим долгом проинформировать вас о том, как обстоят дела…»

Потом ему предложили сигарету.

«Но ведь она поправится? Вы же сами сказали – успешно…»

Ответа не последовало. Каждый раз, когда он набирался храбрости и задавал прямой вопрос, врач выражался так уклончиво и запутанно, что ничего толком не прояснялось.

«…есть все шансы на улучшение…»

«…нет поводов для чрезмерного волнения…»

Единственное, о чем он высказался недвусмысленно, был момент обсуждения диагноза с пациенткой.

«Ни в коем случае», – замотал он головой, и тяжелые щеки цвета сливы неловко колыхнулись из стороны в сторону.

Это слегка успокоило: ему совсем не хотелось, чтобы она переживала, и мистер Хизерингтон-Бьют с энтузиазмом его поддержал. Для пациентов – особенно женщин – нет ничего вреднее переживаний.

На этой ноте мистер Хизерингтон-Бьют встал и протянул белую, изящную кисть. Череда широких улыбок, расходящихся, словно круги на воде, «заходите в любое время, когда понадобится».

Только сейчас Хью осознал, что не спросил самого главного, зачем, собственно, и приходил: сможет ли он забрать ее домой. Возникла необходимость снова «зайти», но он подавил в себе это желание. Очевидно, сейчас она не в том состоянии. В понедельник он поговорит с экономкой. Еще там, в палате, он заметил, как ей плохо: полупрозрачная, молочно-белая кожа, крошечные прожилки на веках, обычно невидимые, сероватые тени под глазами, рот потрескался от жара. Думая о ее губах – о том, как она в задумчивости закусывала верхнюю губу, – он вдруг вспомнил, что не поцеловал ее перед уходом. Интересно, стала бы она возражать? Или даже не заметила бы? Неожиданно его потянуло к ней: остаться наедине, обнять, следить за ее дыханием, слушать тихий, нежный голос, вспоминать, болтать, сплетничать, делиться милыми пустяками…

Нет, сейчас к ней нельзя – только зря растревожит. Еще подумает, что у него плохие новости, тогда как на самом деле все хорошо: врач доволен, она поправляется, операция прошла успешно… Репетируя предстоящий разговор, он и сам почувствовал облегчение – вполне естественно, что эти профессионалы всегда стараются обезопасить себя по максимуму, если не уверены на сто процентов… Нет, надо ее поберечь. Неважно, чего он там хочет – разнообразия ради можно и о других подумать.

Он зажег сигарету и завел мотор. Так странно ехать в Суссекс от нее, хотя всегда было наоборот, и пятница – любимый день недели… Ничего, скоро он заберет ее домой. Надо поговорить с Рейчел: может, та посоветует, где найти хорошую сиделку.

* * *

– Х-Е-Р, – старательно записывала она. – Херес?

– Нет, просто «хер».

– Так бы сразу и сказал.

– А ты не копайся! Ладно, дальше проще. «Жопа». Ж-О-П-А.

Лидия лизнула карандаш и продолжила.

– Готова? – спросил Невилл. – Яйца.

– А что плохого в яйцах? По-моему, это скучно…

– Заткнись! Дерьмо! Блевотина! Soixante-neuf![14]

– А как пишется? Похоже на иностранное.

– Это такая иностранная поза – самое грубое слово в мире!

– А ты покажи!

Однако Невилла так просто не поймать.

– Ты остальные записала?

– Нет еще.

– Ну так записывай, а то забудешь!

– Не забуду. Что там было первое?

Он повторил. Долгосрочный план по зачистке своей спальни оказался не так-то прост в реализации. С одной стороны, она все время забывала слова, с другой – вечно задавала дурацкие вопросы об их значении. Самая сложная задача – заставить ее продемонстрировать приобретенные познания за обедом, но как это сделать, если она не понимает, о чем говорит? Если честно, иногда он и сам не понимал: в школе было модно притворяться, будто все знаешь, что напрочь убивало шансы на получение информации. Взять хоть soixante-neuf: он даже не догадывался, что бывают «непристойные позы», тем более иностранные. Его основной целью было изобразить так называемое «дурное влияние» – тогда Лидию заберут из их спальни. Конечно, он получит нагоняй, но оно того стоит. Возможно, даже переселят к Тедди и Саймону! Если приедет эта кривляка Джуди (взрослые упоминали в разговоре), бедной Лид придется жить с ней. А если Тедди с Саймоном наотрез откажутся его взять, тогда он останется совсем один. Хотя ему частенько казалось, что это самое лучшее, почему-то стало грустно. В школе никогда не удается побыть одному – даже в туалетах стены не до потолка, и все слышно. А еще бывает страшно, когда случается приступ астмы: никого рядом нет, и ингалятор куда-то подевался – вот тогда тяжело… Насчет этого Лидия молодец: в таких случаях она всегда сидела с ним и читала до тех пор, пока ему не становилось легче, а на следующий день даже не заикалась о приступе.

А еще, когда он оставался один, в голову лезли разные мысли, и все почему-то грустные. Война оказалась совсем не такой, как он ожидал, и то, что раньше было увлекательно, стало либо скучным, либо невозможным, а скучное – еще скучнее. Потом отец… О нем вообще думать не хотелось. Как он мог уехать и оставить их с Клэри ни с чем? (Зоуи со своим дурацким ребенком, которого она сделала нарочно, не считаются.) Что-то в семье стало много смертей, подумал он. Сперва мама, потом отец исчезает без предупреждения. Следующая будет Эллен, не иначе.

На него нахлынуло желание побыть одному. Глядя на голову Лидии, склоненную над тетрадкой, он уже пожалел, что затеял все это – ничего хорошего не выйдет.

– …блевотина звучит ужасно противно, – говорила меж тем Лидия. – Я, конечно, могу и ее написать, но не буду. Мне интересно только, если это страшное ругательство.

– Да я-то знаю и похуже, но ты еще слишком маленькая. – Ему стало совсем скучно.

– Я тебя уже почти догнала – в ноябре мне будет девять.

– Но сейчас тебе всего восемь, да к тому же ты еще и девчонка!

Для того чтобы от нее сбежать, пришлось выбираться из старой машины и прыгать прямо в крапиву, но ему было так скучно, что оно того стоило. Он побежал от нее, мелькая в траве обожженными ногами, пока ее вопли не сделались смешными. В саду он нашел листья щавеля и натер ими ноги до зеленых полос, затем улегся в высокую траву и стал думать, чем бы заняться. Можно, к примеру, совершить плохой поступок. В школе они с Хокинсом заключили пари: кто больше натворит за каникулы. Победителю доставалась половина карманных денег проигравшего за семестр. Чтобы избежать споров, они разработали целую систему баллов: за незначительный проступок (взрослые сердились и велели больше так не делать) один балл. За более серьезный (наказание) – два. Дальше сложнее: придумать что-то новенькое, чего никто никогда не делал, и получить суровое наказание – три балла. И наконец, самое лучшее и самое сложное: натворить то, чего никогда не делал, и не попасться – за это начисляются пять баллов. «А как мы проверим, что другой не соврал?» – спросил он, и Хокинс напомнил ему про понятия чести и благородства: если настоящие друзья предают друг друга, они попадают в ад – верное дело. Он был на шесть месяцев старше, с ярко-рыжими волосами. Летом на носу скапливались веснушки, так что он становился желтым. Его кусала змея, и он выжил, а еще он заходил в камеру ужасов Музея мадам Тюссо и видел там жуткие вещи. Из скучного у него были только фокусы: всегда видно, как он это делает; однако он продолжал тренироваться на всех, кто под руку подвернется; Невиллу, как его лучшему другу, приходилось брать на себя львиную долю. В остальном с ним было ужасно весело.

Тут ему в голову пришла блестящая идея, и он отправился ее выполнять.

* * *

– Он меня так напугал! – Айлин приложила руку к груди, словно в подтверждение. – Я пошла туда поискать свою метелку, думала – там оставила. Вхожу, глядь – а он на столе танцует в чем мать родила, с клюшкой мистера Хью. Ну не знаю… – Она сделала глоток чая, подкрепляясь после нервного стресса. – Занавески все задернуты, лампочки на столе зажжены – я так перепугалась! Побежала искать Эллен, да не нашла – пришлось идти за мисс Рейчел. Не следовало ему снимать одежду – большой ведь уже мальчик!

– И что будет дальше… – Миссис Криппс покачала головой и вернулась к просеиванию хлебных крошек. – Скучает по отцу, бедный малыш.

В кухне воцарилось молчание. Эди из уважения к рассказчице перестала мыть посуду, задумалась и уронила на пол большое блюдо, за что получила нагоняй от миссис Криппс.

* * *

– Это было ужасно смешно, я еле сдержалась, – рассказывала Рейчел матери. – Слава богу, он не повредил ткань. И как ему только в голову пришло?!

– Пытается привлечь к себе внимание, – спокойно отозвалась та. – Ему не хватает отца. От Зоуи в этом плане никогда не было толку, а Клэри, с одной стороны, слишком мала, а с другой – слишком выросла, чтобы его утешить.

Они поглядели друг на друга, думая об одном и том же.

– Может, вывезти его погулять? – предложила Рейчел.

– Разумеется, только не сегодня – пусть не думает, что танцы на бильярдных столах заслуживают награды. Пожалуй, надо попросить Хью поговорить с ним как следует.

* * *

Подходя к дому, Зоуи издали услышала крики Джульетты и перешла на бег, изрядно запыхавшись. Она еще в Милл-Фарм чувствовала, что запаздывает: грудь наполнилась и отяжелела, но уйти было невозможно: пришлось читать бедняге до тех пор, пока сиделка ее не освободила. А что, если Эллен оставила Джульетту одну? А вдруг малышка выпала из кроватки и ушиблась? В спешке Зоуи зацепилась кофтой за калитку и порвала карман. В холле она чуть не столкнулась с Айлин, несущей поднос с приборами в столовую. К тому времени, как она добралась до верхнего этажа, в боку закололо.

Эллен ходила по комнате с Джульеттой на руках: вся красная, малышка издавала яростные вопли.

– Всего лишь голодна, – успокоила ее Эллен. – Наша маленькая мисс любит кушать регулярно, по часам.

Зоуи устроилась в кресле с высокой спинкой, расстегнула блузку и бюстгальтер, вытащив влажную подкладку. Приняв у Эллен дочку, напряженную и потную от ярости, она устроила ее поудобнее в изгибе локтя. Малышка вслепую задвигала головой, нашла грудь и тут же расслабилась, на маленьком личике появилось умиротворенное выражение.

– Не давайте ей торопиться, – посоветовала Эллен с подобающей долей восхищения в голосе, и Зоуи на минутку оторвала взгляд от ребенка и улыбнулась.

– Ладно.

Эллен протянула ей сухую подкладку под вторую грудь и, хромая, вышла из комнаты – ревматизм все больше давал о себе знать.

Зоуи погладила влажные волосики, и глазки ребенка, доверчиво смотрящие на нее, легонько моргнули. Ее кожа приобрела восхитительно розовый оттенок, крошечные голые ножки скрючились от удовольствия – ей захотелось схватить одну и поцеловать, но она понимала, что это вызовет возмущение.

– У тебя вдовий хохолок, – сказала она, в очередной раз перебирая список многочисленных совершенств малышки. Шелковые бровки, изумительные, широко расставленные глазки – все еще цвета мокрого грифеля, но, говорят, скоро изменятся. Крошечный носик, очаровательный ротик цвета вишни, рыжевато-золотистые волосики… Настало время вызвать отрыжку. Она подняла ребенка и прислонила к плечу, поглаживая спинку. Та немножко покряхтела и срыгнула лишний воздух – идеальный младенец.

Это Дюши посоветовала ей ходить в Милл-Фарм ухаживать за ранеными; напуганная своей безмерной поглощенностью ребенком, она согласилась. Дюши всегда была к ней добра, и Зоуи очень ее уважала. Это она рассказала ей о Руперте – через два дня после рождения Джульетты, когда пришло молоко. Зоуи поплакала слегка, без надрыва: новости казались нереальными, слишком далекими и туманными, чтобы прочувствовать то, чего от нее явно ожидали – смятение, робкую надежду, постепенно угасающую с течением времени. Она не смогла принять идею его гибели – не могла или не хотела думать об этом. Неизвестно, поняла ее Дюши или нет, однако не стала выжимать из нее ответную реакцию и оставила в покое. Был один момент, в присутствии Клэри, когда ее вдруг охватило ужасное чувство реальности, но она поспешно его отогнала, укрылась в настоящем, в счастье материнства.

– Я не могу думать о нем сейчас, – сказала она Клэри. – Не могу…

И Клэри ответила:

– Ничего, все нормально. Только не думай, что он погиб, – это неправда.

И она больше не поднимала эту тему. Вот уже почти три месяца Джульетта всецело завладела ее временем и вниманием: кормить, купать, менять подгузник, играть, возить на прогулку в старой коляске семьи Казалет. По ночам она спала безо всяких снов, однако каким-то волшебным образом всегда просыпалась за минуту-другую до Джульетты на утреннее кормление, ее любимое время дня – никого в целом свете, лишь они вдвоем. Война отошла куда-то на задворки сознания: она не слушала новости по радио, не читала газет. Часами она шила хорошенькие платьица на вырост: батистовые, в складочку, с мережкой, с узким кружевом домашней работы, что дала ей Дюши. Они подружились с Сибил: та искренне восхищалась Джульеттой и всегда была рада поговорить о детях в знающей, успокаивающей манере. Она связала крючком три кофточки и показала Зоуи, как обрезать малышке ногти, чтобы та не царапала себе лицо.

И вот две недели назад Дюши предложила ей посещать Милл-Фарм, где содержались молодые летчики с тяжелыми ранениями – большей частью ожогами – между операциями.

– Их нужно навещать, – сказала она. – Я разговаривала с экономкой: они далеко от родных, те не могут к ним приезжать, да и тебе надо почаще выбираться из дома.

Не то чтобы это был приказ, однако Зоуи сочла за лучшее согласиться. Итак, договорились, что она будет ходить туда три раза в неделю. «Из-за ожогов люди могут выглядеть… странно», – предупредила ее Вилли, но она все равно оказалась не готова к увиденному в Милл-Фарм.

– Как хорошо, что вы пришли нам помочь, миссис Казалет, – приветствовала ее экономка. – Народу у нас немного, но все нуждаются в уходе, а работников не хватает – всего четыре сестры, и одна из них дежурит по ночам.

– Но я ничего не знаю об уходе за ранеными, – встревожилась Зоуи.

– Нет-нет, что вы, этого мы от вас не потребуем! Нет, их просто желательно навещать, составить компанию, почитать – новое лицо, знаете ли, – все развлечение… Начните, пожалуй, с Родди – ему как раз нужно написать письмо, а потом напоите его чаем.

Она провела Зоуи в маленькую комнату, которую при Вилли занимал какой-то ребенок. Сейчас здесь стояла высокая больничная койка, шкафчик с тумбочкой и стул для посетителей.

– Лейтенант Бейтсон, к вам миссис Казалет, – весело объявила экономка, – и до чая у нее хватит времени написать для вас письмо. Боже мой, опять подушки сползли. Я сейчас принесу что-нибудь. – И она вышла.

Лейтенант Бейтсон медленно повернул голову, и Зоуи вздрогнула: правая сторона его лица покрыта блестящей кожей багрового цвета, до того натянутой, что уголок рта слегка приподнялся. На этой стороне глаза не было, оставшийся глаз смотрел хмуро. Руки, по локоть прибинтованные к шинам, лежали на двух подушках.

– Здравствуйте, – сказала Зоуи и умолкла, окончательно растерявшись.

– Тут есть стул, – напомнил он.

Зоуи села. Молчание нарушило возвращение экономки с валиком. Подняв край одеяла, она обнажила ногу, также закованную в шину.

– О да, – протянула экономка, заметив ее взгляд. – Лейтенант Бейтсон у нас побывал в боях…

– Одного вполне хватило.

Он глянул на Зоуи, и ей показалось, что он пытается подмигнуть.

– Ну вот, – приговаривала экономка, словно не слыша, – теперь можете опереться здоровой ногой и удержитесь на месте.

– Вряд ли у меня есть шансы сбежать.

Она расправила одеяло и выпрямилась.

– За вами глаз да глаз! – шутливо покачала головой она. – Его планшет в ящике, миссис Казалет. – И она снова вышла.

Зоуи охватила паника, она не знала, куда девать глаза.

– Видок у меня еще тот, да? – пришел он ей на помощь.

– Похоже, вам здорово досталось, – ответила она, глядя ему в лицо, и он слегка расслабился.

Зоуи встала и вытащила из ящика планшет с бумагой и ручку.

– Ну что, давайте напишем?

– Ладно. Это маме. Боюсь, я не мастак писать письма. «Дорогая мама…»

Повисла долгая пауза. Зоуи терпеливо ждала, занеся ручку над бумагой.

– «Ну, как ты поживаешь? Здесь очень хорошо. Меня тут подержат еще пару недель, а потом перевезут обратно в Годалминг на операцию. Говорят, что я иду на поправку. Кормят хорошо и ухаживают за нами тоже».

Снова молчание.

– «Надеюсь, папе нравится в отряде обороны, а у тебя не слишком устает спина от работы в столовой. Пожалуйста, поблагодари Милли за открытку».

– Погодите! – прервала его Зоуи. – Слишком быстро.

– Извините.

– Все нормально, я дошла до тети Милли.

– Это не тетя, это моя собака. Как думаете, хватит? Мне больше ничего не придумать.

– Еще на страницу не набралось.

– А… Ну ладно… «Пожалуйста, позвоните Руфи и попросите ее не приезжать – скажите, что к нам не пускают посетителей, а на самом деле я просто не хочу. Надеюсь…» – Он умолк. – Нет, не годится.

Она догадалась, что он пытается улыбнуться, и на глаза навернулись слезы.

– Просто напишите: «Твой любящий сын Родди».

К тому времени, как Зоуи нашла конверт, надписала его и прочла письмо вслух, пришла медсестра с подносом: тарелка сэндвичей и две чашки чая.

– Экономка сказала, что вы будете его кормить. Вот соломинка. Вам удобно? – обратилась она к раненому.

– Отлично. А вы как поживаете?

– Жаловаться не на что. – Она поставила поднос на тумбочку и занялась подушками.

– Будете перевязывать? – спросил он, и в его голосе послышалось едва скрываемое опасение.

– Не сегодня, – успокоила та. – Отдыхайте. Я потом вернусь за подносом. Позовите, если что понадобится.

Ей придется его кормить, заволновалась Зоуи, но как это правильно делать? Она сунула соломинку в чашку.

– Слишком горячий, я обожгусь.

Сэндвичи были довольно тонкие, с обрезанной коркой. Зоуи придвинула стул поближе к кровати, взяла сэндвич и поднесла ему ко рту. Он попытался откусить, но едва смог открыть рот: пришлось крошить на мелкие кусочки и просовывать.

– Совсем я дохляк, правда? – пошутил он.

– Ужасный дохляк!

– Когда вы улыбаетесь, то напоминаете мне киноактрису. – Сперва ей показалось, что он просто держал еду во рту, но теперь проглотил – по гладкому, костлявому горлу прокатилась маленькая волна. – Вы тут рядом живете?

– Да, в усадьбе.

– Вижу, вы замужем.

– Да. – Через паузу она уточнила: – Он служил во флоте.

Забинтованная кисть неуклюже опустилась на ее руку.

– Сочувствую, – произнес он тихо, и левая сторона лица покраснела. – Боюсь, я сам не подниму.

Зоуи положила сэндвич на тарелку и аккуратно переложила его руку обратно на подушку. Накормив его, она рассказала немного о Джульетте. Он вежливо слушал, но не особенно интересовался. Тогда она спросила, есть ли у него братья и сестры – нет, никого. Был младший брат, но умер от дифтерии.

Он попросил ее съесть сэндвич, потому что в него больше не влезет, а они заставляют доедать. Она подала ему чашку, и он отпил немного через соломинку.

– Люблю пить чай, – констатировал он.

Когда он напился, Зоуи сказала:

– Наверное, с забинтованными руками читать не получится.

– Да и глаз не годится…

– Я могла бы принести книгу и почитать, если хотите.

– Хочу. Что-нибудь легкое.

Когда ей пора было уходить, он пробурчал сухо, словно она ему не понравилась:

– Вы очень добры.

У самых дверей Зоуи улыбнулась на прощанье, и он вдруг воскликнул:

– Вспомнил! Вивьен Ли – вот кого вы мне напомнили! «Мост Ватерлоо» – я смотрел три раза! Попросите сестру заглянуть ко мне, ладно?

Позднее Зоуи осторожно расспросила о нем экономку. Выяснилось, что Родди подбили в бою. Он смог посадить самолет на одном двигателе, однако в кабине случился пожар, и он сломал ногу, выбираясь оттуда. После ранения его мучили жуткие кошмары.

– В тот день он сбил три вражеских самолета и получил за это крест, – пояснила экономка с гордостью.

Ему было двадцать лет, и после обучения он успел отлетать всего месяц. Зоуи спросила, смогут ли врачи выправить его лицо. Вполне возможно, предположила экономка, однако руки – и в особенности кисти – так сильно обожжены, что прогнозировать трудно.

– Знаете, он ведь у нас не самый тяжелый – нам таких не дают, держат в Годалминге.

Она похлопала Зоуи по плечу и ободряюще кивнула.

– У вас с ним хорошо получается. Только помните – он все еще в состоянии шока – это самое худшее, с чем ему приходится бороться, кроме переломов. А как малышка?

Она всегда спрашивала о Джульетте. Однажды, когда у Эллен был выходной, Зоуи взяла ее с собой на Милл-Фарм показать экономке и медсестрам. Разумеется, те принялись над ней сюсюкать и выстроились в очередь, чтобы подержать на руках. Ей предложили взять Джульетту к лейтенанту Бейтсону, но Зоуи решила, что лучше не надо, и ей не стали возражать, однако вышло только хуже. Оставив Джульетту с экономкой (та писала отчеты и пообещала за ней присмотреть), Зоуи зашла к Родди поздороваться. До этого они читали рассказы о Шерлоке Холмсе (пробовали Вудхауза, но ему было больно смеяться). Она предупредила, что сможет остаться всего на десять минут. Это его явно расстроило, а когда она объяснила про малышку, он совсем умолк и замкнулся в себе. Зоуи предложила начать рассказ, на что Родди выказал явное нежелание.

– Что там можно прочитать за десять минут, – проворчал он.

Воцарилось неловкое молчание.

Зоуи извинилась и объяснила, что у няни сегодня выходной, но Родди совсем отвернулся от нее, демонстрируя обожженную сторону.

– Я устал… Мне все надоело!

Зоуи поднялась и направилась к двери, пообещав прийти завтра.

– Как вам будет угодно, – откликнулся он. – Шикарно иметь няню, правда?

– Это не моя личная – она мне просто помогает, чтобы я могла прийти к вам повидаться. – Зоуи порядком рассердилась, и впоследствии ей даже стало неловко за то, что она не смогла этого скрыть.

Тем не менее пару дней спустя на стуле для посетителей лежал маленький сверток.

– Откройте! – Родди выглядел куда более оживленным, чем обычно. – Ну, давайте!

Это оказалась игрушка: маленькая белая обезьянка с розовыми ушками и хвостиком.

– Для вашей малышки, – пояснил он. – Я попросил одну из сестер выбрать. Она сказала – это лучшее, что было.

– Просто замечательная! Ей непременно понравится. Спасибо, Родди, это очень мило с вашей стороны. – Повинуясь импульсу, Зоуи наклонилась и легонько поцеловала его пунцовую блестящую кожу. Он порывисто втянул в себя воздух, и она испугалась, что причинила ему боль. Помолчав немного, он хрипло пробормотал:

– Вы первая, кто поцеловал меня после…

Из единственного глаза потекли слезы – сперва медленно, потом все больше и больше. Зоуи достала платок и осторожно промокнула щеку, затем поднесла к носу, чтобы он высморкался. Тогда он и рассказал ей о своей девушке, Руфи. Они познакомились недавно, на танцах – она прекрасно танцевала, и волосы у нее были как у Джинджер Роджерс. Они встречались дважды в неделю, ходили в кино и танцевать.

– В прошлой жизни… – понуро уточнил он.

Еще когда он был в Годалминге, девушка написала ему, что хочет повидаться, но он не ответил.

– Не хочу, чтобы она меня видела.

И Зоуи, многому научившаяся за эти недели, не стала спорить, просто выслушала.

Вертя в руках обезьянку, она как бы невзначай упомянула, что, по словам экономки, ему еще предстоят операции на лице.

– И потом – любят не за внешность, – добавила она. – А если и случается, то это ужасно.

– Почему вы так думаете?

– Я сама такой была. Под конец на душе паршиво – примерно как если бы тебя любили за то, что у тебя много денег.

Родди задумался.

– Но начинается-то все равно с этого! Тебе нравится, как человек выглядит.

– А потом ты присматриваешься и находишь в нем другие приятные черты характера – если они есть.

– За Руфью много парней увивается, – задумчиво произнес Родди. – Она любит хорошо проводить время – танцевать и все такое. Ей всего восемнадцать – намного моложе меня.

После этого Зоуи старалась не только читать, но и разговаривать с ним как можно больше: для нее это был скорее способ справиться с взаимной робостью и смущением…

На второй груди Джульетта заснула. Жаль будить, но нужно вызвать отрыжку, а потом подержать над горшком, однако Эллен поблизости не было, и Зоуи решила пропустить последний этап.

Снаружи хлопнули дверцы, и она подошла к окну посмотреть, кто приехал. У подъезда стояли две машины: из одной вышла Вилли, из другой – ее сестра. С тех пор как она стала посещать Милл-Фарм, отношения у них с Вилли улучшились. И все же Сибил ей нравилась куда больше. Когда она вернется домой, буду помогать за ней ухаживать, решила Зоуи.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошла Клэри одолжить юбку.

– Я капнула чернилами на платье, которое ты мне сшила – дурацкая ручка протекает.

– Погоди, сейчас уложу Джульетту.

– Почему бы тебе не звать ее Джули, как кормилица Джульетты? «Вырастешь – будешь норовить упасть на спину»[15], хотя чем это лучше – убей, не понимаю. Мне кажется, Джули – очень красивое имя. Джули! – проворковала она, склонившись над кроваткой. Малышка открыла глаза и слабо улыбнулась. – Видишь! Ей нравится! А где ты взяла обезьянку?

– Один из пациентов в Милл-Фарм попросил медсестру купить и подарил мне.

– Ух ты! Наверное, он в тебя влюблен. Джули, гляди, какая обезьянка!

– Она почти заснула, оставь ее. Так, сейчас посмотрим…

За последний год Клэри сильно выросла, а одежды у нее было совсем мало. Я должна позаботиться о ней, как Сибил о Полли, думала Зоуи, перебирая свой гардероб. После родов ее талия расползлась на пару дюймов, и кое-какие вещи уже не налезали. Она вытащила темно-серую юбку-шестиклинку, которая когда-то плотно облегала ее бедра.

– Примерь.

Клэри сняла шорты – рваные, заколотые булавкой на талии – и осталась в желтой рубашке и темно-синих панталонах.

– Сандалии тоже надо снять, – сказала она. – К одному прилипла смола и цепляется за одежду.

Юбка сидела превосходно, хоть и была немного длинновата.

– Я подошью подол, – прикинула Зоуи.

Клэри воскликнула:

– Нет-нет, не надо, мне так нравится.

– К этой юбке нужна хорошая блузка.

– И моя старая сойдет.

– Я хочу, чтобы ты выглядела красавицей.

Клэри улыбнулась:

– Боюсь, ничего не выйдет.

Однако стоило Зоуи отыскать красную блузку и зачесать волосы Клэри наверх с помощью двух гребенок (она все еще отращивала челку), и девочка преобразилась.

– Похоже на взрослую фотографию, – прокомментировала она, непривычно довольная своим внешним видом.

– Мои туфли тебе не подойдут по размеру. Что у тебя есть?

– Только парусиновые и ботинки, и еще эти сандалии. Ну и сапоги, конечно. Может, просто ходить босоногой, как на романтических старых полотнах?

– Ты же знаешь, что бабушка не позволит. Остаются сандалии. Я обещаю: скоро мы поедем в город и купим тебе приличные туфли. Вот, возьми еще эти юбки – они того же покроя, и я в них не влезаю.

– Но ты же скоро закончишь кормить Джули и тогда снова влезешь в них. Тебе и правда надо похудеть – ты должна быть стройной! Тетя Вилли говорит, есть какая-то специальная диета.

– Не знаю… Наверное, мне все равно. Ты-то что так беспокоишься?

– Я беспокоюсь не для себя, – начала было Клэри, но тут же спохватилась и умолкла: они достигли той черты, за которой находился мертвый – или живой – Руперт, и обе, не сговариваясь, отпрянули от нее.

– Полли выщипала мне брови, – сказала она вместо этого. – Ужасно больно!

Когда Клэри ушла, забрав старые и новые одежки и рассыпаясь в благодарностях больше, чем это было в ее характере, Зоуи критически оглядела себя в зеркале – пожалуй, впервые после рождения Джульетты. Как сказала бы ее мама, она явно «распустилась»: раздалась в талии и в бедрах, живот на ощупь походил на старую замшу. Зоуи подошла ближе, вглядываясь в собственное лицо: кожа все еще сливочная, однако нижняя часть поплыла, отяжелела, даже появился намек на второй подбородок. Ей всего двадцать пять – пора заняться гимнастикой и прекращать перекусывать в промежутках между основной едой. Родди сказал, что она похожа на Вивьен Ли, однако в тот раз Зоуи была в одежде, скрывающей очертания фигуры; и потом, он наверняка имел в виду ее лицо. Когда он рассказывал о своей девушке и о том, как они ходили на танцы, Зоуи вспомнила, как сама стремилась хорошо проводить время, обожала внимание мужчин, наслаждалась восхитительной игрой, где она в роли королевы делала выбор, одаривала милостями, принимала поклонение… До тех пор пока в ее жизни не появился Филип, и игра закончилась. А потом ребенок умер… но даже смерть не уменьшила чувства вины, которое бесконечно подпитывалось обманом – главным образом Руперта, но и остальной семьи тоже: приходилось делать вид, будто она глубоко переживает потерю, и лишь она одна знала, что это неправда…

Поздней осенью, когда война уже началась, они поехали в Лондон упаковывать вещи в квартире ее матери на Эрлс-Корт (давняя подруга пригласила ее к себе на остров Уайт на время войны). Зоуи не хотела, чтобы Руперт помогал, но тот настоял («Слишком много хлопот для тебя одной»). Он заказал деревянные коробки для чая, в которые они упаковывали мелкие предметы, мебель отправляли на склад, а остальное, приготовленное на продажу или на выброс, сваливалось кучей на полу гостиной. Квартира, как часто бывает с покинутым жилищем, приобрела атмосферу запущенности: тюлевые занавески так загрязнились, что, казалось, снаружи стоит густой туман. Руперт подвязал некоторые из них, чтобы пропустить хоть немного света, но это лишь подчеркнуло убогость обстановки: поцарапанную мебель из мореного дуба, вытертый диван, расплывшиеся пятна на коврах, отбитые ручки газового камина, выгоревшие, покорежившиеся абажуры, ровный слой пыли на всех поверхностях – на каждой рамке, на каждой безделушке.

Зоуи упаковала одежду матери в чемоданы, пока Руперт разбирался с кухней, то и дело спрашивая, нужно ли оставить помятую алюминиевую кастрюлю, тоненькие чашки, рыбные ножи с пожелтевшими ручками, чайник в форме соломенного домика и вышитый льняной мешочек, полный вязаных прихваток и бумажных салфеток.

– Какая причудливая смесь! – заметил он нарочито веселым тоном. Зоуи огрызнулась, защищая и оправдывая мать.

– Милая, я вовсе не нападаю на твою маму. Я имел в виду – наверное, у каждого из нас скапливается много разных вещей…

Она не ответила. С той ночи, проведенной с Филипом, ей не приходилось бывать в маминой квартире. Все осталось ровно в том виде, в каком было в то утро, когда она уходила: даже запыленный кусочек лавандового мыла в ванной и пакетик с кофе, который она пила в то утро. Она не собиралась сюда возвращаться, и вынужденное появление здесь снова, да еще с Рупертом, добавляло новые грани мучений.

– Бедная малышка, тебе придется здесь спать, – посетовал он, садясь на продавленный диван, чтобы прочесть список нужных вещей.

На долю секунды она представила, как произносит спокойным тоном: «Вообще-то меня на нем изнасиловали». Оставаться с ним в этой комнате было невыносимо… Она сказала, что пойдет упаковывать одежду, а ему лучше заняться кухней.

– Мы не будем торчать здесь весь день! – Она почти выхватила у него листок со списком и добавила, что в нем особого смысла нет.

В спальне Зоуи упала на скользкое розовое покрывало, охваченная чувством вины и раздражением на себя за то, что была с ним груба, и за то, что позволила ему приехать сюда. В одиночку она могла бы все еще раз обдумать, изгнать из памяти, вычеркнуть весь этот эпизод, логически обосновать необходимость обмана (пока она не признается, молчание считается ложью) доказательством любви к нему, попыткой уберечь от боли. Если бы только она не забеременела и не родила, в остальном можно было бы и признаться: он бы обиделся и рассердился, но в конце концов простил. Но ребенок! После стольких лет отказа родить ему… Как он воспринял бы то, что выглядело сознательной небрежностью? Как будто она хотела ребенка от другого!

– В муке завелись крошечные мушки! Милая, тебе нехорошо?

– Все нормально. Просто пытаюсь сообразить, с чего начать. Выбрасывай всю еду.

Укладывание одежды не заняло много времени. Из серого беличьего пальто, которое мать носила, сколько Зоуи помнила, вылетела моль. К тому же оно было порядком изношено – значит, на выброс.

Неплохо бы купить ей новое, только денег нет – кроме тех, что дал Руперт. Плата за учебу Невилла съедает и без того скромную разницу в зарплате, которую он выгадал, работая на отца (Бриг не считал нужным платить сыновьям больше, чем они того заслуживали; а теперь, на флоте, Руперт станет получать еще меньше).

Закончив в спальне, Зоуи спустилась вниз. Руперт сидел в гостиной и разглядывал старый альбом с фотографиями.

– Давай оставим себе? – предложил он. – Тут все твои детские фото с самого рождения. Я напишу твоей маме и спрошу, можно ли мне его забрать.

– У тебя же есть мои фотографии – мама давала.

– Этих нет. Не хочу, чтобы они потерялись.

– Я думала, ты уже догадался, что мама никогда ничего не выбрасывает.

Целый день она продолжала огрызаться: ее раздражало все, что он говорил и делал, и каждая найденная вещь лишь усугубляла чувство вины, которое к тому времени перенеслось и на мать. Ее дневник – дорогой, в обманчиво веселой красной обложке – оказался почти пустым. «Парикмахерская» – значилось там примерно раз в неделю, или «отнести зимнее пальто в чистку». Раз в месяц «бридж с Бленкинсопами (здесь)» или «у них». Больше почти ничего. С чистых страниц на нее буквально кричало одиночество. А пожитки! Гостиная была уставлена ненужными безделушками – такие обычно дарят ради галочки: изделия из керамики, сургуча, куклы в национальных костюмах, веера, восковые цветы и бесконечные рамки из серебра, кожи, меди, ракушек, паспарту. Почти в каждой – она сама (кроме двух, с отцом). В нижнем ящике расшатанного комодика нашлась коробка, полная ее детских вещей. Как это нелепо – хранить их столько лет, фыркнула Зоуи вслух и тут же пожалела – она прекрасно знала, зачем…

– Потому что она тебя любит, – откликнулся Руперт. Он сидел на коленях и заворачивал рамки в газету, голос у него звучал устало.

Когда они закончили, он предложил зайти куда-нибудь промочить горло.

Паб еще только открылся, и народу почти не было.

– Джин с вермутом?

Она кивнула.

Это был типичный полутемный паб со стенными панелями красного дерева, матовым стеклом, настоящим камином и стульями, обитыми искусственной кожей. Она присела за столик в углу, чувствуя себя насквозь пропыленной. Настроение было подавленное.

– Я взял нам по двойному, и сигареты удалось купить.

Руперт поставил бокалы на стол.

– Я тут подумал, – сказал он, закуривая. – Может, твоей маме ненадолго пожить у нас? Я уверен, что свободная комната найдется…

Он взглянул на ее лицо и добавил:

– Или ты могла бы поехать на остров Уайт на недельку-другую.

– Она не захочет сюда, а я не смогу остановиться там – ее подруга меня не любит.

– Ты не хочешь ее видеть?

– Дело не в этом.

– И все же ты чувствуешь себя виноватой. Может, пора что-то предпринять?

– Неправда! Мне ее просто жаль.

– От этого ей мало пользы.

– Что ты имеешь в виду?

– До сегодняшнего дня я не понимал, насколько ее жизнь завязана на тебя. Впрочем, это логично, ведь ты – ее единственный ребенок. А ты весь день ворчишь и ощетиниваешься, так что я прекрасно все понял.

Ответом ему было сердитое молчание. Тогда он протянул руку и коснулся ее неотзывчивых пальцев.

– Милая, испытывать чувство вины совершенно естественно, только бесполезно. Я понял это, когда умерла Изобел. Спасает только одно: принять вещи, над которыми ты не властен, и делать то, что можешь.

Зоуи в испуге уставилась на него: он почти никогда не упоминал Изобел.

– Но что ты мог сделать после ее смерти?

– Заботиться о наших детях – для нее и для себя, ты же понимаешь. Вот ты уже начала с Клэри…

– Это все она… – Ее голос дрогнул.

Он легонько пожал ей руку и отпустил.

– А ты подыграла. Пойду-ка принесу нам еще выпить.

Глядя ему вслед, она внезапно испытала прилив любви во всем многообразии оттенков, привычных и новых: нежность, счастье, ощущение, что она его не заслужила, желание сделать для него все, что угодно…

Они вернулись на квартиру Хью, где собирались переночевать, и отправились ужинать втроем («Она ведь не возражает, правда? Бедняге Хью так одиноко!»). Разумеется, сперва ей это не понравилось – что за пренебрежение! – однако вечер прошел очень мило.

– Если вы хотите сходить потанцевать, не обращайте на меня внимания, я поеду спать, – сказал Хью, когда они допили кофе с ликером. Руперт вопросительно взглянул на нее, и Зоуи вдруг осознала, как часто он позволял ей решать. Она покраснела и сказала, что ей все равно. В итоге поехали домой, и… в ту ночь они зачали Джульетту. Она сделала это ради Руперта, даже не подозревая, сколько счастья малышка принесет ей самой. И вот она родилась без отца, а он не знает и, возможно, не узнает никогда…

Сидя у кроватки и перебирая в памяти воспоминания, она впервые трезво осознала его отсутствие, впервые горевала о нем, впервые позволила лихорадке смутной надежды охватить ее слабое сердце, плакала и молча молилась за его жизнь.

* * *

– Мисс Миллимент, спорим, вы этого не знали!

– И правда не знала. Мне всегда казалось, что платаны появились в этой стране гораздо позже эпохи Чосера.

Она читала свежую главу книги о деревьях Британии, которую написал Бриг, – Рейчел уехала в Лондон на выходные.

– Большинство считает, что их завезли сюда во время Ост-Индской компании – как видите, это неверно.

– У Джона Ивлина было неплохое описание Ксеркса и платана.

– Правда? Какой молодец! Найдите и прочитайте мне этот кусок, ладно?

Мисс Миллимент послушно поднялась на ноги и прошлепала к книжному шкафу. Поиск оказался большим испытанием, поскольку шкаф стоял в темном углу, да и книги были расставлены не по алфавиту. Рейчел, конечно же, знает, где нужная книга. Приходилось вынимать их по одной, чтобы рассмотреть название.

– Боюсь, мне понадобится время, – пробормотала она извиняющимся тоном, однако Бриг даже не заметил: он самозабвенно разглагольствовал об огромных платанах, которые видел в Моттисфонте и в Кодри-парке, одновременно пытаясь нащупать графин багровыми скрюченными пальцами.

– Мисс Миллимент, найдите мне стакан, будьте добры.

Оставив книжный шкаф, она отправилась на поиски тяжелого граненого стакана. Комната была так забита мебелью, книгами и документами, что пробираться по ней нелегко даже стройному человеку.

– Где-то у Плиния есть отрывок про восемнадцать человек, которые пировали внутри дуплистого дерева. Прочтите мне, пожалуйста – может пригодиться.

Плиния оказалось несложно найти – он лежал на столе, а вот нужный отрывок – другое дело. К счастью, в это время снаружи подъехала машина. Бриг тут же догадался, что приехал Хью, попросил ее найти второй стакан и засуетился, поджидая сына и надеясь заманить его к себе.

– Хью, это ты? Хью! А! Ты-то мне и нужен! Присядь, выпей. Спасибо, мисс Миллимент. Она читала мне вслух: Рейчел поехала в Лондон привести в порядок книги на Честер-террас. Хорошо бы и с погребом разобраться! Помнишь, когда ты приехал в отпуск, а у меня осталось всего три бутылки кларета? Купил двенадцать ящиков на аукционе: он был такой отвратительный, что я постарался от него избавиться – раздавал направо и налево в качестве свадебных подарков. Ну вот, мы подняли наверх оставшиеся три бутылки, и кларет оказался превосходным! Помнишь?

Это был отпуск Эдварда, поправил Хью. Мисс Миллимент поставила второй стакан на стол и удалилась. Вдогонку ей неслось: «А, ну тогда ты не знаешь: я-то думал, что это Мутон-Ротшильд тысяча девятьсот четвертого или тысяча девятьсот пятого – в общем, как ни пробовал, все не мог прийти к единому мнению…»

Мисс Миллимент побрела к себе в квартиру над гаражом, которую все еще называли «Тонбриджевой», хотя его семья жила там два года назад, да и то пару недель. Ее комната, одна из двух верхних, была маленькой, зато выходила окнами на сосновый лес – в дождливую погоду пахло чудесно. Какое-то время она жила в Грушевом коттедже, но теперь все перебрались в Большой дом, и она снова вернулась сюда; и хотя комната была маленькая и пустынная, она ей нравилось. Дорогая Виола – как мило с ее стороны! – приходила на проверку, пощупала одеяла на кровати и сказала, что понадобится еще пара (что правда, то правда – те были тонкие и совсем свалялись). Кроме того, она предложила неслыханную роскошь – прикроватную лампу – и даже раздобыла для нее маленький столик, на котором можно писать письма. Очень трогательная забота, только вот писать ей некому. Правда, пришлось однажды написать своей квартирной хозяйке в Лондон о том, что она отказывается от комнаты, а потом ехать и забирать свои пожитки. Это было ужасно неприятно и утомительно, ей пришлось сжечь все мосты. Возвращаясь в дорогостоящем такси на Черинг-Кросс, она вдруг отчетливо ощутила себя бездомной, и ее охватила паника, так что пришлось сделать себе суровый выговор: «Так, Эленор, жребий брошен, надо перейти Рубикон». Однако вслед за этим тут же возникла другая мысль: не слишком ли она стара для подобных переходов? В поезде она пыталась читать (на прошлое Рождество повезло найти на церковном базаре букинистическое издание второстепенных поэтов восемнадцатого века всего за пенни), однако паника, хоть и утихшая до состояния тревоги, никуда не делась и периодически накрывала ее удушливой волной. Все это из-за хозяйки, уговаривала она себя: та держалась крайне неприязненно, повторяя «хорошо некоторым!». Понятное дело, расстроилась из-за потери долгосрочного жильца. И все же печально: прожить здесь столько лет и заслужить такое отношение! А может, так было всегда, просто она по глупости не замечала? Она так старалась не быть обузой – не факт, что это ей удалось, – никогда не обременяла хозяйку дополнительными просьбами, вроде кофе к завтраку, как миссис Фаст, или стиркой белья, как мистер Маркус…

Ладно, все это позади, твердо повторила она про себя, но что ждет ее в будущем? Настанет день, когда Полли, Клэри и Лидии она больше не понадобится, а Роланд с Уиллсом будут еще слишком малы. С другой стороны, рано или поздно она сама поймет, что преподавание ей уже не по силам. В последнее время ухудшилось зрение: нужны были новые очки, но она боялась, что толку от них уже не будет, и никак не могла заставить себя съездить в Гастингс или Танбридж Уэллс. Болели колени – по утрам, если она долго оставалась в одной позе или проводила на ногах более пяти минут, словом, почти всегда. «Право, Эленор, меня утомляют твои невзгоды. Как там пелось в той песенке? «Упакуй свои несчастья в старенький рюкзак, и шагай по миру смело и с улыбкой на устах!»» Она попыталась улыбнуться, но вместо этого на глаза навернулись слезы. Она аккуратно вытерла их платком, который явно нуждался в стирке, и сосредоточилась на поэзии восемнадцатого века.

Однако прибыв в Баттл и увидев на перроне дорогую Виолу (не придется брать такси или ехать с Тонбриджем), она снова разнервничалась. Усевшись на переднее сиденье, пока Виола с носильщиком утрамбовывали ее чемоданы, она изо всех сил боролась с собой.

– Ну вот, все уложили. – Виола устроилась на водительском сиденье. – Скоро будем дома… Мисс Миллимент!..

И все-таки она не смогла удержать себя в руках – стресс выплеснулся наружу: страх будущего, боязнь стать бесполезной обузой – она вовсе не хочет быть обузой, повторяла она, и слезы скапливались в складках подбородка. От доброты Виолы (как она добра!) становилось только хуже. Полились путаные объяснения, пространные извинения (которые в спокойном состоянии духа она бы ни в коем случае не одобрила)… Она хочет приносить пользу, она всегда была полезной дорогому папе, а когда он умер, единственным, что могло заполнить эту нишу, оказалось учительство. Она боялась, что вскоре состарится и перестанет приносить пользу, ей не нужна благотворительность!..

…Она просто немножко устала: водитель такси отказался подниматься в квартиру за чемоданами, а хозяйка не захотела помочь. Один из них выскользнул на лестнице, скатился по ступенькам, и все вещи рассыпались по полу, так что пришлось упаковывать заново. Это всего лишь усталость, не нужно принимать ее всерьез. Она скопила немного денег, но не представляет толком, куда податься, чтобы растянуть их подольше. Последнее признание заставило ее покраснеть, ей тут же стало стыдно за то, что она вообще упомянула о таких вещах.

Виола терпеливо выслушала, обняв ее за плечи, подала платок и сказала:

– Дорогая мисс Миллимент, мы вас никогда не бросим, обещаю. Мы вам стольким обязаны!

Святые слова! Ей стало легче от этого признания. В глубине души зашевелилось угасшее было чувство собственного достоинства.

Виола предложила выпить чаю в ближайшем кафе. На это предложение она откликнулась с благодарностью: последний раз она перекусывала пирожком, купленным на Черинг-Кросс – судя по вкусу, в нем запекли дохлую мышь. Они выпили чаю с булочками. Виола задумчиво сказала, что будущее пока весьма неопределенно – разумеется, они не останутся в Суссексе после окончания войны. Тем не менее что бы ни случилось, мисс Миллимент поселится с ними. Это заявление чуть было не нарушило хрупкое равновесие. Виола спохватилась и поспешно завела разговор о том чудесном времени, когда сэр Хьюберт был еще жив, и мисс Миллимент обучала Виолу с Джессикой на Альберт-Плейс. Они всегда знали, что приближается время обеда: в классную комнату приходила горничная менять кружевные занавески – свежие с утра, к полудню они становились серыми от сажи, особенно зимой.

– Ох уж эти туманы! Вы помните, мисс Миллимент? Здесь у нас таких почти не бывает!

И так далее. Все это было очень мило и действовало умиротворяюще. Потом на мисс Миллимент напала икота – ужасно неловко в общественном месте, но Виола лишь засмеялась и заставила ее повторить старую поговорку: «Икота-икота, перейди на енота», которому она сама научила Виолу и ее сестру.

– А меня этому научила тетя Мей, – вспомнила мисс Миллимент. – О боже! Придется все заново!

– Очень приятно поговорить о старых добрых временах, – призналась она, пока они шли к машине.

Внезапно оборвалась ручка ее потрепанной старой сумки, и все содержимое вывалилось на тротуар: карандаши, кожаный кошелек на скрепке, очечник, шпильки и чудовищная расческа. Наклонившись, Вилли подобрала все это, про себя решив купить ей новую сумку, но благоразумно промолчала.

В машине обсуждали ее теперешних учеников, начиная с Лидии: надо признать, девочке не хватает сосредоточенности. Тем не менее за летний семестр она показала весьма заметные улучшения.

– Я стараюсь не нависать над ними на каникулах, чтобы не утомлять лишний раз. Я тут подумала, – добавила она позже. – Вы не против, если я стану учить Лидию после обеда? По утрам она может присоединяться к старшим девочкам на наши чтения вслух, но в остальном, боюсь, ей трудно делать с ними уроки, ведь они далеко впереди по другим предметам.

Вилли сказала, что это хорошая идея.

Наконец добрались до усадьбы. Затащив устрашающе тяжелые чемоданы наверх, Вилли поцеловала мягкую морщинистую щеку – непривычный, но приятный жест.

Поскольку сегодня была пятница, предполагалось, что она ужинает с семьей: в остальные вечера она ужинала рано, с Лидией и Невиллом. Она сама предложила такой распорядок: это освобождало Эллен от необходимости присматривать за ними тогда, когда ей надо было купать Уиллса и Роли.

Втискиваясь в коричневый костюм, самый приличный из всех, она размышляла о том, что уже два года не покупала себе новую одежду: считала нужным накопить как можно больше на черный день. Однако теперь, после утешающего разговора с Виолой, у нее больше не было оправданий. А если введут талоны на одежду, это все еще больше усложнит, думала она, роясь в куче старых чулок в попытке выудить два одинаковых. Придется ехать на автобусе в Гастингс, а потом искать магазин, где продаются вещи больших размеров. И взять-то с собой некого – нельзя же покупать нижнее белье при посторонних! С иголкой у нее никогда не ладилось. Впрочем, бо́льшая часть вещей уже не годилась в починку: на панталонах спущены петли, оба кардигана в дырках… Частенько ей приходилось прикреплять к себе одежду булавками, которые то и дело расстегивались, доставляя самые неприятные ощущения, не говоря уж о риске публичного позора…

– Эленор, ты должна собраться с силами и обновить гардероб, – строго приказала она самой себе.

Одевание заняло много времени, отчасти потому, что она то и дело выглядывала из окна посмотреть, как уходящий свет окрашивает верхушки деревьев в лесу. Сосны окутались призрачной дымкой, а медные дубы подернулись сизым – трудно описать оттенок… «Иссохший» – подходящее слово для поэтов: романтическое и уклончиво-неопределенное, но для живописи не годится. А за лесом, чуть поодаль – крутой склон холма, весной щедро усыпанный примулой, позднее – земляникой и темно-фиолетовым горошком, звездчаткой, лютиками – все цветы, знакомые с юности. Теперь осталась лишь трава да папоротники – естественная кромка леса; над ней грациозно возвышаются деревья. На переднем плане – двор, полный теплых, «домашних» тонов: булыжник, которым так часто мостят площадку перед конюшней (легко мыть, и так красиво блестит – теперь уже, увы, лишь после дождя), и кирпичная дорожка, причудливо вьющаяся через двор и заканчивающаяся у стены огорода, где когда-то была дверь, теперь загороженная. Узкие розовые кирпичики давно поросли мхом и сорняками, но это лишь добавляло очарования. Иногда она часами разглядывала милые сердцу виды: сначала в надежде запомнить хорошенько, чтобы закрывать глаза и воскрешать в памяти, потом – удовольствия ради. Однажды – всего один раз – она достала древнюю коробку акварелей тети Мей и попыталась нарисовать то, что видела, но краски давно высохли, потрескались и не хотели отдавать свой цвет, а единственная кисточка утратила бо́льшую часть щетины и твердо намеревалась избавиться от остатков. Глупо было и пытаться. И все же, несмотря на провал, попытка так ее поглотила, что Полли пришлось звать ее к ужину.

– Если не поторопишься, то опоздаешь! – напомнила она себе.

Осталось надеть чулки – не самая простая задача: надо сесть на кровати, положив ногу на стул, натянуть чулок, а потом приспособить подвязку на нужной высоте. Слишком низко – и на щиколотках тут же появляются складочки, слишком высоко – и будет неприятно давить (к тому же вредно для здоровья). Иногда она спала прямо в чулках, чтобы не мучиться на следующий день. Однако сегодня на ней были серые чулки, не подходящие к коричневому наряду, поэтому пришлось менять. Ванная находилась на первом этаже, так что умылась она уже перед выходом.

Лавируя по двору в предвкушении теплой столовой, полной знакомых людей, и бокала хереса, который ей обычно предлагали перед ужином, она думала о том, как ей повезло: в эпоху леди Райдал ничего подобного ожидать не приходилось. А после ужина ее ждет замечательный вечер с грелкой (в ее комнате было прохладно): надо покопаться в книге Ивлина, подыскать интересные отрывки о деревьях, могущие пригодиться мистеру Казалету. Единственное, чего ей не хватало для полного счастья, – это картинных галерей. С другой стороны, как подумаешь, какой ужас творится в мире – она каждый день читала «Таймс» после всей семьи, – это такая мелочь, что стыдно даже упоминать.

* * *

Рейчел сидела на неубранной кровати на Честер-террас и разглядывала фотографию: она с братьями вскоре после начала Первой мировой. Эдвард все еще в военной форме, такой галантный, улыбающийся, обнимает ее за плечи. Хьюго чуть в стороне, рука на перевязи, куртка висит мешком, щурится, как будто солнце бьет в глаза. Руперт в рубашке с открытым воротом, невероятно юный, только что смеялся над чем-то. Снимок сделан на крокетной площадке в Тоттеридже, до того, как все переехали в Лондон. Снимал Бриг: в то время он был неутомимым фотографом и наверняка сделал пять-шесть снимков. Этот, самый удачный, годами украшал ее туалетный столик. Теперь же, как и все остальные вещи, фотография хранится в ящике комода, завернутая в папиросную бумагу, – она достала ее специально для Клэри. В шкафу до сих пор висят вечерние платья и горностаевая накидка, которую Бриг подарил ей на двадцатилетие; пожалуй, нет смысла перевозить их в Суссекс. В комоде пахло камфорой, туалетный столик покрыт пылью.

Она спустилась по ступенькам (ее спальня находилась на шестом этаже), заглянув по дороге в гостиную: мебель по-прежнему в чехлах, маленькие ковры скатаны к стенам, большой застелен дерюгой, ставни надежно закрыты. С потолка свисала люстра, укутанная в полотняный мешок, словно гигантская груша, ждущая созревания. Комната – да и весь дом – была пропитана духом необитаемого жилища. Интересно, вернутся ли они сюда когда-нибудь?

В холле на первом этаже стояли ящики, полные книг, которые отец велел привезти из Лондона: на следующей неделе ими займется Тонбридж. Рейчел устала, хотелось выпить чаю, однако газ и вода отключены, да и молока все равно нет.

Она решила выйти через парк на Бейкер-стрит и сесть на автобус до Майда Вейл, а дальше пройти пешком. Такси – слишком расточительно, хотя она знала, что Сид ее выбранит…

* * *

– Ты шла пешком?!

– Часть пути проехала на автобусе.

– Моя дорогая, ты неисправима. Я включила кипятильник. Налить тебе горячую ванну?

– Больше всего на свете мне хочется горячего чаю.

– Сейчас приготовлю.

Она проследовала за Сид вниз по темному лестничному пролету, ведущему в полуподвальное помещение: кухня, кладовая, буфетная, винный погреб и уборная. Чистенько, но, если приглядеться, заметны трещины на стенах, облупившаяся зеленая краска, линолеум, местами вытертый до плит. Сид включила свет, так необходимый в этой комнате с зарешеченными окнами, которые вдобавок загораживалa снаружи темная кирпичная стена. Это была викторианская кухня, кое-как адаптированная к современной жизни.

– Мне нужно заглянуть в уборную.

– Единственная рабочая тут, внизу, – я ее ремонтировала на прошлой неделе. Будешь тост или еще чего-нибудь?

– Нет, просто чай.

А потом ванную, решила Сид, наливая воду в чайник. Она представила себе Рейчел в ванне, и ее охватила сладкая тоска, уже привычная и в то же время не перестающая ее удивлять. А если бы она взяла такси, они провели бы вместе лишний час, думала Сид, ставя чайник на огонь. Впрочем, они и так проведут вместе целые выходные – на дежурство ей только в воскресенье вечером. И то хорошо, что Рейчел согласилась остаться у нее – могла бы вернуться в Суссекс…

– Ты выяснила, что идет в «Академии»?

