Салли Кристи

Фаворитки. Соперницы из Версаля

Sally Christie

The Rivals of Versailles

Данная книга является художественным произведением. Реальные лица, события и топографические названия употреблены в ней в художественном контексте. Все прочие элементы романа являются плодом фантазии автора.

© Sally Christie, 2016

© DepositPhotos.com / DarkBird, timonko, обложка, 2018

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

* * *

Посвящается Дугласу

1730 год

Во Франции царит мир, и король Людовик XV еще молодой, красивый двадцатилетний мужчина, полный надежд и обещаний. Весь мир у его ног.

А в Париже на ярмарке, на краю огромного Булонского леса, предсказывают судьбу юной девушке, и она начинает свой путь, который вознесет ее на вершины, доступные лишь считанным женщинам. И сбросит в такие бездны, куда лишь редкие женщины отваживались спускаться.

Действие I. Ренетта

Глава первая

«Волосы у этой цыганки алые, как кровь», – в изумлении думаю я. Она перехватывает мой взгляд и зайцем подскакивает ко мне, как к старой знакомой. Но мы явно не знаем друг друга, среди моих знакомых нет подобных замарашек.

– Молю вас, не прикасайтесь ко мне, – говорю я, когда она идет мне навстречу, – что-то в ней настораживает меня. Ко мне суетливо приближается мама с булочкой в форме свинки и тянет меня подальше от этой грязной женщины.

– Только взгляните на эти очаровательные глазки! – восклицает незнакомка. Она хватает мою руку своей рукой в грубой коричневой варежке, и в нос мне бьет запах дыма и пота. – А какое кукольное личико в форме сердечка. Чудо как хороша! Хотя это и неудивительно – у такой-то матери. Я могу предсказать, что ждет ее в будущем.

– Нам не нужно предсказаний от таких, как вы! – отрезает матушка и тянет меня прочь в толпу, едва не столкнувшись с парой пастухов, которые кружатся в пьяном танце.

Ярмарка была в самом разгаре, вокруг нас бушевало веселье, шум и гам:

– Свежий лимонад! Свежий лимонад! С сахаром и без! Свежие лимоны, прямо из Прованса.

– Пара танцующих уток! Пара танцующих уток!

– Подходите посмотреть на белого медведя, всего за пятнадцать су!

– Нет-нет! – обхаживает ее цыганка, в очередной раз возникая рядом с нами. – Я предскажу ей будущее. Я уже знаю его. – Ей удается разбудить матушкино любопытство и ловко вывернуть карманы. – Не мне вам говорить, что это особенный ребенок. Ведь мать у этой принцессы – истинная королева.

Мама кивает, тут же смягчаясь от такого комплимента.

– Приходите ко мне в шатер, и я вам поведаю о том удивительном будущем, которое ожидает маленькую… – Она искоса смотрит на меня, замечает «Ж» на фарфоровой подвеске на ленте у меня на шее. – Маленькую Жюли… Ж… Жанну?

– Ой! Но это же меня зовут Жанной! – восклицаю я. Откуда она узнала?

Мама отмахивается:

– Но предупреждаю – больше пятидесяти су я не дам.

– Обычно я беру восемьдесят, и никто еще не ушел разочарованным.

Две женщины меряют друг друга взглядом, а я топаю ногами – мне хочется поскорее уйти, чтобы посмотреть на танцующих уток. Мне совершенно не интересно, что ждет меня в будущем, разве девятилетняя девочка сомневается в том, что будет счастлива? Они договариваются, и я неохотно следую за рыжеволосой женщиной в полумрак ее шатра. Что-то копошится в грязном тростнике у моих ног, зловоние от необработанной кожи наполняет воздух. Она спокойно прячет монеты, которые дает ей мама, в карман и вновь берет мои ладони в свои заскорузлые, как кора, руки.

– Без карт гадать будете? – надменно интересуется мама.

– Здесь и карты не нужны, – отвечает цыганка. Внешний мир блекнет, и кажется, что цыганка становится выше ростом и стройнее. Коричневые пальцы захватывают мою ладонь, потом подбираются выше к запястью.

– Дочь твоя – настоящее сокровище, – произносит цыганка, как в трансе. – Редчайшая жемчужина. Откроешь сотни раковин, а жемчужину найдешь в одной-единственной. – И вскоре нас уже баюкает ее негромкий голос: – В будущем ты превзойдешь все самые смелые ожидания своей матери. Будешь любимой королем и станешь самой влиятельной женщиной в стране. Будущее твое сверкает, как звезды. Маленькая королева: я вижу его, как будто оно проносится у меня перед глазами.

Она так же неожиданно выходит из транса и заискивающе улыбается маме:

– Вот такое будущее, мадам, ждет вашу дочь.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду? – спрашивает мама, голос ее звучит как будто бы издалека. Она, как и я, находится во власти чар.

Цыганка фыркает, сплевывает на выстланный тростником пол.

– Потому что я вижу будущее. Эта малышка особенная. Она станет любовницей короля.

Мама морщится. Я лишь отдаленно понимаю, кто такой любовник: это добрый мужчина, который приносит подарки и расточает комплименты, как мой дядюшка Норман.

– Но путь ее будет тернист, – продолжает цыганка, слегка поглаживая мою ладонь. – Я вижу несколько серьезных потрясений, трое мужчин на черных жеребцах пересекают ее путь.

– Какие мужчины! – резко обрывает матушка. – Она еще слишком юна.

– Три – это намного меньше, чем встречает на своем пути большинство женщин, – отвечает цыганка.

В глаза резко бьет солнечный свет, когда мы выходим из шатра в октябрьский день. Мир вокруг яркий и шумный, особенно после сумерек грязного шатра.

– Мама, – робко спрашиваю я, не решаясь задавать вопросы о пустяках после таких важных новостей, – теперь мы можем взглянуть на уток? На танцующих уток?

Мама смотрит на меня, как будто не узнает. Потом, словно очнувшись, сжимает мою руку.

– Ну конечно же, милая. Разумеется. Моя Ренетта! – добавляет она. – Моя маленькая королева. Какие чудесные новости! Пойдем посмотрим на этих уток, о которых ты все уши мне прожужжала. Все, что угодно, для моей маленькой королевы.

* * *

Тем же вечером нас навещает мамин любовник Норман. Папа в отъезде, в Германии, он впал в немилость и был отправлен по каким-то делам, насчет которых мне никто ничего не объяснял, а о нас заботится Норман. Дядюшка Норман, как я его называю, часто остается у нас на ночь. Я не знаю почему, поскольку его дом намного больше нашего. У нас нет ни одного слуги, только нянечка и Сильвия, которая работает на кухне. Наверное, ему одиноко – он не женат – или, может, отдал свое постельное белье в прачечную. Мама у меня очень красивая, и как-то Сильвия сказала, что мы живем, ни в чем себе не отказывая, только благодаря маминым друзьям. Как же хорошо, что у мамы много друзей.

Мама с дядюшкой Норманом уединились в салоне, а я обедаю в одиночестве с нянечкой и младшим братиком Абелем, который вертится и разливает молоко. Я вспоминаю о цыганке, о ее руках, похожих на старую пересушенную кожу, – почему они у нее такие заскорузлые?

– Мари, как, по-твоему, король красивый?

– Ну конечно же, милая. Он самый красивый мужчина во Франции, как и полагается.

У нас в салоне висит портрет короля: маленький мальчик в великолепном красном сюртуке. С огромными глазами и густыми каштановыми волосами. Мне кажется, что он выглядит опечаленным и довольно одиноким. Ему исполнилось всего пять, когда он стал королем. Должно быть, очень трудно быть королем, когда столь многому еще нужно научиться. Да и кто захочет играть с королем?

Конечно, сейчас король повзрослел – в этом году ему исполнилось двадцать, вдвое старше меня, – и он уже женат на польской принцессе. Сильвия уверяет, что королева похожа на корову, и я представляю ее себе настоящей красавицей: с большими нежными глазами и умиротворенным выражением лица. Как же ей повезло выйти замуж за короля!

Позже вечером мама приходит пожелать нам спокойной ночи. Она заправляет мне под чепец выбившуюся прядь, гладит меня по щеке. Я всем сердцем люблю мамочку; монашки в школе говорят, что сердечко у меня в груди не больше грецкого ореха. Но как же может такое маленькое сердечко вмещать столько любви?

– Милая моя, мы с дядей Норманом приняли решение.

– Oui, maman[1]. – Я отчаянно борюсь со сном, но следующие мамины слова полностью отгоняют сон.

– Жанна, милая моя, мы решили, что больше ты в монастырь не вернешься.

Ничего себе!

– Но почему, мамочка? – Я сажусь, уклоняясь от ее ласкающих рук. – Я люблю монастырь! И послушниц! И свою подружку Клодин. А как же Честер?

– Кто такой Честер?

– Наш ручной ворон!

– Милая моя, это для твоего же блага. Ты должна верить мне и дяде Норману.

– Но почему? – вновь спрашиваю я, слезы жалят глаза. Мне нравится жить в монастыре, и я тайком считаю дни до своего возвращения. Всего двенадцать осталось, но теперь эта цифра превратится в вечность.

– Дорогая, ты же слышала, что сказала та цыганка. Тебя ждет великое будущее, моя маленькая Ренетта.

– Почему ты обращаешь внимание на слова какой-то старухи? Так нечестно!

– Ренетта! Никогда не смей так говорить о людях! Какой бы грязной ни была их одежда. А теперь послушай, милая. Дядя Норман согласился заняться твоим обучением. Тебе представляется удивительная возможность: ты узнаешь гораздо больше, чем тебя могли бы научить монашки. – В подтверждение своих слов мама все сильнее сжимает мои руки. – Он обещает, что тебя будут обучать лучшие музыканты. И мы купим клавесин! Ты будешь брать уроки рисования, пения. Все, что пожелаешь.

– И географии? – уточняю я.

– Конечно же, милая. И географии. Мы выпишем из Германии глобус. И я думаю, поработаем над дикцией. Хотя и от природы у тебя очень красивый голос.

Мама уходит, а я, свернувшись калачиком, засыпаю, мечтая о собственном клавесине. Обязательно буду часто писать Клодин, и мы навсегда останемся друзьями. И они позаботятся о Честере. И все будет хорошо. Уже засыпая, я понимаю, что забыла спросить, отчего это дядюшка Норман так неожиданно воспылал желанием заняться моим образованием.

От Клодин де Сайак

Монастырь урсулинок

Пуасси, Франция

10 марта 1731 года

Дорогая моя Жанетта!

Приветствую тебя, дорогая моя подружка, и благодарю за письмо, которое я имела честь от тебя получить.

Тебе нравится мой новый почерк? Монашки высоко оценили его, даже сестра Севера! Я опечалена новостью о том, что ты больше не вернешься. Я буду очень-очень по тебе скучать. К нам приехала новенькая. Зовут ее Мадлен, но сестры настояли на том, чтобы она сменила имя, потому что сестра Севера осуждает святую Магдалену за ее грех. Что ж, она – эта Мадлен, которая теперь стала Мари, – очень хорошенькая, но не такая хорошенькая, как ты.

Честер жив-здоров, но полинял. Я хотела его перьями украсить рукав платья, но сестра Севера заставила меня пожертвовать их святому Франциску, хотя я все в толк не возьму, зачем святому Франциску перья. Как же тебе повезло, что ты учишься танцевать! А кто аккомпанирует? Жаль, что мама не позволяет тебе приобрести арфу, но из-за игры на арфе и вправду можно стать горбатой.

Пиши поскорее!

Засим остаюсь покорнейшей и преданнейшей твоей слугой.

Клодин

Глава вторая

Неиссякаемый поток гостей протекает через наш дом на улице Добрых Детей. Помимо пения, мой любимый предмет – история. Теперь я знаю, что возлюбленная – это любовница, и выучила всех любовниц предыдущих королей. Моя любимица – Диана де Пуатье, которая некогда была самой красивой женщиной во Франции. Король Генрих II преданно любил ее всю жизнь.

Только представьте себе: однажды наш король полюбит и меня, как король Генрих любил Диану! Когда мне позволяют предаться грезам, что случается нечасто – мама уверяет, что я, как птичка, всегда витаю где-то в небесах, – я представляю себе короля… но что же он делает, когда любит меня… тут фантазии не хватает. Он захочет поцеловать меня, возможно, даже залезть под юбку, но потом… я точно не знаю, что мужчины ищут там под юбками у женщин. Подвязки, которые носят замужние дамы? У мамы есть пара изумительных шелковых подвязок, отороченных мехом бобра. Наверное, им нравятся подвязки.

А еще я знаю, что, когда мужчина любит женщину, он очень добр и дает ей все, что она пожелает. В прошлом месяце мама попросила у дядюшки Нормана новый мраморный столик для своего салона, и тот с радостью его купил. Если я стану любовницей короля, он мне будет дарить все, что я пожелаю! Даже не знаю, что бы я попросила: может быть, новые альбомы для рисования? Или если я окажусь на кухне, когда Сильвии не будет рядом – она уйдет отгонять нищенку, – я могла бы попросить короля раздать еду всем беднякам.

По средам я езжу на другой берег в экипаже дядюшки Нормана, беру уроки танцев. Мне нравится танцевать – когда танцую, я чувствую себя, как на качелях: парю высоко и свободно, – но мне нет дела до остальных девушек, в основном родственниц дядюшки Нормана. Его семья намного больше семьи моего батюшки – единственного сына мясника. Который и наградил меня фамилией Пуассон, что означает «рыбка».

Маленькие девочки – мама велит мне называть их кузинами, хотя они мне даже не родственницы, – фыркают при моем появлении и отпускают остроты.

– Ах, это же Жанетта Пуассон. Вам не кажется, что тут воняет рыбой? – спрашивает Элизабет, старшая из девиц, облаченная в ужасное платье цвета горчицы. Остальные хихикают, потом вспоминают, что должны вести себя грациозно, и продолжают хихикать, уже прикрывшись своими маленькими веерами.

– У вас очень красивое платье, – отвечаю я Элизабет.

Мама говорит, что нельзя отвечать хамством на грубость; вместо этого следует, проглотив обиду, излучать в ответ сплошное обаяние. Ложь – это грех, но намного важнее быть учтивым. Откровенно говоря, цвет платья придает лицу Элизабет землистый оттенок.

– Рыба! Рыба! – словно попугай, повторяет более юная Шарлотта. Она хмурится, как будто что-то хочет сказать, только не может придумать, что именно.

– Почему вы не в монастыре? – укоризненно произносит Лизетт. Она очень хорошенькая, и под одним глазом у нее располагается мушка в форме звезды. Я очень ей завидую, но мама говорит, что нельзя носить мушки, пока мне не исполнится шестнадцать, – ждать еще целых четыре долгих года.

– Я была в монастыре в Пуасси. Там одна из послушниц – моя тетушка.

– В монастыре доминиканцев в Пуасси? Моя кузина никогда не говорила, что там водится буржуазная рыбешка.

– Нет, в монастыре урсулинок, – мягко возражаю я. Эти девицы произносили слово «буржуазный» так, как будто речь шла о смертном грехе, о котором можно упоминать лишь при покаянии.

– Как же это буржуазно! Насколько ужасающе по-плебейски! – взвизгивает Элизабет. – Настолько по-плебейски, как… как… – Она запинается, начинает покусывать губу.

– Так же по-плебейски, как простудиться? – прихожу я на помощь.

– Да, по-плебейски, как простудиться. – Она окидывает меня недовольным взглядом и пятится, как будто мое происхождение простолюдинки может быть заразным.

– А ваша прическа вам очень идет, – как ни в чем не бывало говорю я. Элизабет прищуривается: жидкие завитки волос выбились из прически, и один из бантов отпал.

– Хватит щебетать, – мягко произносит месье Гибоде. – Разбейтесь на пары и прогуливайтесь передо мной. Юные дамы, по двое и раз, два, три, и раз, два, три… Мадемуазель де Турнем, чуть легче опирайтесь на стопы! Мадемуазель де Семонвилль, не надо так качать головой, вы же юная дама, а не утка. Мадемуазель Пуассон – прекрасно, прекрасно! Все остальные… обратите внимание, как она держит голову, когда скользит в танце, как изогнуты руки, как грациозен каждый ее шаг.

Я с улыбкой прохожу мимо Элизабет и остальных девушек.

Вернувшись домой, с рыданиями вбегаю в мамину комнату. Мама сидит на кровати с Абелем, который нападает своими игрушечными солдатиками на нашего кота Фредди. Я падаю рядом с ними и заливаюсь слезами.

– Зачем мне нужно туда ездить? Они ненавидят меня! Смотрят свысока!

– Милая моя, перестань жаловаться. Мы должны быть благодарны Норману за то, что познакомил тебя со своей семьей, у них огромные связи.

– Они обзывают меня вонючей рыбешкой.

– Даже я должна признать, что у твоего отца неудачная фамилия, Ренетта, но ты должна научиться с достоинством выносить любую жестокость. Мир может быть суров и полон ненависти.

Я прикусываю губу:

– Я не хочу, чтобы мир был жесток! Почему они не могут быть милы со мной? Я же мила с ними! – «Ну, чаще всего», – думаю я, вспоминая волосы Элизабет. Но она, вероятнее всего, не знает, что я над ней посмеиваюсь.

– Милая моя, не кусай губы. Ты их полностью искусаешь, и они станут узкими, как у мадам Круссон, соседки сверху. – Мама вздыхает и ерошит волосы Абеля. – Я знаю, как ты хочешь, чтобы тобой восхищались, но жизнь не всегда похожа на сказку.

– Мы должны сменить нашу фамилию, и тогда они никогда не посмеют надо мной смеяться.

Мама горько усмехается:

– Никогда не думай, что, сменив имя, ты сможешь что-то изменить, они просто найдут иной способ мучить тебя.

– Рыбки – чудесные создания, – произносит Абель. – Молчаливые и умные. – Абелю всего семь, и он назойлив, как все младшие братья.

Мама наклоняется и поправляет одну из шпилек у меня за ухом.

– Я боюсь, что ты слишком мягка, моя милая Ренетта. Но не волнуйся, однажды ты удачно выйдешь замуж и сменишь свою фамилию.

– Наверное, я выйду замуж за месье Пуле – господина Курицу, – угрюмо шучу я, вспомнив своего учителя рисования. Терпеть не могу ужасные фамилии.

– Ренетта! Не будь такой мрачной. Пожалуйста, улыбнись. А теперь мне пора… пойду найду Сильвию – уже почти шесть.

Мама уходит, но Абель остается и продолжает осаждать своими солдатиками нашего кота. Несмотря на все его протесты, я хватаю одного и швыряю на пол, злые слова этих девиц все еще звенят у меня в ушах. Я закусываю губу. И в среду мне придется туда возвратиться.

Я откидываюсь на кровати, собираясь заплакать, но потом вспоминаю короля, и у меня поднимается настроение. Эти глупые девицы… их не зовут Ренетта, и им не уготована такая удивительная доля, как мне. А когда я стану любовницей короля, им придется быть со мной любезными и они не позволят себе вновь называть меня ужасными прозвищами.

Часы бьют шесть, я переворачиваюсь в кровати. Завтра известный оперный певец месье Желиотт придет давать мне урок музыки, и нужно разучить четыре новые песни. Он хочет, чтобы я выучила сто песен. И я уже знаю пятьдесят девять или шестьдесят – сбилась со счета.

Глава третья

Я надеваю свое лучшее платье и ощущаю себя такой деревянной и скованной, как будто в тисках «железной» матери. Дядюшка Норман устроил особый ужин с моим крестным, крупным финансистом Пьером Пари де Монмартелем, который к тому же является добрым другом моей матушки. Перед тем как его изгнали, мой батюшка работал на Монмартеля. Козел, пустившийся в бега, как сказала мне на кухне Сильвия, только я не понимаю, что она имеет в виду. Кроме того, раньше батюшка торговал зерном, а не скотом.

Дядюшка Норман тоже ведет дела с Монмартелем: они ссужают людям деньги и берут проценты, владеют кораблями и компаниями. По словам дядюшки Нормана, мой крестный и его трое братьев настолько влиятельны, что весь Париж у них в кармане. Монмартель очень богат, он всегда с иголочки одет, сегодня на нем мягкие белые сапоги, красивый, расшитый узорами бархатный сюртук с алым кружевом. Он принес с собой запах более значительной и роскошной жизни.

За обедом Монмартель делает комплименты моей манере держаться за столом, тому, как изысканно я ем спаржу.

– Благодарю, сир, – улыбаюсь я, – мама всегда говорит, что милая улыбка – это лучший наряд на все случаи жизни. – А я восхищена тем, как вы разделались с уткой.

Мужчины за столом смеются.

– Она не пугливая лань, нет? – интересуется Монмартель у моей матушки. – Четырнадцать лет, какой прекрасный возраст.

Мама улыбается ему почти так же широко, как она обычно улыбается Норману, и отвечает, что я очень независима, но, если нужно, могу быть мягкой и учтивой. Когда обед заканчивается, она поворачивается ко мне и говорит:

– А теперь, Ренетта, покажи все, что мы приготовили.

– Ренетта… мне всегда казалось, что прозвища – это довольно вульгарно, но это так подходит нашей малышке. – Дядюшка Монмартель вновь устраивается за столом со стручком спаржи в одной руке – он не позволил слуге унести свою тарелку – и щепоткой нюхательного табака в другой. Дядюшка Норман не приветствует нюхательный табак; он говорит, что из-за табака начинаешь неумеренно чихать, а он знавал одного человека, который вычихал свой мозг, тот вытек прямо через нос, а все из-за того, что слишком любил нюхательный табак.

– Уважаемые господа, сейчас я, чтобы усладить ваш слух, спою вам арию из оперы «Ипполит и Арисия»[2].

Я встаю, делаю реверанс, а потом начинаю петь, всплескивая руками, чтобы подчеркнуть самые важные моменты, воздевая взор к небесам и заламывая руки, когда дохожу до слов о своем неукротимом сердце.

Я замечаю, что мужчины смотрят на меня, открыв рот и широко распахнув глаза; надеюсь, я не навеваю на них скуку. Ой, нет… мама тоже выглядит встревоженной.

– Я плохо пела? – шепчу я в конце вечера, когда Норман провожает важного гостя к экипажу.

– Нет-нет, милая, ты была великолепна. Но вот платье… оно тебе уже узко.

Я заливаюсь краской стыда и отворачиваюсь. Это правда: у меня начала расти грудь, но я надеялась, что этого никто не заметит.

– И это был, – говорит дядюшка Норман, возвращаясь в комнату, – самый влиятельный человек во Франции.

– Ну конечно же, вы шутите, дядюшка! Самый могущественный человек во Франции – это король, потом его министры и все эти герцоги и принцы. Кардиналы.

Норман качает головой, усаживается за стол, кладет в рот виноградину. Достает из кармана золотую монету и подкидывает ее над столом.

– Ему точно понравилась спаржа, я права? – выказывает мама недовольство. – Почти все доел. – Она берет последний стебелек спаржи, грациозно окунает в острый соус, а потом начинает задумчиво жевать.

– Видишь ли, Ренетта, у того человека, того самого, который, как правильно заметила твоя матушка, съел почти всю спаржу, у него с братьями этих денег… – Норман ловит вращающуюся монетку, которая поблескивает в свете свечи, – у них денег больше, чем у любого другого во Франции. И король не исключение. И поэтому именно он и его браться – самые влиятельные люди в стране. Титулы, положение, право рождения… все это уже не имеет такого значения, как раньше. Их власть меркнет рядом с властью этих самых монет.

Мама качает головой и наливает себе бокал коньяку.

– В годы моей юности, – говорит Норман, смахивая остатки табака со скатерти, – величайший финансист Кроза, такой же богатый, как Крез, был сыном крестьянина и купил своей дочери в мужья графа д’Эвре. Бедняжка… Граф отказывался заниматься с ней… я хотел сказать, целовать ее, приговаривая, что он никогда не опустится до дочери простолюдина. Хотя не побрезговал кутить на ее огромное приданое.

– Ой, бедняжка! – Как ужасно, что ее супруг даже не целовал ее, и только потому, что она не голубых кровей. Как я. Но если малышка Кроза была наследницей огромного состояния, то за мной не дадут ни гроша. «Очаровательна, как закат», – любит говорить дядюшка Норман, но у меня совершенно нет денег.

– Эти великосветские львы… у них собственный взгляд на вещи. И они не очень хотят меняться. – Старая аристократия презрительно относится к богатой буржуазии, к которой принадлежит дядюшка Норман, но при этом очень завидует ей. Дядюшка Норман любит приговаривать, что старая аристократия носится со своим престижем и происхождением, как с писаной торбой, как будто это может их накормить и одеть. И с усмешкой добавляет, что одним престижем сыт не будешь. – Но когда-нибудь мы все переженимся и будем править, и знатность будет основываться исключительно на собственных заслугах.

– Фи, Норман! Ты говоришь ерунду! – восклицает мама.

Я тоже в этом сомневаюсь: всем известно, что социальное положение и происхождение очень важны. Я вспоминаю о тех противных сестрицах Пуаро в монастыре, о том, как к ним по-особому относились монашки, а все потому, что отец их – маркиз и занимает должность при дворе. И как монашки пренебрежительно относились к девочкам победнее. Тот стыд, который охватывает меня на уроках танцев с более родовитыми девицами.

Я пытаюсь объяснить все это Норману, но он просто хохочет и, несмотря на матушкины протесты, подливает мне бренди, отчего у меня появляется румянец и я начинаю глупо хихикать.

От Клодин де Сайак

Монастырь урсулинок

Пуасси, Франция

10 июня 1737 года

Дорогая моя Жанетта!

Приветствую тебя, дорогая моя подруга, и благодарю за письмо, которое я имела честь от тебя получить.

К сожалению, должна сообщить тебе, что Честер улетел, когда эта отвратительная Жюли Пуаро забыла закрыть клетку. Теперь у нас новая птичка, которую купила нам сестра Урсула, но у нее белое оперение, и она намного меньше. А потом она отложила яйцо. А ведь пары у нее не было! Мари сказала, что, наверное, непорочное зачатие бывает и у птиц, но Жюли ответила, что, если у птиц нет души, о каком непорочном зачатии может идти речь? Однако из яйца так никто и не вылупился, хотя мы положили его в теплое гнездо, которое сделали из лент.

В сентябре я уезжаю из монастыря и возвращаюсь в Онфлер. А сестричка моя останется; она хочет посвятить себя Господу, и родители наши наконец-то на это согласились. Как бы мне хотелось, чтобы ты навестила меня в Онфлере! То, что я писала прошлым летом о протекающей крыше, о том, как было скучно и как волки задрали мою собачку, – все это не всерьез, здесь по-настоящему хорошо. И ты обязательно должна приехать ко мне в гости.

Пиши поскорее!

Засим остаюсь твоей самой верной и преданной слугой.

Клодин

От Мадлен Пуассон

Улица Добрых Детей, Париж

2 сентября 1738 года

Моя дорогая дочь!

Норман пришлет за тобой экипаж, и в следующий четверг ты доберешься до Онфлера. Кучер передаст коробочку засахаренных каштанов – ты вручишь их матушке Клодин. Не забудь еще раз поблагодарить их за оказанное гостеприимство и, разумеется, настаивай на том, что для нас будет огромной честью принять Клодин у себя в Париже (хотя новость о том, что теперь она обручена со своим дядюшкой, делает подобную возможность довольно отдаленной).

И хотя ты сама, вероятно, польщена тем, что оба ее брата признались тебе в своих чувствах и льют слезы из-за твоего отъезда, ты не должна вселять в них надежду. Мы метим значительно выше, чем эта милая провинциальная семья (и я не сомневаюсь, что их родители тоже мечтают о лучших партиях для своих сыновей, чем ты). Дай понять молодым людям, что, если они надумают писать, их письма вернутся без ответа.

Твой брат Абель на прошлой неделе впервые примерил парик! Это был очень волнующий момент и для меня, и для дядюшки Нормана – он так быстро растет. Конечно же, я имею в виду Абеля, а не Нормана. В следующем месяце он уезжает в школу, но ты вернешься как раз до его отъезда и успеешь попрощаться. Постарайся привести ему из Онфлер ракушку, которой он дополнит свою коллекцию.

Должна заканчивать; свеча вот-вот догорит, а Сильвия уже отправилась почивать. Желаю тебе легкой дороги.

Люблю всем сердцем,

мама

Глава четвертая

Нам наносят частные визиты, приходят незнакомые люди. Я слышу обрывки фраз:

– Ей уже девятнадцать. Достаточно взглянуть на нее, чтобы потерять голову.

– Вы беседовали с Монмартелем. Что он говорит?

– Кузен де ля Портай – прекрасный человек, невероятно богат, но ему почти семьдесят.

Сейчас обсуждается самое важное событие в моей жизни: мой брак. Когда я думаю о своем будущем муже, то мысленно обращаюсь, как часто бывает, к королю. Матушка приобрела копию последнего портрета короля. У него такое красивое лицо, что, глядя на портрет, я готова расплакаться. Мой супруг должен быть потомственным аристократом, с местом при дворе, он и откроет мне путь в Версаль, где король влюбится в меня. А я в него.

Но, разумеется, не мне выбирать себе мужа.

Позже я узнаю`, что моим супругом будет племянник дядюшки Нормана, Шарль, молодой человек, всего на пару лет старше меня. В качестве свадебного подарка Норман подарит нам землю и замок – достаточно для получения титула графа.

– И ты станешь графиней, дорогая моя! А какое красивое название для имения: Этиоль почти как Этуаль – «звезда»! – восклицает матушка.

Я знакомлюсь с Шарлем; это приехавший с отцом угрюмый молодой человек, который не преминул выразить свое недовольство. Но уже к концу встречи Шарль был мною очарован и беспрестанно повторял, что с радостью готов идти под венец. Даже его отец уступил: у Нормана своих детей нет, поэтому Шарль будет его единственным наследником. Мы будем получать 40 000 ливров в год – огромная сумма, более чем достаточная, чтобы покупать мне наряды, инструменты и книги, какие я пожелаю.

После знакомства я удаляюсь в спальню и бездумно упираюсь взглядом в потолок. Входит мама и целует меня в лоб.

– Сегодня ты одержала настоящую победу, милая моя.

Я прикусываю язык. Тоже мне победа! Он ведь просто мальчишка! К тому же ничего из себя не представляющий.

– Он не очень красив, – наконец говорю я.

Шарль чуть выше меня и своими мелкими чертами лица напоминает крысу. На прощание он неловко поклонился и невнятно, с трудом подбирая слова, пробормотал: «Мы исче встремимся». Я вспоминаю свой любимый портрет короля – изогнутые губы, темные глаза, мягкий взгляд. У Шарля нет места при дворе и, скорее всего, никогда и не будет.

– Ренетта, с каких это пор для мужчин важна красота? Ты замуж выходишь, милая моя. Первый важный шажок в твоей жизни, тот, который, мы надеемся, приведет нас к великим победам.

– Он наступил мне на юбку, когда прощался, – продолжаю я. – А что за ужасный оранжевый сюртук он на себя надел? Ему на вид лет десять.

Мама смягчается и обнимает меня:

– Мы не можем совершить чудо, даже несмотря на то, что ты известна всему Парижу как самая желанная и образованная из молодых женщин. Мы мечтаем об ослепительном браке для тебя, но мы должны смотреть в глаза реальности.

– Он заикается. Даже не смог ни одного предложения произнести грамотно.

– Ренетта, довольно! Всем нам приходится делать то, что не нравится, – раздраженно отвечает мама. Лицо ее мрачнеет.

Я гадаю, о каких минувших горестях она задумалась. Матушка всегда держит боль в себе и говорит, что горестями не стоит делиться.

– Oui, maman, – сдаюсь я и натягиваю на лицо улыбку, которую сохраняю до ее ухода, а потом заливаюсь слезами.

После свадьбы мы с Шарлем переезжаем в дом дядюшки Нормана на улицу Сен-Оноре, за углом от дома моей матери. Наша интимная жизнь не приносит мне удовольствия, я не уверена, что мы сделали все как надо, поскольку Шарль нетерпелив, а я вовсе не стремлюсь ему помогать. Кроме того, уж лучше, когда липко снаружи и тебя просто щупают, чем когда в тебя начинают тыкать и раздвигать ноги толстыми пальцами, или, хуже того, кажется, что ищут мясо в хвосте лангуста.

Когда муж спит – а он настаивает на том, чтобы спать в моей спальне, – я слушаю, как он храпит, и думаю, как же все это странно – то, чем занимаются мужчины и женщины. Мама с дядюшкой Норманом занималась тем, что я делаю сейчас. Или, по крайней мере, что мы пытаемся делать. Удивительно! И этим я буду заниматься с королем, когда стану его любовницей? Конечно, с королем будет все иначе. Больше похоже на соитие с ангелом, воспетое поэтом. Должно быть так.

От мадам де Тансен

Улица Квинкампуа, Париж

15 июня 1741 года

Милая моя графиня д’Этиоль!

Позвольте мне первой поздравить вас с законным браком. Ваш супруг из хорошей семьи, а ваши достоинства известны далеко за пределами Парижа. Мой добрый приятель, певец Пьер Желиотт, все не может перестать расхваливать ваши таланты.

Вы окажете мне честь, если посетите один из моих приемов для самых близких. Ничего особенного, но надеюсь, что будет остроумно, изящно и немного дерзко. Не сочтите за грубость, но мой салон может похвастаться более изысканным и более избранным обществом, чем салон мадам Дюпен; девиз моего салона: «Скука прочь! Здесь ей не место!»

Вы можете приезжать одна. Ваш дядюшка, хотя я люблю его всем сердцем, не слишком остроумный собеседник, да и у вашего дражайшего супруга желание блистать превосходит талант к оному, поэтому будет лучше, если он останется дома.

Тогда жду вас в следующую среду; многие дамы предпочитают одеваться просто.

Прошу вас, дайте знать, что приедете.

С самыми наилучшими пожеланиями,

Тансен

Глава пятая

В салонах Парижа смешиваются все классы и сословия – поэты и пэры, писатели и герцоги, красивые женщины и молодые мужчины, у которых единственное богатство – их ум, а отсюда возникает очень важный вопрос: почему кто-то считается ниже по положению только потому, что у него нет титула? Неужели кто-то действительно полагает, что маркиз де Вильмур, известный своей глупостью, чем-то лучше Вольтера?

Теперь, уже будучи замужней дамой, я могу посещать подобные собрания и самостоятельно искать ответы на свои вопросы.

– Вы все же пришли! Чудесно! Мы просто обязаны познакомиться с этим маленьким бриллиантом, о котором гудит весь Париж, – говорит мадам де Тансен, проводя закрытым веером по моей щеке. Она намного старше меня, у нее живые, пытливые глаза, а лицо напоминает печеное яблоко.

В светильники налито масло, и по изысканно убранной комнате плывет аромат лаванды и герани. Эффект усиливается благодаря пасторальным сценам на стенах.

– Да-да, это будущее, и оно уже здесь, – хрипловато смеется она. – Моложе, красивее, светлее. Этими тремя словами все сказано.

– Но, мадам, хватит ли у нее ума поддержать беседу? Молодость и красота быстротечны, а ум переживет нас всех, – говорит шевалье де Роган, подходя к хозяйке салона. Они разглядывают меня, как кобылу перед покупкой, а Роган медленно, с многозначительным видом поглаживает эфес шпаги.

– Что ж, давайте проверим, как полагаете? – отвечает мадам де Тансен.

Я пытаюсь скрыть нервозность, когда она берет меня под руку и ведет по салону, представляя как графиню д’Этиоль, племянницу месье Нормана, крестницу Монмартеля. Ни слова о моем супруге или матушке. Я знакомлюсь с Кассини, астрономом, и драматургом Кребийоном, чьи пьесы я обожаю, и юной британкой, которая, по слухам, является его любовницей. У нее на нежном плечике устроился желтый зяблик. А какой-то древний сгорбленный старик, которого мне представили как герцога де Брогли, всплескивает руками и похотливо спрашивает, кто уже удостоился моей приязни.

– Никто, месье. Мой супруг – чудесный человек, – отвечаю я.

Тансен фыркает:

– Это ненадолго, милая, могу вас уверить.

– Я первый в очереди, когда вы решите вкусить радости общества, – галантно возвещает старый герцог, и взгляд его скользит по моему корсету.

– Тогда вам придется сначала пропустить короля, – неуверенно отвечаю я, но эти слова кажутся правильными и естественными. – Если уж обманывать супруга, то только с самим королем.

Собравшиеся хихикают и начинают перешептываться.

– Отлично сказано, отлично сказано, – говорит мадам де Тансен. – Ловкий способ отвадить поклонника, который очень скоро вам понадобится. Но не забудьте, маленькая рыбка, для этого общества супружеская верность – слишком буржуазно.

* * *

Я поднимаюсь к матушке в комнату, вся раскрасневшаяся.

– Как же я жалею, что тебя не было рядом!

– Милая моя, тебе ли не знать, как я в последнее время устаю. – Я-то знаю, что говорю это из вежливости. Матушку в подобных местах не принимают. Она слишком низкого происхождения, к тому же у нее было чересчур много друзей. Любовников.

– Я познакомилась с Кассини! А польский посол сказал, что у меня глаза цвета грозового весеннего неба перед штормом. Скорее всего, он истинный поэт. Хотя и очень близорук.

– А твое платье?

– Вполне подошло. Никто ничего не сказал о моем наряде. Платье мадам де Тансен было очень простым: льняное, кремового цвета, а одна из присутствующих дам надела на талию пояс.

Я поправляю бант на своей шее, вспоминаю, как Брогли сказал, что у меня соловьиный голосок и что ему бы очень хотелось под него засыпать. Я сажусь на кровать и сбрасываю туфли. Одна из них падает в камин.

– Наверное, ты очень устала, если меня не ругаешь, – весело говорю я, гладя ее по голове.

Мама молчит, поэтому я без умолку начинаю трещать о разговорах, развлечениях, еде.

– Пирамида из кремовой меренги различных цветов! Я никогда бы не подумала, но комбинация была изысканной и очень красивой! Я должна все рассказать нашей кухарке. А сколько комплиментов! Герцог де Брогли сказал, что я как сочный персик и что он с удовольствием стал бы моим первым любовником! А маркиз де Меркуин сравнил цвет моих волос с… знаешь, я даже повторять этого не должна.

Но меня уже не унять. Я чувствую себя такой живой и полной сил. Оказаться в центре идей, мыслей, писателей, искусства! И внимания!

Позже, оставшись одна, я вспоминаю все те недомолвки, которые оставила без внимания: нотки зависти в голосе Тансен, когда она восхищалась мной; отчаянный, дрожащий голос графа де Нанги, на которого никто не обратил внимания, – все сделали вид, что не расслышали. Излишне любезные вопросы о здоровье моей матушки. Столько людей, столько чопорности. Шевалье Роган резко бросил, что польский посол крепок задним умом, то есть вспоминает уместные слова, когда сам уже ушел и поднялся на лестничный пролет. Что же они говорили обо мне за моей спиной?

За моим дебютом последовали букеты цветов и изящно расписанный веер, прислали и несколько приглашений. На следующей неделе я встречаюсь с великим Вольтером. Когда он видит меня, делает вид, что падает в экстазе со словами, что взорвал порох любви, поскольку стрелы Купидона нужно заменить на более современное оружие. Мы вскоре обсуждаем, как же будет называться это новое оружие. Единогласно было решено, что теперь Купидон носит в своем колчане «оружие наслаждения».

Вскоре я понимаю, что имею огромный успех, судя по числу поклонников и тому, что я слышу. Некоторые из слухов вызывают у меня смех, но другие более жестокие:

– Значит, эта маленькая пташка бережет себя для Его Величества? Я бы сказала, что она в его вкусе, довольно аппетитна.

– В его вкусе все девицы – только взгляните на этих страшилищ Майи-Нель.

– К красоте прилагается еще и ум; по всей видимости, у нее есть мозги подо всем этим опереньем.

Несмотря на весь круговорот событий, в который превратилась моя жизнь, я, оставшись в одиночестве, все равно тоскую в ожидании короля. Я все бы отдала за один день в Версале, один день в центре его мира. В салонах я встречаю придворных; среди них герцог де Дюра и герцог д’Аньен – оба приближенные короля. Они из тех, кто сидит на двух стульях: посещают Парижскую оперу и общаются с простолюдинами в салонах, а потом возвращаются к своей придворной жизни в Версале.

И хотя они восхищаются моей красотой, сомневаюсь, что они говорят с королем обо мне – с чего бы вдруг? Для них я всего лишь красивое никто. Порой, когда мне особенно грустно, кажется, что Версаль – это лишь далекий салон, куда меня никогда не пригласят. Я как та муха, которая бьется по другую сторону стекла.

Поговаривают, что король чрезвычайно мрачен в последнее время из-за смерти своей любовницы Полины де Винтимиль, которая умерла в родах, подарив ему сына. Когда я узнала эту новость, во мне затеплилась надежда, но быстро становится известно, что король опять в объятиях ее сестрицы Луизы. Я часто думаю о ней – говорят, что она не красавица, но очень добра и король относится к ней и как к любовнице, и как к сиделке. Разве можно ревновать человека, с которым ты даже не знаком?

Потом до нас доходят слухи, что он ухаживает за очередной сестрицей Майи, самой младшей, самой умной и самой красивой.

Зовут ее Марианна.

От Эммануэля-Фелисите де Дюрфора, герцога де Дюра

Особняк де Дюра, улица де Дюра, Париж

10 декабря 1742 года

Милая моя мадам д’Этиоль!

Нижайше благодарю Вас, милая мадам, за приглашение. Как любезно с Вашей стороны. Ваш замок в Этиоль просто божественен, а ужин, который у Вас подавали, надолго останется в моей памяти. Какой ужин! Заливной карп – не идет ни в какое сравнение с Вашим гостеприимством! А плотный печеночный пирог – так же безупречен, как Ваш ум и умение вести беседу! А какая очаровательная мысль с желтыми – в тон вашего платья – канарейками, которые летали по комнате, пока мы ужинали. Если Вы простите мне мою дерзость, мадам, я бы сравнил трепетание их крыльев с тем трепетанием, которое я ощущал в промежности, когда созерцал Ваше совершенство.

А какая чудесная мысль – поставить пьесу в Вашем маленьком театре! Казалось, что роль Ариадны написана специально для Вас. Какое бы счастье я испытал, если бы однажды смог сыграть с Вами как на сцене, так и вне ее.

Моя драгоценнейшая мадам, у Вас есть все задатки прекраснейшей хозяйки, и вскоре Вы станете угрозой для хозяек главных парижских салонов. Я первым покину эту банальщину, случись Вам открыть собственный салон.

Ожидаю, что в новом году, мадам, Вы снизойдете до того, чтобы оказать мне расположение и раскрыть тепло своих объятий. Всем известно, что Вы верны своему супругу, но в душе моей все теплится надежда, такая же вечная, как волны и ветер.

Ваш преданнейший поклонник,

Дюра

От Аделины де Вильмур, маркизы де Вильмур

Замок де Шантмерль, долина Луары, Франция

12 апреля 1743 года

Милая моя графиня д’Этиоль!

Какое же это чудо, что Вы согласились присоединиться к нашему небольшому собранию в следующем месяце здесь, в Шантмерль! Общество – это ненасытный зверь, который постоянно требует новой плоти и зрелищ. Вы бы доставили мне истинное удовольствие, позволив принять Вас у себя. Наш дорогой общий друг месье де Монмартель – ой, что бы я делала без его небольших займов, которые страховали меня от капризов за игорным столом? – настоял на том, чтобы я Вас пригласила, а я в долгу перед ним – во всех смыслах – за его чудесные советы.

Среди гостей обещал быть и герцог де Ришелье, близкий друг короля (мы любим шутить, что он старинный друг королевской семьи, поскольку однажды его обнаружили под кроватью у матери Его Величества). Уверена, что мы подружимся, и поэтому позвольте дать Вам совет: остерегайтесь герцога и его намерений. Он мужчина с шармом, но еще известен как кара Божья для священников из-за своего обращения с женщинами. Но, вне всякого сомнения, у Вас есть опыт отваживать многочисленных ухажеров – я слышала, как Дюра в прошлом месяце жаловался, что Вы остаетесь непреклонной, несмотря на все его выдающиеся формы, затянутые в телячью кожу, несмотря на всю его прославленную генеалогию, берущую начало еще с 1050 года.

Мы будем ставить пьесу Мариво «Игра любви и случая». В предвкушении нашего сотрудничества я прилагаю сценарий; для Вас я выбрала роль Сильвии.

Ваш будущий друг,

Аделина

Глава шестая

Меня тепло приветствует маркиза де Вильмур и оставляет под опекой на удивление внимательного герцога де Дюра, общительного мужчины с маленьким ртом, который всегда заявляет, что в полном восторге, когда меня видит.

Потом меня представляют великому герцогу де Ришелье. Человеку, который может стать моим ключом к будущему, человеку, который, по слухам, поставляет любовниц королю. Он меньше ростом, чем я ожидала, а на лице его удивительно смешались высокомерие и обаяние. Я вспоминаю все, что когда-то слышала о нем, о тех безнравственных вещах, которые он проделывал, кажется, со всеми женщинами Франции.

– Мадам графиня д’Этиоль. Слава о вас бежит впереди вас и далеко за пределами вашего имения. – Он подобострастно, нелепо поклонился.

Я с первых же слов невзлюбила его. Делая реверанс и лучезарно улыбаясь ему, я думаю, что он насквозь фальшивый человек. Он бесстыдно разглядывает меня и даже не скрывает, что таращится на мою грудь или рассматривает талию. Неожиданно я чувствую себя обнаженной – довольно странное ощущение. Я отступаю назад.

Он плавно идет на меня.

– Мадам д’Этиоль, я столько слышал о вас. Говорят, что в Париже вы самая очаровательная пташка.

– Благодарю вас, сир. Вы очень добры. – От меня не укрылось то, как он подбирает слова. «Пташка», если произнести это слово с правильной интонацией, может означать не что иное, как «легкомысленная, распутная женщина».

– Вы готовы к этому небольшому представлению, верно?

– Надеюсь, что моя игра вас не разочарует.

– Разумеется, вам не помешает блеснуть на сцене, поскольку вы из более робкого десятка, чем остальные гости.

Я глотаю оскорбление и понимаю, что неприязнь у нас взаимная. Но я просто обязана очаровать его; он должен говорить обо мне, расхваливать перед королем. Я широко распахиваю глаза и одариваю его таким взглядом, который иногда подвигает Шарля к бестактностям среди бела дня.

– Но, сир, играть на сцене так весело. Вы сами должны попробовать.

– Я? Не думаю. Что за чушь!

– Но, Ришелье, мой добрый друг, всем известна ваша страсть к актрисам, – вмешивается Дюра и хлопает его по спине. – И ваши предки не настолько прославлены: среди них встречались и судьи, и стряпчие. Может быть, и актеры где-то там затесались? Я, между прочим, тоже играю и несказанно рад этому.

Ришелье с кривой улыбкой воспринимает насмешку, потом обращает внимание на аляповатый розовый жилет Дюра, расшитый лебедями, который совершенно не подходит к его желтым чулкам.

– Вот только не говорите, что вы слабы зрением, мой дорогой герцог. Свинцово-серый и морковный! Вот так наряд!

– Со зрением у меня полный порядок, – смущается Дюра.

– Полно вам, господа, – произношу я, улыбаясь обоим. – Заройте свои топоры войны, пойдемте посмотрим, что приготовила для нас на ужин мадам де Вильмур.

Пьеса, как и предполагалось, имела большой успех. Я даже зарделась от триумфа. Я люблю играть: нет ничего приятнее, чем быть на сцене, дарить красоту через слова и песни, убегать от повседневной жизни в иной мир.

– Мне бы хотелось перекинуться с вами парой слов, – говорит Ришелье на следующий день после службы, предлагая мне свою руку: голубой рукав, отороченный золотым кружевом, расшитые манжеты почти до самого локтя. Он ведет меня в сад и дальше по тропинке, усаженной сотнями цветущих розовых кустов всевозможных оттенков кремового и белого. Сад в Шантмерль такой же великолепный и роскошный, как и весь замок.

– У меня есть друг, который, я уверен, был бы счастлив познакомиться с вами, – начинает он разговор.

– Любой ваш друг, уважаемый сир, станет и мне добрым другом. – Мы оба понимаем, о ком он говорит, и неожиданно мне хочется прыгать от радости, зарыться в розах. Лишь усилием воли мне удается продолжать размеренно шагать по тропинке.

– У меня дом в городке – скажу прямо, в городке Версаля. Я мог бы пригласить вас туда и организовать встречу со своим влиятельным другом… возможно, за скромным ужином.

Пока я рассыпаюсь в благодарностях и демонстрирую радость, внутри у меня все перевернулось. В небольшом городке Версаля? Тайное свидание в полночь? Нельзя, чтобы меня привели к королю как маленькую grisette[3] прямо с улицы, таким стыдливым (постыдным!) тайным способом. Как унизительно! Ну а чего же я ожидала? Ришелье помог уложить Марианну к королю в постель и намерен там ее и оставить. Он просто ищет очередное развлечение для своего хозяина.

От Ришелье не укрывается изменение в моем поведении.

– Что-то не так, милая моя мадам д’Этиоль? Я сказал что-то неуместное?

– Нет-нет, месье, что вы! – Я останавливаюсь и выбираю огромную белую розу, вдыхаю ее крепкий аромат. – Видите ли, моей матушке нездоровится, и я в этом году уже не собиралась никуда выезжать. Понимаете?

– Ну, разумеется, понимаю, – отвечает он с искренним изумлением во взгляде. – Очень даже хорошо понимаю. Быть может, в обозримом будущем вы рассмотрите мое приглашение? – Мы останавливаемся у статуи, ее каменные глаза отражают мои муки. – Вы во вкусе моего могущественного друга, а он изысканный гурман.

– Конечно.

После нашего расставания я опускаюсь на скамью у статуи, закрываю лицо руками. Как унизительно! И у меня смутное подозрение, что, несмотря на все его витиеватые фразы, я не настолько очаровала его, как могла бы.

От Шарля Гийома Ле Нормана д’Этиоля, графа д’Этиоля

Кан, Бретань

20 августа 1743 года

Дражайшая моя супруга!

Надеюсь, это послание найдет Вас в добром здравии. Благодарю за новости о приеме, который Вы в прошлом месяце устроили в Этиоль, и о Вашей постановке «Агриппины». Вам прекрасно известно, как бы я хотел увидеть Вас на сцене, но в сентябре действительно слишком холодно, и Вы не могли дожидаться моего возвращения.

Пишите мне почаще, женушка моя. Бардо, поверенный дядюшки Нормана здесь, в Кане, говорит, что супруга ему пишет письма каждый день, уверяет его в своей преданности и верности, и я был бы счастлив, если бы Вы поступали так же.

В конце следующей недели я уезжаю. Привезу Вам подарок, очень вкусный сыр, который, я уверен, Вы полюбите, хотя запах оставляет желать лучшего.