– La Femme du Boulanger[16].

– Давай пойдем!

– А ты не слишком устала?

– Нет, ну что ты! Можем заодно и поужинать где-нибудь.

– Разумно – ты же знаешь мою стряпню. Давай поднимемся наверх – там уютнее.

– Я понесу поднос.

– Ни в коем случае! Выключи за мной свет.

Они поднялись наверх, в маленькую гостиную, бо́льшую часть которой занимал рояль «Бехштейн», и уселись в кресла с цветастыми чехлами на подлокотниках, скрывающими протертую обивку. Сид разлила чай и достала любимые египетские сигареты Рейчел.

– Вот умница! Где ты их раздобыла?

– В одной лавочке в Сохо.

Она умолчала о том, сколько времени и усилий заняли поиски.

– Чудесно! Честно говоря, мне их не хватает…

Они курили, поглядывая друг на друга, чуть улыбаясь, лениво перебрасывались новостями, не нарушая общей атмосферы счастья – наконец-то они вдвоем! Сид отыскала полбутылки джина и остатки аперитива «Дюбонне», что годами пылились в шкафчике, и они немного выпили. Рейчел рассказала ей о фотографии; разумеется, Сид тут же захотела взглянуть. Она долго рассматривала прелестную молодую девушку с высокой прической, в белой блузке со стоячим воротником и опрятной темной юбке, с ясным, невинным лицом. Ей пришлось прибегнуть к легкомысленному тону, чтобы скрыть, насколько она тронута.

– Господи, да ты была красоткой!

– Чепуха!

– Впрочем, ты и сейчас хороша.

Но и это не прошло: Рейчел была настолько лишена тщеславия относительно своей внешности, что любые комплименты выбивали ее из колеи. Совсем как мать, подумала Сид. Вот она уже порозовела и нахмурилась от смущения.

– Милая, я люблю тебя не за внешность, – оправдывалась Сид, – хотя кто меня осудит, если б даже и так?

Рейчел молча заворачивала фото в бумагу.

– У тебя нет лишней копии?

– Негативы наверняка затерялись. Бриг очень много фотографировал, и когда мы перебрались в Лондон, мама выкинула кучу негативов. Этот снимок я достала для бедной Клэри – она так несчастлива!

– Совсем никаких новостей?

– Нет. Если честно, я потеряла всякую надежду, и мама тоже.

– А Клэри?

– Похоже, нет. Она нечасто упоминает об отце, но никогда не говорит о нем, как… как о… – Рейчел умолкла, затем продолжила дрожащим голосом: – Наверное, многие через это проходят! Сколько горя и страданий, сколько угасающих надежд! Иногда мне кажется, что мы сходим с ума! Зачем все это?

– Чтобы предотвратить гораздо большее зло?

– Ох, Сид, в это трудно поверить! Неужели все станет еще хуже?

– Да, я понимаю, мне проще…

– Почему?

– Мне нечего терять, – веско произнесла Сид, – ведь ты не уйдешь на войну.

Но Рейчел то ли не поняла, то ли не захотела понять, и Сид оставила эту тему.

Они поехали на Оксфорд-стрит в грязном старом «моррисе», принадлежавшем Сид, и посмотрели фильм, а затем поужинали томатным супом и отварной треской в маленьком ресторанчике на Эбби-роуд. Сид рассказывала о станции скорой помощи (теперь она работала там водителем). Рейчел, превосходная слушательница, обожала ее рассказы о тамошних кадрах: «…бывшая педикюрша – хотя сейчас все «бывшие», кроме нашего таксиста с плоскостопием. Жаль, что ему не удается воспользоваться знанием города, поскольку мы работаем в пределах одного района. Потом учительница гимнастики: вечно пугает сестер – обожает ездить на красный, да еще по встречной…»

– Откуда ты знаешь, что у него плоскостопие?

– А он сам всем рассказывает. Хотел вступить в армию, да не взяли, вот он и жалуется теперь. Еще у нас есть пацифист, любит напиваться (бог знает, с чего) и рассказывать нам, что он сделает с «разжигателями войны», включая, видимо, нас. Все это происходит во время нескончаемых вечеров, когда мы пьем чай – кроме него, разумеется.

– Звучит забавно. – В голосе Рейчел послышались задумчивые нотки: водить она не умела, да и настоящей работы у нее никогда не было…

– Бо́льшую часть времени ужасно скучно – ничего не происходит. Конечно, бывают иногда инфаркты, инсульты или приступ аппендицита, но с этим справляются штатные сотрудники. Мы что-то вроде дополнительных, на всякий случай – и пока таких случаев не было.

– И слава богу!

– Не говори. Поедем домой? Уж кофе-то я сварю получше, чем здесь подают.

Вставляя ключ в замок, она представила себе, что все так и должно быть: они с Рейчел вместе возвращаются домой. Закрыв дверь, она пошарила в поисках выключателя, затем передумала и обняла Рейчел в темноте. Они поцеловались.

– Чудесный вечер!

– И кино замечательное! Интересно, почему смешные и одновременно трогательные фильмы всегда французские?

– А мне с тобой все нравится.

Сид бережно отложила в памяти эту фразу, как драгоценный бриллиант в шкатулку.

Она сварила кофе, и женщины устроились на потрепанных стульях возле древнего газового камина. Сид вспомнила, что у нее где-то осталось немного черри-бренди – его подарили Иви, но ей он как-то не пошел.

– Так что мы можем преспокойно выпить без угрызений совести.

Об Иви успели поговорить до того: она работала на пианиста с мировой известностью и была вполне довольна своим положением. Слава богу, что не приходится волноваться за нее. Прикончив бутылку (там оказалось больше, чем предполагала Сид), они завели любимый разговор о том, что станут делать после войны. Хорошо бы поехать в путешествие, но куда? Сид высказывалась в пользу Италии, Рейчел склонялась к Шотландии, в которой никогда не была.

Спать легли уже за полночь.

Устроив Рейчел в комнате Иви (лучшая из двух спален) и оставив ее распаковывать вещи, Сид спустилась вниз, чтобы набрать ей грелку. В какой-то момент между ними возникло легкое напряжение. Она хорошо понимала его природу: ей не раз приходилось ночевать в Хоум-Плейс, иногда даже в комнате Рейчел (в раздельных кроватях), если в доме было полно гостей, и они завели привычку перед сном лежать рядом, в обнимку. В такие сладкие и вместе с тем мучительные минуты трудно было избавиться от видений интимной близости… Сегодня они впервые остались наедине друг с другом. Казалось бы, это облегчало ситуацию – исчезла необходимость беспокоиться о присутствии посторонних, – однако на деле лишь подчеркивало разницу в отношениях. По мнению Сид, Рейчел была неискренна: если в иных обстоятельствах она вечно беспокоилась, что скажут другие, какое оправдание она придумает на этот раз? Впрочем, Сид и сама прекрасно понимала, в чем дело: Рейчел ясно дала понять (непреднамеренно, разумеется), что любая интимная близость ей отвратительна. Это не она, а я веду себя лицемерно, думала Сид: сколько раз я говорила себе, что победила эти чувства, что они бесполезны – хуже того, могут оттолкнуть Рейчел, и тогда я потеряю ее навсегда! И вот сегодня, когда впервые представилась идеальная возможность, она поняла, что все осталось по-прежнему. В отсутствие Рейчел она тосковала по ее обществу, рядом с ней – по ее нежному телу.

Все еще сражаясь с этой безнадежной дилеммой, она поднялась наверх, в комнату Рейчел, и не удержавшись, съязвила:

– Поскольку любовь тебя не греет, держи вместо нее грелку.

– Сид! – Рейчел уже разделась и теперь стояла перед ней в сорочке, с несессером в руках. – Что с тобой?

– Ничего. Сейчас поищу тебе халат, а то замерзнешь.

– Было бы здорово – я свой не взяла, места в чемодане не хватило.

Она последовала за Сид в маленькую спальню, и та бережно набросила ей на плечи старый мужской халат. Тем временем ванна уже набиралась, и тонкие клубы пара выползли в коридор.

– Разве ты не придешь ко мне поговорить? – спросила Рейчел.

– Конечно, приду. Мойся давай.

Приняв ванну, Рейчел расслабилась и вскоре заснула у Сид на плече.

– …правда, милая?

Только сейчас, опустив голову, Сид поняла, что ответа не последует. Она лежала в темноте до тех пор, пока светящийся циферблат дорожных часов Рейчел не показал половину третьего. Осторожно высвободившись, Сид ушла к себе – если не выспаться как следует, то можно испортить завтрашний день, – но и там сон продолжал ее избегать.

* * *

В субботу состоялся турнир по теннису, в котором разрешили принять участие всем детям, включая Лидию и Невилла. Организаторами выступали Эдвард и Хью. Партнеров выбирали по жребию, результат каждого матча определялся по лучшему из трех геймов. Играли с двух часов пополудни. Начали с детского матча («малыши как раз наелись»), и Клэри с Полли обыграли Саймона в паре с Невиллом.

– Ненавижу теннис, – заявил последний, красный от переживаний. – И если б не пришлось играть с Саймоном, я бы, может, и победил – он вечно выбивает мячи за край площадки!

– А ты вообще по мячу не попадал! – отозвался Саймон, переживавший не меньше. – Не понимаю, зачем ты вышел играть.

– Учись проигрывать достойно, – сделала брату замечание Клэри.

– Вот еще! – огрызнулся тот. – Я не собираюсь всю жизнь проигрывать! Или я выиграю, или вообще не стану этим заниматься!

– Ну кому-то же надо проигрывать, – вставила Лидия.

– Вот пусть другие и проигрывают, а я не буду!

– Вы оба можете подавать мячи на корте.

– Ну спасибо!

– Все, Саймон, хватит, – резко оборвала его Вилли.

– В любом случае у каждой команды есть два шанса, – напомнил Эдвард. – Не повезло Саймону вытащить Невилла, – добавил он вполголоса, обращаясь к Вилли.

– Не будем портить чудесный день, – сказал кто-то, и начался следующий матч.

День и вправду выдался чудесный, солнечный. Бледно-голубое, чистое небо, неяркое солнце; достаточно тепло, чтобы зрители смотрели игру с комфортом, а игроки не перегрелись. Зоуи вывезла Джульетту в коляске, а Хью держал на коленях упирающегося Уиллса. Дюши сновала туда-сюда с корзинкой сорняков, и только Брига не было видно – он работал в кабинете с мисс Миллимент. Джессика, неважный игрок, проиграла первый матч в паре с Кристофером. К четырем часам всем ужасно захотелось пить, и Дюши распорядилась накрыть чай на террасе возле корта.

– Да, лимонад не помешал бы, – вздыхала она. – Жаль, что у нас нет лимонов.

– А Уиллс с Роли и Джульеттой даже не знают, что это такое, – заметила Лидия: наконец-то она выросла из категории «самые младшие»! – И не узнают теперь, да?

– Скоро такого слова вообще не будет, – предположил Невилл.

К чаю подали сэндвичи с огурцом и оладушки. Саймон потихоньку пересчитал оладьи и прикинул, что в лучшем случае ему достанутся два, не больше. Выбрав подходящий момент, он принялся аккуратно расспрашивать остальных, будут ли они есть. Это принесло плоды: Зоуи отказалась от своей порции. С другой стороны, тетя дала одну штучку Уиллсу: попробовав разок, тот старательно закопал ее в клумбу – только зря пропала. Просто немыслимо, до чего глупые эти малыши! Стыдно представить, что он и сам когда-то пускал слюни…

Полли прилегла на лужайку рядом с отцом.

– Что такое геморрой? – спросила она. – Эллен сказала, надо быть осторожным, но не объяснила почему.

– Потому что это плохое слово, – вмешался Невилл.

Никто не стал отрицать, и он принялся вдохновенно импровизировать:

– Это такая шишка на попе – ты на нее садишься, и она в тебя впивается. Наверное, там внутри муравьи. Да, такой маленький муравейник. – Он повернулся к Лидии. – Ты же все знаешь про задницы, скажи им.

– Не знаю. – Лидия смущенно поежилась.

– Знаешь, я же тебе говорил!

Повисла небольшая пауза. Не выдержав причастности к важной информации, Лидия торжественно выдала:

– Ж-О-П-А. Ты про это?

– Так, Лидия, помолчи, пожалуйста, – самым суровым тоном оборвала ее Вилли. Надо бы разобраться, что происходит в Голубой комнате по вечерам: возможно, Невилл уже слишком вырос, и ему не стоит делить спальню с девочкой.

Тем временем закончился еще один матч.

– Твой удар слева стал гораздо лучше, Тедди, – похвалил его отец.

Тот просиял.

– Правда? – небрежно отозвался он, делая вид, что ничего особенного в этом нет.

– Белые хризантемы – ранний сорт, – продемонстрировала Дюши. – Обожаю их.

– Пахнут костром, – определила Клэри, понюхав.

– А по-моему, они пахнут испуганной мышью, – в пику ей возразил Невилл.

– Он скучает по отцу, – тихо пояснила Вилли, обращаясь к Джессике.

Раздался сигнал воздушной тревоги, но никто не обратил особого внимания. С теннисного корта подошли игроки в надежде выпить чаю, однако в этом момент кончилась горячая вода.

– Пойдем принесем, – сказал Хью дочери, вставая.

Не успели они дойти до кухни, как издалека донеслось монотонное гудение самолетов.

– Это наши? – спросила Полли, но отец, похоже, не услышал.

Выйдя из дома с кувшинами горячей воды, они увидели их: поблескивая на солнце, самолеты целенаправленно куда-то летели на большой высоте, звено за звеном, словно стадо гигантских шмелей.

– Это немцы? – снова уточнила Полли.

– Бомбардировщики, – отозвался Хью, не отрывая от них взгляда.

– Они ведь не станут нас бомбить, правда же?

– Нет, они летят дальше.

Гул усилился; казалось, все небо вибрирует от края до края.

– Полл, отнеси воду, – распорядился Хью и зашел в дом.

По пути на террасу она встретила дядю Эдварда.

– А где папа?

– Вернулся в дом.

На террасе разглагольствовал Тедди.

– Если они направляются в Лондон, то запросто сровняют его с землей – их там целые тысячи!

– Не преувеличивай, Тедди.

– Ну мам, ты же поняла, что я имею в виду. Вон еще летят! А куда папа делся? У него список игроков на следующий матч.

– Наверное, пошел звонить на аэродром, спрашивать, не нужно ли ему вернуться, – предположила Вилли с оттенком усталости в голосе.

Эдвард действительно позвонил на аэродром, но там его успокоили: нет никакой необходимости возвращаться – не похоже, чтобы они направлялись туда. А вот Хью так и не смог дозвониться до госпиталя.

* * *

Этот день получился весьма сумбурным – такого у них еще никогда не было. Все началось с шутливой перебранки: Сид выложила к завтраку всю норму свиной грудинки – каждому по ломтику. Рейчел запротестовала, но Сид победила, добавив к мясу помидоры и тосты.

– Мне надо было привезти свою продовольственную книжку, – сокрушалась Рейчел, закуривая первую сигарету.

– Глупости! Я все равно ем в столовой, да и готовить самой лень.

Сид не выспалась, однако чувствовала, как усталость растворяется в лучах незамутненного счастья – целый день вдвоем!

– Итак, чем займемся?

– Сходим на концерт в Национальной галерее?

– Боюсь, по субботам концертов не дают.

– Ну, я собиралась походить по магазинам: мне нужен теплый костюм – из твида или что-нибудь в этом роде. Еще я хотела купить тебе блузку в подарок на день рождения. И, кстати, надо повидать Сибил – Хью не ездит к ней по выходным.

Именно в этот момент на горизонте возникла первая призрачная тучка.

– Но я же тебя так редко вижу! Сегодня ведь наш день, правда?

– Конечно. Давай пообедаем где-нибудь в шикарном месте – я плачу, раз я съела всю твою грудинку! А там видно будет, чего нам захочется.

Так и не поняв, отменяется визит к Сибил или нет, Сид решила больше не поднимать эту тему.

Как правило, она ненавидела ходить за покупками, но с Рейчел совсем другое дело. Сидя в небольшом позолоченном кресле, она с удовольствием наблюдала за тем, как Рейчел примеряет костюмы и выходит к ней для окончательного решения. Наконец остановили выбор на голубовато-сером твидовом пиджаке и юбке в складку. Затем поехали на Джермин-стрит, и Рейчел выбрала ей шелковую блузку в коричневую полоску, а к ней – превосходный галстук цвета табака.

– Милая, это очень дорогое место – давай обойдемся без галстука!

– Нет уж! Бриг и так выдает мне щедрое содержание на одежду, а я уже сто лет ничего не тратила.

Мысль о том, что за все косвенным образом платит Бриг, неприятно царапнула. За ней потянулись и другие, столь же неприятные: они ей платят, чтобы удерживать дома… Дочь полностью зависит от родителей… Она поспешно отбросила их, как недостойные. Разумеется, у Рейчел должны быть деньги – без них не прожить! В глубине души ей стало стыдно за такие предположения.

– Теперь давай купим что-нибудь тебе, – предложила она.

Однако заставить Рейчел потратиться на себя за пределами самого необходимого практически невозможно. От блузки она отказалась; согласилась разве что на джемпер к костюму, и они пошли в Берлингтонский пассаж. Кашемир тоже не подошел: «Ой, нет, я такие не покупаю – они ужасно дорогие!» Вместо этого Рейчел выбрала шерстяной комплект – джемпер и кардиган цвета незабудки.

– Как думаешь, подойдет к моему костюму?

– Конечно!

Подчеркивает цвет глаз, отметила Сид про себя.

Потом искали ей комнатные тапочки.

– Мои старые износились до неприличия.

Когда подошло время обедать, Рейчел сказала, что Эдвард предпочитает «Бентлиз», всего в двух шагах отсюда, и поскольку обеим нравилась рыба, решили пойти туда. Рейчел заставила Сид заказать омара – ее любимое блюдо, а себе взяла палтуса на гриле. Выпили полбутылки рейнвейна и почувствовали себя совершенно счастливыми. Сид пришлось помогать Рейчел разбираться с чаевыми; только тут она поняла, что та ни разу в жизни никого не приглашала в ресторан.

– У меня так плохо с математикой, – пожаловалась Рейчел. – Наверное, это дурной тон, и все-таки придется показать тебе счет.

Они оказались единственной парой женщин в зале: кроме них, были еще обычные пары и одинокие мужчины. Краем глаза Сид заметила, что на них поглядывают, тихо переговариваются, улыбаются и потом старательно отводят глаза. Похоже, от Рейчел это ускользнуло: она была так сосредоточена на подруге, что даже не доела своего палтуса – «слишком огромный». Один раз, когда Сид призналась, как ей хорошо, Рейчел нежно пожала ей руку – именно тогда она ощутила на себе косые взгляды, однако ни за что не стала бы отвергать знаки внимания от любимой женщины, и мужественно ответила на пожатие. Это была вторая тучка на горизонте, но она оставила ее при себе.

Гроза разразилась позже, когда они возвращались к машине и Рейчел попросила Сид подвезти ее до больницы.

– А если увидим цветочную лавку, я быстренько забегу и что-нибудь куплю.

– А потом?

– Сяду на автобус и приеду к тебе.

– Я подожду.

– Не надо, я буду переживать.

– А она знает, что ты зайдешь?

– Нет – я не была уверена, что смогу.

– А теперь, значит, уверена?

– Ну, у нас же нет особых планов…

– А завтра не можешь сходить? Вечером, пораньше – до поезда? Мне на дежурство к шести.

– Нет, я обещала своим, что успею почитать Бригу до ужина.

– Ты не предупреждала…

– Ну конечно, предупреждала! Я ведь сказала, что мне нужно вернуться в воскресенье!

Она просто не понимает, никак не возьмет в толк…

– Бедной Сиб так плохо – было бы крайне эгоистично ее не повидать, правда же?

– А еще было бы эгоистично не почитать Бригу – всего один раз, чтобы мы смогли провести больше времени вместе?

Рейчел недоуменно взглянула на нее, нахмурив лоб.

– Разумеется.

И Сид прорвало:

– А я-то как же?! Можно ради меня разок проявить эгоизм? Нет, не бывать этому, пока живы твои родители!

Воцарилась мертвая тишина.

– Какие ужасные вещи ты говоришь… – наконец выдавила Рейчел глухим, дрожащим голосом.

Жестоко борясь с желанием извиниться, загладить все раскаянием, Сид продолжила:

– Ты всегда делаешь только то, что считаешь своим долгом, всегда для других! Для себя – никогда!

– Почему бы и нет? – отстраненно пожала плечами Рейчел. – У меня замечательная жизнь, я очень люблю своих родителей.

После этого воцарилась болезненная тишина. В молчании проехали Риджент-стрит, выехали на Портланд-плейс и повернули на Нью-Кавендиш-стрит к больнице. Возле главных дверей приютился небольшой цветочный киоск.

– Я вернусь около пяти, – сказала Рейчел и вышла из машины.

Сид наблюдала за тем, как она выбирает цветы – букет роз – и проходит в главные ворота. Отъехав чуть подальше, она заглушила мотор и заплакала.

Прошло почти два часа, прежде чем Рейчел снова появилась. За это время Сид наплакалась, выкурила восемь сигарет и сказала себе, что она совершенно права: она смотрит правде в лицо, а Рейчел – трусиха, слабая, зависимая, боится рисковать!..

…Рейчел – бескорыстная, любящая, нежная. Это она все испортила своей ревностью, эгоизмом, попрекала ее за чувство долга… Сид вспомнила ее недавние слова: «А мне с тобой все нравится». Ведь Рейчел ее действительно любит! Она сама сказала: «Я ни с кем не хочу быть – только с тобой» – старая «кость», надежно закопанная в уголках памяти; при случае Сид доставала ее и утешалась. Это она не ценит того, что имеет, – жадная собственница с дурным характером! Ко времени появления Рейчел Сид окончательно назначила себя главной злодейкой мелодрамы.

– Не надо было ждать!

– Но я хотела… Прости меня, пожалуйста, за то, что я вызверилась…

– Ничего страшного, все нормально.

Сид бережно взяла ее руку и поцеловала.

– Прости… Я счастлива, что ты у меня есть.

Рейчел улыбнулась, наклонилась и поцеловала ее в щеку.

– Извини, что я дулась.

– Нет-нет, это все я виновата!

– Я тут подумала – не пойти ли нам сегодня в театр?

– Отличная идея! Надо купить «Ивнинг Стандарт» на Бейкер-стрит.

Сид спросила, как там Сибил, со всей искренностью, независящей от обстоятельств.

– Все еще очень слаба, бедняжка. Ужасно хочет домой, но боится стать обузой. Ей кажется, что Хью хотел бы оставить ее в больнице на подольше, но при этом все равно повезет домой, потворствуя ее желаниям.

– Звучит как-то запутанно…

– И не говори… У женатых людей свои «обходные пути». Сами они их знают, но со стороны смотреть забавно.

– Да, пожалуй…

– Знаешь, несмотря на сытный обед, я бы выпила чашечку чая.

– Вот приедем домой и выпьем – как раз самое время.

Рейчел взглянула на часы.

– Почти без пятнадцати пять – так и есть!

Едва они успели занести покупки домой, как раздался сигнал воздушной тревоги.

– О боже…

– А, у нас всегда так, не обращай внимания. Как правило, ничего особенного не происходит.

Однако вскоре послышался слабый треск зениток.

– Им удавалось кого-нибудь сбить? – спросила Рейчел, пока они спускались на кухню.

– Иногда, наверное. Я думаю, в основном они удерживают самолеты на большой высоте, чтобы те не смогли как следует прицелиться.

Выпив чаю и определившись с театральными планами, Рейчел заметила:

– Если мы слышим зенитки – значит, где-то воздушный налет.

– Наверное, далеко от нас. Давай сыграем Брамса.

– Ой, ну что ты, я ужасно играю – куда мне до тебя!

– Какая разница! Я обожаю играть с тобой.

И Рейчел кое-как справилась с сонатой соль мажор; Сид терпеливо сносила ее ошибки. После музыкальных упражнений решили передохнуть и немного выпить, а Рейчел изъявила желание посмотреть на садик.

– Боюсь, там не на что смотреть – все давно заросло.

Но Рейчел уже открыла застекленную дверь и принялась спускаться по ступенькам из кованого железа.

Вдруг она замерла.

– Сид! Иди-ка посмотри!

Сид закрыла футляр и присоединилась к ней: в небо медленно поднимался гигантский клуб дыма, словно огромный шар.

– Как ты думаешь, где это?

– В той стороне восток – значит, пристань или Ист-Энд.

Солнце уже садилось, и фиалковое небо вокруг дымного шара чуть окрасилось розовым. Снаружи зенитки слышались отчетливее, напоминая вежливый собачий лай. Несколько минут женщины стояли молча, наблюдая и прислушиваясь, затем Рейчел сказала, что садик виден и отсюда и спускаться незачем.

– Я собираюсь заштопать твой халат, – решила она.

– Ой, правда? Ты моя радость!

Сид отправилась наверх за немудреными швейными принадлежностями.

– А как же театр? – спросила она, вернувшись.

– Я тут подумала – может, останемся дома? – предложила Рейчел, выворачивая рукав халата.

Сид была счастлива. Она зажгла камин и налила им немного выпить.

– На ужин можно приготовить гренки с сыром или открыть банку сардин, – объявила она. – Или то и другое вместе.

– И одного достаточно. Что-то плохо видно. Милая, ты не могла бы сделать затемнение и включить свет?

Сид закрыла передние ставни и задернула занавески. Дымный шар был уже не виден, но небо в том направлении приобрело неестественно оранжевый цвет. Выстрелы стихли. Сид замерла, не в силах отвести взгляд.

Почувствовав неладное, Рейчел встала и подошла к ней.

– Как будто небо истекает кровью, – пробормотала она. – Похоже, налет был тяжелый.

– Сигнал отбоя не прозвучал – значит, еще не кончено.

Словно в подтверждение снова раздались выстрелы.

– На этот раз может быть близко, – предположила Сид. – На соседней улице есть бомбоубежище. Давай приготовим бутерброды и термос на случай, если придется туда идти.

К счастью, им не пришлось никуда идти. Час спустя они выключили свет и выглянули из окна: небо все еще пылало, обволакивая уже не один, а несколько гигантских столбов дыма.

– Давай послушаем новости.

– Радиоприемник сломался. Я все собиралась починить, да не успела.

Перекусили бутербродами и выпили кофе из термоса, «чтоб зря не пропал», как выразилась Рейчел.

– Мне не нравится, что ты остаешься в городе, – добавила она.

– Ничего страшного – у меня тихая, спокойная, скучная работа.

Сыграли в пикет. Сид всегда выигрывала, но сегодня ей не везло. На ум пришла старая поговорка, но она благоразумно оставила ее при себе. Выглянув еще раз в окно, обе, не сговариваясь, решили лечь спать.

Сид успела задремать, когда зазвонил телефон: это оказалась дежурная со станции скорой помощи.

– Категорически не хватает машин, да и всего остального тоже, так что немедленно приезжайте.

На часах было половина пятого. Сид натянула старый рабочий комбинезон поверх теплого свитера и пошла сообщить Рейчел.

* * *

Семья как раз заканчивала поздний ужин – пришлось отложить из-за того, что все хотели принять ванну после турнира, когда зазвонил телефон. Хью поспешно вскочил на ноги.

– Это наверняка Сибил! – крикнул он, выбегая из столовой.

Он всю дорогу безуспешно пытался дозвониться в больницу.

– Надеюсь, – заметила Дюши. – Он и так весь испереживался.

По радио передали, что немцы совершили массированный налет на Лондон. Эта новость вызвала беспокойство у многих: Вилли переживала за Луизу (та позвонила сообщить, что не приедет до воскресенья – ей позарез нужно посмотреть какую-то пьесу). Дюши волновалась за Рейчел, а Эдвард втайне беспокоился за Диану, с которой провел прошлую ночь (она собиралась остаться в городе и заняться покупками).

Вернулся Хью: вид у него был мрачный.

– Они бомбили пристань, – сказал он. – Ист-Энд и доки.

– Которую из них? – резко спросил Бриг.

– Боюсь, все три. Лесопилки взлетели на воздух, как бочки с порохом. Звонил старый Джордж, он не на дежурстве – просто сходил посмотреть. Пока мы разговаривали, он сказал, что начинается очередная атака. Он звонил из автомата – деньги кончились, и больше я ничего не успел выяснить.

Воцарилась тишина.

– Мы разорены? – спросил Тедди.

– Вполне возможно, – ответил его отец. – Хью, нам надо съездить в Лондон.

– Сегодня уже нет никакого смысла, – возразил Бриг. – Поезжайте завтра утром.

Полли заплакала.

– Бедные лондонцы! Каково им теперь – дома разрушены, наверняка много народу погибло!

– Солнышко, будем надеяться, все не так плохо, – утешил ее Хью, садясь рядом.

Однако на следующее утро выяснилось, что все так и есть: четыреста человек убиты на месте, около полутора тысяч серьезно ранены. Тысячи людей остались без дома, на развалинах из камней и битого стекла.

Луиза

Осень – зима 1940

Это была ее первая взрослая вечеринка – совсем не то, что семейное сборище, где тебя автоматически низводят до сомнительного статуса «условно-взрослой». Настоящая вечеринка, полная незнакомцев – и все старше ее! – кроме маминой подруги Гермионы Небворт. Гермиона – с ума сойти, какая она добрая! – пригласила ее совершенно неожиданно, более того – убедила маму разрешить ей переночевать в Лондоне. «Дорогая, – сказала она Вилли, – мне позарез нужна молодая девушка! Там соберутся одни мамонты! К тому же Луизе давно пора общаться с приличными людьми вместо театральной шпаны!»

Всего этого Луиза, конечно, не знала: мать лишь сообщила, что с ней хочет поговорить Гермиона.

– Гермиона? Не знаю такой – кроме жены Леонтса.

– Ну конечно, знаешь! Гермиона Небворт! – Вилли пришлось кричать из кабинета – девочка застряла на верхней площадке. – Луиза! Давай быстрее, это междугородний звонок!

Луиза взяла за правило делать (почти) все, что велит мать, но крайне медленно. Спускаясь по ступенькам, она напустила на себя вид оскорбленного достоинства.

– Поскольку сказанное мной противоречит обвинению, – бормотала она себе под нос, – и свидетельствовать в мою пользу, кроме меня, некому…

– Луиза!

Впрочем, дело обернулось восхитительным приглашением. В любом случае все лучше, чем киснуть дома. Театральную школу закрыли из-за налетов. Она пыталась найти работу в репертуарных театрах, но ее нигде не брали.

Они с мамой слегка поцапались из-за наряда: у нее ведь совсем нет приличных платьев, и она собиралась одолжить мамино. Конечно же, та не разрешила! Видите ли, они все для нее слишком старые! Пришлось довольствоваться ненавистным розовым атласом, к тому же чересчур коротким.

Однако первое, что она услышала, переступив порог шикарной квартиры в Мэйфере, было:

– Тебе наверняка понадобится новое платье!

Гермиона повела ее в свой магазин – всего в пяти минутах ходьбы, и нашла ей восхитительный голубой шифон с бретельками, из тех, что носят без лифчика – с ума сойти! А еще она подарила ей пару французского белья – нежно-голубой сатин с кремовым кружевом, и настоящие шелковые чулки.

И теперь в синей столовой – ужасно темной днем, но хозяйка все равно никогда не обедала дома – при свечах собрались восемь человек. Гермиона заказала роскошные блюда из соседнего отеля: икра, жареная куропатка, шоколадный мусс, розовое шампанское и восхитительная закуска из грибов и кусочков бекона. Луиза ела все подряд, но в беседе особого участия не принимала. Все вокруг было в новинку, гости вели взрослые разговоры, и она ужасно боялась ляпнуть что-нибудь невпопад. Семейные пары: мужья в форме, жены в вечерних платьях. Еще один, не такой старый, но тихий и, кажется, всецело преданный Гермионе, хотя та его едва замечала. Напротив Луизы сидел еще один офицер во флотском мундире – не такой старый, как семейные пары, но все же не меньше тридцати. Сама она сидела между офицерами. Те были очень любезны с ней, задавали всякие скучные вопросы: где живет, чем занимается. Тут их прервала Гермиона:

– Малкольм, это дочь Эдварда Казалета. Ты ведь помнишь Эдварда?

– Ах да, конечно, помню!

И от Луизы не укрылось, что его жена посмотрела на нее с удвоенным интересом.

Тут все стали дразнить Гермиону: как это ей удалось достать столь изысканный обед?

– Она что угодно раздобудет, даже на необитаемом острове!

– Слава богу, мы не на острове!

– Ну, не знаю. По ночам там, наверное, было бы тише.

– А я сплю в министерстве, под землей – ни черта не слышу.

– Жаль, что бедняжка Мэрион не может с вами.

– Бедняжка Мэрион ночи напролет играет в карты на посту ПВО!

– Неправда! Теперь, когда они переключились на Уэст-Энд, у нас ни минуты спокойной!

– А Гермиона вообще сидит и шьет платья!

Тут ожил молчун.

– Вовсе нет! – воскликнул он. – Гермиона встает в пять утра и работает на военном заводе.

Тот, что помоложе, поднял голову от куропатки.

– Правда? Гермиона, мы столько времени провели вместе, и ты ни словом не обмолвилась!

– Да я все равно скоро брошу, – небрежно отозвалась Гермиона, давая понять, что не хочет об этом говорить.

Однако молчуна было не угомонить.

– А знаете почему? Потому что она придумала, как выполнять свою часть работы гораздо быстрее остальных. В результате чуть ли не весь завод встал!

– Джон, дорогой мой, перестаньте, прошу вас! Более скучной темы и придумать нельзя!

Она ласково улыбнулась ему, попросила зажечь ей сигарету, и он снова погрузился в дружелюбное молчание.

О войне практически не упоминали. Скорее, сплетничали о выдающихся фигурах. Генерал де Голль: «Такой упрямый, ни следа знаменитой французской галантности!» – заявил офицер, ночевавший в Военном министерстве. А генерал Исмей, как выяснилось, бывший префект в чьей-то школе: «Обаятельный, со всеми ладит». Перевыборы президента Рузвельта вызвали единогласное одобрение.

– От него куда больше шансов дождаться помощи, пусть даже молчаливой, чем от республиканца.

Разговор начал приобретать сугубо техническое направление: мужчины обсуждали сделку Черчилля на пятьдесят американских эсминцев. Женщины щебетали о детях.

– Представляете, Джонатан расплакался из-за того, что мы не стали устраивать фейерверки на день Гая Фокса!

Тяжелой волной накатывало разочарование, но тут офицер, сидящий напротив, наклонился и сказал едва слышно:

– Вы прелестны! – и посмотрел на нее с таким восхищением, что она покраснела и не нашлась с ответом.

Он улыбнулся.

– Я смотрю, эсминцы – не ваша тема.

– Совсем нет! Кого они вообще могут интересовать?

– Должен признаться, мне приходится – я на нем служу.

– А… – Как неудобно получается, когда ничего не знаешь о человеке! – Извините…

– А что вас интересует?

– Я учусь на актрису. То есть училась – школу закрыли из-за налетов.

Дальше стало проще: она рассказала ему, как ходила на прослушивания репертуарных театров безо всякого успеха, что ее школу, возможно, эвакуируют куда-нибудь за город, что она всегда мечтала играть мужские роли в пьесах Шекспира, что ее семья против – нужно заниматься серьезной работой и приносить пользу. К тому времени добрались до десерта.

– А что вы не едите пудинг? Безумно вкусный!

– Я их вообще не ем, – соврала она, стараясь казаться взрослой.

– Правда? А я так обожаю, и чем гуще, тем лучше. В школе я больше всего любил пудинг на сале с патокой.

Луиза слегка опешила.

– Ну, мне тоже нравится… Просто я уже наелась…

– Очень мудро с вашей стороны.

Тут его кто-то позвал, и она съела несколько ложек шоколадного мусса, чтобы не показаться грубой. Подняв голову, Луиза поймала ободряющий взгляд Гермионы. В начале вечера та представила ее гостям, сказав: «Это моя новая доченька». Ах, если бы она и вправду была моей матерью, подумала Луиза. Невероятно шикарная в алом шелковом платье, изящно облегающем фигуру, с разрезом на боку, и атласных туфлях в тон. От нее пахло гардениями (Луиза знала это лишь потому, что спросила); по всей квартире витал тонкий аромат, как будто хозяйка прошла и оставила после себя душистый след.

– Это «Беллоджия», – пояснила Гермиона еще до приезда гостей, деловито прохаживаясь вдоль стола: выравнивала ножи и вилки, скручивала салфетки, ощипывала розы, велела официанту сменить бокалы для кларета. Все выглядело безупречно. Луиза отметила, что официантов вовсе не раздражают ее придирчивые замечания, произносимые тягучим, властным тоном.

– Совершенно не выношу стеклянные масленки – поменяйте! – распорядилась она. – Я же сказала – нужен белый фарфор! И чтобы никакой петрушки, будьте любезны.

– Да, миледи, – и кидались выполнять ее распоряжения.

После ужина все перебрались в гостиную и разместились в пухлых креслах с позолоченными ножками – немного напомнило дом Стеллы. Подали кофе с подходящим по цвету сахаром. Тот, что восхищался ею, сел рядом. Кажется, его звали Майкл, но она постеснялась спрашивать фамилию, ведь их представили вначале.

Однако тут Мэрион спросила:

– Ну, как поживает знаменитая картина? Уже готова? Когда же мы ее увидим?

– Я оставил ее в холле.

– Я непременно тебе покажу! Майкл, будь добр, принеси!

Это был портрет Гермионы в полный рост: в темно-сером атласном платье у белого мраморного камина, рука покоится на каминной полке. За ее спиной, по другую сторону очага, темный, грязновато-желтый бархатный занавес. Волосы, черты лица – все вроде бы передано верно, и в то же время нет ощущения самой Гермионы, ее подлинного характера. Ткань платья, тяжелые складки бархатного занавеса, белый мрамор с прожилками – мельчайшие детали выписаны безупречно. Словом, блестящая картина – однако не сказать, чтобы хороший портрет. К счастью, Луизе не пришлось высказываться – и без нее все хором восклицали:

– Фантастически! Так похоже на тебя! А я боялась, что это будет одна из тех современных работ, где ничего толком не разберешь!

– Он мне льстит, – заметила Гермиона. – С другой стороны, я бы, наверное, рассердилась, если б вышло иначе.

Гости довольно быстро исчерпали возможные реплики, однако Луиза отметила, что Майкл долго и серьезно смотрел на портрет, словно впервые видел.

Вскоре поступило предложение отправиться в ночной клуб.

– Так ведь тревогу объявили! – возразил кто-то.

– Ну и что? Ее каждый день объявляют! Я не собираюсь позволить херру Герингу испортить мне ночную жизнь.

– Я, пожалуй, пас, – заявила Мэрион. – У меня завтра ночное дежурство. Я и так страшно не высыпаюсь. А ты иди, Фрэнк, если хочешь.

– Нет, я отвезу тебя домой и вернусь в бункер. Хоть я и штабист, но работы у нас тоже хватает.

В итоге собрались лишь четверо: Гермиона, Джон-молчун, Луиза и Майкл. Решили отправиться в «Астор» на Беркли-сквер.

На входе было ужасно темно, однако вскоре глаза привыкли. Гермиону здесь знали, и, несмотря на полный зал, им быстро нашли столик. Заказали шампанское. Майкл попросил содовую.

Гермиона пригласила Майкла на танец. Слегка разочарованная, Луиза осталась в компании Джона, который тоже, судя по всему, был раздосадован.

– Потанцуем? – только и сказал он.

Впрочем, он оказался хорошим танцором и искусно уворачивался от других пар на переполненном пятачке.

– Вам понравился портрет? – спросила она ради приличия.

– Я в этом ничего не смыслю, – признался Джон, – но мне кажется, кто угодно может нарисовать хороший портрет Гермионы.

– Она самая шикарная женщина из тех, что я знаю.

Тут он оживился.

– Правда же? И притом чертовски умна! Восхитительная женщина! Вы давно с ней знакомы?

– Они с мамой старые подруги. Хотя вряд ли можно сказать, что знаешь друзей родителей.

– Наверное.

Помолчав, он спросил:

– А с Майклом вы знакомы?

– Нет, раньше не встречала. А как его фамилия?

– Разве вы не знаете? – Почему-то это обрадовало Джона. – Он ведь у нас знаменитость, известный портретист. Его картины стоят целое состояние. Гермиона ни за что не смогла бы себе позволить такую роскошь: кто-то подарил ей портрет, только она не говорит, кто… – Он снова помрачнел.

– Когда же он его написал, если служит на флоте – на эсминце, кажется?

– А он был в отпуске по болезни – аппендицит. Оперировал судовой врач; видимо, не совсем удачно, так что его отпустили на полтора месяца.

Оркестр умолк, и они вернулись к столу.

Когда пришла ее очередь танцевать с Майклом, выяснилось, что он – великолепный танцор. Играли квикстеп, и он закручивал ее в немыслимые фигуры. Луиза изо всех сил старалась не отставать.

– Просто расслабьтесь и повторяйте за мной, – посоветовал он, однако ей это совсем не показалось «простым».

– Извините… Я не слишком хорошо танцую.

– Ерунда! У меня было больше практики, только и всего: мы каждую неделю ходили в Хэммерсмит-Пэлис. Вот, смотрите: когда я вас поворачиваю, двигайтесь в единственно возможном направлении.

Тем не менее на деле все казалось гораздо сложнее, чем на словах.

– Остальные танцуют, – заметил он. – Давайте вернемся за столик и поговорим. Эсминцы – не самый мой главный интерес. До этого меня куда больше занимали лица – а у вас невероятно красивое лицо. Я бы очень хотел вас порисовать. Многие считают мои картины вульгарными; пожалуй, они и правы. Зато я неплохо рисую карандашом. Так когда я смогу вами заняться?

– Не знаю… – Ее так ошеломил комплимент, что хотелось поскорее заглянуть в зеркало и проверить, насколько она изменилась. – Я в городе всего на одну ночь. Родителям не нравится, когда я остаюсь в Лондоне.

– Конечно же, они правы. Тогда, может…

И тут случилось нечто из ряда вон выходящее: раздался оглушительно громкий взрыв, стены покачнулись, словно пытаясь устоять на месте. С жалобным звяканьем затряслись подвески на люстрах, дрогнули на столах маленькие лампы с красным абажуром, и даже шампанское заплескалось в фужерах. Кто-то испуганно выдохнул. Одна женщина ойкнула неестественно высоким голосом. Все происходило одновременно: казалось, время остановилось. С потолка отвалился небольшой кусочек штукатурки и очень медленно приземлился прямо на их столик. Луиза так и застыла, не шевелясь.

Майкл взял ее за руку.

– Какая вы храбрая девушка! – воскликнул он. – Я собирался сказать: «Приезжайте к нам в Уилтшир на выходные, мама будет рада с вами познакомиться». Теперь же я просто уверен в этом.

– Бомба? – спросила она.

– Да, и довольно близко.

К столу вернулись Джон с Гермионой.

– Это уж слишком! – капризно протянула Гермиона. – Даже повеселиться нельзя – обязательно испортят настроение! Давайте закажем еще одну бутылку шампанского, чтобы взбодриться.

Подошедший официант рассказал, что, по слухам, бомба ударила в церковь на Пикадилли. Некоторые спешно покидали ресторан, однако Гермиона решила остаться.

– В конце концов, они пока еще не сыплются нам на голову. – Она поглядела на Луизу. – Как ты, лапочка? Нормально?

Луиза молча кивнула. Хоть ее и назвали храброй, на деле ее слегка потряхивало.

Было уже далеко за полночь, когда они с Гермионой наконец вернулись домой. Снимая накидку в холле, Гермиона заметила:

– Ты имела большой успех у Майкла Хадли. Вы хорошо провели время?

– Да, вечер был просто чудесный! Я вам так благодарна за приглашение!

Луиза поцеловала душистое, изящной лепки лицо. Гермиона легонько похлопала ее по щеке.

– Учти – он тот еще сердцеед. Не увлекайся им чересчур, ладно, милая?

– Не буду.

Луиза ответила так лишь потому, что это от нее ожидалось, но в глубине души задумалась: смог бы он и вправду разбить ей сердце – и главное, стал бы?

Гермиона бросила на нее испытующий взгляд и хотела что-то сказать, но передумала.

Луиза уже разделась и чистила зубы, когда она тихо постучала в дверь.

– Совсем забыла сказать: утром я уйду рано, так что мы не увидимся.

– Вы пойдете на фабрику?

– Да, на свою собственную фабрику. А ты спи. Как проснешься и захочешь позавтракать – позвони, Ивонн принесет. Будь умницей, не опоздай на поезд, а то твоя мать больше тебя не отпустит. Compris?[17] – И она вышла.

Луиза легла в постель. Прозвучал сигнал отбоя. На часах было уже двадцать минут пятого. Бедной Гермионе не стоит и ложиться, подумала она. Едва голова коснулась подушки, как ее сморил сон.

На следующее утро Луизу разбудила горничная: некий джентльмен просит ее к телефону.

– Это Майкл, – раздался в трубке мужской голос. – Майкл Хадли.

– Здравствуйте.

– Я вас разбудил?

Она посмотрела на часы: десять утра.

– Да нет, не очень.

– Я позвонил матери. Она сказала: было бы замечательно, если бы вы приехали к нам на следующих выходных.

– Ну… Боюсь… – Она планировала повидаться со Стеллой.

– Дело в том, что это мои последние выходные в отпуске, мне скоро возвращаться на корабль. Бог знает, когда еще увидимся. Приезжайте, прошу вас, иначе я ужасно расстроюсь.

Она пообещала, что постарается изменить планы.

– Майкл Хадли? Тот, что пишет портреты в стиле Академии? Зачем он тебе вообще? – раздраженно поинтересовалась Стелла. – А, знаю, – добавила она. – Держу пари, он тебе сказал, что ты прекрасна, а ты и уши развесила! – Иногда она просто невыносима! – А его мать – дочь настоящего графа, так что все будет помпезно.

– Откуда ты знаешь?

– Мутти читает светские газеты и журналы, надеется подобрать мне приличного жениха – по крайней мере, так она отговаривается, когда мы ее дразним. На самом деле она просто обыкновенный сноб – обожает читать о высшем обществе.

– Тогда приезжай к нам на следующие выходные – я тебе все расскажу.

– Ладно, приеду, но не за этим. И – Луиза, бога ради, не влюбляйся в него – испортишь себе жизнь! Ты еще слишком молода, чтобы связываться с кем попало.

Упоминание о возрасте неприятно задело. Иногда Стелла напускала на себя покровительственный вид. Самой-то всего девятнадцать, и разница не такая уж большая! Раздражает, когда лучшая подруга считает тебя ребенком.

– Я и не собираюсь ни с кем связываться, – как можно более высокомерным тоном ответила Луиза.

* * *

– Провести выходные с Майклом Хадли, портретистом? И речи быть не может!

– Мамочка, но не с ним же одним – там будут его родители! У них дом в Уилтшире. Он в отпуске, но вскоре возвращается на корабль.

Уже лучше, но все равно не прокатило. Мать позвонила Гермионе, та дала ей номер леди Циннии, и мама позвонила прямо к ним домой – так унизительно! И в то же время еще больше захотелось поехать. Наконец мама дала согласие и принялась суетиться насчет одежды, донимая всякими нудными требованиями вроде «не носить брюки». В конце концов Луиза надулась и вообще потеряла интерес к поездке.

И лишь сидя в вагоне – в твидовом костюме, чулках и приличных туфлях (боже, видели бы ее друзья из актерской школы – она бы со стыда сгорела!), с сумочкой (в их кругу принято было носить плетеные сумки, в которых удобно прятать противогаз) и маминым дорогим чемоданом, на вымытых волосах элегантный шарфик, – она почувствовала одновременно радостное предвкушение и легкую нервозность. Она и так, и сяк пыталась успокоиться: внушала себе, что актрисе необходимо набираться впечатлений о разных типажах, что он наверняка не придавал своим словам особого значения – да и что, собственно, он такого сказал? Тут она вспомнила: «Вы прелестны!» – это действует как двойной бренди на голодный желудок. В ее семье не принято упоминать – тем более обсуждать! – внешность, за исключением матери, которая вечно ее критиковала. Луиза хорошо знала, что неуклюжа: уроки танцев в школе подтвердили уничижительные замечания. Никто еще ни разу не сказал ей, что она симпатичная, не говоря уж о большем. Неужели он – единственный человек в мире, который считает ее прелестной? У художников странные вкусы: иногда им нравятся толстые, неряшливо одетые люди или те, чьи лица никак нельзя назвать красивыми в общепринятом смысле. Может, он – один из таких? И вообще, почему ее это так волнует? В глубине души таилось наивное, смутное предположение: влюбляются во внешность, а если не за что зацепиться, то и остальное не заметят. Помимо амбициозных карьерных планов, Луиза, как и любая юная девушка, втайне мечтала стать для кого-то единственной, незабываемой. Не то чтобы она вышла на охоту – скорее, мечтала примерить на себя роль желанной добычи.

Майкл встретил ее на платформе. На нем был свитер с воротником «поло» и поношенные серые брюки. Глядя на его коренастую фигуру, Луиза невольно сравнила себя с Лидией и Китти Беннет, которые были помешаны на мундирах – к счастью, она совсем не такая! Как полезно читать Джейн Остин – а то, пожалуй, она поймала бы себя на мысли, что в мундире он смотрится куда интереснее.

– Ваш поезд задержался совсем немного, – сказал он, забирая у нее чемодан. – С другой стороны, это «немного» показалось мне вечностью. Здорово, что вы смогли приехать. Мама ужасно хочет с вами познакомиться.

Огненно-рыжее солнце клонилось к закату, оставляя за собой холодное полупрозрачное небо. Дорога вилась меж обширных полей золотистого жнивья, похожего на объемную вышивку меж покатых плеч меловых холмиков, пестроватых в надвигающихся сумерках. Здесь было гораздо просторнее, чем дома: куда меньше деревьев, да и те грациозно склонились под напором ветра. На большой скорости машина выбиралась из долины наверх, мимо притихших деревушек, почти безжизненных, если бы не редкие клубы дыма, вьющиеся из труб. Вскоре они въехали в небольшую рощу, и дорога плавно перешла в подъездную аллею.

– Вот мы и дома, – сказал он.

Лес постепенно редел, стало видно изгородь по обеим сторонам дороги; вскоре перед ними выросла темная громада здания. Говорили мало: Луиза поинтересовалась, кто у них гостит; Майкл ответил, что никого – только он и родители. Машина остановилась, и она вышла, слегка подрагивая на сквозняке, пока он доставал из багажника чемодан.

Пройдя сквозь две двери – вторая большей частью из стекла, – они вошли в просторный холл; лестницы по обеим сторонам вели на галерею. Откуда-то возник престарелый слуга и объявил, что чай подадут в библиотеке.

– Хорошо, – кивнул Майкл. – Это чемодан мисс Казалет; попросите Маргарет отнести его наверх, ладно? – Он повернулся к ней, развязал шарф и ободряюще улыбнулся: – Ну вот, моя красавица!

Взяв ее за руку, Майкл провел ее через массивную дубовую дверь по коридору к еще одной двери: за ней открывалась квадратная комната, полностью уставленная книгами, за исключением огромного каменного очага, напротив которого располагались три софы. На одной из них полулежала хрупкая седая женщина и что-то вышивала на круглых пяльцах.

– Мама, познакомься, это Луиза.

Подойдя ближе и пожав протянутую руку, она поняла, что та совсем не так стара, как ей показалось из-за седых волос. На ней был голубой стеганый жакет из японского шелка, расшитый цветами и птицами, и толстая белая шерстяная юбка; в крупных, но весьма изящных ушах – серебряные серьги, по форме напоминающие рыбу.

– Луиза, – повторила она. Бледно-голубые глаза смотрели на девушку с мудрой проницательностью; та почувствовала себя насквозь прозрачной. – Добро пожаловать!

Повернувшись к сыну, леди Цинния добавила:

– Ты был прав, Майки: она и вправду хорошенькая.

Это прозвучало с некоторой долей покровительственного снисхождения, и Луизе стало неловко.

– Где же чай?

– Я позвонила, как только услышала твою машину.

– А Судья?

– Как всегда, работает. Присаживайтесь, Луиза, расскажите о себе.

Однако приглашение еще более усилило ее зажатость, и потому на все вопросы Луиза отвечала скучно и односложно, поедая горячие булочки с ежевичным джемом и вишневый пирог.

– Мой любимый! – воскликнул Майкл, и Луиза успела заметить мимолетную самодовольную улыбку, скользнувшую по лицу матери.

– Правда, милый? Как тебе повезло!

Деликатно слизывая джем с пальца и протирая его белоснежным платком, она добавила:

– Вы должны непременно что-нибудь для нас изобразить вечером.

О боже, подумала Луиза, только не это!

После чая Майкл достал пачку «Синиор Сервис», предложил ей одну и галантно помог прикурить.

– Вы курите? – удивилась леди Цинния. – Это было модно во времена моей молодости. Правда, мать всегда говорила, что курящие девушки вульгарны.

– Ой, мама, послушать бабушку в твоем исполнении, так все вульгарно, за что ни возьмись! Времена давно изменились. Конечно, если тебе не нравится, что мы курим здесь…

– Милый, я вовсе не собираюсь тебе указывать, что делать, а чего не делать. Я просто подумала: если Луиза планирует стать актрисой, ей следует поберечь голос…

После чая Майкл пригласил ее посмотреть студию и повел бесконечной чередой мрачных коридоров наверх, в другой конец дома, в просторную комнату с рядом слуховых окон.

– Подождите минутку, я только сделаю затемнение, – сказал он, опуская ставни, затем включил ужасно яркий свет. Полы в комнате оказались деревянные, приятно пахло краской. Майкл открыл маленькую железную печь, усадил Луизу в кресло и предложил еще одну сигарету.

– Не бойтесь маму. Ей неприятно, когда люди ее боятся. В то же время она имеет склонность немножко дразнить новых знакомых, слегка припугивать. Дайте ей отпор, держите оборону – ей это понравится. У нее проблемы с сердцем, а ведь она всегда была такой активной, поэтому ей сейчас нелегко. И, конечно же, она слишком переживает из-за меня, хотя ни за что не признается.

Он сам себе противоречит, подумала девушка. Как это возможно: давать отпор человеку с больным сердцем и в постоянной тревоге? Вслух же она сказала:

– Только пусть она не заставляет меня играть – я потеряю голос от страха. Честное слово, страшнее нету ничего!

– Милая моя Луиза, мы все будем играть вечером: к обеду ожидаются гости, а мама обожает шарады, так что не вы одна. Хотя я уверен, что вы нас всех за пояс заткнете – вы же профи и все такое.

– И много будет народу?

– Приедут наши соседи, Элмхерсты. А теперь расскажите о себе – я хочу знать все до мельчайших деталей.

Ему действительно было интересно, а не просто любопытно, как его матери, и потому Луиза отважилась пуститься в весьма занимательное (по его мнению) описание своего семейства. К примеру, она блестяще спародировала своих двоюродных бабушек, чем вызвала его неподдельный смех. Еще она рассказала про дядю Рупа, на что он искренне посочувствовал, и об уроках с Полли и Клэри – «разумеется, до того, как я выросла». О кулинарной школе, о своей близкой подруге Стелле и снова о горячем желании присоединиться к репертуарному театру в Девоне, «если бы только родители отпустили!».

– Они хотят, чтобы я научилась печатать и выполняла какую-нибудь скучную работу для пользы дела, – заключила она. – Хотя кто знает, может, и позволят – все-таки последний год…

– Пока вам не исполнится восемнадцать?

– Откуда вы знаете, сколько мне лет?

– Спросил у Гермионы, она сказала, что вам всего семнадцать.

– Семнадцать с половиной, – уточнила она, чувствуя всю ничтожность своего возраста.

– И какие замечательные семнадцать с половиной! – отозвался он.

Она захотела посмотреть картины, повернутые к стене.

– Вам они не понравятся: ничего современного, новаторского. Просто я пишу легко – на многих это производит впечатление, и люди платят за них приличные деньги.

Портреты женщин чем-то напоминали тот, что она видела у Гермионы: в вечерних платьях, большей частью в драгоценностях, они сидели в огромных позолоченных креслах или грациозно опирались на софу, на лицах играла легкая тень улыбки. Луиза не знала, что и сказать. Впрочем, две из них выделялись из общего ряда, хотя Майкл не стал заострять на них внимание. На одной была изображена очень привлекательная девушка в костюме для верховой езды, на второй – юноша в голубой рубашке в клетку, поразительно красивый, в манере сказочного фавна. Трудно сказать, чем эти картины отличались от остальных; разве что помимо идеализированной, немного неестественной красоты, девушка выглядела глуповатой, а юноша – дерзким. Воспитанная мисс Миллимент, Луиза привыкла считать, что качественная живопись написана давно ушедшими мастерами. До этого ей ни разу не приходилось видеть современную работу, не говоря уже о личном знакомстве с художником – за исключением дяди Рупа, конечно же. С другой стороны, она только сейчас поняла, что принимала дядины работы как должное, вне критики.