Нет, я не стал дарить Бардо свой оранжевый сюртук, как Вы советовали. Я уже много раз говорил Вам, что это мой любимый сюртук и что он не так уж постыден, как Вы изволите уверять. Сюртуки не могут быть постыдными.

Я прилагаю к письму стих, который сам сочинил. Он точно передает мои чувства к Вам:

Милая жена!

Счастье ты мое,

Скоро я вернусь,

А пока – адье![4]

Засим остаюсь преданным и покорнейшим слугой,

Ваш супруг Шарль

Глава седьмая

У Шарля есть одно подкупающее достоинство: наше поместье Этиоль расположено в лесу Сенар, одном из королевских охотничьих угодий. Именно здесь король охотится, когда останавливается в ближайшем замке Шуази, и любой, кто живет в лесу или прилегающих угодьях, может следовать за королевской охотой.

И теперь я лучше понимаю, почему для меня выбрали Шарля.

Местоположение имения может стать альтернативой обидному предложению Ришелье и его скрытой насмешке. Я решила, что это произойдет здесь, именно здесь, в лесу я и встречу его. Он будет один, в погоне за величественным оленем, которого он намерен поразить. А потом он увидит меня, когда я буду бродить по залитой солнцем лесной тропинке. Я поднимаю глаза и…

Я качаю головой. Хватит уже предаваться мечтам, пора начинать действовать: приближается сентябрь, именно в это время лучше всего охотиться в Сенар.

У меня новая гнедая кобыла, которую я назвала Гвоздика, ее длинная белая грива на несколько оттенков светлее, чем мои волосы. Я вплетаю абрикосовые ленты ей в гриву в тон своего платья. Норман подарил мне очаровательный легкий модный экипаж, я выкрасила его в голубой с абрикосовой окантовкой на колесах.

Король прибывает в Шуази. В этом году оленей много, и королевскую охоту устраивают почти каждый день. От местной знати нет спасения – все пытаются хоть одним глазком взглянуть на короля, но удается увидеть только королевских загонщиков и псарей.

По вечерам я возвращаюсь домой удрученной, представляю себе, чем занят король, пока я сижу у камина за ужином: останавливается пропустить бокальчик в Монжероне? Катается в экипаже со своей любовницей Марианной, теперь уже герцогиней де Шатору? Вчера я мельком увидела свою соперницу. Ее идеальное личико частично скрывала газовая кремовая вуаль в венецианском стиле. Весь Париж обсуждает их интрижку. Говорят, что король еще никогда не был настолько влюблен, а она впилась в него крепко, как пиявка.

Даже если я в Этиоль, а двор в Шуази, всего в нескольких лье отсюда, мне придется смириться с тем, что расстояние между людьми не всегда измеряется лье.

А потом тучи рассеялись и затеплился лучик надежды. Юный дофин присоединится к отцу в Шуази, а один из его конюших является дальним родственником дядюшки Нормана. Этот родственник, Бине, пишет нам, что отец с сыном собираются поохотиться в среду и конюший обещает сделать все, что в его силах, чтобы вывести короля к опушке у ручья у старой мельницы.

В указанный день я еду по лесу к небольшой полянке у речушки, вдоль одного берега высятся древние камни старой мельницы. Я тяну поводья и жду, пока Гвоздика щиплет сон-траву. Как же долго я этого ждала! Неужели предсказание исполнится?

Я жду. И жду. Сгущаются тучи, а пронизывающий ветер возвещает о приближающейся буре. Нельзя, чтобы пошел дождь. Господи, пожалуйста. Нервы трепещут, как ленты моей шляпки на ветру. Пожалуйста, только не дождь!

А потом цокот копыт звучит в такт биению моего сердца. Из леса легким галопом выезжает Бине, за ним еще один всадник. Я ничуть не сомневаюсь, что это король: его лицо поражает меня и вместе с тем кажется таким знакомым.

– Вы только посмотрите, неужели это очаровательная мадам д’Этиоль? Вот так приятный сюрприз! – восклицает Бине, как будто меньше всего ожидал меня здесь увидеть. Сидя в седле, он элегантно кланяется.

– Сир, разрешите представить? Графиня д’Этиоль.

– Мадам д’Этиоль, – произносит король, осаждая свою лошадь рядом с моим экипажем. – Значит, Бине, это и есть та лань, которая, по-вашему, сюда побежала. – Его низкий, чуть хрипловатый голос звучит игриво. – Прелестно.

– Правду сказать, сир, это та самая дама, которая очаровала весь Париж, как и все окрестные леса.

– И я понимаю почему. Настоящая красавица, – бормочет король, пристально вглядываясь в меня своими темными глазами. Я смотрю на него, открыв рот. Лицо, на которое я постоянно взирала… Он еще красивее, чем на портрете.

– Вы очаровательны, мадам. Настоящая Флора.

– Флора, готовая служить Вашему Величеству, как настоящая богиня служила Геркулесу, – отвечаю я, следя за тем, чтобы тон мой оставался беззаботным и спокойным. Больше всего мне хотелось дотянуться и прикоснуться к нему. Он здесь, всего в полуметре от меня. Он здесь. Мой король.

Отдаленные раскаты грома говорили о приближающейся буре, когда раздался цокот копыт и появились остальные охотники. Из леса с громким лаем выскочила свора блудхаундов. Лошадь короля отпрянула, а моя кобыла заржала, заслышав запах добычи, которую они принесли с собой.

– Все будут гадать, где вы, сир, – сказал Бине и подмигнул мне.

Король вновь подъезжает ко мне, тянется к моей руке, зеленые замшевые охотничьи перчатки мягкие, как мох. Он подносит мою руку в розовой перчатке к своим губам, и я вижу, как он вдыхает аромат розового масла, которым я натерла кожу.

– Рад знакомству, мадам. Надеюсь, мы вскоре встретимся. – Он не отпускает мою руку, и мы смотрим друг на друга, держась за руки, как маленькие дети.

– Взаимно, сир. – Я едва могу дышать или моргать. Между нами возникло понимание или мне это лишь показалось?

Потом он отпускает мою руку, забрав при этом мое сердце, и скачет прочь. На полянку выскакивают еще два всадника, за ними – почуявшие кровь псы. Эти двое кричат остальным охотникам.

Гвоздика тихонько ржет, ей хочется ускакать, но я застыла на месте, как будто завороженная. Внутри у меня все дрожит, и хотя мне хочется выбраться из экипажа и прыгать от радости, я боюсь, что из-за переполняющих меня эмоций ноги мои подкосятся. «Надеюсь, мы вскоре встретимся», – сказал он. Я закрываю лицо руками, ловлю ртом воздух, чтобы можно было дышать полной грудью. Как же долго я этого ждала, с каким нетерпением…

Вскоре сумерки сгущаются и я неохотно возвращаюсь назад, в Этиоль. Я запомню этот день, каждую мелочь, каждую минуту своих ощущений навсегда, даже если… даже если больше никогда его не увижу.

Но даже мысль об этом невыносима.

* * *

На следующий день прибыл силок с зайцами, их маленькие лапки были перевязаны широкой алой лентой; к ним прилагалась короткая записка: «Примите комплимент от короля», а внизу закорючка под формальными словами – его подпись? Я провела лентой между ладонями, понюхала шелковый моток, снова и снова перечитала записку. Думал ли он обо мне, когда подписывал ее?

Повар потушил зайчатину с луком, а я заперла ленту и записку в маленькую шкатулку. Первый подарок от короля. Но я была уверена, что не последний.

Мама ликует, а дядюшка Норман связывается с Бине и другими своими знакомыми в Версале, пытаясь узнать, говорил ли обо мне король.

Только Шарль не разделяет нашей радости. Однажды он застает меня мечтающей у окна, когда я мну красную ленту в руке. Я улыбаюсь ему, пытаясь скрыть раздражение; Норман пообещал, что вскоре он вернется в Бретань.

– Ты совсем потеряла голову, глупышка. – Мне не нравится, когда муж называет меня глупой. Я намного умнее его и уж точно более образованная. – Он присылает такие подарки всем, с кем здоровается. Неужели ты полагаешь, что он сам выбирал тебе ленту? Неужели ты думаешь, что он сам выбрал забойных зайцев, то есть отборных зайцев, и собственными руками их связал? – Как всегда, когда он пьян, Шарль путает слова.

– Дорогой, ревность вам не к лицу.

– Я не ревную! – взрывается Шарль. – Я просто устал от этих бесконечных разговоров о короле.

– Тогда я больше не буду о нем говорить, если пожелаете, – поджимаю я губы.

Он опускается в кресло и тщетно пытается ослабить шейный платок.

– Ренетта, когда вы уже выбросите из головы эти детские фантазии?

– Это не фантазии. – С самого начала я была с Шарлем предельно честна. Я никогда не изменю ему, если только с самим королем. Моему супругу прекрасно известно и о цыганке, и о предсказании, и обо всех моих надеждах.

Неожиданно в нем просыпается более несговорчивый и мелкий человек.

– Подобных предсказаний – пруд пруди! – выплевывает он. – Неужели она должна была нагадать вам, что вы выйдете замуж за продавца рыбы?

Я недоуменно смотрю на супруга.

– Или такого никчемного графа, как я?

Впервые со мной так грубо разговаривают.

– Я вижу, вы считаете меня дурой, – сухо уточняю я.

– Да, считаю. Вы просто флупая женщина, то есть, я хотел сказать, глупая женщина, заблудшая овца. С этого дня я буду звать вас Жанной. Или Жанеттой, подходящее имя для такой простушки, как вы. Как угодно, только не этим идиотским, глупым именем Ренетта. Я с этим никогда не смирюсь.

Несмотря на его грубость и злые слова, я смягчаюсь. От него я всегда видела только добро, а быть таким никчемным, как он, вероятно, очень трудно. И у меня были для него новости. Я не сразу сказала ему, опасаясь, что он запретит мне ездить верхом, но теперь цель моя достигнута, а эта новость сегодня удержит его подальше от моего ложа.

Я заламываю руки:

– Дорогой, хватит разговоров, которые вас печалят. У меня для вас чудесные новости. – Я шепотом произнесла слова, которые сделают его счастливым: – Вы скоро станете отцом.

Свои собственные ощущения мне описать непросто.

Глава восьмая

Я уже на последних месяцах беременности, сижу, вяжу, плету – высиживаю потомство и чувствую, как будто жизнь проходит мимо. Мне уже двадцать два, и я сижу в своем имении – еще никогда я не была так далека от короля. Со времени нашей встречи в прошлом году из Версаля никаких известий. Норман разговаривал с Бине и с месье Лебелем, камердинером короля, но тем нечего было рассказать – король ни разу не спрашивал обо мне. Еще мы узнали, что Марианна, герцогиня де Шатору, запретила упоминать мое имя и даже наступила на ногу герцогине де Шеврёз, прямо на больную мозоль, когда та упомянула обо мне. Вот и все.

Норман настроен оптимистично; он настаивает на том, что зерна брошены в землю, а теперь нам остается только поливать. Я мрачно думаю: «Поливать! Но под моими ногами какая-то бесплодная пустошь!»

Сейчас король отправился на войну, этой осенью охотиться некому и не будет возможности повидаться с ним, а ему не представится случай взять мои ладони в свои и пообещать, что мы еще встретимся. Может быть, в следующем году, но тогда я стану еще на год старше. Еще один безрадостный, печальный год. Неужели мечте конец и я окончательно упустила свой шанс? Неужели я достигла пика своего счастья?

«Глупая женщина!» – сказал мой супруг. Глупая… Наверное, так и есть. Разве не глупость поверить той цыганке? Разве не глупость поверить, что я предназначена для самого короля?

Моя малышка Александрин родилась в начале августа, но рождение дочери ненадолго подняло мне настроение. Вскоре ее отсылают к кормилице. Когда у меня есть силы, я хожу навестить ее через лес в деревушку, где она сейчас живет. Больше я не предаюсь мечтам и даже не задерживаюсь на опушке, где мы повстречались с королем.

Король сейчас далеко, в Меце, смертельно болен. Я молюсь за него денно и нощно и всем сердцем желаю ему выздоровления. Когда король начал выздоравливать, священники с амвонов всех церквей Франции зачитывают его покаяние: он отрекся от своей любовницы, признался во всех своих грехах и теперь намерен жить честно с королевой. Я позволяю себе дышать и надеяться. Марианны больше нет. Проклятая женщина, которая имела все, чего я так страстно желаю.

А потом до нас доходят шокирующие новости, что король отказался от своих священных клятв и ее вернули. Марианна вернется в Версаль. Она как чернила, которые невозможно стереть до конца, как гора, которую не сдвинешь с места.

* * *

Я выныриваю из черной ямы, в которой оказалась. Следует наконец признать, что сцена, на которой разыгрывается пьеса моей жизни, – Париж, а не Версаль. Я решаю, что вернусь в город, повеселюсь, встречу новый, 1745, год, загадаю, чтобы он принес мне радость и веселье. И забуду свои глупые мечты о судьбе, которой я не заслуживаю.

Я смотрю в окно на качающиеся деревья, на их сучковатые ветки, похожие на скрючившиеся пальцы древнего старца. Холодный дождь бьет в окно, я вздрагиваю, глядя на унылый пейзаж. На подъездной дорожке появляется всадник, несется, едва не задевая ветки березы. Я вижу герб, но не могу понять, кому он принадлежит.

Дворецкий приносит послание.

– От герцога де Ришелье, мадам, – возвещает слуга с поклоном. Ришелье! Ну конечно же, бело-красные шевроны на одеянии всадника. Что? Жестокое послание, чтобы посыпать солью мои раны? Чтобы напомнить мне, что мне никогда не быть рядом с королем?

Я срываю печать, читаю. Письмо выскальзывает у меня из рук, падает на пол, я падаю вслед за ним, лишившись чувств. Когда прихожу в себя, недоуменно моргаю, но потом память возвращается.

Марианна.

Марианна умерла.

Я еще раз читаю письмо.

«Я пишу это послание, пока еще даже кровь в ее жилах остыть не успела, – гласит написанная поспешным почерком фраза. – Хотел первым сообщить Вам об этом. Она мертва, неожиданно сгорела от лихорадки. Король безутешен, но теперь путь чист».

Теперь путь чист.

* * *

– Нельзя терять ни секунды. Нужно ковать железо, пока оно горячо.

– Совершенно неподходящая метафора. – Матушка лежит в шезлонге у камина, кутается в белые шерстяные одежды, лицо у нее изнуренное и усталое. – Мы же говорим о мертвой женщине, которую король обожал. Несомненно, он глубоко скорбит и какое-то время будет безутешен. – Она закашливается, и я с тревогой смотрю на нее; она отрицает любое недомогание.

– Но король обычно быстро приходит в себя, – настаивает Норман. – Ведь после смерти Винтимиль не прошло и пары месяцев, как ее место заняла ее сестра? И уже ходят слухи, что он вернулся к той толстухе… как ее зовут?

– Диана, – подсказываю я. Не красавица, но поговаривают, что она очень добрая и веселая. Прошло только восемь дней с тех пор, как мы узнали новость; точно ли короля еще не захомутали?

– Да, Диана де Лорагэ – слон, а не соперница, – едко замечает Норман. Но шутку его никто не оценил. – С его-то пристрастием к этому семейству и любовью к знакомым вещам…

– А что слышно о Луизе, графине де Майи? – обеспокоенно интересуюсь я.

– Ничего, насколько мне известно; она до сих пор в Париже и исключительно религиозна. Как и о ее сестре Гортензии, хотя та все еще остается при дворе.

На укрытое снегом подворье въезжает экипаж. На этой неделе должен вернуться Шарль, и я очень надеюсь, что это не он. Входит лакей и возвещает о приезде герцога де Ришелье.

– Мадам, – кланяется он, когда лакей смел снег с его огромной накидки, отороченной черно-бурой лисой.

Теперь Ришелье мой друг – это доказало его послание. Когда он сказал, что путь свободен, то вряд ли имел в виду свой дом в городе и то, что я могу приезжать туда, когда пожелаю. После обмена любезностями я решаю, что дерзость – лучшая тактика.

– Сир, прошу вас, скажите, что, на ваш взгляд, мне следует предпринять? – интересуюсь я.

– Сейчас появился шанс, – говорит Ришелье. – Как я уже указал в своем письме. Я искренне уверен, что король будет несказанно рад видеть вас.

– И мы ограничиваемся только встречей? – напрямик интересуется мама.

– Естественно! Чтобы подогреть любопытство. – Тон его так же холоден, как и ночь за окном, когда он кладет перчатки на стол. – Но потом… я не знаю, чего вы ожидаете.

Перчатка брошена, и теперь мы должны принять вызов.

– Мы ждем, что король влюбится в нашу очаровательную дочь, – негромко отвечает Норман, подтверждая очевидное.

Повисает молчание, которое в конце концов нарушает матушка:

– Она должна быть представлена королю. С нашей Ренеттой нельзя все свести к интрижке на стороне.

Ришелье удивленно приподнимает бровь, но молчит. Обходит комнату, берет с серванта чучело утки, быстро ставит его на место, проводит пальцем по деревянной каминной полке и поворачивается к нам:

– Буду честен с вами. И речи быть не может, чтобы вашу Ренетту представили ко двору. И речи быть не может об официальной связи. Знай я, что у вас такие далеко идущие и преувеличенные ожидания, я бы не стал попусту тратить время. Ваша дочь великолепна, – он кланяется маме, – а король изысканный гурман, который привык смаковать самые лакомые кусочки и получать от этого удовольствие…

– Не смейте говорить о моей дочери, как о куске еды, – перебивает его мама.

– Я говорю метафорами, чтобы вы лучше поняли, мадам Пуассон.

– Вы намекаете на то, – чопорно продолжает мама, – что мадам д’Этиоль…

– Нет, нет, нет, – сладким, как мед, голосом прерывает ее Ришелье. – Вы превратно меня поняли, мадам. Я отнюдь не намекаю на то, что она дочь торговца рыбой или внучка мясника. Нет… совсем нет. Неужели вы слышали это из моих уст? Я просто говорю, что она не знатного рода. В этом сомневаться не приходится. – Он изумленно приподнимает брови. – Несмотря на ее нынешний… как мы это назовем? Титул?

Атмосфера в комнате накаляется, становится ядовитой. Значит, Ришелье не изменил своего мнения обо мне. Проклятый! Впервые я замечаю, какой у него тяжелый нос и ряд родинок вдоль левой щеки. Конечно, он – Ришелье, но красавцем его не назовешь.

– Сир, моей матушке нездоровится, мне кажется, сейчас не время обсуждать наши планы, – говорю я, но мой голос дрожит больше, чем мне хотелось бы.

– Нет, Ренетта, – решительно возражает Норман, поднимая руку. – Нам просто необходимо обсудить это прямо сейчас. Лучшего времени не найти.

Ришелье раздраженно пожимает плечами, его лицо каменеет.

– Происхождение уже не изменишь, мы все прекрасно понимаем, что эти современные разговоры о равенстве – просто сказки. Любовнице из буржуазного семейства не бывать в Версале. Никогда ее там не будет. Поскольку я старинный друг короля, его счастье – это моя работа. Ваша очаровательная дочь сейчас как раз сможет развеять его скорбь. Но мечты о Версале и о чем-то более официальном… никогда.

Норман смотрит на Ришелье с изумленным снисхождением; взгляд, который, я вижу, тяготит герцога, и он, в свою очередь, поворачивается ко мне и продолжает:

– Мне очень жаль, если я не оправдал ваши ожидания. Мадам, я не хотел быть неучтивым. Я один из ваших преданнейших поклонников, но вам действительно не место в Версале.

Входит мой супруг, стряхивая снег с сапог.

– Сугробы почти в рост человека, невиданные заносы, я проезжал мимо замерзшей коровы… – Шарль замедляет шаг, висящее в комнате напряжение ощущается физически даже таким тупоголовым человеком, как мой супруг. – Если точнее, их было две. Две замерзшие коровы. – Он оглядывается и запинается: – Что-то случилось?

– Ничего не случилось, – отвечает Ришелье. – Совершенно ничего. – Он забирает перчатки и уходит, даже не удостоив моего супруга кивком.

Норман крепко обнимает меня, я льну к нему, вся в слезах.

– Не бери в голову этого надутого хлыща, – мягко говорит Норман. – У меня есть влиятельные друзья, которых герцог явно недооценивает. Не волнуйся, милая моя.

От Жана Пари де Монмартеля

Квартал де Марэ, Париж

2 января 1745 года

Драгоценнейшая моя крестница!

Невероятное расположение звезд, которое впечатлило бы даже величайшего астронома Галилея. В следующем месяце из Испании прибывает инфанта и будут устроены пышные балы в честь празднования их с дофином бракосочетания. Приглашение на один из таких балов, считайте, уже у Вас в кармане. Нет нужды еще раз говорить о важности представившегося шанса, поскольку король стремится развеять свои горести и заполнить пустоту, оставшуюся после смерти Шатору.

Многое зависит именно от Вас; мы поддержим Вас во всем, и мы уверены, что все наши вложения в Ваше образование и воспитание вскоре дадут плоды. В субботу я обедаю с Норманом. Если Вам позволит время, окажите честь пообедать с нами, чтобы мы могли обсудить такое неожиданное развитие событий. Обед мне видится в узком кругу, поэтому нет необходимости причинять неудобства и приглашать Вашего супруга.

Искренне Ваш,

Пари де Монмартель

Глава девятая

– Нет, нет и нет! – восклицает мама, увидев, что я намереваюсь надеть. – Тебе идут чистые, но приглушенные тона, Ренетта. Черный и белый – цвета смерти и скорби! Ты же не хочешь напомнить Его Величеству о тяжкой утрате?

– Все вокруг будут облачены в легкие, яркие цвета, – мягко возражаю я. – А я должна выделяться. Я беру пример с любовницы Генриха II, Дианы де Пуатье, которая всегда носила черное с белым. И Диана, римская богиня-охотница, так же умело заарканила свою жертву. Шорник изготовил для меня эластичный кожаный серебристый колчан, в который я вложила настоящие стрелы.

– Ренетта права, – поддерживает меня Норман, наблюдая за тем, как вокруг меня суетится портниха. – Я уже предвижу огромное количество пастушек и нимф. А еще птичек, которые захотят угнездиться на королевском дереве. – По слухам из Версаля, король и его свита намерены нарядиться тисовыми деревьями. – Мадам де Брионн, мадам де ля Попелиньер, мадам де Портей – и это только дамы из Парижа. Стоит ли упоминать о д’Антен, Перигор, Роган, не говоря уж о толстушке Диане и ее сестрице Гортензии. – Он последовательно загибает пальцы. – У них всех свои виды на короля, и все они, поговаривают, будут в каких-то легких, ярких костюмах.

Вскоре предсказания Нормана подтвердились: через своих шпионов и доверенных друзей мы узнаем, что парижские дамы все будут или птичками, или пастýшками. Наши друзья, Бине и камердинер короля Лебель, приносят нам дворцовые новости: красавица-маркиза д’Антен, известная как Восхитительная Матильда, держит фасон своего платья в секрете, но ходят слухи о том, что она будет канарейкой. Диана де Лорагэ оденется кошкой, а ее сестра Гортензия – розовым кустом.

Мы заставляем нашу портниху поклясться хранить тайну и пускаем слух, что я оденусь розовой голубкой. Я знаю, что все точно рассчитала: простота – вот на что обратят внимание. И я напоминаю себе, что у меня есть влиятельные друзья.

* * *

Наконец-то я в Версале. Уже нахожусь здесь шесть унизительных часов, стараясь, чтобы пот и капли вина не испортили мне белый корсет. И чтобы стрелы из колчана не украли. Из колчана я достаю маленький пузырек с духами и втираю в шею. Напряжение невероятное: сами залы – завесы из моря шелка, раздавленных цветов, запаха воска от тысячи свечей, горящих в канделябрах на стенах.

Наконец-то я в Версале, но не могу наслаждаться первым впечатлением от этого великолепного дворца: богатством убранства комнат, ошеломляющим совершенством и симметрией, ощущением, что находишься в мире, который состоит исключительно из золота и хрусталя. Но все это потерялось под натиском и давкой тысячи, а то и более людей.

Мимо грубо протискивается какой-то турок. Какой-то Цветочек в горшке лишается чувств, и даму выносят из зала Китаец и Римлянин. Три Танцующие Нимфы взирают в изумлении на внезапное бегство: они открыли еще одну комнату с угощениями. Через огромные двери, обитые золотыми панелями, я замечаю ломящиеся от еды столы: всевозможные рыбные блюда, поскольку еще длится пост, сотни пирожных и другой сдобы, включая, если верить подслушанным мною звонким утверждениям некой Кошки, какой-то пирог с двадцатью семью видами начинки.

Короля все еще нет. Прибыли лишь дофин со своей молодой женой в костюмах Пастуха и Пастушки. Молодая дофина ни на кого не произвела впечатления ни своей внешностью, ни напыщенными манерами. Я слышу вокруг злобное перешептывание, большей частью о том, что она терпеть не может румяна и отказывается пудрить свои рыжие волосы.

Как и предполагалось, в зале огромное количество пташек, включая и восхитительного Желтого Зяблика. А еще возникает такое ощущение, что время утекает впустую. Где же король?

– Пойдемте, – негромко окликает Осел. Бине?

Он ведет меня через зал в комнату Геркулеса, вталкивает в дверь, скрывающуюся за панелями рядом с входом в часовню. Я оказываюсь в маленькой, темной комнатушке, где едва могу развернуться в своих юбках. Я опускаюсь на пол, радуясь тому, что освободилась от толпы и шума, напуганная тем, что может произойти.

Проходит час, может, чуть больше.

Дьявол и Кошка вламываются в дверь, и женщина – по крайней мере, я полагаю, что это женщина, – визжит от ужаса, обнаружив, что их гнездышко для утех занято. Когда они пятятся, я улавливаю какой-то шум на улице – наконец-то прибыл король со свитой!

Потом Бине распахивает дверь комнатушки, чтобы сообщить мне, что мадам де ля Попелиньер радостно уехала с Тисовым Деревом, – но под листьями она обнаружит только герцога де Нивернуа. Еще одного Тиса видели беседующим с королевой, и все соглашаются, что он не может быть королем.

– Не волнуйтесь, прелестница, мы позаботимся о вас. Подождите, – говорит он и исчезает.

В комнате жарко и темно, стены надвигаются на меня. Можно ли доверять Бине и Лебелю? А если они продержат меня здесь, пока король не уедет, а с ним не сойдут на нет и все мои шансы? Я уже намереваюсь выйти и самостоятельно поискать короля, когда дверь вновь открывается и задом вваливается Осел, а за ним еще кто-то со свечой. Он в костюме, украшенном листьями, но без маски, и я тут же узнаю его.

– Сир, как и обещали, Охотница из Сенара.

– Флора из леса, – король низко склоняется над моей ручкой, – теперь превратилась в Диану-охотницу. Как же вы прекрасны! – В его голосе слышатся искреннее восхищение, теплота и очарование.

Я так долго этого ждала, строила планы, мечтала об этом. А теперь все, что я в состоянии сделать, – это смотреть на него в изумлении. Бине уходит, и мы остаемся одни при свете единственной мерцающей свечи. И хотя мы молчим, между нами что-то промелькнуло: понимание, начало чего-то, судьба.

Он подносит свечу ближе.

– Я правильно запомнил, какая вы красавица, – произносит он своим восхитительным бархатным голосом. – Вы очаровательны, мадам! – И хотя король, как всегда, красив, я замечаю печаль в его очах.

– Вам нездоровится? – спрашиваю я и, даже не подумав, протягиваю к нему руку, чтобы погладить по щеке, но потом резко отдергиваю, испугавшись.

Он улыбается, берет мою руку и возвращает к своей щеке.

– Мне кажется, что вы сможете стать моим тонизирующим лекарством, – отвечает он и подносит мою руку к губам. Нежно берет один мой пальчик в рот, и я едва не лишаюсь чувств от этого прикосновения.

Вскоре в дверь скребутся, на этот раз это Лебель, одетый Летучей Мышью. Король отпускает мою руку и тянется за одной из стрел у меня в колчане, а сердце у меня колотится. Он шепчет мне на ухо, так близко и так интимно:

– До встречи в Париже.

– До встречи в Париже, сир, – эхом отвечаю я, а потом он уходит и меня охватывают нетерпение и желание. Я опять опускаюсь на пол. Начинается. Я сейчас лишусь чувств или – о боже! – меня стошнит.

Глава десятая

Известие о моем свидании с королем быстро просочилось в свет, и толпы доброжелателей наводняют наш дом. Я приветствую всех посетителей, учтиво выслушиваю их советы. Внутри у меня все сжалось, я выживаю только на бульоне и надежде, что вскоре увижу его вновь.

Вчера вечером Сильвия, которая служит на кухне, заменила мой чай стаканом молока и с серьезным видом поведала мне историю своей кузины, которой попользовался и бросил один торговец лошадьми. У него уже была кобыла, но он даже не потрудился купить ей уздечку. Я демонстративно выпиваю молоко до последней капли.

Бине приносит дворцовые новости, отводит меня в угол:

– Послушайте, кто будет покупать курицу, если он каждый день ест яйца? Герцогиня Шатору задержалась на яйцах и получила ферму, а к ней в придачу и замок.

– Вы же еще не покормили рыбку, которую уже подцепили на крючок, так ведь? – интересуется мадам Тансен, водя передо мной заскорузлым пальцем.

Мне хочется переспросить: что-что? Но я произношу:

– Мадам, к сожалению, я не уверена, что правильно поняла смысл ваших слов.

Тут же вторят остальные:

– Зачем нужна шкурка бобра, если у человека уже есть шапка?

– Зачем покупать книгу, если можно взять ее почитать? Библиотеки – бордели литературного мира, милая моя.

– Кто станет покупать целого борова, если хочется немножко колбаски? Нет, подождите, мадам, не обращайте внимания на мои последние слова. Я наговорил лишнего.

Я поспешно покидаю салон, ищу утешения в своей спальне. Я хочу, чтобы все они пошли прочь, чтобы перестали давать мне свои утомительные советы. Я не могу объяснить даже своей любимой матушке, что в глубине души знаю: стратегии, ухищрения, планы, интриги – мне ничего этого не нужно.

Я достаю из-под подушки записку, настолько секретную, что никто ее раньше не видел. Я получила ее три дня назад, и слова претворяют его произнесенное шепотом обещание в реальность: «До встречи в Париже».

«О, прекраснейшая Флора, с радостью и нетерпением я пишу это послание. Я должен увидеть Вас еще раз – на балу в замке де Вилль. Будьте у задней двери и ждите там Эйена».

* * *

Платье мое, подарок от крестного Монмартеля, из прозрачного серо-голубого шелка с юбкой из трех ярусов тончайшего газа, идеально подходит к моим глазам. Никто не мог отвести от меня глаз. А сегодня вечером ко всему этому добавится еще одна изюминка, поможет моей красоте расцвести еще ярче: любовь.

Комнаты великолепного замка де Вилль, декорированные виноградной лозой и цветами, вмещали толпы людей. На бал приглашения не рассылали, и вскоре ограждения были сметены, когда массы хлынули внутрь. Я едва успела увернуться от кувшина со льдом, который упал с плеча водоноса, а незнакомые люди столько раз меня толкали, что и не сосчитать. Кто-то проявляет ко мне уважение; другие одаривают меня мрачными взглядами.

Потом я узнаю герцога д’Эйена, который как раз пробирается ко мне, его парик возвышается над толпой в невысоких головных уборах подобно величественной белой башне. Не говоря ни слова, он накидывает на меня толстый черный костюм-домино и сопровождает через задние двери, потом на улицу в волшебную ночь. На холодном ветру медленно кружатся пушистые снежинки.

Я усаживаюсь в ожидающий экипаж, и там сидит он, тоже в черном плаще, треуголке и красной маске. Он целует меня в щеку, приобнимает меня, и я усаживаюсь рядом с ним. Мы впервые с ним настолько близко, и я даже удивляюсь, насколько же естественно сидеть вот так, как будто мое тело было вырезано из ребра, чтобы идеально подходить к его телу. Мне кажется, что я вернулась домой. Все встало на свои места.

– Куда направимся, моя прелестница? – шепчет он мне на ухо. Никуда! Я хочу сидеть вот так целую вечность, но экипаж уже тронулся, извозчик кричит, чтобы толпа расступилась перед нами, когда мы выезжаем на главную дорогу.

– На улицу Добрых Детей, – отвечаю я, направляя экипаж в дом моей матери, дом моего детства, неподалеку от того места, где мы находимся. Экипаж медленно катится по запруженным улицам, весь город опьянен весельем и фейерверками, а снег и луна освещают все происходящее.

– Боже мой, как медленно мы едем, – жалуется герцог д’Эйен, сидящий напротив нас, пытаясь высвободить свой высокий парик из драпировок на потолке экипажа.

– А я не могу представить себе более приятного времяпрепровождения, – говорит король, еще сильнее прижимая меня к себе. – Как по мне, то я не против стоять в заторах до следующего вторника.

Я плыву, я свободна, парю в эйфории, и только мягкое сдавливание руки вокруг моей талии привязывает меня к этому миру.

– Какое приключение, милая моя, какое приключение! – восклицает король, зарываясь лицом мне в шею. – Двадцать четыре человека охраны, и никому не известно о моем местонахождении.

Я молчу, да и к чему тут слова!

Как я и предполагала, в доме никого нет, только пара слуг, которые держатся в тени. Входит король, снедаемый любопытством и нетерпением; я уверена, что он раньше никогда не бывал в таком скромном жилище. Но ему известно, кто я есть и кем я не являюсь. Я не намерена стыдиться своего происхождения.

– Какая восхитительная комната! – восклицает он. – Такая маленькая и уютная. Такая маленькая, – повторяет он, оглядываясь вокруг. – Я чуть не цепляюсь макушкой за потолок! Какой уютной она от этого становится. – Он бродит по комнате, берет деревянный канделябр, с любопытством вглядывается в висящую над камином небольшую картину, написанную маслом, с изображением собаки. – И ковер… он из телячьей кожи?

Я тихонько запираю дверь; слугам были даны четкие указания, но им, возможно, будет трудно удержаться и не войти. Я с удовлетворением замечаю, что все готово: в кувшине стоит мадера, блюдо с маринованными яйцами, тяжелое фетровое одеяло на стуле у дивана. Я беру стакан молока, одиноко стоящий у серванта, и выливаю его в цветочный горшок.

– Я разожгу для нас камин, сир.

– Как интересно! Вы умеете разжигать огонь, моя милая? Вот так удивили! Какими же еще талантами вы обладаете, о которых я не знаю?

Я заливаюсь румянцем, а он смеется, жалея о двусмысленности высказывания.

Он устраивается на диване и смотрит на меня.

Вскоре весело пылает огонь, я сижу на полу у камина, грею руки, ощущая спиной его близость. Луи – мой Луи. Наконец-то. Я развязываю огромную накидку, и она бархатным озером падает вокруг меня. Я делаю глубокий вдох, оглядываюсь на него, взгляд мой исполнен неприкрытых надежд, счастья и любви.

Он присаживается рядом со мной на пол, у камина, до меня начинает доходить, что сейчас произойдет: должна признать, в своих мечтах так далеко я не заходила. Нежными пальцами он тянется к моей накидке, и от его прикосновений меня пронзает острая боль. Когда его пальцы касаются моей шеи, волос, его дыхание становится прерывистым, поверхностным.

– Милая моя, вы такая красавица! – выдыхает он, проводя руками по моему корсету, порывисто сжимая и массируя мою плоть.

Внезапно я оказываюсь в его объятиях, он накрывает меня своим телом, и я руками обхватываю его. Мы оба пытаемся справиться с моими одеждами – я как-то совсем не подумала о процессе раздевания, – но в конечном счете мы оба обнаженные лежим у камина. А потом я ласкаю его, ерошу его волосы, подстегивая войти в меня, сама подталкиваю его к своей добыче.

Когда все заканчивается, он лежит на мне, а у меня нет ни малейшего желания отпихивать его вспотевшее тело. Наоборот, мне хочется лежать так вечно, чтобы он продолжал пульсировать внутри меня, придавливать своим телом, испытывать неистовое желание ко мне.

Заниматься любовью с королем – раньше я ничего подобного не испытывала; король был жестким там, где Шарль был мягок, и мягок там, где Шарль был жестким. Мы лежим вместе всю ночь, в безопасности объятий друг друга, и я опять испытываю странное чувство, что мы знали друг друга всю жизнь и я наконец-то вернулась домой.

От Франсуа Поля Ле Нормана де Турнема

Улица Сен-Оноре, Париж

5 марта 1745 года

Ренетта,

Ваше молчание просто недопустимо. До нас дошли слухи, что Вам выделили комнату в мансарде, где, как всем известно, король удовлетворяет свои маленькие прихоти. Мы просто в смятении от известий о том, что, несмотря на все наши добрые советы, похоже, Вы решили ничего от него не утаивать.

Мы опасаемся, что Вы совершили серьезнейшую, непоправимую ошибку. Как же Вы могли запамятовать главное правило мужского естества: мужчина тут же теряет интерес, как только получает то, что возжелало его сердце? Неужели Вами настолько овладела женская глупость, что пара льстивых слов от могущественного вельможи вскружила Вам голову?

Ваша матушка слегла от беспокойства. Ей нездоровится, и Шарль постоянно интересуется Вашим местопребыванием. Если Вы не станете чаще писать или не вернетесь в Париж и не положите конец такому постыдному поведению, я не смогу обещать, что и далее буду держать его вдали от Парижа, как это было в прошлом.

Просто неприемлемо игнорировать наши советы после всего того, что мы, как семья, сделали для Вас. Прошу Вас, возвращайтесь в Париж, хотя я опасаюсь, что король и сам вскоре утомится от Вас и Вы возвратитесь домой. Мы нежно и искренне любим Вас и желаем всего самого лучшего.

Норман

Глава одиннадцатая

Я комкаю письмо Нормана. Я понимаю, что меня винят в том, что я не пишу, но я не в силах объяснить то, что никто и никогда не сможет понять.

Через год после бала в особняке де Вилль меня привезли сюда в закрытом экипаже, я вошла через черный ход, поднялась, вернее сказать, протиснулась по узенькой лестнице. А теперь я живу в этой маленькой комнатушке, которая благодаря любви стала идеальным гнездышком. Меня заперли в комнатушке, меня балуют, я нахожусь в полудреме и покое, оживаю только тогда, когда он со мной.

И несмотря на то, что меня изолировали от остальных обитателей дворца, я нахожусь в самом центре, потому что в этой комнате находится сердце короля. Я точно это знаю, но не могу объяснить ни дядюшке Норману, ни матушке, поэтому прячусь от них, как маленькая девочка, играющая в прятки.

Мы с королем безнадежно увязли в нашей безрассудной страсти; никогда прежде я не испытывала столь глубокой привязанности. Я влюблена в него до безумия, в чем я откровенно ему признаюсь, и он тоже признается, что любит меня. И не нужно притворяться, не нужно стесняться, робостью и невинной ложью можно наполнить мир ухаживания. В нашей любви нет места для сомнений.

Он уверяет, что я настоящий ангел, созданный самой Природой, а таких красивых очей, как у меня, он никогда не видел. Он говорит, что глаза – это зеркало души, значит, я самая добрая женщина на земле. Когда мы занимаемся любовью – я и понятия не имела, что мужчина может заниматься любовью так часто и страстно, – мне кажется, что я погружаюсь в какое-то волшебство.

И чем лучше я узнаю человека, который, согласно предсказанию, создан для меня, тем яснее понимаю, за что его можно любить: он галантный, нежный, ему легко угодить, он умный и чуткий.

– Из двух разных миров, – говорит он однажды вечером. Он весь день участвовал в утомительных церемониях, и от одного его взгляда, исполненного радости и облегчения, когда ему наконец-то удается воссоединиться со мной, я взлетаю на седьмое небо от счастья. – Из двух разных миров… – Он нежно проводит по моей груди одним пальцем. – Говорят, что в моем королевстве двадцать миллионов человек, однако я знаком лишь с малой толикой.

– Вы слишком закрыто живете, – шепчу я. – Ваш мир слишком ограничен.

– Ха-ха! Я бы не стал такими словами описывать свою жизнь, но вам виднее то, чего я не замечаю.

И все потому, хочется сказать мне, что я здесь чужая, не из вашего мира.

– Однако из всех этих миллионов как двое таких, как мы, нашли друг друга? – размышляет он, теперь наматывая себе на пальцы мои волосы, нежно притягивает мое лицо к себе, чтобы вновь поцеловать. – Встретил вас там, в лесу, а потом еще раз на балу – судьба свела нас вместе. Бог все-таки существует.

Я молчу. Неужели он не понимает, что каждый его шаг окружают интриги? Но меня восхищает его радость, оттого что судьба свела нас вместе. Почему бы и нет? Невероятный, немыслимый скачок оттуда, где я была, туда, где я сейчас нахожусь.

– Пути Господни неисповедимы! – продолжает он. – На том же балу был восхитительный Зяблик – она манила меня, но потом оказалось, что она потеряла одно из своих крыльев, меня отвлекли, а позже провели в ту комнатушку. А когда я увидел вас вновь… – Он глубоко вздыхает. – Такое чувство, что я нашел мечту, в которую поверил.

– А я знала, что мы обязательно встретимся, – невольно признаюсь я.

Людовик садится и изумленно смотрит на меня:

– Откуда? На том балу было больше тысячи гостей! И рискну предположить, что на том балу многие мечтали со мной познакомиться.

– Я знала, что мы обязательно встретимся, еще до леса, до этого бала, – не скрываю я, не зная, как он отреагирует на мое признание. – Еще в детстве одна цыганка сказала мне, что меня полюбит король. И я решила, что это вы.

– И вы ей поверили? – смеется он. – И вы знали, что это буду я? Почему не какой-то другой «король»? Например, моего псаря зовут ле Руа – Король.

Я тоже смеюсь.

– Но я все же надеялась, что это будете вы. В нашем доме висел ваш портрет. Я каждый день смотрела на него. Вглядывалась в ваше лицо и думала: «Однажды этот мужчина полюбит меня».

– Удивительно! – восклицает он в изумлении. – Насколько удивительная вещь – любовь, и жизнь вообще штука удивительная!

Он любит, когда его обнимают после занятия любовью; его жажда близости во всех ее проявлениях просто неутолима. Я ласкаю его, пока он не засыпает в моих объятиях, потом провожу пальцами по его щекам и губам, легонько касаюсь лба, все это время мечтая о своем будущем. Да, плели интриги и строили планы, но ничего бы не произошло, если бы мы с Луи не были созданы друг для друга. Многие из его окружения могли бы согреть его постель, но он выбрал меня.

А я выбрала его.

* * *

– Я уезжаю на войну, – сообщает он после того, как мы занялись любовью во второй раз. – Эти грубые австрийцы захватят весь мир, если мы их не остановим, и маршал де Сакс заверяет меня, что мое присутствие переломит ситуацию. – Мы воюем с австрийцами; вот уже почти четыре долгих года, как Франция сражается за то, чтобы на австрийский престол взошла Мария Тереза.

Мысленно я вернулась в то время, когда Луи последний раз был в армии, в Меце, – тогда он едва не умер. И как он может уехать и оставить меня?

– Вы покинете меня, – негромко говорю я, отстраняясь от его объятий и садясь. Я выглядываю из окна: всю ночь бушевала гроза, и сейчас ярко брезжит рассвет, бескрайнее небо обложено тучами в розовых прожилках.

– Ну-ну. Вернись сюда, любимая. У меня относительно тебя есть планы, – говорит Луи, глаза его блестят, на лице зажигается шаловливая улыбка. – Пока меня не будет, ты должна за лето многому научиться. Ради этого мира. Мне будет приятно заняться твоим образованием. Я буду твоим Пигмалионом, а ты – моей прекрасной Галатеей.

Я опускаю ресницы. Он хочет, чтобы я была рядом с ним, в Версале, выходила с ним в свет. Гигантский шаг, но любовь сильнее условностей и привычек. Радость мою омрачает лишь осознание того, что этому нашему мирку приходит конец, что нити этого шелкового кокона начинают распутываться.

– Мне страшно, – шепотом признаюсь я. Там внизу, в ce pays-ci – в этой стране, как они ее называют, – царят злоба и ненависть, она полна вызовов и испытаний, препятствий и всевозможных ловушек. И все это поджидает меня. – А если они не полюбят меня?

– Не бойся, – шепчет он в ответ. – Они полюбят тебя, потому что я тебя люблю.

– Вы вернетесь и не узнаете меня, – заявляю я, покрывая его лицо поцелуями.

– И все-таки я надеюсь, что главное останется неизменным, – весело отвечает он. – Просто ты станешь той… – Он не может сказать прямо, что же во мне должно измениться, но мы оба отлично это знаем: я стану той, которая не поставит его в неловкое положение своими буржуазными манерами.

– Больше ничего не говорите, – произношу я, прикасаясь пальчиком к его губам. – Я знаю, что вы хотели сказать. И обещаю: я вас не разочарую. – Мне хочется добавить, что я еще и отличная актриса. Потом я решаю, что ему об этом знать необязательно, пока не время.

* * *

– Пошли.

Глубокая ночь, три часа: слишком поздно для припозднившихся гуляк, слишком рано для слуг. В следующий четверг он едет на фронт, и в последнее время мы редко видимся. Мы следуем за дворецким по огромным залам дворца, окутанным тишиной ночи, где только пара стражей притаилась в тени. Мы взбираемся по черной лестнице и попадаем в широкий голый коридор, и он ведет меня в открытую дверь.

– И свечи зажигать не нужно, – говорит он. Что правда, то правда: комната залита серебристым светом луны. – Я уверен, ты будешь здесь счастлива.

Я рассматриваю апартаменты: пять огромных комнат, три маленьких, в нише великолепная кровать с белым паланкином.

Марианна, герцогиня де Шатору, прежняя обитательница покоев, обладала отменным вкусом. Я выглядываю в одно из высоких окон на открытую часть тихого Северного Партера, на неподвижный парк до самого фонтана Нептуна. В воздухе витает легкий аромат гвоздики. И несмотря на то, что в комнате нет мебели, все равно заметны следы ее прежней обитательницы. Я вздрагиваю, когда понимаю, что она, должно быть, стояла на этом же самом месте, глядя в это же окно.

Многие уверяют, что призрак Марианны бродит по дворцу и что королева ужасно его боится. Но при этом придворные со смехом говорят, что, если бы Марианна вернулась, она вряд ли стала бы искать общества королевы.

Да уж, ее визит к королеве маловероятен, но она обязательно наведалась бы в свои покои – место своей славы и триумфа. И захотела бы посмотреть на ту, кто занял ее место, на женщину, которая забрала жизнь, уготованную ей. Меня пробивает дрожь, когда призраки покойных любовниц кружат вокруг меня. Полина, умершая в родах; Марианна, умершая так внезапно и в таких муках; Луиза, которую отлучили от дворца, – она все равно что умерла.

– Здесь, разумеется, все перестроят, – обещает король, – по твоему вкусу.

Он замолкает, отрешенное лицо затуманивает печаль. Мы не говорили о Марианне, но я знаю, что он до сих пор скорбит о ней. Я должна позволить ему скорбеть; она мне не соперница. Уже не соперница.

– Пошли, сейчас не время, – неожиданно говорит он, резко разворачивается и уходит.

От Мадлен Пуассон

Улица Добрых Детей, Париж

2 мая 1745 года

Любимая дочь моя!

Не в силах передать, как мы обрадовались твоим известиям! Наша вера в тебя вновь окрепла; не следовало нам сомневаться. Твой дядюшка Норман на седьмом небе, а твой крестный Монмартель прислал мне прекрасную каминную решетку, полностью выкованную из серебра, к ней прилагалась любезная записка с заверением восхищения. Он написал, что, пока король на фронте и заботится о будущем Франции, ты будешь ковать свое (и наше) будущее. Разумеется, ты не забудешь и его, Монмартеля, я имею в виду теперь, когда ты пользуешься расположением короля.

Не стану много писать; устала я сегодня. Будешь в Этиоль, не забудь навестить Александрин – я присылаю тебе шерстяную рубашку, которую я для нее связала. Норман будет часто навещать тебя, заботясь о том, чтобы у тебя было все, что пожелаешь.

Как странно и удивительно, что предсказание цыганки исполнилось! Да еще как. Я раньше тебе этого не говорила, но теперь скажу: я знаю, кто она. Живет она на улице Сен-Мартен, ее имя произносят с уважением. Нам надо не забыть о ней, когда ты достигнешь высот.

С любовью,

мама

Глава двенадцатая

– Вы должны знать этикет, как «Отче наш». Нет-нет, мадам, никакого кощунства, поскольку этикет что Слово Божие и не чтить его так же рискованно.

Мой новый наставник аббат де Берни, с круглым, как луна, лицом, с добрыми глазами и изящными маленькими ручками, изысканный, утонченный, больше светский человек, нежели духовное лицо. Но, несмотря на благороднейшее происхождение (о чем он беспрестанно мне напоминает), он беден как церковная мышь, поэтому ему и пришлось снизойти до того, чтобы стать моим наставником.

Мы находимся в столовой в Этиоль, перед нами на огромном столе разложены различные бумаги: уроки, словари, списки герцогов и пэров, имен, которые необходимо запомнить.

– Итак, стулья и глубокие кресла. Вне всякого сомнения, правила пользования ими очень просты, и в конечном счете мы с ними справимся. Но, мадам, а как же кресла с высокими спинками или кресла с подлокотниками? Ох! Только не заставляйте меня начинать с этих новомодных откидывающихся кресел – новшества, которое я могу оценить, только исходя из удобства пользования ими в повседневной жизни! Что за анархия будет править нами теперь? Бог мой!

Берни тянется за носовым платком, деликатно промокает лицо; временами он слишком драматизирует. Он глубоко вздыхает, и мы продолжаем экскурс в историю кресел и стульев.

– И не стоит недооценивать силу табурета, священного стула, который внушает уважение, когда на нем восседают высокие особы. Например, Роганы не позволяют женам младших сыновей присутствовать при дворе, поскольку не всех могут усадить, – а это преимущество этой древнейшей фамилии.

Берни вздыхает и качает головой, хотя сложно было сказать, из-за чего он больше расстроен: из-за жен или стульев.

– Крайне важно и то, где кто сидит в экипаже. Герцог де Люин – величайший знаток всего, что касается рассадки в экипаже; случись, засомневаетесь – обратитесь именно к нему. И я еще раз напоминаю вам: не соблюдать правила этикета ради выгоды – допускается, не соблюдать их по незнанию – варварство.