– Вижу, вам не нравится, – прервал ее размышления Майкл. – Дешевые и вульгарные – как я сам.

– Вы серьезно?

– Абсолютно! Я второсортен, что, впрочем, не так уж плохо; большинство было бы и этому радо.

– А вы – не большинство?

– Нет, конечно! Я так же необычен, как и вы.

Она нерешительно взглянула на него, пытаясь понять, не смеется ли он над ней.

– Милая Луиза, я нисколько не смеюсь над вами. Вы не устаете меня удивлять: знаете Шекспира наизусть, не боитесь бомб и… не знаю, все, что угодно! С первого взгляда я понял, что вы – особенная, и не ошибся!

Она не успела ответить – прозвучал гонг, и Майкл поднялся.

– Пора одеваться, – пояснил он. – Я покажу вам комнату.

Они прошли по коридору мимо главной лестницы и свернули в следующий.

– Ванная в конце коридора, если хотите – еще есть время. Я приду за вами через полчаса.

За эти выходные Майкл сделал два ее карандашных рисунка, вывез покататься верхом (он оказался блестящим наездником: у него даже имелись кубки различных соревнований, включая «Олимпию» и «Ричмонд»); играл с ней в шарады – без особого таланта, зато весьма раскованно и с явным удовольствием; играл на пианино со слуха и пел всякие милые песенки вроде «Не отдавайте дочь на сцену, миссис Уортингтон». При этом он никогда не переставал восхищаться ею, что бы она ни говорила и ни делала. В понедельник утром он посадил ее на поезд, поцеловал в щеку и велел писать.

– А сам-то он какой? – допытывалась Стелла на следующих выходных, выслушав восторги Луизы.

– Ну я же все рассказала!

– Ничего ты не рассказала – просто перечислила, чем вы занимались. Видимо, тебя так поразило величие и пышность, гонг к ужину и все такое, что ты ничего интересного и не заметила. Как он выглядит?

Луиза призадумалась.

– Забавно… Если бы я описала его внешность, ты бы решила, что он скучный, но это совсем не так – он страшно обаятельный!

– Продолжай.

– Ну… Волосы русые, не особенно густые. Думаю, рано облысеет. Конечно, он уже и так немолод – тридцать два года как-никак. Глаза бледно-голубые, скорее даже сероватые, но взгляд очень прямой и жесткий. Довольно крупный лоб…

Тут Луиза примолкла: у Майкла намечался второй подбородок, и ей почему-то не хотелось об этом упоминать.

– Нос маленький, – добавила она.

– Прямо вижу как живого, – фыркнула Стелла.

– Очень приятный голос; пожалуй, это в нем самая выдающаяся черта.

Воцарилось молчание.

– Думаешь, я слишком зацикливаюсь на внешности? – спросила Луиза, заняв оборонительную позицию.

– Нет. Каждый человек должен обращать внимание на то, что перед ним; главное – как он это воспринимает. Расскажи мне о его родителях.

Тут Луиза оживилась и в красках живописала первое впечатление о хрупкой леди на софе, которое впоследствии развенчивалось с каждым днем.

– Очень властная особа. Придумывает и сама делает украшения и много всего другого. Раньше лепила горшки, тарелки, но из-за больного сердца пришлось бросить. На Майкла она надышаться не может. Мне кажется, для нее он – свет в окошке.

– А муж?

– С ним она мила и приветлива, он ее явно боготворит. Впрочем, он почти все время работал у себя в кабинете, я видела его лишь за столом. Ко мне ужасно добр. Знаешь, бывают такие люди: выяснят, чем ты интересуешься, и стараются поддерживать разговор на эту тему. И еще он знает все на свете. И так не только со мной: когда к ужину приехали гости, он взял на себя заботу о двух девушках, которые ужасно заробели в обществе Ци.

– Кого?

– Так все зовут леди Циннию. А вот молодые люди ее просто обожали, вечно толпились вокруг.

– Похоже, она не любит женщин, – заметила Стелла.

– Да, пожалуй.

– В таком случае берегись.

– Она пригласила меня снова.

– Ради Майкла, наверное. Это вовсе не значит, что ей нравишься ты сама.

– Может, ты и права…

Это прозвучало столь безутешно, что Стелла засмеялась и обняла Луизу за плечи.

– Не грусти! Все это ерунда, ведь самое главное – стать знаменитой актрисой, не правда ли?

– Ох, перестань! Мне даже этого не позволят! Заставят выполнять какую-нибудь скучную работу, а там уже поздно будет! Мне кажется, всю свою жизнь я топчусь на месте – и вот, когда на горизонте забрезжил шанс, проклятая война все испортила!

– Многим не дано заниматься любимым делом во время войны.

– Неправда! Вот мой отец, к примеру, с большим удовольствием налаживает оборону аэродрома. Ему совсем неохота возвращаться домой и разбираться с лесопилкой. И потом, я уверена, многим нравится воевать. Я знаю, ты считаешь меня эгоисткой… Я только хочу сказать, что большинство ничем не лучше – просто у них совпали интересы, вот и все.

Чем дальше она рассуждала, тем хуже ей становилось. Вот сейчас Стелла скажет, что тысячи людей, оставшиеся без крова, вряд ли с ней согласятся, поэтому Луиза быстро добавила:

– Конечно, я понимаю, как мне повезло по сравнению с остальными, и все же от этого не легче, только чувство вины мучает.

– Ладно, – спокойно отозвалась Стелла. – Давай вернемся к Моцарту.

– Только медленные. Ты же знаешь, другие я не умею.

Целое утро они провели, играя на двух пианино. Ни одна не была особенно талантлива, но музыка доставляла им большое удовольствие. Стелла лучше читала с листа и готова была браться за работу без подготовки, а Луиза не практиковалась месяцами, однако обе прощали друг другу промахи, останавливались и начинали заново, пока совсем не замерзли – огонь в камине еле тлел, все тепло уходило в трубу (не зря бабушка всегда играла в митенках).

Стелла обожала гостить chez[18] Казалет, утверждала, что в деревне жить лучше, чем «в коробке» – довольно несправедливое описание родительской квартиры. Что ей на самом деле нравилось, так это отсутствие у членов семьи интереса к делам и мыслям друг друга. Никаких перекрестных допросов, никаких дотошных «вскрытий» каждого их с Питером движения – настоящего или воображаемого. Как бы ей хотелось иметь собственное жилье! Если бы Луиза присоединилась к ней у Питмана, они могли бы снимать квартиру на двоих и работать где-нибудь вместе: в Министерстве информации, на Би-би-си или еще где. Однако Луиза упорно цеплялась за идею стать актрисой за год – точно так же, как Стелла отказалась поступать в университет, – она снова и снова повторяла, что не желает быть отрезанной от происходящего. «Я хочу участвовать в войне», – говорила она. В конце концов отец сдался – не потому, что она была права, уточнил он, а потому, что ей пора начинать учиться на собственных ошибках. Обо всем этом Стелла рассказала Луизе, и та заметила, что все родители одинаковы – вечно усложняют жизнь, как только у тебя появляется собственное мнение.

– Жаль, что мы не можем поменяться родителями, тогда бы желания у всех совпали.

К ее удивлению, глаза Стеллы наполнились слезами, и она вдруг порывисто обняла подругу. Как хорошо, когда она у меня гостит, подумала Луиза. Хотя она ждала, что будет скучать по Майклу, время, проведенное с ним, очень быстро подернулось дымкой нереальности, так что она сама уже едва верила собственным воспоминаниям.

– Если честно, я поехала туда из чистого тщеславия, – призналась она в ту ночь, когда они уже лежали каждая в своей постели.

– Я так и знала. Иногда меня беспокоит твоя неуверенность в себе.

– В смысле?

– Мне кажется, ты зависишь от людей: ждешь, чтобы тебе объяснили, кто ты такая.

– А ты сама знаешь, кто ты, без объяснений?

– На этот вопрос я ответить не могу, потому что в нашей семье всегда говорят о других: восхищаются, обсуждают, критикуют…

– А в моей критикуют меня – и больше ничего.

– Ты про мать? На твоего отца это не похоже. – Стелла видела его лишь однажды, в Лондоне, когда он пригласил их на обед в свой клуб. – Он тебя явно обожает.

Ответа не последовало.

– Вернемся к твоему тщеславию, – сменила тему Стелла.

– Вот сама и возвращайся, если тебе охота, – надулась Луиза. – Я поехала туда потому, что он был первым, кто мной по-настоящему восхищался.

– А как же я?

– Ладно… Первым мужчиной, который мной восхищался.

– Ну, по крайней мере, ты честна сама с собой, – заметила Стелла. – Только не увлекайся чересчур.

– Что ты имеешь в виду?

– История знает множество примеров, когда молодые девушки выходили замуж рано, а потом начинали скучать и киснуть, и последствия были просто ужасны. Вспомни Анну Каренину или мадам Бовари.

– Стелла, ради бога! Во-первых, я не собираюсь в ближайшее время выходить замуж, а во-вторых, Майкл ничуть не похож на Каренина или мсье Бовари.

– Ну знаешь, на Ромео или Хитклиффа[19] тоже не сильно смахивает, судя по описанию, – возразила Стелла. – Даже, я бы сказала, вполне тянет на зануду.

Назревала ссора.

– Все, я ложусь спать, – заявила Луиза с холодным достоинством, – и больше не желаю обсуждать эту тему.

На следующий день Стелла извинилась.

– Не потому, что я отказываюсь от своих слов, а потому, что я неправильно выразилась.

Не очень-то похоже на извинение!

И все равно после отъезда Стеллы дома стало еще тоскливее, чем прежде.

Наконец прибыло письмо на имя матери от мистера Маллони (одного из учителей в театральной школе): ему удалось найти подходящий театр в Девоншире и просторный дом в трех милях, а также некую миссис Ноэль Кастэрс на роль экономки. Луизе предложили стипендию: это означало, что ей придется платить всего два фунта десять пенсов за содержание. После долгих уговоров мать разрешила ехать.

Разумеется, во время сборов не обошлось без ссор: Луиза собиралась взять весь свой гардероб, мотивируя тем, что ей наверняка придется играть современные пьесы и самостоятельно подбирать костюмы. Полли и Клэри, естественно, завидовали.

– Надеюсь, нам позволят приехать и посмотреть, как ты играешь, – сказала Полли. – Везет тебе – ты знаешь, чем хочешь заниматься!

– И так рано закончила обучение, – добавила Клэри.

Тетя Рейч повезла ее в Танбридж Уэллс и купила теплый халат. Бриг дал ей пять шиллингов. Мать вручила двухмесячное содержание – семь фунтов плюс деньги на билет – и сказала, чтобы та позвонила, как приедет. Тетя Сиб связала теплый свитер: «Я хотела приберечь на Рождество, но думаю, тебе понадобится раньше», а тетя Зоуи подарила баночку крема «Элизабет Арден»: «Мажь губы перед сном – очень помогает при обветривании». Лидия отдала ей дневник – оказалось, прошлогодний, но какая разница? «Выбери, что важнее – правильная дата или день недели. Это я сама придумала». На первых двух страницах красными чернилами было выведено: «Моей сестре Луизе от любящей сестры Лидии». «Эти дни уже прошли, так что ничего страшного», – добавила она.

Луиза поблагодарила, растроганная. Теперь, когда она уезжала, все были к ней гораздо добрее обычного. В последний вечер у нее даже возникло мимолетное опасение, что ничего хорошего не выйдет и ей захочется вернуться домой, но она быстро отогнала эту мысль.

Стелла сюрпризом встретила ее на Черинг-Кросс и проводила до Паддингтона; там они купили отвратительные сэндвичи с паштетом и свеклой.

– Где же мы их съедим?

Вокзал был переполнен, ни одного свободного места.

– На платформе, – решила Стелла. – Я куплю билет.

Они присели на чемоданы, которые сами тащили от такси, чтобы сэкономить на носильщике и купить сигарет.

– Я буду по тебе ужасно скучать!

– И я!

– Ну, у тебя хоть приключения впереди.

– Знаю… Я правда буду скучать. Пиши, ладно?

С крыши свалились куски подтаявшего льда, и их обрызгало ледяной водой.

– Чуть не забыла! Тетя Анна испекла специально для тебя. – Стелла пошарила в сумке и достала коробочку. – Ее фирменные кексы с корицей. Все стряпает и стряпает, бедняжка.

– Ой, спасибо! Поблагодари ее от меня.

– Сама напиши и поблагодари. Ей совсем никто не пишет.

– Ладно. Как бы я хотела, чтобы ты поехала со мной!

На этом темы для разговоров исчерпались, и обе вздохнули с облегчением, когда на станцию медленно вполз длинный, мрачный поезд.

– Так, давай найдем тебе местечко получше. Ты не хочешь доесть мой сэндвич?

– Нет, спасибо.

Они отдали чемоданы в багажное отделение и нашли место в уголке.

– Я пойду, – сказала Стелла. – Не люблю прощаться.

– Ладно.

Девушки обнялись, и Стелла ушла. Луиза долго смотрела ей вслед, но та не обернулась.

От скуки Луиза представила, будто попрощалась со своим суженым, любимым и единственным, с которым ее разлучила жестокая судьба: ей пришлось возвращаться в Девон выхаживать брата, медленно умирающего от неизлечимой болезни. Преисполнившись невыносимой печали и героической жертвенности, она даже заплакала, однако спохватилась, когда в купе зашла пожилая пара. Луиза тут же принялась чихать и сморкаться что есть сил. Те переглянулись, достали чемоданы и вышли из купе. Луиза уже воображала, как будет всем рассказывать про удачный способ избавиться от соседей, но тут вошли две дамы средних лет. Она снова чихнула несколько раз подряд, однако не сработало: они лишь неприязненно покосились на нее и устроились подальше. Неужели придется теперь всю дорогу чихать? Поразмыслив, Луиза решила, что не стоит. А если спросят, скажет, мол, на вокзале у нее случился приступ сенной лихорадки.

Поезд тронулся. Он шел медленно и часто останавливался на станциях и между ними. К четырем часам стемнело, и старый проводник опустил жалюзи. Луиза начала волноваться, как бы не пропустить станцию: все названия были затемнены, но проводник успокоил ее, пояснив, что названия объявляют на остановках, и ей выходить без десяти шесть. Дамы-соседки съели неимоверное количество еды, завершив трапезу чаем из термоса, при виде которого Луизе ужасно захотелось пить. Она достала кексы тети Анны и принялась очень медленно есть, читая Станиславского «Работа актера над собой» и надеясь, что кто-нибудь спросит ее о театре. На одной из станций поезд оккупировали моряки. Они заполнили вагон, многие курили в проходах. Их форма выглядела до того новенькой, что походила на маскарадный костюм, огромные ботинки и вещмешки сильно затрудняли путь в уборную. Пробираясь мимо, Луиза слышала за спиной волну шуточек.

Вернувшись на место, она убрала Станиславского и достала «Дом стрелы» – увлекательный детектив с заносчивым инспектором Гано в главной роли. Моряки вышли в Эксетере. К тому времени, как она добралась до своей станции, в купе уже никого не осталось, и ей пришлось с усилием опустить окно, чтобы открыть дверь. Снаружи было темно, хоть глаз выколи, и ужасно холодно. Луиза стояла на платформе с двумя тяжелыми чемоданами по бокам – оба за раз не унести.

Тут к ней подошел человек с фонарем.

– Вы в Стоу-хаус?

– Да.

– Это ваш багаж? Идите за мной.

Она благодарно уселась в побитое старое авто, пахнущее сырыми молитвенниками.

– Мне нужно забрать еще двоих, – сообщил шофер, укладывая ее чемоданы.

Вскоре подошли остальные: юноша по имени Рубен, второкурсник, и новенькая, Матильда. Втиснувшись на заднее сиденье, все ехали молча, не зная, что сказать друг другу.

В темном холле с мозаичным полом их ждал Крис Маллони, полный театрального гостеприимства. На нем были все те же бесформенные твидовые брюки, грязно-белые теннисные туфли и серый свитер с воротником «поло», налезающим прямо на уши из-за короткой шеи. Надо всем этим возвышалась куполообразная лысина, которую венчала шерстяная кепка. Под тундрой нависших бровей весело блестели карие глаза. Поговаривали, что нос ему сломали еще в юности.

– Милые мои! – воскликнул он. – Добро пожаловать в Эксфорд!

Луиза, мимолетно прижатая к его объемистому, но неожиданно твердому животу, натянуто улыбнулась. В последнюю встречу он довел ее до слез, заставляя повторять одну и ту же фразу снова и снова и каждый раз объясняя, что у нее получается все хуже и хуже. В Лондоне к нему относились с благоговением, поскольку он, несомненно, добивался результатов. У Маллони было два главных оружия: напускной гнев и искренняя сентиментальность, и он пользовался ими на всю катушку.

– Экономка проводит вас в комнаты, – пообещал он несколько ироничным тоном, словно заключая этот титул в кавычки. – Экономка!

На зов тут же явилась какая-то женщина.

– Это Луиза, Рубен и…

– Матильда.

– …Матильда. А это миссис Ноэль Кастэрс.

Он произнес фамилию с некоторым пафосом, словно объявлял выход знаменитости. Миссис Кастэрс оказалась маленькой женщиной, похожей на птичку, с неряшливыми, выжженными перекисью волосами, в халате из голубого атласа, украшенного довольно грязным кружевом. В руке она держала листок бумаги.

– Милые, – произнесла она с явным акцентом, беспомощно вглядываясь в список. – Ах, да! Луиза! Вы будете жить с Гризельдой. Пойдемте!

Комната была маленькой, с двумя кроватями, двумя комодами и сервантом.

– Днем из окна открывается вид на море. Ничего?

Ее выцветшие задумчивые глаза блестели из-под огромных фальшивых ресниц синего цвета, казавшихся слишком тяжелыми, ненакрашенное лицо блестело.

– Сегодня моя кожа отдыхает, – пояснила она и удалилась, стуча домашними туфлями на высоких каблуках по темному полу, заляпанному пятнами цвета черной патоки.

Гризельда, судя по всему, уже приехала: на одном из комодов стояли баночки и бутылочки, а также фотография двух людей средних лет в одежде для тенниса. Дальняя от окна кровать явно занята – об этом свидетельствовали противогаз и шерстяной халат, лежащие на покрывале. В комнате было зверски холодно. С потолка свисала единственная лампа в потертом пергаментном абажуре – в постели не почитаешь. Настроение испортилось окончательно. Луиза достала из чемодана теплый свитер и отправилась на поиски ванной.

Дом казался бесконечным, как лабиринт, темные коридоры расходились минимум в трех направлениях. Наконец она увидела приоткрытую дверь и заглянула: в просторной спальне сидели три девушки.

– Я ищу какую-нибудь ванную.

– Единственную, – поправили ее. – И практически единственную уборную. Есть еще одна позади кухни, довольно мрачная, но там ужасно трудная затычка. Я покажу, – вызвалась самая бойкая из троицы, с веснушками на вздернутом носике.

– Меня зовут Бетти Фаррел, – представилась она по дороге. – В кухне немного теплее из-за плиты. Скоро будем ужинать. Я спущусь с тобой вниз и со всеми познакомлю.

В маленькой ванной имелись: ванна, зачем-то выкрашенная изнутри в кремовый цвет, ржавая колонка, кухонная раковина и туалет с деревянным сиденьем. Окно не закрывалось как следует; кто-то напихал в щель куски газеты, но без особого успеха.

В огромной кухне сидело полно народу, и там действительно было гораздо теплее. Крис представил Луизу всем, завершив худенькой неряшливой девочкой моложе остальных с длинной неопрятной косой.

– А это моя бесценная дочь Поппи, на которой держится все хозяйство.

Поппи робко улыбнулась, но промолчала. Сняв с плиты здоровенную кастрюлю, она подтащила ее к раковине и вывалила содержимое в два дуршлага. В воздухе витал запах вареных овощей. Длинный стол был сервирован ножами и вилками.

– Садитесь, милые мои, ужин скоро подадут. Энни, пойди помоги сестре. Давай!

Еще одна девочка, совсем дитя, с длинными светлыми волосами, вынула пальцы изо рта, сняла с плиты очередную кастрюлю и, пошатываясь от тяжести, поставила ее на стол. Избавившись от ноши, она тут же сунула пальцы обратно в рот.

В это время в дальнем конце комнаты худой светловолосый юноша, окруженный стайкой девушек, рассказывал какую-то историю, его то и дело прерывали взрывы хохота. Когда он двинулся к столу, одна из девушек попросила:

– Джей, расскажи про попугая! Ну пожалуйста!

– Давай, пока Крис разрезает!

Юноша оглядел стол: все уже сидели в ожидании. Поппи выгрузила с тележки здоровый кусок мяса сероватого цвета и поставила блюдо перед отцом, Энни левой рукой собирала ложки.

– Про попугая? Ладно.

У Джея был протяжный, слегка педантичный голос хорошего рассказчика. Он пустился в описание умного попугая, принадлежавшего старой леди: согласно анекдоту гордая владелица заставляла его ходить по бельевой веревке. Тут он преобразился в самого попугая: осторожно высовывал лапку, цеплялся за веревку, почти теряя равновесие, затем медленно подтягивал другую лапку. Перейдя на роль рассказчика, он изобразил старую леди, хихикающую от восторга, и снова превратился в попугая – покачиваясь на веревке, поднял голову и произнес сварливым тоном:

– Вам-то смешно, а мне охренеть как сложно!

Все засмеялись. Луиза для вида присоединилась к остальным, но в душе была озадачена. Она ни разу не слышала это слово и не понимала его значения, но интуитивно догадывалась, что мама пришла бы в ужас. Луиза покосилась на Криса, но тот сосредоточенно нарезал мясо. Энни сидела рядом, Поппи у плиты мешала соус. Тут она поймала на себе взгляд Джея: он ничего не сказал, лишь улыбнулся понимающе, словно догадывался о ее мыслях. Луиза покраснела и склонилась над дымящейся тарелкой, чтобы списать разгоряченное лицо на пар от еды.

За обедом говорили о театре. Судя по всему, собирались играть какие-то сцены из Шекспира для местных школ, однако Крис отказался обсуждать состав актеров. После еды двое принялись мыть посуду, остальные разбрелись кто куда. Гризельда оказалась девушкой броской внешности: иссиня-черные волосы, высокие скулы и узкие раскосые глаза. Луиза нашла ее очень привлекательной.

– А что у нас по утрам? – спросила она по пути наверх, в комнату.

– Ну… завтрак. Тостов не будет, потому что тостер сломался. Подают чай с хлебом, маргарином и джемом. Затем мы едем в Эксфорд – три мили в одну сторону, многие голосуют, чтобы сэкономить.

– А на что похож театр?

– Довольно грязный, воняет газом. В гримерных чертовски холодно, в зале половина кресел сломана. Зато он наш, собственный.

– А что делают те, кто не занят на репетициях?

– Лили дает нам уроки вокала.

– Кто такая Лили?

– Миссис Ноэль Кастэрс. На самом деле она – румынка, звезда мюзиклов. Приехала сюда, вышла замуж за Кастэрса, импресарио, а потом он ее бросил – нашел себе молодую, и теперь бедняжка очень несчастлива.

– И поэтому она не спустилась к ужину?

– Да нет, просто у нее сегодня разгрузочный день. Трет морковку или капусту и ест у себя в комнате. Вообще всегда старается следить за здоровьем. Представляешь, часами ходит задом наперед по песку – говорит, это полезно для фигуры. У нее на стене висит портрет королевы Румынии с автографом – какая-то паучья роспись, ничего не разберешь. Она, конечно, с прибабахом, но ужасно милая.

Утром оказалось, что дом выходит окнами на широкое устье: отлив обнажил полосу блестящего песка. На противоположном берегу виднелся ряд маленьких домиков. День был солнечный, морозный. Луиза проснулась в радостном предвкушении. Гризельда, ее соседка, уже оделась.

– Ванная пока еще свободна, если надо, – сказала она. – Сама-то я встаю рано, а то там ужасная очередь.

Умывшись и надев красный свитер от тети Сиб и темно-синие вельветовые брюки, она присоединилась к Гризельде внизу.

Поппи собирала поднос с завтраком для отца. В кухне было нежарко.

– Плита барахлит, – извиняющимся тоном сказала она. – Можно вашу продовольственную книжку?

Посреди стола сидела большая черная кошка и внимательно следила за Энни, которая соскребала остатки мяса со вчерашней кости на блюдечко. Дожидаясь, пока закипит чайник, Гризельда с Луизой ели хлеб с джемом и маргарином.

– Сегодня поедем вместе на автобусе, – предложила Гризельда, – чтоб ты запомнила маршрут.

– Давно ты здесь?

– Меньше недели. Я приехала рано: наш дом разбомбили, и мать не хотела, чтобы я оставалась в Бристоле.

Луиза пришла в замешательство: она только сейчас поняла, что совсем забыла о войне. Вчера за ужином о ней никто не упоминал, а противогазы и продовольственные книжки давно стали обыденностью, так что она уже и позабыла, откуда все пошло.

– Извини, – пробормотала она. – Наверное, это было ужасно.

Гризельда пожала плечами:

– Я не люблю говорить о войне, а ты разве нет?

Остаток дня прошел в волнительной суете. Состояние театра нисколько не волновало Луизу: все равно это был настоящий театр с красным занавесом, подшитым грязной желтой тесьмой. Впервые ступив на пыльную сцену, она испытала восторг – как-никак начало карьеры! Запах газа, старых задников и потертых кресел будоражил кровь, гримерки с бетонными полами, слабым душком старого грима и рядами голых лампочек вокруг заляпанных зеркал – лучшего и желать нельзя! Когда их рассадили на жестких деревянных стульях, объявили пьесы для репетиции и состав, у нее даже голова закружилась от радости. Ей выпало играть Катерину в первом акте из «Укрощения строптивой» и Анну в двух сценах из «Ричарда Бордо». Единственное, что омрачило ее настроение, – неравномерное распределение в труппе: десять девушек и всего четверо юношей. Это означало, что девушкам придется играть через раз, а везучие мальчики будут заняты чуть ли не в каждой сцене. Гризельду выбрали на роль леди Макбет, она играла с Роем – лучшим актером труппы (по мнению Луизы). Кроме того, он репетировал с ней в роли Петруччо, а Джей – в роли Ричарда.

В обед пошли в кафе у реки. Луиза с Гризельдой разделили на двоих жареное яйцо и картошку, разрезая пополам с маниакальной тщательностью и подсчитывая каждый кусочек – обе страшно проголодались.

* * *

За следующие недели Луиза многому научилась – и не только в плане актерского мастерства. Письма домой проходили жесткую самоцензуру: она ужасно боялась, что ее немедленно отзовут, если узнают правду. К примеру, прося денег на проезд и на обеды, она не упоминала, что ежевечернее мясо, картошка и тушеные овощи (больше Поппи ничего не умела) составляли весь ее рацион: они частенько уходили без завтрака, поскольку плита вечно барахлила, а джем с маргарином заканчивались быстрее, чем Поппи успевала пополнить запасы. Кроме того, Луиза умолчала и о ежедневных пеших походах в Эксфорд ради экономии на проезде (для покупки сигарет) и особенно о методе, который многие из них с успехом применяли: лечь посреди дороги и притвориться больной или в обмороке – подвоз гарантирован. Вместо этого Луиза писала о занимательных разговорах по вечерам, о том, как они декламируют поэзию, какие выдающиеся мастера слова Дилан Томас и Т. С. Эллиот. Не вошло в домашние письма и описание вечеринки по случаю чьего-то дня рождения: устроили соревнование, на ком будет меньше всего одежды, и она выиграла с помощью двух почтовых марок и пуховки для пудры. Разумеется, ни словом она не обмолвилась и о сквернословии, вошедшем тогда в моду, и о том, как однажды ночью они напились какой-то желто-зеленой гадости под названием «Стрега» – их угостили голландцы, живущие на лодке в устье реки. А те ужасные недели, когда у Энни обнаружили полную голову вшей, которых успела подцепить вся компания! В Эксфорде кончились расчески с частыми зубьями, им пришлось мыть головы над раковинами ужасной вонючей дрянью. И почтенная «экономка» оказалась в реальности бывшей актрисой без малейших навыков управления хозяйством, которое Крис Маллони держал на плечах своих малолетних дочерей: Полли всего шестнадцать, а Энни – двенадцать. Последняя даже в школе не училась, зато целыми днями читала, ухаживала за котом по кличке Царь Александр и казалась весьма довольной жизнью. К некоторым приезжали родители, останавливаясь в местном пабе, и тогда по молчаливому уговору все вели себя прилично. Не писала она и про то, что все вечно ходили голодные, и что ей удавалось толком вымыться лишь раз в неделю, и что постельное белье до сих пор не меняли… И, наконец, что Крис Маллони был членом «Союза Мира» – коммунистической организации. В письмах к Стелле она была куда более откровенна:

«Знаешь, что самое странное? Хотя мы тут обсуждаем такое, о чем никому бы и в голову не пришло заикнуться дома (в редкие моменты, когда мы не говорим о работе), есть вещи, о которых не принято упоминать – например о войне. Среди нас есть пацифисты, а Крис вообще член СМ. Здесь не читают газет, и хотя у Криса есть радио, он слушает в основном передачи типа «Опять этот человек». Знаешь такую? Классная! А Лили – миссис Ноэль Кастэрс, также известная как «Экономка», слушает музыку. А еще никто не рассказывает о своей семье, о родителях, о том, чем занимались до этого. С другой стороны, на прошлой неделе состоялся очень интересный разговор про лесбиянок, только никто из присутствующих не имел личного опыта на эту тему, так что я ничего особо и не узнала. Девственницей тут быть неприлично, мне кажется. По крайней мере, так считает одна девушка, Эрнестина – ей вроде бы двадцать пять, но выглядит куда старше. Я многое узнаю о жизни и о театре. Один интересный актер, Джей Корен, даже удивился, как мало я прочла, и дал мне роман Эрнеста Хемингуэя – сказал, что это величайший писатель во всем мире. Называется «Прощай, оружие»; там практически все о сексе, но они любят друг друга; потом она рожает ребенка и умирает. Прочти обязательно – улет! Крис нашел нам прекрасные костюмы для пьес Шекспира и разных других. У меня есть настоящее платье, в котором Гвен Франкон-Дэвис играла в «Ричарде Бордо» с Гилгудом! Такое, знаешь, желтое, с изумительным головным убором. А на роль Катерины мне дали обалденное платье из красного бархата, расшитое жемчугом. Правда, в нем ужасно жарко, да и воняет к тому же. Нас бесплатно пускают в кино – это совсем рядом с театром, так что мы забегаем в перерывах между репетициями, смотрим урывками. Мне пришлось ходить на «Частную жизнь Генриха VIII» девять раз, чтобы увидеть весь фильм. Здорово, правда?

Лили дает нам уроки вокала: по два раза в неделю каждому. А еще мы довольно часто помогаем друг другу учить роль – читаем за партнера. Время летит ужасно быстро: на следующей неделе уже премьера! Я так хочу, чтобы ты приехала посмотреть! Думай обо мне в пятницу, в восемь вечера: мы начинаем «Укрощение строптивой». У бедного Роя вскочили жуткие чирьи на шее, и когда он примерил свой круглый воротник, стало еще хуже…»

Луиза остановилась. Стелле писать гораздо проще, чем матери, однако свежие новости исчерпаны…

Ах да!

«Кстати, можешь не беспокоиться за меня и Майкла Хадли: он так ни разу и не написал – значит, попросту забыл о моем существовании».

И буквально на следующий день Луиза получила от него письмо, пересланное из дома. Она сразу поняла, от кого: на конверте стоял штамп «Принято из Королевского Флота» на месте марки. Луиза ушла в старую разбитую оранжерею позади дома, чтобы прочесть спокойно, без посторонних.

«Дорогая Луиза,

Я твердо решил не писать – боялся, что вам это будет неинтересно, – и все-таки не выдержал. Если не хотите получать от меня писем, просто черкните пару строк, и я все пойму. Правда, надеюсь, что это не так…

Сейчас поздняя ночь, и я – дежурный офицер, поэтому мне постоянно приходится делать обходы и прочую рутинную работу, а поскольку я в данный момент единственный офицер на корабле, покоя у меня немного.

Писать ужасно сложно. Запреты, цензура… А еще это первое письмо, которое я вам пишу. Все то время, пока мы в море, у меня перед глазами стоит одна и та же картина: вы в ночном клубе, стены содрогаются, а вы – воплощение достоинства, само изящество – и такая юная! Честно сказать, я немного побаиваюсь вашей юности. Ах, Луиза, только не принимайте меня всерьез, а то я и сам начну относиться к себе серьезно, а это уже будет просто смешно!

Мы славно повеселились тогда, правда? Вы прекрасно играли в шарады – мама под впечатлением. А вот наброски, что я сделал, не отдают вам должного. У меня один с собой. По крайней мере, он напоминает мне о маленьких важных деталях: как загибаются вверх уголки вашего рта, как причудливо надломлена бровь посередине – не треугольником, нет… скорее похоже на маленькую крышу.

Удастся ли вам попасть в репертуарный театр, как вы хотели? Впрочем, вы все равно будете великой актрисой – я в этом нисколько не сомневаюсь. А если – много лет спустя – вы сделаете вид, будто мы незнакомы, я стану каждый вечер приходить на ваш спектакль в Уэст-Энде и всем рассказывать, что знал вас в юности…

Милая Луиза, мне пора идти – надо поправить швартов.

Спокойной ночи.

Вечно ваш, Майкл».

Луиза прочитала письмо залпом, а потом еще раз, очень медленно. Первое любовное письмо… Впрочем, можно ли так его характеризовать? Она снова перечитала, стараясь сохранять хладнокровие. Он написал «Милая Луиза», но здесь все зовут друг друга «милыми», даже когда говорят всякие гадости – это вовсе ничего не значит. Слова «не принимайте меня всерьез» могут означать, что он и вправду этого не хочет. А вот упоминание лица, бровей, губ, изящества… С другой стороны, человек может просто нравиться внешне, без романтической привязанности. К тому же он такой взрослый, опытный – наверняка встречал сотни девушек. Конечно, он ей льстил, но ведь он был первым! Надо признаться, это распаляло воображение. Луиза попыталась успокоиться, однако рука с письмом заметно дрожала. Это было так… по-взрослому (популярное в их среде выражение) – получать подобные письма. Луиза внимательно прочла еще раз, затем сложила в конверт и убрала в сумку, чтобы перечитывать на досуге.

В четверг прошла генеральная репетиция; она длилась с десяти утра до полдвенадцатого ночи – каждую сцену приходилось повторять дважды, чтобы все девушки поучаствовали. Вечером Крис послал пару человек за рыбой и картошкой для всех, а Лили кипятила чай литрами в одной из гримерных.

Луиза ощущала полное фиаско. Не то чтобы она забывала текст, скорее, играла безэмоционально – в отличие от Роя, который неизменно держал планку профессионала. Крис сидел в зале и делал замечания; рядом с ним устроилась какая-то женщина, таинственным образом возникшая несколькими днями ранее, и записывала за ним.

Замечания совершенно выбили ее из колеи.

– Ты должна его хотеть – с самого начала! – бушевал он. – А ты словно распекаешь почтальона, который запоздал с доставкой. Ну, давай, ты же понимаешь, о чем я!

Беда в том, что на самом деле Луиза ничегошеньки не понимала, но скорее умерла бы, чем призналась в этом. Как нужно себя вести с незнакомцем, которого считаешь сексуально привлекательным? Она слабо улыбалась и деревянно повторяла текст снова и снова. После Крис отметил детали: где она запаздывала с движениями по тексту, где потеряла темп и не подала ответную реплику вовремя, где заставила Роя повернуться спиной к залу, отойдя в глубь сцены.

– Внимание аудитории не должно сосредотачиваться лишь на тебе! – и так далее. В гримерке, выбираясь из бархатного платья, она не выдержала и заплакала. К ней были добры: Лили посоветовала не портить грим, а другая Катерина, Джейн Мэйхью, принесла чашку чаю, прежде чем переодеться в костюм. После Луиза на несколько минут осталась одна. Тщательно промокнув глаза, она уставилась в ярко освещенное зеркало. Может, она попросту бездарна? Кроме всего прочего, Крис сказал, что она двигается неуклюже. Вот и мама то же самое говорила. Конечно, это правда! Где там «изящное достоинство!», подумала она, глядя на размазанные глаза и дорожки слез на выбеленном лице. Перед ней стояла черная коробочка с гримом – ее самая драгоценная вещь, почти как новенькая. Некоторые специально их состаривали, но Луиза считала такие трюки нечестными: ведь это на всю жизнь, самое дорогое – пусть ветшает естественным образом.

Послышался стук в дверь: вошел Джей с пачкой сигарет.

– Знатно он тебя погонял, – резюмировал он, усаживаясь на столик. – Значит, считает, что толк будет.

– С чего ты взял?!

– А я подметил: некоторых он просто поправляет, где они переврали текст, а потом говорит, что все очень хорошо.

– Может, так и есть.

– Неа.

– Ну, наверное, он так считает.

Джей покачал головой.

– Он, конечно, во многом полный дурак, но здесь никогда не ошибается. А как тебе его подружка?

– Думаешь, они…

– А то! Она живет в Эксфорде, но держу пари – скоро переедет к нам под каким-нибудь благовидным предлогом вроде помощи бедняжке Поппи. – Джей пригляделся к Луизе: – Тебе холодно? Ты вся дрожишь.

Внезапно он наклонился, запустил руку под старое шелковое кимоно, которое отдала ей мать, и нащупал ее грудь.

– Почти умещается в ладонь, – пробормотал он с неожиданной мягкостью и поцеловал Луизу в губы. Прядь его светлых волос упала, щекоча ей шею.

– Ну вот… – Он выпрямился и улыбнулся немного настороженно. – Ты мне нравишься. А теперь пойду – пора натягивать чертово трико.

Уходя, он оставил сигареты. На пачке было написано: «Анне Богемской» и внизу в скобках (Миссис Плантагенет).

Неожиданно Луизе стало легче. Вернулась Лили и научила ее, как наносить черную тушь на ресницы.

Выйдя в зал, она украдкой покосилась на подругу Криса: довольно старая, с длинными волосами (спереди челка), в шарфе. В темноте больше ничего не было видно, так что Луиза переключилась на сцену.

Джейн, маленькая рыжеволосая девушка, обладала удивительно мощным голосом и держалась весьма уверенно. Луизе казалось, что строптивость Катерины вызвана ощущением глубокого несчастья, однако Джейн трактовала роль иначе. Напротив, она словно притворялась строптивой и подлизывалась к Рою, а тот играл ровно так же: его манера исполнения не сдвинулась ни на миллиметр с момента первой вычитки. Нутром Луиза чувствовала, что это неправильно, однако не могла сформулировать почему. Под конец Крис сделал Джейн поверхностные замечания, а Рою и вовсе никаких. Интересно, прав ли Джей? Он кажется гораздо старше остальных. Луиза решила, что ей нравятся мужчины в возрасте, ведь теперь она знает уже двоих. Его поцелуй, рука на груди – весь эпизод случился так быстро, что казался нереальным: ни завязки, ни заключения. И все же оставалось смутное послевкусие, нечто легкое, дерзкое, мимолетное, была в этом особая прелесть новизны.

Луиза очнулась от воспоминаний: Крис объявил десятиминутный перерыв, а затем они перейдут к «Макбету».

– Гризельду тошнит, – сказал кто-то, когда она вернулась в гримерку. Бедная девушка и впрямь скрючилась над ведром, ее кожа под бледным гримом леди Макбет походила цветом на утиное яйцо.

– Я ничего не помню! – простонала она. – Начинаю говорить и забываю! О боже! Я не могу! Пусть Хелен идет!

В конце концов послали за Крисом. Тот ворвался в гримерку подобно буре.

– Тошнит, да? Это хорошо! Ты вытошнила свой страх и теперь готова к выходу. Просто скажи начальную реплику, и мы продолжим. – Он присел перед ней на корточки и взял за руки. – Давай, соберись! Все будет хорошо.

Гризельда уставилась на него и робко начала дрожащим голосом:

– «Они повстречались мне в день торжества…»[20]

– Вот видишь! – прервал он ее. – Ты знаешь роль! Я знаю, что ты знаешь, и ты знаешь, что знаешь. Можно читать письмо медленно – вряд ли у Макбета был разборчивый почерк…

Гризельда улыбнулась. Крис поднялся на ноги и вывел ее из гримерки.

– Ты была просто великолепна! – воскликнула Луиза, когда они снимали грим с помощью кулинарного жира, аккуратно нанося его на лицо (этот хитрый прием кто-то подсмотрел в гримерке у известной лондонской актрисы, и теперь они свысока глядели на бедных новичков, прилежно покупающих кольдкрем).

– Ты тоже, особенно в роли Анны. Ты играешь гораздо лучше, чем Джей с Хелен.

– А как тебе вообще Джей? – небрежно спросила Луиза.

– Ну… Очень умный и все такое, только вот рот у него довольно жестокий, не находишь?

Звучит глупо, подумала про себя Луиза: ну что такое жестокий рот, скажите на милость? А бывает добрый рот?

– Ну, ты поняла, – продолжала между тем Гризельда. – Крупный, но жесткий. И глаза такие… холодные в придачу. Я ему не доверяю.

Ну вот опять… «Холодные глаза»! Глаза могут меняться как угодно, в зависимости от того, что человек ощущает. В театре взгляд – самая важная черта актера. Правда, ее собственные глаза уже опухли от попыток стереть тушь, комками налипшую на ресницы. Надо будет спросить у Лили.

– Он хорошо играет Ричарда, – заметила Гризельда, – а еще рассказывает уморительные истории… Боже, умираю от голода! Я готова съесть что угодно!

– Думаешь, нам что-нибудь оставят?

– Не знаю.

Пришлось брать такси – было уже слишком поздно. Поппи оставила им две тарелки сэндвичей с сыром и селедочным паштетом на выбор, однако ими, к несчастью, заинтересовался Царь Александр; после него уже никто не хотел есть растерзанные остатки.

– Почему Энни не взяла его с собой спать? – бушевал Крис: он страшно проголодался.

– Она взяла, а он снова спустился вниз. Это я виновата – надо было запереть сэндвичи в кладовой, но я боялась, что вы придете совсем поздно, а я уже лягу, и вы их без меня не найдете.

– Могла бы оставить записку! Ладно, неважно. Только не плачь – хватит с меня на сегодня эмоций. Будь умницей, принеси мне что-нибудь в постель.

В конце концов большинство решило, что они слишком устали, и разбрелись по своим комнатам, оставив Поппи курсировать по кухне с банкой солонины и галетами.

– Хлеб нужно приберечь, иначе не хватит на завтрак.

Поппи выглядела не менее измотанной, чем остальные.

– Похоже, у нее не самая легкая жизнь, – заметила Луиза, когда они поспешно раздевались, дрожа от холода.

– Ага. И вообще это несправедливо, ведь она тоже хочет стать актрисой.

– Правда? А так и не скажешь…

– Как-никак актерская семья. Говорят, ее мать была очень талантлива.

– А что с ней случилось?

– Погибла в автомобильной аварии, точно не знаю когда. Мне Лили рассказала, пока делала маникюр. – Гризельда старалась не кусать ногти: Лили, шокированная этой привычкой, настоятельно советовала ей заботиться о руках.

– Пожалуй, надо ей помочь – все-таки меня учили готовить.

– Я бы не стала на твоем месте. Только узнают, сразу сядут на шею – из кухни не выйдешь.

Представив себе столь ужасные перспективы, Луиза эгоистично решила сохранять статус-кво.

В день премьеры все спали допоздна, а потом их накормили внеплановым обедом. После еды Луиза устроилась в постели – самое теплое место в доме – и решила ответить Майклу.

«Дорогой Майкл…» – начала она и остановилась.

«Милый Майкл…»

«Дорогой» – как-то холодно, формально. С другой стороны, «милый» выглядит как обезьянничанье – она ни за что не назвала бы его так, если бы он первый не написал. В итоге Луиза взяла чистый листок и оставила пустое место в начале: напишет, а там видно будет, что получится.

«Благодарю вас за письмо. Его переслали из дома, поскольку мне все-таки удалось попасть в репертуарную компанию. Более того, сегодня у нас премьера, и мы все ужасно переживаем. Мы играем Шекспира и еще две сцены из пьесы Гордона Дэвиота, который на самом деле женщина».

Она продолжила в том же духе, рассказав о генеральной репетиции и о своем фиаско.

«С другой стороны, если человек всю жизнь мечтает заниматься одним делом и наконец ему это удается, чего еще желать? Мы живем в холодном, мрачном доме, еды не хватает, однако никто из нас не жалуется, потому что мы посвятили себя искусству, а в этом случае материальное совсем неважно, правда ведь?»

Неплохо получилось, подумала она, хотя кусок про театр может показаться ему скучным.

«Да, в тот раз было здорово. Мне очень понравился наш выезд верхом, и шарады тоже. И еще никто никогда меня не рисовал. А ваша матушка была очень добра», – осторожно сформулировала она, не зная, что еще хорошего о ней сказать. «Я написала ей «коллинз» – так мы между собой называем письма в благодарность за визит – по имени мистера Коллинза…»

Тут она спохватилась – а вдруг он не читал «Гордость и предубеждение»? – и на всякий случай подписала в скобках «Остин».

Подумав немного, Луиза добавила: «…но вы, конечно, и сами знаете», а то еще решит, что его считают невеждой, и обидится.

Перечитав написанное, Луиза поморщилась: скучища!

«Боюсь, письмо получилось не особенно интересным. Теперь я понимаю, что вы имели в виду насчет «первого письма»: еще толком не знаешь, какой тон взять с малознакомым человеком.

Не представляю себе жизнь на боевом корабле. У нас дядя Руперт первые пару дней страдал от морской болезни. Наверное, это ужасно! Помню, гувернантка рассказывала, что у Нельсона часто бывали приступы. Правда, не знаю, чем это может вас утешить. Надеюсь, все не так плохо.

С любовью, Луиза».

Еще раз пробежав глазами текст, она добавила постскриптум:

«П.С. И вовсе я не храбрая! Когда бомба упала, я просто растерялась и застыла на месте, вот и все. И конечно же, мне приятно, что вам нравится моя внешность».

В начале она дописала «Дорогой Майкл». Ничего, сойдет: «Майкл» вполне уравновешивает формальность. Затем надписала на конверте его фамилию и название корабля: «ГПЧ». Странный адрес, но раз так было на конверте – значит, правильно.

Наступил вечер премьеры. Стелла прислала телеграмму – очень мило с ее стороны. Все получили телеграммы из дома, от семьи, кроме нее. Народу в зале было немного, чуть больше половины – ну и пусть! Главное, это живая, настоящая публика, – люди даже заплатили за просмотр!

Джей снова поцеловал ее за кулисами.

– Вот тебе, малыш, последний бокал нежности – или похоти, на твой выбор.

Рой был, как всегда, надежен. Временами Луиза воображала, что играет с Джеем, – это придавало роли огонька. Вспомнив трактовку Джейн и свои мысли по этому поводу, она решила добавить немного грусти. Выходя на поклон, она изящно приседала в своем широком бархатном платье, замирая от восторга. После к ней подошел Крис, прижал к круглому животу и смачно расцеловал в обе щеки.

– Молодчина, девочка! Неплохо справилась. Сможешь и лучше, но пока неплохо.

Все вернулись домой на последнем автобусе, уселись вокруг кухонного стола и принялись живо делиться впечатлениями, а потом разбрелись по своим постелям. На следующее утро Луиза нашла на подушке следы грима и усомнилась, так ли хорош кулинарный жир, как о нем говорят.

Они играли четыре вечера и два утренних спектакля школьникам – последние оказались довольно шумной публикой. Зато, по крайней мере, заполнили зал, тогда как вечерние спектакли для взрослой аудитории посещались не слишком активно. В местной газете напечатали небольшой обзор, где упомянули каждого актера. Статья оказалась без подписи, и хотя Крис явно знал, кто автор, наотрез отказался его выдать – утверждал только, что это не он сам. В любом случае приятно было прочитать упоминание о себе: «Луиза Казалет представила на суд публики яркие, контрастные роли Катерины и Анны». Она купила две штуки: одну послала домой, вторую вырезала и наклеила в свой альбом вместе с программкой.

Как только закончилась неделя Шекспира, Крис объявил две следующие пьесы: «Сенная лихорадка» и «Грядёт ночь». Ролей на всех девушек по-прежнему не хватало, даже с дублерами. Луизе, к ее разочарованию, досталась роль инженю Сорель – по ее мнению, самая скучная, и совсем ничего в «Ночи». «Сенную лихорадку» планировалось играть на Рождество; Крис сказал, что после она может отправляться домой на пару недель, если хочет. Луиза вовсе не хотела ехать – боялась, что ее не примут обратно, однако вскоре получила письмо от Майкла (уже третье): ему дали неделю отпуска, пока корабль на ремонте; нет ли хоть малейшего шанса провести это время вместе? Если нет, тогда он попытается приехать в Девон на одну ночь.

«Учитывая сложности со связью, – писал он, – я нахально предлагаю вам встретиться на Маркэм-сквер десятого января, в пятницу. Я посмотрел расписание поездов из Эксфорда: если повезет, вы приедете около трех. Если не сможете, напишите, тогда я позвоню вам из Лондона, и мы придумаем что-нибудь еще. Попытайтесь, милая Луизочка, – я так соскучился! Вы станете лучшим антидотом к моей теперешней жизни! В открытом море ужасно мокро: я просто счастлив, когда приходит время рухнуть в койку, и тогда лишь конденсат мирно капает на нос… Впрочем, довольно об этом. В мои обязанности входит просмотр почты, так что я уже практически эксперт в семейных и брачных делах. Иногда я думаю: а вдруг вы успели влюбиться в молодого смазливого актера? Надеюсь, что нет…»

Луиза написала, что приедет в пятницу. Вопрос про влюбленность она решила проигнорировать, поскольку сама толком не понимала, что чувствует – ни к нему, ни к Джею. У последнего вошло в привычку заявляться к ней в комнату в отсутствие Гризельды. Лежа рядом, он читал ей поэзию. Это Луизе нравилось, и когда чтение перешло в поцелуи и ласки, ей тоже понравилось, хотя не так, как она ожидала. Ей казалось, что поцелуй непременно означает влюбленность, однако то самое ощущение небесного блаженства, о котором она столько читала, так и не пришло. Ей нравился Джей; правда, она немного боялась его ироничного тона, утонченного словарного запаса, бледных, оценивающих глаз. Впрочем, порой он был с ней очень нежен, и когда страх отступал, где-то внизу словно распускались маленькие, невидимые лепестки. И все же при этом Луизу не оставляло странное ощущение, что тело существует отдельно, само по себе. Если закрыть глаза, то на месте Джея можно представить кого угодно – чьи угодно руки, пальцы, губы…

– Значит, ты меня любишь? – спросила она как-то вечером.

Повисла пауза. Джей приподнялся на локте и заглянул ей в лицо.

– Что за нелепый вопрос, детка? А если бы я тебе такой задал?

– Я бы не возражала.

– Да, ты бы не возражала. По крайней мере, ты не притворяешься, голова у тебя не набита всякой сентиментальной чушью. Ты мне нравишься – что, полагаю, ты уже заметила. Если бы ты не была закоренелой девственницей, я бы тебя поимел.

– Как это?

– Ну, трахнул. Хотя, боюсь, – добавил он, не дождавшись ответа, – ты либо придешь в ужас, либо выдашь такую реакцию, которая меня не устроит, так что и пытаться не стану.

Джей подобрал «Новый стих» Джеффри Григсона и прочитал:

Энни Макдугал пошла за водой, потеряла

в траве косынку,

Проснулась под звуки венского вальса —

кто-то крутил пластинку.

Ни к чему нам девицы, и культуры не нать —

нам и своей хватает.

Нам подавай покрепче шины, да дьявол

пусть их латает.

И так далее, до последней строки:

Все без толку, мой свет, все без толку, малыш,

Спину гни дотемна, а получишь шиш.

Барометр падает каждый час, падает год от года,

Но если разбить дурное стекло, тогда не узнаешь

погоду[21].

Не сказав ни слова, он пролистал страницы журнала и продолжил:

Внешностью Бог не обидел,

В колледже был образован,

Деньги в надежном банке,

В чем же я разочарован?

Словно мне принадлежит вчерашний мир.

Для смутного беспокойства

У вас есть все основанья,

И вы совершенно вправе

Ощущать разочарованье —

Вам и впрямь принадлежит вчерашний мир[22].

Захлопнув журнал, Джей взглянул на Луизу.

– Вот видишь? Если хочешь иметь представление о том, что в мире делается, читай современных поэтов – уж они-то знают.

– Это все сочинил один и тот же человек?

– Нет. Первое стихотворение написал Луис Макнис, второе – У. Х. Оден. Ты должна была о них слышать, хотя что-то сомневаюсь…

Луиза покачала головой. Вид у нее был до того расстроенный, что Джей ласково погладил ее по плечу.

– Ну, не грусти! Вот послушай!

И он прочел тем же тоном, каким рассказывал историю о попугае:

Мыла в ванной прелестные груди мисс Твай,

Как вдруг, испугавшись, воскликнула: «Ай!»

Обнаружив в шкафу постороннего

С интересами разносторонними[23].

– А ты тоже моешь свои прелестные груди в ванной? Прелестные яблочки, как выражался Генрих Восьмой?

– Неважно, все равно у нас в ванной нет места для шкафа. – Порой его эрудиция просто поражала. – Жаль, что я так мало знаю о мире…

– Я составлю для тебя список поэтов, если хочешь – будет с чего начать.

Джей выполнил свое обещание, однако порой не появлялся целыми днями – отчасти из-за того, что проводил много времени с Эрнестиной, самой старшей девушкой в труппе, которую не любили, но побаивались. Ей одной отвели целую комнату на первом этаже, с камином – единственную теплую. А еще у нее имелся шикарный гардероб, и она красила свои длинные ногти белым лаком. Роста она была невысокого, со стройными ногами и хорошей фигурой, при этом выглядела гораздо старше тех двадцати пяти лет, которые себе приписывала. Длинные темные волосы она носила распущенными, а на лбу закручивала «колбаской». На узких, тонких губах – вечная помада цвета цикламена. У Эрнестины был громкий скрипучий голос, который она пускала в ход, главным образом чтобы высмеивать окружающее: общество, классовую систему, все английское – она утверждала, что наполовину француженка, – богатых, чья деятельность не была связана с искусством, невинность, которую она считала трусостью и ханжеством. Прежде она жила в Челси и теперь заявляла, что это единственный оазис цивилизации в огромном заторможенном пространстве, составляющем весь остальной Лондон. Талантливой она не была, однако почему-то не сомневалась в своем потенциальном величии. Крис предоставлял ей большую свободу действий; некоторые даже считали, что он к ней подлизывается. Она вечно болтала о своих любовниках, особенно о некоем Торстене, норвежце, который был лучше всех. Ее вежливо слушали, когда приходилось – как правило, за ужином, но в остальное время старались избегать. Поговаривали, что она платит больше, чем другие, а Крис нуждается в деньгах.

Судя по всему, Эрнестина назначила Джея единственным мужчиной, достойным ее внимания, и явно давала Луизе понять, что та ей не нравится. Каким-то образом она прознала о письмах с флота – живя на первом этаже, она добиралась до почты раньше остальных – и теперь всячески высмеивала Луизу и ее «морячка».

– Говорят, все хорошие девочки любят моряков. Слава богу, уж я-то к ним не отношусь. А вот Луиза у нас, должно быть, очень хорошая девочка, правда? – Вопрос Джею.

– Очаровательная, – ответил тот с абсолютно бесстрастным лицом, и Луиза почувствовала, что он на ее стороне.

Вечером накануне отъезда Эрнестина неожиданно пригласила ее к себе.

– У меня для тебя кое-что есть.

Не придумав вежливого способа отказаться, после ужина Луиза пошла с ней.

Эрнестина предложила ей сигареты и бокал вина. Пока она искала штопор, Луиза уселась на краешек оранжевого дивана.

– Домой едешь, к семье? – поинтересовалась хозяйка, откупоривая бутылку.