Кроме стульев и кресел я изучаю еще пальцы, шляпы, тон голоса; старшинство и как правильно приветствовать герцогиню, а потом герцогиню, которая еще и имеет титул. Я изучаю все, что касается того, как следует открываться дверям, в каких случаях двери распахиваются для тебя, кто и где именно имеет право сесть, а кому нельзя садиться. Кто может танцевать с принцем крови, а кому никогда не будет позволено ни при каких обстоятельствах к нему приближаться. Когда надевать мантию, а когда нет. Учу слова, которые можно произносить, и те, которые нельзя произносить ни в коем случае.

– А принц Монако, у которого нет титулов во Франции, подал прошение, чтобы ему было позволено танцевать с миледи, дочерями короля, и всех мучает вопрос: будет ли его прошение рассмотрено сквозь призму того, что он принц иностранного княжества, или сквозь призму того, что у него нет титула во Франции… – Пока Берни продолжает свои нотации, я думаю о лабиринте, в который превратилась моя новая жизнь. Сейчас она напоминает кружевной платок сложнейшего узора, сотканного из тысячи тончайших нитей, которые и складываются в узор, который я должна запомнить.

– А графиня де Ноай, – советует Берни, – еще один отличный источник информации. Она замужем за вторым сыном герцога де Ноай. Несмотря на молодость, она всегда остро чувствует ситуацию, не говоря уж о том, кто в каком положении находится.

– Что вы говорите! – восклицаю я. Большая часть услышанного – если не все – звучит по меньшей мере странно и почти вопреки здравому смыслу. Но если я выучила наизусть сто песен, я уж точно смогу научиться правильно обращаться к герцогине.

Кроме уроков я принимаю бесконечную череду визитеров; все, кто мало-мальски был с нами знаком, стали совершать паломничество в Этиоль, либо чтобы напомнить мне о нашем родстве, либо чтобы поглазеть на последнее увлечение короля. Принимаем всех; мне дали совет не заводить врагов. По-моему, у меня никогда и врагов-то не было, и сейчас я заводить их не собираюсь!

Всем здесь рады, за исключением моего супруга.

Бедного Шарля отправили подальше в провинцию, он, по всей видимости, раздавлен горем. И хотя он умоляет меня, забрасывая письмами, совесть моя чиста. Никаких обетов я не нарушаю, а уж он-то точно выиграет от родства со мной. Я должна смотреть в будущее, а бедняга Шарль – пережиток прошлого.

Лица всех этих посетителей, которые считают меня не более чем мимолетным увлечением, сдержанные, взгляды – отстраненные, ибо они готовы в любой момент высмеять меня и отвернуться. До меня доносятся перешептывания и язвительные замечания:

– Конечно, красотка, но Богу известно, что красоте никогда не побороть зов крови.

– О чем он думает? Нет, я всерьез гадаю, о чем он думает? Она же из буржуазии!

– Разве граф де Карильон не женился на дочери кучера? А потом сошел с ума!

– Не волнуйтесь, она лишь мимолетное увлечение. Ее нельзя сравнить с Восхитительной Матильдой и даже с Гортензией де Флавакур.

Вместе с посетителями каждый день приносит длинные письма от короля. Послания перевязаны красными шелковыми лентами и запечатаны воском, на котором вытеснено галантное: «Обходительный и преданный». Он клянется, что любовь его становится крепче с каждым днем, он вводит меня в курс военных действий, включая наши победы при Фонтенуа и в других далеких местечках. Этим летом Франция не может потерпеть поражение, и король уверяет, что я – талисман и для него, и для его страны.

Наведывается и Вольтер, мы сидим в саду в окружении восхитительного аромата гиацинтов, и я сочиняю стихи для короля.

Люблю тебя так искренне и грустно,

Вздыхаю о тебе и помню о тебе.

– Сносно, мадам, вполне сносно, – усмехается Вольтер. – Мне нравится первая строка – желание всегда окутано грустью, – но мне кажется, мы могли бы улучшить ее.

Находящийся рядом со мной Берни напрягается, он не одобряет Вольтера. Последний – настоящий философ, а философы считаются атеистами, и поэтому при дворе их не жалуют. Я рассудительно киваю, но не обращаю внимания на Берни; когда я буду править при дворе, обязательно приглашу Вольтера и буду поддерживать всех великих писателей и философов. Берни и сам возомнил себя поэтом – ему удаются легкомысленные экспромты, – и мне кажется, он ревнует к Вольтеру. В свою очередь Вольтер как-то назвал его толстухой-цветочницей.

– Позвольте предложить такой вариант, мадам… – Вольтер сосет перо, его язык постоянно в чернилах. Пауза, а потом мозг гения приходит в движение:

Люблю тебя так искренне и грустно,

Как маргаритки любят и июнь

или небес насыщенную синь —

Так просто, глубоко и безыскусно.

* * *

– Дорогая моя Жанетт! Кузина! – раздается высокий жеманный голосок. Невысокая тучная женщина с пухлыми щечками, подобными двум кускам растопленного сыра, бросается на меня. – Вновь встретиться с тобой, и после стольких лет! Как же благородно ты выглядишь, дорогая моя! И, как всегда, красавица! Я приехала, как только мне сообщил Берни.

Я нерешительно отступаю назад, потом понимаю, что это Элизабет, одна из тех девиц, с которыми я занималась на уроках танцев.

Я оглядываюсь в поисках Берни, но его нигде нет.

– Ты выглядишь обворожительно, дорогая моя, просто обворожительно! – Женщина берет меня под руку и ведет вниз по ступеням террасы, прочь из дома. – Я узнала о том, как тебе повезло, и сама подумала: «Что нужно молодой женщине в такой час, когда она готовится отправиться в приключение? Конечно же, друг. Сердечный друг». И я решила, что стану для тебя сестрой, которой у тебя нет!

Элизабет продолжает лепетать, и я заставляю себя забыть старые воспоминания и сосредоточиться на ее подкупающих словах. В конце концов, прошло уже столько лет. И она совершенно права: в Версале мне понадобятся друзья. Уроки Берни становятся все более сложными, и за всеми льстивыми словами и вниманием скрывается один вопрос, который никто не решается задать: как самозванка сможет выжить в Версале?

Поэтому я позволяю ей взять себя под руку и вскоре уже отвечаю ей, рассказываю о своих посетителях, умело обходя довольно прямые вопросы, касающиеся короля. К тому времени, когда мы возвращаемся назад в дом, мы уже щебечем, как старинные подружки.

На террасе нас встречает Берни, целует Элизабет.

– Вижу-вижу, вы встретили свою дорогую кузину, – произносит он, любуясь Элизабет на расстоянии вытянутой руки. – Графиня д’Эстрад – потомок одной из самых древних фамилий в нашей стране. «Из старинного рода она. В ее венах навсегда течет Франция».

Элизабет наклоняет голову. На ней светло-серое платье в белую полоску. И хотя это не очень красиво, но я замечаю, что эти два цвета отлично гармонируют с цветом ее кожи.

– Мадам д’Эстрад вела жизнь добродетельной затворницы со дня смерти ее супруга в 43-м году, но по моей просьбе она тут же забыла вдовьи одежды и поспешила нам на помощь в нашей миссии.

– У вас есть место при дворе? – вежливо интересуюсь я. Не припомню, чтобы Берни упоминал графа д’Эстрада; он явно был не настолько важной птицей, чтобы говорить о нем на наших уроках.

– Нет-нет, в настоящее время нет, – беззаботно отвечает Элизабет. – Хотя супруг мой бывал при дворе, когда позволял его военный долг.

– Значит, вы не представлены ко двору? – Я сбита с толку. Чем же она сможет мне помочь?

– Элизабет поможет нам реализовать наши планы, – удовлетворенно говорит Берни.

Я смотрю на Элизабет и киваю, все еще ничего не понимая. И тут я ощущаю приступ сочувствия: должно быть, ужасно быть такой некрасивой.

* * *

В разгар лета пришло самое важное из всех писем: о землях и титуле, которые будут мне принадлежать. Титул, благодаря которому меня смогут представить ко двору, титул, который откроет для меня двери королевства.

– Ну наконец-то! – говорит Элизабет. – Хороший титул – это как кусок мыла: оно очищает даже въевшуюся грязь.

Я смеюсь несколько суховато. Элизабет говорит начистоту, весело, но ее слова могут больно жалить. Впрочем, она говорит правду, и ее честность, несомненно, может быть полезна в Версале.

– Маркиза де Помпадур! Восхитительный титул! – Я радуюсь, уже представляя себе, как это можно обыграть в стихах: Помпадур рифмуется со словом «амур»! Любовь! Мой герб – три серебряные башни на лазурном поле. Три башни, чтобы навсегда забыть о рыбе.

– Помпадур… Я знавала дочь покойного маркиза, – признается Элизабет. – Старушка очень остро реагирует на правила приличия, и новость о том, что древний титул ее семьи будет носить человек такого низкого происхождения, точно ее возмутит.

– Имение находится в Лимузен, – добавляет Берни. – К сожалению. Но не бойтесь, моя дорогая графиня… ах, простите меня! Тысяча извинений. Не бойтесь, моя милая маркиза, никто не потребует от вас посещать фамильное имение.

Я улыбаюсь и думаю: «Сегодня утром я проснулась графиней д’Этиоль, жалкий титулишко без исторического шлейфа, однако сейчас я ложусь спать маркизой, с одним из самых древних титулов Франции».

От Луи-Франсуа-Армана де Виньеро дю Плесси, герцога де Ришелье

Брюгге, Австрийские Нидерланды

5 августа 1745 года

Милая моя маркиза!

Позвольте мне поздравить Вас с Вашим новым титулом и положением. Титул маркизы Помпадур – это, конечно же, прекрасно, и любой может теперь посетить имение в Лимузен и заметить тот легкий налет безумия, который был присущ представителям этого древнего рода.

После нашей последней встречи, довольно натянутой, я так и не принес извинения: этим поступком я бы запятнал собственную репутацию, а подобное неслыханно. Но я прощаю Вас и желаю Вам только самого лучшего. И хотя дружба возможна только между людьми равного происхождения, добрые приятельские отношения возможны между представителями различных слоев общества, какими бы низкими и разношерстными они ни были.

Я нахожусь рядом с королем и никогда не видел его таким счастливым. Наши военные победы доставляют ему радость. Хочу подчеркнуть, что наша дружба с ним насчитывает десятилетия, с самого раннего детства. Он считает меня одновременно и отцом, и братом, и кузеном.

Удивительные вещи происходят: в июле – сильный град, родился ягненок с пятью ногами – все признаки того, что мир сошел с ума. Но с чего это я решил утомлять Вас своим посланием, описывая такие пустяки, милая моя маркиза… какое удовольствие называть Вас Вашим новым титулом! Разумеется, у Вас есть дела и поважнее, поскольку я боюсь, что Ваш выход в Версале будет не из легких. Ах, милая моя мадам, с какими испытаниями Вам придется столкнуться! Искренне сожалею, что военная доблесть держит меня здесь на фронте, а не рядом с Вами при дворе.

И позвольте закончить высказыванием, которое мне очень нравится:

Друзья как дыни.

Стоит ли говорить почему?

Чтобы найти преданного друга, нужно перепробовать сотню.

Засим остаюсь Вашим преданным слугой,

Ришелье

Глава тринадцатая

В день, когда меня представляют ко двору, толпа у дверей и вокруг замка просто огромна. Берни решает, кому следует входить ко мне, а кому нет, хотя и заявляет, что будет проще, если котов собрать в стаю. Он уверяет, что такого количества аристократов дворец не видел со времен смерти последнего короля.

– В Библии говорится, что настанет конец света, но кто бы мог подумать, что это случится 14 сентября 1745 года?

– Кто следующий? Моя горничная? Прислуга? Посудомойка? Голодный попрошайка с обочины дороги?

– Это веяние современности, тогда буду молиться, чтобы вернуться в прошлый век.

Парикмахер – высокомерный выскочка, который взирает на меня с плохо скрываемым пренебрежением.

– Она не так красива, как предыдущая, – слышу его громкий шепот, прежде чем он принимается за работу.

Впервые в жизни я пускаю все на самотек и позволяю другим решать; я слишком нервничаю, чтобы трезво рассуждать, не говоря о том, чтобы решать, какую выбрать прическу. Жаль, что в этот самый важный для меня день рядом нет матушки, но она слишком слаба, чтобы ехать сюда из Парижа. Мне следует положиться на Элизабет и остальных, чьих имен я уже и не вспомню.

От короля приходит короткая записка: «Мужества – шампанское потом!» Я улыбаюсь и прикусываю губу. Мы не виделись с ним несколько дней, внутри меня кипит нетерпение в ожидании сегодняшней ночи, когда я окажусь в его объятиях и весь этот ужас будет позади. А завтра я войду в мир женщиной, которой открыто оказывает внимание король.

Меня будет представлять стареющая принцесса де Конти, внучка покойного короля. Она сидит в углу комнаты, вся так и сочится неприязнью. Она задалась целью повторять мне снова и снова, что пошла на это унижение только потому, что король обещал оплатить ее карточный долг. Мне вспомнились слова дядюшки Нормана, вращающаяся золотая монета как символ власти денег над теми, кто полагает, что «голубая» кровь и происхождение возносят их выше таких мелких забот.

– Я была на балу в замке де Вилль в Париже, но что-то не припоминаю, что вас там встречала, – говорит принцесса. Она смотрит на меня с грозной укоризной.

Я в ответ лишь улыбаюсь, когда парикмахер в очередной раз тянет меня за волосы. Что-то шипит у него в щипцах, но я не отваживаюсь посмотреть.

– Бал был ужасен, ужасен! Такие грубые люди, они столпились у столов и не давали мне пройти, хотя я хотела всего лишь взять кусочек апельсинового пирога. – Она смотрит на меня своими поросячьими глазками и продолжает: – Даже когда о моем приезде объявил дворецкий, никто не позволил мне пройти. Я бы сказала, что никто даже не пошевелился. Вот скажите, почему ваши люди такие грубияны? А?

– Вероятно, они просто не знали, кто вы, – негромко предполагаю я.

– Как они могли не знать, кто я такая! – пыхтит она, неистово обмахиваясь веером, так что все ее три подбородка неодобрительно покачиваются. – Я же сказала вам, что меня объявили! Какая дерзость! А потом один из них, одетый в какое-то тряпье, сказал, что если я принцесса де Конти, тогда он принц де Понти. От одного воспоминания об этом я едва чувств не лишаюсь. Мари! Роза! Нюхательную соль, немедленно!

– Только посмотрите, что вы сделали с моей сестрой! – восклицает мадемуазель де Шаролэ, качая головой. Это опасная женщина, толстый слой пудры и платье безумных оттенков лавандового. Ее тихий голос, похожий на девичий, так и клеймит меня позором.

Принц де Конти, сын старухи и нынешний глава этой влиятельной семейки, приезжает, чтобы прочитать матери нотации о непристойности того, на что она согласилась. По его словам, она пятнает несмываемым позором всю их семью, сопровождая буржуазное ничтожество. Принц с выпученными голубыми глазами может противопоставить габаритам своей матушки только рост, он сутул и флегматичен. Ко мне он даже не обращается. Каждым своим жестом, каждым движением он говорит мне, что я ничто. Я же думаю: «Ничего, ничего, скоро вы все меня полюбите».

Наконец-то мне уложили волосы, портниха подогнала на мне платье, в котором меня представят ко двору: тяжелая ткань струится серебром с позолотой, обручи такой ширины, что и руками не обхватишь.

– Не дергайтесь, – резко бросает принцесса, когда мне зашнуровывают корсет. – А то подумают, что вы раньше никогда не носили дворцовых нарядов.

– Так и есть, – негромко отвечаю я, когда жесткий корсет сжимается вокруг меня, как клетка с прутьями, невидимая тюрьма. Я наклоняю голову: через несколько часов все закончится. Я загибаю пальцы: два, максимум три часа.

– Прекратите загибать пальцы! – рявкает принцесса. – Это же не личинки!

Чтобы расчистить путь сквозь толпу, когда мы медленно шагаем к королевским покоям, нужна целая армия слуг Конти. Я не смотрю ни налево, ни направо, стараюсь, чтобы выражение лица оставалось нейтральным. Походка моя идеальна, маленькие скользящие шажки; наклон головы, который лишь подчеркивает жемчуга и серебристые нити, филигранно уложенные в моих волосах. На моей стороне сила молодости и красоты, и я точно знаю, что однажды все они меня полюбят.

– Буду рассказывать это нашим внукам – о том дне, когда мы видели, как дочь торговца рыбой представили ко двору!

– Ее отец не торговец рыбой, это лишь неудачная фамилия. Он мясник, по-моему, или сын мясника.

– А в чем разница? Дочь плательщика податей, они все одинаковые.

Мы входим в королевские покои, меня объявляют: «Маркиза де Помпадур». Я делаю реверанс королю, но он выглядит жалко и что-то бормочет – не могу разобрать. В этот сентябрьский день в помещении жарко, как в аду, и я понимаю, насколько это трудно. Все, что заставляет короля ощущать неловкость в присутствии придворных, для него настоящее испытание. Слишком рано я сдаюсь, находясь рядом с покоями королевы. Наше изысканное шествие продолжается, как продолжается и злобное шипение вокруг нас:

– И вся эта суета ради пустого места. Как будто на следующий год кто-то вспомнит ее имя!

– Не браните меня, Изабелла, но я должен признать, что едва ли возможно быть красивее.

– Быстрее, Серафин, пойдем по восточной лестнице, может, нам удастся попасть в покои дофина раньше остальной толпы. Пусть мы не увидим королеву, но посмотреть на его реакцию намного интереснее.

Королева принимает меня любезно и даже спрашивает о нашей общей знакомой из Парижа. Благодаря ее неожиданной доброте, страхи мои развеиваются, и предо мной предстает будущее – счастливое и безоблачное. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы услужить ей. Мы, возможно, даже подружимся! Я взмываю в облака.

Дофин с супругой разбивают мои забрезжившие надежды, как яйца об пол. Они холодны и молчаливы, а когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, вижу в отражении зеркала, как дофин показывает мне язык, словно обиженный ребенок.

Глава четырнадцатая

– У нас начался медовый месяц, дорогая моя, – говорит Луи.

Он хочет отнести меня на руках по ступенькам, как поступают итальянцы, но этикет требует, чтобы эту роль взял на себя дворецкий. Луи полагает, что ему это не понравится. Вместо этого мы входим под мраморные своды Шуази рука об руку, смеясь, как дети.

После представления ко двору мы уединяемся здесь с небольшой группой гостей. Луи говорит, что это мой шанс ближе познакомиться с теми, кто сыграет важную роль в моей жизни. С кем-то я была знакома и раньше, включая Элизабет и герцога д’Эйена. Остальных я встречаю впервые: льстиво услужливого маркиза де Гонто с амблиопичным[5] глазом; красавицу-графиню де Ливри и очень элегантную Франсуазу, вдовствующую герцогиню де Бранка, которая, как это ни сбивает с толку, является внучатой мачехой Дианы де Лорагэ. Франни, как вскоре я начинаю называть его, прислуживает принцессам Генриетте и Аделаиде – двум старшим дочерям короля. Это высокая элегантная дама, лет на десять старше меня, с мраморно-бледной кожей и длиннющим носом; ее движения изящны, но апатичны.

– Восемь месяцев, – шепчет она мне во время ужина. – Восемь месяцев замужем за старым герцогом, а потом – раз! Слишком много пряной редиски на ночь… и он, как это ни печально, покинул нас, оставив меня герцогиней. Пусть и вдовствующей, но тем не менее – очень удачное стечение обстоятельств. – Она смотрит на меня, удивленно приподняв одну бровь в ожидании ответа.

Я заливаюсь смехом и с этой самой минуты знаю, что приобрела друга и союзника.

Внучатая падчерица Франни, Диана, герцогиня де Лорагэ, тоже ужинает с нами. Она не такая уж и толстая, как поговаривали, и хотя мне нравится ее смех и легкость общения, меня тревожит то, что взгляд короля временами задерживается на ней. Вероятно, слухи о том, что она когда-то была его любовницей, соответствуют действительности. Я с изумлением признаюсь себе, что, несмотря на то, что еще до конца не знаю короля, уже понимаю, что как мужчина он привередлив.

Днем Луи охотится, и теперь я часто сопровождаю его там, где раньше бродила и мечтала. Когда наши дорожки пересекаются с экипажами местной знати, которая жаждет поприветствовать короля, я думаю: «Как же странно, что и я раньше была среди них, с завистью взирая на этот волшебный близкий круг». Но теперь я здесь.

По вечерам мы ужинаем и играем в игры, но счастье мое бывает полным, когда день подходит к концу и мы можем остаться одни.

– У тебя идеальная грудь, – говорит Луи, восхищаясь и словно обозревая собственное творение. – Как бы мне хотелось иметь чашу такой же формы! Я бы пил из нее только лучшее шампанское. Мы должны сделать слепок.

– Горячий воск мне на грудь – какой ужас!

– Небольшая плата в поисках совершенства.

Я смотрю на него в восхищении. Дофин еще не вступил в брачные отношения с этой ужасной дофиной – отчасти всему виной ее рыжие волосы и веснушки, – но отца его в подобном не упрекнешь. Луи всегда пылок и готов к усладам; часто мы занимаемся любовью три-четыре раза за ночь. Хотя занятия любовью и не вызывают во мне естественного вожделения, которое воспевают поэты, – должна заметить, что поэты в основном мужчины, наверное, эти удовольствия доступны исключительно мужчинам? – но я обожаю находиться в его объятиях, мне нравится доставлять ему удовольствие, которое он явно от меня получает. Он восхитительный человек, двадцать раз за день я благодарю Бога и небо за то, что он принадлежит мне.

Он проводит руками по моей спине.

– Ни одного изъяна, ни единого. Ты подобна богине, которую сотворили из самого совершенства, и только для меня. Может, ты еще и бессмертна? Нет, подожди, мне кажется, я заметил веснушку под правой подмышкой. – Пальцы его замирают, он щекочет меня в том месте.

Я беру его руку и кладу на маленький шрам на своем плече; он нежно его целует.

– Один крошечный шрамик, дарованный богами, чтобы напомнить нам, что мы люди. Что случилось?

– Упала на острый край резака для фитилей и сильно порезалась. Мне было лет пять.

– Резак для фитилей? А что это?

– Ах, месье, вам еще многому придется научиться. Боюсь, вас слишком избаловали. – Я наклоняюсь ближе и дышу ему в ухо, как будто собираюсь поведать величайшую тайну: – Резак для фитилей предназначен для того, чтобы обрезать фитили в свечах, обрезать до нужной длины, чтобы она горела определенное время.

– Вот как! – шепчет в ответ король. – Ты настоящий оракул, который каждый день раскрывает все новые тайны.

Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает меня. Такое настойчивое проявление чувств, конечно, льстит, но временами подавляет.

Однако недели не прошло, как король заскучал и стал более раздражительным. Ему не нравится квартет виолончелистов, которых для нас пригласил распорядитель «Menus Plaisirs»[6]. В Версале подобными развлечениями ведает первый камер-юнкер – самый престижный из всех титулов, который передается лишь кому-то из четырех наиболее знатных аристократических семей. В этом году – слава Богу, что год уже заканчивается, – это звание носит герцог де Ришелье, но его с нами в Шуази нет, и я не уверена, кто здесь за это отвечает. Всю первую часть Луи зевает, а потом громко жалуется, что он должен весь вечер слушать их пиликанье.

– Эта музыка испортит мне всю охоту, – ворчит он, поджимая губы и отводя от меня взгляд. Его спутники держатся поодаль, и по их молчанию я понимаю, что они привыкли к таким вспышкам.

– Тогда мы должны придумать что-то другое, чтобы развлечь нас! Никто не заставит нас их слушать.

– Знаете ли, – протягивает Луи, ударив рукоятью кнута по охотничьим сапогам, – все уже решено и…

– Чепуха! Мы должны слушать только то, что нравится, никто не может навязать нам глупые обычаи, если мы того не хотим.

Луи смеется несколько хрипловато. Я не знаю, злится он на меня, или на распорядителя, или на весь окружающий мир в целом. Полагаю… надеюсь? Что злится на распорядителя.

– В моем мире правят традиции.

Я смотрю на него, не зная, что сделать и что сказать. Он ведет себя несколько по-детски, но, конечно, я стану его уговаривать.

Он вздыхает и отворачивается.

– Поступай как знаешь, дорогая, – отвечает он и жестом приказывает конюху привести лошадь.

Он садится верхом, потом со злостью пришпоривает коня и галопом уносится в облаке пыли и недовольства. Остальные придворные и сопровождающие седлают своих коней, и я остаюсь одна – обдумывать его последние слова.

«Поступай как знаешь»? Значит ли это, что я могу отменить концерт вопреки приказу распорядителя? Берни говорил: «Не соблюдать правила этикета ради выгоды – допускается, не соблюдать их по незнанию – варварство». К сожалению, Берни в Шуази нет, а Элизабет, мне кажется, не знает.

Я бреду назад из конюшни к замку и на террасе, выходящей на Сену, натыкаюсь на Диану, герцогиню де Лорагэ. Она смакует блюдо с жареной гусиной печенкой с миндалем, которую подавали вчера к ужину.

– Я послала слугу на кухню с приказом – остатки приберечь на потом. Воротит от одной мысли о том, что этим будут наслаждаться толстые кухарки. – Диана жестом приглашает меня составить ей компанию, я сажусь на каменную скамью рядом с ней.

Стоят последние теплые денечки перед приходом холодов, сегодня почти так же жарко, как в августе. Я размышляю над тем, что нужно помыть голову и высушить ее до захода солнца, до того как мужчины вернутся с охоты.

– Хотите кусочек? – предлагает Диана. – Мне кажется, что печенка стала еще вкуснее. Смешно, верно, как определенная еда лишь выигрывает, если немного постоит? Как с возрастом люди и вино, да… вино больше, чем люди. И сыр, конечно же. И кое-какое мясо, как эта печенка, например, и курица, это что-то…

– Отсюда открывается замечательный вид, – говорю я, чтобы остановить этот словесный поток. Внизу сада безмятежно течет Сена, теплое солнце и осенние листья отражаются в воде.

– Н-да. Наверное.

– Милая мадам, мне нужен ваш совет, – дерзко начинаю я. Мы еще не стали близкими подругами, и я сомневаюсь, что когда-либо станем ими, но она хорошо знает короля. Возможно, слишком хорошо.

– Совет? Маркиза, у вас очень красивое платье. Я обычно не люблю вышитых птиц – они меня злят, – но узор на вашей шали просто изумительный. Напоминает мне ту шаль, которая когда-то была у меня, хотя куда она потом подевалась, я сказать не могу.

– Благодарю, мадам. Я велю портнихе прислать вам отрез ткани, если вы пожелаете. – Диана облачена в великолепное, бледно-желтого цвета платье с пятном горчицы на рукаве. Я делаю глубокий вдох. – Я бы хотела спросить у вас совета, как развлечь короля.

Кусок печенки выпадает изо рта и падает на юбку.

– Развлечь? – Диана явно испытывает неловкость.

– Да, чтобы он не скучал, – осторожно уточняю я. – По вечерам.

– Ну… – Диана берет себя в руки, тщательно пережевывает, избегая моего взгляда. – Ну, он любит… что же я хотела сказать? Смешно, слова редко меня подводят. Он любит… он любит устраивать… устраивать…

– Балы? – подсказываю я, когда Диана кладет еще один кусочек печенки себе в рот.

– Да. – У Дианы такой вид, как будто она напряглась вопреки всем условностям. Неужели она подавилась? «Какая странная женщина!» – уже не в первый раз думаю я.

– Значит, король любит балы и подобного рода развлечения. Балы-маскарады?

– Что? – переспрашивает в смущении Диана.

Неожиданно я понимаю, о чем она подумала, когда я задавала вопрос.

– О, мадам! Я имела в виду совет не в исключительно… личных вопросах. – Я ощущаю, как заливаюсь краской стыда; Диана тоже красная, как помидор, и смеется. – Я имела в виду развлечения… по вечерам… до того, как лечь спать! Пьесы и тому подобное. Концерты.

Диана вздыхает с облегчением:

– Ну конечно же, мадам, конечно же. Вы не стали бы задавать мне… непристойных вопросов. Я хочу сказать, что я знаю ответы, но длилось это недолго… лишь время от времени… а с тех пор, как появились вы… нет, о господи, нет, разумеется… Да. Так он любит театр. И песни. Иногда глупые игры. Марианна пыталась пристрастить его к литературным вечерам, обсуждению книг, но ему такое пришлось не по душе.

– Вот как! Очень интересно. Благодарю. – И хотя я рада, что мы вновь нащупали твердую почву в нашем разговоре, я все гадаю, все ли с ней в порядке: иногда кажется, будто она что думает, то и говорит. Невероятно.

– Марианна была очень умна, она всегда заставляла его смеяться, она была чрезвычайно остроумна. Не думаю, что вы так же остроумны, хотя явно очень милы… Он любит смешные истории, вы наверняка знаете массу историй о… о буржуа? Мне кажется, они веселые, хотя наши адвокаты большей частью противные люди… всем известно, что буржуа на самом деле «бур-бур-жуа». – Она смеется собственной глупой шутке, потом как ни в чем не бывало кладет последний кусочек гусиной печенки в рот.

Я уже жалею, что затеяла этот разговор; стоит откланяться и уйти, если я хочу вымыть голову и высушить волосы до захода солнца. Я пользуюсь шансом, потому что иногда риск оправдан, наклоняюсь ее обнять, избегая ее грязных пальцев и того места, куда упал и продолжает лежать кусочек печенки.

– Дражайшая моя герцогиня, – говорю я, – надеюсь, мы подружимся!

– М-м-м, – улыбается в ответ Диана, но меня не обнимает.

* * *

В Шуази меня застает самое страшное из известий и разрушает нашу идиллию. Я возвращаюсь в Париж, чтобы проститься с матушкой, которая умирает холодным декабрьским днем, оставив нас с Норманом безутешными. Как жестоко забрать ее именно сейчас, после стольких лет любви и поддержки! Как жестоко лишить ее возможности насладиться моим триумфом, разделить те щедроты, которые я принесу своей семье.

Цыганка сказала: три великих потрясения. И я не сомневалась, что это первое из них.

Луи само сочувствие, он запрещает мне возвращаться из Парижа, пока я полностью не оправлюсь от скорби. Но я сомневаюсь, что это время когда-либо вообще наступит, поэтому вскоре после Нового года я вытираю слезы и скачу назад в Версаль, по заснеженной равнине, покрытой льдом, как и мое сердце.

Со мной возвращается и Норман, я еще никогда не видела его таким потерянным. Он займет новую должность генерального директора королевских строений, и я знаю, что его присутствие в Версале станет для меня утешением. По дороге мы проезжаем мимо скорбящей процессии облаченных в черное монахов, потом слышим звон колоколов, который разносится по деревне.

– Кто-то умер или родился, – говорит внезапно постаревший Норман, он кажется таким хрупким под всеми этими мехами. Потеря матушки стоила ему полжизни. – Альфа и омега нашего существования.

Завтра я должна вытереть слезы, высоко поднять голову и занять свое место в Версале рядом с мужчиной, которого люблю, на великой сцене, где начнется моя настоящая жизнь, где исполнятся все мои мечты.

Действие II. Маркиза

Глава пятнадцатая

– А что на стенах? – интересуется Коллен, человек, который ведает все разрастающимся хозяйством.

Вместе с любовью короля я теперь получила и путы, которые связывают свободу любой влиятельной женщины. Моей первой камер-фрау становится Николь, дальняя родственница по маминой линии, обладающая достойными и сдержанными манерами. Еще у меня в услужении находятся несколько женщин, которые помогают мне с туалетом, гардеробом и другими ежедневными нуждами, а также собственный повар, капеллан, дворецкий и множество других слуг.

Я окидываю взглядом красивые бело-голубые панели моих новых покоев, обрамленные изящной позолотой. Комната по-своему очаровательна, но здесь необходимо все поменять. Я не могу не думать о ее предыдущей хозяйке и понимаю, что и Луи тяжело о ней вспоминать.

– Бледно-зеленые, – отвечаю я, вспоминая свою любимую комнату в Шантемерль. – С акцентом серого.

Коллен машет рукой, и торговец мануфактурой выходит вперед с кучей образцов материи.

– Нет-нет, – возражает Элизабет, которая сидит в углу и обмахивается веером. – Я бы выбрала светло-горчичный. У меня есть платье, которое я могла бы одолжить вам для вдохновения.

– Вот эта, – выбираю я атласную парчу, расшитую серыми и белыми цветами на нежно-зеленом фоне. Я не обращаю внимания на Элизабет; у нее просто нет вкуса и чувства цвета. – Это для портьер, а этот цвет сюда на стены, у виноградника. Как называется этот цвет?

– Волшебный мох, мадам.

– Отличный выбор! – восклицает Берни. – Волшебный мох – какое прекрасное название! – У моего наставника по этикету тоже изысканный вкус; мы шутим, что он знает старшинство как принцев крови, так и цветов радуги.

– А обивка? Такого же цвета? – уточняет Коллен.

– Нет, – качаю я головой. Какого-то другого, неожиданного. – Бледно-голубого, – решаю я. – Тоже с оттенком серого.

Торговец мануфактурой изумленно поднимает бровь.

– Немного мрачновато, мадам, вам не кажется? Могу я посоветовать более насыщенные цвета для обивки, красный или глубокий розовый? У меня есть ткань прекрасного оттенка, который я называю «убежденность». Она отлично объединяет в себе эти два цвета.

– Нет. – Мне хочется ощущать себя как будто погруженной в прохладные воды озера, купающейся в рассветном сиянии. – Бледно-серо-голубой для обивки. И я бы хотела поставить шесть… нет, десять… ваз цвета морской волны. Высоких, до самых окон, и каждый день наполнять их… – Я задумываюсь, потом щелкаю пальцами, брови Коллена едва не вылезают со лба – больше не стану щелкать пальцами… – Букетами бруний. Они такого восхитительного серебристо-серого оттенка.

В разговор вмешивается Берни:

– Столько цветов внутри, такая странная идея. «Цветы нас радуют в саду. А не средь душных стен». Не уверен, что это уместно. А если в них поселятся пауки?

– И что? – смеюсь я. – Неужели правила этикета запрещают ставить в помещении цветы? Или их нужно убирать со стола, когда входит графиня?

– О, милая моя, не стоит ерничать, не стоит ерничать! – Берни тяжело опускается в кресло, достает огромный желтый носовой платок в тон его шейного платка и легонько промокает лоб.

Коллен кланяется.

– Велю оранжереям немедленно запастись брунией.

И хотя в глазах у мужчин мелькает тень сомнения, они выполняют мои приказания. Да и какое это имеет значение: если я ошиблась в декоре, просто все вновь переделаю. Я вкушаю первые плоды власти, которая пьянит даже больше, чем любовь. Неожиданно деньги кружат голову, и я решила, что буду тратить их, много-много денег, чтобы создать красивую жизнь для себя и короля.

* * *

Луи спешно преодолевает лестницу и входит в мой салон. В те дни, когда это позволяет распорядок, он приветствует меня после службы, потом заглядывает после обеда перед охотой, уклоняясь от того, что он называет «утомительными пустяками власти».

– Дорогой, как приятно вас видеть. – Мы виделись всего пару часов назад, но когда мы не вместе, внутри у меня все переворачивается и охватывает странная тревога.

Придворные неохотно покидают комнату, все надеются на помилование в последнюю минуту. Но король хочет видеть только меня, поэтому и ждет нетерпеливо у каминной полки, вертит в руках пару розовых фарфоровых уток. Когда все выходят, мы обнимаемся, он страстно меня целует, потом падает в свое любимое кресло.

– Орри, – жалуется он, имея в виду министра финансов.

Я глажу его по спине, ласкаю шею, наклоняюсь и вдыхаю чувственный аромат мускуса от его парика.

– В чем дело, дорогой? – бормочу я.

– Как же хорошо. Ришелье всегда уверяет, что нет ничего, что нельзя было бы излечить поглаживанием.

Я заливаюсь краской и тянусь за колокольчиком, звоню, пока Луи продолжает свои сетования.

– Орри такой упрямец, такой упрямец! – жалуется он. – Война требует денег! Как еще нам победить австрийцев? Только если Господь ниспошлет землетрясение и раз и навсегда с ними будет покончено.

Входит дворецкий с двумя блюдами: на одном – пирог с голубем, на другом – несколько кусков холодца из зайца. Луи указывает на холодец, и слуга накрывает небольшой столик. В те дни, когда он не участвует в торжественных трапезах, Луи любит немного перекусить здесь, со мной. Сегодня он, по-видимому, не голоден. Я пристально разглядываю его, но изо всех сил стараюсь скрывать свой взгляд: публичная жизнь привела короля к боязни, что на него всегда все смотрят.

Пока он ест, я развлекаю его сплетнями.

– Знаете, бедный аббат де Руан неожиданно преставился вечером во вторник, когда обедал в доме Фонтенеля в Париже. Фонтенель только-только получил лучшую раннюю спаржу и, будучи гостеприимным хозяином, сердечно предложил аббату выбрать, как ее приготовить: на сливочном или растительном масле.

– М-м-м… – Луи наслаждается холодцом из зайца; я должна не забыть похвалить своего повара и велеть приготовить его еще раз.

– Аббат выбрал растительное масло, что несказанно расстроило Фонтенеля, так как он предпочитает спаржу на сливочном масле. Но он не мог отмахнуться от желания гостя, поэтому велел повару половину спаржи приготовить на растительном, а вторую половину на сливочном масле. Как стало известно, мужчины перед ужином потягивали спиртное, и вдруг аббат свалился замертво от паралича – не успев и глазом моргнуть, как остроумно заметил Вольтер. Фонтенель тут же вскочил с кресла, перепрыгнул через тело приятеля и бросился на кухню, надеясь вопреки всему, что еще не поздно, с криком: «Готовьте всю на сливочном! Всю на сливочном!»

Луи залился смехом, а потом поинтересовался, подадут ли сегодня на ужин спаржу.

– Обязательно, милый мой, – обещаю я, радуясь тому, что ему понравилась моя история. Король нередко отпускает комплименты моему, как он это называет, «парижскому остроумию»; и когда он меня превозносит, в глубине души я смеюсь над Дианой и ее едкими словами о «бур-бур-жуа».

– Ты прекрасно выглядишь, – произносит король, покончив с зайцем. Я в бледно-желтом платье в тон примул, огромные букеты которых стоят по всей комнате. Он не замечает этой моей уловки, но общий эффект ему нравится.

По выражению его лица я понимаю, что он приходит в возбуждение. Я тут же предлагаю ему блюдо с лимонными конфетами, которые идеально дополняют и цветы, и мой наряд, и еще немного сплетничаю о маркизе де Гонто, который и принес сегодня утром конфеты. Я и сама хочу угоститься конфеткой, но тут же понимаю, что могут быть нежелательные последствия.

– Свою конфетку я приберегу, – говорю я. – Время, проведенное с вами, дарит истинную сладость.

На прошлой неделе он настоял на том, чтобы заниматься любовью на ковре, на мягком ковре Обюссон, на котором была изображена пасторальная сцена семи оттенков зеленого. Мне потом непросто было объяснить Николь, что это за пятна на лице пастушки и почему следует немедленно отправить ковер в чистку.

– Сегодня вечером, дорогой, у меня сюрприз, – пытаюсь я отвлечь его.

Луи очень любит сюрпризы, и я быстро овладела искусством устраивать для него маленькие неожиданности и развлечения. В этом году первым камер-юнкером стал герцог де Дюра, а он и рад меня слушать. Иногда я со смехом вспоминаю пылкие признания Дюра в те годы, когда я жила в Париже. А что теперь? Не зря говорят: близость короля превращает в евнухов даже самых беспутных развратников.

– Поведайте мне немедля! – надувает губы в притворном негодовании король.

– Чуть позже, любовь моя: это же сюрприз. Не будьте таким любопытным. – Я уже заметила, что Луи нравится, когда я время от времени браню его; я повинуюсь его желанию, но только отчасти. – Обещаю, вам понравится.

Он нежно улыбается мне:

– Милая моя, что бы я без тебя делал? Ты так отлично потрудилась, просто великолепно, чтобы устроить здесь, в Версале, для себя, для меня уютное гнездышко. – Он тянется к моей груди, я делаю вид, что думаю, что он тянется за конфетами, блюдо с которыми я ему с улыбкой протягиваю.

– Я знала, что вам понравится! – весело восклицаю я. – Гонто уверял меня, что ему их рекомендовал аптекарь, как для лечения, так и для развлечения. Но теперь вернемся к работе, а то вы такой же ленивый, как и глаз у Гонто.

Он с видимой неохотой встает и сдавленно усмехается, когда я толкаю его к двери. Я целую его на прощание, но не слишком пылко; еще несколько поцелуев, и мы вновь окажемся на ковре. А у меня нет желания перед обедом снова укладывать волосы, да и к тому же не хотелось давать министрам повод ворчать.

Когда он уходит, я опускаюсь на диван, лежу, глядя в потолок. Я решила избежать традиционных небесных сюжетов, поэтому херувимов забелили, ожидая моих дальнейших инструкций. От херувимов остались лишь едва заметные очертания, и по какой-то причине они теперь напоминают мне лес зимой. Я бы часик вздремнула, лежа прямо здесь, на диване: жизнь моя становится довольно утомительной. Но долго мне отдохнуть не удастся.

– Николь! – зову я, и девушка появляется из левой передней. – Кто-то из слуг проверил вместе с месье Ришаром, готова ли спаржа, хватит ли ее, чтобы подать к столу? Если нет… отошли Жерара в Париж, он как раз успеет съездить за ней и вернуться вовремя.

За пределами уютного кокона моих покоев гудит, жужжит и мурлычет Версаль. Я уже становлюсь похожей на Луи: мне претит все публичное и церемониальное, я предпочитаю оставаться в своих покоях в окружении друзей. Но я должна рисковать и показываться на публике, и когда я все же выхожу, окружающие слишком часто бывают грубы со мной.

В более демократичной атмосфере парижских салонов придворные аристократы относительно учтивы, но здесь, в своей среде… я никогда не встречала более грубых, заносчивых и ограниченных людей. Их едкие колкости в мой адрес звучат в чопорной атмосфере дворца разноголосым греческим хором.

– Понять не могу, почему король продолжает есть рыбу, ведь пост уже закончился, – услышала я вчера. На прошлой неделе я ступила на камень, а он оказался таким скользким, что я едва не свалилась в фонтан «Ящерица». А потом несколько дней при дворе только и разговоров было о том, что я решила вернуться в свою родную водную стихию.

Я не ожидала, что меня здесь примут с распростертыми объятиями, но подобный шквал враждебности озадачивал. Позже я поняла, что они полагают, что я всего лишь преходящее увлечение, простая интрижка, а не любовница. Зачем понапрасну расточать любезности на того, кого скоро и след простынет?

Я с грустью думаю о том, что у меня есть враги, настоящие враги; мужчины и женщины, которые ненавидят меня за мое происхождение, за мое влияние на Луи, за то, что я – это просто я. Осознавать это неприятно, но ничего не поделаешь. И негоже из-за этих помех расклеиваться, как переваренная лапша.

От императора Китая прибывает подношение французской короне. Луи заверяет меня, что подарок послали задолго до того, как меня представили ко двору: пара грациозных красно-золотых рыбок – ничего красивее я никогда не видела. Китайский посланец уверяет, что рыбками следует любоваться, а не есть, и это лишь утвердило двор во мнении, что китайцы – варвары. Я просто обожаю этих рыбок, и у меня есть на примете пруд, чтобы они могли размножаться. Я выписываю огромный аквариум, который ставлю на каминную полку. В нем рыбки невозмутимо плавают себе среди камней и водорослей, безучастные к бедам и горю внешнего мира.

От Франсуа Поля Ле Нормана де Турнема

Генерального директора королевских строений

Улица Сен-Оноре, Париж

10 мая 1746 года

Милая моя Ренетта!

Не забивай свою головку тем, что придворные не отвечают на все твои попытки. Ты не в силах управлять ни их сердцами, ни их мыслями, особенно это касается министров, которые так и стремятся дискредитировать любого, к кому прислушивается король. А их ненависть к тебе легко объясняется твоим происхождением.

Морпа, министр военно-морского флота, само воплощение зла, объявил себя ненавистником всех любовниц. А еще он ужасный сноб, несмотря – а может быть, и вопреки – на своих собственных не слишком достойных предков. Аржансон, военный министр, очень коварен, но пользуется доверием короля. К счастью, этот павлин Ришелье сейчас во Фландрии с войсками, и, хотя принц де Конти ищет место в совете, король ему отказывает и его влияние сведено к минимуму. После смерти кардинала Флёри три года назад король так и не выбрал премьер-министра, и все его министры наперебой стремятся занять эту должность.

Короля окружает множество фальшивых друзей и советчиков. Ренетта, ты предлагаешь королю величайший подарок из всех: искреннюю любовь и дружбу. И не тревожься, его любовь оградит тебя от козней этих мелочных людишек.

Во вторник я вновь буду в Версале, чтобы проследить за ремонтом Мраморной арки. Руже передал мне твои мысли насчет новой материи для зимней обивки королевской мебели. Я полностью согласен и сразу же по возвращении передам твои пожелания.

Нежно обнимаю,

Норман

Глава шестнадцатая

Я ем уже пятое маринованное яйцо и подумываю над тем, чтобы съесть шестое. А может быть, лучше варенье из айвы? Я улыбаюсь и глажу свой живот. И хотя еще не время, я клянусь, что уже ощущаю едва наметившуюся округлость. Если родится девочка, я назову ее в честь своей мамы – Мадлен. Но родится не девочка, обязательно родится красивый мальчик, вылитый отец.

Этим летом Луи вновь отправляется на войну. Дофина, несмотря на свою внешность и некие сложности со стороны супруга, тоже ждет ребенка. Мой Луи вскоре вернется, поскольку король должен присутствовать при рождении будущего короля Франции.

А пока он каждый день пишет мне письма, а я пишу ему в ответ. И еще я веду переписку с преподобным маршалом Саксонским, командующим королевской армией, с которым мы стали добрыми друзьями. Иногда истинно высказывание, что враги моих врагов – мои друзья. И я нахожу поддержку среди тех, кто ненавидит Аржансона, или Морпа, или Ришелье. А поскольку взаимная ненависть – обычное дело в Версале, то перечень моих друзей с каждым днем все растет.

Перед отъездом Луи преподнес мне подарок – замок Креси, очаровательное поместье с видом на небольшую речушку. Несмотря на то, что многие настаивают на приглашении, я не хочу, чтобы злые языки придворных осквернили мое тайное убежище. Здесь принимают только Элизабет, Франни, Берни, герцога де Дюра, маркиза де Гонто и еще пару близких друзей Луи.

В самом центре замка в Креси располагается прекрасный восьмиугольный салон. Здесь великий Буше[7] разрисовывает восемь больших панелей сценами с изображениями музицирующих, танцующих, скачущих в саду детей, а я наблюдаю за его работой, за написанием сияющих радостью детских лиц, которые приветствуют меня со стен.

Последний король признал многих из своих детей, и эти новые принцы крови разрушили установленную иерархию титулов и тем самым вызвали множество потрясений. Отголоски этих потрясений, как поведал мне Берни трагическим тоном, который он приберегает исключительно для величайших нарушений этикета, ощущаются и по сей день.

Мой Луи непреклонен: он никогда ничего подобного не допустит, поэтому и не признал отцовства графа де Люка, его внебрачного сына от Полины де Винтимиль. Но я сомневаюсь, что он любил Полину так же, как он любит меня, поэтому совершенно естественно, что он захочет признать наших детей. Они будут иметь титул принцесс и принцев крови, и к ним будут относиться с должным почтением, они сделают блестящие партии. И, разумеется, моя дорогая Александрина тоже удачно выйдет замуж. На самом деле я полагаю, что она составила бы отличную партию графу де Люку, которому сейчас уже пять лет: моя дочь выйдет замуж за сына Луи.

На третьей панели, на той, на которую падает свет послеполуденного солнца, Буше рисует малыша с восхитительными каштановыми кудряшками, в красном бархатном костюмчике. Малыш держит под уздцы пони. Я решила, что этот малыш – наш с Луи первенец, и я с удовольствием наблюдаю, как он медленно оживает под кистью художника в окружении своих будущих братьев и сестер.

* * *

День стоит знойный и слякотный. Местность ниже Креси болотистая, и лютуют москиты. Мы с садовником, стоя на террасе, планируем, как разбить сады за замком. Берни с Элизабет следуют за мной, Элизабет постоянно жалуется на насекомых и жару, Берни идет, вихляя, в новых туфлях, которые он намерен разносить до возвращения в Версаль.

– Мадам, я предлагаю снести эту деревню, – говорит месье д’Исл, мой садовник, указывая на несколько домов вдалеке.

– Ой нет, нельзя. – Я шокирована его предложением.

– Милая моя маркиза, почему нельзя? – удивляется споткнувшийся о булыжник Берни, который с трудом удерживается на ногах, чтобы не упасть. – Прекрасное предложение. Если деревеньку и эти уродливые… хибары – я не знаю, как еще их назвать, – передвинуть, тогда откроется вид на реку и можно будет беспрепятственно наслаждаться закатом, чтобы не мешали… как еще назвать эти строения? Конечно же, домами не назовешь. Коровники? Как называются строения, где живут коровы?

Я колеблюсь.

– Подобная перестановка. Люди…

– Жанна, не думайте о мелочах. Вы должны научиться думать, как врожденная аристократка, соответственно своему статусу и положению, – раздается мелодичный голос Элизабет. – Вы должны научиться величию. Думать о подобных мелочах – ниже вашего достоинства. Ой, пошла прочь, муха! Неужели они летают парами?!

Я смотрю на домики вдали; несмотря на жару, из одного клубится дымок. Но что правда, то правда – если их убрать, вид будет намного лучше. Все же стремятся к идеалу, разве нет?

– Отлично, тогда уберите их, – бормочу я д’Ислу, который одобрительно кланяется.

Мы продолжаем прогуливаться по террасе, чтобы посмотреть, как продвигается строительство каменной лестницы, которая ведет к реке. Белый известняк из Лимузена, на каждой ступеньке лестницы вырезаны волны и рыбки.

– Я спущусь и поднимусь два раза. Смотрите на меня, – говорит Берни, решительно направляясь вниз. Мы смеемся над его покачивающейся походкой, а он, еле спустившись, сдается и скидывает неудобные туфли, красные каблуки которых не меньше пяти сантиметров.

– Что за напасть эти москиты! – жалуется Элизабет, ударяя себя по щеке, и на ней остается едва заметный след крови, которая смешивается с румянами. – Это уже пятый за сегодня. Плевать на эту деревушку – что делать, чтобы избавиться от этих летающих дьяволов?

Но вскоре все эти мелкие заботы поблекли перед моим собственным горем: ребенка больше нет. Кровь, слезы и уединение в собственной спальне, чтобы выплакать поселившуюся в душе боль.

От Мориса де Сакса, маршала де Сакса, командующего королевской армией

Брюссель, Австрийские Нидерланды

24 июня 1746 года

Мадам!