– Нет. – Врать не хотелось, к тому же у нее появился шанс хоть немного самоутвердиться перед Эрнестиной, которая считала остальных несмышленышами. – Вообще-то я еду повидаться со своим «морячком», как ты его называешь. Он получил неделю отпуска, так что все удачно сошлось.

– Вот и отлично! – Эрнестина как будто искренне обрадовалась. – Я примерно так и думала.

Она подняла бокал.

– За вас обоих! – Когда она не насмехалась, низкий хрипловатый голос звучал довольно приятно. – Он ведь не всю жизнь плавает?

– Да нет, он – живописец.

– Учится живописи? О-о!

– Нет, он настоящий художник, рисует портреты.

– А как его зовут?

– Майкл Хадли.

– Хадли? Тот самый?! Да у тебя знаменитый любовник!

– Он вовсе не мой любовник. – Луиза почувствовала, что краснеет, и отпила большой глоток. – Мы просто знакомы, вот и все.

Эрнестина склонилась к ней, доливая вино в бокал.

– Что ж, похоже, он не прочь узнать тебя получше. Ты же не собираешься всю неделю держаться с ним за ручки?

– Н-нет… – Предположение прозвучало ужасно глупо. – Нет, конечно!

– Тогда, милочка, тебе понадобится мой совет. – Эрнестина встала, подошла к комоду и вынула оттуда какой-то тюбик, похожий на зубную пасту. – Предосторожность не помешает!

– «Вольпар-гель», – прочла Луиза. – А для чего это?

Эрнестина закатила глаза.

– Ушам своим не верю! Чтобы не забеременеть, невинное ты дитя! Разумеется, потом тебе понадобится «колпачок».

Луиза представила себя в ярком шутовском колпаке, поедающую гель прямо из тюбика. Глупость какая! И чем это должно помочь? Луиза задумчиво допила второй бокал.

– Я не планирую заводить ребенка, – произнесла она веским тоном, как будто тщательно обдумала такую возможность заранее. Ей захотелось уйти, однако Эрнестина, словно прочитав ее мысли, прикурила две сигареты и протянула одну ей. Позолоченный кончик испачкался в помаде, и Луизе совсем не хотелось брать сигарету, но отказаться было бы грубостью.

– Ну конечно же, нет! Я лишь пытаюсь помочь. Вряд ли мамочка просвещала тебя на эту тему. Короче, просто зайди в любую аптеку и спроси – тебе спокойно продадут. Так, теперь еще один момент: тебе понадобится более приличное неглиже, не как у школьницы. Торстен подарил мне пару ночных сорочек, от которых он, по его словам, просто тащился. Сейчас покажу.

Одна оказалась из черного шифона, вторая – атласная, цвета фуксии, обшитая черными кружевами.

Она искренне желает мне добра, подумала Луиза. Отказаться неудобно – проще принять. Носить она, конечно, ничего не будет, но Эрнестине совсем необязательно об этом знать.

– Ужасно мило с твоей стороны… – начала она.

– А, ерунда! За советом о сексе всегда обращайся к тетушке Эрнестине! И гель тоже возьми – вряд ли у тебя хватит духу пойти за ним в аптеку.

Вскоре после этого Луизе удалось ускользнуть. Эрнестина ей не особенно нравилась, и все же у нее были добрые намерения. А еще она открыла перед ней такие перспективы ближайшей недели, которые едва не заставили Луизу пожалеть о том, что она вообще согласилась на эту встречу.

* * *

Неделя тянулась восхитительно долго – в противоположность ожиданиям. Луиза думала, что если по-настоящему наслаждаешься каждым мгновением, время летит быстро, однако уже через два дня ей казалось, что она живет так годами.

В поезде она ужасно нервничала. Майкл встретил ее в мундире, как и в первый вечер их знакомства, обнял и по-братски поцеловал в щеку. Оказалось, у него уже заготовлена культурная программа: они идут на ревю в «Комеди-театр».

– Я купил билеты на раннее представление, так что мы успеем поужинать. Я знаю, для тебя это недостаточно интеллектуально, хотя, говорят, ревю неплохое. Пойдем? – Они легко и естественно перешли на «ты».

– Звучит заманчиво.

– У нас полно времени – ты еще успеешь переодеться и принять ванну.

Майкл повел ее наверх. В доме было очень тихо.

– Все слуги в Уилтшире, – пояснил он. – Отчим собирается закрыть дом и переселиться в клуб, или снять номер в отеле. Он не хочет, чтобы мама жила в Лондоне.

– Отчим?

– А ты думала, это мой родной отец?

– Да… Мне же не называли его фамилию. Все слуги звали его «сэр Питер», а вы с мамой – просто Питер, так откуда же мне было знать?

– Ниоткуда, не переживай! Мой отец умер на прошлой войне, я его едва помню. – Майкл проводил ее в комнату и показал, где ванная. – Я тоже собираюсь искупаться. Моя берлога на самом верху. Не задерживайся, а то я начну скучать.

Ревю оказалось чудесным. Больше всего Луизе запомнилось, как Джуди Кэмпбэлл пела «Соловьи на Беркли-сквер».

После представления он отвез ее к «Прюнье», где она впервые попробовала устрицы, и рассказал немного о своем отце.

– Он был практически героем; мне придется еще немало постараться, чтобы оправдать его фамилию.

На обратном пути Луиза уснула в машине. Майкл разбудил ее, нежно взъерошив волосы. У двери спальни он снова поцеловал ее в той же сдержанной манере и сказал:

– Спокойной ночи. Увидимся за завтраком.

Совсем не так, как представляла Эрнестина…

Впрочем, за эту неделю произошло кое-что любопытное. Однажды леди Ци объявила, что на следующий день к обеду приедет Ровена. Кажется, Майкла это расстроило.

– Мама! Но зачем?

– Милый, она так хотела с тобой повидаться! У меня не хватило духу отказать.

Ровена оказалась той самой красивой девушкой с портрета. Одета она была безупречно, в загородном стиле: твидовая юбка, кашемировый свитер в тон, до блеска отполированные туфли. Венчал ансамбль вельветовый пиджак. Луиза в скучных брюках и блузке рядом с ней чувствовала себя неотесанной. Натуральные светлые волосы пострижены в аккуратное каре, ни капли макияжа: бледное, прозрачное лицо, на котором выделялись большие, широко посаженные глаза. Вид у нее был несчастный.

Атмосфера за обедом стояла довольно напряженная. Ци расспрашивала Майкла о жизни на корабле. Луиза отметила, что он не заставлял себя уговаривать и с удовольствием рассказывал. Судя по всему, его мать была в курсе всех подробностей: когда он упомянул пушки «Эрликон», она сразу же подхватила тему. Луиза с Ровеной большей частью помалкивали.

После обеда Ци предложила Майклу показать Ровене конюшни, а сама устроилась с Луизой в библиотеке.

– Бедняжка Ровена, – тихо сказала она, подбирая шерсть, – так влюблена в Майкла! Увы, ничего не выйдет. – Она подняла голову от шитья на молчаливую, неподвижную Луизу. – Хотя, думаю, она уже догадалась. Майкл – большой любитель разбивать сердца. Надеюсь, вы не позволите ему разбить ваше.

Где-то через час они вернулись. Луиза заметила, что Ровена плакала. Девушка поблагодарила Ци за обед и сказала, что ей пора.

– Майкл проводит тебя до машины.

Последовали вежливые прощания, и молодые люди вышли. Луиза поймала на себе взгляд Ци и не смогла ответить на ее улыбку.

Позже они поднялись в студию: Майкл собирался сделать очередной набросок.

– У тебя отлично получился портрет Ровены, – как бы между прочим заметила Луиза.

– Да, – ответил тот рассеянно, прикалывая лист бумаги, – один из лучших. Так, сядь на стул, вот сюда. – Он придвинул к мольберту низенькую табуретку. – Теперь поверни голову немного вправо и посмотри на меня. Еще… еще… стоп! Отлично. Ой, погоди! Расслабься пока, мне нужно заточить карандаш.

Однако Луиза не собиралась сдаваться.

– Твоя мама сказала, что она в тебя по уши влюблена.

– Увы, так и есть. Бедняжка Ровена. У нас был легкий флирт. Она, конечно, хорошенькая и вообще милая девушка, но, как говорит мама, не большого ума. Боюсь, мне стало бы невыносимо скучно.

– Если бы ты на ней женился?

– Если бы я на ней женился, да. – Майкл тщательно затачивал карандаш, заостряя кончик. – Когда она тебя увидела, то сразу все поняла, так что не ревнуй.

– Я вовсе не ревную! – воскликнула Луиза совершенно искренне: она действительно не ревновала – скорее была шокирована. Перед глазами возникла Ровена, сохраняющая остатки достоинства – пошлейшее, если вдуматься, унижение. Вот она садится в машину, выезжает за ворота, и тут ее прорывает…

– Милая Луиза, у тебя такой свирепый вид! И все же мама права – давно было пора объясниться. Она сказала, что сразу все поняла, как только вошла и увидела тебя. А теперь давай вернемся к нужной позе. Головку чуть вправо… нет, слишком далеко… вот, так лучше… Отлично!

Каким-то образом ему удалось ее заговорить и обаять, так что она и сама не заметила, как перестала думать о Ровене. Чем дальше, тем больше Луиза купалась в лучах одобрения, исходящих от его матери и отчима. К ней относились как к маленькому вундеркинду, как одной из них – привилегированной, одаренной, удачливой во всех возможных смыслах. Баловали, восхищались, поощряли демонстрировать свой талант. Сэр Питер разделял страсть Луизы к Шекспиру, и на этот раз ему легко удалось ее убедить сыграть лучшие роли: Виолу, Джульетту, королеву Екатерину из «Генриха Восьмого», Офелию. Он обсуждал с ней пьесы, выслушивал ее мнение со всей серьезностью и учтивым одобрением.

– Вам не кажется, что роли Екатерины и кардинала – единственные, которые написал он сам?

Почему она так считает? Потому что они были написаны ямбическим пентаметром, а все остальные, включая Генриха, нет. И так далее. Когда они по вечерам играли в шарады, всеобщее восхищение побуждало ее раскрываться и блистать. Она даже открыла в себе комедийный талант. Дома абсолютно никого не интересовало то, чем она занимается, и благодушные ожидания вскружили ей голову. К тому же складывалось впечатление, что семья общается исключительно со знаменитостями. Кажется, они знают буквально всех, притом близко – особенно Ци, как она теперь называла леди Циннию. Стоило лишь упомянуть политика, драматурга, дирижера, как тут же выяснялось, что та с ним знакома. Гостевая книга пестрела именами популярных актеров, музыкантов, писателей, художников и танцоров – в основном мужчин. Библиотечные книги содержали дарственные надписи их авторов, упражнявшихся в различной степени почтения к хозяйке, из чего Луиза заключила, что столь обожаемый всеми человек должен быть весьма незаурядной личностью.

Однажды во время чая принесли телеграмму, и Луиза отметила, что Питер тут же подошел к леди Циннии. Та прочла и с улыбкой передала ему.

– Это от Уинстона. Я писала ему, похвалила за отличную работу.

Как все это было далеко от Стоу-хауза – и даже от ее семьи!

Когда Луизу стали расспрашивать о семье, она постаралась преподнести своих как можно интереснее: мать танцевала в русском балете, отец – бравый военный; все живут под одной крышей у дедушки-патриарха.

В пятницу позвонила мать.

– Я и понятия не имела, что ты здесь! – начала она недовольным тоном.

– В театре я сейчас не нужна, и Майкл пригласил меня – у него недельный отпуск.

– Ты должна была позвонить и сообщить о своих планах, ты прекрасно это знаешь!

– Извини, мамочка, я бы обязательно позвонила, если б что-то новое. Да и потом, всего неделя…

– Дело не в этом. У папы освободилась пара дней, и он хотел съездить к тебе в Девон повидаться. Получается, мы бы проделали такой путь зря! И кстати, чуть было не поехали – отец хотел нагрянуть сюрпризом.

– Ой, ну прости! Я не занята в следующем спектакле, и вообще, я не думала, что вы захотите приехать.

– Ты в гостях у семьи, надеюсь?

– Да, конечно. Они ко мне ужасно добры. Мать Майкла рассказывала, что общалась с самим Дягилевым, и наверняка видела, как ты танцуешь.

– Правда? Что ж, надеюсь, ты там ведешь себя прилично. И хорошо проводишь время, – добавила она с ноткой сомнения в голосе, словно эти две вещи были несовместимы.

– Просто замечательно! В понедельник я возвращаюсь в Стоу. Вы сможете приехать на мой следующий спектакль?

– Вряд ли. Отцу редко дают выходные. Позвони мне, когда вернешься. Пожалуйста, не забудь!

Луиза пообещала. Затем она справилась о здоровье бабушки. Мать сказала, что та чувствует себя неважно.

Наконец Вилли решила закончить беседу – все-таки междугородний звонок, – и Луиза вздохнула с облегчением: разговор никак нельзя было назвать приятным.

В субботу вдруг оказалось, что время безмятежности истекло: к полудню понедельника Майкл должен прибыть на корабль. Мать собиралась поехать в Лондон и провести с ним последний вечер.

– Ты же понимаешь, правда? – спросил Майкл. – Она хочет побыть со мной, ведь одному Богу известно, когда еще меня отпустят…

– Да, конечно, – рефлекторно откликнулась Луиза, даже не особенно задумываясь над этим.

Он взял ее лицо в ладони и поцеловал – на этот раз в губы, нежным, успокаивающим поцелуем.

– Ах, Луиза, иногда мне эгоистично хочется, чтобы ты была хоть чуточку постарше… Что же ты собираешься делать? – спросил он ее позднее.

Об этом она не подумала. Стали проверять расписания поездов: выяснилось, что в воскресенье в Девон уехать не удастся – придется провести ночь в Лондоне. Она позвонила Стелле, но ее мать ответила, что та в Оксфорде у друзей до вечера понедельника. Луиза постеснялась напрашиваться к Роузам без Стеллы. Тут она вспомнила, что родители периодически останавливаются в квартире на Лэнсдаун-роуд. Она позвонила домой и попросила разрешения там переночевать. Мать ушла спрашивать отца. Вскоре тот подошел к телефону и сказал, что ей ни в коем случае нельзя оставаться одной в Лондоне: он встретит ее на вокзале и отвезет ужинать. В котором часу она приезжает? Разговор происходил прямо перед Майклом. Разумеется, тот слышал веселый, громкий голос отца и тут же подсказал ей время. Луиза механически повторила.

– Ладно, до встречи! – И отец повесил трубку.

– Ну вот и отлично! – воскликнул Майкл. – Теперь я не буду за тебя переживать.

Луиза промолчала: именно этого она и боялась, однако выхода не было.

Она так давно избегала оставаться наедине с отцом, что причины уже размылись и поблекли: страх постепенно перерос в неприязнь. Луиза старалась просто не думать об этом. Теперь же она почувствовала себя в мышеловке, забытый страх медленно поднимался со дна холодной мутью, и никак не получалось его задавить.

Прошел день. За чаем Цинния велела принести рисунки, «чтобы мы выбрали лучший и решили, как ты хочешь их обрамить, милая».

Всего Майкл нарисовал четыре портрета Луизы: два карандашом и два чернилами (сепия и черный). Лучший должен был принять участие в следующей выставке Майкла, которую организовывала леди Ци. Комплименты, удовольствие находиться в центре внимания – все было омрачено: Луизе хотелось уцепиться за них, растянуть день в вечность, просить, чтобы ее оставили здесь, с ними, в покое и безопасности…

– Мне кажется, чернила, – размышляла вслух леди Ци.

– Ни один толком не вышел, – возразил Майкл. – В следующий раз постараюсь получше.

– А когда будет следующий раз? – неожиданно воскликнула Луиза. Все посмотрели на нее, и по выражению лица матери она догадалась, что ляпнула глупость.

– Скоро, я полагаю, – легко отозвался Майкл, и она поняла, что ответ предназначался не ей.

В последний вечер – за ужином никого посторонних, лишь они вчетвером – для Майкла приготовили все его любимые блюда.

– Как будто я возвращаюсь в школу! – воскликнул он при виде пирога с патокой.

– Ах, милый, если бы… – отозвалась его мать, и только тут Луиза поняла, что та страшно боялась за сына, что мысль о его внезапной гибели казалась ей одновременно ужасной и невозможной, ведь семья жила словно бы в меловом круге, где ни с кем ничего не случалось…

После ужина пили кофе в библиотеке. Подали шоколадные конфеты. Майкл раскусил одну и воскликнул:

– Ой, фу, марципан!

– Отдай мне, – велела мать.

Ее снова попросили исполнить партии из Джульетты и Офелии. От собственной Офелии она не выдержала – прослезилась, и зрители нашли, что так даже лучше.

Когда они поднялись наверх, Майкл очень тихо спросил:

– Можно я зайду и пожелаю тебе спокойной ночи?

Луиза кивнула.

У себя в комнате она разделась и некоторое время размышляла – стоит ли надеть сорочку Эрнестины, однако, взглянув на нее, решительно переоделась в свою старую хлопковую. Почистив зубы и расчесав волосы, она села на краешек постели и принялась ждать, все больше нервничая.

Он вошел, присел рядом, обнял ее и долго сидел так, не говоря ни слова, затем слегка отстранился.

– Ты так молода, что это меня останавливает.

Луиза выжидательно уставилась на него, внутренне не соглашаясь с этим утверждением.

– Я лишь хотел попрощаться. Завтра мы уже не сможем остаться наедине: сначала моя мама, потом твой отец. Я хочу поцеловать тебя на прощанье.

Она легонько кивнула. Он снова обнял ее и поцеловал, пытаясь раздвинуть губы языком. Ей это совсем не понравилось, но, желая ему угодить, она не стала сопротивляться.

По прошествии, как ей показалось, довольно долгого времени Майкл тихонько застонал и отпустил ее.

– Мне лучше уйти, а то я зайду слишком далеко. Спокойной ночи. Пиши. Спасибо, что скрасила мой отпуск.

Лежа в темноте, Луиза чувствовала себя абсолютно сбитой с толку. Видимо, сама идея влюбленности подразумевает некие ритуалы, которых она совершенно не понимала: в ее багаже имелись лишь смутные, обрывочные представления – большей частью полученные от матери и состоявшие в основном из того, чего не стоит говорить или делать. Единственное замечание, пришедшее сейчас на ум – «не провоцировать мужчин», – было сделано дома, на пляже, когда она сняла рубашку и несколько минут сидела на солнце в одном бюстгальтере. В тот момент Луиза ничего не поняла, лишь уловила в голосе матери враждебность – неясно даже, к ней в частности или к мужчинам в целом. Кажется, подразумевалось, что мужчины чувствуют иначе, чем женщины. Однако был во всем этом еще некий намек, куда более пугающий, хотя о чем именно речь, она толком не знала. Раз люди избегают упоминать о сексе – по крайней мере женщины, – значит, в этом наверняка есть что-то ужасное (вспомнились обрывки разговоров мамы с тетей Джессикой: основной посыл заключался в том, что человеческое тело отвратительно, и чем меньше об этом говорят, тем лучше). Наверное, когда ты влюблен, то позволяешь другому делать с собой все, что ему хочется. Сперва Луиза думала, что влюблена в Майкла, однако теперь ее обуяли сомнения, ведь ей совсем не понравился его язык во рту… Ей даже стало немного страшно, а так не должно быть, разве нет?.. Наверное, со мной что-то не так, решила она. Может, Стелла права – я просто тщеславна и люблю, когда мной восхищаются, что вовсе не имеет никакого отношения к любви? Это все я виновата… Ей стало ужасно грустно.

На следующие день, пока Маргарет упаковывала ее чемодан, Луиза расписалась в книге посетителей (на той же странице, что и Майра Хесс, и Энтони Иден). После ланча Питер усадил Ци на заднее сиденье, укрыв меховой полостью. Майкл устроился там же, а ее разместили на переднем сиденье рядом с шофером. Вагон первого класса до Паддингтона, и в конце платформы уже виднеется фигура отца. Взаимные приветствия, представление ее друзей, отец снимает шляпу перед Ци.

– Надеюсь, моя дочь вела себя прилично.

– Вполне! – И Ци берет его под руку и увлекает вперед, непринужденно беседуя, словно со старым другом, а им с Майклом остается лишь следовать за ними.

– Милая мама, – пробормотал Майкл, – воплощение такта.

Отец предложил подвезти всех, но Ци сказала, что они возьмут такси. Луиза смотрела, как они садятся в машину и уносятся прочь. Майкл едва успел помахать ей рукой из окна. Она почувствовала мимолетный укол тоски, тут же сменившейся отчаянием и подавленностью: сейчас она поедет к себе домой с отцом – вроде бы привычно, однако не успокаивает.

Отец просунул ее руку под свой локоть и повел к машине.

– Да-а, малыш, давненько я тебя не видел. Ты хорошо провела время?

– Отлично.

– Какая очаровательная женщина! – воскликнул он, запихивая чемоданы в багажник. – Надо сказать, не ожидал, что у нее такой взрослый сын.

– Майклу тридцать два.

– Вот именно! Так, сегодня воскресенье: особо развлечься нечем, поэтому я решил пригласить тебя на роскошный ужин. У нас забронирован столик в «Savoy-гриль» на восемь часов. Мама велела не задерживать тебя допоздна, ведь утром поезд, но ты еще успеешь переодеться.

Ужин прошел неплохо. Луиза забросала отца вопросами обо всех членах семьи, кого только смогла вспомнить. Мама очень устала, потому что ей приходится часто навещать бедную бабулю, да еще тетя Сиб не вполне оправилась, так что мама вынуждена присматривать за Уиллсом и за Роли. А как Эллен? У Эллен разыгрался ревматизм, а с ребенком Зоуи прибавилась куча стирки. А он сам? Сам в порядке, скорей бы вернуться на аэродром, да вот дядя Хью повез тетю Сиб в Шотландию – в такой-то холод, о чем он думал! – но она так хотела поехать, и теперь все дела легли на его плечи, и домой просто не вырваться. Тедди выиграл школьный турнир в сквош и учится боксировать; правда, оценки у него не слишком хорошие. Невилл сбежал из школы. К счастью, в поезде он наболтал одной пожилой даме, что сирота и едет в Ирландию, и та почуяла неладное. Его багаж состоял из двух пар носков, пакетика с леденцами и белой мышки, которую он стащил у другого мальчика. Короче, по приезде в Лондон леди пригласила его к себе на чай и сообразила посмотреть фамилию в телефонном справочнике.

– Позвонила мне на работу, я приехал и забрал паршивца, а Рейч увезла его домой.

– Почему он сбежал, как ты думаешь?

– Говорит, ему стало скучно в школе, и он решил, что всем наплевать. Клэри была в ярости. Как насчет мороженого на десерт?

По пути домой он спросил:

– Ты не всерьез увлеклась этим парнем?

– Он – просто друг, а что?

– Ну, не знаю… Ты еще слишком молода для таких отношений. – Он положил ей руку на колено и сжал. – Не хочу тебя терять.

Едва они переступили порог, как завыли сирены. Дома было холодно, тихо и не прибрано. Луиза сказала, что очень устала и сразу пойдет спать. Ладно, ответил он разочарованным тоном.

– Я только выпью рюмочку и присоединюсь к тебе.

Что он имел в виду?..

Луиза быстро разделась (в комнате было ужасно холодно) и натянула рубашку.

Но что же он имел в виду?!

Ну, не глупи, сказала она себе, он тоже собирается ложиться.

Послышался гул самолетов, загрохотали зенитки. Луиза рылась в комоде, пытаясь отыскать теплые носки. В ящиках было полно старых вещей: одежды, которую она переросла, игрушек – черная фарфоровая собачка, кубки за верховую езду, засаленные ленточки для волос.

Она не слышала, как он поднялся наверх – падали бомбы, заглушая все остальные звуки. Не постучавшись, он вошел с бокалом виски.

– Решил проверить на всякий случай, вдруг тебе страшно. Ложись в постель, ты совсем замерзла.

– Я нисколько не боюсь.

– Вот и молодец. Ложись, я подоткну одеяло.

Он сел на постель и поставил бокал с виски на тумбочку.

– Совсем большая выросла, даже не верится. Вроде только вчера ты была моей малышкой, а теперь! – Наклонившись, он принялся ее укрывать. Внезапно его рука скользнула под одеяло и нащупала ее грудь. От него пахло виски – отвратительный запах резины.

– Совсем взрослая… – пробормотал он и впился ртом в ее губы; язык, как противный, мерзкий червяк, пытался проскользнуть внутрь.

Ужас накрыл ее с головой, как внезапный прилив – вот-вот парализует страхом, и она захлебнется… Ну нет, она не даст себя утопить! Как только пришло осознание, что у нее есть выбор, нахлынула спасительная ярость: она подтянула колени к груди, уперлась руками в его шею и со всей силы оттолкнула. В следующую секунду где-то рядом упала бомба: дом содрогнулся, и в окне звякнуло разбитое стекло.

– Прости…

На его лице одновременно отражались боль и смущение.

Она села на постели, обхватив колени руками.

– Я бы ни за что тебя не обидел, – сказал он с лицемерным видом оскорбленного праведника. Ну уж нет!

– Я все видела в театре! У тебя просто мания – хвататься за грудь! Я видела вас с ней из ложи!

Он покраснел, взгляд его тут же стал жестким, настороженным.

– Не может быть! Ты меня с кем-то спутала.

– Я смотрела в бинокль – это был ты! А рядом – женщина с темными волосами, глаза такие, фиалковые. Я ее потом в антракте разглядела в дамской комнате. И, конечно же, у нее было очень глубокое декольте! – добавила она: выстрелы попадали в цель, и ей совсем не хотелось его щадить.

– Это старая знакомая, – ответил он наконец. Румянец постепенно спал, но глаза оставались холодными, как стекло.

– Ваша с мамой?

– Да, мама с ней знакома.

– Но она не знает, что вы ходили в театр – и про все остальное? Про ваши уик-энды?

И снова в цель – теперь он был просто поражен.

– Откуда ты… – начал он, но тут же спохватился: – Малыш, ты еще слишком молода, чтобы понять…

– Перестань относиться ко мне как к ребенку, когда тебе надо, и как… как к шлюхе, когда не надо! Ненавижу тебя! Ты – ужасный, ты…

Ее голос прервался, и она разозлилась на себя за то, что ей страшно хотелось расплакаться.

– …ты все врешь, – закончила она едва слышно.

– Послушай, Луиза… Да, бывает иногда, но лишь потому, что я не хочу обидеть маму. И ты не хочешь, правда же? Ведь если ты расскажешь, она будет только страдать. Я не могу объяснить, почему так происходит – просто поверь мне.

Заметив выражение ее лица, он поправился:

– То есть просто прими это.

Повисла пауза. Где-то вдалеке разорвались еще две бомбы.

– Я зашел только проверить, что тебе не страшно одной, – сказал он. – Я хотел предложить пойти в убежище, если хочешь. Прости, что я… увлекся. Это больше не повторится.

Он взял с тумбочки свой бокал и допил виски.

– Нет… – Господи, скорей бы ушел!

Он поднялся и встал напротив затемненного окна с пустым бокалом в руке.

– Что ж, твоя кровать достаточно далеко, – резюмировал он.

Оторвавшись от упорного созерцания одеяла, она подняла голову: он смотрел на нее нерешительно – малодушно.

– Ну, спокойной ночи, – неловко попрощался он и зашагал к двери на негнущихся ногах. – Я постучусь в полвосьмого, если сама не проснешься.

– Ладно, – отозвалась она, словно скрепляя этим некий молчаливый, нелегкий пакт.

Подождав, пока за ним захлопнется дверь, Луиза уронила лицо в ладони и заплакала. Казалось, она должна была торжествовать, праздновать победу, однако вместо этого ощущала лишь горькую потерю…

Утром на вокзале он дал денег носильщику, чтобы тот нашел местечко получше, купил ей «Таймс», «Лилипут» и «Кантри лайф», отыскал проводника и попросил присмотреть за ней, дал ей фунт на ланч и устроил в купе. Неловкость прочно осела между ними, словно липкая пленка. Он легонько похлопал ее по плечу, неуклюже поцеловал в макушку и вышел на платформу. Остановившись у приоткрытого окна, он сказал:

– Ладно, пойду, пожалуй.

Неожиданно он написал пальцем на грязном стекле: «Прости, малыш! Люблю тебя!» зеркальным способом. Когда она была маленькой, он часто использовал этот трюк: брал два карандаша и писал одно и то же слово в разных направлениях – в обычном и в зеркальном. Он попытался ей подмигнуть, но из глаза выкатилась слеза. Махнув рукой на прощанье, он отошел, не оглядываясь.

Клэри

Зима – весна 1941

28 марта

Вчера у Полли был день рождения, довольно скучный. С другой стороны, шестнадцать – это все же лучше, чем пятнадцать, – так я ей и сказала. По крайней мере, прошел еще один год на «ничейной земле». Полли говорит, что война все портит. Я начала было возражать, но потом вспомнила о… ну, об отце и вообще – пришлось согласиться. Дядя Эдвард говорит, что боевой дух на высоте, но это совсем не обязательно повлияет на исход дела. Мисс Миллимент со мной не согласилась. Я ей говорю: возьмите хоть «Атаку легкой кавалерии», а она мне: мол, пусть это было безрассудно, зато им все-таки удалось подавить русские пушки. Мой дух совсем не на высоте, но об этом говорить не принято. Ну так вот, день рождения Полли: миссис Криппс испекла кофейный торт – мой любимый, хотя ей больше нравится лимонный, но лимонов сейчас не достать. Зоуи подарила ей миленький голубой джемпер, Лидия сшила лавандовый мешочек, правда, лаванду взяла прошлогоднюю – колется и не очень-то пахнет. От Брига она получила фунт, от бабушки – серебряную цепочку. Мисс Миллимент вручила ей «Большие надежды», а я – стеклянную шкатулочку с огромными бабочками – наверняка ужасно редкие и ценные – для ее домика, я их купила в Гастингсе. Тетя Сиб и дядя Хью подарили серебряные часы с ее инициалами. Невилл хотел отдать ей ту несчастную белую мышь, с которой он сбежал, хотя утверждает, что это не та самая, а одна из ее деток. У него в школе мыши вышли из моды, так что не придется за нее платить. Совершенно бездумный подарок – я ему так и заявила. Тогда он выпустил ее в сад и отдал Полли лупу, которую ему подарил отец. Я сказала, что она будет ценить и беречь подарок, потому что он – папин, а он возразил – не папин, а евонный (тут я цитирую Невилла – я-то знаю, что правильно говорить «его»). Впрочем, неважно – все равно молодец. Тетя Вилли подарила ей красивую сумочку из настоящей кожи, а Луиза прислала книгу «Новый стих» – только мне кажется, Полли не станет ее читать, потому что она разрешила взять насколько захочу. Я думаю, мой подарок – самый лучший. Злюка и Бяка – хотя, наверное, в дневнике нужно писать «двоюродные бабушки» – подарили ей вечернюю сумочку из бисера, коричневую с золотым. Правда, куда она с ней пойдет посреди войны? И еще мешочек для ночной сорочки, расшитый розами, – жуть! Полли надеется, что он износится до того, как она обзаведется своим домом – он ведь ни к чему не подойдет. Уиллс вручил ей охапку ромашек и два камешка. Мой подарок стоит пять шиллингов, хотя ей я, конечно, не сказала; наверное, самый дорогой из всех, что я дарила. После ужина мы играли в «Последствия», и я вспомнила папу: он всегда рисовал ужасно смешные фигурки. Наверное, и другие вспомнили, но промолчали. О нем вообще перестали упоминать – и я тоже, потому что едва я затрагиваю эту тему, все сразу смущаются и начинают говорить добрыми голосами, и я понимаю, что они считают его погибшим. Однако у меня на этот счет свои соображения: на самом деле он вовсе не погиб, а работает шпионом во Франции. Я рассказала Полли – она тоже думает, что это вполне возможно. Потом я поделилась с бабулей, после того, как мы сыграли девятую симфонию – ту самую, с вокалом, – и она ответила – не исключено. Правда, мне показалось, что она все равно не поверила. Когда я убрала ноты, она сказала: «Иди сюда, сокровище мое» и крепко обняла. Тогда я спросила: «Ты мне не веришь?» – а она ответила: «Я верю, что ты в это веришь, и я бесконечно тобой восхищаюсь». Приятно, честно говоря…

Тедди ужасно взволнован: в Средиземном море состоялось крупное сражение, мы потопили семь итальянских кораблей, и почти все итальянцы погибли. Он у нас прямо какой-то кровожадный, ждет не дождется, когда ему исполнится восемнадцать и можно будет идти воевать.

А что я думаю о войне теперь, полтора года спустя? С одной стороны, мне хочется быть против, а с другой, раз уж началась война, женщины должны воевать наравне с мужчинами – я имею в виду сражаться по-настоящему, а не в штабе сидеть. В конце концов, женщины ведь тоже погибают при бомбежке, а отомстить за это не могут, поэтому несправедливо говорить, что война – дело мужское. С третьей стороны (если бывает третья сторона), есть вещи, которые я ни за что не смогла бы сделать: например, плавать на подводной лодке или колоть людей штыком – хотя Полли говорит, что сейчас так уже не принято. И еще мне совсем не хотелось бы залезать в танк. Полли говорит, что он похож на подводную лодку и вызывает клаустрофобию, хотя у меня ее вроде нет. Тут она спросила, не хочу ли я стать шахтером – нет, спасибо, не хочу, – и напомнила про случай в Гастингсе (я тогда была маленькая): мы гуляли в пещерах, мне стало плохо, я чуть не упала в обморок, и меня пришлось выносить. Значит, наверное, у меня есть клаустрофобия. Притом, когда нет войны, там просто скучно. Еда невкусная, горячую воду трудно достать, бензина не хватает – мелочи, конечно; тем не менее от этого они никуда не деваются. Зимой в нашей комнате было так холодно, что я изобрела способ натягивать одежду прямо в постели.

Я не буду писать каждый день, а то получится как у Лидии: «Встала, позавтракала, пошла заниматься. Сегодня у нас была география и математика…» Фу! Я прямо даже зевать начала!

17 апреля

Прошлой ночью в Лондоне был ужасный налет. Собор Святого Павла выстоял, хотя вокруг одни развалины. Утром позвонил дядя Хью, чтобы тетя Сиб не волновалась; правда, она все равно волнуется – постоянно, даже выглядит больной от волнения. Он сказал, что налетело не меньше пятисот самолетов, они сбрасывали тысячи и тысячи бомб. Дядя Эдвард вернулся на аэродром, так что дядя Хью ведет семейные дела в одиночку. Бриг теперь редко выбирается в Лондон – почти ничего не видит, зато тетя Рейч ездит три раза в неделю, чтобы помочь в конторе, и остается ночевать у подруги, а раз в неделю ужинает с дядей Хью, потому что ему одиноко.

Тетя Джессика иногда приезжает на выходные, но у нее в Лондоне остался мамин дом – бедной леди Райдал он больше не понадобится. Это так ужасно – быть старой, и самое ужасное – понимать, что ты многое делаешь в последний раз. Наверное, ей очень грустно, ведь она больше не вернется домой. Правда, тетя Вилли говорит, что она уже не осознает таких вещей. Не знаю, почему она так уверена. Я думаю, у бабули наверняка бывают моменты просветления, когда она все понимает, просто остальные предпочитают делать вид, будто она не в себе. Это все равно что умалчивать о чем-нибудь трудном или неприятном. Обычное лицемерие, скажу я вам.

4 мая

С Анджелой явно что-то не так. Приехала тетя Джессика, и у них с тетей Вилли состоялся долгий разговор наедине; после они вышли с такими лицами, какие бывают у людей, когда что-то не в порядке. Я проходила мимо (честное слово, проходила – как в книжках пишут) и услышала «совершенно недопустимая ситуация». Видимо, Анджела связалась с кем-то, кого не одобряет ее мать. Вот как, скажите на милость, она будет жить, если ей позволено общаться только с теми, с кем родители разрешат?

В общем, завтра тетя Вилли едет в Лондон с тетей Дж., и знаете что? Они привезут с собой знаменитого Лоренцо с женой на выходные! Наверняка будет интересно! У нас здесь человеческой натуры раз-два и обчелся. Я хочу сказать – людей, чье поведение невозможно предугадать. Мисс Миллимент все больше и больше ворчит по поводу моего неумения «грамотно излагать»; зато, по крайней мере, она не игнорирует мое мнение – как все остальные.

Бабушка переживает, потому что Кристофер уехал домой, и Макалпайн не справляется с садом в одиночку, а ведь теперь все внимание нужно уделять овощам. На прошлой неделе она разговаривала с девушкой-садовницей, которая ходит в брюках, а поверх надевает толстенные носки; ее зовут Хизер. Если она к нам поступит, то будет спать в коттедже с мисс Миллимент, хотя дома считают, что она не останется – не выдержит ужасного обращения Макалпайна. Джули уже почти выросла из пеленок и учится ходить. Эллен говорит, что она развита не по годам, и совсем скоро мы перестанем сушить пеленки возле камина, загораживая тепло. Надо сказать, она ужасно миленькая, с темными кудряшками, а вот Роли все еще похож на мистера Черчилля – длинное лицо с крошечными чертами.

Я спросила Невилла, почему он убежал. Говорит, ему надоело делать каждый день одно и то же, особенно учиться – что, по сути, означает слушать кучу всяких вещей, которые в жизни не пригодятся. А еще ему надоел Мервин-слюнтяй – с ним неинтересно водиться, к тому же он не захотел убегать. В Ирландии он собирался жить у моря с осликом и рыбкой. Я спросила: а что же будет, когда папа вернется? Это было ошибкой: он попытался меня пнуть и завопил: «Ненавижу тебя! Вечно ты его вспоминаешь тогда, когда я уже забыл! Дура! Ненавижу! Вот поэтому я и хотел уехать в Ирландию – подальше от всех!» Тут я поняла, как ему плохо, и сказала, что мне очень жаль и что я буду по нему ужасно скучать – и вдруг осознала, что так и есть. Однако все это прозвучало как-то неубедительно, и по его лицу видно было, что он тоже так думает. «Не уезжай пока, – попросила я, – дождись меня, может, и я с тобой поеду». В общем, разговор не удался. Я боюсь, что он опять убежит. Надо поговорить с тетей Рейч – она самая здравомыслящая из всех теток.

18 мая

Уик-энд с Лоренцо откладывается: сегодня вечером умерла леди Райдал. Нам позвонили посреди ужина: трубку взяла тетя Рейч, потом вернулась и сказала, что экономка хочет поговорить с миссис Казалет или миссис Касл; в итоге ушли обе. Когда они вернулись, тетя Дж. сказала, что это милосердное избавление. Не вижу тут ничего милосердного. Вот если бы ей не пришлось с самого начала пережить это ужасное время в больнице, тогда другое дело. В общем, они сказали, что предстоит куча дел: организовать похороны, дать объявление в «Таймс». Потом обе захотели позвонить Лоренцо и отменить приезд; в конце концов тетя Джессика победила (за этим явно что-то кроется – жаль, я так и не узнаю, в чем дело). Ее довольно долго не было. Вернувшись, она сказала, что Лоренцо передает привет и соболезнования. Завтра они едут в Танбридж Уэллс. Тетя Дж. позвонила дяде Реймонду, но не смогла его найти, а тетя Вилли попыталась дозвониться до дяди Эдварда, но тоже не нашла, а бабушка ужасно беспокоилась о дорогих междугородних звонках – по лицу видно, я сразу заметила. Ей было всего шестьдесят девять, но я бы дала все восемьдесят. Интересно, каково это – умирать? Ты сам понимаешь, что происходит, или все случается быстро, как лампочка перегорает? И насколько это волнительный процесс? Я думаю, зависит от того, во что ты веришь. У нас с Полли состоялся на эту тему долгий разговор: она считает, что мы можем родиться в следующей жизни – так верят индусы. А мисс Миллимент говорит, что все великие религии рассматривают вопрос жизни после смерти очень серьезно, хотя при этом расходятся во мнении. Только я ни во что не верю, и Полли тоже. Мы долго размышляли, кем бы мы хотели стать, и я подумала – было бы неплохо превратиться в любопытное привидение. По мнению Полли, с тобой обязательно случится то, во что ты веришь. Поскольку леди Райдал была убежденная христианка, в ее раю будут носить белые одежды и играть на арфе – мы обе так считаем. Ну и, конечно, она воссоединится с мужем. При жизни она была вечно несчастлива, значит, после смерти ей должно стать легче. Жаль, что меня там не было – я ни разу не видела мертвого человека, а мне нужен жизненный опыт. Может, мне разрешат поехать на похороны…

Когда Лидии рассказали о бабушке, она разразилась рыданиями. Мы с Полли решили, что это лицемерие, ведь она никогда особенно не любила бабулю. Когда мы приперли ее к стенке, она заявила: «Полагается плакать, если люди умирают – им так нравится!» Я спросила, откуда она это взяла, а она сказала, что когда умрет, то пусть все плачут навзрыд: «Чтобы показать, как им плохо без меня». Это было в начале уроков, и мисс Миллимент сказала: в этом что-то есть. Она всегда заступается за Лидию и выгораживает ее, потому что та младше нас. Вот за меня никто не заступался в ее возрасте! Кроме папы, разумеется.

Похороны пройдут в Танбридж Уэллс. Приедут дядя Реймонд и Нора из больницы, а Кристофер не может, и насчет Анджелы я не уверена. Джуди привезут из школы – слава богу, она уже закончила семестр. Нам тоже разрешили поехать, хоть это и не наша бабушка. Будет кремация, правда, вряд ли мы что-нибудь увидим.

22 мая

Вчера мы ездили на похороны – было ужасно! Жуткая маленькая часовня, в дальнем конце, на столе – бабуля. Кто-то играл на органе, а священник перепутал имена: ее звали Агата Мэри, а он назвал ее Агота Мари; и вдруг открылись какие-то занавески под столом, и бедная бабуля уехала вниз, чтобы сгореть дотла. Потом мы все немного постояли снаружи и поехали домой. Кроме семьи был только некий мистер Танниклифф – юрист бабули. Видимо, надо будет вернуться, собрать пепел и развеять в каком-нибудь хорошем месте, где понравилось бы покойнице, хотя вряд ли кто-то спрашивал бабулю, где она хочет быть развеянной – это неприятный вопрос. Наверное, никто не хотел его задавать, чтобы не показалось, будто все ждут ее смерти. И все-таки грустно: вот жил человек, разговаривал с тобой, и вдруг раз! – и превратился в пепел. Я помню ее в лечебнице – несчастную, безумную, но все еще живую, и мне ее ужасно жаль.

3 июня

Прошел ровно год с тех пор, как командир Пирсон позвонил и рассказал мне об отце. Триста шестьдесят пять дней, восемь тысяч семьсот шестьдесят часов, пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот минут с тех пор, как я перестала знать, где он. Но где-то же он есть! Я знаю, я бы почувствовала… Если он работает шпионом, кто-то должен быть в курсе. Англичане – вряд ли, но я тут вдруг подумала о генерале де Голле – это глава французов: даже если он сам не знает, то может разузнать. В общем, я решила написать ему с просьбой, но никому не скажу, кроме Полл, а то они попытаются меня остановить. Как здорово, что мне пришла в голову такая мысль! Правда, письмо очень важное, поэтому я сперва потренируюсь, а потом выложу в дневник последний вариант. Жаль, что я не смогу написать по-французски – боюсь наделать кучу ошибок. С другой стороны, генерал де Голль наверняка уже выучил английский; к тому же у него куча секретарей – переведут, если что. Я напишу вежливое деловое письмо, не слишком длинное – наверняка генералы не очень любят читать.

Вчера прислали талоны на одежду. Полли везет: в прошлом году тетя Сиб купила ей кучу вещей и вдобавок запаслась тканями. К счастью, я не особенно интересуюсь тряпками. Проблема лишь в том, что я расту и скоро не влезу в старую одежду, хотя она еще в полном порядке, кроме размера. Впрочем, вряд ли семья позволит мне ходить голой, так что и волноваться не стоит.

А вот мое письмо (наверное).

«Уважаемый генерал де Голль!

Мой отец, лейтенант Руперт Казалет, год назад пропал в Сент-Валери, где он организовывал эвакуацию войск на свой эсминец. В плену у мерзких немцев он не значится, так что, вполне возможно, работает во французских «Силах Освобождения» в качестве шпиона на нашей стороне. Он – художник и в молодости жил во Франции, так что отлично владеет языком, и немцы легко примут его за француза. Возможно, его укрывают местные, но он – патриот своей страны и вряд ли станет прятаться вместо работы. Поскольку вы наверняка обладаете непревзойденным знанием «Французских Сил Освобождения» и т. д., не могли бы вы разузнать, чем он занят? Конечно, он притворяется французом, но люди, с которыми он работает, наверняка в курсе, что на самом деле он – англичанин, и знают его настоящее имя. Если вы сможете разузнать о нем, я буду вам бесконечно признательна, поскольку волнуюсь за его судьбу. Понимаете, хоть ему и нельзя писать письма, я всего лишь хочу знать, что он жив и здоров.

Искренне ваша,

Кларисса Казалет».

Разумеется, вышло не так, как я решила. Когда дошло до дела, я захотела поупражняться тут, в дневнике. Пожалуй, надо написать просто: «Уважаемый генерал» – как «Уважаемый управляющий», когда пишешь в банк, – это тетя Вилли так говорит. И еще надо в конце вставить «преданная вам»: наверное, генерал больше ценит преданность, чем искренность.

Потом надо было разузнать, куда посылать. Я как бы невзначай порасспрашивала мисс Миллимент и выяснила, что у «Сил Освобождения» есть штаб-квартира в Лондоне. Я надписала на конверте «частное» и прочла письмо Полли; та сказала, что не стоит упоминать «мерзких немцев», но это она просто не хочет никого обижать, а я оставила все как есть. Наверняка он ненавидит их так же, как маршала Петена, который творит всякие ужасные вещи – особенно с евреями во Франции. Он выдал более тысячи немцам и еще больше арестовал – так говорит тетя Рейч, а она разбирается в таких вещах. Это просто отвратительно – преследовать людей из-за их национальности.

Репертуарный театр Луизы распался: у них кончились деньги, и еще двоих ребят призвали, так что стало не хватать актеров. Тетя Вилли очень довольна: говорит, может, хоть теперь она займется серьезным делом. Мы с Полли сомневаемся. Мы согласны с тетей Вилли в том, что Луиза – ужасная эгоистка, но актеры такие и должны быть, считает Полли. А мисс Миллимент сказала, что настоящие артисты ставят работу выше всего в жизни, и зачастую им самим от этого тяжело, а посторонние замечают их эгоизм лишь тогда, когда им что-то мешает. Надо сказать, у мисс Миллимент гораздо более широкие взгляды, чем у остальных в нашей семье. Как выразилась Полли, у нее все широкое – и мы покатились со смеху, пока Полли не спохватилась, что это ужасно с ее стороны – шутить над физическими недостатками. Тут я вспомнила, как папа рассказывал про уборщицу, которую он нанимал в дом еще до женитьбы: когда он просил ее выполнить какую-нибудь серьезную работу – к примеру, вымыть пол, – она всегда утверждала, что хоть и тучная, но хрупкая, и у него не хватало духу ее просить.

Июль, вроде бы четвертое

Я так и не получила ответа на свое письмо. Полли говорит: ты вспомни, как долго мы собираемся отвечать на поздравительные открытки на Рождество, а ведь генерал наверняка получает тонну писем! Я не согласна. Семье и друзьям запрещено писать, а людей в моем положении не так уж много – вряд ли все они его осаждают.

Вернулась Луиза. Она перестала так сильно краситься и выглядит лучше, но как-то отдалилась от нас. Часами пишет всякие письма в разные театры – ищет работу, а еще переписывается с каким-то моряком. Кроме того, она сочиняет пьесу. Сюжет довольно интересный – о девушке, перед которой стоит выбор: выйти замуж или продолжать карьеру балерины. Это первый акт. Во втором акте мы узнаем, что будет, если она выберет карьеру, а в третьем – если выйдет замуж. Луиза назвала пьесу «Жестокая судьба»; я лично считаю – слишком пафосно, а сама идея хорошая. Она читает нам отрывки, но хочет слышать только похвалу. А еще она рассказала мне ужасно интересную вещь: Анджела влюбилась в женатого на двадцать лет старше! Они вместе работают на Би-би-си, его зовут Брайан Прентис, и она хочет выйти за него замуж, но не может, потому что он и так женат. Я сказала: печально, но что поделаешь. А Луиза говорит: это еще не конец – оказывается, Анджела ждет ребенка, и тети Дж. и В. ужасно беспокоятся по этому поводу. Луиза виделась с ней в Лондоне, дома у бедняжки леди Райдал: каждая из внучек должна была получить в наследство часть драгоценностей бабули. Выбирали по старшинству: Анджеле достался жемчуг, Нора взяла себе огромное хрустальное ожерелье, тетушки забрали бриллиантовые кольца, а Луизе остались лишь золотые сережки. Не знаю, что получили Джуди и Лидия – им даже не дали возможность выбрать. Так вот, Луиза говорит, Анджела была ужасно бледная и притихшая. Что же будет? Видимо, она с ним спала – это, конечно, плохо, но, судя по всему, очень приятно, раз такое случается. Наверное, она не знала, что он женат – тогда это целиком и полностью его вина. С другой стороны, как утверждает Полли, недостатки не облегчают жизнь и не меняют людей. Луиза говорит, что есть какой-то «Вольпар-гель», от которого детей не будет. И даже «колпачки» помогают, хотя когда я спросила, что это, она не ответила. «Ты еще слишком маленькая», говорит. Слава богу, с годами становится все меньше и меньше вещей, для которых я «слишком юная». С другой стороны, не успеешь оглянуться, как начнут накапливаться вещи, для которых я «слишком стара». Тупик! Скорей бы мне исполнилось тридцать: краткий промежуток отдыха от этой дурацкой дилеммы.

Почему же генерал де Голль не отвечает? Очень легкомысленно с его стороны, даже невежливо. Бабушка говорит, что на письмо нужно отвечать сразу же, с обратной почтой.

Бедная тетя Рейч провела ужасное утро: подстригала двоюродным бабушкам ногти на ногах. Говорит, они похожи на когти морских птиц – ужасно твердые и загибаются. Видимо, это первое, что ты уже не можешь сама, когда стареешь – просто не дотянуться. Я предупредила Полли, чтобы она ни в коем случае не жила одна, а та возразила: как же тогда отшельники? Они почти всегда старые и живут одни. Наверное, у них вырастают когти, как у попугая.

На обед сегодня тефтели от мясника по новому рецепту – то есть мяса в них почти нет. Невилл сказал, что они похожи на мышь, попавшую под машину, – ужасно скучно есть. Они стоят всего восемь пенсов за фунт, возразила бабушка, и нам следует быть благодарными. Вряд ли кто-то с ней согласился в душе.

Зато меня ждет кое-что интересное: в гости приезжает папин друг! Ему дали увольнительную из-за ранения; они с папой вместе учились в художественной школе и ездили во Францию. Его зовут Арчи Лестрендж, я его даже смутно помню, хотя до войны он жил во Франции, и папа с ним редко виделся. Будет здорово – с ним можно поговорить о папе. Надеюсь, он и правда приедет, не то что Клаттерворты, которые никак не доберутся. Теперь я пойду купать Джули – Зоуи сегодня в больнице, а у Эллен расстройство желудка – из-за тефтелей, не иначе. Я ее купаю, даю ей бутылочку и сажаю на горшок, а затем укладываю в постель и читаю «Кролика Питера». Она все время прерывает, но если я останавливаюсь, начинает капризничать.

Тут меня прервали, и хорошо – перечитала написанное и чуть не умерла со скуки. И почему в жизни столько банальной рутины? Неужели так и должно быть? Или это из-за войны все кругом серое и скучное? И что же теперь делать? Полли считает, главное – вырасти, и тогда все изменится. Мне кажется, она ошибается: у взрослых жизнь совсем беспросветная. Если бы у меня был пытливый ум… Я обсудила это с мисс Миллимент – в конце концов, она отвечает за мое развитие; к тому же, в отличие от остальных, она хотя бы меня выслушивает. Ну вот, она помолчала немного и спросила: «Интересно, почему ты перестала писать?» – а я говорю: я пишу дневник, правда, это довольно скучно, а она говорит: «Нет, я имею в виду сочинительство, как год назад. Тогда ты сочиняла рассказы, теперь же только выполняешь домашнюю работу – это совсем разные вещи». Об этом я как-то не подумала. И правда – я ведь не написала ни одного рассказа с тех пор, как папа уехал. У меня нет настроения, отмахнулась я, на что она довольно резко ответила: «Значит, ты хочешь остаться любителем? Вот уж не думала! Профессионалы выполняют свою работу в любом состоянии. Неудивительно, что тебе скучно: ты не реализуешь свой талант, используешь минимум от возможного!» Однако ее серые глаза смотрели по-доброму. Я не знаю, о чем писать, призналась я, а она ответила, что я обязательно придумаю, если захочу. Под конец она сказала, что если за месяц ко мне не придет вдохновение, мы начнем учить греческий – по крайней мере, новое занятие для ума.

Забавно – едва я начала думать о сочинительстве, как мне сразу перестало быть скучно. Правда, время будет сложно найти. Я составила список своих ежедневных обязанностей. Например, мы не только должны убираться в комнатах – так было всегда, – но и заправлять кровати, ведь горничных не хватает. А еще нам приходится самим гладить свои вещи, потому что Эллен слишком устает. Полли отлично гладит, но она и так всегда заботится о своей одежде, а вот я ненавижу гладить, и вообще мне все равно, могу и в мятом походить. Потом надо помогать убирать со стола. После обеда – какая-нибудь работа в саду – что скажет Хизер, Макалпайн или бабушка, – и поверьте на слово, они всегда придумывают ужасно скучные дела. Надо носить воду в бутылках из родника в Уотлингтоне (мне нравится, если только дождь не поливает). Потом мы сами чиним одежду, а старшие присматривают. Одна из нас (по очереди) каждый вечер обходит весь дом и проверяет, чтобы окна были затемнены как следует. И все это не считая уроков по утрам и домашней работы после чая! Остается немного времени перед ужином, но я решила прибрать свою часть комнаты, а это займет несколько дней, потому что я не убиралась годами – я имею в виду полки, комод и всякое такое – с тех пор, как получила все вещи из Лондона. На это потребуются недели! Полли говорит, зато мне понравится результат, но то же самое говорят и о холодных ваннах. Снова начать писать – тоже немножко напоминает холодную ванну, а еще больше – купание в море: заходить страшно, зато потом как приятно! В общем, кроме всяких дел нужно еще придумать, о чем писать. Правда, если специально стараться, то совершенно ничего не придумывается! Только когда я вообще ни о чем не думаю, в голову лезут какие-то смутные обрывки – но даже тогда не получается как следует разложить их по полочкам. Какая-то смесь воспоминаний и чувств, иногда просто воспоминание о чувстве, и чаще всего никак не связано с тем, что я делаю. В любом случае даже не думать об этом помогает не думать о другом. Сейчас я думаю о папе – каждое утро, когда просыпаюсь. Я желаю ему хорошего, безопасного дня и посылаю свою любовь, а потом перестаю думать – так гораздо проще, огромное облегчение. Конечно, я волнуюсь из-за письма, но это совсем другое волнение, другого масштаба. Полли очень переживает, что генерал напишет: никаких следов отца, а значит, никакой надежды. Она не понимает: дело не в этом. Либо генерал что-то знает, либо нет. Если нет, это вовсе не значит, что папу убили. Просто не значит, и всё.

Полли

Июль – октябрь 1941

– Слишком далеко – ты быстро выдохнешься и не сможешь вернуться.

– Ничего подобного! – Она сердито уставилась на Саймона – тот просто повторял за Тедди, как попугай. – Но если вы хотите поехать одни…

– Дело не в этом, – поспешно перебил Тедди: по неписаному семейному правилу не брать с собой на прогулку членов семьи считалось неприличным. – Просто ты не сможешь проехать сорок миль.

– Камбер вовсе не в двадцати милях!

– Почти. И у нас велики с тремя передачами.

– Ладно, я поняла – вы просто не хотите брать меня с собой.

– И меня, – вмешался Невилл, – а это вообще свинство!

– Знаешь что? – сказал он, когда мальчики отъехали с чувством неловкости. – Вот погоди – они состарятся и будут умолять меня прокатить их на моей гоночной машине, а я им – фигу! Или на моем аэроплане – наверное, заведу себе для дальних путешествий. Я им скажу, что они слишком старые для развлечений – глупые старые пердуны!

– Нехорошо так говорить.

– А они такие и есть! Ну, скоро будут. Глупые парни – пердуны, а глупые девчонки – шлюхи, мне в школе один рассказал.