Разрешите выразить свою благодарность за Ваше последнее послание и бутылочку мадеры – откуда Вы узнали мое пристрастие именно к этому напитку?

Мадам, король продолжает пребывать в великолепном здравии; Вы наверняка уже слышали о наших победах во Фландрии и продолжающемся превосходстве Франции. Благодаря всем нашим победам, Его Величество пребывает в великолепном настроении, но если Вы простите мне мою дерзость, мадам, я признаю, что его счастье лишь отчасти можно отнести на счет наших побед.

Я заверяю Вас, мадам, в его преданности. Он радуется Вашим письмам и хранит ленточки, которыми они перевязаны; подобная преданность пристала монашкам, а у нашего короля подобное одновременно и трогает, и очаровывает. Если простите мне мою дерзость, мадам, я смахну слезу, поскольку такие трогательные сцены напоминают мне мою молодость, когда я познакомился со своей дражайшей супругой, а потом с моей дорогой любовницей.

Навсегда преданный Вам, готовый к услугам, мадам. Буду продолжать держать Вас в курсе всего, что заботит Наше Христианское Величество.

Мадам, остаюсь преданным и верным Вашим слугой,

Луи де Сакс

Глава семнадцатая

Весь Версаль, в котором уже и ступить негде, затаив дыхание, ждет, когда у дофины начнутся схватки. Я держусь подальше от ее переполненных покоев, сижу в своих апартаментах с Элизабет и Франни. Пытаюсь читать новый перевод «Памелы»[8] на французский, но мысленно постоянно возвращаюсь к Луи, который сейчас так далек от меня, в огромном зале, поглощенный всеми этими церемониями вокруг рождения будущего короля. Он вернулся всего четыре дня назад, и наше воссоединение превзошло все мои ожидания. Я плакала, и король плакал вместе со мной.

Даже если бы мне было позволено входить в покои дофины, мне самой не хотелось бы находиться среди этой толпы зевак, которые сгрудились вокруг, болтают, играют в карты. Я до сих пор не отошла от боли утраты ребенка, и теплых чувств к дофине не испытываю. С ее стороны я видела только холодность, а ее супруг так и продолжает метафорически показывать мне язык. Но ради Луи, ради Франции я желаю ей всего самого хорошего.

– Бедняжка дофина, – произношу я, открывая последнюю страницу книги, чтобы узнать, удастся ли господину Б. соблазнить Памелу. – Эта толпа в ее покоях наводит ужас.

– Ох, Жанна, не будь такой буржуазной! Людям наплевать, кто был твой отец или кем он не был… – Элизабет изгибает бровь. – Но так уж принято в лучших семействах.

Мне не по душе, что Элизабет постоянно напоминает мне о моем происхождении, как будто мне мало достается за пределами моих покоев. Тем не менее она хороший друг, и я ценю ее честность, поскольку правда – настоящая редкость в Версале.

Франни пожимает плечами:

– К счастью, моему супругу было семьдесят четыре, когда мы поженились, и все общение сводилось к акту, который требовал идеального сочетания вина, здоровья и, как это ни странно, новолуния. Я избежала ужасов рождения ребенка, но с его первой женой все было сделано в старом добром общепринятом стиле на публике. Они уверяют, что при рождении четвертого герцога де Бранка присутствовало две сотни людей. Хвала Господу, что столь древние традиции уже канули в Лету для всех, кроме королевской семьи.

– Вы пойдете со мной в часовню? Помолиться? – спрашиваю я ее.

Франни подобна успокаивающему бальзаму из алоэ: она всегда знает, что нужно сказать и сделать. На ней блеклое белое платье, она кутается в белую шерстяную шаль, и благодаря коже оттенка слоновой кости в этом облачении она напоминает элегантного лебедя-альбиноса. Однажды Франни сказала мне, что время от времени она использует пиявок, чтобы достичь необходимой бледности.

– Ну разумеется, дорогая. Бедняжка дофина, говорят, очень напугана; дофин успокаивает ее, уверяя, что это будет не больнее, чем когда вырывают зуб.

– Ох уж эти мужчины! – фыркает Элизабет.

Я вспоминаю рождение Александрин около трех лет назад, эти муки и обжигающую жажду, злость и ярость, которые удивили и меня, и повитуху, – но почему-то боль быстро забывается, радость материнства стирает боль.

Я перелистываю книгу, пытаясь понять, в чем же Памела ошиблась, потом вновь возвращаюсь мыслями к нашему будущему королю Людовику XVI, если они назовут ребенка Людовиком. Наверняка они так и поступят. В будущем, если я доживу, мне доведется увидеть этот день.

Конечно, я не хочу видеть этот день, встревоженно думаю я: это означало бы, что я переживу своего Луи.

Через одиннадцать часов дофина родила девочку. Мадам де Таллар, гувернантка королевских детей, с недовольной миной на лице выносит на руках малышку. Взволнованное ожидание испаряется, как роса жарким утром, и дворец мгновенно пустеет. Колокола бьют всего несколько минут, а фейерверк вообще отменяют. Конечно, перешептываются, что череда дочерей, начало которой, как известно, положила королева Мария – шесть дочерей и один-единственный сын, переживший младенчество, – вновь началась в этом поколении.

Луи заглядывает ненадолго, целует меня и уходит; несмотря на то, что родилась девочка, существует протокол и порядок, которого надлежит придерживаться. Но все церемонии вокруг рождения нежеланной малышки тут же прекращаются, когда дофина, которой только-только исполнилось двадцать и которая по виду была в добром здравии, неожиданно умирает через три дня после рождения ребенка.

* * *

Когда умирает королевская особа, этикет предписывает королю со свитой покинуть Версаль. В Шуази Луи находит утешение в моих объятиях и почти два дня и две ночи не отходит от меня ни на шаг. Несмотря на натянутые отношения с сыном – дофин настоящий моралист, который открыто не одобряет стиль жизни отца, – я знаю, как сильно Луи любит своих детей. Он скорбит вместе со своим безутешным сыном, сожалеет об альянсе с испанцами, который призван был обеспечить этот брак.

– Смерть… смерть, – говорит он мне, лежа в моих объятиях. – Все вокруг нас… притаились в темных углах каждой комнаты, готовые накинуться на нас. Бедная, бедная девочка.

– Вы такой добрый, – нежно произношу я и не кривлю душой – мало кто жалеет испанскую принцессу, умершую на чужбине такой молодой. Если бы она родила сына, возможно, все было бы иначе, ну а так ее быстро забудут, она всего лишь ноль, пустое место, строка в исторических книгах.

– Только ты, Помпон, – шепчет он мне, – только ты меня понимаешь. Я чувствую такую близость с тобой – мы одна душа, разделенная между двух тел.

– Одна душа, разделенная между двух тел, – повторяю я, убаюкивая его. Я целую его мокрое от слез лицо, глажу его по голове. Я уже начинаю понимать, что, несмотря на то, что Луи постоянно окружают люди, король крайне одинокий человек. То, как он нуждается во мне, и его зависимость от меня трогают. Я размышляю над этим, слизывая соленые слезы, которые струятся по его щекам.

На следующий день Луи приглашает меня посидеть рядом с ним во время экстренного заседания совета, созванного по причине смерти дофины. Пока тело дофины еще не остыло и не погребено, необходимо быстро принять решения.

– Может быть, мы подождем месье дофина? – вопрошает Морпа, министр военно-морских сил.

Луи качает головой:

– Он раздавлен горем. Оставим его скорбеть.

Несмотря на недовольство, которое тяжело повисло, как черные бархатные портьеры, которые развесили по случаю траура, никто не решается комментировать мое присутствие. А этот зал наполнен исключительно моими врагами: присутствуют и Морпа, и Аржансон среди менее важных, но не менее враждебно настроенных мужчин.

Аржансон, военный министр, откашливается и начинает перечислять:

– Следует рассмотреть кандидатуры дочерей короля Сардинии. – У этого человека глаза навыкате, и кажется, что он не в силах оторвать взгляд от моего декольте. Я тайком проверяю, не посадила ли я там пятно, – макароны за завтраком были с густым соусом.

– Подготовим прошение, – послушно отвечает Пюизё. Маркиз де Пюизё с министром иностранных дел объявил себя моим другом; как это ни удивительно, ходят слухи, что он был первым любовником Луизы, графини де Майи. Я часто ловлю себя на мысли о том, что он очень красив.

– Сир, а что скажете о ее сестре? – предлагает Морпа своим высоким, хнычущим голосом.

– Чьей сестре? – удивляется Луи, с тоской глядя в окно, и я понимаю, что он жалеет, что не может выехать на охоту.

– Покойной мадам дофины, у нее есть младшая сестра.

– Об уродливом карлике с темной кожей и горбом на спине, – вмешивается Орри, министр финансов, хлопая себя по спине слева.

– Знаете, внешность не важна – вы убедились на примере бедняжки Терезы, – но сестра… нет. Мы, французы, не приемлем инцест, – заявляет Луи, откусывая заусеницу с большого пальца; он не принимает во внимание собственное, всем хорошо известное пристрастие к сестрам.

Молчание.

Я заговариваю в гробовой тишине:

– Маршал де Сакс расхваливал дочерей польского короля. – Смерть дофины открывает новые возможности: новая дофина, более расположенная ко мне, которая помогла бы завоевать расположение остальной части королевской семьи. А польский король еще и герцог Саксонии, где изготавливают великолепнейший мейсенский фарфор: французские мастера от этого только выиграют.

– Этот король бывший протестант! – возмущается Аржансон. – А еще он женат на австрийке. Ужасной толстухе. – Весь вид его и тон как бы говорили мне: вы не в своем уме, но открыто он это утверждать не решился.

– Нет-нет, Аржансон, вы ошибаетесь, а маркиза права, – говорит король.

Ясно вам! Меня охватывает такая гордость, что приходится прикусить губу, чтобы скрыть улыбку.

– Саксонцев не следует сбрасывать со счетов: новые друзья во время неопределенности. Я уже устал от этих испанских принцесс и их неприветливых лиц. Разумеется, не хочу обидеть мою покойную невестку. – Луи обводит взглядом сидящих за столом. – Матушка их, если не принимать во внимание, что она австрийка, чрезвычайно плодовита, если я не ошибаюсь? Сколько у нее детей?

– Одиннадцать живых детей, сир, из пятнадцати родившихся. И пятеро из них – сыновья.

– Отличная плодовитость! – одобрительно замечает Луи.

– И все же, сир, шесть дочерей…

– Но пять сыновей, – добавляет Пюизё, которому явно нравится идея.

– Однако не забывайте о королеве, – говорит крайне обескураженный Морпа, которого не назовешь другом королевы.

Предыдущий герцог Саксонии сместил отца королевы с польского трона, и королева, говорят, настолько ненавидит саксонцев, что никогда не ест картофельные галушки, а однажды даже ударила горничную за то, что та носила чепец на саксонский манер.

– А при чем здесь королева? – резко восклицает Луи в замешательстве.

Морпа вспыхивает, придирчиво осматривает свое перо, щупает его дрожащими пальцами.

– Королеву необходимо мягко убедить, и она увидит все преимущества этого брака, – любезно предлагаю я, но от Морпа мне благодарности не дождаться.

– Она согласится, – кивает Луи. – А если и нет, какая разница. Мне нравится эта идея. Великолепно, дорогая моя.

Мы с Пюизё улыбаемся друг другу, когда Морпа с отвращением швыряет свое перо.

– Какие еще идеи, господа?

– Племянница короля Португалии…

От Франсуазы, вдовствующей герцогини де Бранка

Версальский дворец

1 августа 1746 года

Дорогая моя Жанна!

Здесь царит такое уныние, что и писать не о чем. Моей внучатой племяннице Диане де Лорагэ, как dame d’atour – придворной даме, – выпала неприятная обязанность нести на блюде сердце дофины после вскрытия. Она лишилась чувств, упала, сердце соскользнуло с блюда. Между ней и дофиной особой любви не было, поэтому все вокруг гадают, почему Диана лишилась чувств. Довольно трагическое стечение обстоятельств – уверена, если бы рядом оказался наш дорогой Берни, он бы сочинил небольшое четверостишие, зарифмовал бы «сердце разбилось» и «тьма опустилась».

На долю Дианы выпала и более приятная обязанность: по обычаю раздавать вещи дофины. Мне она подарила чрезвычайно милый меховой капор, помните, тот, из белого горностая, который дофина надевала на Пасху? Помнится, Вы восхищались гранатовым ожерельем в тот день в саду, я попрошу Диану подарить его Вам.

Дорогая, есть и не такие приятные новости: вернулась графиня де Перигор, старинная подруга нашего короля. Он ухаживал за ней сразу после смерти Марианны, но она ему отказала и ретировалась со двора, чтобы сохранить добродетельность. Супруг у нее – идиот, которого король терпеть не может, особенно после происшествия с блохами, но, к сожалению, эта немилость не распространяется на графиню.

Дайте знать, когда решится, кто будет нашей новой дофиной! Гонто сказал мне, что четыре к одному, что это будет очередная испанская принцесса. Я встречусь с Вами в Шуази в следующую субботу, когда наступит мой черед прислуживать Дочерям Франции Генриетте и Аделаиде.

Остаюсь Вашим преданным другом,

Франни

Глава восемнадцатая

– Оспа, – бормочет Луи несчастным голосом, когда мы созерцаем каменную, грубо отесанную церковь на холме, вокруг которой собрались облаченные в черное скорбящие. – Я тоже ею в детстве переболел, но, слава Богу, выжил. Моим родным не повезло: корь унесла отца, маму, брата.

Мы все еще в Шуази. Пять дней не переставая идет дождь, и, вместо того чтобы охотиться, мы ездим в нашем экипаже, наблюдаем за местными похоронами, расспрашивая о причинах смерти. Странное времяпрепровождение, я подобного не одобряю. Я уже поняла, что у Луи болезненная психика, которой и объясняется его склонность к меланхолии.

С нами в экипаже ездят Элизабет с Берни и шепчут свои соболезнования. Берни рассказывает историю о кузине, которая умерла от оспы, и подытоживает все коротким стихотворением: «Росою свежей поутру сияла. Пятная скорбью, до зари увяла». День серый, мрачный, под стать настроению в экипаже, на улице продолжает моросить дождь.

– Какие трогательные слова, – шепчу я, гладя руки Луи. Только так я могу скрыть свое нетерпение. Я же не дура – мы все равно рано или поздно умрем, это непреложная истина, – и я не вижу смысла обсуждать смерть, когда в жизни есть столько наслаждений и радости.

– Вон там, за холмом… слышите звон похоронных колоколов? – Луи оживляется, напрягает слух, отдергивает руки. – Берни, быстро вели извозчику поворачивать налево!

В конце концов мне удается убедить его повернуть направо и ехать назад, во дворец, но атмосфера остается такой же тяжелой. Несмотря на все приятные воспоминания о нашем прошлогоднем медовом месяце, я решаю, что Шуази мне не полюбить. Слишком тут много истории, слишком много призраков, а выбрать для западного салона розовые панели было просто ошибкой. Я должна поговорить с дядюшкой Норманом о том, чтобы переделать их.

Благодаря письму Франни я уже готова, когда вижу дописанный список гостей.

– Сегодня приезжает графиня Перигор? Я думала, вы терпеть не можете ее супруга.

– А вы видели в списке приглашенных имя ее супруга? – резко обрывает Луи, качая головой, когда Пюизё протягивает ему стопку бумаг. – Позже, завтра.

– Естественно, дорогой мой, я вижу. Но мадам де Перигор… – Я умолкаю, вспоминая слова Франни. Я надеюсь, что Луи волочился за ней до того, как познакомился со мной. А если нет?

– Она вернулась из Марёй, и я помню, как приятно находиться в ее компании, – говорит Луи. Он сбрасывает стопку бумаг, которые оставил для него Морпа. – Не могу читать эту писанину. Не могу!

– Конечно же, милый.

Я в отчаянии смотрю на любимое лицо. Я не знаю, как справляться с этим новым настроением короля: страдая от меланхолии, он бывает часто резок, временами даже груб. У меня такое чувство, что я хожу по тонкому льду, не зная, где он треснет. Я тепло улыбаюсь королю.

– Вы должны извинить меня, я не знала, что она вернулась ко двору, я бы обязательно включила ее в список гостей! – лгу я. – Давайте, дорогой мой, я прочту их для вас. – Я забираю у него стопку бумаг, целую его на прощание и ухожу, давая отдохнуть.

За ужином в тот же вечер мадам де Перигор оказывается в центре внимания, а ее истории о мучительных смертях ее бесчисленных родственников вызывают у Луи неподдельный интерес. Меня раздражает ее сладкий голосок, но вынуждена признать, что ее красота и непорочность прекрасно вписываются в меланхолическую атмосферу ужина.

Все мои попытки развеселить короля оказываются тщетны; я понимаю, что вместо того, чтобы бороться с печалью, должна ей потакать.

– Загорелись ее кружевные рукава, огонь быстро перекинулся на остальную одежду, а потом моя дорогая Габриэлла испустила последний вздох. Но нас примирило то, что та судьбоносная свеча освещала ей путь в часовню: такая честь умереть на пути к Нему.

– На самом деле, дорогая графиня, мы должны почаще вас видеть, слышать ваши истории. Вы оказываете честь этому замку, – восхищенно говорит Луи.

Мадам де Перигор краснеет и скромно опускает очи. На простое серое траурное платье она накинула красивую розовую муслиновую шаль, именно того оттенка, который выгодно подчеркивает изысканный оттенок ее кожи. Она заявила, что ей холодно, а потом сказала, что эта шаль – единственное, что смогла найти ее служанка.

– Не спускайте с нее глаз, – предупреждает Николь, когда помогает мне переодеться в ночную сорочку.

В Шуази нет официальной церемонии отхождения ко сну, и король может появиться здесь в любой момент. И дело не в том, что присутствие Николь могло бы помешать; однажды он признался мне, что относится к ней, как к моей собаке. Николь едва не залаяла от удовольствия, но его настроение вызывает у меня беспокойство.

– Мы приятельницы с кузиной ее конюшего. Стойте спокойно. – Николь вытаскивает шпильки у меня из прически, расчесывает волосы. – Она говорит, что графиня пронырлива, как лиса. Знаете, как говорят: порок преследует добродетель.

Я хмурюсь и втираю в руки крем с миртом. «Восхитительно», – думаю я, вдыхая глубокий аромат.

Но этой ночью Луи не приходит.

Это первый вечер, когда я ожидаю его, а он не приходит.

Я лежу без сна несколько часов, гадая, где в лабиринтах этих комнат и интриг он может быть и что он делает. В памяти снова и снова возникает улыбающееся лицо графини де Перигор, словно рыбка в аквариуме. Эта восхитительная ямочка на ее правой щеке, то, как грациозно она передавала королю кофе, и то, насколько лжива была история об ужасной смерти ее дядюшки в колодце.

И хотя я пребываю в страхе его потерять, я ничего говорить не буду. Упреки, подобно коррозии, разъедают любовь, убивают ее – так говаривала моя матушка. Я повторяю ее слова, лежа в холодной постели. Благочестие и смерть – тревожная комбинация. Неужели этот день неизбежен? Я должна, думаю я, борясь со сном, я должна…

* * *

– Она отказала ему. Опять!

Элизабет приносит мне новости, когда я занимаюсь утренним туалетом. Обычно мне нравится слушать ее щебет, но не сегодня, и сердце мое замирает – отказ можно получить, только если поступило приглашение.

– Кто? – негромко переспрашиваю я, улыбаюсь Элизабет, с неприязнью отмечая слишком большой бант у нее на шее. Она забывает, что ей уже не пятнадцать лет.

Я наношу румяна на щеку и втираю их; мой парфюмер называет этот оттенок «кровь комара».

Элизабет молчит, только горько покачивает головой.

– Конечно. Король не… спрашивал? – запинаюсь я, мой мир рушится.

– Нет, разговора не было, но, по всей видимости, было письмо.

– Письмо? Когда?

– Скорее записка… всего пара слов… от короля. В котором он сообщал о своем восхищении.

Восхищение – это не признание в любви. Какая ерунда. Я вновь могу дышать.

– Он великодушный человек, а благочестие графини у многих вызывает восхищение. – Я наношу немного румян на губы и причмокиваю. Мне кажется или на лице появилась небольшая желтизна? Вероятно, из-за сочувствия королю? Неожиданно мне приходит в голову, что я должна отсюда уезжать.

– Но это было уже после их тайного свидания, – продолжает Элизабет и отходит, чтобы служанка могла заняться моими волосами.

– Тайного свидания?

– Ну… это свиданием не назовешь, но после ужина они имели беседу. Он собственноручно делал ей кофе.

– Я видела их, – холодно отвечаю я. – В салоне, в присутствии остальных гостей. – Я скрываю раздражение. Элизабет, будто кошка, которая облизывает пустое блюдце: ищет остатки молочка, когда его нет.

– А потом она уехала. В собственном экипаже, рано утром, король лично ее провожал, передавал привет ее супругу. Но в следующий вторник она должна вернуться.

Я опускаю взгляд, разглаживаю темно-серую парчу юбки. Траур скоро снимут, и у меня будет самое красивое зимнее платье – из синего бархата, украшенное узором с белым атласом, не дождусь, когда смогу его надеть. Я представляю себе, как выплескиваю на него едкую щелочь – платье испорчено. Ни за что не стану упрекать короля.

Когда я позже встречаю его, приветствую с обычной теплотой. По едва заметным признакам вижу, что он сожалеет о том, что случилось… или не случилось с графиней де Перигор. Эти маленькие знаки внимания – комплимент моей прическе, приказ повару приготовить фаршированные яйца, которые я обожаю, – утешают меня больше любых слов.

Я начинаю понимать, что Луи – мужчина, которым легко можно управлять. Не сказать, что он слаб: просто он терпеть не может принимать решения. Возможно, ему приходилось слишком часто в своей жизни принимать решения? Или слишком редко? Как бы там ни было, он любит перекладывать ответственность на других, и я диву даюсь, насколько он может быть сговорчив. Я могу направлять его туда, куда захочу. Не то чтобы манипулировать им, размышляю я, пожевывая губу, скорее маневрировать.

Мне кажется, что этот траур слишком затянулся.

– Дорогой, – говорю я ему после службы, – приглашаю вас в Креси. Вы сами должны увидеть, как продвигаются дела, и я была бы счастлива, если бы вы придумали, как обставить комнату для бильярда. Поможете? Пожалуйста, ради меня.

Глава девятнадцатая

У меня забрезжила мысль. На благодатную почву упало лишь зерно, которое все еще нужно было поливать и дать время вырасти. Но мне эта мысль по душе – отличная мысль.

Мысль… идея, которая поможет мне с вечной задачей – как развлечь моего возлюбленного. В последнее время я ощущаю, как в меня вползает отчаяние. Ведь можно устроить столько концертов, столько игр в шарады или карты. В замке уже пресытились досугом, но Луи почти мгновенно утрачивает ко всему интерес. Мой любимый по-настоящему счастлив, только когда охотится или занимается любовью. Однажды Франни сказала – как всегда, с изысканной прямотой, – что он Великий Скучающий, и я должна признать, что она права.

Дни и года, растянувшиеся передо мной длинной чередой, требовали увеселений. Как же это утомительно – планировать каждое развлечение, всякое веселье, пытаясь уберечь Луи от демонов скуки, которые почти наступают ему на пятки. И пока я забочусь о том, как же развлечь его во время пребывания на публике, меня одолевают мысли, что эта его скука может просочиться и в спальню. Неужели я Шахерезада, которая сохраняет себе жизнь, только благодаря своей способности не давать королю скучать?

И тогда рождается… моя идея.

Мне известно, какое влияние на мужчин оказывают актрисы, тот трепет, который испытывают они, когда видят, что знакомая им женщина становится кем-то иным. Перемена – величайший из всех афродизиаков.

А почему бы мне здесь, в Версале, не создать собственную театральную труппу? Я представляю, как мой Луи смотрит на меня, аплодирует мне, предвкушает нашу встречу.

Я делюсь своей идеей с друзьями.

– Мы могли бы все принимать участие! – восклицает Франни. – Короля бы несказанно развеселила возможность увидеть своих чопорных придворных скачущими по сцене. Вы должны обратиться за помощью к моей внучатой племяннице Диане; по-моему, ее сестра Марианна пыталась сделать нечто подобное.

– Не знаю, помнишь ли ты, но в детстве мы вместе брали уроки танцев, Жанна, – говорит Элизабет. – Уверена, что с тех пор ты стала танцевать намного лучше.

– Святотатство, святотатство, – бормочет Берни, покачивая головой и роясь в чаше с попурри из трав. – Пьесы ставят в особняках, но здесь, в Версале, перед всем миром? – Он в испуге машет своими изящными ручками, когда достает из чаши высушенный листик и с видом знатока нюхает его. – М-м-м, апельсиновый цвет.

– Не перед всем миром, – отвечаю я, по ходу усовершенствуя идею. Луи должен ощущать, что все это исключительно ради него. Он – главный зритель или, возможно, в компании пары избранных друзей. А что касается труппы… Если у придворного есть талант – да, но все недостающие роли я раздам профессиональным актерам. В моих постановках не должно быть никакого аматорства.

Берни печально качает головой, продолжая нюхать пальцы.

– А вам не кажется, милая моя, что вы уже и так в центре внимания, уже играете свою роль? Можно сказать, что Версаль – это театр. «Весь мир – театр, а люди в нем актеры». Надеюсь, вы оценили оригинальность этих строк. Но вы должны сказать, кто ваш парфюмер, – запах просто божественный!

На следующий день, когда король отправился на охоту, Франни приглашает Диану в гости. Диана приезжает, выглядит при этом усталой.

– Дорога в Саксонию так утомительна. Откуда мне было знать, сколько понадобится лошадей? А еще говорят, что там ужасно холодно, но разве у меня есть возможность обновить свой зимний гардероб? Как видно, нет.

Она целует в щеку свою внучатую бабушку и кивает мне в знак приветствия. Все придворные бывшей дофины получили другие должности, и вскоре Диана отправляется в Дрезден, чтобы привезти новую дофину – из Саксонии, как я и предлагала, – во Францию.

– Я слышала, что эта поездка по крайней мере будет в кругу друзей. И, Франсуаза, дорогая, мы должны уладить вопрос о том, чтобы вы поехали со мной. Во время длительных поездок вы настоящее утешение, – продолжает Диана, устраиваясь на изящном маленьком диванчике, который тут же подозрительно зашатался. – Предыдущая дофина, хотя о мертвых плохо не говорят, но, бог мой, она была такой чопорной, совсем без чувства юмора. Епископ из Рена, который считается знатоком всего испанского, говорил мне, что испанцы по сути своей не способны смеяться. Не уверена, что понимаю, что значит «по сути своей», но звучит убедительно.

Ее отвлекает приход Николь с блюдом пирожных с инжиром. Угощение для короля, который должен вернуться с охоты: шесть миниатюрных пирожных – на каждом в центре идеальная ягода инжира, покрытая сеткой из карамели, – аккуратно разложены на красивом фарфоровом блюде.

Николь не замечает моего возмущенного взгляда. У меня не остается иного выбора, кроме как предложить угощение гостям, и я наблюдаю в смятении, как Диана быстро проглатывает сразу два пирожных, нарушив идеальную симметрию на блюде.

Но я должна сосредоточиться на главном, и на сей раз я настроена говорить без двусмысленностей. Я осторожно объясняю Диане свою идею с театром.

– И, как я понимаю, милая моя герцогиня, как-то уже предпринималась подобная попытка, под руководством Ма… герцогини де Шатору?

– Маркиза задумала подобное развлечение и хочет, чтобы ты поделилась опытом, – уточняет Франни, четко уловив настроение, хотя я ничего не рассказывала ей о неловкостях моей последней беседы с Дианой. Но и ее иногда подводит чутье; она тоже тянется за пирожным, и я беспокойно кусаю губы.

Диана начинает витиеватое и довольно запутанное описание минувших театральных потуг. Все это кажется до ужаса приземленным и неорганизованным. Король, облаченный в простыню? Любительская пьеска этого содомита Тибувиля, хотя в Париже множество невероятно талантливых писателей? И ставили пьесу в маленьком салоне герцога д’Эйена с ужасными темными деревянными панелями?

– А однажды во время репетиции Жилетт в ногу вонзилась стела! А вечером, когда ставили пьесу, Субиз повалился на большой канделябр, одна из свечей упала на куст, который служил декорацией. Куст загорелся. Горящий куст! Мы смеялись несколько дней. – Она вздыхает с ностальгией. – Было так весело. Если вы задумали нечто подобное, если нужно, я могу сыграть служанку – у меня уже есть опыт, – предлагает Диана и доедает оставшиеся пирожные.

– Благодарю, мадам. Звучит восхитительно, увлекательно. И столько интересных идей. Несомненно, я буду полагаться на ваш опыт.

Я прощаюсь с герцогинями, потом спешно зову Николь:

– Свежие персики из теплицы! Ступай немедля, у нас мало времени, уже почти пять. Порежь их дольками и разложи на голубом… нет, на розовом блюде. На том, что со звездочками. И не забудь их почистить!

* * *

Я делюсь своей идеей с Луи.

– Знаешь, это вряд ли получится, – говорит король, на лице его написана тревога. – Этой зимой охота обещает быть достойной. Олени весьма плодовиты. Наверное, все из-за дождливого лета… – Он умолкает.

– Нет, драгоценный мой, нет. Я предлагаю, чтобы я… мы… играли для вас. Исключительно с целью развлечь вас.

– Ах вот как! Тогда это чрезвычайно приятно! Не нужно учить слова… Марианна очень бранилась, когда я их забывал.

Я смеюсь.

– Я не намерена еще больше обременять вас. И так вам забот хватает. Нет, милый мой, все это исключительно ради вас. – «И ради меня», – про себя добавляю я.

При поддержке дядюшки Нормана мы возводим небольшой театр в Маленьких покоях, уделяя внимание каждой детали. Декорации рисует сам Перро, а костюмы придумывает Перроне, самый модный портной. Все здесь красиво и роскошно: в моем распоряжении казна целой страны.

Те, кто не принимает участия в постановке, делают вид, что шокированы самой идеей. Упорно ходят слухи, что король скоро даст мне отставку, поскольку, как они заявляют, монарх еще никогда не опускался так низко.

– Она предлагает играть актерам на одной сцене… я повторяю… на одной сцене с аристократами! Великосветские дамы будут скакать вместе с чумазыми актрисульками! Графы рядом с комедиантами!

Впервые за год я счастлива и не обращаю внимания на ворчание и перешептывания. Как же я соскучилась по игре на сцене! Какое же это наслаждение – окунуться в другой мир! Представить себя хоть на часок, на вечер другим человеком! Мы решаем, что нашей премьерой будет «Тартюф». Берни предлагает что-то менее спорное, но я настаиваю на своем; пьеса уже более не запрещена, и при правильной постановке она может оказаться очень занятной.

Я пробую на роли своих друзей, и тут меня ждут сюрпризы: у Франни прекрасная дикция, а крошечный ротик герцога Дюра выдает великолепные рулады. Герцог де Лавальер очень талантлив – он будет моим Тартюфом. Чтобы доставить удовольствие Луи, я даю его старому приятелю, маркизу де Мёз, небольшую роль, хотя у него писклявый голос и он напрочь лишен таланта. Сама я сыграю Дорину, служанку.

Больше всех расстроилась Диана, когда я отказалась дать эту роль ей, а за моей спиной говорит, что мне «медведь на ухо наступил». Я не знаю, какого медведя она имеет в виду, но уверена, что ничего лестного в этом выражении нет. Элизабет тоже оказалась ужасной актрисой, она двигается по сцене, как корова на льду, поэтому не будет принимать участия в спектакле. Я назначаю ее ответственной за угощение. Остальные роли я раздаю своим талантливым слугам и профессиональным актерам из Парижа.

Наконец настал день премьеры. Я выплываю на сцену в простом газовом платье, девственно-белом с синим поясом, и ощущаю на себе его взгляд. Он смотрит на меня в окружении избранной аудитории, куда входят мой брат Абель, которого наконец-то приняли при дворе, дядюшка Норман и Элизабет, маршал де Сакс и еще несколько близких друзей. Приглашения, как поговаривают, настолько редки, что двор опустел: неприглашенные отправились в Париж, сославшись на неотложные дела, которые они ни за что в мире не могут пропустить, а приглашенные – на премьеру «Тартюфа».

Де Лавальер в роли Тартюфа непревзойден, как и я в роли Дорины. Позже мы слышим, что маркиз де Гонто так сильно смеялся во время известной сцены за столом, что намочил свои новые зеленые бриджи.

После успеха пьесы Луи настаивает на том, чтобы я не снимала свой костюм и в постели, и страсть его возрастает четырехкратно. Когда уже брезжит рассвет, я полностью вымотана – и пьесой, и занятиями любовью, – но чрезвычайно довольна. Я нашла уникальный способ его развлечь, и будущее предстает передо мной чередой комедий и легких фарсов, может быть, время от времени трагедиями, где я буду главной героиней.

От Франсуазы, вдовствующей герцогини де Бранка

Дрезден, Саксония

20 января 1747 года

Милая моя!

Примите мои новогодние поздравления, мой сердечный друг. Здесь ужасно холодно из-за близости к морю, и руки мои обветрились безвозвратно. Если не считать длинного носа – вероятно, в детстве она часто чихала? – по-моему, наша новая дофина в сравнении с предыдущей более приемлема. К нам здесь присоединился Ришелье и заявил, что он бы с ней переспал, будь она актрисой. (Это уж слишком даже для него; надеюсь, что его слова не дойдут до короля.)

Мы с нетерпением ждем празднований, которые устроят в честь нашего возвращения. Хорошо, что не будет маскарада, хотя мы все знаем, что король очень любит балы. И не стоит расширять список приглашенных: не нужно приглашать парижскую буржуазию, пусть будет только маленький круг придворных. Кто угодно может проведать о дворцовых интригах, но жены парижских буржуа – совершенно иное дело. Я помню, как поначалу все отчаянно пытались узнать, кто Вы, помню все те слухи, которые ходили вокруг Вас!

В этом послании я должна предупредить Вас о графине де Форкалькье – о той самой, которую называют Восхитительной Матильдой, которая теперь замужем за моим кузеном. В последний раз, когда она была при дворе, ее чествовали, как будто она сама Дева Мария. Она еще ребенок с вызывающим раздражение смехом – послушать ее, так подумаешь, что ей двенадцать, а не двадцать два, – но она восхитительно свежа и красива. Я слышала, как Морпа пел ей дифирамбы, а ведь Вам известно, как король прислушивается к этому человеку. Дальше и говорить нечего.

Саксонцы довольно тучны во многих отношениях, но у их женщин красивый цвет лица. Я нашла великолепный крем из свиного жира и свинца и намерена загрузить им половину экипажа. И передайте Берни, что я и его не забыла: он получит свою долю.

Крепко обнимаю,

Франни

Глава двадцатая

Новый звук услаждает мой слух. Нет, даже не звук, а нечто слаще: тишина. Если не доброго отношения и дружбы, то я, по крайней мере, требую уважения. После двух лет в Версале мои враги сдались, а я остаюсь, пусть и на время.

Впрочем, хотя внутри дворца царит тишина, за пределами Версаля господствуют злоба и ненависть. Повсюду слышны песенки и стишки: их называют «рыбешки», потому что они обо мне, всегда обо мне, бесконечно только обо мне.

Шлюха дерзко заправляет

Всем двором и всей страной

И как идол заставляет

Пресмыкаться пред собой.

– А все потому, что вы такая могущественная и всем известно, что вы держите сердце короля в руках, – бормочет Франни, успокаивая. – А что? К этому можно относиться как к комплименту: «Как идол». Они называют вас идолом.

Перед утренним туалетом я люблю выпить в одиночестве чашечку кофе, чтобы набраться сил перед началом дня, который принесет необходимость принимать новые решения и участвовать в новых развлечениях. Ко мне присоединилась Франни; принцесса Аделаида, вторая дочь короля, всю ночь проплакала – так сильно болел зуб, и Франни только-только освободилась.

– Слово «шлюха» в первой строчке отвлекает от остальных комплиментов, – сухо отвечаю я, беру листок и вновь читаю его. На рассвете его принес Морпа; он старательно сообщает мне о появлении подобных стишков. Ради моей безопасности, как серьезно сказал он, и даже не потрудился отвернуться, когда начал смеяться.

Я знаю, что за многими этими песенками стоит сам Морпа: поговаривают, что для этих целей он нанимает писателей. Дурак. Я вглядываюсь в черную пустоту своей чашки с кофе и добавляю еще кусочек сахара – меня переполняет сладостное ожидание и надежда, что я вновь беременна.

– Какой интересный сервиз, дорогая… новый? – интересуется Франни, поглаживая кофейник длинным белым пальчиком.

– Да, но я не могла решить: чашки в виде кочана капусты – это вульгарно или идеально, – бормочу я, рассеянно поворачивая чашку.

Говорят, что на мед мух слетается больше, чем на уксус, но я уже начинаю в этом сомневаться. Такие, как Морпа, слишком горды, чтобы стать мне другом, как бы приязненно я к ним ни относилась. Может быть, мне следует их запугать, а не пытаться завоевать расположение?

– Что ж, мне пора, – говорит Франни, встает и целует меня. – Посплю немножко до того, как этот миниатюрный напудренный тиран опять начнет завывать.

Она уходит, а я стою возле окна, смотрю на тихую лужайку. «Шлюха дерзко заправляет». Передо мной простираются сады и парки – величественные и бескрайние, покрытые тонким слоем весенней измороси. Я не дерзкая шлюха, но я правлю. «Я знаю многих писателей», – думаю я, вспоминая злобную улыбку Морпа, когда он доставил записку, как раз вовремя, чтобы испортить мне день. Что ж, почти в любую игру можно играть вдвоем.

На следующей неделе появляется едкая песенка о Морпа, в которой его сомнительные высказывания сравнивают с кваканьем лягушки, а слабенький голосок – с голосом торговца курами. Я подбираю к ней музыку и однажды вечером пою королю, и наша небольшая компания рыдает от смеха. Морпа обязательно узнает о нашем концерте, я в этом ничуть не сомневаюсь. На пороки можно смотреть сквозь пальцы, но в Версале оказаться смешным – смерть.

* * *

– Очаровательно, совершенно очаровательно. Комната восхитительна. А какой прекрасный письменный стол – это груша?

Я приветствую дядюшку Нормана и крестного Пари де Монмартеля; времена, когда я наносила им визиты, чтобы выказать свое уважением, давно канули в Лету. Я жестом приглашаю их садиться и ощущаю нетерпение. Теперь я знаю, как Монмартель тайно участвует в управлении страной; поговаривают, что он и три его брата – это четыре колеса, которые помогают позолоченному экипажу под названием «Франция» беспрепятственно двигаться вперед. Кажется, это движение нуждается в моей помощи.

– Мадам, – Монмартель взмахивает полами своей длинной парчовой накидки, когда усаживается. Мы ведем светскую беседу – он восхищается картинами Лиотара; я интересуюсь здоровьем его супруги, но вскоре он переходит к причине своего визита.

Следует сместить Орри, министра финансов.

Норман удовлетворенно кивает. Монмартель с виду безучастен, только его глаза, маленькие и темные, наполнены ожиданием. Ожидание, которое я понимаю, и поэтому наша беседа уже не кажется такой странной. От него и раньше поступали просьбы, которые с легкостью исполнялись, но столь серьезной до сих пор не бывало. Он встает, обходит комнату; ему почти шестьдесят, однако он до сих пор сохранил элегантную фигуру. Помню, как, будучи совсем молодой, я была ослеплена им.

– Он отказывается платить по счетам и настаивает на более дешевых поставщиках. Это невозможно. Война должна финансироваться, а у нас лучшие цены на амуницию и продовольствие. – Война за австрийское наследство началась в 1740 году и вот уже семь лет продолжается.

– Я понимаю, господа. Войну не выиграть без достаточного обеспечения. Как еще Франции восторжествовать? – Втайне я рада. Орри стал слишком громко возмущаться моими тратами, особенно когда они касаются моего гардероба и театра.

Я опускаю взгляд в ожидании того, что последует дальше. Для меня это новая сфера влияния. Это вам не назначение конюшего в свиту дофины или откупщика в Тулузе – маленькие одолжения родным и друзьям, на которые Луи соглашается, не задумываясь. Даже Клодин, моей подружке из монастыря: ее супруг теперь судья в парламенте Нормандии.

– Срезать углы нельзя – это все равно что лишить страну опоры, мадам, и вся армия может потерпеть поражение из-за опрометчивой экономической политики. Например, если не будут оплачены наши счета.

– Очень жаль, что Орри упорствует, – учтиво произношу я.

– Я говорю и от лица своих братьев: мы настолько уязвлены, что подумываем о том, чтобы перестать кредитовать корону. Больше никто денег на войну не даст. Как и на иные развлечения, пока этот человек – Орри – останется на этой должности.

Без предупреждения входит король, наклоняется, чтобы меня поцеловать. Неужели он подслушивал под дверью? Разумеется нет. Норман вскакивает с места, а Монмартель отвешивает глубокий поклон.

– Дорогой, дядюшка Норман привел моего крестного повидаться.

– Конечно, конечно. Месье де Монмартель, всегда рады видеть вас.

– Мы как раз говорили о том, чтобы провести в Креси канализацию. Монмартель очень заинтересован в водоснабжении и канализации. Он подумывает установить… в своем новом доме… – Я неожиданно теряюсь и начинаю что-то мямлить. Луи легко манипулировать, но он не любит это замечать.

– Новый водопровод в доме брата в Плезанс, – спокойно говорит Монмартель. – Маркиза стала настоящим знатоком, а краны в Креси – тема разговоров в архитектурных кругах.

– Да, – соглашается Луи. – Эта комната в Креси с горячей и холодной водой – настоящее чудо! Восхитительно.

Когда дядюшка Норман и Монмартель уходят, я взглядом даю им понять, что их просьба услышана.

* * *

Публичные обеды, где требуется присутствие Луи, – настоящая пытка для короля, он часто ссылается на головную боль. Но сегодня его юная дочь, пятнадцатилетняя принцесса Аделаида, впервые выходит в свет, и король, гордый и счастливый отец, пребывает в приподнятом настроении. После официального отхода ко сну он является в мои покои и устраивается в кресле у огня, чтобы предаться своему новому увлечению: гравировке драгоценностей. Маленькие острые ножи и тиски лежат перед ним на мраморном столике. Я сажусь рядом с ним с бокалом вина и тарелкой жареных грецких орехов. У меня тоже есть украшение, над которым я работаю, но я довольно небрежно вырезаю круг.

Временами я останавливаюсь и смотрю на огонь. Делаю глоток вина и думаю о своей дочери Александрине. Она все еще в Этиоль, под присмотром нянечки; скоро мы подыщем ей место в лучшем монастыре Парижа. Мысль о дочери вызывает у меня улыбку, но еще становится грустно. Провожу рукой по меховой накидке у меня на животе: вспоминаю о других страхах и печалях. Но я никогда не перестаю молиться.

Однажды. Скоро.

И тогда мое счастье будет полным.

Луи продолжает работать, напевая арию из «Агриппины»[9], которую ставили здесь на прошлой неделе. Я с любовью смотрю на него; он любит эти уютные вечера вдвоем, благословенные часы, когда он может делать вид, что он не король, а обычный человек.

– Ты кусаешь губы, любимая, что тебя тяготит?

Я вздрагиваю, понимая, что он наблюдает за мной. Улыбаюсь, делаю глубокий вдох, подавляя неожиданный трепет в животе.

– Милый, Орри вновь был со мной груб. Ругался из-за расходов на новую летающую колесницу для театра. Я знаю, как ты им восторгаешься, но он не понимает потребностей искусства.

– Я с ним поговорю, – хмурится Луи, склоняясь над своим куском агата.

Он вырезает корабль; его учитель решил, что угловатые линии вырезать легче, чем нежные лепестки розы, которые король собирался воспроизвести. Ему нравится это занятие, нравится, что оно требует сосредоточенности и усидчивости. Я делаю еще один глоток вина. Время действовать.

– Мне кажется, что другой справился бы с этой работой намного лучше, был бы более сговорчив. Орри настроил против себя парижских банкиров, и, похоже, следует ждать неприятностей.

– Но Орри – честный человек, знающий свое дело. И друг. Ты видела колье из рубинов у графини де Ливри? В камне был вырезан портрет ее покойного сына. Конечно, разглядеть лицо сложно, но сама идея пришлась мне по душе. – Луи замолкает и смотрит на огонь. Он замыкается, как всегда, когда думает о смерти. В очаге трещит полено, как будто в знак сочувствия.

– Так трогательно! – восклицаю я. – И какое требуется мастерство. – Я знаю Луи как свои пять пальцев, как только один человек может знать другого человека, но иногда мне кажется, что остаются неразгаданные уголки. Я должна выдернуть его из той бездны, куда он готов упасть. – Съешьте последний орешек. Ловите.

Я бросаю ему орешек.

– Что? А, благодарю.

– Следует подумать, кем заменить Орри? – Я беру свой кусочек агата и нервно потираю его пальцами, ощущая грубую бороздку круга. Буква «О» – для Орри.

Луи хмурится, жуя орех. Вглядывается в свой камешек, вертит его в свете свечи.

– «Я увидел ангела в мраморе и вырезал, пока не освободил его». По-моему, Микеланджело. Не уверен, что вижу в этом камешке маленький кораблик, который жаждет свободы. А кого же ты предлагаешь, милая моя?

– Машо, интенданта Валансьен, – с готовностью подсказываю я.

Указания я получила по почте после визита моего крестного. С Машо я не знакома, но знаю, что он навсегда останется у меня в долгу за то, что помогла ему подняться. Я ощущаю нервную дрожь от возбуждения. Это не обычная власть женщины над мужчиной. Нет, здесь совершенно иное. Это власть политическая, власть над судьбой нации. Я в изумлении думаю: я самая могущественная женщина во Франции, именно так и предсказывала гадалка. Отлично.

– Да. Машо. Отличный человек. Интересное предложение. А теперь посмотри сюда: первый парус почти готов.

Когда я встаю, мой кусочек граната падает и закатывается под каминную решетку. Утром его кто-то найдет в золе. Я склоняюсь над Луи, чтобы полюбоваться его парусом, потом целую его в шею, ерошу ему волосы. Он вздыхает от удовольствия, притягивает меня к себе.

На следующий день я напоминаю ему о его желании назначить вместо Орри Машо, и колесо перемен закрутилось. Одна из служанок находит кусочек агата в золе, отдает его мне. Мое маленькое О, «О» – Орри, скоро канет в Лету. Я ощущаю укол вины – он правдивый человек и знает свое дело, но, если честно, сам виноват. Отчасти. Ради забавы я бросаю камешек в аквариум с золотыми рыбками. Камень опускается вниз и устраивается на дне среди гальки и камешков. А над ним размеренно плавают рыбки.

Может, стоит добавить еще несколько камешков, на одном из которых вырезать «П» – Перигор? Она пока еще не вернулась ко двору, хотя слухи упорно ходят. И еще один с «ВМ» – для Матильды? По камешку для каждого из моих врагов, думаю я, а потом улыбаюсь собственной глупости. И, кроме того, они пока не пали.

От Франсуа Поля Ле Нормана де Турнема

Генерального директора королевских строений

Улица Сен-Онор, Париж

5 сентября 1747 года

Милая моя дочь!

Короткое послание перед тем, как тронется экипаж. В Фонтенбло я присмотрю, как ты просила, за перестройкой королевских покоев. Со мной шестеро мастеров из Обюссона, а панелями займется Дюбуа. Как ты и просила, все делается втайне, но по окончании перестройки комнаты будут просто великолепны – несомненно, такая предусмотрительность расположит к тебе Ее Величество.

Хотя твой брат уверяет, что подобные мелочи его не волнуют, я уверен, что Абель счастлив получить титул маркиза де Вандье. Я полностью согласен, что мы должны подыскать твоему брату супругу в одной из лучших семей Франции. Например, принцесса де Шиме. Это, конечно, слишком амбициозно, но звучит заманчиво.

Ты отлично придумала пристроить его ко мне в помощники, учитывая мою скорую отставку, – у меня опять разыгралась подагра, я часто устаю и чувствую себя неважно.

Я получил твою просьбу о месте в водном департаменте для сына кузины тетушки Николь – считай, что договорились. Кузина моей дорогой невестки, мадам де Турно, справлялась у меня, не сможешь ли ты принять в следующем месяце ее дочь? Я заверил ее, что ты примешь с радостью.

До связи из Фонтенбло, милая моя,

Норман

Глава двадцать первая

Остается одна сфера, только одна, где я не обладаю тем влиянием, которого жажду. Одна сфера, которая упрямо неподвластна моему растущему могуществу.

Его семья.

Новая дофина из Саксонии оказывается ненамного дружелюбнее, чем ее предшественница. Когда меня ей представили, она оказала мне минимум учтивости, а сам дофин остается моим непримиримым врагом. Эта парочка вместе со своими сестрами, дочерьми короля, создают при дворе религиозное сообщество педантов, известное как dévots – богомольцы, в то время как те, кто исповедует более либеральные взгляды, известны как философы. Франни говорит мне, что дофина за глаза даже называет меня еретичкой из-за того, что я поддерживаю «Энциклопедию».

Еретичка! Не могу сдержать смех. Цель новой книги, которую назвали «Энциклопедия», – обобщить накопленные человечеством знания об этом мире и бросить вызов постулатам Библии. Книга объединила вокруг себя тех, кто поддерживает новые идеи, и тех, кто верит, что Версаль, несмотря на все свое изобилие канделябров и свечей, может быть более просвещенным. И они еще назвали меня еретичкой! По всей видимости, король только поднял руку и призвал к рассудительности.

Невзирая на эти неудачи, я продолжаю втираться в его семью. Почти ежедневно посылаю королеве цветы и подарки, но мне так и не позволено входить в ее покои, как я того желаю. Не помогло даже то, что я отделала заново ее комнаты в Фонтенбло: вся благодарность королевы досталась Луи.

Элизабет считает меня наивной, а Франни удивляется, зачем я иду по такому тернистому пути. Берни же напоминает мне, что даже Иисус знал, когда стоит сдаться.

– И откуда это постоянное желание получить одобрение от королевы? – восклицает как-то Элизабет, когда я расстроилась из-за того, что мне вернули корзину великолепных цветов антирринума, свежих, только что сорванных в саду, удивительно крупных и ярких. – Разве вам недостаточно, что в вашей власти половина двора?

– Вот именно – всего половина, – бормочу я. – И не то чтобы в моей власти, меня скорее терпят, чем преклоняются.

Элизабет фыркает:

– Милая моя кузина, королева совершенно не имеет влияния.

– Тсс.

В комнате слишком много слуг: Николь руководит парадом служанок, которые выносят мне платья и аксессуары. Мой гардероб уже давно не умещается в стенах моих покоев и перекочевал в арендованный в городе дом. Я понимаю, что намного лучше планировать свой гардероб на неделю вперед, чем ждать, пока найдут и привезут желаемое платье.

– Разумеется, апельсиновая настойка для небольшого ужина в среду, – велю я Николь, которая отправляет прекрасное платье – каскад из шелка и газа – к портнихе.

Но Элизабет права. Пока я пытаюсь угодить королеве – что дурного я ей сделала? – она ничего не может сделать, ибо не имеет влияния. Уже не раз я думаю: бедняжка.

– И кроме того, милая моя, – вмешивается в разговор Франни, поглаживая тончайшие сетчатые рукава, в складках которых поблескивают настоящие драгоценные камни, – недавно королева подарила графине д’Эгмон пейзаж, написанный акварелью, и теперь она должна повесить картину на всеобщее обозрение, поэтому придется переделать отделку всего салона! О, вот это чудесно! – Она показывает на красивый желтый жакет, расшитый жесткими шелковыми розочками, который мы как раз осматривали. – Как изысканно! Это новый? Он будет идеально смотреться с расшитой жемчугом юбкой. Я имею в виду ту, серебристую.

– Он немного тесноват – в последний раз, когда я его надевала, он не тянулся так, как нужно. Или, может быть, всему виной корсет.

– Знаете, кузина, если вам не нравится этот жакет, вы должны подарить его мне! Желтый очень подходит к оттенку моей кожи, – вмешивается Элизабет.

– Конечно же, дорогая моя. – Я бы и рада подарить, но передо мной стоит небольшая этическая дилемма: желтый совсем не идет Элизабет.

Луи сегодня уехал в Марли охотиться с группой близких друзей. Они останутся там на ночь. Одни мужчины. Д’Эйен поклялся, что даст мне знать о любых незваных гостьях, которых все же пригласят, но я не уверена, что он сдержит свое обещание.

Я скорее смущена и встревожена: беспорядок в салоне, разбросанные платья и наряды, повсюду упаковочные корзинки – от всего этого болит голова. Луи оставил для меня список военных моряков, ожидающих продвижения по службе. Я должна его просмотреть и высказать свои соображения; на коленях у меня угрожающе маячит стопка бумаг. И пока я вдохновлена тем, что он во всем ищет моего одобрения, это отнимает почти все мое время. Я пробегаю пером по списку фамилий. Ставлю галочку напротив шевалье де Сийери – родственника Пюизё, который теперь занимает пост министра иностранных дел, – и зачеркиваю незнакомую фамилию.

– А дочери короля? – интересуюсь у Франни, возвращаясь к неприятной теме королевской семьи. – Им понравились копченые голуби?

Франни перестает поглаживать пару перчаток бледно-лавандового цвета.

– Не заставляйте меня пересказывать все гадости, – мягко отвечает она, избегая моего взгляда. – Мадам Генриетта – нежная душа, но ее сестра Аделаида… знаете, чем меньше мы будем об этом говорить, тем лучше. Эти кожаные перчатки такие мягкие! Телячья кожа, если не ошибаюсь? Кто же шьет такие чудесные вещи?

Младшие дочери короля, которым от пятнадцати до одиннадцати лет, вскоре должны вернуться из аббатства Фонтевро, куда Флёри отослал их несколько лет назад, чтобы сократить расходы на их содержание. Может быть, принцессы Виктория, Софи и Луиза будут ко мне более распложены, размышляю я, кивая на соломенную шляпку, которая, по словам Николь, подойдет к платью из набивного ситца, которое я намерена надеть для прогулки в саду в пятницу. Но потом сама же над собой смеюсь: конечно, они будут со мной ничуть не приветливее. С чего бы вдруг? Они окажутся под влиянием старших сестер. Я слышала, что дочь короля Аделаида любит называть меня «мадам Распутница».

Я выбираю багровое с кремовым платье, которое надену во вторник, потом одобряю маркиза де Креморе из списка на повышение. Интересно, а чем в это время занят Луи в Марли? Благополучно вернулся с охоты и, будем надеяться, с нетерпением ждет небольшого ужина в кругу близких друзей. Завтра он возвращается, и мы пойдем в Парижскую оперу на «Тамерлана» Генделя. Ой, я должна не забыть пригласить принца Монако посетить оперу с нами – на прошлой неделе Луи благожелательно о нем отзывался. Или я уже пригласила его? Я хмурюсь и потираю виски.

– В чем дело, дорогая? Голова болит? – услужливо спрашивает Франни.

– Нет, нет. – Я отмахнулась от встревоженной приятельницы. – Нет, Николь, это я не от голубой парчи отмахиваюсь. Это платье идеально подходит для встречи с маркизом Сен-Клер. Может быть, мощи какого-то святого, – размышляю я вслух, вновь возвращаясь мыслями к королеве и к списку имен. – Нужно узнать, возможно, у нее есть покровитель, которого советует ей духовник… и, быть может, этого воспримут лучше, чем графа де Фрюжи?

– Кузина… – произносит сбитая с толку Элизабет.

– Воспримут лучше, чем любые цветы и фрукты, я имею в виду. – Я вглядываюсь в перечень предлагаемых назначений: сложно разобрать почерк, да и за окном темнеет.

– Но этот бирюзовый шелк просто волшебный! – восклицает Элизабет, рассматривая великолепный наряд. – Полагаете, оно вам впору?

– Кто-то из вас знаком с шевалье де Фабрик? Маркизом де Велюр? – Нет, конечно же, таких фамилий не может быть; вероятно, у меня начинаются галлюцинации. Я вздыхаю и потираю виски.

– Бирюзовый великолепен, а в комплекте с вашей розовой юбкой из тафты будет просто идеально, – говорит Франни, встает и подходит ко мне. Кладет прохладную ладонь мне на лоб. – Дорогая моя, может быть, вам стоит отдохнуть? Ступайте, полежите. Я закончу подбирать гардероб, а эти глупые назначения военных моряков могут подождать. Ступайте.

Я позволяю увести себя в спальню и в конце концов уложить в постель. Я выкрикиваю:

– Зеленое муслиновое на встречу с кардиналом? И шлейф в тон? – Но Франни уже выскользнула из спальни. Думаю, она меня не услышала.

Я закрываю глаза. Я посплю, но всего часик-два, пока не перестанет болеть голова. Я обещала Берни, что пообедаю с ним и его кузиной, а уже дважды в этом месяце отменяла наш ужин. Возможно, он подскажет, какие мощи смогут расположить ко мне королеву, ведь он же аббат.

Глава двадцать вторая

– У бедных оно есть, а богатым оно нужно, если съешь его, умрешь, – говорит герцог д’Эйен.

«Ничего», – думаю я, но позволяю блеснуть остроумием и другим гостям. Загадки – это последняя мода; вино льется рекой, и уровень непочтительности возрастает так же стремительно, как пустеют бутылки. Нечасто я вижу, чтобы Луи так заливисто хохотал, как он смеется сегодня, наслаждаясь глупыми выходками и остроумием.

У меня тоже хорошее настроение. Я не могу сдержать улыбку, глядя на Луи, и, когда он улыбается мне в ответ, внутри у меня все трепещет. В последнее время я ловлю себя на том, что очень устаю от наших ночей, проведенных вместе, а иногда даже мечтаю провести ночь в одиночестве, но только не сегодня.

– Черствый хлеб! – упрямо, как всегда, восклицает маркиз де Мёз.

– Богатые не едят черствый хлеб! – отмахивается Луи. – А как насчет… – Он обводит взглядом окружающих в поисках вдохновения, смотрит на остатки на столе, на лоснящиеся в свете свечей лица гостей. – А как насчет слуг? Можно сказать, что у бедных они есть – они сами и есть слуги, а нам без них не обойтись. Не уверен, что можно умереть от того, что съешь слугу, но подобное очень неприятно.

– Отличный выбор, сир, очень-очень близко. Но вы не совсем угадали, с прискорбием вынужден сказать, – мягко произносит герцог д’Эйен. На нем довольно смешной парик с мышиным хвостиком; как-то на бал-маскарад он нарядился Китайцем и теперь носит этот парик регулярно.

– Мне кажется, что я знаю, – говорит принцесса де Робек, поворачиваясь к королю. – Загадка заключена в самой загадке. Ответ – ничего.

Собравшиеся хлопают, а принцесса безмятежно улыбается.

Когда мы удаляемся, Луи заключает меня в объятия и шепчет влажными от шампанского губами:

– Намного внимательнее, чем Марианна, намного добрее, чем Полина, намного веселее, чем Луиза.

Ой! Поверить не могу, что он произнес их имена.

Он страстно целует меня и вновь и вновь повторяет мое имя, а потом, слава богу, засыпает от вина. Я облегченно вздыхаю и смотрю на стоящие на каминной полке часы; в неярком свете оставшихся свечей я могу разглядеть, что маленькая стрелка указывает на три. Достаточно времени, если я засну прямо сейчас.

* * *

На следующий день зарядил дождь, и я ощущаю приближение мигрени – очертания темного чудовища маячат на горизонте, его тень все приближается и приближается. Я укладываюсь в постель, и вскоре приходит чудовище, вооруженное маленьким молоточком, и начинает стучать по моей голове.

Через два часа ужин, но я не могу. Не могу встать.

Элизабет сидит у моего туалетного столика и укладывает волосы. «Пожалуйста, уходи», – про себя умоляю я.

– Вчера вы видели Анну-Марию? Я бы не стала тревожиться, милая моя Жанна, но эти глаза! Огромные – больше ваших, совершенно точно. А еще и умна: «Выше Дюра, тучнее Эйена, ниже Субиза – маркиз де Гонто». Отличная шутка!

Она говорит о принцессе де Робек, стройной, изящной вдове, которая вернулась ко двору после продолжительного отсутствия. Николь уверяет меня, что мне не стоит волноваться, – по всей видимости, она без ума влюблена в графа де Стейнвилля. Слабое утешение, если бы смогла, я бы рассмеялась: кто предпочел бы Стейнвилля, несомненно посредственного человека с незаслуженной репутацией умника, самому королю? Я вспоминаю вчерашние страстные поцелуи Луи. Неужели он думал о другой, когда шептал имена своих бывших любовниц мне на ухо?

– Попридержите свой энтузиазм, Элизабет, – бормочу я, морщась от особенно резкого удара молотком.

– Речь не о моем энтузиазме, – ворчит она. – Вас скорее должен озаботить энтузиазм Морпа: он заявляет, что принцесса де Робек – умнейшая женщина во Франции. А уж вам ли не знать, как к нему прислушивается король. – Она удовлетворенно приглаживает прическу. – Как полагаете, Жанна? Идеально… Или почти идеально? У вашей служанки золотые руки.

– Восхитительно, – отвечаю я, мельком глядя на бледно-зеленые банты. – Пожалуйста, передайте королю, что я не смогу спуститься. Сделайте одолжение… Или пусть принцесса… нет, лучше вы, мы не можем давать пищу для сплетен… – Я замолкаю, когда мою голову словно экипажем переехало, раздавливая все на пути, включая и само чудовище, и молоточки.

Элизабет удаляется, довольно громко хлопая за собой дверью. Николь прикладывает к моим вискам мокрую тряпицу, смоченную в жасминовом масле, но запах настолько омерзителен, что я отталкиваю ее руки. А внизу кипит жизнь; здесь же, наверху, я, словно раненое животное, прячусь в темноте.

Вскоре возвращается Элизабет, за ней шагает нервный Берни.

– Дорогая кузина, король говорит, что, если нет лихорадки, вы должны спуститься. Вас все ждут.

Я лежу с закрытыми глазами. Нет. Нет.

– Король настаивает, – добавляет Берни, от расстройства его лицо кривится. – И довольно холодно! Но, моя драгоценная маркиза, это потому, что он не может без вас обойтись. О Бог мой! Бог мой!

Я знаю, что Луи, как пиявка, не отвяжется, будет цепляться за остов и тянуть корабль вниз, пока все на борту не утонут. Я собираю всю волю в кулак и встаю с кровати. Час… самое большее два! Потом в блаженное забытье сна. Я смогу. Пусть он никогда не узнает, что делает со мной. Пиявка. Меня тошнит прямо в вазу, потом я позволяю облачить себя в платье.

Вечер я переживаю, но чуть позже валюсь без сил и уже не могу встать с кровати. Весь двор перемещается в Фонтенбло, без меня, и только неделю спустя я чувствую себя настолько хорошо, что могу последовать за ними. Усталость не проходит, еще и температура поднимается. Николь массирует мне виски, готовит прохладное молоко с сахаром. Я держу ее за руки и благодарно улыбаюсь; она в моей жизни – само постоянство, на нее всегда можно положиться.

* * *

– Милая моя, – говорит он, входя в мои покои, хотя я знаю, что у него назначена встреча с голландским послом.

Он очень красив и доволен собой, я не могу устоять перед его улыбкой или довольным выражением лица, когда он приветствует меня. Эти последние месяцы выдались непростыми; затяжная война с Австрией наконец завершилась подписанием мирного договора в Аахене в пользу Франции. И все, что мы получили после восьми лет войны и тысячи смертей, – маленькое захудалое герцогство Парма, а императрица Мария-Тереза остается надежно восседать на австрийском троне.

– Глупа, как и заключенный мир, – говорят в Париже и, разумеется, во всем обвиняют меня.

Появляется гравюра, на которой я держу короля на цепи, а его хлещут кнутами иностранные державы. Луи негодует и настаивает на том, что он заключил мирный договор как монарх, а не как какой-то торговец, который выторговывает выгоду. Я сказала ему, что это неправильное отношение, но впервые он ко мне не прислушивается.

Я, конечно же, рада, что наступил мир, но сама мысль о том, что больше не будет поездок на фронт, вызывает безнадежность. Я никогда не останусь одна, никогда не смогу как следует отдохнуть.

– Дорогой, этот сюртук изумительно на вас сидит, – говорю я, когда он наклоняется поцеловать меня.

– Вы были правы. Я боялся, что он будет узок из-за кроя, но он сел удобно, как тапочка.

Он садится на кровать и гладит меня по плечу.

– Милая, я бы хотел тебя кое с кем познакомить.

Он кричит в соседнюю комнату, и входит тучный мужчина с кустистыми бровями, кланяется нам.

– Госпожа маркиза, позвольте мне представить вам доктора Кенэ – лучшего лекаря во Франции. Он позаботится о том, чтобы вы поправили свое здоровье, чтобы оно не мешало нашему счастью.

Я начинаю плакать, тронутая такой заботой и уставшая от недомогания. Луи чувствует себя неуютно, но в то же время ликует и бормочет что-то об Амстердаме, а затем поспешно удаляется.

Доктор Кенэ вновь кланяется, кладет свою меховую шапку на боковой столик, где она и остается лежать, похожая на какое-то маленькое животное.

– Не бойтесь, мадам, мы быстро поставим вас на ноги. – У него доброе лицо и немодная копна густых каштановых кудрей. Я краем уха слышала о нем как об экономисте.

– Мне казалось, что вы больше интересуетесь экономикой и торговлей, месье, – говорю я, пока он осматривает мои уши.

– И тело, и страна – все нуждается в помощи. А теперь, мадам, простите мне мою бестактность, я должен осмотреть ваши подмышки.

Вскоре мы переходим к более деликатным вопросам. Я рассказываю ему о выкидышах, а потом делаю глубокий вдох.

– Даже когда… – Если я не смогу довериться ему, кому же тогда мне довериться? – Даже когда я в добром здравии, я не так, как говорится, хороша… в постели.

– О, какие деликатные выражения. Восхитительно! Как это ни печально, но подобные проблемы не редкость среди женщин, поскольку наш Создатель не позаботился о том, чтобы наделить оба пола… как бы это сказать… одинаковой способностью испытывать наслаждение. Но мы с этим справимся. Когда тело хорошо отдохнет, возвратится и желание.

Я неуверенно киваю.

– Я прочешу всю Францию в поисках лекарства, чтобы восстановить ваше деликатное здоровье. Хорошо бы начать с отдыха и сельдерея. Прекрасный овощ; римский философ-платоник Цельс весьма его рекомендовал.

Я пытаюсь не показывать своего разочарования. Мне отчасти нравится сельдерей, но только из-за цвета – изумительный цвет длинного по форме овоща. На вкус он горчит, и мне не нравится, когда между зубов остаются его волокна. Но я последую совету лекаря; мой повар, предварительно очистив, может приготовить из него суп.

И отдохнуть от этого бесконечного карнавала, которому нет конца и края, – как бы мне хотелось, чтобы это случилось.

От Луи-Франсуа-Армана де Виньеро дю Плесси, герцога де Ришелье

Замок де Фронсак, Фронсак

1 октября 1748 года

Мадам!

Я крайне обеспокоен вестью о Вашем недомогании. Конечно же, все это домыслы! Разве может такое юное и крепкое создание занемочь? Мой мясник здесь, в замке Фронсак, может похвастаться отменным здоровьем, как и его жена.

Я рекомендую теплую воду с гусиной кровью – очень помогает при легких недомоганиях. Вас может испугать такой совет, но смею заверить, что это средство неоднократно проверено на женах моих крестьян.

В это время года Бордо восхитителен, и, куда бы я ни поехал, везде ждет радушный прием. Местные – чудесный народ, здесь сильны предрассудки, которые свойственны людям необразованным. Как-то на днях мой сокольничий поведал мне местную легенду об одной глупой девушке, которая стремилась вознестись, но в итоге ее съели волки. С чего мне пришло в голову, что Вас могут заинтересовать подобные басни? Прошу меня простить.

От всего сердца смею заверить Вас, мадам, в моей постоянной преданности и почтении. Я с нетерпением жду, когда в январе вернусь ко двору и возложу на себя обязанности первого камер-юнкера. Уверен, что Вы ожидаете моего возвращения с таким же нетерпением, как и я.

Остаюсь Вашим преданным слугой,

Ришелье

Глава двадцать третья

– Этот театр, – говорит Берни, его ресницы трепещут, вторя взмахам рук, – тот гвоздик, на который все могут нанизывать свои обиды.

Всю страну охватила театральная лихорадка, и меня винят все, включая девушек из монастыря, которые хотят попасть на сцену. Священники ополчились против меня, как будто я одна-единственная попираю устои морали в стране.

К тому же все громче звучит недовольство непомерными расходами на театр и при этом упоминаются непомерные суммы.

– Как это могло обойтись в два миллиона ливров? – возмущаюсь я, комкая памфлет и швыряя его в огонь. – Это же просто смешно. На эти деньги можно содержать не один, а десять таких театров.

К нашему второму сезону был возведен новый театр у лестницы Послов, с большой оркестровой ямой и зрительным залом, и достаточно просторной сценой, на которую можно вывести шестерку лошадей и проскакать по ней. Да, совершенство требует средств, но я полагаю, что это хорошее вложение денег, если представления развлекают короля.

Возвращается моя преданная театральная труппа в полном составе, и даже за маленькие роли идет яростная борьба.

– Теперь участвовать в театральных представлениях стало важнее, чем ездить с королем на охоту, – вскользь бросает Элизабет. Я замечаю ревнивые нотки; в этом году Элизабет отвечает за чучело утки, которое необходимо в одной из сцен.

Франни убеждает меня дать Диане маленькую роль в эпизоде, роль молчаливой морской нимфы, чтобы хоть как-то утешить ее после смерти дочери в начале года. Я неохотно соглашаюсь и на следующий день посылаю за собственной дочерью. Александрин уже четыре, она хороша и свежа, как персик: светло-каштановые вьющиеся волосики, голубые глазки и румяные щечки. Слава богу, она не унаследовала резких черт своего отца. Она приезжает с мягкой игрушкой, ягненком, но игрушка слишком грязная. Я отдаю ее Николь постирать, но Фанфан – так мы ласково называем мою дочь – безутешна.

– Малышка Агнесса тоже должна купаться и быть такой же чистой, как и ты.

– Она утонет! – настаивает Фанфан, едва не плача. – Агнесса не любит воду.

– Служанки не позволят ей утонуть. – Я крепко обнимаю дочь, вдыхаю сладкий запах ее детской наивности. – А сейчас Николь отведет тебя посмотреть на нового щенка Маргариты де Ливри. Щенок такой же кудрявый, как и ягненок.

– Как и ягненок? – удивляется Фанфан, позволяя Николь забрать себя из моих объятий.

Я закрываю глаза и цепляюсь за воспоминание о ее теплом тельце. Она – вся моя жизнь; если что-то с ней случится, я не переживу.

Нашей первой постановкой в этом сезоне становится переработка оперы Генделя «Ацис и Галатея». Во время репетиций Диана подтвердила мои первоначальные страхи: она постоянно забывает свои реплики и, даже когда ее вовремя выпихивают на сцену, часто забывает, где именно должна стоять. На последней репетиции она шагает по голубой ткани, которая струится по полу, изображая нашу реку, падает и запутывается в бархате.

В ночь премьеры я предстаю Галатеей в великолепном костюме: блестящий серебристый и зеленый атлас поверх бледно-розового корсажа; мои длинные волосы распущены, в них вплетены морские ракушки. Я пою на фоне восхитительного заката, в окружении преданных нереид, одна из которых с трудом может стоять.

После представления Луи выходит на сцену в сопровождении двух лакеев, которые несут огромнейшую, доселе мной не виданную корзину красных роз. И у всех на глазах он меня целует.

– Ты самая восхитительная женщина во Франции, и я желаю каждый день и час проводить рядом с тобой, – нежно шепчет он мне на ушко. Неожиданно я ощущаю себя безумно, до абсурда счастливой. Он – мой эликсир, мой сельдерей, мое лекарство.

Он придает мне сил.

Глава двадцать четвертая

В январе 1749 года герцог де Ришелье возвращается ко двору, дабы принять на себя обязанности первого камер-юнкера. Его возвращение с ликованием воспринимают мои недруги, поскольку полагают, что Ришелье не даст мне спуску, пока я не буду вынуждена уехать. Он самодовольно прохаживается по дворцу в окружении огромной толпы придворных, которые следуют за ним, как гончие за псарем.

– Все еще здесь, мадам, – произносит он, когда приветствует меня, театрально кланяясь.

Я меряю его ледяным взглядом, напоминая себе, что это еще один из моих врагов. Но я уже не юная девица, играющая на провинциальных подмостках в надежде получить доступ к господину. Теперь я на первом плане, я уверена в своем могуществе. Однако все равно следует сдерживаться.

Я тепло ему улыбаюсь:

– Вы так быстро вернулись, месье! Кажется, что только вчера вы были здесь. Мы не успели по вас соскучиться.

Однако Ришелье не единственный неприятный гость, грозящий испортить всю зиму, которая и так с каждой неделей становится все холоднее и суровее. Старшая дочь Луи, Элизабет, которую в двенадцать лет выдали замуж за испанского инфанта, возвращается в Версаль по дороге в Парму. Благодаря мирному договору, который в прошлом году положил конец войне, ее супруг теперь герцог Пармы, а она станет герцогиней.

Разумеется, путь в Парму не проходит через Париж, но мадам инфанта, как ее называют, не торопится увидеть свой новый дом; Парма – грязный городишко у черта на куличках.

Луи ликует.

– Все четверо! – восклицает король, когда заглядывает ко мне на минутку, весь лучась от радости, после публичного обеда с дочерьми. Принцесса Виктория вернулась несколько месяцев назад из аббатства в Фонтевро, она еще недостаточно отесана – даже не знает, как правильно делать реверанс или есть артишок, – но Луи очень ею гордится. – Я с ними ужинаю сегодня вечером, ты ведь не против, нет? Нам столько нужно обсудить.

– Разумеется, не против. Как здорово, что вся семья снова вместе! – Из которой меня тут же исключают.

– А через несколько месяцев домой вернутся Софи с Луизой.

– Наше счастье не знает границ, – бормочу я, уже не впервые задумавшись о том, что мои соперники в борьбе за привязанность Луи принимают разные обличья.

Вскоре при дворе будет пять королевских дочерей, даже шесть, если останется мадам инфанта. Как страшно. Мы должны задуматься о том, чтобы выдать их замуж. И поскорее. Я позволяю себе немного помечтать: вот я утешаю Луи, когда его дочери одна за другой уезжают в иностранные дворы, а потом пять маленьких кусочков кораллов с вырезанными на них инициалами опускаются на дно моего аквариума с рыбками.

Хочется, чтобы все случилось поскорее, но пока это только мечты.

Мадам инфанта располагается на первом этаже в великолепных покоях графини де Тулуз, которая чаще всего отсутствует при дворе, и тут же змеей вползает в распорядок дня короля. Острословы болтают, что королю приходится выбирать между тем, чтобы воспарять к грехам (в мои покои) или спускаться к тихим семейным радостям.

Я должна радоваться, что король занят своими дочерьми, а не кем-то другим. Я чувствую, как возвращается давняя усталость, помноженная на докучный кашель.

Кенэ предписывает шоколад, и я немного набираю вес, но все равно большую часть времени продолжаю ощущать усталость и впадаю в уныние.

– Лангусты, – настаивает Франни, и целых два дня я ем только лангустов, отваренных со сливочным маслом.

– Ваниль и серая амбра, – советует Элизабет, уверяя, что с сердцем ее сестры эти лекарства сотворили настоящие чудеса.

У меня не сердце болит, думаю я, глотая липкую, но вкусную микстуру. А может быть, все дело в нем?

– Чтобы набраться сил, вы должны быть физически крепки. «Тело крепкое, как дуб. Вот и все, что нужно и полезно», – заявляет Берни, заставляя меня поднимать цельные железные чурки, которые он раздобыл на конюшне. В конце каждого часа я валюсь от изнеможения и ничуть не становлюсь сильнее.

– И не забывайте есть сельдерей! – щебечет Кенэ. – И все остальное!

– Конечно, – шепчу я. Мою спальню перекрасили, чтобы избавиться от светлого желто-зеленого тона, который так сильно напоминает мне этот мерзкий овощ.

И остальное… Как же мне слушаться лекаря, когда нужно назначать встречи, обсуждать пансионы, разбираться в вопросах налогообложения, строить и перестраивать дома, присматривать за театром, рассчитывать каждый свой шаг и при этом неустанно печься о короле, днем и ночью, ведь занимать его чем-то – значит делать его счастливым. Его зависимость льстит, конечно, но иногда… временами мне хочется, чтобы кто-то позаботился обо мне.

Кенэ настаивает и на том, чтобы я проводила с Луи меньше ночей, но это сделать непросто. Принцесса де Робек так ко двору и не вернулась – я выцарапала «Р» на аметисте и швырнула камень в аквариум с рыбами, чувствуя себя несколько глупо, – хотя я знаю, что там будут и другие камни. Я живу в страхе, что перестану удовлетворять его сексуально, несмотря на то, что я все больше и больше устаю и даже обеспокоена его ненасытными желаниями.

Однажды ночью Луи приходит довольно поздно. Он вышел с Эйеном после официального отхода ко сну, чтобы взглянуть на новую лошадь в восточной конюшне. Он взбирается по лестнице в мои покои и, пока я подаю ему бокал вина и развлекаю разговорами о новой лошади, начинает целовать меня и ласкать шею. Я целую его в ответ и веду к кровати – чем быстрее, тем лучше, потом я смогу поспать. Он путается в пуговицах сюртука и в итоге отрывает половину из них, но сюртук все же не удается снять, ибо руки застряли в рукавах.

– Вы беспомощны, сир. – Я со смехом целую его.

– Проклятые пуговицы, – вздыхает он, признавая поражение. – Чувствую себя спеленатым младенцем.

– Не говорите глупости, – браню я его, вновь целуя.

– Младенцем! Или маленьким мальчиком, мадам.

– Ничего подобного, – легкомысленно отвечаю я. – Просто поверните левую руку и вытаскивайте правую. Позвольте, я вам помогу.

Он откатывается прочь на кровати, смотрит на меня со странным выражением на лице. Я ничего не могу понять.

– Связан по рукам! – настаивает он. – И полностью в твоей власти.

Я не знаю точно, что он хочет, чтобы я сделала. Вновь приближаюсь к нему, чтобы помочь освободиться, но он отползает прочь.

– Я в вашей власти, – повторяет он, а я через силу улыбаюсь, ибо неожиданно начинаю ненавидеть эту его ребяческую жадность, смешанную с желанием.

– А я был довольно непослушным, разве нет? За что меня и спеленали.

Сейчас он напоминает пса, который ждет чего-то от своего хозяина, – не косточку, а пинка.

– Ерунда какая! – поспешно восклицаю я, тянусь и сдергиваю с него сюртук.

Я быстро целую его в щеку и встаю, руки мои дрожат, к горлу внезапно подступает тошнота.

– Я… – Я отхожу, пошатываясь. – Я неважно себя чувствую. Нужно позвонить, чтобы принесли… принесли… – Я хватаюсь за стол, чтобы не упасть. Я остаюсь стоять у стола, пока в конце концов он не засыпает, жалуясь на холод. И лишь когда я вижу, что он крепко спит, я ложусь в постель рядом с ним, осторожно, чтобы не разбудить.

Я лежу без сна всю ночь, прислушиваюсь к тиканью часов, беспощадно отсчитывающих время и с каждой минутой приближающих рассвет. Что это был за взгляд – такой ребяческий, такой жадный, такой странный. Чего он хотел от меня? Я и так даю ему слишком много. Почему он всегда требует большего?

От Абеля де Пуассона, маркиза де Вандьера

Улица Сен-Оноре, Париж, Франция

10 февраля 1749 года

Моя драгоценная сестра!

Конечно же, я обещаю хранить молчание! Как же я рад за тебя: знаю, как ты мечтаешь иметь ребенка от короля. Ребенок, несомненно, укрепит твои позиции, но ты должна понимать, что и без того уже занимаешь прочное положение. Радуйся тому, что у тебя есть, – многие неудачи связаны со слишком смелыми амбициями.

К сожалению, должен уведомить тебя, что на прошлой неделе видел в опере твоего супруга, где он снял ложу на целый сезон. Я был крайне удивлен, ведь его не назовешь культурным человеком, но он руководствовался более приземленными мотивами: его присутствие не даст вам возможности посетить оперу. Мелкая месть, поскольку ты всегда относилась к нему с достоинством, и он явно извлекает выгоду от твоего положения.

На следующей неделе я буду по делам в Версале с дядюшкой Норманом; его уже не так мучает подагра, но я боюсь, что он начинает сдавать. Совсем чуть-чуть. Мы будем заниматься новыми покоями дочерей короля Софии и Луизы – вот так ситуация: найти помещение и бюджет для пяти взрослых принцесс! Но я уверен, что в положенное время они выйдут замуж.

Только не думай, что, затрагивая тему брака, я хочу, чтобы ты позаботилась о моей женитьбе; как мы уже обсуждали, нет еще той, чью симпатию я бы стремился завоевать. Альянс со знатной семьей не принес бы мне счастья, и, даже если бы по счастливому стечению обстоятельств я влюбился в аристократку, а она в меня, в конечном счете она стала бы презирать меня за незнатное происхождение. А это было бы для меня нестерпимым.

С любовью,

твой брат Абель

Глава двадцать пятая

Наш общий ребенок свяжет нас крепко-накрепко, и эта связь будет неподвластна ни лжи, ни течению времени. Когда я делюсь новостью с Луи, глаза его наполняются слезами, он отворачивается и что-то бормочет о новых масляных лампах, у которых такой резкий свет.

Считая месяцы до октября, я занимаю себя новой идеей: военным училищем, которое я предлагаю основать. Это будет школа для мальчиков из хороших, но не слишком богатых семей, подобно школе для девочек, которую основала в Сан-Сюр любовница бывшего короля мадам де Ментенон. Ее наследие процветает; мое ждет та же участь. Мы обсуждаем планы строительства с маршалом д’Эстре, когда от внезапной резкой боли в животе я сгибаюсь пополам. Чувствую, как что-то бежит по ногам. И внезапно все понимаю. Все понимаю.

О боже!

Мне нужно удалиться, но у Эстре в передней толпа придворных, которые не сводят с меня глаз, готовые разорвать меня на клочки своими острыми зубами. Тут же рядом со мной оказывается мой конюший, и я с благодарностью опираюсь на него.

– В мои покои, – бормочу я, он медленно ведет меня сквозь алчную толпу, которая расступается передо мной. Я слышу, как некоторые перешептываются, что я буду улыбаться, даже если из меня будут вываливаться все внутренности.

* * *

В моем пустом чреве поселились печаль и скорбь. Когда-то там было наше с Луи дитя, но его больше нет.

– Я не хочу его видеть, – шепчу я Николь. – Скажи ему, что я сплю.

Но я знаю, что все бесполезно, он обязательно придет. Всегда приходит. Я глубоко вздыхаю, вытираю лицо, и Николь протирает мне под глазами гвоздичным маслом, чтобы скрыть следы слез. Я сажусь, приветствую его в постели, надушенной нарциссом, в окружении огромных букетов роз.

– Легкое недомогание, – оправдываюсь я. Я пока не сказала ему о выкидыше. Не могу, если произнести это вслух, некуда будет деться от беспощадной реальности. Глаза мои остаются сухими: маленькая победа.

– Моя дорогая Помпон, – произносит он, – как же я соскучился. Прошел всего один день, но целый день без вас, как день без охоты! Мы не можем позволить, чтобы вы хворали. Столько всего случилось. Мне нужен ваш совет по этому новому налогу – парламент опять противится, – как и по другим делам. Ах, как восхитительно вы пахнете! Где же кончается аромат цветов и начинается ваш запах?

– Дорогой мой, – бормочу я. – Вы чем-то обеспокоены.

– Так и есть, так и есть, – отвечает он, бесцельно шагая по комнате.

«Эгоист», – думаю я, качая головой: откуда все эти мысли? И тут же приходит ответ: от израненной души.

– В чем дело, любовь моя? – интересуюсь я, похлопывая по кровати рядом с собой.

Луи садится и рассказывает о скандале своих дочерей, настолько тайном, что ни Франни, ни Элизабет не пришли ко мне с подробностями. Гувернантку королевских дочерей застали с непристойной книгой, которую она опрометчиво показала принцессе Аделаиде. Та же в свою очередь показала ее своему брату и невестке, которая, по всей видимости, лишилась чувств, когда увидела некоторые картинки, а у дофина тут же пошла носом кровь.

– Серьезная проблема, – волнуется Луи, качая головой.

Добродетель этих Дочерей Франции никто не должен ставить под сомнение; малейшее пятнышко грязи может помешать осуществлению королевских планов на замужество. Эта мысль меня пугает.

– Ужасная книжонка. Конечно, мне пришлось ее прочесть, чтобы понять, какую грязь увидели мои дочери. Я и понятия не имел, что есть подобные книги! Когда-то Марианна о них упоминала, и, по-моему, парочка есть у Ришелье, но я никогда бы не подумал, что там могут быть картинки. Гравюры – невероятно! Я собирался принести ее сюда, дорогая моя, чтобы мы могли вместе посмотреть, но решил, что вы можете не одобрить мой поступок.

– Вы поступили совершенно правильно, – бормочу я.

– Да, я рад, что не показал ее вам, – продолжает Луи, глядя на вышитый цветок на моем покрывале. Он немного раскраснелся. – Те картинки… Ришелье назвал их детской книжечкой, но я не настолько широких взглядов, как он. Некоторые гравюры поразили меня до глубины души. А какие позы! И количество участников! – Пальцы его начинают подрагивать, когда он теребит покрывало, щеки все больше заливаются румянцем. – К тому же в церкви! Там была одна… несколько женских ягодиц, довольно пышных, выстроенные как будто…

– Милый мой, мы должны подумать о том, чтобы выдать их замуж, – поспешно говорю я, пытаясь отвлечь Луи от картинок, что так поразили его. – Знаю, что вы не хотите, чтобы они покидали отчий дом, но они должны выйти замуж. Они должны познать радости брака и материнства. – На глаза наворачиваются слезы, но я деликатно кашляю в тоненький носовой платочек. – И о тех преимуществах, которые обретет Франция. Принцессе Генриетте уже почти двадцать два.

Луи вздыхает и смотрит в потолок.

– Уста, – размышляет он, – уста на каждой, уста на всех. Удивительно!

– И принцесса Аделаида… она так своенравна, ей явно нужна мягкая рука супруга. – Я бы хотела выдать Аделаиду замуж за вождя ирокезов из наших колоний в Северной Америке, но, к сожалению, он не католик. Подойдет и Испания с ее строгим двором, и, быть может, Португалия.

– Конечно, ее тут же отправили в Бастилию, – продолжает Луи, имея в виду графиню д’Андло, женщину, у которой и нашли книгу. – Пока мы беседуем, начальник полиции Беррье допрашивает ее, чтобы узнать, как именно эта грязная книжонка повлияла на моих драгоценных крошек.

– Я поговорю с русским послом, – говорю я, представляя себе двор без злобных принцесс; может быть, скопом продать всех его дочерей в Италию, раздробленную на множество государств? – И с Сальери, послом из Сардинии.

– Ох, этот человек такой скучный, а его дыхание раздражает меня. После обеда я отправляюсь на охоту, – продолжает он. – Граф де Гайак тоже хочет поехать, и я намерен оказать ему такую честь. Но у него такое же противное дыхание. Вы же не хотите, чтобы мне воняло с двух сторон?

Он встает и недовольно расхаживает по комнате. Луи почему-то все время уклоняется от разговора, когда речь заходит о замужестве его дочерей; конечно, в Европе уже не осталось подходящих женихов-католиков – всюду мерзкие протестанты, но я уверена, что мы смогли бы найти подходящих, если бы как следует поискали.

* * *

Через несколько дней я уже на ногах, но что-то все равно не так. Я выпиваю целую бутылку кислого сока и протираю между ногами уксусом в надежде, что перестанет течь, но у меня из лона продолжает сочиться густая белая жидкость с кровью. Похоже на малиновое варенье со сливками, думаю я, наклоняюсь, и меня рвет прямо в вазу.

– Лейкорея! – заявляет Кенэ. – Или, проще говоря, бели. Небольшие выделения, обычное дело после рождения ребенка или выкидыша. А еще это симптом гонореи, но в вашем случае, мадам, это невообразимо. Полагаю, что она пройдет сама, и отдых, маркиза, как всегда, отдых – лучшее лекарство.

На свадьбе сына маршала де Монморанси я ловлю на себе взгляд короля. Он хвалит мое платье, делает комплименты моему цвету лица, смеется над моими шутками. Я вижу, что он соскучился по мне, и знаю, что сегодня ночью он придет.

Когда король приходит, я полностью разбита и словно затянута в тугой узел. Я чувствую обильные выделения и молюсь, чтобы он не приближался. Я – олень, который застыл на месте в ожидании приближающегося охотника, готового нанести последний удар. Он развязывает мое платье, и, когда я вижу, как он отшатывается от запаха, что-то внутри у меня умирает.

– Мне кажется, вам немного нездоровится, – напряженным голосом произносит он.

Я не могу ему ответить, голос подводит.

Он удаляется, а я бросаюсь вниз головой в черную бездну своего отчаяния. Бог мой, какой позор! Как низко я пала!

На следующий день я собираюсь с силами и, используя все свое мастерство, выхожу на сцену. Я легка и грациозна, и вижу, как Луи с облегчением вздыхает: он ненавидит неприятности почти так же сильно, как и женщин с выделениями.

Глава двадцать шестая

Записка находится в чашке, которая стоит на моем туалетном столике:

Манеры ваши так свободны,

И вы, мадам, столь благородны,

Привыкли, чтоб сердца пленять,

Цветы под ноги рассыпать,

Всегда лишь белые цветы —

Должно быть, символ чистоты.

Нет-нет. Белые цветы. Только не это.

– Что случилось, Жанна? – встревоженно интересуется Элизабет.

Я передаю Элизабет записку. Она тут же понимает аллюзию, лишний раз подтверждая, что весь мир уже знает о том, что я так отчаянно пыталась скрыть. Здесь ни у кого нет тайн.

– Морпа зашел слишком далеко, – задумчиво произносит Элизабет, избегая встречаться со мной взглядом.

– Он всегда заходит слишком далеко, – говорю я.

Сегодня утром Луи не пришел; сегодня день рождения Аделаиды, и король пожелал провести это утро в окружении семьи. Он придет после обеда, на столе лежат чертежи нового дворца, который я строю в Бельвю, – король любит первоначальные чертежи.

– Такое нельзя спускать с рук, – советует Элизабет, и хотя временами ее советы спорны, да и преданность иногда вызывает сомнения, на сей раз она, кажется, права. – Он зашел слишком далеко. Подобное невыносимо.

Что двигало ею – любовь ко мне или ненависть к Морпа?

Я еще раз перечитываю язвительные строки и представляю себе, как весь Париж и Версаль радостно смакуют мои новые унижения. Как бы я ни хотела, но скрыть не удалось. После мучительного дня я не могу заснуть ночью, хожу кругами по комнате. Я поднимаюсь под крышу, смотрю в черноту безлунной ночи, рядом со мной только Николь с одним-единственным фонарем.

Я никогда ни в кого намеренно не целилась. Но если люди настойчиво лезут на линию огня и провоцируют меня – что мне остается делать?

На следующее утро я решаю, что пора брать в руки меч и выходить на тропу войны.

– Мадам маркиза! – восклицает Морпа и даже привстает от удивления, отпускает двух своих собеседников.

На письменном столе у него стоит огромная ваза с цветущими белыми гортензиями. Сейчас эти нарядные цветы кажутся мне вульгарными. Я сажусь без приглашения, он тоже опускается в свое кресло.

– Какой приятный сюрприз, мадам. – Еще никогда я так не ненавидела этот его высокий, гнусавый голос. – Вам стоит лишь выразить свое желание видеть меня, как я немедля…

– Когда вы найдете автора вот этого памфлета? – Я швыряю ему на стол записку. Он читает ее, театрально хмуря брови. Я с отвращением взираю на его горчичный сюртук – прошлогодний фасон, на его криво надетый парик, из-под которого выглядывают засаленные пряди черных волос.

– Какая низость. Неслыханная низость. Мы должны докопаться до сути, и чем скорее… Но эти рифмоплеты… – Он безнадежно машет рукой. Какой же лицемер! Быть может, он даже лучше актер, чем я актриса. – Но в остальном можете на меня положиться: как только я получу ответ, немедля доложу королю.

Нет, довольно!

– Похоже, вы пренебрежительно относитесь к любовницам короля, месье. Не принимаете их всерьез. Я давно это замечаю.

Мы меряем друг друга взглядами: все притворство, чтобы сохранить лицо, отброшено. Это пугает, бодрит, кажется таким настоящим.

– Вы ошибаетесь, мадам! Я всегда уважал любовниц Его Величества, к какому бы сословию они ни принадлежали.

– Не вижу смысла в продолжении беседы. – Мне хочется швырнуть в него вазу с гортензиями, чтобы посмотреть, как влажные цветы падают с его головы. – Но этот двор слишком тесен, поэтому скоро грядут перемены.

– Мадам, вы переутомились. Я искренне надеюсь, что вы больше не страдаете от… недомоганий. – Он усмехается, елейная учтивость возвращается, чтобы скрыть исполненные ненависти слова.

Слухи о нашей встрече быстро разносятся по двору, и его приспешники начинают рядиться в белое – идиоты, – в то время как те, кто открыто заявляет о дружбе со мной, воздерживается от этого цвета и всех его оттенков, даже выбирая цвет носков. Я приятно тронута, увидев, что герцог д’Эйен надел оранжевые шелковые чулки, которые он заказал специально по этому случаю, а Берни появляется в красных, хотя совершенно очевидно, что белые намного лучше гармонировали с его розовым сюртуком. Даже Франни отказывается от своего любимого белого цвета и носит бледно-серый. «Надеюсь, он достаточно темный», – шепчет она.

Наносит визит Ришелье, приносит букет ослепительно-красной герани в тон красным цветам, которыми был расшит его зеленый бархатный камзол. Герань – цветок дружбы. Я приветствую его и отпускаю фрейлин.

– Он зашел слишком далеко, – без преамбулы начинает он.

Я настороженно наблюдаю за Ришелье. Он ненавидит всех, кто пользуется доверием Луи. Включая меня, но не исключая Морпа.

– Согласна, – говорю я.

– Вчера он обедал с герцогиней де Вилар. – Вилар – злая женщина и близкая подруга королевы. – В Париже в ее особняке, по слухам, подавали лобстеров, салат-латук и свежее масло.

Я понимаю, что он пришел не о еде поговорить.

– Морпа сказал ей, что ваша отставка неизбежна. – От этих слов, сказанных так дерзко, мое сердце вот-вот остановится. – Он бахвалился, что является проклятьем всех любовниц короля. Он намекал, что разделался с мадам де Майи и с герцогиней де Шатору. «Я всем им принес несчастья», – сказал он.

Я коротко усмехаюсь:

– Этот человек – позор для всех.

– Эти слова могут оказаться фатальными, мадам. Король будет просто поражен, когда услышит их. – Ришелье делает паузу, потом продолжает с видом человека, который легко ступает по камешкам через лужу: – Временами, мадам, требуется немного поддать жару. Все мужчины, и король не исключение, что уж говорить обо мне, боятся того, что мы любим называть «женскими капризами», но если пользоваться ими умело, это может принести свои плоды.

– Вы очень хорошо знаете женщин, месье.

– Вы мне льстите, мадам.

Я понимаю, что он дает мне совет, и, несмотря на собственную гордость, вижу, что он говорит правду.

– Благодарю вас, месье. Я рада, что мы с вами друзья.

Он встает, чтобы откланяться.

– Мадам, как сказал Аристотель, «дружба – фрукт, который созревает медленно, но от этого он только слаще».

* * *

От природы я человек спокойный, здравомыслящий, и годы, проведенные в Версале, только укрепили мое умение владеть собой. Я хладнокровно планирую свой следующий шаг. Кто-то однажды сказал, что главное – правильно рассчитать время; мне кажется, что тогда речь шла о приготовлении еды, но это утверждение можно считать справедливым и для других случаев.

Декорации расставлены: изящные цветы наперстянки с поникшими головками в серых вазах – печальные и безрадостные; блюдо с конфетами с миртом в форме капелек слез; надушенные носовые платочки, спрятанные в рукаве и за подушками дивана. В самом центре стола театрально лежит само послание.

Рядом недоеденный кусок пирога. Сердце колотится от нервного истощения: это премьера, и я не знаю, как аудитория воспримет постановку.

Я безудержно рыдаю, когда приходит Луи и жалуется на то, что парламент отказывается вводить новый налог, который необходим короне, чтобы покрыть дефицит. Конечно, несговорчивость парламента – тревожный сигнал, ведь он существует для того, чтобы поддерживать короля, а не ставить ему палки в колеса, но на сей раз я не собираюсь помогать королю. На сей раз он будет слушать меня.

– Моя дорогая! – Он замирает на месте, в глазах его плещутся недоумение и ужас.

– Отравит! Он говорит, что отравит меня! Как я могу думать о еде… думать вообще о чем-либо… Когда он намерен меня отравить! – Я едва не валюсь с дивана из-за сотрясающих меня рыданий. Он тут же оказывается рядом со мной, и с всхлипами и поцелуями я рассказываю ему всю историю. Хватаю его за руку: – Я бы предложила вам пирог… с вишнями, ваш любимый… но не могу. Я не могу. Ох! Мне так страшно!

– Прошу тебя, пожалуйста, перестань плакать. Моя дорогая. Любимая. Помпон.

– Я не могу жить в постоянном страхе за свою жизнь, в окружении сплошной ненависти. – Я смахиваю стишки на пол, Луи печально смотрит на листок; он уже знает, что там написано. – Я уйду в монастырь! Там я найду покой и перестану постоянно испытывать этот страх.

– Милая моя, пожалуйста. Успокойся.

Голос его все так же встревожен, ни намека… пока… на досаду. Я слышала, что он оставил Луизу де Майи рыдать на полу, когда выслал ее из Версаля, но сейчас он баюкает меня в своих объятиях и покрывает лицо поцелуями. В конце концов я позволяю себе унять слезы.

– Я больше не могу это выносить, – икаю я. – Я страдаю. Я уйду.

– Нет-нет. Версаль немыслим без тебя, – запинаясь, говорит он. Король – закрытый человек, не привыкший выражать свои чувства, но слова его – бальзам для моей души. Он ничего мне не обещает, но я понимаю, что сделала все, что в моих силах. Даже не упомянув ненавистное мне имя.

На следующий день Морпа исчезает, покидает свой пост со знаменитым lettre de cachet[10]. Когда он узнал новости, его вырвало прямо на пол – это был час моего величайшего триумфа. Я удовлетворенно думаю: одним врагом меньше, но все надежды на новый союз пошатнулись, когда Ришелье, сославшись на мучительную боль в ухе, отклоняет мое приглашение на концерт, который я даю. Он присылает огромный букет белых гвоздик в знак своего сожаления.

Маленький кусочек бирюзы с буквой «М» на нем тихо опускается на дно аквариума, а над ним безмятежно проплывают рыбки. И однажды, я клянусь, здесь будет еще один камешек – может быть, рубин, – на котором будет вырезано «Р». Когда-нибудь.

От аббата Франсуа-Иоакима де Берни

Сан-Марсель-д’Ардеш, Лангедок

2 мая 1749 года

Драгоценная моя маркиза!

Нет, нет и нет! Я не мог бы это пропустить! Какое же неудачное время выбрал для кончины мой дядюшка и как прискорбны хлопоты, связанные с его похоронами, заставившие меня пропустить столь знаменательное событие! Как же здесь ужасно: повсюду каштаны, даже в вине. Дикари! Злюсь на своих родителей за то, что поселились в глуши, которая напоминает Монголию.

Вчера обедал с губернатором – невежа с претензией на утонченность, и я могу поклясться, что обнаружил в своем пироге мышиный хвост. А говорили мы о Вас, дорогая маркиза. Признаюсь честно, я заявил, что Вам принадлежит не только сердце короля, но и бразды правления страной в Ваших умелых ручках.

Потакая собственным слабостям, я с гордостью рассказал ему о той роли, которую сыграл в вашем успехе. Только подумайте, когда мы познакомились, Вы не могли отличить герцога со званием пэра от простого герцога! Или не знали, как правильно приветствовать внучку принца крови, если она вышла замуж за графа! Как же все изменилось, мой добрый друг!

Адье, милая моя маркиза, считаю дни, когда я опять вернусь в лоно цивилизации. Как же сладки благи цивилизации теперь, когда Вы мастерски убрали эту огромную, плохо одетую занозу.

И в конце письма небольшой стих:

Мой друг, пора триумф вкусить

И о страданиях забыть.

Вечно преданный,

Берни

Глава двадцать седьмая

– Драгоценная моя маркиза. Позвольте вас расцеловать по-испански, – говорит инфанта, усаживаясь на диване, и желтое платье растекается вокруг нее подобно растопленному маслу. В чертах ее лица видны черты Луи, но она лишь отдаленно походит на отца, унаследовав от королевы массивный нос и скулы.