Он наблюдал за выражением ее лица, надеясь шокировать. Он сильно вытянулся за последний год: края шорт уже не доходили до костлявых коленок, но волосы все еще топорщились дыбом из-за двойной макушки, а из воротника торчала цыплячья шейка. Весь он был какой-то нескладный: зубы слишком крупные для маленького рта, ступни в грязных сандалиях несоразмерно большие, уши торчат, тонкое, загорелое тельце с выступающими ребрами выглядит хрупким и никак не вяжется с огромным кожаным ремнем и притороченным к нему ножиком. Ко всему прочему, он с ног до головы был покрыт мальчишескими «отличительными знаками»: царапины, порезы, волдыри, заусеницы, даже ожог на правой руке от экспериментов с лупой. Выражение лица имел, как правило, вызывающее и одновременно встревоженное. Интересно, каково это – быть им? Впрочем, она никогда не узнает.

– Я собираюсь прокатиться до Бодиама. Не хочешь со мной?

По его лицу было видно, что солидное размышление доставляет ему удовольствие.

– Что ж, я не против, – сказал он наконец, подражая известному комику из радиопередачи.

Добрый жест обернулся против нее. По дороге у нее заболел живот, как всегда в первый день месячных, и все остальное время – пикник, гуляние по замку, не пускать его плавать во рву, сманить с высоченного дуба – обесцветилось постоянным страхом, что вот-вот начнется кровотечение, а подложить нечего. Он увидит и, чего доброго, испугается. Она едва выдержала обратную дорогу; на полпути сказала ему, что устала, и пусть он едет один, но он не послушался: уезжал вперед и снова возвращался к ней.

– Хорошо, что ты не поехала в Камбер, – весело сказал он, – а то бы тебе пришлось заночевать в поле или в церкви.

Чуть позже он решил ее подбодрить.

– Ты же не виновата, что ты – девчонка. Они всегда легко устают – наверное, это из-за длинных волос.

Вернувшись домой, она попросила его убрать ее велик, и он с готовностью согласился.

Она проковыляла наверх, приняла ванну и рухнула на постель. Болела голова, болел живот, тошнило: даже читать не хотелось. Зато он получил удовольствие, значит, оно того стоило. Она решила, что теперь раз в неделю будет делать что-нибудь приятное для каждого члена семьи, и даже составила список.

Некоторые, вроде Брига (читать ему вслух из «Вестника лесоторговли» – убийственная скука), придумались сразу; другие же – например, мать и мисс Миллимент – оказались сложнее. В конце концов она решила связать мисс Миллимент кардиган – гигантский проект, займет несколько месяцев. С другой стороны, зато будет шикарный рождественский подарок – таких она еще не дарила. Маме идея понравилась, и она пообещала найти подходящий узор.

– Только он должен быть мужской, так что не забудь сделать петли для пуговиц с левой стороны, – предупредила она. – Ты уверена, что справишься, не бросишь на середине? Иначе только зря переведешь кучу шерсти.

Она пообещала, что справится, и они с Клэри пошли в Уотлингтон выбирать шерсть, однако в лавке у миссис Крамп оказалась только детская пряжа, хаки и темно-синий.

– В наше время на другие товары спроса нет, – пояснила владелица.

В итоге тетя Вилли любезно согласилась купить пряжу в Лондоне – после бурной дискуссии на тему подходящего цвета. Каждый предлагаемый вариант казался худшим выбором: винный не подойдет к желтоватой коже, бутылочно-зеленый придаст волосам оттенок водорослей, серый слишком скучен, в красном она будет похожа на автобус, и так далее. Наконец после долгих споров выбрали сиреневый. Поскольку вязать надо было втайне, когда ее нет рядом, дело продвигалось не очень быстро.

С матерью все обстояло гораздо сложнее.

– Единственное, чего она на самом деле хочет, – чтобы папа вернулся из Лондона, а тут я ничего не могу поделать, – пожаловалась она Клэри.

Однажды она зашла к матери в спальню – та вытаскивала шпильки из волос.

– Мне надо помыть голову. Ты не могла бы мне помочь? Так долго приходится стоять над тазом, что у меня голова кружится.

После этого она взялась мыть маме голову раз в неделю, по пятницам, перед приездом папы на выходные, и даже придумала отличный способ: теперь мама сидела спиной к раковине, наклонив голову назад, и ее совсем не тошнило.

Другое дело – папа. В последнее время они редко виделись, и она замечала, как он сильно устает: лицо серое от переутомления, на лбу почти всегда пульсирует жилка. В доме было ужасно много народа, и поскольку теперь она ужинала со взрослыми, он больше не поднимался к ней в комнату попрощаться на ночь. За ужином часто говорили о войне: Гитлер напал на Россию, и теперь русские на нашей стороне. По ее мнению, это означало лишь, что война затянется еще дольше.

Как-то в субботу папа пригласил ее в Гастингс.

– Только мы с тобой, Полл, а то я тебя почти не вижу.

Поехали на машине. Было очень приятно отдохнуть от остальных, которые тоже хотели присоединиться.

– Ты точно не против? – с тревогой спросила она у Клэри.

– Нет, ну что ты!

И все же она чувствовала, что та неискренна, и попыталась оправдаться:

– Мне так хочется побыть наедине с папой!

И Клэри вдруг нежно улыбнулась, словно маленькое солнышко.

– Конечно! Я тебя прекрасно понимаю.

Тедди с Саймоном тоже прицепились было, чтобы их взяли, даже за ручки дверцы хватались, но папа с ними быстро разобрался.

– Мы едем с Полли, и точка. Брысь, кому сказал!

Полли надела свое розовое платье и отбелила теннисные туфли. Правда, они были еще влажные и высыхали по дороге.

– А что мы там будем делать? – спросила она, когда крики «Так нечестно!» затихли позади.

– Поищем подарок для мамы. Кто знает, вдруг еще что-нибудь найдем. Может, и тебе какую вещицу присмотрим…

– Ты же подарил мне часы на день рождения!

Браслет был немного великоват, и она сдвинула его повыше.

– Мы выбрали их вместе с мамой в Эдинбурге, в нашу последнюю поездку. То есть в прошлую.

Она покосилась на него, поражаясь его педантичности.

– Что смотришь?

– Да вот, удивляюсь, отчего ты такой педантичный.

– Понятия не имею. А что ты думаешь насчет русских? Ведь лучше, когда они с нами, чем против нас, верно?

– Мне кажется, ситуация приобретает международный масштаб. Жаль, что Америка не на нашей стороне.

– Ну они же и не против нас. Мистер Рузвельт делает все возможное, без него мы бы уже были в тупике.

– Да, но это не то же самое, как если бы они и вправду помогали нам воевать с немцами. В прошлый раз они же присоединились.

– Ну, еще не вечер. Но Полли, солнышко, вспомни, насколько ты сама против войны, а потом представь себя рядовым американцем. Как бы тебе понравилось, если бы у них шла война, а нам пришлось бы покинуть страну и проплыть тысячи миль, чтобы сражаться за них? Всем мужчинам то есть, – добавил отец: он не одобрял женщин, идущих на военную службу. – Наверное, ты подумаешь: это их война, пусть сами и разбираются.

– Пап, знаешь, я ни разу не видела американца.

– Вот и я об этом.

– С другой стороны, если Гитлер победит здесь, он захочет подчинить себе и остальные части света, и вот тогда они пожалеют.

– Думаю, с Россией он слишком замахнулся, ничего у него не выйдет.

– И сколько же это продлится?

– Понятия не имею. Наверное, еще какое-то время. Зато стало явно лучше, чем в прошлом году.

– Лучше? А как же эти ужасные налеты, карточки, «Падение Франции» и остальные страны? Мне кажется, стало гораздо хуже.

– Год назад нас чуть не захватили – вот это было бы хуже. К тому же мы только выиграли «Битву за Британию». Знаешь, мне часто снились кошмары обо всем, что происходит. Например, я застрял в Лондоне и не могу к вам выбраться.

– Ах ты бедненький! Теперь я понимаю, о чем ты. – Ей стало приятно, что он делится с ней такими личными вещами, как кошмары. – Я и не знала, что у взрослых они тоже бывают.

– Малыш, у взрослых почти все то же самое. Пожалуй, заедем сперва к мистеру Крэкнеллу, а потом – в ювелирный магазин неподалеку.

Когда они подъезжали к Гастингсу, он спросил:

– А как дома? Как вообще все?

– Нормально. Кто именно тебя интересует?

– Ну… Тети, мама, например.

– У тети Рейч ужасно болит спина.

– Я знаю, – быстро откликнулся он. – Она часто говорит, что похожа на старый шезлонг, который заело. Я заставил ее ходить к одному хорошему доктору в Лондоне. Мне кажется, ей нравится работать в конторе.

– Тетя Рейч обожает быть нужной, – заметила она. – Больше, чем другие.

– Это верно. И?

– Что – и? А, остальные! Ну, мне кажется, тете Вилли скучно; ей бы хотелось выполнять какую-нибудь серьезную работу: Красного Креста и госпиталя ей мало.

– До чего ты проницательна!

– А тетя Зоуи, наоборот, вполне счастлива. Она навещает двоих раненых в госпитале: читает им, пишет за них письма – ну, всякое такое. И конечно же, обожает Джульетту.

Хью улыбнулся нежной улыбкой, предназначавшейся обычно младенцам.

– Разумеется.

Помолчав, он спросил:

– А как мама, на твой взгляд?

Полли задумалась.

– Даже не знаю… Мне кажется, она не очень хорошо себя чувствует. Ей понравилась поездка, но после нее она выглядела еще усталее, а по возвращении два дня провела в постели.

– Правда?

– Только ей не говори, что я тебе рассказала! Она не хотела, чтоб ты знал.

– Не скажу.

– Я так переживала, когда ей пришлось делать операцию. Но все закончилось хорошо, правда же?

– Да, конечно! – с горячностью подтвердил он. – Просто иногда люди долго восстанавливаются. Ну вот мы и приехали! Гастингс, мы идем!

В лавке мистера Крэкнелла было довольно темно, и все вокруг казалось пыльным, зато полно интересных вещей. В первую очередь мебель: папа купил два стула с пшеничными колосками, вырезанными на спинках.

– Не смог устоять, – оправдывался он.

А еще там были большие деревянные шкатулки и шкафчики, инкрустированные перламутром или медью. Внутри висели шторки из атласа или бархата насыщенных пурпурных или синих тонов, на полочках – стеклянные бутылочки и горшочки с серебряными крышками. Швейные машинки с крошечными шпульками – снова из перламутра – с намотанными шелковыми нитями. На верхней полке пара стальных ножниц, наборы иголок, заостренный инструмент для протыкания дырок; потайной ящичек в нижней части открывается, если нажать на кнопку. Как зачарованная, Полли разглядывала каждую деталь, прикидывая, какая больше нравится. Одна из коробочек, палисандрового дерева, оказалась маленькой письменной доской.

– Для путешествий, – пояснил отец. – Леди брали их с собой, нанося визиты.

Внутри располагалась наклонная панель, обтянутая темно-зеленой кожей, под ней – место для хранения бумаг.

– Клэри бы понравилось, – сказала она. – Пап, как ты думаешь, хватит двадцати пяти шиллингов? У меня больше нету.

Ей казалось, что это приличная сумма, хотя она понимала, что для взрослого шиллинги – сущая мелочь.

– А мы спросим. Иди-ка сюда, взгляни.

Он показал ей маленький восьмиугольный столик с элегантной подставкой для ног. Треугольники на верхней панели причудливо складывались в цветочный узор. Отец что-то нажал, и крышка открылась, обнажив конусообразные внутренности, оклеенные бумагой с миниатюрными букетиками роз – похоже на обои для кукольного домика, подумала она. Из задней комнаты вышел мистер Крэкнелл, держа в руках плоский восьмиугольный поднос, оклеенный той же бумагой, но с отделениями.

– Я чинил поддон, – сказал он, аккуратно приделывая его к верхушке конуса.

– Это швейная машинка, начало девятнадцатого века, не очень старая. Ну, Полли, из чего она сделана? Посмотрим, как ты разбираешься в дереве.

– Орех?

– Верно! – воскликнул мистер Крэкнелл. Это был сутулый старик в очках, седина в полумраке отливала зеленью. – Отличный шпон, уложен плотненько, – добавил он, проведя кривым пальцем по поверхности.

– Как думаешь, маме понравится?

Машинка годилась лишь для небольших вещей: в нижней части маловато места для крупной одежды, вроде зимнего комбинезончика, который мама шила для Уиллса.

– Может быть, – неуверенно сказала она и сразу заметила, как отец слегка помрачнел.

– Что ж, поищем еще, – сказал он.

Мистер Крэкнелл, неплохо изучивший Казалетов благодаря их многочисленным визитам, предложил взглянуть на старинный комод.

– Раз вам так нравится орех. И ручки оригинальные сохранились.

В лавке было столько вещей и так темно, что ему пришлось подсвечивать фонариком.

Полли сразу поняла, что отцу вещь понравилась: он гладил дерево, осторожно выдвигал ящики и восхищался мастерством.

– Видишь? В то время для изготовления ящиков использовали деревянные колышки и стыковали их способом «ласточкин хвост».

В одном из ящиков на внутренней стороне обнаружились крошечные круглые дырочки.

– Червяк уже сдох, – заметил мистер Крэкнелл и постучал по ящику. Хью кивнул.

– Если бы червяк был активен, на дне остались бы опилки, – объяснил он Полли. – И сколько вы за него хотите, мистер Крэкнелл?

– Ну, я мог бы расстаться с ним за три сотни.

Хью присвистнул.

– Боюсь, это выше моих возможностей.

В результате он купил швейную машинку, и пока мистер Крэкнелл нес ее до машины, Полли попросила его уточнить цену письменной доски.

– Она тебе нужна? Будешь пользоваться?

– Я хочу подарить ее Клэри.

– Ах да, конечно, ты же говорила! Сейчас выясню.

Что-то он становится забывчивым – раньше он таким не был, подумала она.

Вскоре он вернулся.

– Нам повезло – всего двадцать пять шиллингов. Впрочем, для тебя это дороговато.

– Я знаю, но я все равно хочу ей подарить.

Когда они закончили паковать все в машину, она спросила:

– Пап, а чего ты улыбаешься?

– Я думал о том, какая у меня замечательная дочь.

И она вдруг поняла, что когда он не улыбается, то выглядит печальным.

Он сказал, что раз уж они здесь, надо заглянуть и в другие магазины. Они находились в старом городе: узкие улочки, чайки, ветер доносит с моря запах смолы и рыбы. В крошечной ювелирной лавке, набитой антикварными драгоценностями, он выбрал пару гранатовых серег.

– Как думаешь, маме понравится? – спросил он. – Подойдет к тому ожерелью, что я подарил ей пару лет назад.

Полли знала, что мать не любит гранаты – они не подходят к ее волосам. Ожерелье она надевала лишь изредка, порадовать отца.

– Ты ведь уже купил ей серьги в Эдинбурге – она мне сама показывала. Думаю, ей бы хотелось чего-нибудь другого. – Он всегда покупал ей подарки, даже когда день рождения давно прошел. – К тому же она не станет их часто носить, пока идет война.

– Какая ты у меня практичная!

Он принялся методично разглядывать поднос с кольцами. Только она собиралась сказать, что мама и кольца не особенно носит последнее время, как он выбрал одно, маленькое, с плоским зеленым камушком в золотой оправе; задняя часть напоминала ракушку.

– Ну-ка, примерь.

Кольцо пришлось как раз впору на средний палец.

– Ну, что скажешь?

– Думаю, ей понравится. Кому угодно понравится такая красота!

– Ну вот я и отдам его кому угодно. Снимай.

– Как это – отдашь? – спросила она, снимая кольцо. Предположение звучало бредово.

– Отдам первому человеку, которого встречу после покупки.

Он подошел к прилавку и выписал чек. А что, если он встретит на улице почтальона? Конечно, тот может быть женат – а может, и нет…

Тут он вернулся.

– А, Полли, вот так встреча! – И протянул ей коробочку. Внутри, на подушечке из потертого белого атласа, лежало кольцо. – Так и знал, что первой встречу тебя.

У нее дух захватило. Кольцо! И такое красивое!

– Ой, папочка! Мое первое кольцо!

– Я и хотел первым тебе подарить.

– Оно просто изумительно! Можно я надену?

– Я ужасно обижусь, если не наденешь. Изумруд тебе идет, – заключил он, оценивающе глядя на ее руку. – У тебя изящные кисти, как у мамы.

– Это прямо настоящий изумруд?

– Да. Конец шестнадцатого века – рановато для подделок. Похож на настоящий, да и продавец так сказал.

– Боже мой!

– А ты выросла… Вроде только вчера тебя куда больше интересовали котята.

– И сзади очень красивое, – сказала она, когда они шли к машине.

– Да. Это как те ящики комода: в прежние времена заботились о том, чтобы все делать красиво.

Перед тем как он завел машину, Полли обняла его и трижды поцеловала.

– Спасибо, пап, это лучший подарок в моей жизни!

Они поехали на набережную, припарковались и зашагали мимо высоких рыбацких сараев, где хранили сети. День был погожий, ветреный, в пустом море пенились белые барашки волн. Вдоль берега протянулись бетонные «ежи» и колючая проволока, так что подойти к воде было невозможно. Они шли не торопясь, в уютном молчании. Ее переполняло неожиданное ощущение счастья, двойная радость: от полученного кольца и от мысли, что Клэри тоже ждет подарок.

– Пап, дыши глубже, – посоветовала она, – морской воздух тебе полезен.

Он нежно улыбнулся в ответ и принялся смешно пыхтеть.

– Все, пользу получил. Теперь давай найдем какой-нибудь славный паб по пути домой.

Когда они устроились под яблоневым деревом с пивом и сидром, он внезапно спросил:

– А мама никогда не говорила о возможности повторной операции?

– Не особенно. Упоминала, правда, пару недель назад, но потом я переспросила, и она сказала, что врачи передумали. Это было до того, как вы с ней уехали в отпуск.

Повисло молчание. Он сосредоточенно уставился в свой бокал. Озадаченная и слегка встревоженная, Полли уточнила:

– Ну это же хорошо, разве нет? Она не говорила, но я же знаю, что она боится еще одной операции, ведь в прошлый раз ей было так плохо… Наверное, это облегчение.

– Она так и сказала?

– Она… – Полли сосредоточилась: ей казалось важным донести правильную интонацию. – Я сказала: ой, как хорошо, тебе, наверное, стало легче – и она просто со мной согласилась. Она согласилась, пап. И еще ей ужасно понравилась ваша поездка, просто она мало спала в поезде на обратном пути – вот и устала. И еще она просила не говорить тебе, чтобы не расстраивать. Да и неважно это, она часто лежит в постели.

– Вот как? – Он прикуривал сигарету, и она заметила, что у него слегка дрожат руки.

– Ой, ну пап! Вы всегда друг за друга переживаете! Знаешь, мне кажется, она хочет жить в Лондоне, с тобой, и ужасно скучает по тебе. Может, ты ей разрешишь?

– Я подумаю об этом, – ответил он таким тоном, что она поняла: не станет. – Благослови тебя Бог, – добавил он, ставя точку в разговоре. Садясь в машину, он спросил: – Не терпится подарить Клэри ее доску?

– Конечно! Она мне подарила такой чудесный стеклянный ящик с бабочками для моего дома. Она прямо разрыдается, когда увидит доску, я уверена! Пусть хоть немного порадуется.

– Она так несчастлива?

– Ну пап, ну конечно! Она совершенно не хочет признавать, что дядя Руп убит и она его больше не увидит, выдумывает всякие истории, будто он работает французским шпионом, и даже написала генералу де Голлю, а тот не отвечал целую вечность, а потом наконец ответил: были посланы запросы, но никого с такой фамилией не нашли. Я думала, что уж теперь она смирится с этой мыслью, но она не может – слишком любит его.

И тут случилось странное: безо всякого предупреждения ее отец вдруг разразился сухими рыданиями – положил голову на руль и затрясся. Она обняла его, но безрезультатно.

– Папочка, милый, прости! Конечно же, он твой брат, и тебе тоже плохо! Ведь ты, наверное, уже принял его смерть, и это, должно быть, ужасно! Так окончательно и бесповоротно, да? Бедный папа!

В конце концов она поняла, что слова не помогают, и просто обвила его руками. Вскоре рыданья утихли, он нашарил в кармане платок и высморкался. Неловко вытерев лицо, как человек, не привыкший к таким жестам (впрочем, он действительно не привык плакать, подумала она), он глухо сказал:

– Извини, Полл…

– Ничего, я понимаю.

Через некоторое время она добавила:

– И я не скажу Клэри – если она узнает, что ты считаешь его погибшим, то расстроится еще больше. Хотя, – осторожно закончила она – не хотелось его снова огорчать, – всегда остается капелька надежды, правда, пап? Ты так не думаешь?

– Должна быть, – ответил он, но так тихо, что она едва расслышала.

После этого им долгое время не удавалось побыть вместе: один раз – справедливости ради – ему пришлось вывозить Саймона, и потом бо́льшую часть выходных он проводил с мамой и Уиллсом. На Клэри кольцо с изумрудом не произвело особого впечатления, пока Полли не сказала ей, что оно из Елизаветинской эпохи – только тут она попросила посмотреть.

– Его мог носить кто угодно, например, фрейлина Марии Стюарт, – предположила она. – Только представь себе! А вдруг ее прямо в нем и казнили! Да, это серьезная вещь!

Разумеется, письменная доска произвела на нее куда большее впечатление: ее глаза наполнились слезами, она молча открывала и закрывала коробку.

– Наверное, ты меня… немножко любишь, – заключила она. – Ой, смотри, потайной ящичек!

Поглаживая дерево, она нечаянно коснулась пружинки, и под пространством для бумаг обнаружился еще один, очень мелкий ящик. В нем лежал тонкий листок, сложенный в виде конверта. Внутри бумага была исписана мелким почерком в обоих направлениях.

– Как письма в романах Джейн Остин! Ой, Полл, вот здорово! У меня уйдут годы, чтобы разобрать текст. Чернила ужасно выцвели. Наверное, это очень важное письмо!

Они и так и сяк пытались прочесть, но даже лупа не помогла.

– Кажется, тут речь идет о погоде и о дороговизне муслина, – наконец вынесла вердикт Клэри. – Но ведь должно же быть что-то еще! Или это тайный шифр, но едва я добираюсь до кодового слова, как оно упирается в другое, написанное в обратную сторону!

Как ни странно, расшифровать письмо удалось мисс Миллимент.

– Так писали во времена моего детства, – пояснила она. – Почтовые расходы были дорогие, вот люди и экономили на бумаге.

В письме действительно шла речь о погоде и о ценах – не только на муслин, но и на кружева, мериносовую шерсть и даже муфту.

– В любом случае, его написали очень давно. – Клэри аккуратно сложила письмо. – Я буду хранить его в потайном ящичке. Полли, у меня никогда не было такой удивительной и замечательной вещи! Я буду держать в ней все свои записи.

Она сочиняла цикл коротких рассказов, связанных друг с другом сюжетно, с общим персонажем, и иногда по вечерам читала Полли отрывки – всяко приятнее выдумок о жизни дяди Рупа во Франции, – однако лишь те куски, в которых она не была уверена, так что общий сюжет оставался неизвестным.

– Ты – мой критик, – сурово отрезала Клэри, – ты не можешь просто читать и получать удовольствие от сюжета!

Поспешно расчищая стол под новую доску, она сказала:

– Спасибо, Полл. Ты – самый дружеский друг!

Подумав, она добавила:

– Наверное, она стоит кучу денег.

Зная, что Клэри будет приятно, Полли слегка приврала:

– Ну да, не без этого.

Кажется, у нее получается приносить людям радость, а это уже кое-что, учитывая, что других талантов у нее нет.

– Как, по-твоему, мисс Миллимент выглядела в детстве? – спросила она, пока девочки собирались к ужину.

Клэри задумалась.

– Такая… похожая на грушу с косичками, – предположила она. – Думаешь, люди когда-нибудь говорили: «Какой милый ребенок!»?

– Вряд ли, разве что пытались быть любезными с миссис Миллимент.

– Наверное, ей это было нужно.

– Ну нет, я не согласна. Для матери ребенок всегда красивый. Возьми хоть Зоуи с Джульеттой.

– Но Джули и правда хорошенькая, – возразила Клэри. – С другой стороны, твоя мама тоже считает, что Уиллс миленький, и хотя он твой брат – прости, но он откровенно страшненький!

В этот вечер собирались особенно тщательно, поскольку к ужину ожидался друг дяди Руперта. Клэри старалась потому, что он был папиным другом, а Полли просто любила наряжаться, расчесывать волосы сто раз, выравнивать и разглаживать пальцем брови, надевать украшения, проверять, ровно ли лежат стрелки на чулках. Клэри же погладила лучшую блузку, попыталась отыскать парные чулки и с усилием терла пальцы, тщетно пытаясь отмыть с них чернила. Никто из них не упоминал вслух, что сегодня они особенно стараются, но обе понимали это.

– Интересно, какой он, папин друг? – заметила вслух Клэри с нарочитой небрежностью.

– Старый, наверное.

– В смысле?

– Ну, слишком старый для нас – около сорока.

– Ты так говоришь, будто замуж за него собираешься!

– Не говори глупостей! Он наверняка и сам женат – в таком-то возрасте.

– А вот и нет! Папа рассказывал, что ему девушка отказала, и отчасти поэтому он уехал жить во Францию.

– Хочешь сказать, у него разбито сердце? – Тут уж Полли не смогла скрыть интереса.

– Может быть. Наверное, по нему видно. Смотри в оба, потом сверим впечатления. Арчи Лестрендж… Арчибальд Лестрендж… – повторила она. – Звучит как в романах Джона Бакена: Арчи – герой, а Арчибальд – злодей.

* * *

Определенно Арчи, решила Полли. Ужасно высокий, с куполообразным лбом и ниспадающими темными волосами. Глаза под тяжелыми веками смотрели весело, словно ему было втайне смешно, или он ждал, что его вот-вот рассмешат.

Он был ранен и прихрамывал при ходьбе, а еще слегка заикался. Бабушка посадила его рядом с собой – похоже, он ей пришелся по душе. Они разговаривали о довоенных временах – видимо, он приезжал к ним в гости еще в старый дом, в Тоттеридже. Судя по всему, он неплохо знал семью: не только бабушку с дедом, но и папу, и дядю Эдварда, и тетю Рейч. На первой свадьбе дяди Руперта он даже был другом жениха и явно знал маму и тетю Вилли, хотя не так близко. На ужин подали жареного цыпленка в хлебном соусе, и он сказал, что еда просто божественная.

– У нас в береговых войсках корабли были слишком маленькие, чтобы вмещать кока, и на эту работу вызвался самый бестолковый рядовой. Он кормил нас огромными кусками баранины, сочащимися кровью или пережаренными в уголь, а на гарнир – неописуемый картофель, серый и блестящий, как испуганное лицо. Позднее он рассказывал, что хотел перейти в подводные силы, только у нас не делают субмарин такого размера.

Раздеваясь перед сном, они с Клэри обменялись впечатлениями.

– Славный. Понятно, почему твой папа с ним дружил. Правда, выглядит забавно.

– Он же был ранен! По-моему, в нем есть что-то трагическое. Люди часто заикаются, когда с ними случается что-нибудь ужасное.

– Ты про ранение?

– Да нет же, глупая! Я думаю, это из-за той девушки, которая его бросила – в результате у него развился жуткий комплекс неполноценности.

В последнее время Клэри повадилась наделять этим состоянием чуть ли не всех вокруг, главным образом потому, что это было трудно опровергнуть, считала Полли.

– Он не очень-то похож на закомплексованного.

– Необязательно быть закомплексованным, можно просто чувствовать себя таким.

– Ну, это у всех бывает.

– Забавно, правда? Вот ты все время проводишь сам с собой – казалось бы, ты должен относиться к себе лучше других. Взять хоть тебя, Полл: ты хорошенькая, даже почти красивая, очень добрая и милая – и постоянно твердишь, что от тебя никакой пользы, что ты не знаешь, зачем живешь и всякое такое.

– Так и ты тоже так говоришь.

– Ну… У меня брови толстые, и ноги ужасные, не то что у тебя. И волосы тонкие, и нос мясистый, и характер противный, и еще клаустрофобия – ты сама говорила, не увиливай! Так что у меня все причины…

– Ну вот еще!

Позабыв Арчи Лестренджа, девочки ударились в восхитительное получасовое соревнование, выясняя, кто хуже, и оспаривая каждый пункт соперницы, пока Клэри не сморило сном: только что трещала, как из пулемета, и вдруг затихла на полуслове.

Утром Клэри сказала:

– Еще заметила одну вещь по поводу Арчи – он сам просил так себя называть? – он ужасно робок с тетей Рейчел.

– Она ведь не замужем. Наверное, он со всеми девушками робкий – после того, что случилось.

– Ах да! Бедняжка…

Август принес печальные вести: Анджела не собиралась выходить замуж и рожать ребенка. С треском провалился шанс Полли стать подружкой невесты, о чем она мечтала всю свою жизнь. Первую часть информации она получила в ответ на прямой вопрос: как тетя Вилли считает – позволит ей Анджела быть подружкой невесты? Нет, потому что она не выходит замуж. Вторую порцию они добыли опосредованно, от Луизы, которая получила письмо от Норы: та была шокирована тем, что у Анджелы не будет ребенка.

– Невероятно! – воскликнула Клэри. – Казалось бы, все должно быть наоборот.

Впрочем, Луиза не стала обсуждать с ними эту тему по самым скучным причинам: не их дело, и вообще слишком молоды.

– Как можно быть «слишком молодым»? – возмущалась Клэри. Ей было совсем неинтересно – ровно до тех пор, пока ей не запретили интересоваться, тем самым только возбудив любопытство и подозрения. – Все, с меня хватит! Луиза совсем уже зазналась!

Она спросила об этом Зоуи, и та ответила, что у Анджелы, должно быть, случился выкидыш.

– Все равно он женат, так что, в конце концов, все к лучшему.

Клэри пересказала разговор Полли.

– Что это вообще такое – «конец концов»? – передразнила она, и девочки покатились со смеху.

Странно, думала Полли, собирая фасоль для миссис Криппс: до чего же она легкомысленная! Шутит с Клэри, играет в дурацкие игры с Уиллсом, заботится о внешности – а ведь идет война, и не слишком успешно для союзников! Гитлер продолжает захватывать Россию – оттуда поступают все более тревожные донесения. Говорят, японцы стали вести себя ужасно высокомерно. Если они вступят в войну на стороне Гитлера, она либо затянется, либо, что еще хуже, он победит, и тогда будет как прошлым летом: угроза нападения и все такое.

В рамках принятого намерения облегчать жизнь людям она решила поговорить с матерью насчет ее переезда в Лондон, к отцу.

– Я ведь могу присмотреть за Уиллсом на неделе, а ты будешь приезжать каждые выходные. И Эллен поможет – я знаю, она не откажется. Почему бы тебе просто не сказать папе, что ты приезжаешь? Или еще лучше – поезжай сюрпризом! Он вернется из конторы, а ты дома – вот он обрадуется! Не хочу лезть не в свое дело, – добавила она ради приличия, хотя нисколько так не считала, – но я уверена – он по тебе ужасно соскучился, просто жертвует собой.

Мама пришивала ярлычки к серым носкам и платкам Саймона.

– Солнышко, я не могу уехать – у Саймона последняя неделя каникул. Ты же знаешь, как ему не хочется возвращаться в школу.

– Ладно, ты можешь поехать потом.

– Я подумаю.

Помолчав, она добавила с ноткой раздражения:

– Ну почему мы не можем жить все вместе! Саймон уезжает в школу, Уиллс слишком маленький, а Хью приходится оставаться в Лондоне! Все не так! Ты же знаешь, кухарка из меня неважная; вряд ли я смогу готовить ему то, что он любит.

– Мамочка, а ты делай как тетя Вилли, когда у миссис Криппс выходной. Она берет кулинарную книгу и просто выполняет все инструкции. Вспомни кроличье рагу на прошлой неделе!

– Ладно, моя хорошая, я все обдумаю, – сказала мама, тоном ясно давая понять, что не хочет больше об этом говорить.

Ну что ж, подумала Полли, я сделала все, что могла. Странно, конечно: когда скучаешь по мужу, казалось бы, при чем тут готовка?

Тедди и Саймон вернулись в школу. Папа забрал их вечером, в воскресенье, и отвез в свой клуб на ужин, а утром посадил на поезд. Тедди уехал спокойно: ему оставалось всего два семестра, а потом он планировал уйти в армию и научиться летать. А вот Саймона утром тошнило, он отказался от завтрака и весь день не отходил от мамы. Та играла с ним и в карты, и в шахматы, но даже легкая победа взбодрила его лишь ненадолго. Все старались его развеселить, как могли.

– Скоро будет Рождество, – напомнила ему Полли, – ты же так любишь праздники.

– У меня, наверное, зуб заболит, – объявил он за чаем. – Вот прямо чувствую – сейчас заболит. Обычно я в таких вещах не ошибаюсь.

Однако это ничего не изменило – и он все прекрасно понимал. Помахав им на прощанье, мать обернулась и медленно пошла к дому, а когда Полли отправили позвать ее к ужину, отказалась. Лицо у нее было заплаканное, она практически вытолкала Полли из комнаты и захлопнула дверь.

Учебный год начался и для нее, и для Клэри, и для Лидии с Невиллом. Последний, впрочем, вернулся в школу без особых проблем, поскольку научился пародировать Лорда Гав-Гав и ему не терпелось продемонстрировать свой талант.

Арчи Лестрендж гостил у них две недели. В следующий раз он приехал в сентябре. Клэри так разволновалась, что у Полли даже возникло подозрение: уж не влюбилась ли она? На это Клэри страшно рассердилась: что за бредовая мысль! Как такое вообще могло прийти в голову! Она хочет все испортить? Потом она надулась на целых два дня – и что хуже, – два напряженных, молчаливых вечера с ледяной вежливостью. В конце концов Полли смиренно извинилась, и Клэри, снова попеняв на идиотские домыслы, простила ее. Позднее, когда они по очереди принимали ванну, она сказала:

– Вообще-то я догадываюсь, почему тебе пришла в голову такая бредовая идея. На самом деле он мне ужасно нравится. Симпатичный, и умеет меня рассмешить – как папа. И еще я уважаю его за разные суждения.

– Какие?

– Да всякие. Конечно, мы не все успели обсудить, но он согласен с тем, что женщины могут строить карьеру, и что сочинять – важное, интересное занятие, и что когда говорят «люди хуже животных», имеют в виду, что животные очень славные. А еще он иногда рассказывает о маме – он ее немного знал. Помнишь, я тебе показывала открытку от нее? Так вот, он тогда был с ними и даже помнит, как она сказала: «Надо послать открытку малышке Клэри». Он мне рассказывал кучу всяких подробностей. Она часто носила голубой цвет и пила какой-то «Дюбонне», а еще не могла есть креветки и клубнику, но для них все равно был не сезон. И знаешь, что самое главное? Однажды вечером он спросил, счастлива ли она, и мама ответила: «Кажется, я самый счастливый человек на свете. Единственное, чего мне не хватает сейчас, – это Клэри». Наверное, она меня очень любила, раз так сказала, правда же?

Глядя в ее глаза – чистые зеркала души – и распознав в них преданную любовь, которую не сможет заглушить ни время, ни боль, Полли не нашлась что сказать.

Позже, намыливая сестре спину, она заметила:

– Да, теперь понятно, почему он тебе нравится. Мне тоже, но на твоем месте он бы нравился мне еще больше.

На следующей неделе мать действительно уехала в Лондон, не сказав отцу, так что сюрприз удался. Полли было приятно, что ей пришла в голову такая замечательная идея, хотя нянчить Уиллса оказалось утомительно. Он был в самом ужасном возрасте, когда тянет на все вредное и опасное для себя или окружающих, а если ему мешали, ложился на пол, выгибал спину и выл что есть мочи.

– Кажется, он растет диктатором, – пожаловалась она Эллен на второй день.

– Он просто хочет, чтобы все было по-его, – спокойно ответила та. – Пусть себе лежит, не обращай на него внимания – cам перестанет.

Он и перестал, но вскоре снова завопил. В промежутках между капризами он ластился к ней, очаровательно улыбаясь. Все диктаторы одинаковые, мрачно думала она – включают свое обаяние, когда им нужно.

В пятницу вернулись родители, и ее поразил болезненный вид матери: та выглядела совершенно изможденной, с темными кругами под глазами. У папы тоже был землистый цвет лица, хотя оба вели себя подчеркнуто бодро. Мама сказала, что пойдет к себе отдохнуть перед обедом. Полли поднялась к ней помочь распаковаться или предложить чашку чая, но мама сказала, что ничего не хочет. Порывшись в сумке, она достала крошечную бутылочку с таблетками.

– Мамочка, неужели ты опять пьешь аспирин? Ведь доктор Карр сказал…

– Это не аспирин. У меня спина болит от долгого сидения в машине, вот и все.

Она вытряхнула на ладонь две таблетки и сунула в рот.

– Принести тебе воды?

– Спасибо, не нужно.

Мать присела на кровать, сбрасывая туфли. Внезапно она подняла голову и сказала полушутливо-полупросительно:

– Ты ведь не станешь рассказывать папе, ладно? Он сразу начнет беспокоиться, суетиться, а у меня на это нет сил. Обещаешь?

Она пообещала, но с тяжелым сердцем. Мать легла в постель, она накрыла ее одеялом, поцеловала горячий, влажный лоб и вышла.

На лестничной площадке она задержалась в нерешительности, раздумывая, не поискать ли отца – разумеется, не за тем, чтобы рассказать о таблетках – она же обещала! Может, спросить у него, почему мама такая усталая? Наверное, каждый вечер ходили в театр или в ресторан…

Тут она услышала голоса, доносящиеся из гостиной, – видимо, дверь была приоткрыта.

– …чистое безумие, но мне пришлось притворяться, будто все в порядке.

Послышалось шипенье сифона, затем снова голос отца:

– Спасибо, Вилли! То, что нужно!

– Хью, милый, мне так жаль! Чем я могу помочь?

– Увы, ничего не приходит в голову.

– Ты уверен, что она не знает?

– Абсолютно. Я проверял – даже не подозревает.

– Знаешь, ведь ей понадобится уход. Я, конечно, сделаю все, что смогу, но…

Раздались шаги, она отпрянула в испуге, но дверь просто закрылась, и больше ничего нельзя было разобрать.

Семья

Осень – зима 1941

– Картофельный пирог? Забавно!

– «Забавно»? Надо сказать, Долли, у тебя весьма странное чувство юмора. Ничего смешного не вижу в картошке, хоть убей.

– Так ты никогда и не отличалась чувством юмора, милочка!

Пятнадцать, отметила про себя Вилли. Она сидела за столом в утренней гостиной, оплачивая счета. Тетушки всегда проводили утро в этой комнате: так ее назвали потому, что по утрам сюда не добирались солнечные лучи – в их поколении это считалось вредным для цвета лица. Правда, не сказать, чтобы кожа тетушек стоила такого беспокойства: массивные щеки тети Долли, свисающие, как уши спаниеля, имели лиловатый оттенок, напоминающий любительские акварели шотландских гор, а кожа тети Фло, по меткому замечанию кого-то из детей, была похожа на галету, присыпанную угрями, – все благодаря умыванию холодной водой без мыла, как утверждала тетя Долли. Вилли удалось ненадолго прервать поток взаимных жалоб, сославшись на необходимость сложных подсчетов – это ввергло их в почтительную тишину. Фло вязала крючком одеяло из остатков шерсти, а Долли чинила жилетку. Каждое утро они проводили здесь, в рукоделии и ссорах – в основном на тему еды. Они всегда были в курсе меню на день, случайно услышав разговоры хозяйки дома с миссис Криппс или увидев записи.

– И все же интересно, из чего пекут картофельный пирог? – размышляла вслух Долли.

– Ты знаешь, велика вероятность, что из картофеля.

– Ради бога, не пытайся иронизировать – тебе совершенно не идет. Я имею в виду: если это пирог, значит, должно быть тесто? Или он как запеканка, с толченым картофелем сверху?

– Мне казалось очевидным, что здесь используется тесто. Ну кто, скажи на милость, кладет толченый картофель поверх обычного? Я другого не понимаю – зачем вообще пирог?

Вопрос прозвучал так обвиняюще, что Долли резко возразила:

– Это не я придумала, а Китти! После того как мистер Черчилль снизил цену на картофель, она изобретает все новые и новые способы его применения.

Теперь за все в ответе мистер Черчилль, подумала Вилли. За все хорошее, разумеется, – в плохом виноват Гитлер. Можно подумать, что оба ведут персональную войну с каждым жителем Англии.

– Впрочем, немного тертого сыра можно добавить, для аромата.

– Сильно сомневаюсь. У нас только вчера была цветная капуста в сырном соусе, а макароны с сыром обычно подают по воскресеньям. Разве ты забыла, что норму сыра ограничили?

Разумеется, Долли помнит об этом! Неужели Фло думает, что она сошла с ума на старости лет?!

И так они пререкались по стандартной схеме: обиды, суровые обиды (только что достигли), плавно переходящие в миролюбивую ностальгию о еде до войны – и снова к размышлениям о ближайших перспективах. Живут, будто никакой войны и нет, подумала Вилли: забрось их хоть на необитаемый остров – и там говорили бы о еде. Распорядок дня у них размеренный: все утро шили, затем долгий перерыв на второй завтрак. Если погода хорошая – прогулка по саду, чай, снова шитье до шестичасовых новостей, содержание которых вызывало впоследствии ожесточенные споры, немного отдыха, затем переодевались к ужину в шерстяные платья и жутковатые на вид, заостренные туфли с марказитовыми пряжками и ровно в десять вечера удалялись к себе, в общую спальню. Бабушка жалела своих сестер, поскольку те так и не вышли замуж, а в их поколении это считалось большим несчастьем. К тому же они были так добры к своему бедному папе, когда тот впал в буйный маразм. Бриг относился к ним как к недвижимости, приобретенной в браке; временами, если не мог найти слушателей, рассказывал им свои скучные истории.

С другой стороны, отметила про себя Вилли, ее жизнь тоже не особенно изменилась. В начале войны она представляла, как будет заниматься полезным и интересным делом – в Военном министерстве или в крупном госпитале. Однако ничего не вышло. Во-первых, Роли, неожиданный ребенок – ему уже два, но присмотр все еще требуется. Да и без него хозяйство так расширилось, что было бы несправедливо сваливать все на плечи Дюши, а Рейчел призвали на помощь в семейную контору, где она теперь работала четыре дня в неделю. Ни Сибил, ни Зоуи не годились на такую тяжелую, монотонную работу. Вещи, которые следовало выбросить, надо было чинить. Урезание нормы кокса и угля означало, что приходится жечь дрова, и Вилли с помощью Хизер два раза в неделю пилила бревна, которые притаскивал из леса Рен на стареньком пони. Питьевую воду нужно было таскать из родника в тележке, поскольку бензин шел на еженедельные поездки в Баттл за продуктами. Накапливалась куча стирки, а сушка белья зимой оборачивалась кошмаром, ведь центрального отопления не было – Дюши считала его вредным для здоровья. Вилли натянула веревку в бойлерной; снимать белье вменялось в обязанности Тонбриджу – на пилку дров он не годился, – и веревка всегда была полна влажного белья, от которого поднимался пар. Кроме того, немало времени отнимала заготовка овощей и фруктов. Здесь миссис Криппс помогали Зоуи с девочками. Раз в неделю по вечерам Вилли вела курсы по оказанию первой помощи, и еще два вечера помогала в госпитале, поскольку там вечно не хватало медсестер. А теперь еще и Сибил нуждалась в помощи, причем дело осложнялось тем, что приходилось хитрить и изворачиваться. Она не готова была смириться с тем, что уже не способна присматривать за Уиллсом самостоятельно, и теперь кто-то должен быть под рукой, чтобы освобождать ее под предлогом чая, прогулки с Роли, игры, которую затеяли дети. Сибил была непреклонна: лишь однажды она раскрылась перед Вилли – через неделю после поездки в Лондон. Дом большей частью был закрыт, поскольку Хью пользовался лишь кухней и спальней. Всюду царил ужасный беспорядок. Уборщица, которую Сибил наняла на три раза в неделю, явно не утруждалась: чистила ванну, заправляла постель и мыла посуду. В день приезда Сибил полдня закупалась едой и пыталась открыть гостиную, так что к вечеру совершенно выбилась из сил, да еще забыла рагу на плите, и ужин сгорел. Хью повел ее в ресторан, но она слишком устала, не было аппетита; после этого он каждый вечер водил ее ужинать. Однако дни, проведенные в поисках подарков на Рождество – «ведь другого шанса не будет» – и попытках отмыть дом, ее окончательно вымотали. Вилли подозревала, что хуже всего сказалось вечное напряжение, старание не выглядеть слишком усталой в глазах Хью. Сибил рассказала ей, что нанесла тайный визит доктору Баллатеру. Тот был очень добр и выписал ей таблетки, которые, по его словам, «обязательно помогут». Правда, в Лондоне так и не удалось их принять – от них кружилась голова, и она боялась, что Хью заметит.

– Иногда мне хочется, чтобы все поскорее закончилось.

И прежде чем Вилли успела ответить или даже обдумать ответ, она добавила:

– Понимаешь, я не хочу волновать бедного Хью до тех пор, пока… Ты мне поможешь? Мне и просить-то некого, кроме тебя.

Не в силах нарушить обещание, данное Хью, Вилли была вынуждена дать точно такое же Сибил.

После этого она лишь однажды пыталась намекнуть Хью, что Сибил наверняка осознает, насколько серьезно больна. Он вроде бы согласился, но тут же принялся утверждать, что она надеется на выздоровление и ее ни в коем случае нельзя выводить из заблуждения. Он прав, вне всяких сомнений. Чертовски тяжелое положение: приходится торчать в Лондоне, тогда как больше всего ему хочется быть здесь, с Сибил. Однако Вилли понимала, что для обоих выходные превращаются в испытание. В конце концов, она позвонила Эдварду и попросила встретиться с ней в Лондоне за ланчем. Он организовал встречу в клубе на следующий же день.

– Случилось что-нибудь? – спросил он, поцеловав ее. – По телефону у тебя был серьезный голос.

– Боюсь, что да.

Он махнул официанту и заказал два больших джина.

– Похоже, они нам понадобятся. – Он явно нервничал.

– Я хотела поговорить о Хью и Сибил, – начала она и, к своему удивлению, заметила, что его лицо на секунду расслабилось.

Она пустилась в объяснения: у Сибил рак – то, чего они все боялись после первой операции. Она знает, и Хью знает, но оба скрывают друг от друга.

– Все это так печально, так глупо и бессмысленно, – закончила она. – Но он хочет быть с ней, и, конечно…

– Мне звонил Старик, – перебил ее Эдвард, – по другому поводу. Сказал, что мы получаем очень много государственных заказов, народу не хватает, работает только одна пилорама, и бедняга Хью просто зашивается. Старик попросил меня приехать и помочь. Я подал рапорт, пока жду ответа. Бедный Хью! Невыносимая ситуация…

– Может, поговоришь с ним? Пусть, наконец, объяснятся начистоту.

– Я бы мог, но он ведь упрямый как осел. Мне никогда не удавалось его переубедить. А остальные знают?

– Думаю, подозревают, но вслух стараются не упоминать. А после того как я пообещала Сибил не говорить об этом с Хью, с остальными уже как-то неудобно… Больше всего я беспокоюсь за старших ребят – за Полли и Саймона, для них это будет ужасный шок. Конечно, Полли боготворит отца, это послужит им обоим утешением.

– Повезло ему.

Зная, что Луиза держится с отцом грубо – еще одна причина быть ею недовольной, – Вилли быстро добавила:

– Лидия тебя просто обожает. Тебе надо как-нибудь вывезти ее погулять – вот она обрадуется! У нее же скоро день рождения – уже десять! Растет…

– Да, славная малышка, – рассеянно отозвался он. – А что слышно от Луизы?

– Всего одно письмо из Нортгемптона – исключительно про свои театральные дела. Она занята лишь собой – абсолютная эгоистка! Живет так, будто никакой войны и нет! На следующий год ей пора взяться за серьезную работу. Ты должен ее приструнить – я на тебя рассчитываю.

– Боюсь, здесь я буду совершенно бесполезен, – покачал головой он. – Выпьем кофе в курительной?

После ланча он сказал, что ему пора возвращаться в Хендон, посадил ее в такси – хотя и предложил подбросить до Черинг-Кросса, а сам поехал на Слоун-авеню, где договорился встретиться с Дианой.

Однако Вилли вовсе не собиралась возвращаться в Суссекс. Поскольку у нее не было времени связаться с Лоренцо, она решила нанести визит Джессике: по крайней мере, там узнает хоть какие-то новости о нем. Звонить ему домой не стоило: большой риск нарваться на Мерседес, которая, похоже, вечно торчала дома и поднимала трубку после второго гудка. С той прекрасной поездки она виделась с ним всего один раз, хотя иногда получала от него письма. Однако ее романтическая привязанность, как ни странно, лишь крепла в разлуке: ей казалось, что теперь она знает его лучше и любит еще больше. Разговор в поезде бесконечно приукрашался и дополнялся в воображении; она знала, что он скажет и почувствует, как будет слушать ее признания и отвечать на них. Иногда она ужасно скучала по нему – но что делать, такова трагическая судьба: запутанный узел прежних связей, которые невозможно разорвать.

Интимные разговоры «велись» чаще всего вечером в спальне, перед сном…

Иногда он заходил еще до того, как она успела раздеться, и тогда она стеснялась снимать перед ним одежду. Конечно же, он страстно ее желал, и провоцировать его было бы жестоко! Иногда он ждал, пока она ляжет в постель, садился на краешек, целовал ей руку и смотрел с восхищением. Конечно же, они станут обсуждать безнадежность своего положения. Сперва он будет колебаться, но в конце концов признает, что ей было бы хуже, чем ему. Ревность и взбалмошность жены гарантировали бы ему всеобщее сочувствие света, тогда как ей не досталось бы ни капли жалости: Эдвард считался безусловно красивым, обаятельным и щедрым мужем, подарившим ей четверых детей, двое из которых совсем крошки. В любом случае выхода не было: чувство благородства и самопожертвование никогда этого не позволят. В итоге они решат просто наслаждаться краткими мгновениями, отпущенными им судьбой, что выльется в нежные взаимные признания. Вечер закончится репризой начала: никто в мире не смог бы выносить Мерседес, а Эдвард будет потрясен и раздавлен, если узнает, что у нее чувства к другому мужчине. Благодаря сценам ревности – разумеется, безо всякого на то основания – и физической близости, которую Вилли считала своим супружеским долгом, большую роль в их отношениях играло теперь сострадание: им было безумно жаль друг друга, и чувство беспомощности, невозможности облегчить душевные муки друг друга заставляло их страдать еще больше. В конце концов, обессиленная эмоциями, она откинется на подушку – и он, конечно же, сразу все поймет… Прощальный поцелуй – хоть и в лоб, но весьма дерзкий – и он исчезнет, а она заснет, усталая, но восхитительно умиротворенная…

Такси остановилось. Она заплатила пожилому водителю и вышла. Вот он, маленький домик в готическом стиле, где умер милый папа и где впоследствии ей пришлось провести бесконечные часы, зараженные невыносимой скукой общения с матерью. Жалюзи в столовой закрыты – неужели ее нет? Вот досада – такси уже отъехало, поскрипывая. Да нет, кто-то дома: на лестнице послышались шаги, но к двери никто не приблизился. Вилли раздраженно позвонила еще раз и, словно по наитию, подняла голову: в окне спальни мелькнуло лицо Джессики и тут же исчезло. Прошла целая вечность – хотя в доме был всего один лестничный пролет – и дверь наконец открылась.

– Вилли! – воскликнула Джессика излишне громко, словно объявляла ее со сцены. – Какой приятный сюрприз! А я и не знала, что ты в городе! – На ней был халат, ноги босые, а волосы распущены, хотя она всегда закручивала их в узел. Она выглядела испуганной и поразительно молодой, отметила Вилли; ее глаза, обычно такие усталые и мутные – блестели…

– Я разбирала мамины бумаги и вещи, утомилась и решила принять ванну.

– Какое странное время ты выбрала!

Они зашли в холл, однако Джессика явно не желала задерживаться. Обняв Вилли одной рукой, она потащила ее в гостиную.

– И то правда! Я принимаю ванны в любое время, кроме вечера: боюсь, что меня там застигнет налет. – Она закрыла дверь гостиной и повела Вилли в дальний конец комнаты. – Можем и в саду посидеть.

Обе выглянули наружу: давно не стриженный газон, усеянный пожухлыми листьями, птичья кормушка на столбе, пьяно покосившаяся набок, черные стены, гниющие астры – нет уж, спасибо.

– Боюсь, садовник из меня неважный, да и времени нет. Присаживайся, дорогая, выкури сигаретку и расскажи, что привело тебя в Лондон. Написала бы заранее – я бы тебя покормила.

Пока Джессика прикуривала для нее сигарету, в наступившей тишине послышался звук закрываемой двери – входной двери.

– Кто там?

– Никого. Наверное, кто-то бросил письмо в почтовый ящик.

– Я приехала поговорить с Эдвардом; сразу уезжать как-то не хотелось, вот я и решила забежать к тебе, посплетничать.

– Ну, какие же сплетни без чая! Пойду заварю.

Кухня располагалась внизу, в полуподвале, большая и темная. Вся мебель и предметы интерьера были внушительных размеров: огромный буфет с громоздкими, как булыжники, ящиками, на полках – монументальные расписные блюда; большая плита и обширный стол, на котором стоял поднос с двумя чашками кофе, хлебницей и двумя тарелками с остатками бобов.

– Знаю, знаю, я – неряха, – затараторила Джессика и быстро убрала поднос в раковину. – Я так беспокоюсь за Анджелу, – добавила она. – Я ведь даже не в курсе, что там у нее происходит…

Заваривая чай, она продолжила развивать тему. С Анджелой почти невозможно связаться – приходится оставлять сообщения на Би-би-си; одному Богу известно, получала она их или нет, поскольку едва отвечала. Телефона у нее на квартире нет. Единственный раз, когда Джессика поехала к ней, ее не было дома.

– Я хотела увезти ее на несколько дней после того, как… но она не захотела. Девочка стала такой жесткой и неотзывчивой! – пожаловалась Джессика. – И конечно же, роман с замужним – это безумие!

Воцарилось молчание. Обе думали об одном и том же (правда, с разных позиций).

– Но ведь они больше не видятся… – возразила Вилли.

– Милая моя, это невозможно! Они же работают в одном отделе! Разумеется, ей нужно было попросить о переводе, или вступить в армию, или еще что-нибудь…

Когда тема Анджелы исчерпалась, они перешли к Реймонду, затем к Луизе и Кристоферу. Последний, по словам Джессики, чувствовал себя совершенно несчастным.

– Месяцами работает на строительстве взлетной полосы под Нанитоном – ужасно тяжелая, примитивная работа. Даже поговорить не с кем – все остальные только ходят по пабам и гоняются за девчонками.

– Может, ему заняться чем-то другим?

– Так ведь это Реймонд его заставил, в виде наказания. Ты же знаешь, он хочет, чтобы Кристофер пошел добровольцем. Мальчик был бы счастлив работать на ферме, но Реймонд считает это унизительным занятием. Жаль, что он так боится отца, лучше бы сбежал с официанткой – хороший был бы урок Реймонду!

Повисла пауза. Вилли понимала, что ей пора, иначе опоздает на поезд.

– Ты видишься с Лоренсом? – спросила она, вставая.

– Так, иногда.

– Я думала – раз вы близко жи…

– Ты забываешь о Мерседес – она не слишком-то гостеприимна! Бедный Лоренс! Не понимаю, как он это терпит! У нее отвратительный характер, к тому же она подозревает всех встречных и поперечных женщин в попытке его увести. Бедняга работает как вол, приходит домой, а там она – визжит как попугай и бьет тарелки! Если бы ты ее видела, ни за что бы не подумала…

– Я видела ее во Френшэме, – холодно перебила ее Вилли. – Я же тогда была с тобой.

– Ах да, конечно. В общем, он – просто святой! Я ему все время говорю – взял бы и вправду изменил с какой-нибудь соблазнительной «сопрано».

– Ты же сказала, что вы редко видитесь?

– Я сказала – иногда. Вызвать тебе такси?

Однако Вилли решила прогуляться.

– Передать ему привет?

– Да. Спасибо за чай. И оденься как следует, простудишься.