Я наклоняюсь, оказываясь в неловкой близости со своим признанным недругом. Она очень тучная для такой юной девушки, а от слишком жирных волос неприятно пахнет. Одна из испанских фрейлин, над верхней губой которой заметны усики, молча стоит за инфантой. С приездом испанцев и их волосатых женщин один остряк заявил, что больше не может оказывать обычные знаки внимания дамам или тем, кто, как он надеется, таковыми являются, из-за боязни совершить ошибку и быть заточенным в Бастилию за преступление против Господа и природы.

Я подчеркнуто официально приветствую дофину, а потом принцессу Генриетту, Аделаиду и Викторию, сидящих на диване с изогнутыми ножками и спинкой. Двух младших, Софи и Луизу, посчитали еще недостаточно благовоспитанными, чтобы участвовать в беседах в кругу семьи.

Они не предложили мне сесть, и я ощутила себя, как в гнезде с затянутыми в платья гадюками. В толпе фрейлин позади принцесс я замечаю Элизабет, которую только-только назначили dame d’honneur – придворной дамой; она нервно обмахивается веером. Она должна была узнать об этом приглашении еще до того, как я его получила, однако она ничего мне не сказала. Франни на этой неделе не прислуживает; уж она бы точно предупредила меня. Надеюсь.

– Ох! – восклицаю я, когда какой-то малыш в чем-то голубом проносится мимо и задевает юбку липким мороженым.

– Изабелла! – мягко укоряет мадам инфанта. – Только посмотри, как ты испортила платье маркизы.

– Не тревожьтесь, мадам, пустое. – Вишневое мороженое такого же оттенка, как и вышитые на ситце тюльпаны, а атлас идеально это скрывает.

– Как будто так и было задумано! – хихикает Аделаида. – Какая же ты умничка, да, умничка. – Она удерживает маленькую принцессу для поцелуя, но та вырывается из ее объятий и бросается в соседнюю комнату.

– Какая жалость, маркиза, что ваша дочь не может считаться подходящей подружкой для королевской внучки. По-моему, они ровесницы, – произносит мадам инфанта.

– Принцесса Изабелла восхитительный ребенок, а какие манеры! – бормочу я. – К вашей чести, мадам.

Мадам инфанта лениво смотрит на меня. Как кошка, играющая с мышкой: забавляется ею, продумывая каждый шаг.

– Вы немного бледны, мадам. Нездоровится?

Столы вокруг дивана заставлены вазами с белыми розами.

– Спасибо, я вполне здорова. Я должна опять поблагодарить вас за тот испанский тоник, который вы прислали, очень помог. – Николь приняла ложку, когда у нее болела голова, и проспала потом целых семнадцать часов.

Мадам инфанта наклоняет голову, глядя, как ее дочь несется назад в комнату, прижимая рожок с мороженым ко лбу.

– Я – носорог! Соевый носорог! – Бух! Она спотыкается о край ковра и вместе с мороженым летит на пол. Гувернантка поспешно забирает рыдающего ребенка, а растаявшее мороженое превращается в липкую лужицу на паркете.

Мадам Виктория смеется.

– Она видела носорогов в Париже и постоянно говорит о них.

– Я всегда полагала, что единороги более привлекательные создания, – протягивает принцесса Генриетта с мечтательным, одухотворенным лицом.

– Все, решено, это будет опера «Армида», в честь нашей новой фрейлины, – говорит мадам инфанта. – Мадам, разрешите вам представить графиню де Нарбонн. Уверена, вы ранее уже встречались.

Франсуаза, юная графиня де Нарбонн, выходит вперед, она просто восхитительна в своем простом голубом платье, а цвет лица у нее нежно-персиковый. Я вспоминаю, что Элизабет мне все уши прожужжала о новой фрейлине в свите мадам инфанты. Как же она ее называла? Восхитительный цветок. Да, именно так.

– Наша дорогая графиня теперь замужем, – елейно продолжает мадам инфанта. – И, если позволите мне такую дерзость… мы же все здесь свои… теперь она познала радости супружеского ложа. – Вот уж лиса! Всем прекрасно известно, что граф де Нарбонн потерял свое мужское достоинство при осаде Намбра в 1746 году.

После той ужасной сцены, когда король развязал на мне платье, мы с Луи редко проводим ночи вместе, и об этой юной графине уже ходят слухи. Внутри у меня все сжалось в комок, но внешне я остаюсь совершенно спокойной. Я приветствую молодую женщину и поздравляю с недавним бракосочетанием.

– Я подумала, что она могла бы спеть для нас.

Франсуаза де Нарбонн улыбается своей госпоже и, воздев вверх руки, начинает петь. Сидящие в углу скрипачи подхватывают мелодию. Я продолжаю улыбаться, не сводя с нее глаз: она высокая и стройная, да, и такая юная, с безупречной кожей и на удивление сочными губами, которые придают ее лицу соблазнительное выражение. И – хотя этого не может быть – ее животик чуть округлился. Я качаю головой: нет-нет, у меня начинаются галлюцинации.

Юная графиня выбирает арию, где Армида празднует триумф над своим возлюбленным, и, пока поет, смотрит на меня с вызовом. У нее низкий, хриплый голос, как будто у девушки болит горло.

– «И наконец он оказывается в моей власти», – поет юная графиня, а я закрываю глаза.

Они пойдут на все, чтобы избавиться от меня, даже готовы уложить в постель к отцу другую женщину. Мне кажется, что я сейчас лишусь чувств, я едва заметно покачиваюсь.

– Мадам! – обращается ко мне с притворной тревогой мадам инфанта, поднимает руку, останавливая музыку. – На вас лица нет. Вы стали белее мела. Вам снова нездоровится? Чем мы можем вам помочь?

Я беру себя в руки и обвожу взглядом дочерей Луи, которые ведут себя, как злобные обезьяны, пока я стою перед ними на жаре. Им никогда не одержать верх. Я им этого не позволю.

– Благодарю за участие, мадам, я чувствую себя чудесно. – Но тут мои щеки и шея покрываются мелкими бисеринками пота, а ноги, скрытые юбкой, начинают подрагивать. – Наверное, меня пленила красота голоса дорогой мадам де Нарбонн. – Не могу не признать, милочка, – я поворачиваюсь к ней, – у вас волшебный голос. Как бы мне хотелось спеть с вами дуэтом. – Да, живот у нее под платьем чуть выступает.

– Дуэтом! – фыркает мадам инфанта. – Какое забавное предложение! Мне кажется, что голос Нарбонн звучит прекрасно. Соло. – Она удивленно изгибает бровь.

Я улыбаюсь ей в ответ.

– Тогда я тоже буду петь соло, – отвечаю я и, не дожидаясь позволения, затягиваю другую арию из этой же оперы:

Бегите мест, где властвует Армида,

Когда хотите горя избежать.

Ведь даже тех, кто стоек с виду,

Она всегда могла околдовать.

Никто не решается меня прервать, и, закончив, я делаю глубокий реверанс и улыбаюсь хозяйкам покоев. Я думаю: меня не укротить. Неожиданно в меня вселяется уверенность. Пусть затевают свою мышиную возню, но они недооценивают крепость нашей связи с Луи. Силу его зависимости от меня, силу моего влияния. Ничто и никто не способен поколебать мою уверенность, даже пятнадцатилетняя красавица.

* * *

Вскоре мне донесли, что Франсуаза де Нарбонн и вправду делит ложе с королем. Я не верю, что он впервые изменяет мне; мне известно, что его слуга Лебель иногда приводит к нему юных девиц из окружающих деревень и селит их под крышей дворца. Но это грязные гризетки – пастýшки, а не придворные дамы. И Матильда, Перигор, Робек – не тайна для меня, я подозреваю, что они удостоились разделить королевское ложе.

Мой врач Кенэ все больше и больше тревожится о моем здоровье и в итоге говорит, что мне противопоказаны выкидыши. Смысл сказанного предельно ясен. Мне всего двадцать восемь, но, по словам Кенэ, я не доживу до тридцатилетия, если буду продолжать интимные отношения с этим мужчиной.

Он – смысл моей жизни, и он же меня убивает.

Когда я сообщаю об этом Луи, он грустно обнимает меня. Мы оба знаем, что это конец. Конец стольким мечтам, включая мечту о ребенке от него. Я льну к нему, и целую ночь он нежно меня утешает.

– Как же мне покойно в твоих объятиях, Помпон. Как же покойно. – Он засыпает рядом, а я размышляю о будущем. О будущем без детей, без его объятий. Я целую спящего короля в лоб, вдыхаю такой знакомый запах.

Когда приходит рассвет, чтобы забрать его у меня, он встает, берет мои ладони в свои руки.

– Мне пора, любимая моя, – говорит он, в глазах его неподдельная грусть. – Но я ненадолго, можешь не сомневаться. Ты мой друг, самый близкий. Мне без тебя никак.

«И мне без тебя», – думаю я, с тоской глядя на него. Он уходит, я лежу в пустом коконе своей постели. Друг. Худшее из слов, лучшее из слов. Я провожу рукой по теплой вмятине от его тела, перекатываюсь и вдыхаю ускользающий запах. Мне больше не властвовать над всеми его чувствами, не быть вершиной его привязанности. Друг.

И хотя моя постель будет пуста, его ложе – нет. Опасная ситуация, хотя Франни и заверяет меня:

– Не забывай, дорогая, только по твоей лестнице король поднимается вверх и спускается вниз. Нам всем известно, что король человек привычки, а ты самая сильная привычка из всех. Только у тебя он ищет утешения, объятий, ласки.

Я грустно думаю: «Привычка!», потом качаю головой. Нет-нет, не привычка – привычку не любят. Но каждый любит свою мать.

Глава двадцать восьмая

В конце 1749 года мадам инфанта наконец-то отправляется в Парму, увозя с собой не только герцогиню де Нарбонн – я прилежно гравировала на сапфире витиеватые «Ф де Н», – но и оптимизм короля. Мой брат Абель тоже отправился с ними на юг. Несколько лет он проведет там, изучая итальянское искусство и архитектуру; хотя многие, посмеиваясь, уверяют, что итальянцы способны только готовить пиццу и смешивать яды, я точно знаю, что там он научится тому, что приведет французское искусство к новым вершинам.

После отъезда мадам инфанты остаются великолепные пустые покои. Сейчас у меня в услужении почти пятьдесят слуг, начиная с моего любимого доктора Кенэ и заканчивая дворецким, конюшим, поваром и своей прислугой на кухне; лакеи и привратники, слуги и факелоносцы; бесчисленное количество служанок во главе с Николь; прислуга, которая ведает моим гардеробом, бухгалтеры, которые занимаются моими счетами, не говоря уж об извозчиках и всех, кто работает на конюшне. И два пажа-сенегальца, которых прислал губернатор острова Горé.

Мне нужны новые покои.

Мне нужно уведомить мир, что времена изменились и я никуда не уйду.

Дочери Луи и их все растущая свита тоже положили глаз на апартаменты мадам инфанты, поэтому я должна действовать быстро. Версаль изменил меня: я стала коварнее и перестала прощать своих врагов. И у природной доброты есть пределы, и теперь я понимаю, что, когда оказываешься впереди, почти все, кто позади, становятся твоими врагами. Время от времени я вспоминаю о той доверчивой девчонке, которой была когда-то, той наивной юной деве, которая верила, что сможет очаровать всех вокруг. Как же я ошибалась, как же я была глупа!

Луи уже не раз жаловался на лестницу, ведущую в мои покои, поэтому я велела Коллину, своему преданному лакею, приподнять одну доску ступеньки, когда в следующий раз ожидаю короля. Как и предполагалось, Луи приходит сердитый, припадая на одну ногу, жалуясь на то, что ударился большим пальцем. Я окружаю его сочувствием, обматываю палец чистой белой повязкой, а потом настаиваю на том, чтобы переехать в более удобное для него место, чтобы больше не случалось таких ужасных происшествий.

Луи соглашается.

– Да, в прошлом году я поскользнулся, помнишь? Но в чьи покои? В прошлом месяце скончался Вильмур – три года назад ему сделали прививку от оспы, и видишь, к чему это привело, – но его комнаты слишком тесные. Тебе нужен стол хотя бы персон на шестнадцать и, разумеется, собственная кухня.

– А быть может… секунду… Придумала! Покои графини де Тулуз! Теперь, когда уехала наша дорогая мадам инфанта, это было бы идеальное решение. Всего лишь короткий путь по мраморной лестнице, хорошо освещенной. И больше никаких досадных случайностей.

– Все равно недостаточно просторные, – размышляет Луи. – Может быть, мы могли бы добавить пару комнат из покоев ее сына?

Новость поражает весь двор: сначала изгнание Морпа, теперь вот это. Самые большие апартаменты на первом этаже традиционно занимали принцессы крови и члены королевской семьи.

Эти великолепные комнаты неопровержимо докажут то, что я все еще нахожусь в центре его вселенной, несмотря на все, что происходит или не происходит в спальне. А на поверхности все остается по-прежнему. Он продолжает боготворить меня, баловать и следовать моим советам. Я продолжаю быть самой влиятельной женщиной при дворе: контролирую все назначения и продвижения по службе – доступ к королю.

Я сплела вокруг короля, размышляю я в момент озарения, мягкую и невидимую сеть. Эта сеть тоненькая-тоненькая, но очень крепкая, как и его иллюзия свободы.

* * *

– Давно уже не было такой холодной зимы, с самого 1709 года, – говорит старый герцог де Брогли. Он развлекает нас историями о замерзших крестьянах и сосульках на вымени у коровы.

Вторая суровая зима подряд и второй мирный год после стольких лет войны не приносят экономике страны облегчения. Вот уже несколько лет неурожай, в стране царит голод.

Из-за постоянного ропота недовольства по поводу расходов я закрываю свой театр. Откровенно говоря, я даже рада, потому что он стал отнимать слишком много сил и времени. А еще я увеличиваю расходы на благотворительность и продолжаю поддерживать французских умельцев и художников, но мои усилия всего лишь капля в огромном океане нужды. Даже несмотря на то, что я самая могущественная женщина во Франции, я бессильна перед волнами бедности и недовольства, которое с каждым годом становится все сильнее и сильнее.

В Париже с улиц исчезают дети, и поговаривают, что им пускают кровь, чтобы потом лечить прокаженных принцев. Когда король едет в Париж, чтобы отпраздновать в соборе Парижской Богоматери День непорочного зачатия Девы Марии, толпа обзывает его Иродом и обвиняет в том, что он купается в крови исчезнувших детей.

И он не единственная жертва. Я еду в Париж в монастырь, где должна обучаться Александрина, и в мой экипаж летят камни, поэтому нам приходится проноситься по боковым улочкам к дому дядюшки Нормана.

Поговаривают даже о том, чтобы сжечь Версаль.

Король входит в зал советов белый как мел, весь трясется. Я редко видела его таким расстроенным. Я беру из его трясущихся рук записку: «Ты ездишь в Шуази и Креси; почему бы тебе не отправиться в Сен-Дени?»

Сен-Дени – традиционное место захоронения французских королей. Это уже прямая угроза, а не остроумная шутка или жестокая острота, состоящая из одних аллюзий и направленная чаще всего на меня.

– Сир, пустое, нет повода для тревоги, – успокаивает Аржансон. – Беррье обязательно найдет автора этой оскорбительной писульки.

Беррье – начальник полиции, ярый приверженец монархии, но даже он не способен остановить поток сарказма, который все не ослабевает после отъезда Морпа.

– На каминной полке! В гардеробной! Кто положил ее туда, я спрашиваю? Кто посмел?

У Луи не лицо, а желтая восковая маска, а в прекрасных бездонных глазах, которые я когда-то так любила, – пустота. За пять коротких лет осталась лишь тень от того красивого мужчины, который заключал меня в объятия у камина в доме моей матушки. Ему всего сорок, но в моменты усталости он выглядит на целых десять лет старше.

– Какая дерзость! Все в этом послании – и имена, и обвинения, – продолжает браниться король. Он редко проявляет свой гнев, и министры пристально за ним наблюдают, следят за каждым его движением, словно встревоженные хищники. – Меня назвали Иродом – сумасшедшим, который убил свою семью!

– Быть может, они имели в виду архитектурные достижения Вашего Величества. По-моему, Ирод был еще и великим строителем? – с надеждой предполагает Машо, но тут же замолкает, увидев разгневанный взгляд короля.

Я благодарно улыбаюсь ему за попытку: Машо, как и предсказывали, остался верным другом.

Аржансон предлагает найти козла отпущения, чтобы прекратить ужасные слухи о пропавших детях.

– Кого угодно. Можно сказать, что мы нашли тела десяти детей у него в подвале, – это полностью оправдает Ваше Величество. – Подлость этого предложения бросает меня в дрожь, но все вокруг одобрительно перешептываются.

– Даже реагировать на подобные сплетни… нет, нельзя! – решительно заявляю я. – Пойти у них на поводу – признать их правоту.

– Народ и так уже в них поверил, – негромко говорит Аржансон, не сводя с меня своих глаз под нависшими веками. Но впервые его взгляд не останавливается на груди, а остается на моем лице.

Я поражена угрозой, которая звучит в его голосе, и повисшим в комнате напряжением, похожим на толстый слой пыли.

– Народ, как дети, верит в сказки. – Король присаживается и начинает теребить пуговицу на манжете.

Присутствующие молча смотрят на него.

– Они и есть наши дети, – наконец-то решается произнести Машо.

– Я, не моргнув глазом, накажу своих детей, – мрачно заявляет король.

– Не уверен, сир, что это правильно…

– С этих пор я в Париж ни ногой без крайней необходимости! Никогда. Больше никаких опер, балов и церемоний. Я больше туда не поеду, если мое присутствие не потребуется в Лувре. Или в Сен-Дени, как они горячо желают.

– Но, сир, Париж – столица нашей великой страны, народ должен видеть своего короля. Как некогда сказал один из ваших прославленных предков: «Мы себе не принадлежим».

– Нет.

Тишину в комнате нарушает жужжание тщетно бьющейся о стекло осы. Я раздраженно киваю лакею, и мы молча наблюдаем, как он пытается убить насекомое. В конце концов он сбивает осу метким ударом трости с кисточкой.

Луи поворачивается ко мне.

– А как же тогда мы доберемся в Компьень? – спрашивает он, имея в виду одно из своих любимых летних угодий для охоты.

– Дорогой мой, считается, что добраться в Компьень можно только через Париж. – Я вижу, что король крайне возбужден, и не хочу, чтобы он потом пожалел о сказанном. Луи и так уже слишком далек от своего народа, наверное, отдалился больше, чем любой другой монарх до него.

– Мы построим дорогу, дорогу в объезд Парижа, – заявляет Луи, злясь, как избалованный ребенок. – Да, именно так мы и поступим. И тем сократим время поездки из Версаля в Компьень. Как удачно!

– Но расходы… – тут же предостерегает Машо. – Когда все и так недовольно шепчутся из-за расточительности, которая окружает нас в последнее время…

– Расходы ничто в сравнении с возмущением, которое я испытал. Ирод! Они назвали меня Иродом!

Луи встает, вновь меряет шагами комнату в поисках чего-то – чего угодно, – лишь бы выплеснуть свой гнев. Он выталкивает лакея из алькова у окна, стоит, глядя на заснеженный сад. И я понимаю, что за этим гневом и раздражением скрываются грусть и тоска. Когда-то народ называл Людовика Возлюбленным, а теперь, не прошло и шести лет, его называют Людовик Ненавистный.

От настоятельницы Маргариты

Успенский монастырь, улица Сен-Оноре, Париж

1 апреля 1750 года

Многоуважаемая маркиза Помпадур!

Примите мой поклон, мадам. Ваша дочь прекрасно устроилась, комната меблирована, как и предусматривалось, и повар получил четкие указания. Обычно мы не разрешаем оставлять мягкие игрушки, поскольку Господь запрещает сотворять кумиров, но ягненок – священное животное, по святости с ними могут сравниться только голуби. Мы почистили игрушку, и один глаз выпал, но как только глаз пришили на место, Ваша дочь перестала рыдать.

Как Вы и велели, ее называют мадам Александрин. Одна из юных монахинь пожаловалась, уверяя, что подобное обращение к маленькой девочке следует приберечь для особ королевской семьи. Только представьте себе, мадам, как она была наказана за свою дерзость. Следуя Вашим указаниям, мы также учли, что только избранные наши послушницы могут быть ее подругами в играх. Ее образованием займется сестра Анна, из семьи Ноай, – более достойного учителя трудно и представить.

Она научит ее читать и писать, и я уверена, что вскоре Ваша дочь сама сможет написать своей любимой матушке письмо.

Остаюсь, мадам, Вашей преданной слугой перед Богом,

мать Маргарита

Глава двадцать девятая

К счастью, наступает лето, и я приглашаю Луи в свой новый замок в Бельвю. Это первый замок, который я возвела с нуля, первый, который по-настоящему принадлежит мне. Он станет нашим идеальным убежищем, подальше от придворных тревог, подальше даже от Шуази, который всегда меня отравлял. И Креси: даже если сам Буше перекрасил панели, я все-таки знаю, чьи привидения и какие страдания видели стены под этой побелкой.

Ропот недовольства продолжается; критики уверяют, что Бельвю слишком мал и приуменьшает величие короля, однако в то же время он считается слишком дорогим. Мною все всегда будут недовольны, и, быть может, не стоит даже и пытаться это изменить.

Но есть один человек, который должен быть мною доволен.

– Дорогой, – говорю я, когда он взвешивает в руке ракетку для игры в мяч, в которую он был намерен сыграть с герцогом д’Эйеном. – Должна сказать вам… что сегодня вечером приедет графиня де Форкалькье. На несколько дней. Одна. Ей необходимо отдохнуть от своего супруга-мужлана.

Восхитительная Матильда возвращается ко двору, и кажется, что ее чудесное личико не подвластно годам. Я вспоминаю слова Расина: «Я обнимаю своего врага, но только для того, чтобы его задушить».

Луи смотрит на меня с таким изумлением и благодарностью, что мне хочется смеяться и плакать одновременно.

– Она приезжает? – уточняет он.

– Да.

Он качает головой, как будто не веря своим ушам.

– Думаете, это подходящая ракетка? – интересуюсь я, указывая на ракетку в его руке. – А что скажете об этой?

– Нет, эта идеально подойдет… идеально, – отвечает он и подходит, чтобы нежно обнять меня, – жест, который вызывает у меня трепет и вселяет грусть.

Когда мужчины играют, мяч отскакивает от ракетки Эйена и ударяет Франни по руке. Мы с Элизабет удаляемся на террасу посочувствовать, где обмахиваемся веерами от полуденной жары. Один из людей Аржансона, с утра ждущий аудиенции короля, в предвкушении вскакивает с места, когда мы устраиваемся на террасе. Я качаю головой.

– Где ваши сенегальцы? – интересуется Франни. – Это они должны вас обмахивать. Нас.

– Заболели и умерли, бедные дикари, – отвечаю я. – Оба.

Мы какое-то время обмахиваемся веерами, но потом я краем глаза замечаю, как посланник нетерпеливо притопывает.

Я делаю глубокий вздох и вслух спрашиваю о том, о чем размышляла весь день:

– Это было с моей стороны смело или глупо? Пригласить Матильду де Форкалькье?

– Это было очень смело! – отвечает Франни, баюкая свою руку. На ней огромная соломенная шляпа, размером с небольшой столик; она уверяет, что у нее никогда не было ни одной веснушки и что она не намерена ими обзаводиться.

– Давайте будем надеяться, что благодаря ее вспыльчивому супругу у нее синяки под глазом, – легкомысленно произносит Элизабет.

Я пытаюсь не улыбаться. Я нервничаю. Благословение, данное мною Луи, было одновременно и верным, и неверным шагом. Неужели это и значит смирение? Одно я знаю точно – если не я в его постели, в ней должен быть кто-то другой. Должен быть. Для Луи занятия любовью как воздух для других мужчин; он без этого умрет.

– А мне кажется, что я правильно поступила, – говорю я. – Каждый нуждается в определенном… признании. – Я откидываюсь назад и закрываю глаза. Солнце в зените, и у меня такое чувство, будто я таю, сидя на террасе.

Человек Аржансона громко кашляет.

– Подойдите сюда, – жестом подзываю я его. – Если только это не касается дофины… – После нескольких выкидышей вторая дофина наконец-то сумела доносить ребенка до срока, и в следующем месяце… – Сегодня Его Величество лучше не беспокоить. Можете приходить завтра, после службы.

– Но, мадам…

– Завтра.

Он удаляется, неохотно переставляя ноги.

– У него были усы? – спрашивает Элизабет, глядя ему вслед. – Кем он себя возомнил? Кем-то из испанской свиты мадам инфанты?

Я храню молчание. Неожиданно у меня возникает предчувствие, что случится что-то ужасное. Я тревожно прислушиваюсь к звуку летающего вдали мяча, мужским крикам. Я вновь раскрываю веер. Что-то надвигается, и это гораздо хуже, чем Матильда. Или это всего лишь шалят нервы перед ее приездом?

– Не стоит тревожиться, – успокаивает меня Франни, заметив, что я прикусила губу. – Матильда – моя кузина по мужу, поэтому – из преданности своей семье – я должна бы плести заговоры, желая вашей смерти. – Здесь она улыбается. И я вспоминаю, какая хорошая она актриса. – Но Матильда слишком глупа. Ей никогда надолго не завладеть вниманием короля, и у нее такой неприятный смех. Представить не могу, что король выдержит ее больше, чем пару… сезонов.

– Но какой цвет лица! – вмешивается Элизабет. – Как бы глупы ни были ее разговоры, настолько же очаровательна она в своей наивности.

Мужчины поднимаются на террасу и валятся на каменные скамьи.

– У Эйена самый мощный удар с замахом, – говорит Луи, посмеиваясь над какой-то шуткой.

– Но не такой длинный, как у Вашего Величества, – отвечает герцог.

Я встаю и подхожу, чтобы обмахнуть Луи веером.

– А сейчас, господа, прошу внутрь, переодеться. Вскоре прибудут гости. В ваших комнатах вас ждут прохладительные напитки, и не только…

После недели в Бельвю мы возвращаемся в Версаль, и, как и предсказывала Франни, Матильда долго не продержалась. Когда я замечаю, что чувства Луи к ней охладевают, я делаю один легкий намек, посылаю письмо, которое перехватывает полиция. Беррье показывает его королю, и тот не узнает моего почерка.

В анонимной записке говорится, что юная графиня требует у супруга развода. Есть вещи, которые потрясают Луи, и развод – одна из них. На следующий день он холоден с Матильдой, и девушка, не понимая, в чем провинилась, заливается слезами, основательно опозорившись на публике. Она покидает двор, бежит от своего бесчестья и сурового супруга. Я бросаю в аквариум с рыбками кусочек турмалина, на котором вырезаны две переплетенные буквы «М», – пока моя самая сложная гравировка.

Я задумчиво смотрю на множество красивых камней, подмигивающих мне через толщу воды, и ощущаю тошноту: аквариум никогда не будет полным. Но неужели придет тот день, когда найдется враг, которого я не смогу победить?

Глава тридцатая

Я закрываю глаза и вдыхаю воспоминания и призраки, печали и триумфы. Мои новые покои, декорированные по моему вкусу, наконец-то готовы. И я покидаю красивые покои наверху, где я провела целых четыре года. В комнатах сейчас нет мебели, как и в тот первый раз, когда Луи привел меня сюда, в эти покои, залитые лунным светом. Тогда я была юна и историю моей жизни в Версале – столь невероятную, удивительную и ужасную историю – еще только предстояло написать.

Неужели кто-нибудь так любил Луи, как любила его я? Как он любил меня? Как мы до сих пор любим друг друга: без сияющих глаз, как в первые дни знакомства, а скорее глубокой, настоящей любовью, пронесенной через годы. Я последний раз окидываю ее взглядом, потом аккуратно закрываю дверь, спускаюсь по лестнице, направляясь навстречу неизвестности, которая ждет меня на первом этаже.

Неужели после зенита возможен только закат?

Статую Филотес, греческой богини дружбы, поставили в нише моей новой прихожей – такую красивую и символическую в своей холодной мраморной красоте. Еще одна украшает сад в Бельвю. Любовь – удовольствие на время, а дружба – длиной в целую жизнь. И это именно дружба, уточняю я для себя: здесь нет статуи Геи, греческой богини земли. Конечно же, связь матери и дитя сильнее, чем дружба, но мне все еще хочется уважать Луи, хочется верить, что его слабости – просто мелкие недостатки.

Поэтому Филотес.

Я понимаю, что хожу по тонкому канату над бездонным ущельем. Пытаясь сохранить любовь и преданность мужчины без физического с ним контакта, который связывает двух людей вместе. Мы будем друзьями, но больше не сплетемся в любовных объятиях. Да, я его друг, министр, компаньон, человек, который его развлекает и кормит. Но будет ли этого достаточно?

Или же я совершила грубейшую ошибку?

Если спустя годы после моей смерти обо мне напишут книгу, будут ли в ней просто перечислены один за другим мои враги, до тех пор, пока я не одержу окончательное поражение?

Я всматриваюсь в глаза Филотес, но невидящие мраморные глаза статуи не дают мне ответа на множество моих вопросов.

Действие III. Розалия

Глава тридцать первая

Первое впечатление от маркизы – как от первого соития: когда чего-то сильно ждешь, неизбежно испытываешь разочарование. Поэты воспевают это, и ты веришь, что заниматься любовью – значит играть на струнах божественной арфы, но, когда приходит время, действительность скорее разочаровывает. Конечно же, постепенно, благодаря постоянной практике, занятия любовью начинают доставлять наслаждение, но я не уверена, что то же самое можно будет когда-нибудь сказать и о маркизе.

Разумеется, я была готова. К встрече с маркизой, я имею в виду, а не к занятиям любовью, хотя я довольно сведуща в этом искусстве. Моя тетушка Элизабет, графиня д’Эстрад, – ближайшая подруга маркизы. Тетушка Элизабет уверяет, что без ее участия и советов маркиза превратилась бы в очередную парижскую домохозяйку, которая обожает есть на ужин рыбу.

Я знакомлюсь с маркизой на собственной свадьбе, которую эта влиятельная женщина устроила сама, в знак дружбы с моей тетушкой. Должна признать, что она привлекательна, я имею в виду эту Помпадур, а не мою тетушку. Бедная тетушка Элизабет – живое доказательство того, что Господь создал и цветы, и сорняки. Но маркиза де Помпадур – да, у нее красивые глаза, большие, серо-голубые, и все еще изумительный цвет лица, хотя ей уже почти тридцать лет. Она довольно привлекательна, но общий эффект достигается скорее благодаря элегантности, чем красоте.

В одном я абсолютно уверена: я гораздо красивее, чем она.

Когда тетушка Элизабет говорит о маркизе, в словах сочится обида, и я понимаю, что она отчаянно ревнует. Должно быть, очень трудно быть такой простушкой и каждый день находиться рядом с той, кто настолько элегантен и красив, быть ее бледной тенью. Я отлично знаю, какую зависть может вызывать красота в других женщинах; у меня самой очень мало подруг.

Мою свадьбу устраивают в замке Бельвю, принадлежащем маркизе, хотя слово «замок» звучит слишком претенциозно. Это скорее большое имение, и я ожидала чего-то более величественного от самой могущественной – и самой богатой – женщины Франции. Маленькие комнатки, довольно простые, как на мой вкус, мало золота. Наверное, всему виной ее скромное происхождение.

Сам король и особы королевской семьи снизошли до того, чтобы присутствовать на свадьбе. Служба оказалась не особенно долгой, а само празднование – веселым; веера и горшочки с жемчугом, которые раздали гостям, были приняты на ура. На свадьбе присутствовали только избранные придворные из Версаля; я думаю, что список гостей был одобрен маркизой. Меня представили самым выдающимся и знатным людям страны, включая герцогов д’Эйена, Дюра и Ришелье, а также нескольких принцев крови. Все только и ждут приглашения в Бельвю; в прошлом десятилетии в моде был Шуази, но в последнее время туда слишком зачастила королевская семья.

Сегодня я познакомилась со своим мужем. Он мне совершенно не интересен, и я тут же поняла, что совершенно не интересна ему. Это, конечно же, странно и неестественно, но я уже встречала таких, как он. Их нетрудно отличить по количеству кружев на манжетах или по тому, как они носят свои шпаги. По всей видимости, их матери, еще вынашивая младенцев в утробе, едят слишком много цукини, вот и получаются подобные выродки.

После танцев и пейзанской церемонии с поющими пастухами и двадцатью местными парнями, которые женились на деревенских девках (хотя один выделялся из толпы: на голову выше остальных, с пшеничного цвета волосами и сильным, крепким телом), когда королевская семья отбыла, меня отвели в спальню, которую подготовила маркиза.

С романтической поволокой на глазах она привела меня в комнату, заставленную букетами роз и фиалками. Розы вполне подходят для декора, хотя они ярко-пурпурного цвета, но от запаха фиалок у меня щемит сердце.

– Моя милая девочка, – говорит маркиза, беря меня за руки и притягивая к себе. Я настолько изумлена, что не могу даже отстраниться – неужели она забыла о манерах? – Ты представить себе не можешь, какое удовольствие доставил мне этот день.

– И мне, – отвечаю я, высвобождаясь и делая реверанс. Тетушка Элизабет часто повторяет, что маркиза своими манерами попирает величие Франции.

Хотя маркиза, вне всякого сомнения, элегантна (я восхищена ее желтым атласным платьем, расшитым сотнями розовых жемчужин), чувствуется в ней какая-то грусть и напряжение, от которых мне становится не по себе. После того как тетушка дважды высморкалась, жалуясь на пыльцу в воздухе, а маркиза еще раз поправила букеты на прикроватном столике, женщины наконец-то удалились.

Я остаюсь одна в маленькой спальне.

Я беру розу и подбрасываю несколько пурпурных лепестков в воздух. «Любит – не любит», – повторяю я, хотя уже знаю ответ. Интересно, кто будет меня раздевать? Самой мне из этого неудобного платья не выбраться. Я наливаю себе бокал чего-то из графина, который стоит на боковом столике, но это не разбавленное водой вино, как я ожидала. Я выплевываю вино на пол. Фу. Что-то крепкое… отвратительный ликер.

Мой супруг Франсуа распахивает дверь, и за ним в спальню врываются музыка и смех. Он закрывает за собой дверь, отгоняя веселье. Мы остаемся одни.

Он кланяется:

– Мадам!

Наверное, я должна быть счастлива, ведь он из рода Шуазель, который уходит корнями в 1060 год. Глава рода – великий герцог де Биро; еще один кузен – маркиз де Гонто, близкий друг короля. Я смотрю на Франсуа, он на меня. Он старше меня, ему тридцать четыре, а мне семнадцать; у него набрякшие веки, скорбный взгляд и при этом худощавое, вертлявое тельце. На шее – чрезмерно аляповатый шейный платок из малинового кружева.

Он обводит жестом комнату:

– Этот бардак… зачем ты обрываешь лепестки? И почему так воняет спиртным?

Я удерживаюсь от того, чтобы просто пожать плечами, и вместо этого жестом подзываю его к себе. Даже если он обычно не жалует женщин, передо мной ему точно не устоять!

– Просто играю, – отвечаю я, наклоняюсь и поднимаю несколько оторванных лепестков, чтобы он смог в полной мере полюбоваться моей восхитительной грудью, которую однажды сравнили с парой совершенных ангельских пирожных. Я подхожу с горстью лепестков, одни влажные, другие пахнут джином. Я подбрасываю их в воздух и, пока они кружат вокруг меня, улыбаюсь своему супругу манящей улыбкой, от которой на щеках появляются милые ямочки. – Я просто играла в небольшую игру, спрашивая судьбу, будет ли наша любовь взаимной. – Я подхватываю один лепесток и неспешно кладу его себе на язык, потом втягиваю в рот и глотаю. Ой, надеюсь, что лепестки роз не ядовиты.

Он презрительно поджимает губы:

– У вас очень дерзкие манеры.

– Я весела и очаровательна, – поправляю я, сажусь на кровать и жду, сядет ли он со мною рядом.

– Вы чего-то ждете, мадам?

Я смеюсь:

– Мне кажется, тебе не стоит сердиться. Наш брак – не мой выбор.

– Какое оскорбление! Мадам, герцог де Биро – маршал Франции, а мой кузен маркиз де Гонто – близкий друг…

– Я знаю, кто ваш кузен, – обрываю я.

– Мадам, я должен сообщить вам, что он был против этого союза: он подозревает, что ваша матушка не может похвастаться высокими моральными принципами.

Я хихикаю.

– И вы сами, по всей видимости, крайне развращены, – с презрением продолжает он.

– Я выросла в Париже, а не в этой деревне! И я держу пари, что в интересах твоей семьи женить тебя как можно быстрее, иначе тебя отправят в колонии. – Или упекут в Бастилию, хочется мне добавить. Оба брата Франсуа живут в Сан-Доминго, посреди Карибского моря. В моем брачном контракте наверняка есть условие, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не поеду за супругом, если вдруг он решит туда отправиться.

– Возможно, такая судьба предпочтительнее.

– Сомневаюсь, – беззаботно отвечаю я.

Его глаза под нависшими веками даже обладают неким шармом, и у меня внезапно возникает непреодолимое желание заставить этого мужчину с его скорбным лицом улыбаться. Я очень хороша собой, а человека всегда привлекает красота – кто может ненавидеть розу? Это было бы странно.

– Почему ты так холоден? – допытываюсь я. – Мы могли бы быть друзьями.

– Ты моя жена! – Он стоит у двери, будто аршин проглотив, а я наблюдаю за ним из-под опущенных ресниц. За окном темным-темно, и свечи в подсвечниках скоро догорят. Не думаю, что к нам пришлют служанку.

– Может быть, ты меня разденешь?

– Я ваш супруг, мадам, а не служанка.

– Знаешь, можешь ублажать себя сам. Но тебе не кажется, что никто из нас не выиграет, если мы не продемонстрируем, по крайней мере, доказательства… – наверное, не стоит мне так давить, но этот человек уже начинает меня раздражать, – дефлорации.

Я выхватываю из вазы розу и бросаю ему. Франсуа морщится.

– Отлично.

Я поднимаю тяжелые юбки и неумело отвязываю фижмы, а мой супруг с отвращением отворачивается. Я с облегчением переступаю юбки и откидываюсь на кровати. Голова начинает кружиться – что же было в этом графине? Потолок комнаты расписан пастухами и пастушками. Как необычно видеть крестьян там, где должны быть изображены греческие боги… Откровенно говоря, это такое убожество, у маркизы совершенно нет вкуса. Хотя платье на ней было довольно красивое, особенно маленькие цветочки из жемчужин, которыми были расшиты плечи.

«Быть может, утром у меня будет достаточно сил, чтобы справиться с корсажем», – думаю я, а голова продолжает кружиться подобно флюгеру. Мы могли бы сказать, что ему так не терпелось, что единственное, что он смог, – это задрать мне юбки. Я не могу сдержать смех. Во всяком случае, не будет неловкости, когда я стану притворяться, что стону от боли, если только он не попытается… нет, он не посмеет. Хотя мне было бы интересно и самой попробовать.

А пока Франсуа ложится рядом со мной, заявляя, что он устал и ему нужно отдохнуть. Мысли путаются, и я вновь задаюсь вопросом, что же было в графине. Потом вспоминаю о лепестке розы, который я проглотила и привкус которого до сих пор ощущаю во рту.

На следующей неделе меня представят ко двору, и я приступлю к своим обязанностям – прислуживать королевским дочерям. Я с благодарностью, но без раболепия приняла и свое замужество, и место при дворе, поскольку все досталось мне по праву, ведь я – правнучка маршала Франции и племянница подруги маркизы.

Мысли перескакивают с событий этого дня на мое захватывающее будущее. Сегодня я впервые увидела короля. Он красивый мужчина, хотя чуточку староват и с двойным подбородком. Я бы точно не назвала его самым красивым мужчиной королевства; быть может, лет двадцать назад, но только не сейчас. Маркиза целый день провисела у него на руке, как пиявка, – неужели она не понимает, как постыдно она себя ведет? Его сын, дофин, одетый в синий бархатный сюртук, тоже достаточно красив, и у него в лице есть что-то привлекательное, хотя он невысок росточком и упитан.

Дофина тоже была здесь, поражая всех своим крупным, вульгарным носом. Я слышала, что она настоящая мегера и держит дофина на коротком поводке. Я размышляю над тем, стоит ли брать с собой в Версаль собаку, Шиперса, или оставить его в Париже с моей матушкой? Путешествие в экипаже с собакой может быть невыносимо, особенно летом, в такую жару. Говорят, что в Сан-Доминго очень жарко; один из братьев Франсуа, приехавший с этих островов, весь обед просидел мрачнее тучи.

– Как они его называют? Того слугу твоего брата?

– Что-что? – удивляется Франсуа. Интересно, о чем он думал, лежа рядом со мной в темноте?

– Твоего брата, маркиза. Его чернокожего слугу, того, в белом с желтым сюртуке. Не в ливрее. На самом деле красивый сюртук.

– Удивительно, что вы вообще заметили, во что одет слуга, мадам. Раб, если точнее.

Какое ничтожество! Очень жаль, что в качестве подарка жених получил место в свите дофина, а не где-то в далеком полку. Тетушке Элизабет стоит тщательнее продумывать детали.

– Как его зовут? – опять задаю я вопрос.

– Антуан зовет его Калибан. Уверяет, что он из сенегальского племени мандинго.

Калибан из «Бури». Как экзотично.

– «В нужде с кем не поведешься», – цитирую я «Бурю».

– Вы знаете Шекспира? – В голосе Франсуа слышится недовольство с оттенком уважения.

– Да. – Кто-то может обвинить меня в недостатке воспитания, но я люблю читать. Какие большие глаза и губы, высокий орлиный нос… А какая черная блестящая кожа… Невозможно удержаться от вопроса, а везде ли он такого цвета? Удивительно представлять себе темную змею на месте чего-то розово-красного. Должно быть, у него крепкие мышцы, благодаря тому сахарному тростнику, который ему приходилось обрабатывать. – А твой брат вернется назад в Сан-Доминго?

– В этом году он не собирался туда уезжать, сейчас он намерен отправиться в наше поместье в Лангедок, потом будет искать благосклонности при дворе. Он довольно образованный человек, поэтому…

Франсуа неожиданно оказывается разговорчивым собеседником, когда речь заходит о его брате, и вскоре я засыпаю, думая о молодом крестьянине с пшеничными волосами, а потом о рабе Калибане и о застенчивой, неравнодушной улыбке дофина. Я забываюсь сном еще до того, как успеваю разочароваться, что не будет соития – приятного или нет – в эту первую брачную ночь.

Глава тридцать вторая

– Вы видели? Вы это видели? – спрашивает маркиза. «Нет, ничего я не видела», – раздраженно думаю я, голова болит нестерпимо. Что же было в том графине. – Вы видели, как он был счастлив… король? Ему действительно тут нравится, почти так же, как и мне. – Маркиза восторженно оглядывается вокруг. – Как красивы эти цветы! Я беспокоилась, когда пересаживали уже взрослые кусты, особенно из-за той ужасной бури, что была в прошлом месяце, но д’Исл поработал на славу, и теперь они цветут во всем своем великолепии, и так рано.

Она глубоко вздыхает, пока мы с тетушкой не сводим с нее глаз. Маркиза без ума от растений и каждый день украшает свои покои свежими цветами. А еще у нее есть сто фарфоровых цветов, которые она опрыскивает соответствующими духами. Невероятно. Наверное, я должна радоваться, что вышла замуж весной, а не в ноябре, в противном случае моя комната была бы наполнена фарфоровыми фиалками, которые было бы не так легко разбрасывать по комнате. На лице у моей тетушки выражение праздной безмятежности – она частенько говорит, что маркизе следует потакать, как маленькому ребенку, – и я пытаюсь сделать такое же лицо, но маркиза скользит по мне взглядом, будто не понимая, кто перед ней.

Мы гуляем по садам Бельвю, по длинной террасе дворца. Лично я… я не особенно люблю сады: постоянные насекомые, ветер, солнце, которое режет глаза. Риск получить веснушки или быть укушенной каким-нибудь жуком не располагают меня к любованию. На маркизе идеальная шляпка от солнца из выкрашенной в розовое соломки, перевязанная ленточкой в тон. Немного вульгарная и деревенская – соломенная, – но должна признать, что она прекрасно ей подходит.

– И разве не восхитительно он смотрелся? В этом зеленом сюртуке и чулках в тон? Эту идею он не одобрял с самого начала, но я убедила его примерить, и, по-моему, ноги его кажутся стройнее в чулках темного цвета, а не в светлых… – Маркиза продолжает радостно восхищаться королем.

Тетушка уверяет, что она так долго боготворила короля, что уже не замечает его недостатков и не помнит ничего другого, кроме восхищения.

– В последнее время он так захандрил, – вздыхает маркиза, как будто она сама страдает от уныния. – Смерть Луизы, графини де Майи… смерть друга всегда больно его ранит.

– Вряд ли ее можно назвать другом, – резко обрываю я. – И ее сослали лет десять назад.

– Почти девять, – бормочет маркиза. У нее негромкий свистящий голос, который завораживает собеседника, обещая открыть ему нечто захватывающее. Следует научиться разговаривать, как она, хотя то, что она говорит, часто разочаровывает, но подает она все с непревзойденным совершенством. Она всплескивает руками над очередным рядом розовых кустов. – Разве не восхитительно – взгляните на этот идеальный оттенок розового, как кромка раковины моллюска.

– Поговаривают, что любовницы короля обречены, все умирают молодыми, – замечает Элизабет, пытаясь отмахнуться от большой пчелы, которая настойчиво кружит над нею. – Почему она ко мне пристала? Готова поклясться, что это та самая пчела, которая преследует меня от самой террасы!

– Сорок один – не такая уж молодая! – возражаю я. – Если уж следовать истине.

– И все же преждевременно скончалась, – бормочет маркиза. – Мы все прокляты? Но я должна отгонять от себя такие мысли. – Она качает головой и улыбается, чтобы приглушить неожиданную грусть, которая омрачает ее лицо. – А сейчас, драгоценная Розалия, вы должны поведать нам, какое удовольствие доставил вам супруг.

– О, мадам, он восхитителен, – отвечаю я.

– По всей видимости, он играет на рожке, – весело говорит маркиза. – Я надеялась, что вчера он нам сыграет, чтобы повеселить короля, но деревенская церемония заняла слишком много времени, а потом момент прошел.

– М-м-м… – Элизабет уверяет, что я не должна слишком волноваться о том, чтобы угодить маркизе, потому что она продержится недолго и они с королем просто друзья. У нее начались бели, и, видимо, это оттолкнуло короля.

Возвращаясь назад к дому, мы увидели приветствующего нас аббата де Берни, друга маркизы, который вскоре уезжает, чтобы занять пост в Венеции. В Венеции, где полно итальянцев! Если туда она отсылает своих друзей, представьте, куда она отсылает своих врагов.

– «И хотя в далекие страны уезжаю, не забуду никогда тех, кого я знаю», – с легкостью импровизирует аббат. У него изящные женские ручки и пухлые щечки, и я подозреваю, что они могут стать приятелями с моим мужем. Взглянув на меня, он делает вид, что не узнал, но это так принято при дворе: пока ты не достиг определенного положения, все делают вид, что ты никто.

– Ах, мой дорогой Берни, – грустно вздыхает маркиза, – горько осознавать, что нужды Франции превыше дружбы, но я уверена, что вы прекрасно устроитесь в Венеции. Хотя мне будет не хватать ваших эпиграмм!

Маркиза берет аббата под руку, и мы направляется назад к маленькому замку. «Кто видит солнце, кто тень над собой, кто-то обласкан, покинут другой».

Глава тридцать третья

Вскоре после свадьбы меня представляют ко двору и я занимаю свое место в свите принцесс Генриетты и Аделаиды, двух старших дочерей короля. Странно, что принцессы еще не замужем, но тетушка Элизабет говорит, что это вполне понятно: с чего бы им хотеть покидать Версаль? И, кроме того, слишком большая часть Европы в руках грязных протестантов, слишком мало осталось подходящих женихов.

Мои новые госпожи являют собой две противоположности: дочери короля Генриетте двадцать три года, она долговязая, печальная и скорее привлекательная. И хотя уже прошло лет десять, тетушка Элизабет уверяет меня, что принцесса до сих пор грезит о своей запретной любви к герцогу Шартрскому. Я удивлена: герцога красавцем не назовешь, но мне кажется, я подружусь с его женой, которая, как поговаривают, несмотря на юный возраст и положение, отличается манерами вольными, как ветер.

Если бы прислуживать приходилось одной мадам Генриетте, я была бы полностью довольна. К сожалению, ее младшая сестра, принцесса Аделаида, совсем из другого теста. Ей девятнадцать, но она уже ведет себя, как королева всей Европы. Она высокомерна и деспотична и всячески помыкает своей старшей сестрой.

Обе презирают маркизу, а меня они причисляют именно к ее лагерю. Как несправедливо. Я должна найти способ показать своим госпожам, что моя преданность не распространяется на эту увядающую женщину с неясным будущим.

Тетушка Элизабет, которая тоже прислуживает королевским дочерям, рассказывает мне, что в свою первую неделю поведала принцессам о пристрастии маркизы к сардинам, выдумав, что она каждый день ела их на завтрак и даже носила сушеные сардины в рукаве, чтобы немного подкрепиться любимым лакомством в любое время. Принцессы заливались смехом, и с тех пор, кажется, они стали доверять ей.

– Мадам графиня де Шуазель-Бопре, – представляет меня мадам Аделаида, и я делаю реверанс. – Как приятно, что вы у нас в услужении. – А по голосу этого не скажешь! – Вы могли бы продемонстрировать свою преданность, принеся мне стакан воды из фонтана в северном крыле, рядом с покоями Люин, – всем известно, что там самая лучшая вода во дворце.

– Мадам!

– Сиврак, проводи мадам, – велит Аделаида, отворачиваясь, – если она не найдет. А теперь вернемся к нашему уроку. Генриетта, прочти еще раз этот абзац. – Принцессы изучают греческий, несмотря на то, что нет греческих королей, за которых они могли бы выйти замуж.

Генриетта опускает глаза в Библию.

– «И не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до…»[11] Все забывают, как произносится слово «осел», – жалуется она.

– «Onos», – подсказывает Аделаида.

– Принесите стакан воды из фонтана в северном крыле, рядом с покоями Люин, – всем известно, что там лучшая вода во дворце, – повторяет маркиза де Сиврак, еще одна фрейлина, которая прислуживает на этой неделе. Она берет меня за локоть и уводит к двери.

– Неужели нельзя послать слуг? Кого-то из лакеев? Служанок? – шепчу я в изумлении.