Еще раньше, когда Джессика наклонилась к ней, помогая прикурить, Вилли заметила отсутствие бюстгальтера. Просто неприлично – в ее-то возрасте! Визит не принес удовлетворения, к тому же раздражало отношение Джессики к Лоренцо: та вела себя так, будто он – ее личный друг, а Вилли с ним едва знакома. С другой стороны, надо же соблюдать тайну – что поделаешь, такова цена, которую им с Лоренцо приходится платить, а значит, вполне естественно, что Джессика остается в неведении. В конце концов, пусть себе хвастается поверхностной близостью с ним – это подразумевает лишь ее наивность и его осмотрительность. Вилли подозвала такси. Пожалуй, следующее приглашение Клаттервортов может и не включать Джессику – в доме и без того полно народу.

* * *

Лидия и Невилл вызвались присмотреть за младшими: им давно хотелось поиграть в больницу, а пациентов не хватало. Теперь же у них были Уиллс, Роли и Джульетта, лежавшие беспокойным рядком на сырых раскладушках, оставшихся от эвакуации детского приюта. Местом действия выбрали павильон теннисного корта, подальше от дома: поскольку игра планировалась долгой, велика вероятность, что кто-то из пациентов начнет пищать и привлечет внимание взрослых. Невилл был за доктора, Лидия – медсестра. На двух остальных кроватях ожидали операции любимый мишка Лидии и ее клоун.

– Жаль, нельзя оперировать живого человека, – посетовал Невилл. – Хотя, пожалуй, это неразумно.

– И ужасно! – опасливо добавила Лидия.

– Да не особо. Люди состоят из кожи, крови, костей и всякого такого. Но у нас все равно нет наркоза, так что не выйдет.

В качестве анестетика мишке и клоуну дали приличную дозу бренди и привязали их к кровати – Невилл читал, что так делали в старину. Обездвижить остальных тоже не составило труда: они с Лидией так часто посещали курсы первой помощи в качестве пациентов, что были хорошо знакомы с шинами и повязками, и теперь всех троих обработали на совесть. Правда, сперва больные протестовали, однако Лидия ловко утихомирила их лекарством, которое приготовила собственноручно: микстура от колик, две таблетки аспирина, бренди, стащенное у Брига, и солидная порция малиновой краски, чтобы выглядело натурально. Уиллсу явно понравилось: он повторял «Исё», пока не свалился, тяжело похрапывая во сне. У Джульетты большая часть лекарства стекла по подбородку, но она любила старших брата и сестренку и готова была послушно лежать с вытянутой ногой до тех пор, пока с ней разговаривали и давали ей игрушки. А вот с Роли пришлось повозиться. Ему категорически не понравилась повязка на руке, а шины на ногах лишь усугубили дело. В конце концов сняли повязку с руки и дали ему леденец, который он теперь обиженно посасывал.

Мишку оперировали первым. Толстенькие мохнатые лапки надежно зафиксировали, и Лидия понарошку дала ему чайную ложку бренди. Встав на колени, Невилл примерился и сделал уверенный разрез на животе ножом для резки хлеба. Раздалось слабое потрескивание, и из «раны» высыпались опилки. Невилл запустил руку в дыру и вытащил – этот фокус он выучил в школе – маленькую бумажку.

– Без него будет лучше, сестра.

– Что это?

– Его аппендикс. Их часто удаляют.

Лидия взяла бумажку. Сверху было написано: «Апендикс», и дальше что-то скучное, кажется, про историю.

– Сестра, зашейте его, – скомандовал Невилл, – а то истечет кровью.

Лидия послушно достала иголку с ниткой, однако потрепанная шкура поддавалась плохо: чем больше она стягивала ткань, тем больше опилок высыпалось из дырки.

– Ты заставляешь меня делать самое трудное! – пожаловалась она, но Невилл уже деловито отпиливал ногу клоуну.

Тут заплакал Роланд. Не получив внимания, он возмущенно завопил. От его криков проснулся Уиллс; потянувшись к братику, он упал с кровати. В считаные секунды все трое зашлись плачем.

– Дайте им еще лекарства, сестра, – распорядился Невилл, заворачивая обрубок клоуна в свой носок.

– Оно кончилось. Ой, бедный Уиллс! Он свалился на голову и поранился!

– Так зашей рану.

– Не могу – все нитки ушли на медведя! Что-то мне совсем невесело! Ой, бедный Роли – у него ноги посинели! Ты слишком сильно затянул бинты. Ну помоги же!

К счастью для пациентов, тут появилась Эллен. У нее и раньше имелись сомнения насчет детей в роли нянек, и она давно уже разыскивала их, когда услышала разноголосый вой. Схватив Уиллса, она велела Лидии немедленно привести мать, а Невиллу – снять шины с Роли.

Конечно же, разразился ужасный скандал. Выспрашивали про «лекарство», о котором Лидия сдуру проболталась – после Невилл с ней ругался из-за этого, – и обоих отправили спать без ужина. Мама зашила пострадавших, однако клоун так и остался хромым.

– Так нечестно! Мне даже не понравилась игра! – плакала Лидия. – Невилл заставил меня делать все самое тяжелое – доставать бренди, зашивать… И вообще, это был мой мишка и мой клоун!

– Ты же отдала клоуна Уиллсу, – напомнила Вилли.

– Да, но потом забрала обратно, потому что Уиллс его не любил! Я всегда забираю подарки, если они не нравятся. Невилл достал из медведя «апендикс» – обычный листок бумаги. Очень глупо – люди не ходят с бумагой внутри!

– Я знаю! – встрял Невилл. – Если б я вытащил настоящий аппендикс – это такой червячок, если хочешь знать, – ты бы визжала на весь дом! И вообще я спас твоему дурацкому медведю жизнь!

* * *

Едва он увидел Сид, как сразу все понял: загадка, мучившая его семнадцать лет, внезапно разрешилась самым удивительным образом.

Рейчел привезла ее в пятницу вечером: у Сид ужасный грипп и совсем некому ухаживать, пояснила она, и в ее голосе было столько нежности, что Арчи, чрезвычайно чувствительный к мельчайшим нюансам интонации, мимики, жестов, насторожился. Невольный взгляд на Сид – и все встало на свои места. Так, значит, дело было не в нем: все гораздо серьезнее и не имеет к нему ни малейшего отношения. Страдания, обиды, чувство потери – все это вмиг исчезло, испарилось с такой быстротой, что у него даже голова закружилась, а на душе вдруг стало легко, будто свалился пресловутый камень. Он наблюдал за Сид: маленькая усталая женщина в твидовом костюме, коротко стриженная, тщательно завязанный галстук. Хозяйка дома встретила ее поцелуем, бережно усадила в кресло у камина, пока Рейчел занималась напитками. Его представили. Вернулась Рейчел с подносом. Джин, сигареты, разговоры, члены семьи сновали туда-сюда, и на этом фоне прошлое обретало перспективу. Приехал Хью из Лондона, сообщил, что Эдвард будет утром. По субботам с ними ужинали мисс Миллимент и Хизер, «леди-садовник», как называла ее Дюши. Обсуждая с мисс Миллимент французскую живопись – Ван Гога и его жалкие попытки задобрить грубого Гогена; Синьяка, с которым он встретился пару раз, – он украдкой разглядывал бледное лицо с карими, широко посаженными глазами, крупный рот, легкие тени озорства, неуверенности, усталости, сменявшие друг друга, отчего она становилась похожа то на обезьянку, то на беженку, то на изможденную женщину средних лет. Он исподтишка косился на Рейчел: теперь ее имя навсегда обрело двойной смысл. С момента открытия она словно резко постарела, перестала быть той неземной, откровенной, невинной девушкой, которую он так любил, и превратилась в обаятельную, измученную заботами женщину на пятом десятке. Странно, что всего этого он не замечал до сих пор. Впрочем, то было безболезненное крушение иллюзий. Ее подлинная сущность подействовала на него успокаивающе: все то же милое, доброе, бескорыстное создание с теми же честными, красивыми глазами – однако теперь он знал ее секрет. Получается, что именно благодаря ему она раскрыла свою истинную природу – ведь она ничего не утаивала от него, в этом он не сомневался. Был тихий июньский вечер, они гуляли в саду… До того рокового поцелуя она не знала, что совсем не хочет этого, – и отпрянула с неподдельным отвращением; эту минуту он так и не смог забыть. Тогда он решил, что она просто испугалась, схватил ее за руку, стал умолять, уговаривать, в то же время испытывая (он ясно помнил) чувство триумфа – значит, он у нее первый! Он завоюет ее, приручит дикого зверька нежностью и терпением – достойная победа, ведь она старше и так желанна… Однако она велела отпустить ее таким холодным, искренним тоном, что он утратил самообладание. Ему тогда было всего двадцать два. На следующее утро она послала за ним и сказала, что никогда не выйдет за него.

– Теперь я знаю точно. Наверное, и раньше подозревала…

Значит, есть кто-то другой, сказал он тогда. Нет, ответила она, никого. Он принялся горячо объясняться в любви – по молодости лет ему казалось, что это все изменит, – обещал, что будет ждать сколько нужно, пока она определится.

– Я определилась, – ответила она. – Пожалуйста, не настаивай – только себе хуже сделаешь. Бедный Арчи! Мне так жаль!

В тот же день он уехал из дома и вскоре отбыл во Францию – подальше от Руперта, его семьи, беспечного круга друзей. Отец оставил ему небольшую сумму, и он поселился в Провансе: давал уроки английского и рисования, продал пару-тройку картин; словом, как-то справился. Однажды Руперт с Изобел провели с ним несколько дней.

После смерти Изобел Руперт приехал к нему на неделю – странно притихший, опустошенный – даже смеяться не мог без слез. Бесконечно слонялся по студии, натыкаясь на вещи, постоянно вертел в руках карандаши и сигареты. На следующий день Арчи повел его на трехчасовую прогулку, а по возвращении поставил перед ним огромную миску рагу.

– Ты обращаешься со мной как с собакой! – воскликнул Руперт на третий день такого режима. Посмеявшись над собой, он неожиданно разрыдался. Его наконец прорвало, и он проговорил всю ночь, до первых петухов.

Назавтра вместо прогулки они отправились на пленэр.

– Арчи, ты – настоящий друг, – сказал Руперт. – Лучше, чем я тогда. Наверное, тебе и правда нужно было уехать.

Помолчав немного, он добавил почти робко:

– Но ведь все уже прошло, да? Ничего, что я спрашиваю?

– Нет, – ответил Арчи, и это была правда – в каком-то смысле: уже отболело. Бывало, он не вспоминал о ней целыми днями; лишь пару раз, когда балансировал на грани влюбленности в других, «вмешалась» она, и он отступил. Тянулась череда девушек: позировали, спали с ним, готовили, чинили одежду и временами составляли приятную компанию, однако он так и не зашел дальше привязанности и вожделения.

Осенью 1939-го Арчи вернулся в Англию, чтобы поступить добровольцем на флот. Они с Рупертом здорово напились тогда, в Веймуте, и отлично повеселились, а потом разошлись в разные стороны: он – в береговые войска, а Руперт – на эскортный миноносец. Когда он узнал о Руперте, то сразу написал его матери, к которой очень тепло относился. Та пригласила его в гости, и после ранения он решил принять приглашение. Он знал, что Рейчел до сих пор не замужем, и немного волновался: как-то они встретятся? Что он почувствует? На следующий день он усмехался над собственным волнением – чувства почти не изменились. Достаточно ей было протянуть руку, взглянуть с милой откровенностью, заговорить с легкой растяжкой, так похожей на Руперта, – и он снова оказался в плену ее красоты и поразительной скромности, трогательной, как и прежде. Если она и переживала из-за прошлого, то виду не подала. Они почти не оставались наедине: этому препятствовали работа в Лондоне – «на подхвате», как она выразилась, и домашние обязанности – Рейчел всегда что-то ненавязчиво доделывала за других. Это она сказала ему, что Клэри отказывается верить в смерть отца, и попросила быть с ней помягче. В другой раз она упомянула, как глубоко мисс Миллимент интересуется живописью и как ей нравится об этом беседовать: «Руп говорил, что она поразительно сведуща и восприимчива». Потом еще Бриг, которому так приятно, когда ему читают «Таймс»… Их редкие разговоры всегда сводились к кому-то другому. Впрочем, он поймал себя на том, что с удовольствием считывает различные намеки, и мало-помалу плавно встроился в жизнь семьи. Раненая нога все еще болела, особенно если напрягать, но врачи предупреждали, что выздоровление займет много времени. В октябре он робко намекнул хозяйке, что ему пора двигаться дальше – «Милый мой, но куда и зачем?» В отличие от Казалетов, его семья была немногочисленна, родственники почти не поддерживали отношений. После смерти отца мать ударилась в учение Гурджиева, не обращая внимания на остальных, а единственная сестра, сильно старше, вышла замуж за канадского доктора, они виделись всего лишь раз за последние двадцать лет. У нее было пятеро детей, неотличимых друг от друга, как набор гаечных ключей; на Рождество приходили открытки с фотографией семьи. Нет, ехать ему было решительно некуда. Даже больше того – он почувствовал все возрастающее желание остаться, и не без причины: он твердо решил предпринять еще одну попытку сделать ей предложение. Однако чем больше он думал об этом, тем больше сомневался: когда она откажет – если откажет (он вовсе не был уверен), – это будет означать конец всем надеждам на любовь, семью. Проще отложить объяснение, пустить ситуацию на самотек. Он говорил себе, что нужно дать ей время привыкнуть, узнать его получше, что еще слишком рано – словом, банальные вещи, в которые хочется верить самому.

И вот теперь все кончено. Он мог оставаться, сколько пожелает, – это уже ничего не изменит. В тот вечер он разгадал секрет, совершенно неочевидный для остальных членов семьи. Это была ее личная, сокровенная тайна. Бедняжка, нежно подумал он: как ей, должно быть, трудно скрываться – ей, всегда такой открытой, такой бесхитростной!

Похоже, Сид давно приняли в семью: после ужина она извинилась перед хозяйкой за то, что не сможет остаться и сыграть сонаты, на что та велела ей немедленно отправляться в постель с чаем и грелкой. Рейчел тут же вскочила и поспешила на поиски всего необходимого.

В ту ночь, лежа в постели, он попытался разобраться в себе. Любовь – чувство мучительное, болезненное – и, как видно, не только для него. Судьба Руперта гнетущей неизвестностью висела надо всеми: над его странной, мрачной дочерью, над его женой, которую Арчи когда-то считал ужасной ошибкой. Он помнил, как Руперт сказал однажды, под конец своего визита после смерти Изобел: «Наверное, придется жениться ради детей – найду какую-нибудь тихую, домашнюю девушку». В свой медовый месяц он привез к нему невероятно хорошенькую ветреную кошечку, в которую был явно влюблен до безумия. «Это Зоуи», – представил он ее так, словно явил миру богиню, королеву, самую красивую женщину на свете. Арчи сразу же все разглядел: ее самовлюбленность, детский эгоизм, стремление всегда настаивать на своем. Теперь же она изменилась: утратила яркость, казалась не уверенной почти во всем, кроме ребенка. Он сделал комплимент хорошенькой малышке и был тронут, когда Зоуи возразила в ответ: «Она еще и умница – вся в Руперта. У нее будет хорошее образование и настоящая карьера – не то что у меня». В отличие от Клэри, она не могла разговаривать о Руперте: однажды попыталась, но ее глаза тут же наполнились слезами, лицо исказилось, и она молча выбежала из комнаты. А мать… Когда она упоминала Руперта – только наедине с ним, – то делала едва заметное усилие, чтобы оставаться спокойной. Живого или нет, Руперта здесь очень любили. Кажется, я потерял двоих единственно дорогих мне людей, думал Арчи.

Тут он почувствовал, что нога отчаянно разболелась, и выбрался из постели на поиски таблеток.

– Слюнтяй! – пробормотал он вполголоса: Рейчел никогда ему не принадлежала, а значит, он ее и не «терял». Что касается Руперта – почему он не верил, как его дочь? Да потому, что Франция превратилась в немощную, продажную истеричку: Даладье и Блюма приговорили к пожизненному заключению за «поражение», за смерть двоих немецких офицеров расстреляли две сотни заложников, режим Виши нес ответственность за арест и депортацию тысяч евреев… В любом мятеже Петен обвинял британских агентов, устраивались повальные обыски с целью выявить «нелояльных» этой слабоумной марионетке. В такой атмосфере иностранцу выжить трудно, даже с хорошим французским; ему понадобится очень серьезная поддержка и защита местных, а цена лояльности и без того слишком высока, – однако находились и такие люди. По сравнению с этим получить ранение на мостике торпедного катера – сущая ерунда, думал Арчи, засыпая.

* * *

Эдвард проснулся рано, щурясь от безжалостно яркого света, – здравствуй, похмелье. Это все пойло, которое ему пришлось купить в «Кокосовой роще». Раз уж тебя заставили взять целую бутылку, приходится пить больше обычного – ведь ты же за нее заплатил, черт возьми! Он вывез Диану потанцевать: бедная девочка застряла в деревне со своей чванливой золовкой и трехлетним Джейми – веселого мало. Однако в начале вечера накатила усталость: он только что вернулся на лесопилку и был совершенно сбит с толку царящим там беспорядком. В самый продуктивный сезон Хью так и не удалось починить вторую пилораму. Да, блиц натворил дел – один из ангаров практически уничтожен, но все-таки… Со всех сторон сыпались заказы на твердую древесину – их фирменную, – однако им пришлось изготавливать фанеру. Станки не сильно пострадали, но Хью совершил ужасную ошибку – оставил все как есть после бомбежки, чтобы оценщики ущерба могли видеть полную картину повреждений – плохая идея, учитывая зимнюю непогоду! Впрочем, что толку обвинять беднягу: один, без поддержки семьи – не считая Рейчел, которая совершенно не разбиралась в делах, зато отлично управлялась с работниками, плюс болезнь Сибил – ему и так досталось. Хью и в лучшие времена артачился, но раньше им со Стариком хотя бы удавалось сообща настаивать на необходимых моментах. Однако хуже всего то, что наряду с упрямством Хью стал ужасно нерешительным, все больше походил на Рупа: вечно повторял, что подумает, когда решение нужно было принимать вчера. Два дня спустя дело не сдвинулось с места, и Эдвард даже позволил себе вспылить. Словом, полный упадок и неразбериха. С тех пор как призвали Стивенса, в бухгалтерии воцарился хаос. Кран вечно ломался, потому что Хью не мог выбить из производителей запчасти – дефицитные, разумеется. Грузовики тоже в плохом состоянии, некоторые нуждались в замене. К тому же работник, умевший чинить моторы, погиб осенью при бомбежке. Ночные дежурства на случай пожара – отдельный кошмар: людям, проработавшим весь день, приходилось еще и по ночам не спать. Поскольку девяносто процентов заказов шли от государства, бумажная работа возросла втрое. К концу дня ему даже захотелось поехать домой и провести тихий, спокойный вечер в семейном кругу. Однако он чувствовал себя виноватым перед Дианой, которая зависела от него все больше и больше. Этот ее муж служил в десантных войсках, им не давали отпуска месяцами.

Поскольку квартиру Дианы разбомбили, они поехали на Лэнсдаун-роуд – формально закрытый, но кое-какая мебель еще оставалась. Он знал, что ей здесь не нравится, и все же отель гораздо рискованнее. С той самой ужасной ночи с Луизой он стал панически бояться, что их с Дианой где-нибудь заметят. Одно дело – ночной клуб: туда ходили почти все, кого он знал, – и как правило, не с женами, ведь война разбросала всех по разным углам. А вот отель – другое дело.

Она крепко спала рядом. Ужин прошел отлично. Подали устрицы и даже настоящее масло к хлебу.

– Я знаю одного парня, – рассказывал он, – который брал булочку, вынимал из нее мякиш, запихивал туда масла, сколько влезало, и уносил домой к завтраку.

– Но это же ужасно! Все на тебя смотрят – официанты, посетители!

– А ему наплевать.

– Кстати, о масле: зря Геринг сказал «пушки вместо масла» – уж кто бы говорил! Выглядит так, будто все масло достается ему…

– …а все пушки – нам. Ты расстроилась из-за квартиры?

– Ну, знаешь… Все-таки дом. Правда, она мне никогда не нравилась, но там остались все мои вещи. Мне кажется, я годами кочую с места на место.

– Айла все еще непреклонна?

– Архетипичная золовка – не одобряет по умолчанию. Нюхом чует лакомый кусочек, но никак не докопается.

– Не представляю, за что тебя можно не одобрять.

– Уж она найдет! К тому же ты действительно лакомый кусочек. Даже не знаю, смогу ли там оставаться дольше.

– Ангус хочет, чтобы ты ехала к родителям?

– А, он всегда этого хочет. Я там просто не выдержу! Жуткое викторианское поместье в глуши, даже в августе зверский холод. А теперь еще они отказались от спиртного из-за войны.

– Боже правый! – Он был шокирован. – А это при чем тут вообще?..

– Они считают, что так патриотично, – пожала плечами Диана. – С другой стороны, мальчикам надо где-то проводить каникулы. Придется ехать, иначе я их вообще не увижу – у Айлы, как ты знаешь, места на всех не хватит.

Это было первое упоминание об отъезде, однако он не придал ему особого значения. После ужина поехали на Риджент-стрит, в клуб «Кокосовая роща». Было еще рано, около одиннадцати. Они припарковались рядом со входом.

– Виски или джин?

– Пожалуй, джин.

Он заказал бутылку и тоник, однако джин оказался таким противным на вкус, что они решили добавить лаймовый сок и содовую. В ожидании напитков пошли танцевать. Обнимая ее, он испытывал удовольствие, привычное и волнительное одновременно. На ней было лиловое платье под цвет глаз (хоть он этого и не заметил), шелк приятно облегал крупное тело и обнажал красивую грудь ровно столько, сколько нужно. Они медленно танцевали под «Все это – ты». «Мое дыхание весны», – подпевал он тихонько, глядя ей в глаза и улыбаясь, она сияла в ответ.

Когда музыка смолкла, она взяла его за руку и сказала:

– Милый, я так счастлива!

– А я всегда счастлив рядом с тобой, – ответил он.

Содовую все не несли, и он подозвал официанта; впрочем, их это не особенно беспокоило. Глотнув джина, она поморщилась.

– Вот сейчас напьемся и свалимся под стол!

– Разом, как две большие кегли. Боюсь, им это не понравится.

Закурив, лениво разглядывали танцующих. В толпе выделялась юная пара: гвардеец и высокая, довольно неуклюжая, рыжеволосая девушка в белом.

– Платье дебютантки, – определила Диана.

Однако их внимание привлекло совсем не это: молодые люди были так влюблены, что не могли глаз оторвать друг от друга. Опьяненные желанием, они еле двигались; иногда он склонял голову и касался губами ее белого плеча, та прикрывала глаза, и они вновь смотрели друг на друга, не отрываясь.

– Как трогательно, – заметил Эдвард – он и впрямь был тронут.

– Бедняжки, – отозвалась Диана. – Им, наверное, некуда идти.

– Да уж найдут куда, если захотят.

Она покачала головой.

– Они слишком молоды и слишком хорошо воспитаны. Наверное, он сделал ей предложение, а ее родители велели подождать – даже если его могут убить.

– Думаешь, пригласить их с собой на Лэнсдаун-роуд?

– Нет, конечно! Мне просто их жалко, вот и все.

Пауза.

– А что, ты собираешься туда?

– Увы. Я знаю, что там неуютно, зато безопасно.

– В смысле – никто нас не найдет, кроме твоей жены?

– Она за городом, клянусь!

– Но я хотела с тобой поговорить, – непоследовательно возразила она.

– Валяй.

– Не здесь – это серьезно. Мне нужно принять важное решение.

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Я же тебе уже сказала – я не могу дольше оставаться у Айлы. – В ее голосе прозвучала нотка раздражения.

Он не понял, почему об этом нельзя поговорить здесь и сейчас, однако догадался, что спрашивать не стоит.

– Ну что, поедем?

Когда они уходили, юная пара все еще танцевала, прервавшись лишь на краткий промежуток, пока оркестр отдыхал.

– За столом он не сможет ее обнимать, – задумчиво произнесла Диана у двери.

* * *

Лэнсдаун-роуд, давно закрытый, годился разве что для спартанской ночевки, но никак не для задушевных разговоров: в доме было пыльно и холодно.

– Разве ты не живешь здесь на неделе? – спросила Диана, пока он включал электричество.

– Нет, я сейчас остановился у Хью. Глупо держать оба дома открытыми, к тому же бедняге чертовски одиноко. Ну вот…

Однако свет лишь подчеркнул атмосферу запустения. Молча поднялись наверх.

– А, черт! Забыл включить газ.

К тому времени, как он зажег газовый камин и нашел белье, которое она застелила, между ними возникло напряжение. Она села у камина, запахнувшись в меховой жакет.

– Рюмочку?

– Нет, спасибо.

– А я, пожалуй, выпью.

На случай налетов он держал в кармане пальто фляжку с виски. На стакане в ванной остались следы зубной пасты: последний раз он был здесь чуть ли не месяц назад, в ту ужасную ночь… При мысли об этом становилось так тошно, что он приучил себя вообще не вспоминать. Сполоснув стакан, он налил на два пальца и разбавил водой.

– Может, переберемся в постель – там удобнее, – предложил он и сразу понял, что поспешил. – О чем ты хотела поговорить?

– Не то чтобы я хотела об этом говорить – скорее, поставить тебя в известность: думаю, у меня будет ребенок.

– О боже…

– То есть я не думаю – я уверена. Так что сам понимаешь, в чем проблема…

Однако он ничего не понял.

– Извини, милая, я плохо соображаю.

– Айла сразу поймет, что ребенок не от Ангуса! Я не видела его с начала лета, а сейчас почти ноябрь. Срок – два-три месяца.

– Вот оно что! Теперь понимаю. А ты не можешь ей сказать, что виделась с Ангусом в Лондоне?

– Они регулярно переписываются – она сразу выяснит. Если Ангус узнает, разведется в ту же секунду.

– А ты не можешь что-нибудь… предпринять?

– Ты имеешь в виду аборт? Но где? Не забывай, что я живу в глухой деревне, никого не знаю.

– Я мог бы порасспрашивать… Кого-нибудь да найдем.

– Я вовсе не хочу, чтобы меня резал подпольный мясник-коновал! – вспылила она. – Мое тело, не твое!

– Милая, я просто хотел помочь. Мы ведь оба женаты – тут уж ничего не поделаешь…

– Да? Наверное…

И она заплакала.

Он обнял ее одной рукой и полез за платком. В голове промелькнул сценарий развода, и он внутренне сжался. Этот кошмар затянется на годы, и еще неизвестно, чем кончится. В то же время нельзя оставлять Диану в таком положении. Ах, если бы он встретил ее пораньше! Сейчас уже поздно все рушить: идет война, да и Роли всего два годика – нет, никак нельзя. Кажется, он в тупике: куда ни кинь, все выйдет подлость. Остается разве что успокоить бедняжку. Он гладил ее, бормотал нежности. Сказал, что не может видеть ее в слезах, заставил выпить немного виски, и она перестала плакать, сделала над собой явное усилие – это его растрогало. Он раздел ее, неловко, неуклюже путаясь в застежках бюстгальтера; под конец она ему помогла. В постели он старался дать ей как можно больше и, как ни странно, от этого любил ее еще сильнее. После они долго разговаривали и прикончили виски. В конце концов он вспомнил, что сестра Вилли должна кого-то знать – ее дочь недавно попала в затруднительное положение.

– И он явно заслуживает доверия, иначе она не отпустила бы к нему Анджелу…

– Бога ради, только ей не говори! Она сразу расскажет Вилли…

– Я скажу, что для моего юного друга с аэродрома. Придумаю что-нибудь, не волнуйся.

– Это, наверное, ужасно дорого.

– И об этом не беспокойся.

– Знаешь, я почти уверена, что Джейми – твой. Так ужасно – рожать детей без отца!

До этого она ни разу не упоминала об отцовстве Джейми, хотя он и подозревал. Под влиянием алкоголя, усталости, эмоций она снова расчувствовалась. Он нежно поцеловал ее и сказал:

– Джейми прекрасен, потому что он твой. Ты ведь знаешь, что я его люблю. А теперь давай поспим немного.

И она тут же отключилась. Кровать была слишком узкой для двоих, и ему пришлось поворочаться, устраиваясь. В конце концов ему удалось подремать урывками.

Утром, в холодном свете дня – бр-р, до чего же холодно! – он решил заварить чай – больше к завтраку ничего не было. Пришлось спускаться на два лестничных пролета и рыскать по кухне в поисках чая и жестянки с сухим молоком. Он понятия не имел, как их смешивать, и прихватил с собой вместе с кувшином воды. В висках пульсировало, во рту было мерзко, отчасти из-за того, что он забыл вытащить вставные зубы. Почистив их как следует – и живых, и мертвых, – он принял микстуру для желудка и разбудил Диану.

Чай оказался довольно противный, но все же лучше, чем ничего, заметила она.

* * *

Высадив ее у коттеджа в Уодхерсте, он сказал:

– Я позвоню тебе в понедельник вечером, около пяти.

– Лучше полшестого – Айла уйдет на собрание.

– Ладно. Пока!

Он поехал дальше, размышляя, как бы потактичнее расспросить Джессику про врача. Тут требовалось немало деликатности: он ведь не должен знать про Анджелу – хотя, разумеется, Вилли ему все рассказала. Кроме того, Джессика весьма сообразительна и вряд ли поверит, что это нужно для друга. Он уже начал раскаиваться в том, что предложил эту идею. Ничего не поделаешь, надо идти до конца.

Однако ему не пришлось врать и изворачиваться: в понедельник утром позвонила Диана и сообщила, что Ангус погиб при бомбежке Портсмута.

– Бедняжка! Как ты…

– Не знаю. В шоке… Мы не очень-то ладили, и все же это ужасная потеря. Он так любил армию, а умер гражданской смертью – какая нелепость! – Ее голос слегка дрожал. – Его собирались послать за море – он так ждал! И налет-то был не особенно сильный!

Он молчал, не зная, что ответить.

– Бедная Айла просто в отчаянии… В общем, можешь больше не волноваться: теперь она захочет мне поверить. – Пауза. – Ладно, я отключаюсь – не знаю, что еще сказать.

В тот же вечер он написал ей письмо. Он не привык писать, однако ему хотелось выразить сочувствие. Он понимал, как ей трудно жить с золовкой, вечно притворяться под грузом чувства вины – да еще и беременность в придачу; плюс денег и так не хватало, а теперь останется лишь пенсия вдовы. Ему не удалось выразить все это в письме; он написал только, что ему очень жаль и что он готов помочь всеми возможными способами, что любит и постарается держать связь. Конечно, толку от этого мало: от чувства вины спасет лишь прощение того, кому ты навредил – а уж он-то знал, каково с этим жить – когда надежды нет и не будет.

* * *

На станции, как всегда, было полно народу. Ночлежники уже устроились на своих местах – каждый вечер одних и тех же. Самые удачливые примостились возле торговых автоматов – удобнее причесываться утром, глядя в маленькое зеркальце. Многие женщины спали в бигуди. Расстилали газеты, сверху – одеяло и подушку (если имелись), и сами ложились прямо в одежде, укрываясь вторым одеялом. За долгие недели они, должно быть, привыкли к потокам теплого бурого воздуха, которые гнал перед собой поезд, вырываясь из туннеля с нарастающим гулом, постепенно переходящим в механическое тиканье. Секундная тишина, затем шипение открывающихся дверей, людской поток в обе стороны, усталый голос: «Осторожно, двери закрываются!» – и, конвульсивно дергаясь, поезд исчезает в туннеле. Это происходит каждые три-четыре минуты, но все уже давно привыкли и не просыпались. Когда она вернется с ночного дежурства в полседьмого утра, они уже будут снимать папильотки, бросая их в жестяные коробки из-под печенья или бумажные пакеты, краситься возле автоматов или с помощью собственного зеркальца из сумочки, пить чай из термоса, почти не разговаривая друг с другом. Мужчины, большей частью старики, чьи редкие изжелта-седые волосы треплет воздушный поток из туннеля, будут все еще спать на спине с открытым ртом, – их туалет не займет много времени.

Снаружи темно и ужасно холодно. Анджела всегда была худенькой, а после аборта совсем потеряла аппетит и отощала еще больше, так что холод чувствовался сильнее. К счастью, ей нужно всего лишь перейти дорогу – и она уже на работе, в студии Би-би-си. В «Службе радиовещания для зарубежных стран» она была самым младшим диктором. Сюда ее устроил Брайан – он вращался довольно высоко в административных кругах, – и она знала, что он использовал для этого свои связи.

– Я ведь должен тебе как-то компенсировать, – сказал он в их последнюю встречу. Довольно странно с его стороны всерьез сравнивать хорошую работу с отвергнутой любовью и абортом. Она вовсе не собиралась беременеть, но когда обнаружила, сразу же объявила ему, надеясь, что это перевесит чашу весов в ее пользу – он уйдет от жены, о которой едва отзывался – и то пренебрежительно, и женится на ней. Однако он пришел в ужас и столь яростно протестовал против ребенка, что она заявила: будет рожать, и плевать – женится он или нет! Тогда он пообещал, что они поженятся, только придется подождать, и она успокоилась. И тут – непонятно как – обо всем узнала мать. Анджела попыталась ее успокоить: мол, ничего страшного, все будет хорошо, как только он получит развод. И тогда мать пошла к нему. Правда, до встречи с ним Анджела ни о чем таком даже не подозревала. Глупая, он и не собирался на тебе жениться, втолковывала мать: у него жена и дети, он ни за что их не оставит, а обещание дал лишь потому, что беспокоился за тебя.

После этого у них состоялась единственная встреча. Она просила, чтобы он пришел к ней в студию на Ноттинг-Хилл-гейт, но он отказался, назначил свидание в Кенсингтонских садах у статуи Питера Пэна.

– А вдруг дождь пойдет? – спросила она (по телефону).

– Не пойдет, – заверил он.

Дождя не было. День выдался ясный, погожий, хотя мягкие лучи солнца уже не грели. Листва на деревьях начинала желтеть, а трава – всю ограду, окаймляющую тропинки, забрали на переплавку – смотрелась свежо, чуть подернутая инеем от ранних заморозков. Она знала, что приехала слишком рано, и старалась идти как можно медленнее. Несмотря на все произошедшее, она испытывала радостное предвкушение встречи. За время пути от станции по тропинке вдоль озера она прошла все возможные стадии: страх – ужас – догадки (что-то он скажет?) – и наконец сладкие грезы (конечно, он скажет ровно то, что она хочет услышать!). Я запомню этот день навсегда, думала она, я иду навстречу судьбе. Разница в возрасте не играет никакой роли (он и сам так сказал в начале знакомства!), он станет меньше пить, ведь он будет счастлив с ней – уж в этом она не сомневалась! Если он не хочет детей – и не надо. Она сделает все так, как он хочет, и с радостью.

Он опоздал – всего на несколько минут. Она увидела его издали – он шел той же дорогой, – но заставила себя не двигаться с места, пока он не подошел ближе. Не утерпев, она вскочила, ей хотелось броситься к нему в объятья, но он лишь мимолетно поцеловал ее в щеку и предложил сесть.

Едва он заговорил – сразу дав понять, что встреча ему в тягость, – она почувствовала, как сердце, радостно трепыхавшееся в горле, медленно оседает в груди, проваливается вниз холодным камнем.

Ему очень тяжело говорить, однако другого выхода нет. Разумеется, во всем виноват только он. Увлекся – это прозвучало чуть презрительно, с ноткой легкого отвращения. Жена страшно переживает – да, знает, он ей сам рассказал, – но все поняла и готова простить ради детей и сохранения брака. Он слишком стар для нее. Она еще так молода, только начинает жить и обязательно встретит славного юношу, достойного ее (эхом отозвались слова Руперта – как давно это было…) Они больше не увидятся: он обещал ее матери – и тут правда вышла наружу. Она чуть не задохнулась от возмущения. Какое унижение – ее обсуждали чужая жена и собственная мать, словно ребенка! Это уж слишком! Неожиданный гнев вывел ее из ступора, в котором она молча слушала до того. Да как он смел видеться с ее матерью за ее спиной! Нет-нет, все было не так, она сама пришла! Гордость не позволила ей спросить, откуда мать вообще могла узнать об этом, если не от него самого. Лишь потом сообразила: он сам позвонил матери! Он договорился о прослушивании – не нужна ей никакая работа, – пусть хотя бы попробует! «Это шанс заняться чем-то интересным, иначе застрянешь на всякой ерунде». Он восхищается ее мужеством; кстати, собирается уехать с женой на недельку – этого требует ситуация. Под конец он велел ей беречь себя; кажется, хотел снова поцеловать в щеку, но она отвернулась. Коснулся руки извиняющимся жестом, поднялся со скамьи и быстро пошел прочь, не оглядываясь. То есть она так думала – гордость опять не позволила ей смотреть ему вслед – одного взгляда искоса достаточно.

Она чувствовала себя жестоко преданной, однако, что самое ужасное, все еще отчаянно тосковала по нему. При этом она нисколько его не «уважала», по собственному определению, временами даже ненавидела; и все же какая-то часть ее души безнадежно цеплялась за прошлое.

Она получила эту работу лишь благодаря тому, что ей было все равно: ни страха, ни переживаний – спокойствие, хладнокровие, собранность. С неделю она наблюдала за дикторами, усваивала азы, затем начала работать сама. С той встречи прошло два месяца – день за днем, ночь за ночью. Все окружающее, кроме работы, требовало чрезвычайных и притом бессмысленных усилий: поездки, приготовление пищи, принятие решений, общение с людьми. Она готова была спать сутками, по выходным и вовсе не вылезала из постели.

За эти два месяца она видела его лишь однажды: он садился в такси. Ее он не заметил. Она стояла и смотрела ему вслед. Сердце дрогнуло, но как только машина исчезла за поворотом, она поняла, что все это время оно болело, не переставая.

Показав пропуск в холле, она вошла в лифт, спустилась на четыре этажа вниз и прошла по душному, звуконепроницаемому коридору. Считалось хорошим тоном приходить на смену чуть раньше, чтобы коллеги могли уйти вовремя. Она явилась в середине классического концерта.

– Я все записала, – отчиталась предшественница. – Фух! Слава богу – домой! Вчера сломался бойлер, у Мартина грипп, да еще крыша протекает с последнего налета.

Ее звали Дафна Миддлтон, она была замужем за продюсером. Они едва знали друг друга: смену Дафны передвинули совсем недавно.

– Кстати, у тебя случайно нет знакомых, кому нужна комната? Моя квартирантка неожиданно заявила, что съезжает. Мартин в отчаянии – девчонка довольно смазливая, – а я только рада, но вот беда – деньги нужны.

– К сожалению, нет.

– Ну нет так нет, я всех спрашиваю. Она съезжает через месяц, а сейчас получила неделю отпуска – угадай, с кем она собирается его провести! Ни за что не поверишь – с тем продюсером, Брайаном Прентисом! Он ведь женат! Некоторые мужчины просто свиньи! Все, мне пора бежать.

Совпадение…

Наверное, все совпадения кажутся их жертвам сверхъестественными, хотя на секунду она усомнилась – а вдруг Дафна знает о ней с Брайаном и специально хочет уколоть побольнее? Да ну, не может быть. Она никогда не уезжала с ним на неделю, никому ничего не рассказывала – и он, разумеется, тоже. До этого момента ей казалось, что хуже просто некуда, однако спасла работа – напряженная, непрерывная: нельзя допускать тишину в эфире более пятнадцати секунд, иначе немцы перехватят частоту. К шести тридцати утра она все еще испытывала гнев и горечь, но уже не любовь. Жизнь казалась пустыней, зато теперь она была свободна.

Неожиданно она почувствовала, что ужасно проголодалась, и поспешила в столовую, где с аппетитом съела омлет из яичного порошка с беконом и помидорами.

* * *

– Миссис Криппс велела тебе передать.

Она поставила дымящуюся чашку на маленький столик возле дивана. Он поднял голову, оторвавшись от созерцания собственных рук поверх одеяла.

– Кристофер, это я, Полли, – тихо напомнила она.

– Я знаю.

По его лицу заструились слезы. Он часто плакал – беззвучно, часами. В перерывах смотрел затравленно, явно чего-то боялся, но никто не понимал, чего. Сперва она решила, что самое лучшее – ничего не замечать, весело болтать с ним, как прежде, однако это оказалось слишком трудно – при виде глухого, непробиваемого отчаяния (или чего бы то ни было) ей самой хотелось плакать. Тогда она попробовала еще больше провоцировать его на слезы, чтобы он выплакал свою боль, запертую внутри, но и это не помогло.

Его подобрала военная полиция в Феликсстоу: сочли дезертиром, ушедшим в самоволку. Потом выяснили, что он не ориентируется в пространстве – даже имени своего не помнит. Осмотрели одежду и нашли ярлычок с фамилией на воротнике, так что удалось установить личность. Реймонд с Джессикой приехали к нему в больницу. Судя по всему, он узнал отца: выскочил из постели и попытался сбежать, но так ослабел, что рухнул прямо на пол. Родителям пришлось дать согласие на лечение электрошоком. Через месяц его отправили в деревню к родственникам, на поправку. Миссис Казалет в нем души не чаяла, и Джессика, навещавшая сына каждые выходные, была ей очень благодарна за возможность держать его подальше от Лондона – ему всегда нравилось у бабушки.

Хотя что-то непохоже, с грустью отметила про себя Полли. Кажется, ему вообще ничего не нравилось. В погожие дни он сидел на лужайке перед птичьей кормушкой, тщательно укутанный, и смотрел на птиц. Один раз, когда малиновка отогнала остальных, он даже улыбнулся, однако бо́льшую часть времени все равно плакал. Приехал доктор Карр, но и его он испугался.

– Наверное, он боится докторов, – предположила тетя Рейч.

– Скорее, мужчин, – откликнулась тетя Вилли, и Полли склонна была с ней согласиться.

Когда стало слишком холодно, его посадили в гостиной. Бабушка, не позволявшая зажигать огонь в камине раньше ужина, теперь растапливала его по утрам, чтобы в гостиную то и дело заходили домашние под предлогом поддержания огня, но все равно было холодно. Он носил свитер с воротником, принадлежавший Руперту, – темно-синий, причудливо оттенявший круги под глазами. Вилли брила его через день. Иногда Клэри с Полли выводили на прогулку по саду, он послушно плелся за ними. Девочки и так и сяк пытались втянуть его в разговор, но добивались лишь нервных кивков. В обед он старался съедать хоть немного из того, что ему давали.

Как-то раз Хью привез из города собаку – здоровую черно-белую дворнягу с явной примесью колли. Он нашел ее у развалин дома, застывшую в ожидании.

– Посмотрим, что из этого выйдет, – сказал он Полли. – Ты ведь знаешь, он всегда любил животных.

– Папочка, как ты здорово придумал!

Они с Клэри вымыли собаку, что значительно улучшило ее внешний вид, и привели к нему.

– Ее ужасно напугала бомбежка, – сказала Полли, каким-то чутьем догадавшись, что это привлечет его внимание.

Он взглянул на собаку, неподвижно застывшую в нескольких метрах. Та поглядела на него, затем медленно подошла и села, прислонившись к его ногам. Кто-то хлопнул дверью, и пес затрясся мелкой дрожью. Кристофер положил ему руку на голову, животное глянуло на него и постепенно успокоилось.

– Какой славный песик! – воскликнула Лидия на следующее утро. – Как его зовут?

– Оливер, – ответил Кристофер.

– Это твой?

– Да, теперь мой.

– Милый, ты – умница! – похвалила мужа Сибил. – Как это никто из нас не догадался!

– Да он просто попался мне на глаза, бедняга. Ужасно всего боится: не выносит самолетов и вообще громких звуков. Вот я и подумал, что они могли бы друг другу помочь.

Ах, если б я мог подарить собаку тебе, чтобы ты поправилась, думал он, глядя на ее желтоватое лицо, раздутый живот и опухшие лодыжки.

– Принести тебе обед? – предложил он. – И я бы с тобой перекусил.

– Ну что ты, милый, я просто разленилась.

И она выкарабкалась из постели, села у туалетного столика и принялась через силу причесываться.

– Сибил, милая! – Он сделал глубокий вдох и приготовился смотреть правде в лицо.

Она нервно обернулась.

– Что? – Тон у нее был обороняющийся, и он пал духом.

– Я тут подумал… Интересно, как ты будешь выглядеть с короткой стрижкой? Так, знаешь, разнообразия ради.

– Тебе же всегда нравились длинные волосы?

– Да, но вкусы меняются.

Ей так будет легче, подумал он, и был прав. Позвав Вилли с ножницами, Сибил велела ему остаться, чтобы следить, насколько коротко он хочет, и вскоре пол был усеян длинными прядями.

Он украдкой поднял с пола локон и спрятал, однако обе успели заметить: Вилли с состраданием, а Сибил со страхом, но поскольку мысль о том, что он знает, была невыносима, она от нее попросту отмахнулась.

А вот Полли знала. Окруженная всеобщим заговором молчания, она несла это знание в одиночку и уже сама боялась и словом обмолвиться. С отцом нельзя – тогда он начнет переживать и за нее. С матерью тоже нельзя – это предательство по отношению к отцу. С Клэри невозможно – у нее и так свое горе. Все остальные сохраняли такой равнодушно-веселый вид, что она просто не знала, как к ним подобраться.

Она пыталась отвлечься, ухаживая за Кристофером. Тот медленно шел на поправку. С тех пор как в доме появился Оливер, он постепенно перестал плакать. Пес не отходил от него ни на шаг. Кристофер даже начал гулять в одиночестве: по его словам, Оливеру необходимо больше двигаться. Он часто бродил по лугам, бросал собаке старый теннисный мячик, и та неутомимо за ним гонялась. Выходит, он в Полли особо и не нуждался. День за днем тянулись унылой, бесконечной чередой: подъем в жуткой холодине, завтрак, уроки, мама, Кристофер, домашняя работа, штопка и глажка, присмотр за Уиллсом или Роли. Настоящее казалось серым, будущее – черным. Она жила в тумане надвигающегося ужаса.

Однажды сумрачным ноябрьским днем мисс Миллимент зашла в классную комнату за учебником греческого для Клэри, включила свет и обнаружила Полли, сидящую за столом. Та вскочила на ноги.

– Я забыла сделать затемнение, – сказала она, и по голосу стало понятно, что она плакала. Мисс Миллимент выключила свет, и Полли опустила жалюзи. В комнате было ужасно холодно: маленькая керосинка давно погасла.

– Ты не замерзла тут? – спросила мисс Миллимент.

Полли вернулась к столу и пробормотала, что не заметила холода.

– Я вижу, тебя что-то беспокоит. – Мисс Миллимент присела за стол.

Повисло молчание. Полли смотрела на нее в упор – та не отвела взгляда, – и тут ее прорвало:

– Мне надоело, что со мной обращаются как с ребенком! До смерти надоело!

– Да, пожалуй, это бывает утомительно – особенно когда взрослеешь. Люди часто говорят, – продолжила она после паузы, – как прекрасна молодость. Боюсь, они просто забывают, каково это на самом деле. Я помню, было ужасно!

– Правда?

– К счастью, все мы вырастаем, хотим мы того или нет. Ты скоро минуешь эту утомительную промежуточную стадию, и им придется признать, что ты выросла.

Она подождала немного и добавила:

– Пройдет. Нет ничего вечного.

Девочка покачала головой и отвернулась.

– Смерть длится вечно.

Ее тихое отчаяние обнажило такую глубину несчастья, что мисс Миллимент была одновременно шокирована и тронута.

– Ты имеешь в виду дядю? – спросила она, отчасти надеясь на это.

– Вы прекрасно знаете, что нет!

– Да, милая, знаю, прости.

– Дело не в том… – ее голос дрогнул, – что они не хотят разговаривать об этом со мной – они и друг с другом не говорят! Все притворяются, будто ничего не происходит! Получается, что они лгут друг другу! А маме и так тяжело, ведь ей становится хуже! Это все папа виноват! Он должен сам начать разговор, и тогда она выскажется! Если бы я умирала, я бы этого хотела! – Слезы текли по ее лицу, но она не обращала внимания. – Просто ужасно, глупо, бессмысленно!

– Пожалуй, здесь я с тобой соглашусь – я бы тоже этого хотела, – задумчиво кивнула мисс Миллимент (на секунду в ее голове пронеслась постыдная мысль: когда придет ее время, некому будет ни лгать, ни говорить правду). – Но мы ведь с тобой – не они. Как бы мы ни переживали за близких, мы не можем поменяться местами. Каждому дано по силам его, иногда больше, иногда меньше – у всех по-разному. Порой это очень нелегко принять – я думаю, ты и сама уже понимаешь.

– Но мне ведь тоже тяжело притворяться!

– Значит, ты понимаешь, каково твоему отцу.

Помолчав, она добавила:

– Когда человек умирает, у него есть право выбора, как ему поступить. Ты же со мной согласилась только что, правда? Пойми, ты притворяешься не перед собой – и они тоже. Перед собой мы все честны. То, как они ведут себя друг с другом, – это целиком и полностью их дело.

Маленькие серые глазки смотрели на нее с проницательной добротой, и Полли стало теплее на душе оттого, что ее понимают.

– Вы хотите сказать, – медленно произнесла она, – что я не должна судить о людях по своим стандартам – то есть по себе?

– Это всегда мешает любить безусловно, не находишь? – сказала мисс Миллимент, словно Полли это пришло в голову первым делом. – Осуждение всегда немножко портит человека.

Легкая улыбка тронула ее губы и тут же исчезла в двойном подбородке.

– Давай-ка перейдем куда-нибудь потеплее. Только сперва помоги мне, пожалуйста, найти учебник греческого. У него темно-зеленая обложка, но буквы так выцвели, что я уже не разберу.

На пороге мисс Миллимент сказала:

– Я очень признательна за твое доверие и, конечно же, никогда его не предам.

Значит, не придется просить ее никому не говорить.

* * *

Луиза сидела в своей гримерке (она делила ее с другой девушкой) в халатике, наброшенном на плечи, – было холодно. В комнате с бетонным полом, треснутой раковиной и маленьким окном без занавесок всегда пахло сыростью. Она включила все лампы на столике – они давали хоть немного тепла.

Был перерыв между пьесами, и она писала Майклу.

«Мемориал-театр, Стратфорд-на-Эйвоне.

Дорогой Майкл,

Я была очень рада получить твое письмо так быстро – оно ждало меня здесь. Жаль, что у вас на корабле не хватает нужного оружия, – это возмутительно! Наверное, люди, которые выдают оружие, никогда не были на эсминце и не понимают, что вам надо».

Неплохо: звучит заинтересованно. Вообще-то, его письма чересчур изобиловали техническими деталями, и читать их было довольно скучно. Ей хотелось, чтобы он больше писал о своих чувствах – и о чувствах к ней, разумеется. Он и писал – совсем чуть-чуть, всего пару предложений после долгих страниц, посвященных пушкам «Эрликон», погоде (вечно ненастной) или рассказам о его капитане.

«Конечно, здорово, что я сюда попала, только все совсем не так, как ожидалось. Театр просто огромный, есть места, где зрители не слышат ни слова. Средний возраст труппы – включая меня – около семидесяти, по моим подсчетам: двум актерам уже за восемьдесят, а самому младшему – сорок семь, представляешь! Всю молодежь призвали, наверное. Остались только три женщины: одна довольно старая, другая средних лет. Сейчас зимний сезон, Шекспира, к сожалению, не ставят. Я – инженю, фу-у! И роль у меня ужасная. Героиню зовут Этель. Пьеса называется «Его превосходительство губернатор»; главного героя играет Бэй – он играл эту роль еще сто лет назад, в молодости, а героиню – его жена. Сама идея любить дряхлого старикашку просто смехотворна! У меня ужасные реплики, вроде «Мой герой!» и всякое такое; почти все время приходится носить вечернее платье (бледно-голубой шифон), и совсем нет смешных реплик – то есть нарочно смешных. Так-то смешно, если переврать текст. В общем-то, все ко мне добры, разве что некоторые меня «переигрывают».

Квартиру я сняла на краю города у старого работника сцены с дочерью. По пятницам он ужасно напивается и ругается по-шекспировски: однажды обозвал «сметанной харей» и выгнал из дому. Долл просила меня подождать на улице – обещала, что скоро впустит. Я с ними обедаю: почти всегда подают фаршированное овечье сердце с зеленью и картофелем – однако это единственная полноценная еда, так что я не привередничаю. Есть еще очень элегантная чайная, где пончики стоят ЧЕТЫРЕ ПЕНСА за штуку, и то крошечные (правда, вкусные). Я получаю два фунта десять шиллингов в неделю за репетиции и пять – когда мы играем, а жилье стоит тридцать шиллингов, так что мне приходится экономить. Можно, конечно, жить и в отеле, но там обеды по пять шиллингов – это уже нереально. [Она все время хотела есть – трудно было сдержаться и не писать о еде.] Иногда Бэй приглашает меня в гости на чай с сэндвичами или печеньем, а однажды даже подали вареное яйцо».

Тут она задумалась. Пожалуй, не стоит рассказывать ему о трудностях возвращения домой по вечерам, после спектакля: либо тебя преследуют чешские офицеры – их полк разместили возле Стратфорда, и они всегда ходили парами (поговаривали, будто они насилуют девушек), либо облапают престарелые актеры, предлагающие проводить до дома.

«Комната у меня крошечная, бо́льшую часть занимает огромная скрипучая кровать с тонюсеньким матрасом, а одеяло всю ночь сползает на пол. По вечерам я сижу в пальто – отопления тоже нет – и сочиняю пьесу или учу роль. Река довольно живописная, лебеди плавают. Иногда мы репетируем в баре, на террасе с видом на воду».

Она перечитала письмо.

«Переигрывают» [решила пояснить она] – это когда актер уходит в глубь сцены (подальше от зрителей), так что тебе приходится идти за ним или подавать ему реплики, стоя спиной к залу. Пожилые актеры все время так делают – наверное, стараются привлечь внимание. Один из них когда-то выступал в мюзик-холле и на репетициях просто бормочет текст себе под нос. Он довольно толстый и, если не занят на сцене, спит на трех стульях.

Когда же ты теперь получишь отпуск? Мы сможем увидеться? Я задействована только в трех пьесах. Может, оставят подольше, хотя вряд ли, так что мне придется ехать домой [она чуть не написала «и заниматься какой-нибудь скучной военной работой», но засомневалась: а вдруг он с ней не согласен?] и выучиться чему-то полезному.

Ты читал Ибсена? Я читаю «Росмерсхольм» и «Кукольный домик». Он и вправду понимал, насколько тяжело тогда было женщинам – им не позволяли ни работать, ни строить карьеру. У него такой современный язык, что я даже не сразу поняла, как давно он писал – ну, достаточно давно. Знаешь, когда его пьесы впервые стали играть в нашей стране, то они вызывали большой скандал – однако при этом не особенно цепляют людей вроде моей мамы или тетушек. Кстати, я познакомилась с Альфредом Уорингом – он первый ставил Ибсена – и Шоу тоже. Он живет со свирепой экономкой в миленьком, полуразвалившемся доме, только он почти глухой и трясется, так что поговорить толком не удалось. К тому же я заметила, что экономке не нравится мое присутствие, поэтому я пробыла там не больше получаса. Именно от него я и узнала, что Ибсена воспринимали в штыки – не то что Шоу. Мне кажется, он хотел, чтобы его именно так и воспринимали.

На этом я заканчиваю [ее потянуло в сон] – и так вышло слишком длинно и скучно.

С любовью, Луиза».

Внизу страницы она приписала:

«Если вдруг получишь отпуск в ближайшем будущем, можешь приехать сюда и остановиться в отеле – я легко забронирую тебе номер».

Впрочем, она тут же пожалела о своем приглашении: лучше бы он увидел ее в более приличной роли, чем эта дурацкая Этель.

Письма к Стелле были куда откровеннее: в них она подробно обсуждала тему выбора между лапаньем стариков с мерзким запахом изо рта и систематическими изнасилованиями у реки в исполнении юных чехов, наверняка не понимавших ни слова. Эта перспектива ее всерьез пугала: в конце концов, шесть дней в неделю – и даже с учетом двойного летнего времени к пяти было уже темно, и на улицах Стратфорда воцарялась мертвая тишина.

«Ты боишься [писала Стелла в ответ], и я тебя вполне понимаю. Видимо, придется терпеть старых распутников – однажды они тебе и вправду могут понадобиться. Я бы на твоем месте выучила парочку резких фраз на чешском – так, на всякий случай. Бедная Луиза! Какую сомнительную профессию ты выбрала! Актрисы всегда считались легкой добычей, тем более что Европа сильно отстает от нас в плане морали. Хочешь, я приеду? Пустишь меня к себе на скрипучую кровать? У меня совсем нет денег. Отец считает, что нехватка денег закаляет характер – к нему, разумеется, это не относится».