– Тихо! – Сиврак прижимает тонкий палец к губам. – Если принцесса Аделаида так желает, вы должны это сделать. Она всегда выбирает для этой «чести» фрейлину, которую больше всего терпеть не может. – Юная маркиза, чрезвычайно хорошенькая – прямой потомок Атенаис де Монтеспан, любовницы Людовика XIV в молодые годы, – смотрит на меня с неприкрытой неприязнью. Я не знаю, чем я ее обидела, но не похоже, чтобы она шутила.

«Проклятое место», – думаю я, щеки мои горят от унижения, когда я медленно направляюсь к двери. Мне, правнучке маршала Франции, супруге потомка рода Шуазель, велели принести воды!

– Ты, – обращаюсь я к одному из стражей у двери. – Набери в стакан воды из ближайшего крана.

Тот замирает в нерешительности, но я одариваю его ослепительной улыбкой, и он робко улыбается в ответ. Я наклоняю голову, давая понять, что он может идти, и он уходит. Второй страж не шевелится. Даже не смотрит на меня. Я меряю его взглядом, пока его шея не покрывается едва заметными красными пятнами.

Рядом никого. Я подхожу к богато украшенной лестнице и выглядываю – пусто и тихо. Король с маркизой в Бельвю, а придворные не слишком утруждаются, когда король в отъезде; весь день во дворце царят покой и дремота. Но по вечерам… Вчера, например, в покоях герцогини Шартрской устроили довольно шумную вечеринку, которая закончилась игрой в карты на раздевание.

Наконец возвращается страж со стаканом воды. Я вхожу в покои принцесс и передаю стакан маркизе де Майбуа – старой карге с трясущейся головой, которая, в свою очередь, подает воду Аделаиде, а та, даже не сделав и глотка, отдает его одной из фрейлин, чтобы она поставила стакан на боковой столик. Я вновь удаляюсь в тень.

– Покарать – это chetypo, а убить – scotosay. Это не одно и то же! Сестрица, вы должны быть более внимательны, – укоряет Аделаида, потрясая Библией на греческом перед мадам Генриеттой.

Вскоре прибывает дофин с супругой в сопровождении своей свиты. Мы перемещаемся и пересаживаемся, когда они устраиваются, чтобы послушать, как Генриетта и Аделаида цитируют по-гречески из 1-й книги Царств.

Неужели так и будет протекать моя жизнь при дворе? Конечно же, по вечерам весело – я вновь вспоминаю вчерашний ворох одежды в апартаментах герцогини Шартрской, – но ох! Как же утомительны дни, когда я должна прислуживать принцессам.

Пока Генриетта, запинаясь, цитирует Библию, я наблюдаю за дофиной. Какая мрачная женщина. По всей видимости, дофин верен ей – невероятно. Кожа болезненного оттенка, и целыми днями ее носят в огромном кресле или заботливо укладывают в постель – боятся очередного выкидыша или того хуже – еще одной дочери.

Я поворачиваюсь к дофину, вспомнив, как он мне понравился на моей свадьбе. Он оказал мне великую честь, когда меня представляли ко двору: сказал мне целых шесть фраз, а не две, как обычно. Следует признать, что, если не обращать внимания на слишком крупную голову и грубоватые черты, он симпатичный мужчина. И молодой – всего на пару лет старше меня.

Дофин перехватывает мой взгляд, я ему инстинктивно подмигиваю, но тут же сожалею о своем поступке. Он краснеет, насколько это позволяет ему толстая кожа, и резко отворачивается.

– Ферди! – шепчет его жена. – Обрати внимание!

Боже! О чем я думала? Довольно дерзкий поступок. Но я уверена, что ему невыносимо скучно. Разумеется, это благочестие всего лишь притворство, чтобы ублажить жену и будущих подданных.

Я переключаю свое внимание на более безопасные вещи – начинаю рассматривать макушку сидящей передо мной герцогини де Бранка. Ее волосы идеально уложены и скреплены огромным серебристым гребнем в виде птички, с каждого крыла которой свисают гроздья рубинов. Внезапно меня охватывает непреодолимое желание выдернуть эту птичку из гнезда волос и выпустить на волю. Интересно, а если мы подружимся, она даст мне поносить этот гребень? Он бы очень подошел к моему красно-розовому шелковому платью с рисунком.

* * *

– Ах, – вздыхает маркиза, печально встряхивая письмом. – Как же мне не хватает моего дорогого аббата! И его коротких эпиграмм. Вот послушайте, какими словами он заканчивает свое письмо: «Прощайте же, маркиза, мой друг и госпожа. О вас я помнить буду до самого конца». Какие приятные слова.

– Уверена, что ему нравится в Венеции, он завел там много друзей, – говорит Элизабет.

Фанфан, маленькая дочь маркизы, – похоже, никто не сказал ей, как вульгарно это прозвище, – как раз приехала из монастыря погостить в Париже. Она сидит на ковре перед нами и играет с мягкой серой овечкой. Тетушка Элизабет уверяет меня, что девочка донельзя избалована, что маркиза обожает ее на свой лад, так, как это принято у буржуа. Ручная обезьянка маркизы, Николет, сидит рядом с Фанфан, внимательно смотрит, как малышка пеленает свою игрушку в салфетку. Время от времени обезьянка хватает Фанфан за волосы и тянет.

Я наблюдаю за странным созданием с отвращением; я все же предпочитаю кошек. Тем не менее обезьянки вошли в моду, маркиза де Вилеруа держит двоих, одна из которых вполне сносно играет на арфе.

– И как вам при дворе, дорогая? – учтиво интересуется маркиза.

Вчера вечером они с королем вернулись из Бельвю, и сейчас мы сидим в ее салоне, наслаждаемся кофе и безмятежным видом на северный цветник. Я скрепя сердце вынуждена признать, что у нее великолепные покои. Я знала, что в Версале живет масса народу, но все равно оказалась совершенно не готова к тому, что нам с супругом выделили унизительно крошечные покои. Низкие потолки, дымящий дымоход и тяжелые шаги невероятно толстой герцогини де Лорагэ, которая топчется этажом выше. Поэтому я предпочитаю проводить время с тетушкой Элизабет, подальше от моих унылых комнат и такого же унылого супруга.

– Мадам очень добры, – отвечаю я.

Когда тетушка Элизабет узнаёт о том, как унизительно обращаются со мной, она предлагает украсть одно из писем маркизы, желательно то, где она плохо говорит о принцессах, и показать его мадам Аделаиде. Но мне для этого не хватает смелости. У маркизы повсюду шпионы, и говорят, что она скора на расправу, а месть ее ужасна и идеально срежиссирована, как и все развлечения по вечерам.

– Дочери короля поистине культурные дамы, достойные восхищения, – отвечает маркиза, наливая кофе и передавая блюдо с квадратиками желе, аккуратно выстроенными пирамидкой. – Нужно быть аккуратной, – смеется она, протягивая чашку тетушке Элизабет. – На прошлой неделе я наливала кофе Александрин де Бельзанс и случайно пролила ей на колени пару капель. Так неловко и неудачно: не сомневаюсь, что сплетни раздули этот маленький инцидент в нечто более злонамеренное!

Она звонит в колокольчик, и в комнату входит с пером и бумагой ее конюший – настоящий красавец, с рельефными крепкими икрами, затянутыми в бледно-голубые чулки.

– А сейчас давайте распланируем небольшую игру в фараон на завтрашний вечер: Эйен, Ливри с супругой; Субиз, если не будет мучиться ушами; быть может, де ля Вальер. А вы хотели бы сыграть, милая Розалия?

– Завтра в фараон… О да, Розалия с радостью примет приглашение, – с энтузиазмом откликнулась тетушка Элизабет, взяла красный квадратик желе с нижнего яруса пирамиды, отчего та частично завалилась. – М-м-м, клубника, я надеюсь.

Маркиза едва заметно морщится, одна тонкая морщинка залегла на гладком лбу. У нее довольно красивый цвет лица, нервно размышляю я, незаметно прикасаясь к небольшому грубому узелку на своей шее. Вспоминаю старую маркизу де Майбуа: вся ее шея усеяна маленькими висячими бородавками и шрамами там, где она пыталась их выжечь. Надеюсь, что мое новообразование не разрастется.

Без объявления входит король.

– Дорогая, – бормочет он, наклоняется и целует маркизу.

Обезьянку тут же уводят, потому что король боится подобных созданий. Он приветствует нас с тетушкой и жестом разрешает остаться, потом подхватывает Фанфан и кружит девочку. Король наступает на серого ягненка, Фанфан заливается слезами, и девочку тоже поспешно уводят.

– Мне бы хотелось, чтобы ты на это взглянула, – говорит король маркизе, доставая из кармана письмо.

Элизабет делает мне знак, и мы перемещаемся к камину в противоположный конец комнаты.

– Я слышала, – шепчет Элизабет, когда маркиза с королем погружаются в беседу о предстоящем завтра совете, – что дофин хвалил тебя своему слуге, Бине.

– Серьезно? – восклицаю я в изумлении. – А кто вам сказал?

– Твой супруг.

– Я и не знала, что вы беседовали с моим супругом.

– Беседовала.

Что ж, мое подмигивание восприняли правильно, а я боялась.

– Ой! Что это? – Мое внимание привлекает пара красно-золотистых рыбок, бесцельно плавающих в большом аквариуме, стоящем на каминной полке.

– Подарок из Китая. Маркиза с гордостью всем их показывает, как будто бахвалясь своим происхождением. Просто невероятно. Только не знаю, почему их называют золотыми рыбками, они скорее красные, – продолжает Элизабет, с отвращением глядя на рыбок.

Дно аквариума усыпано галькой и разными драгоценными камнями, на некоторых что-то вырезано. Неужели это «А»? А это «М»? Наверное, имена рыбок – для маркизы вполне естественно дать рыбкам имена, как домашним животным.

– А дофин, – я поворачиваюсь к Элизабет, – когда-нибудь изменял супруге?

Элизабет стучит пальцем по стеклу, одна из рыбок шарахается прочь.

– Об этом никому не известно. Поговаривали о некой мадам де Будри, но супруг отправил ее в Лиль, а дофин слишком испугался или был настолько ленив, что не стал призывать ее назад.

– Как полагаете… – я обрываю фразу. – Было бы занимательно пофлиртовать с кем-то из королевской семьи?

– Знаешь, если флиртовать, то лучше с королем, чем с этим лощеным подкаблучником! – шепчет Элизабет в ответ. – Следует быть более предусмотрительной. Тебе никогда не добиться публичного признания с такой женой, как у него.

– Король слишком старый, – одними губами произношу я, когда слышу, как маркиза смеется и воркует с ним в противоположном конце комнаты. – У него второй подбородок.

– Давай, – шипит тетушка Элизабет, поднимая руку, – прекратим этот разговор, договорим позже. Завтра играют в фараон! – произносит она громче. – Великолепный выбор. Племянница, ты ведь знаешь правила, не правда ли?

Письмо с письменного стола маркизы де Помпадур

Версальский дворец

10 июля 1751 года

Дорогой мой Берни!

Все, как Вы и писали: «Дружба струны арфы нежно задевает. От ее касаний больно не бывает». Хотя нам Вас очень не хватает, но Венеция достойна Ваших талантов, и Франция должна быть благодарна Вам.

Жизнь, как всегда, продолжается, одновременно бодрящая и утомительная. Чего же больше? Наверное, чаша весов больше склоняется в сторону утомительной, но такова жизнь, которую я сама избрала.

Его Величество все еще в глубокой печали от отъезда нашей дорогой мадам инфанты. Она оставила за собой пустоту, огромную пустоту, которую не так-то просто заполнить. Поведайте нам все новости, которые узнаете о ней и которыми я могла бы поделиться с королем. Мы слышали, что одна из фрейлин, графиня де Нарбонн, родила на свет мальчика. Его Величество всегда желает поощрить своих подданных и посылает герцогине в знак своего восхищения изящное жемчужное ожерелье.

Вчера за ужином через дымоход залетела летучая мышь – было столько крика и страха, Франни вскочила с кресла и растянула ногу, бедняжка… но потом маршал де Ноай поразил хищника своей шпагой. Все так веселились, острословы сравнивали австрийцев с летучими мышами. Если бы Вы при этом присутствовали, то, не сомневаюсь, порадовали бы нас остроумным экспромтом. Как же нам Вас не хватает!

Мы с нетерпением ожидаем разрешения дофины от бремени – станет ли этот год годом величия Франции?

Навсегда Ваш друг,

Ж.

Глава тридцать четвертая

– Я слышала, что вчера у маркизы болело горло, – шепчет Александрин, маркиза де Бельжунс, единственная из фрейлин принцесс, которая хотя бы пытается быть учтивой. – И случился кашель.

– Это правда, – весело отвечаю я. Принцесса Аделаида так и продолжает меня презирать, но моя близость к маркизе помогла мне заиметь нескольких приятельниц. – Немного побаливало горло, сухость во рту, но моя тетушка присоветовала ей самое действенное лекарство: настойку из мяты и свинцовой воды.

– Я бы посоветовала ртутную воду, – говорит Александрин. – Как-то у моей сестры заложило горло, и лекари прописали ей именно это.

– И она излечилась? – интересуюсь я.

– Нет, она умерла, – отвечает Александрин и отворачивается, чтобы поприветствовать пожилого герцога де Люин, который только что выиграл раунд, поставив на «2». – Ровно столько, сколько он совокуплялся со своей супругой, – злобно шипит она.

Мы играем в бириби в покоях королевы. Этой игре уже лет сто, кисло замечаю я, как средний возраст придворного, – и она уже приелась. Вся семья садится и играет в бириби в компании нескольких придворных; те, кто не сидит за столом, могут просто наблюдать или прохаживаться вокруг – как пожелают. Мама уверяет, что сейчас в моде «комета», по крайней мере, в Париже, но в Версале изменения происходят медленно, мрачно размышляю я: тоненький ручеек, который просачивается сквозь трещину в стене, по традиции пытаются остановить, законопатив трещину.

Принцессы не играют, а сидят рядом с матушкой, у Генриетты такой вид, как будто она целый день рыдала, а Аделаида подбрасывает мешочек с монетами, намеренно вызывая раздражение окружающих.

Присутствующие меняются местами, за стол садятся новые игроки. Я смотрю на свой рукав и с ужасом замечаю, что отрывается вся кружевная оборка. Я мысленно желаю своей служанке Жюли провалиться куда-нибудь. Она никак не может привыкнуть к требованиям дворцового этикета, завтра же напишу матушке и попрошу прислать кого-то другого. Или, быть может, теперь об этом пусть болит голова у моего супруга? Я уверена, уж он-то поймет мою беду с гардеробом. Чтобы скрыть свой расходящийся рукав, я перемещаюсь к окну и смотрю в ночь.

Двор может восхищать – столько новых лиц, столько новых мужчин, – но те недели, которые я должна прислуживать дочерям короля Генриетте и Аделаиде, были довольно мрачными. Единственная интрига – помогать Генриетте в ее тайной переписке с герцогом Шартрским. Я показала ей, как можно ловко срезать печать с письма, а потом вновь заклеить его новым куском воска, нанесенным маленьким ножом; как отвечать крошечным секретным кодом в верхнем правом углу, куда всегда посмотрит знающий любовник. А еще я посоветовала на одной из подвязок вышить что-то, что напоминало бы ей о любимом, хотя шансы Генриетты на то, что кто-то из мужчин увидит ее ножки, крайне призрачны – принцессу сурово охраняют.

Но кроме таких вот маленьких отдушин ничего нет, и прислуживать – крайне скучное занятие: церемонии, службы, официальные приемы, слишком много приходится стоять, слишком много скучных дней, которые предназначены для удовольствий, но на самом деле посвящены абсурдным занятиям, например изучению греческого языка или алгебры.

Но когда с моими обязанностями покончено… уф! На прошлой неделе меня пригласили поужинать у юной герцогини Шартрской; она принцесса крови, однако я чувствую в ней родственную душу. Во время нашего небольшого ужина в ее городском особняке нас обслуживал очень красивый лакей, а когда он повернулся, чтобы уходить, она подмигнула мне и подняла вверх два пальца – два раза!

В те дни, когда мне не надо прислуживать, я иногда прогуливаюсь вдоль каналов, куда ходят те из молодых придворных, кто придерживается более свободных взглядов. Я надеваю вуаль и позволяю себе развлечься безобидным флиртом. Здесь ощущается свобода, даже больше, чем в Париже, где моя матушка временами пыталась удержать меня в стенах дома. Только вчера я познакомилась с молодым красавцем, одним из псарей. К сожалению, не с главным псарем, но он сказал, что его зовут Пьер, он знает, как заставить сук завыть.

При воспоминании об этом я заливаюсь краской. Конечно, подобный флирт – обычное дело, поскольку меня постоянно преследуют мужчины разных сословий и положений. Даже самый скромный дворецкий не может удержаться от восхищения, если я широко распахну глаза и улыбнусь.

– Какая темная ночь, – раздается голос у меня за спиной, врываясь в мои мысли и возвращая к унылой карточной игре в королевских покоях. Я уж было собираюсь резко ответить, что ночи часто, если не сказать всегда, темные, но тут вижу в окне отражение стоящего у меня за спиной человека.

Ох!

– Сир, – приветствую я, делая глубокий реверанс. Дофин и выглядит, и пахнет, как пудинг – невероятно. Неужели он везде такой мягкий? – На улице действительно темно. Черно, как ночью.

– Вы не играете?

– Нет.

Повисает молчание. И пока он не стал говорить о том, что окно стеклянное, я отваживаюсь на дерзкий шаг:

– У вас очень красивый сюртук, сир. Какой изумительный оттенок… коричневого. – Я протягиваю руку к одной из пуговиц. Никто на нас не смотрит, на дофина вообще никогда не обращают внимания.

Он вспыхивает, но это не совсем стыд, а скорее невероятно глупое удивление, которое разливается по лицу и плещется в его глазах.

– У вас красивые руки, – наконец произносит он сдавленным голосом.

– О, благодарю вас! Они очень белые, и на них пять пальцев. – Я кручу руками у него перед лицом, наклоняясь чуть ближе.

– Да… пальцы, – говорит дофин, у которого сейчас, похоже, перехватило его мягкое горло.

– Ферди! – Вразвалочку подходит его супруга. Она уже перенашивает ребенка, поэтому ей разрешили вставать в надежде, что благодаря движениям начнутся схватки.

Я вздрагиваю; когда я буду беременной, не стану расхаживать, как жирная утка, а буду сидеть у себя в комнате, чтобы окружающим не приходилось на меня смотреть.

Хотя они уже четыре года состоят в браке, дофина произвела на свет два мертворожденных сына и одну дочь, которая заняла место дочери первой дофины, скончавшейся пару лет назад. Так вот, почти четыре года – и ни одного сына и наследника; саксонцы разочаровали так же, как и испанцы.

Она уводит дофина, а я остаюсь стоять у окна. Что это было? Попытка пофлиртовать? Удивительно. Наконец-то королева заявляет, что устала, и удаляется. Пожилой кардинал де Люин неожиданно просыпается и, не понимая, где находится, велит всем открыть свои Библии, Книгу Бытия, стих 2.

Когда принцессы удаляются спать, Александрин уводит меня в покои своей кузины, повеселиться по-настоящему. К моему удивлению, я встречаю там своего супруга, в руке у него рог.

Неожиданно я рада его видеть.

– Сыграй нам, о, сыграй нам, милый Франсуа! – восклицаю я, всплескивая руками.

Он слушает меня и заводит скорбную похоронную мелодию, от которой двое собравшихся тут же засыпают, юная красавица графиня де Форкалькье – та, которую все называют Восхитительной Матильдой, – храпит с открытым обвисшим ртом, похожим на рот настоящей шлюхи.

Я притопываю, глядя на супруга, дивясь тому, откуда в нем столько меланхолии. Входит лакей, наливает мне еще шампанского, и я с восхищением любуюсь его глубокими голубыми глазами и красиво очерченным ртом. А когда я по его платью и манерам понимаю, что он не слуга, улыбка моя становится еще шире. На нем экстравагантный красный сюртук и шпага с новым гнутым эфесом.

– Вы настоящая красавица, мадам.

Я склоняю голову. Дерзко, но его слова – это правда.

– И кто имеет удовольствие прислуживать мне сегодня?

Он поспешно кланяется, продолжая в одной руке держать бутылку шампанского.

– Шевалье де Бисси, мадам. Из рода де Бисси.

– Что бы вы сказали, – спрашиваю я, неожиданно испытывая отчаянное желание пофлиртовать, – если бы я покрутила вот так пальцами?

Я повторяю свой жест, который раньше околдовал дофина.

– Я бы сказал, о моя прекрасная, что вы откупориваете сосуд желаний, дабы выпустить джинна из бутылки.

Ах, какие же сладкие слова любви!

Глава тридцать пятая

Наконец-то родился сын, маленький герцог Бургундский, наследник своего отца и деда: будущий Людовик XVI. Празднует весь двор, поговаривают, что маркиза лишилась чувств от радости, когда узнала эту новость. Мой зарождающийся флирт с дофином – несмотря на совет тетушки Элизабет, я была заинтригована – тонет в ликовании по поводу рождения ребенка.

Но страна не разделяет ликования двора. На официальной церемонии в Париже короля ждал прохладный прием – его едва не освистали. Родился будущий король – однако лица в толпе злые и мрачные!

Несмотря на всю экономию, которой придерживаются при дворе, в честь рождения наследника устраивают роскошный бал. Во всем чувствуется расточительство: изысканная еда, избранное общество, комнаты украшены сотнями зелено-голубых фонарей. Маркиза решила, что не стоит устраивать бал-маскарад, заявив, что балы – это расточительство, недопустимое при столь стесненных финансовых обстоятельствах, но всем известно, что всему причиной ее нежелание, чтобы какой-то сочный Ананас или изящная Кошечка флиртовали с королем.

Вернувшись в лоно семьи, дофин сияет, как обычный буржуа, и совершенно меня игнорирует. Я не слишком расстраиваюсь: тетушка Элизабет повторяет вновь и вновь, что дофин никогда не заведет официальную любовницу и поэтому мне не стоит тратить время. И тем не менее очень интересно принять такой вызов. Как было бы приятно заполучить будущего короля, а не просто какого-то скромного придворного. Или псаря.

На балу я встречаю кузена своего супруга, Этьена, графа де Стенвиля. Мой муж его обожает и утверждает, что Этьен – надежда всего рода, но я сразу его невзлюбила. У него нос в форме луковицы, глаза навыкате, и в голову невольно приходит сравнение с уродливыми слепыми рыбами, живущими на дне реки и редко видящими солнце. Такой непривлекательный человек не должен так часто появляться на людях. Супруга его – внучка простого финансиста, и, как ни удивительно, поговаривают, что и она, и принцесса Робек безумно в него влюблены.

– Мадам графиня де Шуазель-Бопре, – приветствует Стенвиль, низко склоняясь над моей рукой. – Кузина, похоже, супружеская жизнь положительно влияет на вас?

Я киваю.

– Моему дорогому кузену Франсуа явно нужно было жениться, – весело заявляет он и потом неожиданно удаляется.

Я ощущаю его неодобрение, хотя понять не могу, чем я ему пришлась не по нраву. Наплевать, он настолько незначителен, что для меня его не существует.

Маркиза выглядит, если можно так сказать, немного потрепанной, и всем интересно наблюдать за тем, как король практически игнорирует ее. Несмотря на радость от рождения наследника, он ошеломлен приемом в Париже и с наступлением вечера впадает во все более мрачное, меланхоличное настроение. «Мы называем это “его черной меланхолией”, – рассказывает мне тетушка Элизабет. – Потому что она погружает и его, и всех вокруг во мрак».

Маркиза развлекает одну группу собравшихся историей о провидице из Парижа. В самый разгар повествования мимо проходит король и громко произносит:

– И какими бабушкиными сказками она сейчас вас потчует?

– Честно говоря, сир, – весело отвечает маркиза, улыбаясь королю, – это и есть сказка об одной бабушке. Мадам д’Анжервиль сейчас, должно быть, лет восемьдесят, а когда она выходила со своим супругом…

На лице короля отразилось раздражение, и посреди предложения он развернулся и отошел прочь.

– …могла предсказать несчастье, – поспешно заканчивает маркиза и улыбается оставшимся присутствующим.

По комнате проносится шепоток, все взгляды прикованы к королю, пока он шагает сквозь толпы собравшихся, мрачно потягивая шампанское, как будто хочет кого-то толкнуть.

Далее все перешептываются только об этом.

– Публичное унижение… давно пора. И дураку видно, что он устал от нее. Как и все мы.

– Все эти разговоры о дружбе… еще более зыбкие, чем замок на песке.

В углу салона Геркулеса я собираю вокруг себя толпу воздыхателей: Бисси, как всегда, внимателен; два лакея потчуют меня лучшим шампанским; граф де Ливри, мужчина средних лет, щедро одаривает меня улыбками, как и некоторые другие придворные. Я в прекрасном настроении; мама прислала мне из Парижа два рулона шелка цвета зеленого яблока, а портниха Александрины пошила мне изумительное платье, цвет которого идеально оттеняет мои глаза. Я отлично провожу время. Где-то вдалеке я вижу своего супруга, с головой погрузившегося в разговор с герцогом д’Аркуром.

– Блюдо с вишнями! – прошу я Бисси, и он улыбается, потому что знает, что последует дальше.

Один лакей удаляется, но вскоре возвращается с огромным блюдом свежих вишен. Я показываю собравшимся фокус, которому научилась еще в детстве: я умею кончиком языка завязывать хвостик вишни в узелок. С каждым узелком, который я выплевываю, раздаются аплодисменты и непристойные шуточки.

– Какой умелый язычок! – кто-то выкрикивает в толпе.

Я делаю реверанс и едва не падаю. Я понимаю, что, если выпью еще, смогу справиться с головокружением, которое ощущала в начале вечера.

– Еще шампанского! – шепчу я Бисси, который тут же спешит услужить.

Потом появляется король, держа в одной руке блюдо с грушей в ликере, а в другой – бокал шампанского. Он немного разрумянился и по пути задевает маркиза де Гонто, который движется в мою сторону. Я беру очередной хвостик вишни, король с восхищением наблюдает, как я показываю на кончике языка идеальный узелок.

Еще я замечаю, как Стенвиль и великий герцог Ришелье приближаются к образовавшейся вокруг меня толпе. На лице Стенвиля выражение мрачного презрения, но мне приятно видеть, что Ришелье, человек, которой намеренно смотрел сквозь меня с того дня, как я была представлена ко двору, выглядит заинтригованным.

– Попробуйте вот эту, милая моя, – произносит король.

Он бросает мне толстый хвостик от груши, который я ловко ловлю ртом. Я не свожу с него взгляда, пока пытаюсь завязать толстый хвостик в узел, но в итоге вынуждена сдаться. Я со смехом падаю на колени, вокруг меня ликует толпа.

– Слишком толстый! – причитаю я. – Слишком большой для моего рта!

Король смеется и протягивает мне руку, чтобы помочь встать. Поднимаясь, я смотрю ему в глаза и неожиданно замечаю, что он на самом деле довольно привлекателен и, вероятно, таким и останется, даже когда пройдет действие вина.

Не слишком ли низко я метила с дофином?

Бочком подходит маркиза, кажется, ничуть не обидевшись на ранее пренебрежительное обхождение.

– Розалия такая веселая, – тепло произносит она, сжимая руку короля и улыбаясь мне. – Как мило с вашей стороны помочь нашей милой девочке встать с пола, ведь совершенно очевидно, что она сама подняться не в состоянии. Как же она очаровательна!

Глава тридцать шестая

Мы находимся в покоях тетушки, одних из лучших покоев в Версале. Как часто жалуется тетушка, это единственное, что сподобилась сделать для нее маркиза в награду за годы верной дружбы. И все же здесь нет кухни, а окна выходят на узкий дворик, куда редко заглядывает солнышко.

– Я бы, разумеется, предпочла покои с собственным фонтаном, – нередко сетует тетушка. – А так Эмили приходится упрашивать Матиньонов или полагаться на этих проклятых мальчишек-водоносов.

В покоях с нами находятся мой кузен Стенвиль со своим отвратительным бесформенным носом и герцог де Ришелье. Также присутствует влиятельный военный министр, граф д’Аржансон. Аржансон в последнее время часто трется возле моей тетушки; меня даже передергивает, когда я представляю себе, как они любезничают друг с другом. Когда я стану старой и некрасивой, я перестану заниматься любовью, чтобы лишить окружающих повода судачить об этом.

Тетушка Элизабет сообщает мне, что это семейная встреча, хотя мой супруг на ней не присутствует, как нет и маркиза де Гонто, и герцога де Биро, который по праву считается главой семьи.

Я понимаю, зачем все эти великие мужи здесь собрались, поэтому, соответственно, надела платье, которое мне идет больше всего: с глубоким вырезом и приколотым к нему фишю[12] – намек на скромность, этакий реверанс в сторону добродетели. Корсет у меня затянут так, что грудь едва не выпрыгивает из декольте, и я замечаю, что Аржансон не сводит с нее глаз.

– Розалия, дорогая моя, расскажи нашим гостям, что произошло между вами с королем вчера на концерте. – Тетушка Элизабет улыбается собравшимся.

Я наклоняю голову, глубоко вздыхаю. Следует держать себя в руках, чтобы эти влиятельные мужи (кузен Стенвиль не в счет!) знали, что я сильна и разумом, и духом. Я с удовлетворением замечаю, что все присутствующие смотрят на меня не так, как мужчины обычно смотрят на женщин, мельком, как на пустое место, как на досадную помеху на пути. Я вновь вспоминаю мрачный, презрительный взгляд Стенвиля на балу – теперь он должен понять, что я чего-то стóю.

Тетушка предупреждала меня, чтобы я смирила свою гордыню: даже намек на высокомерие в женщине, уверяет она, воспринимается в штыки – как обнаженная грудь в церкви. Этому ее научила маркиза, и тетушка нехотя признает, что та оказалась права. Маркиза лучше всех знает мужчин и умеет сочетать цвета. И еще, быть может, плести интриги.

– Что ж, господа, это был небольшой прием, но заметьте, прием для избранных – ни одного из ныне присутствующих туда не пригласили. После окончания пьесы Детуша[13] – несколько дерзко, как на мой вкус, – король заявил, что он устал сидеть и хочет немного прогуляться. Король попросил меня составить ему компанию и при этом обратился прямо ко мне, минуя маркизу. Она прекрасно умеет скрывать свои чувства, но я уверена, что она всполошилась, когда увидела, как мы выходим из зала. Мы с королем – звучит, как сладкая музыка, – прогулялись по залу зеркал… дважды; болтали о графе Матиньоне, который недавно потерял свою любимую собаку, и раскланялись с принцессой де Роган. В конце концов мы вернулись к собравшимся, и там маркиза представила нам виолончелиста; по-моему, король не проявил к нему интереса и поблагодарил музыканта только из вежливости.

По окончании моего повествования мужчины принялись обсуждать мою историю между собой, время от времени задавая мне вопросы. Они не спрашивают о моем супруге, не интересуются Бисси или Пьером – спасибо и на том. Они бы никогда этого не поняли, ведь Пьер – всего лишь псарь, да и я сама себя не вполне понимаю. Я думаю, виновато полнолуние и перемена погоды, а эти вещи могут вскружить голову даже трезвомыслящим мужчинам – или женщинам – и склонить их к безрассудству.

– А какое у нее образование? – спрашивает Стенвиль голосом, который под стать презрению в глазах. Я ему не нравлюсь, и это сбивает с толку – с чего бы ему меня не любить? Ведь я его шанс на блестящее будущее, но пока в отношении ко мне нет ни намека на флирт, вызывающий нервный трепет, благодаря которому так приятно вести беседы с мужчинами.

Мне Стенвиль тоже не нравится. Может быть, он, как и я, никак не возьмет в толк, зачем его сюда пригласили? Рядом с Ришелье и Аржансоном он выглядит как тощий петух среди павлинов, а кроме того – его жена из буржуа.

– Розалия получила образование в Париже, дома; она начала заниматься в аббатстве ди Буа, но матушка настоятельница невзлюбила ее, хотя я уверена, что вины моей племянницы в этом нет, – довольно сухо отвечает моя тетушка. – Потом за ее обучение принялась ее матушка. Розалия начитана и может процитировать множество стихотворений Шексмена, английского драматурга, по памяти.

– Быть может, вы имеете в виду Шекспира? – учтиво переспрашивает Ришелье.

– Да, я так и сказала: Шекспира. Хотите, она вам процитирует строфу-другую?

– Нет, – ответили в унисон трое мужчин.

Мне хочется вскочить и начать декламировать только для того, чтобы им досадить, но мне кажется, что я не смогу припомнить ни одной строки из того, чем я донимала в детстве свою служанку.

– Ораторское искусство Розалии может оказаться весьма полезным, – запротестовала тетушка Элизабет. – Маркиза всегда перемежает свою речь цитатами.

– М-м-м. Как для женщины, маркиза обладает выдающимся талантом вести беседы, – говорит Ришелье, переводя взгляд с меня на тетушку. И я думаю, что этот человек командует армиями и плетет заговоры. От него исходят волны сексуальности, и поговаривают, что рядом с ним женщина получает не меньшее удовольствие, чем он сам. – Маркиза постоянно развлекает короля, и она может быть очаровательной и остроумной. Я подозреваю, что это непростая задача и король ценит это намного выше ее ва… ее, скажем, физической привлекательности.

Я думаю о страстных взглядах Бисси, о его настойчивых мольбах и стремлении войти в меня. Я отлично знаю, как удовлетворить мужчину. В памяти всплывает красивое лицо псаря и черное мускулистое тело Калибана.

– Насколько я понимаю, – произношу я с напором, но потом, вспомнив тетушкин совет, смягчаюсь, – привязанность короля к маркизе – всего лишь привычка. Все отмечают мой острый ум, и король трижды смеялся в моем присутствии. Разумеется, я превосхожу ее в умении вести беседу: моя речь гораздо изысканнее.

Ришелье равнодушно кивает, но Стенвиль остается недвижим. Почему этот проклятый выскочка не очарован мною? А быть может, осеняет меня неожиданная догадка, он разделяет взгляды и вкусы моего супруга? Я смотрю на него уже с бóльшим интересом: это очередной вызов. В итоге я добилась успеха с Франсуа, хотя для этого понадобилось изрядное количество вина. Я надела тогда оранжевые бриджи, от которых возбудилась не меньше, чем он, и с радостью испытала новые ощущения. Он оказался нежен и заботлив, объяснил, что слышал, что девственницы во время проникновения испытывают боль гораздо сильнее, чем мужчины. Я едва смогла сдержать смех; он живет в своем собственном маленьком мирке.

– Однако нам не стоит забывать, – негромко добавляет Аржансон, впервые подав голос и не сводя взгляда с моего декольте, – что король наш образован и утончен. Чтобы развлечь его, потребуется не просто выдавливать косточки от персиков между грудей, или какие там еще штучки вы умеете проделывать.

– Мой прадед – маршал Франции! – возмущаюсь я. Они еще смеют сомневаться в моем происхождении!

– Нет, мадам, мы говорим не об утонченности, дарованной происхождением, а о том, что получаешь благодаря образованию и вращению в светском обществе.

Мне остается прикусить язык – эти люди намекают на то, что особа буржуазного происхождения более утонченная дама, чем я!

– Ваши дерзкие выходки могут привлечь его внимание, но не смогут удержать, – говорит Стенвиль, кивая на Аржансона. – И король любит преданных женщин… я мог бы поспорить, что львиная доля очарования маркизы в ее собачьей преданности королю.

Внезапно мне становится неуютно от осознания того, что я нахожусь на судилище. Присутствующие внимательно разглядывают меня, но я стараюсь не покраснеть.

На помощь мне приходит моя тетушка Элизабет:

– У Розалии множество поклонников, однако она искусно с ними управляется.

– Управляется? – негромко переспрашивает Стенвиль.

Спустя несколько напряженных минут, которые отсчитали тикающие на каминной полке часы, Аржансон указывает на меня пальцем.

– Час близок, маркиза стареет и становится все печальнее, и мне сообщили мои люди, что последний раз король посещал ее ложе в январе прошлого года. В последнее время она из любовницы превратилась в министра.

– Государство не должно страдать из-за дамской политики, – добавляет Ришелье. – Она разрушит весь мир, если мы не свергнем ее первыми.

– Как обычно бывает, с наступлением зимы короля охватила хандра. Настал переломный момент, мадам, – продолжает Аржансон, переводя взгляд с моих глаз на грудь. – Сообщайте своей тетушке и нам обо всем, что происходит, и не отпускайте от себя супруга ни на шаг. Мы рассматриваем множество кандидатур, не забывайте об этом, поэтому немедленно прекратите весь этот вздор… не буду пятнать ни эту комнату, ни гордое имя Шуазель и не стану дальше продолжать.

Он делает паузу, я склоняю голову, чтобы не встретиться с ним взглядом. Нельзя краснеть. Нельзя. О боже, я надеюсь, что он все же имеет в виду Бисси, чья родословная берет начало еще с 1335 года, а не Пьера с псарни или, Господи прости, Калибана.

– Я вижу, что вы полагаете, что сможете с этим справиться в одиночку. Уверяю вас – не сможете.

– Разумеется, господа, – бормочу я, поднимаю голову и киваю каждому по очереди, радуясь тому, что не залилась краской стыда. Я думаю о том, что когда окажусь в объятиях короля, завоюю его сердце, то перестану терпеть дерзости от этих мужчин.

– Все это так волнующе, – приговаривает тетушка Элизабет, когда мужчины ушли. – Тебя ждут великие дела, и эти господа оказали тебе высокое доверие.

– Не уверена, что я им нравлюсь. – Теперь, после ухода гостей, щеки мои так и пылают. – Они скорее отнеслись ко мне с презрением.

– Что за вздор! Ты должна быть чиста и непорочна, дорогая Розалия, и делать то, что тебе велят. Держи супруга при себе и прекрати свои невинные заигрывания.

– Конечно, тетушка, – обещаю я.

* * *

– Я погибну, – заявляет Бисси.

Я сообщила ему печальную новость: я должна блюсти себя для человека более могущественного, поэтому мы должны положить конец нашим отношениям. К моей досаде, он не слишком-то противился – ему не хочется получить lettre de cachet и остаток жизни провести в каком-то уединенном замке вдали от двора.

– Я должна хранить себя для человека более великого, – повторяю я, надеясь уловить в его голосе грусть или даже нотки отчаяния. – Я должна блюсти себя для человека более влиятельного.

– Моей семье был пожалован титул в 1335 году! – в изумлении восклицает Бисси, расстегивая сюртук.

– Да, но ваша бабушка была протестанткой, – возражаю я.

Он снимает сюртук и увлекает меня за собой на ковер.

– Мой дорогой! – восклицаю я, перекатываясь на бок и садясь на него верхом. – Это не мой выбор – если бы все зависело от меня, я была бы с вами день и ночь. А пока я должна блюсти себя для человека более могущественного. – «Но мне действительно будет его не хватать», – с ноткой сожаления думаю я. Сомневаюсь, что король так же умело владеет языком, как Бисси.

– Вы уже говорили, – бормочет он.

– Мы будем как Ромео и Джульетта! – восклицаю я. Неожиданно меня потянуло на романтику. О, как же это прекрасно!

– А это кто? – спрашивает Бисси. – Я знаю одного парня Ромео де Лаланде, но его жену зовут Луиза, кажется, а не Джульетта. Может быть, это его любовница?

– Они были влюбленными, которым не суждено быть вместе, ибо они рождены под несчастливой звездой, – отвечаю я и тянусь расстегнуть его бриджи.

Я хочу, чтобы он понял всю трагичность нашей судьбы, всю боль от нашего вынужденного расставания. Я хочу поцеловать его, но он медленно опускает мою голову к своим бриджам.

– Вы могли бы написать поэму, – предлагаю я перед тем, как заняться его плотью. – Чтобы выразить свою печаль. – Он не отвечает, а продолжает удерживать мою голову руками.

– Мне будет этого не хватать. О как мне будет этого не хватать! О-о-о! – От его вздоха внутри трепещут бабочки.

– А может быть, сонет? – предлагаю я, отстраняясь, чтобы набрать воздуха. Он родственник поэта Понтюса де Тиара, – несомненно, Бисси унаследовал семейное искусство обращаться со словом.

– Любимая, слова никогда… никогда, уверяю, не смогут передать всех тех страданий, которые я буду испытывать. – Бисси вновь опускает мою голову к бриджам. – А сейчас позволь мне утонуть в своей скорби.

Письмо с письменного стола маркизы де Помпадур

Версальский дворец

20 декабря 1751 года

Дорогой Абель!

Как печально, что ты не смог вернуться из Италии, чтобы проводить в последний путь нашего дядюшку Нормана, кончина которого стала для нас таким горем. Он был так добр к нам и нашей дорогой матушке, но теперь мы остались полными сиротами. Через месяц ты уже будешь дома – сейчас, как никогда прежде, мне хочется оказаться в окружении родных и близких людей.

По возвращении ты увидишь, что Версаль нисколько не изменился. Он остался таким же змеиным логовом, и здесь по-прежнему плетутся интриги. До тебя, несомненно, доходили слухи о том, что наши отношения с Его Величеством претерпели изменения. Это правда, но наша дружба крепнет с каждым днем. Мои враги жаждут крови и подумывают над тем, что пришло время меня сместить. Иногда я думаю, что уже нельзя доверять даже близким мне людям.

Король в добром здравии и радуется рождению внука, хотя и несколько встревожен легким несварением желудка и постоянным сопротивлением парламента. Что же нас ждет в будущем? Иногда я впадаю в отчаяние. Неужели у нас будет, как в Голландии или в Англии, где, как уверяют, король не может даже чихнуть без ободрения парламента? Безбожная анархия, никакого уважения к монархии или праву нашего суверена управлять страной!

Как только вернешься домой, мы должны подыскать для тебя жену! Я рада, что ни одна из итальянских красоток не подцепила тебя на крючок, и как раз раздумываю над кандидатурой некой мадемуазель де Шабо – ты должен дать мне знать, что думаешь об этом.

Прибыл мрамор из Турина – великолепный. Не забудь про мой заказ из муранского стекла и посмотри, нет ли у них стеклянного ягненка для Фанфан, – если нет, закажи, чтобы сделали. Я очень счастлива, что твое назначение директором королевских строений будет часто удерживать тебя в Версале.

Безопасных путешествий, братец, с любовью,

Ж.

Глава тридцать седьмая

Принцесса Генриетта выглядит даже бледнее, чем обычно, и не слишком проявляет рвение, когда ее сестра предлагает покататься на санях. Я была рада прогуляться, снег лежал глубокий и такой красивый. Аделаида стала всех усаживать в сани согласно рангу, однако затем передумала и усадила всех по возрасту, а чуть позже решила пересадить нас согласно каким-то другим правилам, которых никто так и не понял. Солнце почти село, когда лошади тронулись, и все едва не замерзли.

Мадам Генриетта простыла, стала кашлять кровью, потом началась лихорадка – и она умерла. Ей едва исполнилось двадцать четыре года, и она была довольно привлекательной, поэтому ее смерть овеяна романтическим ореолом: поговаривают, что она умерла не от простуды, а из-за разбитого сердца, которое продолжало скорбеть о герцоге Шартрском. Все перешептывались и питали надежды, что герцог тоже погибнет от любви, но, увы, этого не случилось.

Смерть дочери раздавила короля. До этого последнего несчастья – мы все надели траур – мой флирт с ним продвигался очень хорошо. Рождество, Новый год, небольшие вечеринки – я всегда была приглашена, находилась рядом с ним и уже начинала испытывать головокружение от того, что меня желает могущественный мужчина. Я не влюблена в короля – он слишком стар для меня, – но он привлекательный мужчина и очень добр ко мне. И я радуюсь тому, что все стали замечать меня, принимать всерьез.

Тетушка Элизабет уверяет, что маркиза относится ко мне как к веселому, шаловливому ребенку. Что это, самоуверенность или слепота?

Однако сейчас короля поглотила скорбь, а вчера он внезапно уехал в Шуази, даже не составив списка гостей. И все вокруг замерло, но не только из-за траура по юной принцессе, но из-за беспрецедентной ситуации: никто не понимает, кто по этикету должен последовать за королем, а кто должен остаться.

– Мы едем, – заявляет Аделаида, лицо ее распухло и посерело от постоянных слез. – Я больше не могу спать в этих покоях. Я больше вообще не хочу сюда возвращаться! – Она злобно швырнула подушку на маленький столик, который тут же перевернулся, а пара фарфоровых подсвечников упала на пол.

– Ох, это были любимые подсвечники Генриетты! Ох, моя сестричка!

Маркиза де Киврак пожала ей руку, прошептала какую-то раздражающую банальность, пока я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Разве у человека может быть любимый подсвечник? Смешно. Я обнаружила, что актриса из меня плохая, – к сожалению, в Версале это умение очень ценится, – а ранее утром Аделаида повернулась ко мне в изумлении, когда услышала, как я напеваю.

– Это любимая мелодия Генриетты, – поспешно сказала я и продолжила напевать. Аделаиде медведь на ухо наступил, и она не распознала мою ложь, а только отвернулась – из глаз вновь хлынули слезы.

Я покидаю этот хаос, в который превратились покои Аделаиды, в поисках тетушки Элизабет, чтобы сообщить ей, что мы уезжаем. Я застаю их вместе с маркизой, и я еще никогда не видела, чтобы эта женщина так ужасна выглядела. Очень хорошо, что король уехал; если бы он застал ее в таком виде, я уверена, он тут же изгнал бы ее со двора. Лицо серое, волосы спутаны – ее легко можно было принять за проститутку. Она промокает глаза носовым платком, который совершенно не подходит к ее платью.

«Какая сентиментальная!» – думаю я. По красным глазам было заметно, что она недавно горько плакала, а в комнате нет ни мыла, ни лука. Я удивлена, что она так убивается по мадам Генриетте, потому что Генриетте уж точно было на нее плевать.

– Принцесса Аделаида сегодня днем уезжает, – заявляю я. – В Шуази. Говорит, что ни минуты больше не останется в покоях, где умерла ее сестра.

– Бедняжка Аделаида, – печально произносит маркиза.

Я изумленно изгибаю бровь, глядя на тетушку Элизабет. Та отвечает мне потрясенным взглядом: всем известно, что Аделаида презирает маркизу, любит называть ее за глаза «мадам Путаной» – мадам Шлюхой – или Жареной Рыбой.

В дверь кто-то скребется, маркиза вздрагивает, но это не то, на что она надеялась, – получить записку от короля, в которой он велит ей присоединиться к нему в Шуази. В которой говорится, что она ему нужна.

– Он оставил ее, – шепчет тетушка, когда маркизу зовут, чтобы она лично присутствовала при установке нового канделябра для передней.

– Зеленые кристаллы, – мрачно говорит она, шагая за группой мужчин, которые несут огромный деревянный ящик. – При дневном свете они смотрятся бесподобно, но ночью – о! От зеленого цвета лица становятся болезненными и тусклыми; ужасная ошибка. Я уже обила стены в тон. – Она печально удаляется в соседнюю комнату.

Тетушка продолжает:

– В переломные времена он всегда обращается к своей семье. Он быстро отходит, и ты будешь там, рядом с ним, а она все еще будет здесь. Отличный поворот событий, а я присоединюсь к вам с Аделаидой, когда наступит моя неделя прислуживать. Не забудь дать нам знать, если он задумает позвать ее к себе, а мы сделаем все от нас зависящее, чтобы помешать этому.

Весь путь до Шуази в экипаже я думаю, что, быть может, смерть Генриетты стала неким благословением. Время наедине с королем, а я хорошая плакальщица – когда умерла наша собака Шнипер, я стала отличным утешением для своей матери. Я представляю себе, как утешаю короля, глажу его по спине, целую, где он пожелает, ласкаю, чтобы заставить забыть. Интересно, а Бисси будет в Шуази?

– Она была такая глупая! – рыдает Аделаида, начиная стенания по новому кругу. Совсем не подобающее для принцессы поведение, раздраженно думаю я, потирая замерзшие руки в муфте. – Кто умирает после катания на санях?

– Моя матушка подхватила простуду после поездки в экипаже и вскоре умерла, – пытается утешить маркиза де Киврак, укутывая Аделаиду теплыми норковыми одеялами. – И случилось это уже в марте, когда было не слишком холодно. Но на ней была неподходящая накидка – вот вам и пожалуйста. – Экипаж едет по замерзшей колее, и Аделаида ударяется головой об окно, отчего начинает рыдать еще сильнее.

Не успели мы приехать в Шуази и расположиться, как приходит известие, что едет маркиза. Без приглашения.

– Что? Сперва умирает моя сестра, а теперь весь мир сошел с ума? Неужели она совершенно забыла о манерах? О приличиях? – сетует Аделаида и мечется по комнате, швыряя подушку. – Отец никогда не простит такого нарушения этикета!

Я поднимаю подушку, со скорбным видом отдаю ее принцессе; во время поездки меня осенило, что теперь, со смертью Генриетты, при дворе принцесс кое-что может измениться. Возможно, сократится количество фрейлин, и я побаиваюсь, что могу остаться без места. Хотя я терпеть не могу своих обязанностей, но прислуживать одной из принцесс – заветное желание каждой дамы, к тому же пусть и скудная, но возможность пополнять свой гардероб.

К счастью, я не верю, что Аделаиде известно о моем зарождающемся флирте с ее отцом; она зациклена на себе самой, и ее враждебность, большая ее часть, направлена на маркизу. Чему я несказанно рада, потому что мне не хочется, чтобы эта своевольная юная свинья ополчилась против меня.

– Маркиза – это пародия, – сочувственно шепчу я. – Вот в такие моменты и проявляется во всей красе ее буржуазное происхождение. Моя тетушка говорит, что, как ни скрывай, а свинья остается свиньей.

– Не стану ее встречать! Не стану! Я должна найти отца и сказать ему, чтобы отослал ее прочь. Узнайте, где он!

Конюший поспешно бросается выполнять приказ, а Аделаида падает на кровать и заходится громкими рыданиями. Мне хочется закатить глаза, но маркиза де Киврак пристально наблюдает за мной; и я до сих пор не знаю, чем я заслужила ее неприязнь. Обычно я считаю, что всему виной моя красота, но она сама невероятно красива: золотистые волосы, орехового цвета глаза, которые даже больше моих.

Маркиза прибывает в Шуази на закате, и с той самой минуты, как она приезжает, кажется, что она всегда была здесь. Она берет скорбящего короля и бразды правления замком в свои руки; расселяет стекающихся сюда встревоженных друзей и придворных по покоям; устраивает подходящие, траурные, мероприятия – чтение Платона в знак почтения на греческом языке; длительные прогулки, чтобы собрать зимние ягоды боярышника – любимые ягоды Генриетты; и она даже мягко побранила меня за мое желание однажды развлечь короля театром теней, где изображения животных возникают при помощи рук.

Король улыбается мне впервые с тех пор, как начался весь этот ужас.