И прежде чем Луиза успела написать ответ, она приехала без предупреждения.

– Йа пришоль отфести тепя к реке и телать фсякие кнусности, – спародировала она, встретив подругу прямо на выходе со сцены.

– Ой, Стелла! Вот здорово! Какая ты молодчина, что приехала! Пойдем ко мне в гримерку, я переоденусь.

– И как ты еще не заледенела в своем шифоне?

– Привыкаю. На сцене довольно тепло благодаря прожекторам. Вот когда ждешь выхода – тогда тяжело приходится.

– Видела пьесу. Ужасно, правда? Бедняжка!

– Я старалась, как могла. – Ее слегка обидело, что Стелла не добавила «Но ты играла хорошо».

– Ты ждешь, чтобы я тебя похвалила? Ну, ты играла неплохо; наверное, лучше нельзя. Это твоя гримерка?

– Только на текущий спектакль. В следующем я в массовке, так что буду делить с другими.

– Влюблена в кого-нибудь?

– Неа. А ты?

Стелла покачала головой:

– Я не из тех, на кого обращают внимание. В один прекрасный день он появится, и я потеряю голову за отсутствием практики – в отличие от тебя.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, моя дорогая, что таких, как ты, выбирают гораздо чаще. – Она откинулась на стуле и скрестила лодыжки; толстые серые чулки никоим образом не портили ее изящества.

– Я привезла немного еды. Мы сможем здесь перекусить?

– Нет, нас выгонят в любую минуту. Привратник хочет поскорее запереть двери и отправиться домой.

– Значит, на квартиру?

– Зависит от того, успел ли Фред лечь спать или напился и колобродит. И еще надо спросить разрешения у Долл. Так-то все будет нормально, если только он не наклюкался.

– И что тогда?

– Окажемся на улице.

– А других вариантов нет?

– Разве что к реке, только замерзнем. Ладно, съедим дома тихонько. Это очень героический поступок с твоей стороны – привезти еду.

– Похоже, съесть ее будет еще большим героизмом.

– Эй, девушки, вы скоро там?

– Уже идем!

Луиза набросила полотенце на коробочки с гримом, подхватила сумку, обмотала вокруг шеи шарф, и они вышли на улицу. Было темно хоть глаз выколи.

– Держись за мою руку, – велела Луиза. – У меня есть фонарик, но я и так знаю дорогу.

– Он еще не вернулся из пивной, – сообщила Долл, впуская их. – Я-то не против, – добавила она, когда Луиза объяснила ситуацию. – Идите на кухню, я заварю вам чай. В конце концов, ты же не мужчина!

– Это она кому? – тихо спросила Стелла, пока они относили вещи в комнату.

– Тебе, наверное. А она славная, правда?

– Очень, – искренне отозвалась Стелла. – Только видно, что боится отца.

Когда они спустились, хозяйка уже накрыла на стол: чашки, блюдца, сахарница и кувшин молока.

– Чайник на плите, – сказала она. – Я закрою дверь; будем надеяться, что не заметит.

Она сняла выцветший передник и повесила на дверь.

– Когда он заявится, сидите тихо – сегодня же пятница.

У нее было усталое, доброе лицо человека, который уже ничего не ждет от жизни.

– А что, по пятницам особенно плохо? – спросила Стелла.

– Он напивается. В остальные дни трезвый.

Она заварила чай, и девушки молча принялись за еду: сырные рулетики, яблоки, кусочки шоколада.

– Я уже хочу, чтобы он пришел – посмотреть, как это выглядит, – заметила Стелла, пока Луиза споласкивала чашки.

– Не стоит. Давай лучше поднимемся наверх и ляжем.

– А в доме есть уборная?

– Да, на лестничной площадке.

Он вернулся, когда Стелла еще была в уборной. Луиза понадеялась, что та сообразит пересидеть там, пока Долл проводит его наверх, в постель.

Девочки быстро разделись, Стелла натянула теплые носки.

– У меня вечно мерзнут ноги – родимчик хватит, если дотронуться.

Долго лежали и шептались ни о чем.

– Здорово, что ты приехала. Надолго?

– Нет, только до завтра, до полудня – мне еще надо заехать домой.

На следующее утро поднялись рано. Стелла решила угостить подругу завтраком в «Лебеде», а Долл пообещала накормить их обедом.

– Отлично! Наконец-то увижу ее папашу.

– Ничего интересного – днем он тихий и скучный. Да и вообще, они почти не разговаривают за едой.

– Совсем?

– Ну, там, «передай соль» – и все.

День выдался ясный, морозный – чистое небо, бледно-желтое солнце, иней на тротуаре. Решили пройти мимо театра – Стелла хотела посмотреть на него при свете.

– Говорят, он безобразный – вот я и хочу лично убедиться. Впрочем, что ждать от елизаветинского театра? Мне кажется, здания эпохи Тюдоров выглядят суррогатно, напоминают дома по дороге в Бат.

– А я никогда не обращала внимания на то, как они выглядят.

Рядом со Стеллой она всегда чувствовала себя ограниченной и недалекой, в чем тут же и призналась.

– Это я в Оксфорде начала все подмечать, – ответила та. – Впрочем, есть и оборотная сторона медали, как с хорошим обонянием. От красивых зданий дух захватывает, а уродливых в будущем, надеюсь, станет меньше.

Афиши возвещали о концерте Моисеевича: в программе – Бетховен.

– Прошлый раз я чуть не рассмеялась – до того он был ужасен, – фыркнула Стелла. – Блям-блям-блям! Как будто пытался достучаться до самого Бетховена.

– Как Питер?

– Вступил в летные войска – только что. Каждую ночь моет по двести тарелок; говорит, пальцы распухли, как сосиски, а они еще хотят, чтобы он играл.

– По вечерам? Для солдат?

– Да нет, на концертах. У них там в отряде много музыкантов, даже профессионалов, однако все они – рядовые второго класса в лучшем случае, так что дирижирует командир эскадрильи. Питер говорит, что его заставляют играть много и без всяких репетиций, да еще с такими руками. С другой стороны, могло быть и хуже.

Они шли вдоль реки, в которой отражалось небо.

– Ну и что ты думаешь о войне? Чем дело кончится?

– Да я как-то не задумывалась…

– Я так и знала! Ты не читаешь газеты, наверняка не слушаешь новости и вообще понятия не имеешь, что происходит. Ну ты хотя бы слышала, что «Арк Ройял» затонул? Итальянцы потопили – что еще больше ухудшает ситуацию.

– Я не знала. – Луиза понятия не имела, что это за корабль. – Линкор?

– Авианосец.

Луиза представила себя на тонущем корабле.

– Ужасная смерть…

– К счастью, жертв немного – в Средиземном море тепло. Вот в Атлантике холодно, долго в воде не продержишься.

– Майкл сейчас там.

– Вы поддерживаете связь?

– Он пишет. Ты хочешь сказать… – она запнулась, шокированная; мысль медленно проникала в сознание, – если корабль пойдет ко дну, у людей нет никакой надежды? А как же спасательные шлюпки, плоты и всякое такое?

– Иногда все происходит слишком быстро, или к ним долго никто не приплывает на помощь, чтобы подобрать из воды. Бывает, что лодок не хватает, и люди цепляются за них в воде.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мой кузен служил на эсминце, их подбили торпедой, он рассказывал кое-что.

Она не стала углубляться в подробности: Луиза и без того уже занервничала. Что толку переживать, если от тебя ничего не зависит?

Наконец добрались до «Лебедя», где было решено завтракать: омлет из порошковых яиц, довольно жилистые сосиски и странного цвета кофе.

– А что ты чувствуешь к Майклу?

Луиза серьезно задумалась.

– Ну… Кроме всем известного тщеславия – ты же знаешь, он вечно повторяет, что я очаровательна, – приятное разнообразие, надо сказать… Не знаю. Пожалуй, какую-то ясность вносят письма. Вот смотри: я пишу домой – маме, потому что она этого ждет; иногда просто всем сразу – это одно дело. Потом я пишу тебе – это совсем другое дело: тебе я могу рассказать все, и ты не станешь меня ругать или отсылать домой. Так вот, Майкл где-то посередине – наполовину взрослый, наполовину ровесник. Наверное, это все от того, что он на четырнадцать лет старше.

– Может быть, у тебя комплекс Электры?

– Фу, нет!

И тут Луиза поняла, что одну вещь она так и не рассказала Стелле – и не расскажет никогда.

– Наверное, – добавила она сбивчиво, – мне с ним спокойно.

Ироничная, проницательная улыбка подруги смягчилась, и они закрыли тему.

Луиза спросила Стеллу об Оксфорде; та ответила, что в иных обстоятельствах для нее это была бы идеальная среда.

– А сейчас я просто топчусь на месте, и все, чему я научилась, пригодится мне как шоколадное суфле – помнишь, мы на курсах готовили?

– Мне кажется, все знания рано или поздно пригодятся.

– Ага… Если научишься обращаться с акулами, то непременно попадешь в кораблекрушение? По-моему, жизнь и есть одно сплошное кораблекрушение, а об акулах узнаешь уже после того, как тебя спасли. В общем, отец хочет, чтобы я работала секретаршей у адмирала или еще какого-нибудь почтенного типа, а мать считает, что я должна идти в медсестры.

– А ты?

Та пожала узкими плечами:

– Не знаю.

– Хорошо бы нам вместе чем-нибудь заняться.

– Да, было бы неплохо. Давай кто первый придумает, сразу скажет другому.

После молчаливого обеда, состоявшего из бычьей печени с луком – Фред был бледен, но вполне приветлив; он медленно жевал, глядя на Стеллу с необъяснимым выражением лица, – Луиза проводила подругу на станцию. Чувствуя приближающуюся разлуку, обе неловко замялись и принялись спрашивать друг у друга о семьях. Выяснилось, что у каждой ничего не изменилось.

– Они вообще не меняются, правда?

– Меняются, наверное, только мы не замечаем.

– По крайней мере, тебе не приходится противостоять целой куче народа.

– А я как раз хотела сказать – зато у тебя приятное разнообразие.

После отъезда Стеллы Луизе стало совсем тоскливо. Моя лучшая подруга, с грустью думала она. Точнее, единственная. Может, она просто не умеет дружить? Конечно, у нее есть Майкл. С другой стороны, они не совсем друзья: скорее, играют в некую игру, правила которой он знает лучше ее. К тому же его искреннее восхищение делает эти отношения довольно-таки тепличными. Она надеялась подружиться с Джеем, однако по возвращении из гостей выяснилось, что тот спит в комнате Эрнестины. Он больше не читал ей стихов, не ласкал ее грудь; вообще старался избегать или отпускал насмешливые замечания, как бы ни к кому не обращаясь, явно предназначенные для нее. А Эрнестина, как всегда излишне шумная и болтливая, хвасталась направо и налево – дескать, единственная женщина в труппе, у которой есть любовная связь. Сутки, проведенные со Стеллой, еще яснее дали понять, как ей не хватает подруги. Пожалуй, даже скучную «военную» работу можно потерпеть, если устроиться вместе.

Тут Луиза почувствовала, что в горле саднит. Вечером она слегла с температурой, пропустила три следующих спектакля «Марии Мартен», за что ее в итоге и уволили.

* * *

Миссис Криппс и Тонбридж сидели на предпоследнем ряду в темноте; сзади доносилось тяжелое дыхание и прочие красноречивые звуки. Смотрели «Кинг-Конга». Покосившись на Тонбриджа, миссис Криппс поняла, что тот всецело захвачен сюжетом. Ей самой фильм показался ужасно глупым – огромная горилла влюбляется в кинозвезду, бред какой-то! Она бы предпочла настоящее, хорошее кино с Робертом Тейлором или Кларком Гейблом. Или, к примеру, мюзикл с Фредом Астером и Джинджер Роджерс. И все же, когда он пригласил ее в кино, она согласилась не раздумывая. Ей хотелось свидания, возможности сидеть рядом в темноте и чтобы никто не знал, где они. Она нарядилась в самое лучшее: красное зимнее пальто с лисьим воротником (кончик просовывался прямо в морду и закреплялся зубами), темно-коричневая велюровая шляпка с фазаньими перьями и горчичного цвета лентой (как только она села, ее попросили снять головной убор, и теперь ей было ужасно жарко – на коленях не хватало места для шляпы и меха). К тому же она надела лучшую сатиновую блузку – нежно-голубую, и ей совсем не улыбалось в ней пропотеть. Обезьяна ломала какой-то небоскреб. Она тихонько охнула, в надежде, что он ее обнимет, однако он лишь протянул руку и похлопал ее шляпу. Надо признать, он не особенно торопится, подумала она.

– Это всего-навсего сказка, – прошептал он.

Ее лицо блеснуло в темноте – не разобрать, успокоилась или нет.

А что, если он возьмет ее за руку? Один раз не вышло – помешала шляпа. Он попробовал еще раз – кажется, удалось. Правда, шляпа скатилась куда-то вниз, но она не обратила на это внимания. Пухлые мягкие пальцы обняли его ладонь – он мог легко сжать их, даже не чувствуя костей. Вся она была мягкая, сдобная; при мысли о приятных на ощупь округлостях его старый «моторчик» застучал еще сильнее.

– Это всего лишь горилла, – шепнул он; хотел было добавить, что не подпустит к ней гориллу, но передумал – не хотелось выглядеть чересчур сентиментальным.

После фильма она подняла с пола шляпу, и они вышли в холодную, сырую темень. Впрочем, она была только рада: в ее представлениях леди не потеют. Он пригласил ее в лучшее кафе, где пирожные стоили по три пенса за штуку, а блюдо с печеньем (плюс джем и маргарин) – целых девять.

Неплохой фильм, заметил он, и она покладисто согласилась. Он был в штатском: темно-синий костюм в тонкую полоску, широковатый в плечах, и нарядный галстук. В кафе оказалось жарко: окна затемнены, так что свежий воздух не поступал. Зато здесь она могла снять пальто и мех. Печенье оказалось довольно жестким.

– До вашего далеко, – быстро сообразил он.

– Еще бы, – ответила она, потягивая горячий, слабый чай. Если б не война, она отослала бы его обратно на кухню.

Им всегда было трудно поддерживать разговор за едой. Как правило, во время его бесчисленных перекусов она сидела и смотрела, как он ест – и ведь ни грамма не поправился, костлявый, как и прежде!

Чувствуя напряженность, он заговорил о войне: высказал свое авторитетное мнение о японцах и американцах.

– Помяните мое слово, ничего хорошего из этого не выйдет. И не стоило мистеру Черчиллю обещать, что мы их тут же поддержим. «В течение часа», сказал он. По-моему, это уж слишком.

– Пожалуй.

Ей наскучили разговоры о войне и о странах, которые, по ее мнению, лезли куда их не просят.

– С другой стороны, мистер Черчилль знает, что делает.

– И не говорите! – поддакнула она, надеясь, что он последует ее совету.

К этому времени доели печенье и теперь поглядывали на тарелку с пирожными. Дилемма: все разные, и, по крайней мере, одно явно вкуснее остальных. Как истинный джентльмен, он пододвинул ей тарелку.

– Что вы предпочитаете, миссис Криппс?

Она заметила, что он косится на тартинку с джемом, и взяла себе шоколадный кекс. Теперь они могли расслабиться и поговорить о более интересных вещах. Пару дней назад ему пришло письмо: Айлин принесла его на кухню и положила на стол. Раньше он никогда не получал писем. На конверте было напечатано «Мистеру Ф. С. Тонбриджу» и адрес. Как только он пришел ко второму завтраку, она показала на письмо. Он взял его и долго смотрел, не открывая, затем молча положил в карман.

– Надеюсь, вы не получили плохие новости, мистер Тонбридж? – осторожно спросила она за чаем.

– И да и нет, – ответил он.

После она намекнула, что разделенная беда становится легче, однако он то ли не понял, то ли сделал вид.

И сейчас, глядя, как он жует, слегка морщась – видимо, джем попал на больной зуб, – она решила позондировать почву еще раз.

– Да, война – большое зло. Хуже всего то, что она разлучает семьи. Мистер Руперт пропал, миссис Хью целую неделю скучает, миссис Эдвард почти не видит мужа… – Пауза. – И вы, опять же, мистер Тонбридж, наверное, скучаете по жене…

Он проглотил остатки пирожного и откашлялся.

– Миссис Криппс, я не стал бы ничего рассказывать – я не из тех, кто обсуждает личные дела на публике, однако должен признаться честно – я совершенно по ней не скучаю. Наоборот, как гора с плеч свалилась. В жизни бы ее больше не видеть! Она… Поверьте на слово, она оказалась не очень хорошим человеком.

– Какая жалость!

– Не стану рассказывать, что она натворила – это не для ваших ушей.

В конце концов он не удержался и все рассказал о Джордже и о том злополучном дне (хотя и не вдаваясь в подробности).

– А потом я получил письмо – вы, наверное, помните.

Она закивала столь энергично, что из прически выпала шпилька прямо в тарелку, и она поспешно прикрыла ее пухлой рукой в ямочках.

– Так вот, письмо было от адвоката – ей нужен развод. Собирается выйти за него замуж и хочет оставить дом себе.

– Да что вы! Впрочем, он вам, наверное, без особой надобности?

Он подумал о том, сколько лет выплачивал кредит. Ему казалось, что у него есть свой дом… Как же он ошибался!

– Пожалуй, что и нет, – медленно произнес он дрогнувшим голосом, и только сейчас она поняла, сколько он всего пережил: наверняка эта лондонская шлюха над ним издевалась, и ее дружок тоже. Ужасно… Поглядеть на него – тощая шейка, печальные глаза, кривые ноги в гетрах – вот над такими и измываются все, кому не лень.

– В общем, – добавил он, запинаясь, – мне особо нечего предложить…

– Предложить, – эхом откликнулась она, не веря своим ушам.

– Я только надеялся, что мы сможем поладить…

Воцарилось молчание. Оба ждали, что другой продолжит. Она победила.

– Я не в том положении… Я не имею права… – путался он в словах. – По сути, я – женатый человек, но это письмо все меняет. С моей стороны было бы нехорошо просить вас… С другой стороны, я не хочу, чтобы вы считали меня двоеженцем…

– Надеюсь, что нет! – Она не поняла, кто такой «воеженец», но звучало ужасно.

– С другой стороны, никто не знает, как долго адвокаты затянут с разводом? – закончил он с вопросительной интонацией.

– Ну, эти явно не торопятся, – ответила она. Правда, ей не приходилось сталкиваться с адвокатами, и она не представляла, чем они занимаются. До сих пор слово «развод» ассоциировалось у нее исключительно с кинозвездами и прочими бездельниками. Зато она хорошо понимала, что значит «поладить» – это почти как помолвка.

– Я всегда считал вас замечательной, настоящей женщиной, – произнес он, почтительно глядя на ее бюст.

Она не выдержала.

– Фрэнк, если вы хотите со мной встречаться – я не против.

Он побагровел от смущения, глаза его наполнились слезами.

– Мейбл – если позволите…

– Глупенький, – перебила она. – Как же еще меня называть?

* * *

Сперва Сибил даже не поверила – решила, что просто выспалась, или от холода проснулся аппетит. Однако и через неделю она продолжала чувствовать себя прекрасно, даже спина не болела – лишь когда она пыталась поднять Уиллса. Правда, еще сохранялась слабость и быстрая утомляемость, но в целом она ощутимо шла на поправку. Такое случалось, и она была уверена, что горячее желание поправиться играет здесь не последнюю роль. Одному Богу известно, сколько она молилась об этом – ради Хью, ради детей, особенно ради Уиллса. Уж она-то знала, каково это – потерять маму в таком возрасте. Слишком рано – он ее попросту забудет.

Забудет, повторила она про себя.

Была пятница, и теперь она ждала приезда Хью совсем с другим настроением. Главное – не перенапрягаться; после обеда она ляжет отдохнуть, а потом Полли принесет ей спасительный слабый чай. В периоды ухудшения ей хотелось лишь горячей воды с лимоном, но где же достать лимоны? Однако за последнюю неделю она уменьшила дозу таблеток вдвое и в результате почувствовала себя бодрее. Впрочем, она все равно часами сидела перед зеркалом, накладывая и растушевывая румяна, пока не добивалась нужного эффекта; затем надела новое платье, которое сама сшила (старые теперь слишком давили в районе талии), а в чулки приходилось закручивать монетку, чтобы не спадали. Жаль, что сейчас не лето – она бы ходила с Хью на прогулки. Хотя погода стояла солнечная, было слишком холодно. Иногда Вилли вывозила ее в Баттл, но это случалось все реже. Дома тоже холодно, даже в постели, спасал лишь постоянный запас грелок.

Зато теперь, говорила она себе, укладывая волосы по-новому, я стану гулять понемногу, каждый день все больше и больше, а когда смогу продержаться полчаса, предложу ему прогуляться – вот он удивится!

Утром она проснулась и поскорее выглянула в окно, желая узнать, какая сегодня погода. Когда она впервые поняла, что умирает, в ней проснулся жадный интерес к погоде и ко времени года. Лето заканчивалось, и она внимательно наблюдала за переменами в природе: увядали розы, у флоксов и дельфиниумов созревали семенные коробочки, листья дуба начинали бронзоветь в слабом солнечном свете. Улетали в теплые края ласточки, ветви старой яблони согнулись под тяжестью розовых плодов, расцвели хризантемы и белые японские анемоны, которые так любила Дюши. Трава начинала поблескивать от инея по утрам. Все это ей дано в последний раз. Она больше никогда не увидит ласточек, цветение роз, нежную молодую зелень, дроздов, клюющих яблоки… Как только она поняла, что времени осталось мало, то заставила себя поехать в Лондон, где закупилась одеждой для Полли, чтобы хватило на будущий год. Рейчел убедила ее заодно нанести визит мистеру Кармайклу. По ее мнению, это был очень опытный и доброжелательный врач. Тот осмотрел ее молча, почти без комментариев. Она спросила, есть ли надежда. «Конечно, всегда есть надежда, – ответил он, – однако на вашем месте я не стал бы на это рассчитывать». Сколько же ей осталось? Трудно сказать; пожалуй, несколько месяцев. Она подумала о Саймоне. «Не переживайте насчет Рождества. У вас ведь сын в школе, да? Если мы сделаем операцию, возможно, вас ждет еще не одно Рождество». Она лишь кивнула в ответ. Он выписал ей лекарство со строгими инструкциями приема. Когда она собиралась уходить, он встал из-за стола, положил ей руки на плечи и сказал: «Мне очень жаль. Вы задали вопрос, и лгать вам было бы нечестно. Я напишу вашему лечащему врачу. Ваш муж…» Он помедлил, и она быстро прервала его, сказав, что муж не должен знать – по крайней мере пока – и особенно – что она в курсе. Он задумчиво посмотрел на нее, размышляя о чем-то, и наконец произнес: «Что ж, вам лучше знать».

Он велел ей звонить и даже дал свой домашний номер – очень мило с его стороны. Наверное, не слишком приятно сообщать людям такие новости, думала она, спускаясь по ступенькам дома на Харли-стрит на пыльную, жаркую улицу. Сообщать пациентам, что они скоро умрут… и только тут до нее дошло. Лишь сейчас мысль о смерти проникла в сознание с отчетливой неизбежностью. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за перила. Она поняла, что не сможет вернуться домой с Полли и Вилли, вести себя как обычно, будто ничего не произошло. Она решила уехать на следующем поезде: ей хотелось побыть одной. Как хорошо, что она догадалась отдать Полли ее билет!

Она медленно шла куда глаза глядят, пока не набрела на какой-то паб. Выпить – вот что нужно, когда у тебя шок. К сожалению, было еще слишком рано – все пабы закрыты. Да мне ведь и пить нельзя, вспомнила она. Тем более идти туда одной, без мужчины – само по себе испытание, а заказывать безалкогольный напиток просто глупо. Тут она заметила такси, махнула рукой и попросила отвезти ее на Черинг-Кросс. Проезжая мимо Пикадилли, она увидела кинотеатр и решила зайти. Там будет темно, безлико, и можно сидеть сколько хочешь.

Она посмотрела новостной ролик: диктор вещал в скрытной манере пафосного патриотизма, как будто новости – любые – призваны одновременно вдохновлять и успокаивать зрителей. Затем два мультика – Дональд Дак и Микки-Маус, короткометражка об оружейной фабрике… и опять новости, которые она уже не воспринимала – просто сидела в темноте, глядя на мелькающий экран с кадрами «блица», который диктор чуть ли не с ноткой торжества назвал «усиливающимся».

Выйдя наружу, она подслеповато сощурилась в поисках такси и тут вспомнила о Хью. Сейчас он пробирается с Ист-Энда в их опустелый дом, даже не подозревая, что она в городе, что ей уже вынесли приговор… Любимый мой… Как уменьшить твою боль? Просто не сообщать ему – и всё, решила она, неловко усаживаясь в такси, – иначе он будет обречен на целые недели – или месяцы? (как странно, даже этого не знаешь) – ожидания. Будто стоишь на платформе, думала она, стоя на платформе Черинг-Кросс, ждешь и ждешь, когда же поезд отправится, чтобы попрощаться… Нет, его нужно от этого избавить – насколько сил хватит… Мысли путались, разбегались, в голове царила холодная пустота.

В поезде она заснула.

Этим утром она вспомнила слова мистера Кармайкла: «Всегда есть надежда». Ну конечно же, есть – он просто не хотел ее обнадеживать. Погода была прекрасная: легкая дымка, а над ней солнце цвета стручкового перца. С крыши причудливым кружевом свисали сосульки. Скоро Саймон приедет из школы, скоро будет Рождество. Она связала Хью четыре пары носков и свитер изысканного узора. Для Полли сшила вечернее платье из органди, цвета кофе. Дом постепенно наполнялся маленькими, невинными секретами. Кристофер с Полли мастерили кукольный домик для Джульетты, и Сибил сшила миниатюрный коврик в крошечную гостиную. Полли росла не по дням, а по часам; наверное, поэтому она такая бледная. Надо показать ее доктору Карру – может, пропишет тонизирующее. Можно даже отвезти Саймона в «Хэмлиз», пусть сам выберет подарок, решила она, закрывая форточку, и вдруг вспомнила, как стояла здесь, на этом самом месте, перед рождением Уиллса и любовалась на розы. «Посмотри на все живое, посмотри в последний раз…»[24] Тогда она боялась, что умрет в родах. К счастью, этого не случилось: погиб лишь бедный близнец Уиллса. Впрочем, нечего об этом думать: она поправится и будет жить.

В тот вечер она впервые спустилась к ужину. Правда, по настоянию Хью они ушли к себе рано.

– Милая, ты не устала? – спросил он, пока она раздевалась.

– Разве я выгляжу усталой?

Он склонился над туалетным столиком, чтобы она могла видеть его лицо.

– Ты выглядишь прелестно – и умиротворенно. Прелестно, – повторил он, запустив ей руку в волосы. – Я скучаю по твоей шейке.

– Я снова отращиваю волосы. Хотя длинные седые волосы – это не очень красиво, правда?

– Но у тебя же нет седых волос!

– Когда-нибудь появятся.

Он повернул ее голову к себе и поцеловал в губы.

– Ложись, я тебя укрою.

– Милый, разве ты не видишь, что мне стало лучше? Теперь я могу тебе сказать: мне так долго было плохо, что я уже начала думать… бояться… знаешь, я думала, что, наверное, умру! – Она всхлипнула чуть слышно. – Какое облегчение – все рассказать. Я так долго молчала, но теперь мне лучше – гораздо лучше! Уже целую неделю, каждый день!

Он опустился на колени и обнял ее, укачивая. Когда она подняла глаза, полные слез, он смотрел на нее с невыразимой печалью и легкой укоризной.

– То есть все это время мучилась сомнениями и молчала?

– Милый, я не могла тебе рассказать – не хотела тревожить. И смотри, я оказалась права!

– Пообещай мне, – потребовал он твердым голосом, – что если когда-нибудь у тебя еще хоть раз возникнут подобные мысли, ты мне все расскажешь! Не скрывай от меня ничего!

– Милый, ты же знаешь, я никогда ничего не скрывала – кроме этого. Я просто не могла тебе сказать!

– Неужели ты думаешь, мне было бы лучше узнать – впоследствии, – что ты прошла через все это в одиночку? А что бы ты чувствовала на моем месте?

– Ох, любимый, я бы сразу все поняла!

Она произнесла эту фразу с такой нежной уверенностью, что у него защемило в груди.

– Обещай, – упрямо повторил он.

И она пообещала.

* * *

– Помнишь, в Ветхом Завете было написано про тех, кого в горах поразила молния? – спросила Клэри. – И они из безнадежных нытиков сразу превратились в бодрых оптимистов. Такое лечение электричеством от Господа.

Они складывали поленья на крыльце. Кристофер, возивший дрова на тележке, сделал им замечание, что они всё делают не так.

– Ему и правда стало лучше, – кивнула Полли. – И все-таки ужасное лечение! Тебя привязывают к кровати и бьют током.

– Это он тебе рассказал?

– Говорит, сперва ему было так плохо, что он даже не обращал внимания, потом ужасно болела голова, но стало гораздо легче. А потом, через несколько процедур, он начал их бояться.

– Зато поправился – уже давно не плачет.

– Это все Оливер. Папа молодец, догадался его привезти. Беда в том, что теперь ему страшно за свое будущее.

– Что ты имеешь в виду?

– Он боится, что отец пошлет его обратно на аэродром копать землю или, еще хуже, заставит вступить в армию.

– Вряд ли они его возьмут – после больницы.

– Мы не знаем наверняка, Клэри. Тем более дядя Реймонд работает в какой-то сверхсекретной организации, а значит, имеет влияние.

– Это неважно. Луиза рассказывала, что у них одного актера не взяли из-за плоскостопия! Сама подумай! Если они к такой ерунде прикопались, как им вообще удалось набрать армию…

Луиза вернулась из Девона «насквозь больная», по выражению бабушки, и доктор Карр посоветовал ей удалить миндалины.

– Кстати, могла бы нам помочь!

– Она ушла в больницу с Зоуи. Я видела, как она утром изображала перед зеркалом Флоренс Найтингейл.

– Думаешь, она влюбилась?

– В того художника? Понятия не имею.

– Она ему много пишет. Говорит, что не будет пока делать операцию – вдруг ему дадут отпуск.

– Может, это и не любовь вовсе. Тут кого угодно захочешь увидеть, лишь бы не вырезали гланды. О боже, дети идут!

Школу, где учился Невилл, закрыли пораньше из-за скарлатины.

– Я все равно не заражусь, – оповестил он домашних. – Я прям терпеть не могу того мальчика, который первым заболел, я его обхожу за две мили!

– Откуда у вас там две мили – школа же маленькая! – возразила Лидия.

Однако они с Невиллом опять поладили и даже вместе устроили магазин: продавали старые вещи, которые никто не покупал, разве что по доброте душевной.

– У меня все закончилось, – пожаловалась Клэри, – не говоря уже о деньгах. Ну зачем мне мой собственный старый жилет – тесный и дырявый?

Кроме одежды, продавали насекомых, которых Невилл именовал «гоночными жуками» – каждого в отдельной коробочке, где они быстро умирали, самодельные рождественские открытки, пачки сигарет, старые игрушки, пустые бутылки, ожерелья из бусинок, сделанные Лидией, домашний шампунь, полученный методом кипячения мыльных стружек и разлитый в аптечные пузырьки с наклеенными ярлычками «ШАМ-ПУНЬ для всех волос». Еще они продавали информационные буклеты: в каждом содержались полезные советы на все случаи жизни. «Как погасить огонь: насыпь мелкий песок в большие бутылки и храни про запас» – это Лидия вычитала в «Домоводстве». «Что делать, если за тобой гонится бык: замри на месте и сними с себя все красное». Их взрослые покупали охотнее всего, и вскоре буклеты закончились. Магазин разместили на лестничной площадке, и Полли с Клэри это ужасно надоело. Невилл с Лидией сидели там часами, клянчили, ныли и всеми возможными способами склоняли проходивших мимо к покупке.

– Это надо запретить законом, – ворчала Клэри.

И вот они вышли на крыльцо, ужасно надутые – их послали помогать с дровами. К счастью, тут появился Кристофер с тележкой и пообещал взять их с собой на погрузку.

– Вот спасибо! – отозвался Невилл. В последнее время он учился выражать сарказм, однако взрослые и ухом не вели.

* * *

Дюши пребывала в плохом настроении.

– Не понимаю, как все поместятся, – ворчала она. В утренней гостиной было полно народу: Рейчел, Зоуи, Луиза, тетушки. Ей пришлось готовить тосты на всю ораву, и это ее раздражало.

– Давай я покажу тебе схему, – предложила Рейчел – она боялась, что Сид, которой на Рождество дали отпуск, не пригласят. – Если младших поместить на верхний этаж, в комнату прислуги…

– Там окна не открываются, а детям вредно спать без свежего воздуха! – ответила та, выкладывая на тарелку тосты, которые тут же цапнули Долли с Фло.

– Ты никогда не ела по два тоста за раз, – упрекнула сестру Долли, – всегда говорила, что это портит аппетит к ужину.

Зоуи подняла голову от шитья.

– Я, наверное, поеду навещу маму – она же еще не видела Джульетту.

– На Рождество, милая? Ты уверена, что хочешь уехать на Рождество?

– Думаю, мама была бы рада. Зато у вас освободится целая комната.

По правде говоря, ей не очень-то хотелось уезжать, однако она получила письмо от маминой подруги, которая намекала, что дела идут неважно и что мама хочет увидеть внучку. (Ну еще бы, такое сокровище, подумала Зоуи.)

– Я правда хочу поехать, – сказала она вслух. – К тому же я никогда не была на острове Уайт.

– Остров Уайт? – повторила Долли. – А как ты туда доберешься?

– Поскольку это остров, вполне разумно было бы предположить, что потребуется пароход, – ядовито заметила Фло.

– Фло, дорогая, я еще не выжила из ума! Просто я думала, что гражданским не разрешено выезжать за границу – как-никак война идет! – напомнила она сестре.

– Долли, остров Уайт вовсе не «заграница» – это часть Британской империи.

– Да? А Канада, по-твоему, что? Или Австралия? Или Новая Зеландия? И кстати, Фло, у тебя капелька джема на щеке, справа от бородавки.

Фло вспыхнула от гнева и подняла руку к лицу, но вдруг конвульсивно дернулась, оцепенела и тяжело повалилась набок.

К счастью, Рейчел и Зоуи успели ее поймать и прислонить к спинке.

– Позвоните доктору Карру, – распорядилась Дюши, обнимая застывшее тело. – Все хорошо, милая сестренка, Китти здесь, с тобой… – и осторожно сняла с ее головы красную косынку, странно съехавшую набок. Невидящие глаза все еще смотрели гневно, в уголке рта показались крошки. Вернулась Рейчел, втроем подняли больную и с трудом перетащили на оттоманку у окна. Зоуи отправилась за одеялом.

Долли в шоке застыла на месте. Когда Фло уложили, она выбралась из-за стола и опустилась перед ней на колени.

– Фло! Я не хотела! Ты же знаешь! – Она взяла безвольную руку сестры, обвила пальцами ее пальцы и прижала к своей груди. По ее лицу катились слезы. – Я пошутила! Разве ты не помнишь нашу старую шутку? Когда мама сказала, что у тебя шпинат между зубов застрял, еще викарий был в гостях, помнишь? Ты тогда ужасно расстроилась! А потом мы все смеялись – это так похоже на маму!

Свободной рукой она достала платок и бережно вытерла крошки в углу рта, затем беспомощно взглянула на Рейчел, поправляющую одеяло.

– Она меня не слышит…

– Ее хватил удар. Долли, милая, давай ты лучше…

– Нет! Я ее не оставлю – ни на секунду! Мы всегда были вместе – в горе и в радости, Фло, ты сама говорила, а уж горя-то мы с тобой хлебнули, правда, солнышко мое? Ну посмотри же на меня!

Рейчел попыталась уговорить ее сесть на стул, но та упрямо осталась на коленях до приезда врача.

Фло умерла в тот же вечер от второго удара. Все к лучшему, сказал доктор Карр – вряд ли она оправилась бы от первого. Долли оставалась с ней до самого конца. Ей говорили, что для Фло это большое утешение – правда, никто толком не знал, понимала ли та хоть что-нибудь. Тело собирались увезти, но тут Долли неожиданно встрепенулась и выразила бурный протест: Фло останется у себя в комнате до похорон – в своей постели, дома, с семьей! Два дня подряд она сама убиралась в спальне и застилала постель: горничные боялись мертвого тела со сморщенным лицом и тошнотворного запаха. Однако Дюши сказала: пусть все будет, как хочет Долли, и консультировалась с ней по каждой мелочи, планируя похороны. Все пытались ее утешить, но она беспрестанно обвиняла себя, и уже ничто не могло этого изменить. На траурную церемонию она надела густую вуаль, чтобы спрятать красные глаза. После похорон стали замечать, что она путает имена детей и частенько пускается в бессвязные воспоминания, выставляющие Фло образцом совершенства.

– Надо ей подарить какое-нибудь животное, – задумалась Полли, вспомнив о Кристофере.

– Попугая, – предложила Клэри. – А что, приличная викторианская птичка.

– Или кролика, – вставила Лидия: она ужасно хотела завести зверька, а взрослые не разрешали.

– Нельзя держать кролика в спальне! – осадила ее Луиза.

– Можно, если очень хочется, – вмешался Невилл. – Мы могли бы собирать его катышки и красить их, – вдохновился он, – а Кристофер сделает нам крошечные доски для игры в «солитер», и мы будем их продавать в магазине!

Однако с этим предложением никто не согласился.

– Ты думаешь только о наживе, – упрекнула его Клэри. – И вообще, ты становишься таким жадным и противным, что с тобой неохота даже связываться!

– А мне охота, – заявила Лидия. – Невилл, я тебя люблю. Можешь на мне жениться, если хочешь. В свое время, – добавила она, чтобы никто не подумал, будто она совсем глупышка и не разбирается в таких вещах.

– Только попробуй – я тебя пристрелю! – ощетинился тот. – Или оставлю тебя под бомбежкой! Или отведу к ветеринару!

Совсем недавно Бесси, старую лабрадоршу Брига, отвели к ветеринару, чтобы усыпить.

Однако Лидия не дрогнула.

– У тебя нет ружья – ты еще маленький! И бомбежек у нас не бывает. И ветеринара я знаю – он не станет меня усыплять!

К концу ноября ударили морозы. Стираное белье стояло колом, у мисс Миллимент снова опухли руки и ноги. Замерзали трубы. Клэри с Полли обмазали окна в спальне пластилином от сквозняков и упросили Вилли не говорить бабушке. У Эллен так разыгрался ревматизм, что ей приходилось начинать день с четырех таблеток аспирина и чашки крепкого чая. Ничего, зато немцам будет труднее пробираться к Москве, твердили взрослые, хотя, по мнению Полли, это означало лишь, что война затянется еще больше.

Арчи Лестренджу тоже досталось: однажды утром он поскользнулся и упал возле самого крыльца. Когда он попытался встать, ногу пронзила жгучая боль, и он так и остался беспомощно лежать, пока его не нашла Клэри, выбежавшая за почтой для Луизы.

– Арчи! Ой, бедненький! – воскликнула она, едва не споткнувшись об него.

– Помоги мне встать, ладно?

– На курсах первой помощи всегда говорят: нельзя трогать больного до тех пор, пока не поймешь, что с ним. Что с тобой?

– Чертова нога болит!

– Наверное, ты ее опять сломал! Тебе нужен горячий сладкий чай от шока.

И она убежала прежде, чем он успел ее остановить. По утрам в кухне всегда оставался горячий чай, и она скоро вернулась, за ней – Полли с одеялом.

– А как же мы будем его поить лежа? – засомневалась она.

– Девочки, помогите мне встать, – взмолился Арчи. – Со мной все в порядке, ну правда!

Он еще раз попытался шевельнуться, но безуспешно.

– Не двигайся – только хуже сделаешь! Зови тетю Вилли!

Она приподняла голову пострадавшего и поднесла ко рту чашку. Он послушно глотнул и тут же обжег себе язык.

Подошедшая Вилли распорядилась позвать Кристофера.

– Надо перенести тебя в тепло, – решила она. – Наверняка ты все растряс.

На деле все оказалось гораздо хуже: его отвезли в Гастингс на рентген, где выяснилось, что треснула та самая поврежденная кость. Его отправили домой в карете «скорой помощи» и велели отлеживаться. До инцидента он собирался зайти в Адмиралтейство и поискать кабинетную работу, а заодно и жилье; теперь же оказался приговорен к постели. Дети были в восторге. Он сразу им понравился, как только велел всем звать его просто Арчи.

– Даже Уиллсу можно? – уточнила Полли – иерархия плотно сидела в их головах. Да, кивнул он, всем – даже Оливеру. Они по очереди приносили ему еду, играли с ним в шахматы, домино, «Монополию» и безик, разыгрывали для него шарады, рассказывали о своих рождественских подарках – подготовленных и ожидаемых. Еще они изливали ему душу: Кристофер – о своем пацифизме и жестоком отце, Луиза – о Майкле и желании играть, Клэри – весьма подробно – о предполагаемой деятельности отца, Полли – о матери и о своих прежних страхах (ведь ей стало лучше!), Невилл – о том, что над ним издевались в школе (никто даже не догадывался), Лидия – о том, как ей хочется иметь собаку. Уиллс приносил ему свои игрушки в больших количествах, а также любую вещь, до которой мог дотянуться. Оливер тащил ему кости, свернутые в трубочку газеты – он не обращал внимания на даты, – а однажды даже «изумительно дохлую крысу», по словам Арчи. Миссис Криппс испекла ему пирог с патокой, горничные по очереди убирались в комнате – обе считали гостя красавчиком. Взрослые, разумеется, тоже его навещали. Как-то Сибил заметила, что у него порван халат. Аккуратно залатав прорехи, она предложила осмотреть остальной гардероб на предмет починки.

– Боюсь, там все в лохмотьях, – ответил он. – Теперь, когда моряки больше не шьют паруса, они не очень ловко управляются с иголкой.

Зоуи приводила Джульетту. Ежедневно заходила Дюши, часто приносила блюдечки с ягодами, а иногда – призрачные розы, пережившие холод. Даже Бриг навестил его однажды с устрашающе подробным рассказом о бирманских слонах. Лишь Рейчел ни разу не появилась одна – всегда с кем-то из детей или взрослых. Как обычно, проявляла искреннюю заботу: принесла ему специальную подушку для ноги и лампу поярче, а еще убедила мать, что больному необходимо топить камин, отчего в комнате стало очень уютно. Однажды Лидия с Невиллом жарили на огне каштаны и прожгли ковер.

– Он же все равно с узорами – и совсем не видно, правда же? – заискивала Лидия. – Мы не будем никому рассказывать, ладно?

– Ладно, – пообещал он с улыбкой. Именно за это дети его обожали.

В начале декабря уехала Зоуи. Она все-таки решила съездить домой до Рождества, поддавшись уговорам из больницы – особенно от Родди, который вернулся на восстановление после очередной операции. Она была очень удивлена и растрогана, что на нее так рассчитывают. И потом, Джульетте лучше провести Рождество дома.

Утром, перед самым отъездом, она зашла попрощаться с Арчи. В темно-зеленом суконном пальто с меховой оторочкой и шляпке в тон она выглядела чудесно.

– Ты похожа на героиню русской драмы, – отметил он.

– Это мне Руперт купил. Я его почти не носила, но ведь в поездах бывает ужасно холодно, да и на пароходе тоже.

– Когда ты вернешься?

– Дней через десять, наверное. Во всяком случае, до Рождества.

– Ты оставила номер телефона? Вдруг надо будет срочно…

– Да, но я не жду никаких новостей. Это Клэри считает, что однажды он позвонит или появится на пороге.

– А ты нет?

– Я делаю вид, но… Иногда мне хочется точно знать, что он погиб. Я понимаю, это звучит ужасно – пожалуйста, не говори Клэри! Я не хочу ее разочаровывать. У меня ведь есть Джульетта, а у нее – никого.

– У нее есть ты.

– Ах, Арчи, ты даже не представляешь, какой я была эгоисткой!

– Теперь у нее есть ты.

Не найдясь с ответом, она сменила тему.

– А ты сам-то что думаешь? Каковы шансы?

– Очень невелики.

– Слишком долго для военнопленного?

– Увы.

Повисло молчание.

– Не то чтобы я желаю его смерти – я просто хочу знать наверняка.

– Я понимаю, правда.

Она попыталась улыбнуться, однако попытка вышла жалкой. Он был тронут.

– Поцелуй бедного инвалида, – попросил он.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку; от нее пахло геранью, и он неожиданно почувствовал легкое волнение.

– Поправляйся, – сказала она и вышла за дверь.

* * *

– Мамочка, я уже не могу ему отказать! Всего на две ночи!

– Я просто не понимаю, почему нельзя было сперва прийти и спросить разрешения!

Так ты бы отказала, подумала Луиза, но вслух сказала:

– Это был междугородний звонок, и я боялась, что он прервется. Я думала – ты и сама захочешь познакомиться с моими друзьями…

Препарировать их, добавила она про себя.

– Дело не в желаниях, – раздраженно выдохнула Вилли, – а в том, куда, скажи на милость, мы его положим? Ты забыла, что приезжают Клаттерворты? В доме и так яблоку негде упасть, и бабушка расстроится.

– Поселим его в комнате Зоуи?

– Там будут Клаттерворты. Право, Луиза, ты такая легкомысленная! Думаешь только о себе!

– Тогда мы с Клэри и Полли можем спать на теннисном корте, а он – в нашей комнате.

– Ну вот иди и спроси бабушку сама – я не собираюсь покрывать твои эгоистичные промашки!

Она становится все более придирчивой, отметила про себя Луиза, отправляясь на поиски бабушки. Я ведь попросила прощения, а в ответ получила лишь раздраженное «поздно извиняться!». Какой толк в извинениях, если человек их не принимает?

Тем не менее найдя бабушку, она предусмотрительно извинилась за то, что не обдумала все как следует, и это сработало. Та снисходительно отозвалась, что людям свойственно ошибаться, и выразила желание познакомиться с Майклом. Идею теннисного корта она одобрила, только велела взять спальные мешки и проветрить как следует. Дальше настала очередь Полли и Клэри. Сперва те согласились, но когда она захотела убрать из комнаты все их личные вещи, обе воспротивились.

– Черта с два я буду таскать свои пожитки туда-сюда! – бушевала Клэри. – Ему все равно не понадобятся наши ящики. Сама таскай!

Полли тоже не обрадовала перспектива нарушать порядок в своих вещах.

– Вряд ли он вообще что-нибудь заметит, – возразила она. – Мужчины ненаблюдательны.

Однако Луиза поймала себя на том, что осматривает комнату – да и весь дом – новым, критическим взглядом. Потертый линолеум, потрескавшиеся стены, нелепые старомодные обои с тюльпанами и райскими птицами, железные кровати – все это совершенно не годится для Майкла. В конце концов она стащила из комнаты Арчи ковер (с его разрешения) и прикрыла им самые вытертые места на полу. Однако это была лишь капля в море. Мебельные чехлы в гостиной, выцветшие и в заплатках, древний гобелен, протершийся до ниточек. Даже колода карт – и та никуда не годится: лохматые края с загнутыми кончиками от частого использования, джокер помечен какой-то другой, давно потерявшейся, картой. Пергаментные абажуры потемнели от старости, а холл, где обедали дети, – кошмар! Повсюду валялись ботинки, теннисные ракетки, велосипеды и даже садовая мебель – жуткие шезлонги с ржавыми шарнирами, обсиженные гусеницами. Поминутно кто-нибудь спотыкался о кубики Уиллса и Роли (детскую переоборудовали под спальню). Слуховые окна протекали, и в стратегических местах были расставлены эмалированные ведра и миски. Ванная комната повергала в отчаяние: здесь ничего не менялось столетиями. Зеленоватая полоса на эмали – там, куда стекала вода из медного крана; краска на стенах облупилась и чешуйками падала на купавшихся. На зеркале пятна сырости, а фарфоровые краны так оббились, что мудрено не порезаться. Уборная по соседству содержала инструкцию к применению, выцветшую до того, что незнакомый человек вряд ли разберет. Она помнила наизусть: «Резко дернуть вниз, отпустить, подождать и снова дернуть – теперь должно смыть». Должно, но частенько заедало. И зачем она вообще на это согласилась?

Он позвонил совершенно неожиданно, застав ее врасплох.

– У меня будет сорок восемь часов – потом я должен возвращаться в Ньюхейвен. Я подумал – было бы здорово, если б я мог приехать к вам на пару дней, мне как раз по пути. Если твоя семья не возражает, конечно.

На фоне послышался стук молотка, заглушая его голос.

– Да, разумеется!

– Тогда я успею на четыре двадцать с Черинг-Кросс. Минутку! – сказал он кому-то. – Милая, я так соскучился! Все, мне пора бежать!

Опять же, еда… Раньше с этим проблем не было, однако последние два года меню заметно поскучнело. Она решила начать с бабушки.

– Я тут подумала… – вкрадчиво заметила она как бы невзначай, – а что, если запечь гуся в субботу? Так, знаешь, порадовать всех…

Бабушка бросила на нее проницательный взгляд, нисколько не обманутая.

– Ягодка моя, к столу ожидается по меньшей мере семнадцать человек – восемнадцать, если твой отец приедет, – а это уже целых три гуся. Они и в духовку-то не поместятся, даже если предположить, что мы их где-то достанем.

– Тогда фазаны?

– Посмотрим.

– Ну а кролик?

– Будет в воскресенье на обед. Ты же знаешь, миссис Криппс печет отличные пироги.

– А что, если я ей помогу? Я ведь немножко умею готовить.

Это предложение явно понравилось бабушке.

– Пожалуй, хорошая идея – но ты должна четко выполнять все распоряжения, это ведь ее кухня.

– Обещаю.

– Я поговорю с ней – посмотрим, что она скажет. Может, вообще заставит тебя чистить картошку. Все понятно?

Луиза поделилась своими переживаниями с Арчи. Тот, как всегда, выслушал с невозмутимой серьезностью.

– Что ж, я тебя понимаю, однако не вижу особого повода для волнения. На месте Майкла мне было бы куда интереснее повидать тебя и познакомиться с твоей замечательной семьей, чем разглядывать диванные чехлы. Вполне симпатичные, кстати, – добавил он. – Мне вообще нравятся только те вещи, что долгое время были в использовании – в них есть душа.

Такой вариант ей в голову не приходил, и мало-помалу у нее отлегло от сердца.

* * *

Впрочем, не только Луиза беспокоилась о предстоящем уик-энде – Вилли пребывала в не меньшем напряжении. Она так долго этого ждала, столько раз планы срывались, что даже сейчас, в субботу утром, она переживала: а вдруг в последнюю минуту все изменится? С другой стороны, вот они приедут – и что?.. Видеть его с женой, к тому же в присутствии Эдварда – он все еще не знал, сможет ли выбраться, хотя непонятно почему, – тоже будет нелегко. Шансы остаться с ним наедине ничтожно малы, а риск, что им помешают, слишком велик – даже поговорить толком не удастся.

Она позвонила Джессике и извинилась за то, что не сможет пригласить ее на уик-энд. К ее удивлению, та ответила, что все равно не смогла бы приехать: она ждала Реймонда из Вудстока, а вдвоем для них, конечно же, не будет места – она все понимает.

– Я передам ему привет от тебя, – пообещала Вилли.

– Кому?

– Лоренцо.

– А-а… Да-да, конечно! – Она фыркнула, словно хотела засмеяться и передумала. – Только не Мерседес.

* * *

Субботним утром поднялась суматоха. Клэри с Полли бегали туда-сюда, переселяясь в павильон на теннисном корте. Горничные застилали постели для гостей, прибирались в спальнях, зажигали камины, перемывали сервизы и бокалы. На кухне царила миссис Криппс. К обеду она испекла четыре фунта печенья, два рисовых пудинга, три пирога с рыбой, ощипала и выпотрошила четырех фазанов, запекла пять кроликов на воскресные пироги, сделала две пинты лукового соуса и две пинты хлебного – тут она позволила Луизе помочь. А еще нажарила огромную сковородку мяса для прислуги. Эди начистила пятнадцать фунтов картошки, пять фунтов лука, пять фунтов брюссельской капусты и три фунта моркови, перемыла посуду от завтрака и накрыла на стол в кухне. В детской Эллен гладила одежду Уиллсу, Роли, Невиллу и Лидии. Она ужасно скучала по малышке, но, слава богу, хоть пеленки не надо стирать! Кристофер с Невиллом и Лидией отправились к ручью и набрали три дюжины бутылок, которые пришлось отвозить в тележке по частям. Вскоре им это надоело, и они принялись играть с Оливером.

– Он такой лапочка! Хорошеет день ото дня, – одобрительно заметила Лидия. – Тетя Рейчел говорит, что люди становятся похожи на своих собак.

– Вот и неправда! – возразил Невилл. – Она сказала – собаки становятся похожи на своих хозяев.

– Ну, это скучно. – Лидия погладила черно-белый лоб и коснулась носа цвета винограда. – Было бы гораздо интереснее, если б у Кристофера вдруг стали желтые глаза и черный нос!

– Она же сказала в переносном смысле, – снисходительно вразумлял ее Невилл. – Когда люди так говорят, это значит, что они совсем другое имели в виду.

– Хватит вам уже! Ваша очередь наполнять бутылки – у меня руки замерзли! Прекращайте ссориться и помогите.

– Мы не ссорились! – возмутился Невилл. – Мы просто обсуждали!

* * *

Вилли отправилась в Баттл и закупилась всем необходимым для дома, а также забрала из больницы рецепты, сдала их в аптеку и отвезла готовые лекарства обратно. Кроме того, она купила причитающуюся норму свечей для коттеджа и кабинета Брига, уплатила по счету в гараже и у бакалейщика, зашла к настройщику пианино (тот пропустил последний визит). Вернувшись домой, она починила половую щетку и пробки в коттедже – бедная мисс Миллимент весь вечер просидела без света – и, наконец, заставила себя дойти до конюшни – нужно поменять батарейки в радиоприемнике, который Рену подарили на прошлое Рождество. Он принял подарок безо всякого выражения, однако включал и слушал приемник весь день, когда не спал или не сидел в пабе. Утром Макалпайн велел ему напилить дров, но вскоре он утомился и вместо этого занялся покраской ворот. Впрочем, не стал заморачиваться с ошкуриванием и грунтовкой, а просто мазал краской поверх старого слоя, поэтому выходило неладно. Он уже решил бросить, как тут появилась Вилли. Сам он не смог вставить батарейки. Когда-то он был опытным грумом, задиристым и нахальным. Теперь же его услуги больше не требовались, и он погрузился в состояние мрачной никчемности. Миссис Эдвард он все еще уважал – она никогда о нем не забывала, не то что «некоторые» (под этим подразумевались все остальные, кроме Брига; по праздникам он выводил его покататься на поводу – с тех пор, как бедняга совсем потерял зрение). Рена поддерживала ненависть к автомобилям и немцам, а также зарплата, которую он пропивал.

Вставив батарейки, миссис Эдвард предложила ему сигарету. Он принял, коснулся лба нервным движением, похожим на тик, и бережно положил сигарету в карман – оставит до обеда, пояснил он. В доме он никогда не ел: Эди каждый день приносила к воротам конюшни накрытую миску. Когда он до нее добирался, еда уже остывала.

Какой жалкий человечек, подумала Вилли, уходя.

Не стоит ей носить брюки, думал он, провожая ее взглядом. Он сам их не носил и презирал за это остальных, хотя, надо признать, с тех пор как миссис Эдвард начала ездить по-мужски, у него стало меньше проблем с натертой спиной лошади. И все-таки бриджи – это одно дело, а брюки – совсем другое.

Через пять с половиной часов он будет здесь, думала Вилли, взбегая по ступенькам, чтобы ополоснуться перед обедом.

* * *

Сибил провела утро с Уиллсом и Роли: те постепенно входили в сознательный возраст и начинали играть друг с другом. Впрочем, смотря что считать игрой – оба то и дело отбирали друг у друга игрушки, впадая в ярость или ударяясь в слезы.

– Обойдешься! Слишком жирно тебе! – заявил Уиллс, отбирая у кузена красный паровозик. Роли не стал сопротивляться – просто сел и заревел, пока его не отвлекли чем-то другим. После обеда – тихий час, а потом Эллен поведет их на прогулку. Сибил тоже выспится как следует, выпьет горячего чаю, а там уже и Хью приедет. Конечно, будет еще куча народу, но она ждала лишь его. Забавно: хотя они женаты уже больше двадцати лет, она ждет его с таким же нетерпением, как и Луиза своего Майкла.

Долли провела все утро в поисках кардигана цвета бутылочного стекла, который связала для нее Фло – лет десять назад, не меньше. Лишь дважды пройдясь по всем полкам и ящикам, она вспомнила, что Эллен забрала его в стирку. Еще она написала письмо в благодарность какой-то шапочной знакомой из Стэнмора, которая прочла о смерти бедной Фло в «Таймс» и прислала очень милое письмо. «Всем нам будет ее не хватать», – писала она крупным, корявым почерком, несколько предложений расползлись на целую страницу. Их дом в Стэнморе давно закрыт. Наверное, она уже никогда не вернется домой… С другой стороны, что там делать – без Фло? Без нее вообще больше ничего не хочется, а приходится жить дальше. Ах, как с ней было чудесно! Долли часто ловила себя на том, что ведет мысленные разговоры с Фло, которая теперь со всем соглашалась, однако беседы получались гораздо короче и совсем не такие интересные. Пару раз она попыталась возразить самой себе, но ей не хватало остроумия Фло. Еще с детства ее приучили стойко переносить несчастье, и она никому не жаловалась, но и поговорить по душам было не с кем. Китти любезно предложила ей сменить спальню, но та и слышать об этом не пожелала. В этой комнате остались все воспоминания – кроме, разумеется, дома в Стэнморе, где они провели всю жизнь: сначала с родителями, потом с отцом, потом сами по себе. Иногда ей казалось, что они так и прожили на заднем плане, на обочине чужого бытия. Радовались на свадьбе Китти, ликовали в классной комнате – папу приняли в Королевское общество, утешали маму – младшего брата Хамфри убили на войне, ухаживали за мамой, утешали папу, ухаживали за папой… Ни одного события в их личной жизни, касающегося непосредственно их самих. А теперь она и вовсе осталась одна… Как хорошо, что Китти удачно вышла замуж и может взять ее к себе. Если б не было войны, подумала она с испугом, ей пришлось бы жить в Стэнморе – одна-одинешенька, только миссис Маркус придет три раза в неделю, да Тревельян по субботам будет стричь газон. Вот кто умел открывать консервы, так это Фло: современная еда – просто спасение, хоть и не всегда легко переварить…

Раздался стук в дверь: ребенок позвал к обеду. Это была Лидия.

– Спасибо, Луиза, спасибо, милая.

– Как она может нас путать – у меня же губы не накрашены! – пробормотала Лидия себе под нос и, пока никто не видит, скатилась вниз по перилам.

* * *

Хью с Эдвардом возвращались домой вместе. Диана, к облегчению последнего, уехала в Шотландию – проводить мрачное Рождество со свекрами. Разумеется, она взяла с собой Джейми, и старшие мальчики приедут туда на каникулы. Это все упрощало – правда, временно.

– Наверняка Геринг устроит нам свежий «блиц».

– Вполне возможно, поэтому я и решил взять машину – один из нас сможет вернуться, если понадобится. Впрочем, вряд ли: у них и так полно забот. На русском фронте дела идут неважно. Помнишь, как холодно было в траншеях? Русская зима наверняка в два раза хуже – и это мы еще даже не наступали!

– Я всегда удивлялся, как это Наполеону удалось так далеко зайти. Чем они вообще кормили лошадей, не говоря уж о людях?!

– Не знаю, старик. Наверное, сами ели лошадей.

– С другой стороны, я предпочел бы мороз этой ужасной оттепели, грязи и вони.

– Я тебе не рассказывал – к нам в Хендон притащили разбитый немецкий бомбардировщик. Когда я туда зашел, то почуял тот же самый сладковатый запах, что и в немецких траншеях – совсем не такой, как у нас, – аж воспоминания нахлынули…

– Помню. Колбаса, чеснок, сигареты, отхожее место…

– Наверное, для них мы тоже пахли иначе.

Они переехали через реку и теперь пробирались многочисленными улочками. То тут, то там в плотных рядах таунхаусов зияли прорехи – груды камней, останки стен, иногда уцелевшие камины или смывные бачки.

– Лондон становится довольно-таки обшарпанным, – заметил Эдвард. – Странно представить, что где-то есть города, залитые светом, с целыми зданиями. Я всегда хотел поехать в Нью-Йорк.

– А я – нет. Я просто хочу, чтобы Лондон стал прежним. Однако если американцы вступят в войну с Японией…

– Думаешь?

– Мне кажется, Япония этого ждет – бог знает почему.

– Тогда американцы будут на нашей стороне.

– Рузвельт не хочет воевать с Японией.

– Так и мы не хотим! У нас и своих проблем хватает.

– Однако их помощь нам не помешает.

Чуть позже Хью спросил:

– Ты все еще хочешь вернуться в ВВС?

– Да, но это вряд ли разумно. В конторе одному не обойтись, да еще со Стариком управляться… Чем старше он становится, тем больше стремится во все вмешиваться.

– Ему и правда скоро стукнет восемьдесят один. Кстати, это благодаря ему у нас лучший запас древесины в стране. Помнишь, как мы с ним ругались, что слишком много закупает?

– Помню. Только ему все равно пора уйти на покой.

– Так ведь не уйдет! Я буду рад, если ты останешься – ты мне сейчас нужен.

Покосившись на брата, Эдвард отметил, как тот постарел за последний год.

– Здорово, что Сибил стало лучше, – сказал он.

Хью промолчал. Не расслышал, наверное. Да нет, не может быть! Он снова покосился на Хью. Тот возился с сигаретами, прижимая пачку к культе и пытаясь вытащить одну здоровой рукой.

– Нет, у нее ремиссия, – произнес он бесцветным тоном. – Ее врач объяснил мне – такое часто бывает.

– Боже правый! А она знает?

– Вряд ли. Нет, наверняка не знает.

Эдвард не нашелся что ответить и лишь коснулся жесткого плеча брата. После этого долгое время ехали в молчании.

* * *

– Ну, – спросила Клэри, пока они пробирались в темноте с фонариками, – что скажешь?

– О чем?

– О гостях, дурында! По-моему, миссис Клаттерворт выглядит так, будто с ней случилось все самое плохое.

– Да, держится угрюмо. С другой стороны, она ведь не англичанка – кто их разберет. Может, просто скучает по родине.

– Она – испанка.

– А так и не скажешь. Хотя вообще-то я не знаю, как выглядят испанцы – разве что на старых картинах. Ей понравился дядя Эдвард.

– Но она все время следила за Лоренцо. На самом деле его зовут Лоуренс, это тетя Вилли его так называла. Наверное, они с тетей Джессикой так шутят между собой. И как он тебе показался?

– Не представляю, как можно в него влюбиться! – Тут она вспомнила сцену в поезде. – Наверное, люди влюбляются в противоположности. Только он все равно противный: зубы торчат, волосы масляные, и еще след от очков на переносице, когда он их снимает.

– Бабушке он понравился, – заметила Клэри.

– Бабушке нравится говорить о музыке. Ладно, ну а тот, другой?

– Знаменитый Майкл Хадли?

Они добрались до павильона. Полли открыла дверь, и их обдало запахом теплой резины и теннисных туфель. Они поднялись на галерею, где Кристофер поставил для них раскладушки. Приходилось подсвечивать дорогу фонариком – затемнение тут было неважное.

– Ну… – задумалась Полли. – Он какой-то… ни туда ни сюда. Не то чтобы один из них, но и не наш.

– Посередине, как Луиза?

– Не совсем. Ты заметила – Луиза изображала из себя взрослую, а он обращался с ней как с умным ребенком.

– Снисходительно! – фыркнула Клэри. – Вот я бы ни за что не влюбилась в такого!

– Ей стало скучно, когда он рассказывал о войне – и правда увлекся. А после ужина они куда-то ушли.

– Она повела его к Арчи.

– Готова поспорить, это лишь предлог. Наверняка целовались где-нибудь в темном уголке.

– Да ты что!

– Она повела его показать нашу комнату.

– Так она же вроде перед обедом показывала.

– Ну и после обеда тоже. Знаешь, – задумчиво добавила Клэри, – ужасный у нас дом все-таки – негде побыть наедине, когда влюблен.

– Да, это важно.

– Ну еще бы! Наверное, поэтому влюбленные говорят всякие глупости – боятся, что над ними будут смеяться.

– Откуда ты знаешь?

– А ты вспомни Джеральда дю Морье в «Панче»: «Милая!» – «Да, милый?» – «Ничего, милая. Просто «милая», милая!»

– Я думаю, в наше время так не говорят.

– Ну, современный вариант… Слышишь? Это она?

Девочки прислушались, однако Луиза так и не появилась.

– Думаешь, он хочет на ней жениться?

– Ей не разрешат, слишком молода.

– Тогда мы будем подружками невесты.

– Не хочу быть подружкой невесты! – энергично воспротивилась Клэри.

– А я хочу.

– Ну, ты другое дело – ты хорошенькая и все такое. Ты же знаешь, как глупо я выгляжу в приличной одежде. После войны я поеду за границу, потому что я там никогда не была. Арчи сказал, я могу жить у него.

Она резко умолкла, и Полли догадалась, что та думает об отце.

– Клэри, я хочу тебе кое-что сказать… Ты ведь знаешь, вся семья считает его погибшим – и я тоже, если честно. Я только хотела сказать, что восхищаюсь твоей верой. Что бы ни случилось, я всегда буду восхищаться. В жизни не встречала такой преданности!

Воцарилось молчание.

– Откуда ты знаешь, что я думала о нем? – спросила наконец Клэри.

– Наверное, я всегда догадываюсь.

– Это правда. Каждый день думаю, и по вечерам тоже. Только больше ни с кем не разговариваю, потому что у всех закончились воспоминания – даже у Арчи.

– Да…

– Спокойной ночи, Полл. Спасибо за твои слова.

Поздно ночью, когда девочки уже крепко спали, к ним присоединилась Луиза.

* * *

– Все равно не понимаю, зачем мы здесь.

– Милая, они нас пригласили.

– И кто же это – они?

– Виола, жена Эдварда. Они нас и раньше приглашали, ты же помнишь.

– Прекрасно помню, однако все равно не понимаю, с чего.

Поморщившись, она сняла тугие клипсы и принялась вынимать шпильки из волос.

– Виола – сестра той самой Джессики, кажется?

– Мерси, милая, ты сама это прекрасно знаешь. Я думал, тебе не помешает немного развеяться. Обед был превосходный, правда?

– Неплохой, – снизошла она. – И мистер… Эдвард – очень милый.

– Мерси! – Он нарочито шутливо взъерошил ее волосы. – Кажется, он тобой очарован. Однако должен предупредить: он влюблен в свою жену!

– Да неужели?

– Вот именно. Так же, как и я влюблен в свою. – Он произнес эту фразу максимально убедительно, и ее темные глаза смягчились. – В постель! – воскликнул он со всем пылом, какой только смог изобразить.

– Знаешь, – начала она, – а вот я бы в жизни не посмотрела на другого мужчину – я не такая!

– Конечно, знаю! – Все это он уже слышал тысячу раз. Главное – уложить ее в постель прежде, чем она начнет сравнивать их характеры – не в его пользу. – Иди скорее, я заждался!

– Ты бы не приехал сюда, если бы у вас было что-то серьезное?

– Милая, я понятия не имею, о ком ты говоришь. К тому же я ведь сказал – ее любит муж. Я не из тех, кто готов на дуэль!

– Ага! Так, значит, обе в твоем списке! Меня не проведешь!

И ее понесло. Двадцать минут спустя он разлюбил Джессику, Вилли и, что хуже всего, ее саму. Понадобилось несколько часов, чтобы излить свою ревность, простить его и затем уговорить заняться любовью. Ему нравилось, когда за ним ухаживали, так что в конце концов он благосклонно принял предложение.

* * *

– Он слишком стар для нее.

– Она слишком молода – в принципе.

– Пожалуй, ты права. – Эдвард снял подтяжки и положил на прикроватный столик. Вилли вытащила зубы и теперь чистила их порошком. По молчаливому уговору тот, кто-то занимался зубами, не отвечал на реплики.

– Впрочем, кажется, славный парень, искренне увлечен флотом. Думаю, далеко пойдет. Рассказывал мне, что его собираются назначить командиром канонерки, очень радовался по этому поводу. Совсем не похож на «художественную натуру».

– В любом случае Луизе пора прекратить заниматься ерундой безо всякого опыта и приступить к нормальной работе. Поговорил бы ты с ней?

– Да ведь у нее еще полно времени! Сейчас не призывают девушек, пока им не исполнится двадцать.

– Да, не призывают, но она могла бы и добровольцем пойти. Пусть хотя бы курсы машинописи закончит – так будет легче найти хорошую работу. У нее же никаких навыков, ни малейших!

Это прозвучало столь ядовито, что он невольно бросил взгляд на ее отражение в зеркале: шелковая сорочка облегала плоскую, обвисшую грудь. С такого расстояния, без макияжа, с низкими бровями и коротко постриженными волосами, она походила на угрюмого мальчика. Где-то в глубине души шевельнулась неприятная мысль: а ведь она не любит Луизу! Однако он тут же отогнал ее. Глупости, она просто устала! Все устали – слишком много работы, волнений и тревог, а развлечений никаких. Интересно, заметит ли она, если он не предложит заняться любовью – совсем не было настроения.

– Я ужасно вымотался, – сказал он, – давай поговорим об этом завтра.

Она уже надевала пижаму – с недавних пор в холодное время года предпочитала их сорочкам. Он встал и подошел к раковине, чтобы не видеть ее голой.

– А эти Клаттерворты – неприятные ребята, – заметил он, переводя разговор на нейтральную тему.

Пауза.

– Ты был с ней очень мил за ужином.

Он уже вытащил зубы и не ответил.

– Да, она – тяжелый человек, что есть, то есть, – продолжала Вилли.

Почистив зубы и вставив их на место, он возразил:

– Ну, не то чтобы. Скучновата, пожалуй, хотя вполне дружелюбна. А вот он мне совсем не понравился. Не выношу таких: скользкий тип, похож на Безумного Шляпника, постоянно твердил, как все чудесно.

Вилли легла в постель и отвернулась на другой бок, подальше от него.

– Он – способный музыкант, твоя мать очень хотела с ним познакомиться.

– Ну, ради нее я готов выносить кого угодно.

Он открыл окно, лег в постель и выключил свет.

– Спокойной ночи, милая.

– И тебе.

Однако оба еще долго не могли заснуть: она – оттого, что никак не удавалось вообразить себе Лоренцо, когда он спал в нескольких метрах с другой женщиной, он – как обычно, не имея определенных мыслей или тревог, беспокоился о Луизе (та до сих пор натянуто улыбалась и обходила его стороной), о Диане, теперь беременной вдове, и, наконец, о бедном Хью, которого он искренне любил и которому ничем не мог помочь.

* * *

Луиза осторожно выскользнула за дверь. Было четверть второго. Весь вечер они провели в кругу семьи. Конечно, приятно, что он с ними поладил, однако хотелось поскорее остаться наедине. Наконец, прослушав Баха в исполнении мистера Клаттерворта и бабушки на двух пианино, она предложила Майклу сыграть в бильярд.

– На самом деле я не играю, – призналась она, закрыв за ними дверь.

– Я так и подумал, – откликнулся он. – Вообще-то я тоже.

Она оглядела большую, довольно темную комнату: из сидений только жесткая скамья.

– Боюсь, здесь холодновато.

Он снял свой китель и набросил ей на плечи.

– А ты как же?

– После Северной Атлантики мне везде тепло. К тому же меня любовь греет…

Они сели на скамью, и он принялся ее целовать (на этот раз ей понравилось), в промежутках они разговаривали. Он не сообщил матери, что ему дали отпуск: если б он поехал домой, то не успел бы повидать Луизу.

– Так что, бога ради, не говори ей! – попросил он шутливо, однако было понятно, что он всерьез опасается обидеть мать.

Вокруг слышались привычные звуки: обитатели дома постепенно укладывались спать.

– Я переживаю, что тебе пришлось отдать мне свою комнату. В павильоне, наверное, ужасно холодно?

– Ничего страшного. В доме тоже порой не хуже, чем на Атлантике.

– Не хочешь подняться ко мне ненадолго?

– Придется ждать, пока все уснут.

– Ну давай подождем.

И они стали ждать.

– Я наверстываю упущенное, – заявил он через некоторое время. – Ты – потрясающая девушка! Кажется, я в тебя влюбляюсь все больше и больше. – И он снова поцеловал ее…

Было уже половина двенадцатого, когда все стихло. Они прокрались наверх по темной лестнице, держась за руки. Осторожно прикрыв за собой дверь, они легли на постель.

– Есть такой удобный лифчик, – пробормотал он, возясь с ее блузкой, – расстегивается спереди.

– Хочешь, чтобы я его сняла?

– Было бы неплохо.

Говорили почти шепотом. Луиза предложила выключить свет, но он сказал, что хочет ее видеть. Как это, оказывается, прекрасно: быть любимой и желанной! Вскоре он спросил, любит ли она его – хоть немного? Конечно, да, ответила она, ужасно люблю, и произнесенное стало казаться искренним, настоящим. Она нежилась в лучах его безусловного восхищения, хотя понимала, что не чувствует в ответ то же самое. Видимо, это еще одна непостижимая загадка отношений, о которой и не подозреваешь, пока не столкнешься лично. Мужчинам не полагается быть красивыми – скорее, суровыми, мужественными и все в таком духе. К ним не подходят эпитеты, которыми он ее сейчас награждал.

Наконец он тихо застонал и сказал, что ей пора, а то он за себя не отвечает.

– А это необходимо?

Она лежала на спине, голая по пояс. Он сел на кровати и подал ей блузку.

– Оденься, будь умницей.

Она молча оделась, небрежно сунув бюстгальтер в карман.

– Я провожу тебя до павильона.

– Не надо. Я знаю дорогу, а ты заблудишься на обратном пути. Я доберусь, не волнуйся, у меня же фонарик… Ты не сердишься?

– Ну что ты! Нет, конечно! Я просто пытаюсь держать ситуацию под контролем. Обычно в таких вещах я не силен, честно говоря. У тебя есть пальто?

– Я достану свитер. Майкл! Если хочешь… спать со мной, я не против. Не знаю, понравится мне или нет, но я бы… – Она застеснялась. – В общем, я бы скорее решилась попробовать с тобой, чем с другим.

– Как мило с твоей стороны! – Он положил ей руки на плечи и поцеловал в лоб. – А теперь беги!

В кромешной темноте, осторожно ступая на ощупь, она обогнула дом и миновала калитку в тисовой изгороди, ведущую в сад. Было ужасно холодно, в воздухе стояла легкая дымка, навевающая атмосферу романтики и приключений. У него чарующий голос, подумала она, даже когда шепчет. Как удивительно: у нее есть тот, кто о ней заботится, кому не все равно! Кажется, она начинает понимать смысл любви…

* * *

– Семнадцать дней до Рождества!

– Восемнадцать.

– А вот и нет! Эллен, какое сегодня число?

– Не знаю.

– Спросим Арчи.

Они побежали наверх.

– Седьмое. А какая, собственно, разница?

– Дольше ждать, – объяснила Лидия.

– Меньше времени раздобыть подарки, – добавил Невилл. Его сильно беспокоила эта тема: папы нет, Зоуи уехала, а тетки почти не ездят в Гастингс – откуда достать приличные подарки? В Баттле вряд ли найдется что-то подходящее.

Целое утро они собирали остролист, чтобы наделать рождественских украшений для своего магазина.

– Он как будто специально упрямится! – с досадой воскликнула Лидия, посасывая уколотый палец.

Целое утро в доме звучала музыка. Сибил, Хью и Вилли слушали, миссис Клаттерворт вязала кружевной воротник, не сводя глаз с мужа. Эдвард взял Майкла с собой пострелять, и Луиза нехотя поплелась с ними.

– В воскресенье полагается убивать только вредителей; к счастью, кролики считаются. А если случайно встретим фазана или еще какую птицу, тоже пригодятся в жаркое, – сказал Эдвард. Он был весьма впечатлен, когда Майкл подстрелил четырех кроликов, связку фазанов и единственную куропатку, поднявшуюся со жнивья.

– И что прикажете делать с одной куропаткой? – ворчала миссис Криппс.

Мисс Миллимент читала Бригу газету, прерываемая новостями по радио, к которому он пристрастился. Рейчел покорно провела два часа с Долли, затем позвонила Сид. Та не ответила. Ах да, у нее же дежурство на «скорой»! Ей стало грустно, но она напомнила себе, что Сид приедет на Рождество – она тоже считала дни.

Подошло время обеда: пироги с зайчатиной, фруктовые пироги с консервированной сливой. После обеда Вилли организовала поездку в замок Бодиам для Клаттервортов. Младшие дети тоже напросились; в итоге поездка получилось совсем не такая, какую она предвкушала (как оно обычно и бывает). Все остальные рассеялись по своим комнатам – читать, отдыхать, писать письма.

Клэри и Полли поссорились.

– Если бы я знала, что ты пойдешь гулять с Кристофером, я бы поехала в Бодиам! – возмущалась Клэри.

– Ты не говорила, что хочешь туда!

– Ну я же не знала, что ты собираешься на прогулку!

– Так пойдем с нами.

– Ты же знаешь, я ненавижу гулять! Я хотела, чтоб мы занялись подарками.

– Займемся ими после чая.

– Полли, иногда ты просто невыносима! У меня другие дела после чая!

– Какие?

– Заткнись! Сегодня обычное скучное воскресенье, я собираюсь вымыть голову – вот до чего мне скучно!

К тому времени, как Полли выбралась из дома, Кристофер уже исчез за поворотом вместе с Оливером. Она рассердилась, но тут же опомнилась: что за глупости, она легко может его догнать. Погода стояла чудесная, неяркое зимнее солнце серебрило ветви деревьев, молчаливые птицы шуршали в опавших дубовых листьях по обеим сторонам дороги.

Неожиданно из-за поворота появилось такси. Полли остановилась и стала ждать: из ряда вон выходящее событие, очень интересно…

Такси остановилось у дома, и из него вышел крошечный человечек. На нем была морская фуражка, а шинель доходила почти до пят. Наверное, друг Майкла, подумала она, а тот, как нарочно, куда-то ушел с Луизой. Человечек заплатил водителю, обернулся и уставился на дом. Водитель попытался дать ему сдачи, но тот ничего не замечал.

Полли подошла ближе.

– Он хочет дать вам сдачи, – сказала она.

Пришелец резко обернулся, увидел ее и взял банкноты.

– Меня зовут Полли Казалет, – представилась она.

– Казалет, – повторил он с видимым удовольствием. У него были блестящие черные глаза, обаятельная улыбка и сильный французский акцент.

– Я приехаль к мадам Казалет, – произнес он.

– К которой из них?

Тот пришел в явное замешательство.

– Я плохо говорю английски. Вы говорить французски?

– Не очень. – К счастью, она вовремя вспомнила про Арчи. – Идемте со мной, сейчас мы найдем нужного человека.

И она повела его наверх.

– Арчи, тут какой-то француз ищет мадам Казалет. Спроси у него, пожалуйста, что ему надо?

Внезапно на ум пришел дядя Руперт, и ей стало не по себе.

Человечек разразился бурными потоками французского; Арчи прерывал его и задавал вопросы. Затем гость вытащил из кармана два крошечных кусочка бумаги и протянул Арчи. Тот прочел и сказал:

– Полл, беги за Клэри. Скорей!

* * *

– Я не могу, у меня волосы мокрые!

– Клэри, надо! Бог с ними, с волосами!

– Ну ладно… – Она подняла голову из тазика, кое-как отжала волосы руками, и они побежали в комнату Арчи. – У него все нормально? Ничего не случилось?

Не зная, что ответить на этот вопрос, Полли промолчала.

Гость уже снял шинель и устроился в кресле. При виде девочек он проворно вскочил на ноги.

– Это дочь Руперта, – представил ее Арчи. – А это младший лейтенант…

– О’Нил, Пипетт О’Нил. Фамилия ненастоящая, как вы понимаете – взял из телефонного справочника. – Он улыбнулся Клэри и поцеловал ей руку. – Мадемуазель Кларисса, enchanté de vous voir[25].

Клэри застыла неподвижно, не сводя с него глаз; лицо ее побелело и приняло такое выражение, что у всех присутствующих защемило сердце.

– Я был другом вашего отца, – произнес тот.

– Присядь, – мягко сказал ей Арчи, похлопав по краешку постели. – Это долгая история.

Откинув прилипшие мокрые волосы назад, она послушно села.

Он рассказал ей, что лейтенант О’Нил встретил ее отца на ферме: их прятали в сарае целых три месяца. О’Нил как раз был в отпуске, когда Франция пала. Он собирался выехать в Англию и присоединиться к де Голлю. Однако к тому времени прочная сеть агентов еще не установилась: ему и Руперту пришлось полагаться лишь на самих себя, свою удачу и изобретательность. По плану они собирались добраться до побережья, а там стащить лодку или подкупить какого-нибудь рыбака, чтобы их переправили через Ла-Манш. Первый фермер передал их другу, однако тут они застряли: последний то ли не хотел, то ли боялся искать надежные контакты дальше на запад. Днем они по очереди собирали для хозяина яблоки и караулили немцев. Пипетт пытался убедить дочь фермера достать им документы, та вроде соглашалась, но была так напугана, что они не стали настаивать. В конце концов ее упросили распечатать их фотографии, позаимствовали у фермера удостоверение личности, скопировали и подделали документы в надежде, что сойдет. Относительно следующего шага они не договорились: Пипетт хотел взять пару велосипедов, а Руперт считал, что пешком лучше – проще спрятаться в кустах, если на дороге появятся немцы. Нужна была карта. У Пипетта имелись кое-какие деньги, у Руперта – нет, даже часы он отдал первому фермеру в обмен на гражданскую одежду. Однако наступила зима – не лучшее время года для ночевок на открытом воздухе. С другой стороны, они понимали, что уже начали злоупотреблять гостеприимством хозяина фермы. Итак, однажды утром, вооружившись хлебом, сыром, мясом и бутылкой «кальвадоса», они отправились в путь. План был таков: перемещаться только по второстепенным дорогам рано утром и вечером, как стемнеет, а днем прятаться и выжидать. Так и передвигались; об этом путешествии будет еще немало историй, пообещал Арчи. В апреле достигли местечка Ла-Форе к югу от Кемпера и снова разошлись во мнении: Пипетт хотел взять лодку и вместе пробираться дальше, Руперт предлагал разделиться и попытать удачи в одиночку. Однако Пипетт настаивал на том, чтобы сперва попробовать его вариант. К этому времени деньги давно кончились, им пришлось воровать еду и вещи, которые можно было обменять на еду. Однажды утром, когда они ночевали в амбаре, их обнаружила женщина, пришедшая кормить кур. Она быстро сообразила, что они в бегах, и предложила помощь. Немцы застрелили ее жениха, когда тот пытался помешать им забирать кур, и теперь она жаждала мести. Она объяснила им, что надо идти в Конкарно: там есть несколько рыбацких лодок, однако иногда в гавань заходят и другие – на день или на два, а потом отплывают, куда – неизвестно. Она вызвалась сама сходить в Конкарно и разведать обстановку. После ее ухода они забеспокоились и отошли подальше на случай предательства, однако к вечеру девушка вернулась без сопровождающих. Выяснилось, что утром на якорь встало небольшое судно – какая удача! По ее мнению, на борт пробраться довольно легко. Когда ее спросили, почему она так думает, она объяснила, что ей самой это удалось: вскарабкалась по трапу, заглянула в люк на полубаке – внутри храпели двое мужчин, – а затем пробралась на камбуз, где стащила нож. Слишком хорошо, чтобы быть правдой… Однако неудача подстерегала их с другой стороны. От долгой дороги их обувь совсем истрепалась. Пипетт раздобыл ботинки подростка, а вот сапоги, которые Мишель достала для Руперта, оказались слишком велики и едва держались на ногах. Из дома вышли после обеда, поскольку Мишель не знала, когда отплывает судно, но далеко уйти не успели: послышался звук приближающегося грузовика – по всей вероятности, немцы. Чтобы скрыться из поля зрения, нужно было перепрыгнуть канаву, перелезть через насыпь и убежать в поля. К несчастью Руперт приземлился неудачно. Остальные успели отбежать на приличное расстояние, и не сразу поняли, что случилось, пока грузовик не поравнялся с тем местом, откуда они убегали. Залегли в полях и прислушались, но машина проехала мимо, не останавливаясь. Вернувшись, они нашли Руперта лежащим в канаве лицом вниз: он скатился туда, пытаясь спрятаться. Мишель перевязала ему лодыжку чулком. Хотя он кое-как ковылял, о приличном расстоянии не могло быть и речи.

Тут Арчи остановился и пояснил:

– Пипетт рассказал ровно до этого места, дальше я буду задавать вопросы и переводить для тебя.

Итак, друзья долго и яростно спорили. Пипетт не желал оставлять Руперта одного, тот велел ему уходить. Тут вмешалась женщина: не для того она рисковала, чтобы все пошло прахом из-за каких-то сантиментов! Один из них должен выбраться. Она обещала присмотреть за Рупертом, и когда лодыжка заживет, он тоже сможет бежать. В конце концов Пипетт сдался. Вдвоем они помогли Руперту перелезть через насыпь и устроили в кустах. Мишель пообещала захватить его на обратном пути.

– А потом, – сказал Арчи, – он дал ему вот это, – и протянул Клэри потрепанный кусочек бумаги.

Она прочла его вслух, едва слышно:

– «Дорогая Клэри, думаю о тебе каждый день. С любовью, папа».

Она склонилась над запиской, затем снова подняла голову.

– Ой! Проклятые волосы – вода капает, сейчас замочит! – Ее глаза засияли, словно звезды, слезы заструились ручьем. – Вторая записка! Второй кусочек любви!

– Второй – для Зоуи, – уточнил Арчи, не понимая.

– Она имеет в виду открытку, которую мать прислала ей из Шасси, – объяснила Полли.

Клэри пыталась высушить бумагу, осторожно прижимая ее пальцами с обкусанными ногтями.

– Если это карандаш, он не потечет, – успокоил ее Арчи.

– Когда он это написал?

– В сарае, в Ла-Форе. Попросил передать, если я доберусь до Англии. Не почтой – лично приехать. Это было восемь месяцев назад. Только я не уверен…

Арчи предостерегающе поднял руку, и Пипетт умолк, однако тень старой тревоги уже омрачила ее лицо: на секунду сияние глаз чуть померкло – и снова вспыхнуло. Клэри еще раз прочла записку, и когда она подняла голову, он понял, что несокрушимая вера возобладала над сомнениями.

– Это всего лишь вопрос времени, – сказала она. – Остается только ждать, когда он вернется.

* * *

Новости о Руперте распространились мгновенно. В тот вечер Хью с Эдвардом снесли Арчи вниз, чтобы он тоже выпил шампанского, которое Бриг распорядился достать из погреба. Пипетт, разумеется, остался по настоянию Дюши. Воцарилась всеобщая атмосфера облегчения: если Руперт был жив восемь месяцев назад, почему бы ему не остаться в живых и до сих пор? Превосходное владение французским, сообразительность Мишель, близость к побережью; наконец, тот факт, что Пипетту удалось выбраться, – все эти факторы обсуждались на оптимистической ноте. Всплывали все новые и новые подробности приключений беглецов. Совершенно освоившись, Пипетт оказался превосходным рассказчиком, в чем-то даже напоминая самого Руперта. Как-то раз на ферму, где они скрывались, неожиданно заявились немцы, а спрятаться негде. Тогда Руперт посадил Пипетта в тачку, прошептал: «Ты – полный идиот, понял?» и покатил, прихрамывая, мимо немецких грузовиков. Тут Пипетт перекинул ноги через ручку кресла, натянул на лицо блуждающую улыбку и высунул язык; тут же вскочил, изображая хромого Руперта, и произнес монолог, полный ненависти и презрения к слабоумному брату, в то же время давая понять, что и сам не в себе. Он везет брата к доктору, пояснил он немецкому офицеру, хотя тому больше подойдет ветеринар, ведь он ничем не лучше животного. Офицер пожал плечами и отвернулся, остальные с любопытством смотрели на этот цирк. Во взгляде одного солдата даже промелькнула жалость. Бабушка плакала от смеха, вытирая лицо платочком. Им пришлось очень долго играть этот спектакль, ведь дорога на ферму была длинная и прямая, как стрела; они опасались, что из дома выйдет хозяин и выдаст их. Много приключилось разных историй, закончил он, поворачиваясь к Арчи, который вставлял перевод в нужных местах для тех, кто не говорил по-французски.

В тот же вечер, после ужина, слушали девятичасовые новости: японцы устроили массированную атаку на американский флот в местечке под названием Перл-Харбор. Поскольку это случилось лишь час назад, детали пока не были известны. Ясно одно – война неизбежна, если уже не началась.

– Как это могло случиться час назад, если сейчас вечер, а они сказали, что налет был совершен в семь утра? – недоумевала Полли.

– Все дело в разнице во времени, Полл, – объяснил ей отец. – Они находятся на другом конце света, плюс двойное летнее время. У них сейчас завтрак, а у нас – время ложиться спать, особенно тебе.

По воскресеньям всегда укладывались пораньше, поскольку живущим в Лондоне нужно было рано уезжать. Мало-помалу все разошлись по своим спальням.

* * *

Почему-то именно этот день стал для многих из них неким водоразделом, поворотным пунктом.

Добравшись до своей спальни, Бриг медленно разделся – пиджак, жилет, фланелевая рубашка, шерстяная фуфайка, брюки, подтяжки, кальсоны, начищенные башмаки, колючие шерстяные носки в крапинку, напоминающие грудку дрозда, – ощупью нашарил на постели пижаму из толстой фланели в широкую полоску, устало думая, что до конца войны, пожалуй, и не доживет. Ему уже восемьдесят один год. Теперь, когда япошки и американцы начали боевые действия, все затянется раза в два дольше, чем прошлая война. В тот раз он тоже остался на заднем плане – позиция, которая ему активно не нравилась. Правда, Хью с Эдвардом тогда все-таки вернулись; глядишь, и с Рупертом повезет. Однако сама мысль о том, что он может не дожить до этого радостного события, беспокоила его и даже угнетала. Руперту будет все равно, думал он, а вот мне – нет. Впрочем, он не стал развивать эту мысль: никогда не умел говорить о любви – даже с самим собой.

* * *

Сид услышала новости на станции «скорой помощи» и поспешила домой на случай, если Рейчел позвонит. Собственно, не было никаких особых причин, почему Рейчел стала бы звонить, однако надежда теплилась, вопреки логике. Наскоро сделав себе сэндвич с тушенкой, она присела на диван посреди ужасно пыльной гостиной (терпеть не могла домашнюю работу), раздумывая, не позвонить ли самой – только чтобы услышать ее голос; говорить было, в сущности, не о чем. Наверное, когда-нибудь ей совсем нечего будет сказать Рейчел, ведь она не могла – и никогда не сможет – выложить все, что у нее на душе. Сколько же в мире влюбленных, которые могут запросто сказать друг другу: «Я хочу тебя. Я хочу видеть тебя голой в своей постели, плоть к плоти; ты будешь моим удовольствием, твое удовольствие – моим счастьем». Она давно привыкла скрывать от людей свою истинную натуру, но так и не смогла научиться притворяться перед Рейчел. Она ощущала себя тайным агентом или шпионом в тылу врага: в этом бесконечно враждебном пространстве обнаружение равносильно смерти.

В тот вечер, пока она сидела и ждала, а телефон все не звонил, ей впервые закралась в голову мысль сделать над собой усилие и разлюбить Рейчел – и это было бы не тюрьмой, а спасением.

* * *

– А вот мне он не написал! – пожаловался Невилл Лидии, когда они укладывались в постель.

– Может быть, этот француз потерял бумажку и не признался, потому что ему стыдно?

– Вряд ли.

Лидия поняла, что он ужасно обижен.

– Он ведь и Джульетте ничего не написал, – напомнила она.

– Ну еще бы! Писать какой-то малявке, которая и читать-то не умеет! Даже папа не стал бы маяться такой дурью! Ладно-ладно, вот погоди, я вырасту и стану заниматься всякими интересными и жутко опасными штуками – тогда я буду писать… – Он задумался на секунду. – Арчи, и тебе, и еще Гитлеру и Флосси. А ему – фигушки! Вот тогда он у меня попляшет!

Лидии было ужасно приятно, что ее включили в список будущих корреспондентов, и она благоразумно умолчала о том, что кошки тоже не умеют читать.

– Я буду беречь твои письма, – пообещала она. – А Гитлер все равно скоро умрет, и не стоит ему писать.

Не получив ответа, она добавила:

– Мне правда очень жаль, Нев. Я понимаю, как он тебе дорог.

– Ха! Да я вообще о нем не думаю! Уже почти и не помню! Что-то смутное мелькает, скоро совсем исчезнет и растворится вдали, как облачко дыма. Так, сущая ерунда! Я бы о нем и не вспомнил, если бы он не написал Клэри…

Так его любовь боролась с разочарованием, пока он не выдохся и не уснул, обессиленный.

* * *

Бабушка устало опустилась в кресло и принялась развязывать туфли. Вечер утомил ее гораздо сильнее, чем она себе в этом признавалась, и оттого мрачные предчувствия лишь усилились. Новости о Руперте – хоть это и в сотни раз лучше, чем никаких известий – все же казались слишком туманными, неконкретными. Да, восемь месяцев назад он был жив – однако с тех пор многое могло случиться. Ему не удастся сбежать без посторонней помощи, и ради этого другим пришлось бы рисковать жизнью. Именно поэтому она запретила звонить Зоуи: нет никакой уверенности, что он жив и здоров; лучше выждать несколько дней до ее возвращения, а там уже рассказать все как есть. Чего бы я хотела на ее месте, спросила она саму себя. Пожалуй, сперва мне бы не понравилось, но потом я все равно оценила бы заботу. Значит, решено.

Она сняла свой крест из сапфиров и жемчуга и долго держала в руках, прежде чем положить на туалетный столик.

* * *

Прошлепав чуть ли не четверть мили в единственную уборную на этаже шотландского замка Викторианской эпохи, который ее свекры столь оригинально называли «домом», Диана благодарно заползла в огромную и, конечно же, холодную спальню. Каменные стены были декорированы причудливой смесью оружия и акварелей. Местами каменный пол устилали жутковатого вида кокосовые циновки. Глубоко утопленные в стену готические окна были слишком малы для занавесок, и сквозняки беспрепятственно проникали в комнату. Огромная, высоченная кровать оказалась в высшей степени неудобной: тонкий матрас, набитый конским волосом, валик, которым можно было перегородить плотину, две тонюсенькие подушки, пахнущие маслом для волос, одеяла, напоминающие конскую попону. Приходилось спать в халате и в носках. В этой комнате всегда размещали их с Ангусом; теперь это ее личная спальня, сказали свекры. Они были к ней очень добры, особенно после того, как узнали, что она беременна; однако через два дня ей хотелось выть на луну от скуки. Разумеется, она вне себя от горя (по их выражению). Бедняжки, они сами тяжело переживали смерть сына, поэтому она старалась, как могла. Сейчас ей казалось, что Ангус погиб давным-давно, хотя прошло всего три недели. Скоро старшие вернутся из школы – у нее не было выбора, пришлось ехать в Шотландию на каникулы. По крайней мере, здесь ей не придется тратить деньги – кроме как на билеты, – а финансовая ситуация и так не ахти. К тому же ожидается четвертый ребенок… Она обожала своих детей, особенно Джейми, но появление еще одного ребенка значительно ухудшит положение. Если бы не Эдвард, она бы продала лондонскую квартиру (если предположить на минутку, что кому-то понадобится разбомбленная квартира посреди войны) и купила бы – или сняла – что-нибудь подешевле за городом. Однако даже в этом случае перспектива платы за обучение, возросшей вдвое, означала полное банкротство. В голове беспрестанно крутились неутешительные мысли. Услышав новости о японцах, разбомбивших американский флот, домашние пришли к выводу, что война продлится еще очень долго. Свекор даже предложил ей остаться у них насовсем. Она понимала, как это благородно с его стороны, ведь он ее всегда терпеть не мог, но скорей бы умерла, чем согласилась: это означало больше никогда не увидеть Эдварда, а без него она погрязнет в унылом болоте тягостных обязательств. Ах, если б он оказался здесь сейчас, думала она, забираясь в ледяную постель. Даже в этом склепе с ним было бы весело! Если бы он мог навсегда остаться рядом… Эта мысль неотступно засела в голове, прогнав сон. На рассвете она впервые в жизни всерьез задумалась о том, как этого добиться.

* * *

Майкл Хадли сразу же предложил поделиться своей спальней с Пипеттом, и теперь тот мирно спал в одной с ним кровати. Особо много не разговаривали: французский Майкла был в зачаточном состоянии, поскольку студентом он предпочел учебу в Германии. Попытались обсудить атаку японцев: сошлись на том, что благодаря элементу неожиданности урон наверняка серьезный. Затем Пипетт пожелал ему спокойной ночи, завернулся в одеяло и затих. Его приезд помешал Луизе провести еще один вечер с ним. Впрочем, может, оно и к лучшему: прошлый раз, хоть и весьма приятный, оказался суровым испытанием. Она еще так молода – слишком молода, чтобы понимать, чего хочет. Кажется, она понемногу влюбляется в него, однако было бы нечестно дурить девочке голову, пока он сам не поймет, насколько все серьезно… Мама всегда хотела, чтобы он женился, и страстно желала внука. Как правило, она находила разумные объяснения, почему девушки, которых он приводил домой, никуда не годятся; однако с Луизой этого не случилось. В открытую они, разумеется, не обсуждали, и все же под конец визита всплыла тема внука. «Не тяни, а то будет слишком поздно», – сказала она и тут же притворилась, будто имела в виду возраст, однако он понял истинный намек: не допусти, чтобы тебя убили, не оставив сперва наследника.

Сегодня вечером, слушая новости и осознавая, что стоит за ужасной статистикой количества погибших, он впервые в жизни всерьез задумался о собственных рисках. До этого он жил в некоем «заколдованном» пространстве, в режиме «со мной ничего не случится»; в каком-то смысле именно из этого источника он черпал свою храбрость, к которой относился весьма щепетильно. Это у них семейное: он должен быть таким же смелым, как и его отец – и даже лучше, отважнее. Однако теперь перед глазами с безжалостной отчетливостью стояла картинка: американские моряки в кают-компании за завтраком – пронзительный вой самолетов, дождь из бомб, – колоссальная, безумная мышеловка для тысяч ничего не подозревающих, невинных людей. Впервые он испытал настоящий страх за свою жизнь. Как бы он себя повел в такой ситуации? Удалось бы ему выжить? Неужели бедной мамочке опять придется через это пройти? Сперва отец, потом он: каково ей будет потерять самых дорогих на свете людей? Корабль, на который его назначили капитаном – торпедный катер, – столь же уязвим для атак с воздуха, мин и торпед, как и любой другой; к тому же не стоит забывать и про артиллерийский огонь – именно он первым косит рулевых и офицеров. Мостик – самое опасное место, а ведь там он и будет находиться бо́льшую часть времени… И снова его охватил холодный, липкий страх: придется часами стоять на боевом посту, сохраняя видимое хладнокровие и невозмутимость. В тот вечер он понял, что страх – неотъемлемая составляющая храбрости и что шансы быть убитым на новой должности весьма высоки. Мама права, как всегда, – с наследником можно и не успеть…

* * *

В ту ночь на дежурстве, кроме прочих обязанностей, Анджела зачитывала ежечасные сводки новостей с подробностями о бомбардировке Перл-Харбора. Пять линкоров получили серьезные повреждения, более двух тысяч погибших, уничтожено две сотни самолетов. Кроме того, была совершена атака на американскую базу на Филиппинах и на двух островах в Тихом океане. Япония объявила войну США и Великобритании. Как странно было сидеть одной в крошечной комнатке с толстой стеклянной перегородкой и читать ужасные новости о далеких событиях в той же ровной, профессиональной манере, что и о повышении цен на картофель. В промежутках, когда в эфире играли концертные записи и у нее появлялось немного свободного времени, она составляла разные списки. «Наиболее важные качества в мужчине: честность, доброта, откровенность (но это, по сути, то же самое, что честность). Нежность». «Чего она хочет в жизни больше всего? Работу поинтереснее. Путешествовать. Любить и быть любимой». Дальше не придумывалось. «Чего она хочет на Рождество?» Почти ничего нельзя достать… «Ожидания на будущий год? Чтобы кончилась война» – хотя это вряд ли. Кажется, арена военных действий только разрастается, распространяется, как чума; вскоре будет охвачен весь Китай, Индия, Африка. Кто знает, может, человек, которого она могла бы полюбить взаимно, в эту самую минуту гибнет под обстрелом… Все, о чем она думала – даже эти списки, – неизбежно возвращалось к одной и той же теме. Это все, чего я хочу, печально размышляла она. Больше ничего.

* * *

Кристофер лежал на узкой раскладушке, бо́льшую часть которой занимал Оливер. Едва он пробовал шевельнуться, как пес глубоко вздыхал и двигался, словно пытаясь освободить место, но почему-то в итоге расползался еще больше. Впрочем, сегодня Кристофер почти не обращал на него внимания: свежие новости выбили из привычной колеи. Поведение японцев не просто шокировало, но и породило новые, отчетливо тревожные угрызения совести. Как бы он себя чувствовал на месте американцев? Люди, хладнокровно совершившие такое, способны на все. Если бы он был американцем, разве не бросился бы на защиту своей страны от подобных угроз? Более того: разве обязательно быть американцем, чтобы у тебя возникло желание защищать родину? Да, он против войны – против того, чтобы люди убивали друг друга, однако факт есть факт: именно этим они и занимаются. Может быть, у него нет морального права свысока смотреть на остальных – тех, кто также не одобряет войну, однако при этом сообща выполняет грязную работу? За последний год, полный страданий и внутренних конфликтов, ему ни разу не пришло в голову, что он мог быть не прав – не в интеллектуальном смысле, а в том, что отделял себя от своего народа. Он вспомнил издевки отца, подколки и насмешки молодежи, с которой он долгие месяцы работал на строительстве взлетной полосы – сперва с ним спорили, но мало-помалу оставили в покое, так что по целым дням с ним никто не разговаривал, кроме угрюмой хозяйки квартиры. Та вечно обманывала его с продовольствием: забрала талоны, а взамен кормила хлебом с маргарином на завтрак, так что почти все заработки уходили на сэндвичи в единственном пабе поблизости. Все это он переносил стоически, поддерживая себя мыслью о собственной правоте – что, по сути, подразумевало неправоту остальных. Однако теперь, думая о погибших моряках, он начал понимать, что даже если и был прав, это оказалась нехорошая правота: она подразумевала моральное превосходство – чуждое, как он теперь понимал, его природе. Вспомнить только, как он воевал с Тедди, когда тот хотел присоединиться к его лагерю, разбитому в лесу! А если он ничем не лучше других, то…

Цепь кошмарных событий началась в тот день, когда хозяйка выставила его из дома без предупреждения: якобы ей сообщили, что он – гомик. Глупости, возразил он (так оно и было). «Ах, я, по-твоему, лгунья?» Выходит, что так. Тогда она позвала мужа, и тот попросту вытолкал его за дверь, не дав забрать вещи. Было ужасно холодно и, кажется, пятница, поскольку в кармане нашлись деньги. Он зашел в паб и выпил виски, чтобы успокоиться – его трясло. Потом куда-то шел… кажется, сел в поезд, а дальше все как в тумане… Проснулся оттого, что двое мужчин в форме с нарукавными повязками трясли его на скамейке у моря. Стали задавать кучу странных вопросов, на которые он не мог ответить; с каждым новым вопросом он понимал, что не знает совсем ничего. Кажется, он был еще жив, поскольку испытывал дикий страх перед этими людьми и еще чем-то смутным, ускользающим в подсознание. Они продолжали задавать странные вопросы о полках, отпусках и базах и еще другие, менее странные – например, о том, как его зовут, однако у него не было имени – или он просто не мог вспомнить. Его привезли куда-то и заперли в крошечной комнатушке. Кто-то принес ему чашку чая – единственный добрый поступок в этой новой жизни, где он был никем. Он заплакал и не смог остановиться. Ему не хотелось быть кем-то: хотелось лишь отключиться и больше ничего не чувствовать… Потом он оказался в больнице; там ему сообщили, кто он, но легче от этого не стало. Приехали родители; страх вдруг проснулся и захлестнул с головой. Его лечили электрошоком: в первый раз оказалось не так уж плохо – он не знал, чего ожидать, когда его привязали на высоком столе. После у него жутко раскалывалась голова, однако при этом он испытал большое облегчение. Правда, потом он стал бояться процедур. В промежутках, лежа в постели, он все еще чувствовал себя безымянным и отчаянно одиноким. Однажды в голове всплыла строчка из песни: «Мне никто, никто не нужен, и я сам не нужен никому». Как вообще можно такое петь? Они просто сами не знают, о чем говорят, даже не подозревают, каково это.

За городом, у бабушки, ему сперва не понравилось. Все были к нему добры, но от этого еще больше хотелось плакать. Тут появился Оливер и принял его как есть, не спрашивая, кто он такой и чего добился в жизни. Оливеру тоже пришлось пережить нелегкие времена: он скулил во сне, а иногда рычал, и все же доверял Кристоферу с самой первой встречи.

Он протянул руку и погладил пса по голове. Оливер выгнул шею и ткнулся длинным, холодным носом ему в ладонь. Если я вступлю в армию, Полли присмотрит за ним, подумал он, и сердце защемило при мысли о разлуке. Наверное, когда идет война, всем приходится разлучаться с любимыми.

Что ж, буду как все.

* * *

В тот вечер Хью с Сибил занимались любовью, чего не делали уже очень давно – не спеша, даря друг другу всю накопившуюся нежность. После, лежа в его объятьях, она сказала:

– Счастье мое, как я тебя люблю! Правда же, нам повезло?

И не успел он согласиться, как она провалилась в сон.

* * *

– Он поцеловал мне руку чисто из вежливости.

– Неправда, Полл, он находит тебя хорошенькой! К тому же у тебя более подходящие руки, мои так просто ужас для любого француза! – Она вытянула вперед обветренные кисти с обкусанными ногтями. – Пожалуй, мне не стоит знакомиться с французами.

– Если ты выйдешь замуж за француза, они будут целовать тебя в других местах, глупышка! Только незнакомым целуют руки вместо того, чтобы пожать.

Они чистили зубы в ванной, готовясь ко сну.

– У меня голова болит, – пожаловалась Клэри, сидя на краешке ванны.

– Это от перевозбуждения. Прими аспирин, я не скажу бабушке. – Она заглянула в шкафчик, однако таблеток не было. – Я возьму из маминой комнаты.

Через пару минут она вернулась.

– Извини, там свет погашен и ни звука – наверное, легли спать.

– Ладно, неважно. Пройдет на свежем воздухе. Это все не имеет значения. – Клэри сунула руку в карман; Полли догадалась, что она трогает пальцами записку.

– Клэри, я хочу тебе кое-что рассказать. Сперва я не собиралась говорить об этом, ведь ты была так расстроена…

– О чем?

– Осенью и еще немножко зимой я думала, что мама умирает…

– Полл! Но почему?

– Понимаешь, я случайно подслушала разговор папы с тетей Вилли. Это было ужасно! Папа не знал, что я все слышала, и не сказал мне! Как можно умалчивать о таких важных вещах?! Близким надо все рассказывать, правда ведь?

– Да, – медленно произнесла Клэри, – надо. Если честно, я тоже за нее беспокоилась. То есть сама-то я ничего не слышала, – поспешно добавила она, – просто тетя все время ходила больная и ужасно выглядела. Зато теперь она идет на поправку.

– Да, слава богу!

– Надо было мне рассказать – я же твой лучший друг, разве нет?

– Конечно да, но ведь и ты мне ничего не говорила.

– Да, я поняла. Такая ловушка получается – умалчиваешь из любви к близким. С другой стороны, чем больше любишь кого-то, тем откровеннее ты должен быть с ним – даже о самом трудном. Мне кажется, это и есть лучшее доказательство любви. – Она обвила Полли руками. – Обещай, что больше никогда не будешь страдать в одиночку!

– Ладно. И ты обещай!

– Обещаю. Отныне любое умалчивание считается признаком нелюбви!

И Полли ответила, подражая бабушке:

– Совершенно с тобой согласна, дорогая.

* * *

Дохромав на костылях в уборную и обратно, Арчи почувствовал, что окончательно выбился из сил. Помимо бурных эмоций, несколько часов беспрерывного перевода в обществе целой кучи народа – хоть и ставших ему теперь близкими – совершенно вымотали его. А тут еще новости о японцах… Война распространяется все шире, британцам придется нелегко – на земле, в воде и даже в воздухе их численность неуклонно сокращается…

Дружище Руп! Дай Бог, чтобы с тобой было все в порядке, где бы ты ни находился, думал он, осторожно укладываясь в постель. Повезло, что он хорошо владеет французским – на его месте никто другой не смог бы продержаться так долго. За столом он позволил себе заразиться оптимизмом семьи, однако сейчас, оставшись наедине с самим собой, слегка протрезвел и воспринимал шансы Руперта весьма критично. К тому же Пипетт поведал ему гораздо больше, чем остальным. Наверное, Руперту было очень одиноко там, на поле. Пипетт рассказывал, что они почти сразу заключили пакт: не разыгрывать из себя трех мушкетеров с их благородными девизами «один за всех и все за одного». Пипетт, как профессиональный военный, был настроен серьезно: его задача – выбраться из оккупации, чтобы воевать с немцами в Англии. Руперт – хоть и доброволец – чувствовал то же самое, поэтому когда дело дошло до серьезного выбора, никто особенно не колебался.

За столом Рейчел оказалась рядом с ним. Когда провозглашали тосты – за Руперта, за Пипетта, и его ответный: «За семью!» – все повернулись друг к другу, чокаясь. Он коснулся ее бокала и прошептал едва слышно на фоне общего веселья: «За тебя, милая Рейчел, – и за Сид». Ее глаза на мгновение расширились от изумления, затем смягчились; она улыбнулась чуть нервно и ответила: «Благослови тебя Бог, Арчи». Вот так – очень мягко и безболезненно – закончилась эта история любви.

Любовь… Почему-то перед мысленным взором предстала Клэри. Какое у нее необычное лицо – настоящее зеркало души, сколько в нем отражается эмоций! Он снова проиграл в памяти момент, когда остановил Пипетта на полуслове: вот она опустила голову, цепляясь за бумажку как за спасительный якорь, а затем взглянула на него, и в ее глазах он прочел воскрешение той веры, что опиралась на неугасимую, безусловную любовь. Внезапно он почувствовал себя таким ничтожным, неопытным, несерьезным… Вот она знает, что такое любовь, думал он, больше, чем кто-либо другой. И в нем – помимо уважения и приязни – вдруг шевельнулась ревность – к Руперту, ее отцу, и к любому неизвестному, кто в будущем мог стать объектом ее привязанности…

Примечания

1

Утка под прессом (фр.).

2

Беатрис Поттер (1866–1943) – английская детская писательница и художница.

3

Белые перья – символ трусости; их давали мужчинам, которые не участвовали в войне.

4

В кругу семьи (фр.).

5

Leberklösse – суп с фрикадельками из говяжьей печени (нем.).

6

Уильям Шекспир, сонет 104 (пер. С. Маршака).

7

Королевский военно-морской добровольческий резерв.

8

Жаргонное обозначение театрального грима.

9

Без промедления (исп.).

10

Я люблю тебя (фр.).

11

Я люблю вас (фр.).

12

Мэри Уэбб (1881–1927) – английская писательница-романистка.

13

«Видение Розы», балет.

14

69 (фр.).

15

Цитата из «Ромео и Джульетты» (пер. Б. Пастернака).

16

«Жена булочника» (фр.) – фильм 1938 г.

17

Понятно? (фр.)

18

У (фр.).

19

Персонаж романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

20

«Макбет», акт 1, сцена 5, перевод М. Лозинского.

21

Луис Макнис, «Вариации для волынки».

22

У. Х. Оден, «Песня».

23

Гэвин Эварт, «Мисс Твай».

24

Уолтер де ла Мар, «Прощание».

25

Рад вас видеть (фр.).

Content

Элизабет Джейн Говард
Застывшее время

Предисловие

Хоум-Плейс Сентябрь 1939

Луиза Январь 1940

Клэри Май – июнь 1940

Полли Июль 1940

Семья Осень – зима 1940

Луиза Осень – зима 1940

Клэри Зима – весна 1941

Полли Июль – октябрь 1941

Семья Осень – зима 1941

Примечания