– Нельзя лишать ее радости; быть может, именно такой детской непосредственности нам и не хватает, – говорит он, продолжая улыбаться мне. Я улыбаюсь в ответ и думаю: пусть считает это детской непосредственностью – посмотрим, в какие игры этот ребенок будет играть позже.

– Нет, – решительно отвечает маркиза, и я становлюсь свидетелем очередного проявления ее мягкого, но бесспорного могущества. – Сейчас не время для глупых игр. И, кроме того, дорогой мой, это совершенно не похоже на уточку. – Она машет в сторону стены, где стоит свеча, чтобы тени стали больше: – Слишком явно заметен твой большой пальчик.

– Ах, вы совершенно правы, моя дорогая маркиза, – послушно отвечает король, – хотя мне кажется, что это довольно красивая уточка, – добавляет он и подмигивает мне.

Маркиза перехватывает этот взгляд, но ловко делает вид, что не замечает этого. Она протягивает руку для поцелуя, и король повинуется.

– Я хочу рассказать вам трагическую историю, – негромко произносит она, голос ее, как траурная сирена, обволакивает его. Она усаживается рядом с ним, отворачивая его от стены, на которой я продолжаю показывать уточку. Демонстративно. Большой палец на своем месте – его можно легко принять за лапку. – Бедный граф де Руффек, кузен, вы знаете, герцога… лед… три колеса провалилось… дикие утки…

Я смотрю на профиль маркизы, на ее изящный носик, зачесанные высоко волосы, перевязанные лентой с шелковыми черными букетиками цветов. Она непобедима, неожиданно приходит мне на ум. Ее враги ослеплены собственными надеждами и ненавистью, а король по-прежнему продолжает полагаться на нее и, быть может, все еще ее любит.

Я перестаю показывать уточку и уношусь прочь от омерзительной истории маркизы о целой семье, которая умерла от холода зимой, – скорее всего она ее придумала на ходу, но история оказалась весьма кстати. Я беру персик из вазы с фруктами, стоящей на боковом столике, но замечаю, что персик мятый, – такой фрукт никогда бы не вынесли из теплиц маркизы в Версале. Я со злостью думаю, протыкая пальцем коричневую подгнившую кожицу и начиная есть: она сама, как этот персик, – старая и подпорченная. А я такая красивая, и король больше любит смеяться, чем грустить. Хотя, похоже, и погрустить он не прочь.

Я в изумлении осознаю, что ревную. Как нелепо! Она старая, увядающая, а я молодая и красивая, с чего бы мне к ней ревновать?

Позже я ускользаю из замка и нахожу Бисси. Он полностью оправился после прекращения наших отношений, но я до сих пор время от времени дарую ему свою благосклонность, чтобы не допустить и мысли о том, что он может наложить на себя руки от горя. Хотя, по-моему, он не из тех, кто в приступе хандры готов выпить яд.

В мерцающем свете свечи я показываю ему свою уточку, которая, как он уверяет, довольно изящная и похожа на настоящую.

– Но не настолько восхитительна, как это удивительное создание, – говорит он, показывая мне изображение, которому научился в полку, – идеальный овал, в который что-то входит и выходит. И это совсем не животное.

Глава тридцать восьмая

Когда маркиза считает, что пришло время, мы направляемся в ее замок в Бельвю. Она хочет поставить для короля пьесу; тот театр, который она основала в Версале, прекратил свое существование, но в Бельвю есть небольшая сцена.

Мадам Аделаида неохотно – или безо всяких колебаний? – позволяет мне присутствовать. Пока о каких-либо перестановках при дворе Аделаиды речь не идет, но на всякий случай мы с тетушкой старательно распускаем всякие слухи о других придворных дамах. Мы говорим Аржансону о своих подозрениях относительно маркизы де Майбуа, у которой на ногах шесть пальцев, а еще мы слышали, что герцогиня де Бриссак жаловалась на то, что уже устала носить черное.

Для своего театра маркиза выбирает старомодную оперу-балет «Празднества, или Триумф Талии» – «Les Fétes de Thalie»[14]. Музыка довольно приятная, особенно увертюра, это действительно шедевр, но остальное безнадежно устарело. Маркиза будет играть роль Женщины, мне досталась роль Девушки – очень подходящая роль. Неужели она не знает, что Девушка всегда выигрывает у Женщины? Женщина после тридцати, со своей посеревшей кожей и морщинами, никому не интересна. А еще у нее бели. Если бы в карточной колоде была принцесса, в паре к валету, она всегда бы била королеву.

– Отлично, отлично, – размышляет вслух тетушка Элизабет. – Все судачат о ее образованности, но она сама должна увидеть, что и в подметки тебе не годится!

– М-м-м… – Я бы не стала так превозносить свои актерские способности, а еще я немного удивлена, что маркиза, которая, как известно, очень щепетильна в выборе актеров, решила даровать эту роль мне. Но как бы там ни было, будет весело, я рада оказаться подальше от Аделаиды и ее злющих фрейлин.

– «Случайно, о госпожа, случайно я оказалась здесь и начала беседу», – читаю я сценарий. Какие глупые фразы! По крайней мере, это балет. Окружающие всегда делали комплименты моей изящной походке.

Тетушка получает от Аржансона письмо с новостями из Версаля.

– И как там ваш любовник? – спрашиваю я. Тетушка всегда говорит, что заносчивость меня погубит, но что такое заносчивость, если не правда, сказанная прямо, уверенно и недвусмысленно?

– Ты очень проницательна, моя дорогая Розалия, и я полагаю, что ты заметила, как изменилось ко мне отношение месье графа, – с хитрой улыбкой отвечает Элизабет, имея в виду Аржансона.

Мне противно даже думать о них вместе: тетушка слишком стара, но она уверяет, что их связь поможет в нашем небольшом дельце: Аржансон – один из самых заклятых врагов маркизы, и он будет держать нас в курсе всех передвижений короля.

– Заручившись его поддержкой, – ликует она, – мы вряд ли проиграем. Но, дорогая моя, не забывай хранить тайну. Маркиза не должна даже подозревать, что мы с дорогим Марком что-то затеваем.

– Ей ни за что не догадаться, – бормочу я.

Сама мысль об этом абсурдна. Не могу понять, зачем такой влиятельный мужчина, как граф д’Аржансон, оказывает знаки внимания старушке Элизабет. У нее толстые, обвислые щеки, а когда она смеется, они дрожат, как ванильный крем, в который добавили слишком много молока.

– Я верю, что эта связь делает меня самой могущественной женщиной во Франции! – радостно восклицает тетушка.

– Вынуждена не согласиться; это место все еще занимает маркиза. – К сожалению. Я начинаю проявлять нетерпение из-за того, как продвигаются мои ухаживания с королем; несомненно, между нами существует легкий флирт, но ничего существенного пока не произошло.

Граф д’Аржансон приезжает в Бельвю вместе с королем; через несколько дней должна состояться премьера. Элизабет воркует и хихикает с Аржансоном, при этом выглядит откровенно смешно и похожа на девочку в слишком тесном платье персикового цвета, с цветами в волосах. На мой взгляд, женщины старше тридцати пяти не должны носить цветы, а тетушке уже сорок шесть! И она должна была подарить это платье мне, потому что персиковый – мой любимый цвет. В прошлом месяце умер мой отец – я должна скорбеть из приличия, но, честно говоря, я почти его не знала – и оставленное им состояние оказалось гораздо скромнее, чем мы с матушкой рассчитывали. Не говоря уже о семье моего супруга; несомненно, Франсуа очень рассчитывал на мое приданое. А теперь денег внезапно катастрофически стало не хватать.

Нахмурившись, я возвращаюсь к пьесе.

– Не хмурься, милая, тебе не идет, а то скоро появятся морщинки, как у старины Марка. – Элизабет восхищенно ласкает лицо Аржансона, а я восхищаюсь стальным стержнем, который, по всей вероятности, есть внутри у этого человека. Он и глазом не моргнет, но я замечаю, как его взгляд скользит к моему декольте. Я поправляю корсет, устраиваю одну грудь повыше, улыбаюсь ему и вновь возвращаюсь к пьесе.

– «Случайно. О, клянусь, случайно! И пройдемте в мои покои!» Кто так говорит? Почему нельзя поставить что-то современное? Вольтера или Мариво? – Я с отвращением швыряю текст. Глупая, глупая идея, хотя мне и нравится костюм, который для меня приготовили: бледно-голубое платье из тончайшего муслина. По-моему, если добавить корсет и, возможно, новые рукава, получится великолепное летнее платье.

Вечер премьеры приближается, я нервничаю все больше. Я настолько обеспокоена, что позволила себе отвлечься с одним из лакеев герцога д’Эйена. Нас застает тетушка и бьет меня по лицу сложенным веером, приговаривая, что мне еще следует радоваться, что она не расскажет об этом ни Аржансону, ни Стенвилю. Она называет меня гончей, у которой постоянная течка, и замыкает меня в наших покоях.

Вечером в день премьеры я выпиваю почти целую бутылку шампанского, чтобы успокоить нервы. Вечер – настоящая катастрофа: два музыканта из оркестра заболели, и увертюра звучит фальшиво; король четыре раза зевает; граф де Турен забывает в нужное время вынести набитую утку; да и маркиза выглядит не лучшим образом. В последний момент пропадает ее платье (должно быть, к этому приложила руку тетушка), и ей пришлось заменить его на отделанный рюшем розовый костюм, который смотрится на ней довольно глупо. По крайней мере, вина за этот ужасный вечер будет лежать не на мне. Я решаю, что в будущем я оставлю игру на сцене для хвастунов из низшего класса, которые в этом искусстве мастера.

Только представьте меня, правнучку великого маршала Франции, на сцене! Я думаю, что чувствую себя неуютно из-за своего происхождения, а не из-за отсутствия таланта.

Письмо с письменного стола маркизы де Помпадур

Версальский дворец

15 июня 1752 года

Дорогой мой доктор Кенэ!

Как приятно получить Ваше письмо! Я так рада, что Вы добрались в добром здравии в Бордо. Ваши заслуги перед дорогим дядюшкой Норманом бесценны, поэтому не стоит благодарить меня за деньги и подарки. Я рада сообщить, что чувствую себя намного лучше с тех пор, как стала принимать тоник, который Вы посоветовали перед отъездом: кто бы мог подумать, что морские моллюски и гвоздика способны так тщательно очищать?

Боюсь, что Его Величество не в таком добром здравии. Он до сих пор не может отойти от утраты принцессы Генриетты; подобное горе должен испытать каждый человек. А еще ситуация усугубляется тем (почему, дорогой мой Кенэ, скажите мне, почему мы должны обращать внимание на то, что говорят вокруг? – великая для меня загадка, которую я бы хотела разгадать), что люди полагают, будто смерть нашей дорогой мадам Генриетты – это наказание королю за его беспутный образ жизни. И конечно, все обвиняют меня, даже несмотря на то, что мы больше не близки; простите мне мою дерзость, но Вы отлично осведомлены о нашей ситуации.

Я старалась изо всех сил (не перетруждалась – я почти слышу, как Вы уговариваете меня отдыхать) развлечь его; мы поставили в Бельвю пьесу, первую с тех пор, как закрылся наш маленький театр в Версале. Постановка имела огромный успех, и мы приняли в нашу обычную труппу молодое дарование – графиню де Шуазель-Бопре. Она несколько неуклюжа и юна, но ее веселый нрав помог Его Величеству пережить горе.

Должна похвастать Вам, что сегодня получила первый том «Энциклопедии»! Несмотря на все нападки на эту книгу, я знаю, насколько она Вам дорога. Книга крайне познавательна, и я с удовольствием читала про Анголу и асбест. Моя близкая приятельница Франсуа, герцогиня де Бранка, обрадуется, когда узнает, что это химическое вещество может помочь улучшить цвет лица.

Вынуждена с Вами прощаться; часы пробили два, и я должна немного вздремнуть, «чтобы восстановить красоту», как точно Вы это называете.

Ж.

Глава тридцать девятая

По возвращении в Версаль я обнаруживаю, что не я одна с нетерпением жду дальнейшего развития событий.

– Мы должны ускорить процесс, – заявляет Аржансон. – Король – как ленивый рак, даже не пошевелится, если его не подтолкнуть. Он и так счастлив с теми пташками, которых ему поставляет Лебель благодаря дружбе с маркизой. Быть может, он и сам рад, что у него две королевы, с которыми он не спит. Но нас это не устраивает. Лето как раз и есть то время года, – продолжает он, – когда мысли всех мужчин, и даже королей, только о любви. Маркиза не единственная, кто умеет ставить спектакли; мы сами идеально сыграем эту увертюру. Вы понимаете меня, мадам? – заканчивает свою речь вопросом Аржансон, садится и делает знак Элизабет, чтобы она налила ему еще чашечку чая.

– Ну разумеется, – нетерпеливо отвечаю я. – Король и так уже ест из моих рук. – Неужели вы хотите поучить меня, Розалию де Романе де Шуазель-Бопре, как флиртовать и назначать любовные свидания! Какая нелепость!

Ришелье фыркает:

– Да-да, я слышал об этом фокусе с пирогом на прошлой неделе – слишком много грязи, не находите?

– И еще одно, – добавляет Стенвиль. – Нельзя допустить, чтобы вас могли обвинить в опрометчивости. Вы слышите меня? Вы обязаны обуздать себя.

– Я умею держать себя в руках, месье, – чопорно отвечаю я, думая о том, что я все же не сучка во время течки. Потом вспоминаю повизгивание собак на псарне – я возобновила связь с псарем Пьером. Надеюсь, что они не пронюхали о лакее герцога д’Эйена; я до сих пор ощущаю то унижение, которое испытала, когда сложенный веер ужалил мою щеку. Я смотрю на Стенвиля как можно ласковее. Такой ничтожный человечишка – что он здесь делает?

– Вы будете хранить верность супругу.

Я глотаю смешок.

– И не смейтесь, мадам, это не шутки. Мы пустим слух, что вы безумно влюблены в короля, что он единственный человек, с которым вы могли бы забыть о клятве верности супругу. Это польстит его самолюбию. Это сработало с Помпадур, сработает и с вами.

– И помните, что не стоит поспешно раздвигать ноги, как простолюдинка, – добавляет Ришелье. – Крайне важно, чтобы вы сначала удостоверились, что Помпадур покинула Версаль, в противном случае вам грозит нешуточная опасность, как глупой пташке, попавшей в силки.

– Я могу сдерживать себя, когда захочу, господа, – холодно отвечаю я. – Меня не поглотит страсть к королю. – В отличие от дворецкого герцога д’Эйена это было просто временное помешательство, когда нервы взяли надо мной верх из-за глупой постановки. Я представила короля обнаженным, и хотя зрелище не было отталкивающим, его физическая привлекательность вряд ли толкнет меня на безрассудства.

– Розалия никогда не будет глупой пташкой, она прекрасный лебедь, – гордо возражает Элизабет. – Ее ни за что не спутаешь с воробьем. – Она восхищенно взирает на Аржансона. У меня начинает появляться стойкое ощущение, что Аржансон просто использует мою тетушку, хотя я не понимаю, что он надеется получить от этой связи.

– Крайне важно, чтобы вы не уступали. Я обучил этому мадам де Шатору, она в совершенстве владела этим искусством, – говорит Ришелье. – Королю потребовалось несколько месяцев, чтобы сломить сопротивление и пробить стену, возведенную ее упорством. В конечном счете это дало замечательные плоды.

– Только вы так и не стали премьер-министром, – кисло замечает Аржансон. – А она сама умерла.

Эти двое обменялись взглядами, исполненными крайнего взаимного отвращения.

– Вы назначите любовное свидание, – продолжает Ришелье, отворачиваясь от Аржансона и продолжая давать наставления, – в романтическом месте по его выбору, потом предложите встретиться в Садах, в противном случае он застынет в нерешительности, несмотря на жаркие июньские ночи. Пусть он сам решает, в каком месте сада произойдет эта встреча, – должна оставаться иллюзия, что он решает все сам. Или просто выберите рощу, и покончим с этим. Пора действовать. Немедля.

Я пишу королю послание, в котором признаюсь в безумной, страстной любви к нему, во что он, несомненно, поверит: Людовик наверняка полагает, что все женщины в него влюблены.

«Сердце мое трепещет, я должна увидеться с Вами в саду».

Ришелье читает записку.

– Неужели вам на ум больше ничего не пришло?

– Я же не поэт, – сухо отвечаю я. – Для маркизы любовные послания пишет сам Вольтер. А как вам известно, господа, в настоящее время Вольтер в России.

– В Пруссии, – поправляет меня Аржансон.

Я театрально вздыхаю. Эти мужчины такие педанты! Один похлеще другого. Будут меня учить, как заводить любовную интрижку!

– Давайте я. – Ришелье нетерпеливым жестом велит подать ему чистый лист. Я протягиваю ему перо и чернила.

Я чувствую, как сердце рвется,

И я увидеть вас должна,

Когда Диана грозно обернется,

В лесах небесных вновь обнажена.

– Отлично, – радуюсь я, медленно дую на письмо, чтобы высохли чернила. Румянами со щеки мажу губы, а потом целую письмо, оставляя на нем красное пятно. Аржансон изумленно раскрывает рот, а Ришелье одобрительно приподнимает бровь. Только Стенвиль остается недвижим.

Ришелье устраивает так, чтобы послание доставили в покои короля и положили на подушку. Целую ночь я мечтаю о будущем. Это только начало! В своих снах я плыву по комнатам дворца, останавливаюсь у двери в великолепные покои маркизы.

Когда открываю дверь и вхожу, маркизы там нет.

Есть только я. Одна.

Глава сороковая

Аржансон разглядывает меня и приходит к выводу, что я готова к встрече с королем. Совершенно лишен воображения! Я удовлетворенно улыбаюсь и кладу руку на сердце или, скорее, на грудь.

– Пошли, – велит Элизабет, берет со стола фонарь и зажигает его от свечи. – Нам пора.

– Нет-нет, мадам д’Эстрад, – укоряет Аржансон, – мне кажется, что будет неразумно, если вас увидят с юной Розалией. Как будто вы провожаете ее на любовное свидание.

Элизабет неохотно отпускает мою руку.

– Вы, как всегда, правы, любовь моя, – отвечает она. – И запомни, девочка, только грудь. Только грудь!

– Только грудь, – повторяю я, потом одними губами произношу то же самое Аржансону, который от удивления даже рот раскрыл. И я спешу с фонарем в руке, освещая себе дорогу в будущее. Сердце колотится, как ни удивительно, от нетерпения и волнения, и, если уж быть честной до конца, я немного нервничаю. Вот оно! Началось! Я и король Франции!

Я ступаю в черную ночь сада, шагаю вдоль террасы, мимо группы мужчин, рассматривающих белую кобылу. Луна еще не выглянула, ночь тиха и нежна. Я ныряю на маленькую тисовую аллейку и, освещая себе дорогу фонарем, направляюсь к роще «Звезда». Волнение все нарастает в ожидании того, что принесет мне сегодняшняя ночь.

В роще никого нет, только статуя Дианы, но не обнаженная, как говорилось в послании, а в римской тоге. Я ставлю фонарь на скамью рядом со статуей, глажу Диану по холодным каменным щекам, затянутым паутиной и поблескивающим тусклым белым светом в ночи. Фу, ненавижу пауков. «Диана-охотница», – размышляю я, проводя по носу статуи… В свое время маркиза нарядилась Дианой, чтобы поймать короля: это предупреждение или добрый знак?

Тут слышатся шаги, из-за живой изгороди доносится негромкий приказ: «Ждите здесь, господа», – и в сумерках, освещенный единственным фонарем, появляется король.

– Мадам, – говорит он, и голос его совершенно не похож на тот, который раздается в огромных официальных залах дворца, как не похож и на тот, которым он разговаривал во время беззаботных интимных ужинов. Эти слова и этот голос предназначаются только мне, они струятся сквозь росистую ночь и укутывают меня бархатом. Ноги мои слабеют, я опускаюсь на каменную скамью рядом со статуей.

– О, сир, я… я потрясена. – И я не лукавлю.

– Ну-ну, – отвечает он, садясь рядом со мной. – Не стоит из-за меня так волноваться. – Голос у него молодой, живой, живущий внутри него мальчишка даже подпрыгивает от нетерпения.

Я робко смотрю ему в глаза, они блестят мне в ответ.

– Я просто… просто… потрясена, – вновь повторяю я. Обхватываю голову руками и жду, что он сделает дальше. Я должна не забывать: только грудь, – но между ног у меня уже горит, и я инстинктивно наклоняюсь ближе.

– С вашего позволения… – Он протягивает руки и начинает ласкать мою шею на удивление проворными пальцами. О! Я наклоняюсь ближе, и скоро его руки уже путаются в моих волосах, а голова моя всего в нескольких сантиметрах от его заметно вздувшегося гульфика на бриджах.

Я глубоко вздыхаю. Обещаю, я еще вернусь, и поднимаю голову. Только грудь. Король прекращает рыться в моих волосах и обхватывает руками мои щеки.

– Восхитительна… просто восхитительна. Настоящий персик.

– О, сир, я потрясена. – Опять? Розалия, да что с тобой! Я должна придумать, что еще сказать, но это истинная правда – я потрясена.

– О! – король округляет глаза. – Бог мой! – Он сидит, словно аршин проглотив, как будто замерев от страха. Лицо его белее мела. Он вскакивает со скамьи, прочь от меня. – Не шевелитесь!

– Что случилось? – встревожено спрашиваю я, протягивая к нему руки.

– Нет-нет, сидите на месте и не шевелитесь, – повторяет он, часто-часто дышит, не сводя взгляда с одной точки за моим плечом. – Лебель! Лебель! Не шевелитесь, я сказал! О господи, какой огромный! НЕ ШЕВЕЛИТЕСЬ!

– Что случилось? Вы меня пугаете, сир! – хнычу я, замерев от страха от такой неожиданной перемены. Что происходит?

– Боже, спаси нас! – Король с криком тянется к копне моих волос, потом издает неприятный визг, и мне на колени с волос падает огромный паук, который тут же зарывается в ряды рюшей на моих рукавах.

Я издаю крик, способный и мертвого оживить, и начинаю визжать:

– Уберите его с меня! Уберите его с меня!

Бледный король, у которого, кажется, тошнота подступает к горлу, пятится от меня, пока я в ужасе трясу рукой.

– Где он? Где он? Господи… куда же он полез?

На поляну выбегает Лебель в сопровождении еще одного мужчины со шпагами наизготовку.

– Он здесь, он здесь! Боже мой, снимите его с меня, снимите его с меня. – Я подбегаю к ним, неистово размахивая рукой. – Снимите его с меня!

– Паук, – слабым голосом произносит король, опускаясь на каменную скамью, но тут же вскакивает, в ужасе оглядывается по сторонам. – Огромный, как монета. Господи, а если притаился еще один? Они живут парами?

Лебель шарит по моему рукаву затянутой в перчатку рукой, потом щелчком выбивает из кружев огромный черный шар, который падает мне на юбку и прячется среди роз. Я вот-вот готова лишиться чувств, когда второй мужчина щелчком выбивает этого мерзкого паука (а разве пауки бывают не мерзкими?) на брусчатку и давит его ногой.

– Ничего себе, какое чудовище! – восхищенно произносит он, освещая фонарем черную раздавленную массу. – Вы только посмотрите на его размер. С мою ладонь, – удовлетворенно подытоживает он. – Никогда ничего подобного не видел. Никогда.

Лебель, придерживая короля, лицо которого посерело от страха, тоже подходит полюбопытствовать.

– Неужели у него на ножках волоски? Господи Боже, держу пари, что он размером с блюдце.

Ноги мои подкашиваются, и я грузно падаю на дорожку. Но тут же меня посещает ужасная мысль.

– А если здесь живут и другие? – со стоном произношу я, с трудом поднимаясь. Мне нужно немедленно снять это платье, выбраться из этого сада. Боже, что-то ползет у меня по ноге. Я вновь начинаю визжать и крутиться, как сумасшедшая.

– Мне кажется, здесь еще один! Еще один! Пожалуйста, ради всего святого, снимите его с меня!

– Быть не может, – решительно отвечает Лебель. – Пауки такого размера встречаются раз в сто лет.

А что, если… О, Бог мой! Я беспомощно смотрю на мужчин, представляя, как воображаемые пауки ползают у меня по ногам, заползают мне под юбки или того хуже.

– Мадам. – Король кланяется мне, продолжая держаться за Лебеля. Глаза его закрыты, голос слабый и дрожащий. – Благодарю, что почтили нас своим присутствием, но… мне необходимо немедленно вернуться в свои покои. Небольшое несварение желудка. Форжерон, освещай путь. Лебель, пожалуйста, проводи мадам де Шуазель в ее покои и ах, ах…

«Все прошло не слишком гладко», – размышляю я, принимая ванну в тетушкиных покоях и окунаясь с головой в воду. Мое платье тщательно осмотрели две служанки, которых специально разбудили. И хотя они уверяли, что пауков там нет, я, не желая рисковать, настояла на том, чтобы его выстирали в ванне после того, как я выкупаюсь.

Господи Боже, какой он огромный! И сидел у меня в волосах! На рукаве. Потом на юбке. Я вздрагиваю, и очередной воображаемый паук ползет вверх по ноге, под водой. Я в ужасе вскакиваю, но это всего лишь краешек полотенца. Я нервно вглядываюсь в черное пятнышко на стене, но потом понимаю, что это всего лишь сажа.

– Быть может, небольшое приключение только подогреет пыл Его Величества, – с сомнением произносит Элизабет.

– Не думаю. Мне кажется… мне кажется, что ему стало стыдно.

– Стыдно? Королю?

– Он визжал, как женщина. И не сделал ничего, чтобы спасти меня, хотя я, вне всякого сомнения, была в отчаянии. У него была шпага, он мог бы прийти на помощь.

– М-да… – протягивает Элизабет. – Не могу припомнить, чтобы слышала, как король кричит.

– Конечно, с чего бы вдруг? Я и сама не припомню, когда визжала в последний раз. От страха, – добавляю я, вспоминая язык Бисси, которым он щекотал мое тело, – такое невыносимое наслаждение, что единственный способ освободиться от него – закричать так громко, что проснулась вся конюшня. Даже лошади заржали от страха… Я вновь ныряю в воду.

– Ты не должна никогда ему об этом напоминать, – решительно говорит Элизабет.

– Что? Напоминать ему? – Я опять в комнате, вдали от радости, подаренной языком Бисси.

– О пауке, малышка. Делай вид, что ничего не произошло, – отрывисто добавляет она. – А сейчас вылезай, пока вода не остыла. Я и сама хочу выкупаться, пока нам не пришлось возвращать ванну Александрин.

* * *

– Лебель рассказал мне, что на прошлой неделе видел в саду огромнейшего паука, – мягко произносит маркиза, наливая нам обеим по чашечке кофе. – Он уверял, что тот был размером с тарелку. – Я передергиваю плечами от одного воспоминания; я целых пять дней и ночей не могла выбросить это происшествие из памяти.

– Почему вы дрожите, милая Розалия? – участливо спрашивает она. – Вы тоже его видели?

Я смотрю на нее, задержав взгляд лишь на секунду дольше. Больше всего бесит в маркизе именно то, что ты не знаешь, что скрывается за ее ласковыми, изящными речами. И я впервые замечаю темно-синюю радужку вокруг ее непостижимых серых глаз.

– Розалия до смерти боится пауков, – вмешивается Элизабет, наклоняется и похлопывает меня по руке. – Даже одно упоминание о них бросает бедняжку в дрожь.

– В детстве, – говорит маркиза, элегантно выбирая изюм из торта, – мама сажала паука – маленького, заметьте – мне на ладонь, вот так. – Она кладет изюм на раскрытую ладонь. – И я не должна была ни морщиться, ни вздрагивать. – Она какое-то время смотрит на лежащий на ладони изюм, а потом продолжает рассказ: – Это очень помогло мне позднее, когда приходилось выносить любое проявление… враждебности… и при этом даже глазом не моргнуть.

– Изумительная мысль! – чересчур восторженно восклицает Элизабет. – Надо посоветовать это монашкам в монастыре, где живет Фанфан!

– Я не уверена, – улыбается в ответ маркиза своей искренней, радостной улыбкой, – что коробочка с пауками в комнате маленьких девочек будет способствовать миру и спокойствию монастыря и близлежащих окрестностей. – Она кладет изюм в рот и удивленно приподнимает свои изящные брови. – Розалия, дорогая, должна сделать комплимент вашему платью. Этот бледно-голубой муслин просто восхитителен и так похож на платье, которое вы надевали во время нашей небольшой театральной постановки!

* * *

Король вновь стал смотреть мне в глаза, и на прошлой неделе мы мило поболтали и пофлиртовали за картами. Вперед!

Вскоре я получаю записку, в которой он просит о встрече, на этот раз в стенах замка. Он предлагает встретиться в комнате над Проходом Принцев.

– Туда он иногда приглашает своих пташек, – бормочет Аржансон, изучая письмо.

– Только удостоверьтесь, что это не чердак с паутиной или какой-либо еще гадостью.

– Комнаты вполне уютные, – успокаивает Ришелье. – Хотя летом там немного душно и жарко, но место укромное. Я пошлю слуг, чтобы навели там порядок, постелили свежие простыни и поставили таз с розовой водой.

– Мы еще не настолько близки, – напоминает Элизабет слишком громко и натянуто. Она целую неделю мается ухом и, когда не прислуживает принцессам, капает в ухо ванильный воск и укутывает голову белым газом. Она не только смешно выглядит, но еще и плохо слышит, пребывая от этого в дурном настроении. – Мы остановились на груди! – почти кричит она.

– Остановились на груди, – одними губами произношу я Аржансону и сжимаю свою грудь.

– Простите, я забыл, что мы только начинаем, – отвечает Ришелье. – Тогда свежие простыни на диване, блюдо с клубникой. Покормите его ягодкой, – советует он, поворачиваясь ко мне. – А вы не знаете никаких фокусов с клубникой? Быть может, с ее цветочками?

Он что, смеется надо мной?

– Предлагаю следующую пятницу. После французской комедии там дают «Les Nymphettes de Nîmes» – «Нимфетки из Нима». Он будет возбужден и не прочь поразвлечься.

– Зачем все эти встречи украдкой, – раздраженно говорю я. – Он же король. И волен поступать так, как ему заблагорассудится.

– Но, милая моя мадам, мне казалось, что вам нравятся встречи украдкой, – мягко замечает Ришелье. Я одариваю его сердитым взглядом. – Полезное умение для молодой дамы с вашими наклонностями.

– Я уже говорила вам, – вмешивается Элизабет, слишком громко и слишком визгливо, – Розалия не виновата, что у нее столько поклонников!

* * *

– Ammiali, ammiala, – напеваю я себе под нос, взбираясь по лестнице в маленькую комнатку, следуя указаниям. Сегодня балет был восхитителен, гораздо лучше, чем та провальная постановка в Бельвю, и, как и предсказывал Ришелье, король возбудился при виде стольких танцующих нимф с почти обнаженными ногами. По взглядам, которые бросал на меня Людовик, я вижу, что он с нетерпением ожидает нашей встречи.

Он говорит маркизе, что перед сном хочет навестить дофину, которую уложила в постель очередная беременность, а я быстро ретируюсь, когда Аделаида отходит ко сну. Теперь ночь принадлежит только мне. Нам. «Ночь моего будущего», – думаю я с волнением, взбираясь по лестнице.

Моя свеча неожиданно гаснет – дешевая свеча из сала, один из смехотворных способов вынужденной экономии во время войны или чего-то там еще, – и я беру со стены из подсвечника свечу и продолжаю подниматься по узкой лестнице, каменные ступени которой стали скользкими от старости. Комнатка располагается на самом верху, как и говорилось, кровать без подушек, скромно прикрыта огромным гобеленом; диван чистый и такой уютный, на столике сбоку – блюдо с клубникой и нарезанными дольками персиками. Я кладу дольку в рот, подхожу к окну, чтобы открыть его, поскольку в комнате нестерпимо жарко.

На лестнице раздается громкий стук, и ночь пронзает женский крик. Я замираю на месте. Кто это идет? И почему кричит? Я открываю дверь и осторожно выглядываю в темноту.

– Мадам! – негромко окликаю я, по телу пробегают мурашки. Кто поднял этот крик?

– Сир, – я слышу голос Лебеля, и тут же лестничный пролет заливает светом. – Сир! С вами все в порядке? Что случилось? Вот черт побери! Ушиблись?

– Проклятые ступеньки, скользкие, как слизняк, и какой дурак убрал со стены свечу! – Голос короля резкий и обличающий. Ой! Я юркнула назад в комнату, подальше от его глаз.

Что мне делать? Я замерла в ожидании, что он все-таки поднимется, но тянутся минуты, и стоит гробовая тишина. Я уныло сижу на диване, медленно ем персик и клубнику, откровенно не надеясь, но продолжая цепляться за лучик надежды. Я собираю хвостики от клубники и представляю, как делаю из них гирлянду.

Но король не приходит. Отчаявшись, я спускаюсь по лестнице, пока не догорела свеча.

После второго фиаско мы приходим к единодушному решению, что будем ждать, пока двор уедет в Фонтенбло. Там, как заверяет Ришелье, у меня будут покои, где я смогу принимать короля, и не только его, со всеми удобствами. Возможно, все эти неудачи покажут королю те радости, которые можно познать, если не прятаться, – кисло размышляю я.

До Фонтенбло.

Письмо с письменного стола маркизы де Помпадур

Замок Фонтенбло

22 сентября 1752 года

Драгоценная моя Франни!

Полагаю, ты в добром здравии в Шуази, и мы с нетерпением ожидаем твоего приезда в Фонтенбло. Чтобы Аделаиде, бедняжке, не приходилось во сне мучиться кошмарами от воспоминаний об умершей сестре, Абель обставил для нее новые апартаменты.

Благодарю, что сообщаешь мне о местонахождении графини де Шуазель-Бопре. Нам известно о все возрастающей привязанности короля к ней, но она такая дурочка, что это всего лишь приятное времяпрепровождение, чтобы оживиться и отвлечься от неприятностей, – я готова держать пари, что парламент немного испортил ему настроение. Если бы только это, я бы не волновалась, да и тебе не стоит волноваться на мой счет. Его Величество такой же человек, как и все остальные, а потребности – какими бы низменными они ни казались – должны удовлетворяться.

Супруга маршала де Мирпуа, которая недавно вернулась из Лондона, присоединилась к нам в Фонтенбло, и я поистине наслаждаюсь ее обществом. Она без ума от кроликов и всегда путешествует с несколькими животными, включая огромного белого кроля с длинной шерстью, похожей на конскую гриву. Странное увлечение, но мне оно нравится.

Помню, как ранее Берни, когда учил меня, приводил ее в качестве примера вдовы, которая вышла замуж за человека из более низкого сословия. Берни называл ее «дурой в тюле» за то, что она навлекла на себя и свою семью такой позор. Но ты знаешь, милая Франни, что мне плевать на подобные условности, и, к счастью, ее второй супруг – герцог, поэтому ее возвели в предыдущий ранг.

До следующей недели, драгоценная моя. Мне жаль, что тебя укусили за шею, – от пауков стоит держаться подальше, и я надеюсь, что, когда ты приедешь, уже все пройдет. Удачного тебе пути, скоро увидимся.

Навсегда твоя,

Ж.

Глава сорок первая

Двор устраивается в Фонтенбло, и я пишу королю о нашей следующей встрече. В своем послании я упоминаю тайную фразу: «Осторожность, всегда осмотрительность», именно это должен прошептать король, когда подойдет к двери, чтобы я его впустила. Это Стенвиль придумал – вынуждена признать, что от этого человека есть хоть какая-то польза.

Всегда существует опасность, что король, который иногда бывает слишком суеверен, может увидеть в череде наших несостоявшихся свиданий знак Господа (который выше самого Ришелье) и то, что наша связь обречена, поэтому было решено, что, как только я получу желаемые гарантии, мы не остановимся только на груди. Наконец-то!

Я облачаюсь в легкое, тонкое домашнее платье, а не те крахмальные юбки, которые сбиваются в самых неподходящих местах и которые обычно называют «клетками целомудрия». Я даже не надеваю чулки и чувствую себя почти обнаженной, пока ожидаю короля в своих апартаментах. Как и обещал Ришелье, мне во дворце отвели целых две комнаты с видом на Двор Принцев.

Мои комнаты расположены рядом с покоями старого герцога де Фитц-Джеймса, который напомнил мне, наверное, уже раз восемь, что в этих комнатах обычно останавливается племянница маркизы де Бузоль, которая теперь вынуждена, к собственной досаде, обходиться одной комнатой, да еще и в северном крыле.

Тетушка украсила мой салон настурциями, но их удушливый запах не дает мне покоя, поэтому я вышвырнула их, сколько могла, в окно, когда услышала приближение короля. В дверь поскреблись.

– Кто там? – игриво спрашиваю я.

– Сама Осторожность, – раздается исполненный надежды голос. – Нет, подождите. Осторожно, всегда осмотрительность. Сама осмотрительность?

– Входите, милорд.

Повисает пауза, потом какая-то возня с ручкой. Наконец-то дверь распахивается, едва меня не задев.

– Наконец-то! Настоящее приключение! Настоящее приключение! Я сам открыл дверь! Скажу вам, это настоящее приключение, дорогая моя, – повторяет он со смехом и склоняется над моей рукой в знак приветствия.

Он окидывает одобрительным взглядом комнату.

– Милая комната. Хорошее освещение, уютная и без насекомых. – Он нервно смотрит в угол.

– Сир, – улыбаюсь я ему насколько могу соблазнительно, и он радуется готовности, которую замечает в моих глазах, отвечает на безмолвное звучание моего желания. Он понимает, что на этот раз все ворота, даже те, что между ног, будут открыты.

– Проходите, садитесь, сир, выпейте со мной вина, – я похлопываю по дивану, приглашая сесть. Наливаю вина.

Король улыбается мне, делает глоток и тут же отшатывается.

– Что это? Какая мерзость! Фу!

Я тоже делаю глоток, но эти помои пить невозможно. Черт побери эту женщину! Элизабет сказала, что это лучшее марочное вино, но торговец, должно быть, принял ее за полную дуру. Пытаться подражать маркизе с ее цветочками и идеальной выпивкой – и так безбожно провалиться.

– Сир, ждите здесь, – велю я, поспешно целуя его в губы. – Позвольте, я принесу что-то более приятное. – Я выскакиваю из комнаты, гадая, не слишком ли дерзко с моей стороны целовать его вот так, но я уже выпила бутылочку вина, пока его ждала. Ой… быть может, именно эту бутылочку мне и следовало приберечь для короля?

Я бегу по узкому коридору в покои Аржансона, где меня ждут Элизабет с мужчинами.

– Принесите вина! Какого угодно! – велю я, хватая бутылку со стола. – Это пойло невозможно пить.

– Но торговец уверял, что это самое популярное в Руане! – возражает Элизабет.

Самое популярное в Руане? Кому интересно, что происходит в Руане?

Вернувшись в салон, я плавно опускаюсь на диван, соблазнительно протягивая королю бутылку.

– А вы можете ее открыть ртом? С помощью языка? – с надеждой спрашивает он. – Очередной трюк?

Я вынуждена покачать головой.

– Но, как только бутылка будет откупорена… Не только мой рот умирает от жажды. – Слова мои повисают в воздухе, и внезапно я ощущаю себя свободной и жаждущей. Пусть начнется! Все, что мне нужно, – его обещание, а потом я, в свою очередь, пообещаю много, много наслаждений.

Мы молча потягиваем вино, и я пытаюсь найти тему для разговора, но в голову приходят только советы мужчин: «Убедитесь, что ее выслали. Просите гарантию на бумаге, с его подписью». Я нервничаю, я не привыкла что-то требовать, по крайней мере, требовать в обмен на удовольствия. Быть может, мне не стоило пить все вино, пока я ждала?

Король допивает свой бокал, начинает гладить меня по шее, и я не успеваю понять, что происходит, как моя голова вновь опускается вниз, как в прошлый раз. Я отшатываюсь, борясь с желанием зарыться лицом в разбухшую промежность. От короля опьяняюще пахнет серой амброй и миндальным маслом. Все оказывается намного сложнее, чем я ожидала.

Я откидываюсь назад, он накрывает ладонями мою грудь, потом замирает, оглядывается.

Почему он смеется?

– Сир, почему вы смеетесь? – шепчу я.

– Просто жду, что сейчас выпрыгнет огромная крыса или на нас обрушится стена.

Я хихикаю:

– Не волнуйтесь, здесь мы в безопасности.

Он сжимает мою грудь и неожиданно оказывается на мне, ласкает меня, щекочет мне шею, прижимается ко мне. Через тонкую хлопчатобумажную юбку я ощущаю его эрегированный член и с готовностью подаюсь вперед.

– Я не должна, не должна… – повторяю я, хватая его за волосы и стягивая парик, и тут же замираю ошарашенно – я думала, что король парик не носит.

– Что вы не должны, дорогая? – спрашивает он, жадно массируя мою грудь.

– Потому что… потому что… – С ужасом я понимаю, что уже расстегнула ему бриджи – наверное, инстинктивно, – и отталкиваю его изо всех сил. Я заливаюсь слезами, неожиданно желая Бисси, или Пьера, или Калибана. Или даже того дворецкого в Бельвю. Кого угодно, только не этого мужчину. Боже, что это со мной?

– Я очень хочу быть с вами, – рыдаю я, но слова звучат натянуто, фальшиво.

Он ошибочно принимает мои слезы за слезы страха и прижимает меня еще крепче.

– Не волнуйтесь. Вы будете моя, вся моя. Вы восхитительны, прелестны и так нежны.

Что ж, похоже, мои слезы пришлись кстати. Я внутренне улыбаюсь, представляя ту сцену, когда я рассказываю сидящим в соседней комнате мужчинам о своем триумфе.

– Но я должна… я должна получить гарантии. – Король вновь оказывается на мне, мои бедра стремятся ему навстречу, я ловлю себя на том, что целую его шею, зарываюсь лицом в его волосы. – Моя честь… мой супруг… мне нужно…

– О дорогая, все, что пожелаете, – глухо произносит он. – Я стал совершенно другим человеком с тех пор, как в моей жизни появились вы. Все печали этого года… вы смыли их, как прачка.

Его рука сейчас скользит вдоль юбки и единственной нижней юбки и решительно задирает ее вверх.

– О, сир! Она должна уехать, – шепчу я, потом его пальцы достигают своей цели, и я бессознательно раздвигаю ноги и под давлением чуть перемещаюсь в сторону. О! – Мне не знать покоя, пока она здесь. Я… я должна быть с вами… О боже!

– Конечно, дорогая, конечно. Все, что пожелаете. Как чудесно!

– Мы должны по-настоящему быть вместе. – Я уклоняюсь от пальца короля и соскальзываю на пол. Сажусь перед ним на колени, поворачиваю корсет, чтобы он мог начать меня раздевать, моя рука тянется к его плоти, которая теперь высвободилась из бриджей и нацелилась на меня, как маленькая пушка.

– Я так счастлива… мы будем вместе. Она уедет?

– Она уедет! – стонет он, хватаясь за мой корсет, и тычется в мою руку. Ворота отворились, и тысячи ангелов ознаменовали это событие своими трубами. – О боги! – восклицает он, сползая с дивана и зарываясь в мою обнаженную грудь, – куда делся мой корсет? И тут, прежде чем я успеваю заикнуться по поводу дальнейших требований, он искусно проскальзывает внутрь меня.

– Она уедет, и мы будем вместе, – произношу я в такт его движениям.

– Мы обязательно будем вместе, – повторяет он. Хотя его кожа немного суше, чем мне обычно нравится, да и его мужское достоинство произвело не слишком сильное впечатление, я с признательностью замечаю, что у него сильное тело, несомненно благодаря охоте, и острые колени человека, привыкшего к седлу.

– О! Как мягко, как мягко, подушечка, персик. А-а-а! – После удовлетворения своего желания, которое наступает довольно быстро, он сдержанно целует меня в губы, говорит, что должен идти, хотя я навсегда останусь в его сердце.

– Мы невероятно довольны, мадам, – говорит он, вставая и натягивая бриджи. – Но, несмотря на то, что мне нестерпимо больно оставлять вас, совет ждать не будет. И смотрите, я сам открою эту дверь, еще раз, а потом сам и закрою. Как волшебно я провел время.

Я лежу на ковре на спине и смотрю в потолок. Было не очень… как бы это сказать? Но дело не в этом, уговариваю я себя: он же король Франции. Сродни государственной измене сравнивать его с псарем или с рабом, но приходится признавать, что даже дворецкого хватило на дольше, да и орудие у него было… помощнее. А Бисси – с Бисси вообще никто не может сравниться.

Они ждут меня в коридоре, но никто не должен знать, что все заняло так мало времени. На полу, даже полностью не раздевшись… я стряхиваю с себя сожаление. Он уверял, что любит меня, обещал, что она уедет, и, в конце концов, он – король Франции. Нет, я не думаю, что он сказал, что любит меня, но он точно пообещал, что она уедет. А еще он сказал, что я очень красивая и мягкая.

Я сую палец внутрь вагины, нюхаю запах короля – да, и король, и псарь пахнут одинаково, – потом поправляю юбки и наспех укладываю волосы. Смотрю в зеркало, чтобы убедиться, что я выгляжу в меру растрепанной и удовлетворенной; беспорядок должен ознаменовать мой триумф. Я допиваю вино, потом осторожно выхожу в коридор.

– Готово! – восклицаю я, врываясь в покои Аржансона. – Он сказал, что любит меня; пообещал, что отошлет ее прочь!

Тетушка заключает меня в объятия. Аржансон хлопает. Я довольно падаю на диван.

– Когда? – допытывается Ришелье.

– Только что, сир, – отвечаю я, тяжело дыша. Мне бы хотелось переспать с Ришелье, несмотря на то, что он старый. Я понимаю, что все еще крайне возбуждена, – быть может, найду Бисси в его покоях? Я смотрю на стоящие на каминной полке часы: еще нет и трех.

– Нет… когда она уедет?

– Знаете, сир, мы детали не обсуждали… – не договариваю я, осознавая, что тяжело дышу. С Ришелье было бы очень приятно переспать. Как будто поняв, о чем я думаю, он смотрит на меня, а на губах его играет едва заметная усмешка.

– Что ж, – протягивает он, отворачиваясь к Аржансону и не обращая внимания на нас с тетей, – имеем то, что имеем. Дело сделано, теперь будем ждать плодов, если они вообще будут.

Глава сорок вторая

– Благоразумие, любовь моя, благоразумие. Такие вещи требуют времени, к ним нужно подходить с осторожностью, как… на войне. Нужно составить план, сравнить варианты, окончательно принять решение… это дело непростое.

Это объясняет мне, что у короля – или Людовика, как я его теперь называю, – мягкое сердце и им легко управлять. И, несмотря на все данные обещания, я продолжаю настаивать, а он продолжает избегать принятия решений.

Я нетерпеливо упрекаю:

– Людовик, но ведь вы же король. Требуется всего лишь одно письмо, а вы даже не садились его писать. Аржансон с радостью бы исполнил поручение. – Я сажусь на него сверху, наклоняюсь и заглушаю все его слова и протесты своей грудью (он говорит, что мои груди, словно ангельские пирожные, нежные и восхитительные). – Почему вы не пригласите его прямо сейчас? Не велите принести ему чистый лист? Все очень просто.

Людовик неохотно отстраняет мою грудь от своего лица.

– Все не так просто, дорогая моя. Не так просто. Я в огромном долгу перед ней, нас связывают годы дружбы… – Он обрывает фразу на полуслове. Я нетерпеливо скатываюсь с него, встаю с кровати. Я не могу попросить короля покинуть мои покои, но мне кажется, что я была бы этому рада. Мы все еще в Фонтенбло; сегодня вечером тетушка Элизабет сопровождает маркизу на небольшой концерт, который устраивают в покоях графини де ля Марк. Король удалился ранее под предлогом того, что у него першит в горле. Я мрачно думаю: посмотрим, как оно будет першить.

– Хочешь, чтобы я ушел, драгоценная моя? – В голосе короля слышится ребяческая мольба, и внезапно меня захлестывает крайнее раздражение.

Я резко отворачиваюсь, наша связь длится всего несколько недель, но иногда он меня очень утомляет. Я ему не мать. Я глубоко вздыхаю, натягиваю на лицо улыбку, поворачиваюсь к нему.

– Я хочу, чтобы вы никогда не уходили, – воркую я, накручивая лобковые волосы на палец, глядя на него из-под опущенных ресниц.

Я приоткрываю рот и делаю вид, что стону от удовольствия. Честно говоря, по мне уж лучше быть с Бисси и его языком, чем удовлетворять короля скучным соитием, но каждый должен чем-то жертвовать. Меня ждут великие дела: изгнание маркизы, официальное признание, потом огромное богатство и, быть может, даже титул герцогини. Наверное, пора начинать думать о том, кто станет министром, но, скорее всего, я оставлю эти скучные вопросы Аржансону.

В комнате слишком холодно, а постель восхитительно тепла, поэтому я вновь забираюсь под одеяло. Я с удовольствием замечаю, что он опять готов. Что ж, возьмем если не качеством, то количеством: это подходит не только к соитию, но и к лентам на нарядах.

– Драгоценный мой, – шепчу я, дергаю его за ухо своими губами, обхватив его ноги своими ногами, – я никогда не уйду.

* * *

– Вы намерены сделать ее герцогиней?

Имения Помпадур повысят до уровня герцогства, следовательно, маркиза станет герцогиней. Герцогиня Помпадур! Он одаривает ее титулами и почестями, в то время как я остаюсь девкой, которую приводят по черным коридорам, наша любовь – тайна за семью печатями.

Я браню его, рыдаю из-за его глупого поступка, но слишком поздно замечаю, что слезы женщины, которой добиваются, могут привлекать, но рыдания женщины, которую заполучили, только раздражают.

– Прощальный подарок, не более того, не более того, – сухо отвечает он, но при этом держится неуверенно, совсем не так, как подобает королю. Я вспоминаю высокий крик на лестнице и нетерпеливо вздыхаю. Я прекращаю рыдать и принимаюсь ласкать его член, моя рука смазана ароматизированным маслом с сильным запахом, которое принес сегодня Ришелье, – как он сказал, достал у одной турчанки из Парижа. Король опять вздыхает. – И она уже устала, ей нужно отдохнуть, сохранить достоинство, когда… ееееееее… о боже, как хорошо. Какие у тебя умелые пальчики, любовь моя.

* * *

– Она знает, – шепчет мне тетушка Элизабет, когда мы присутствуем на церемонии представления.

Маркиза, несмотря на то, что выглядит великолепно и элегантно в красивом серебристом платье, расшитом золотыми нитями, кажется уставшей. И я даже замечаю намек на панику в ее глазах.

Она все так же тепло меня приветствует, все так же продолжает восхищаться моим умением развлечь – как часто говорит маркиза, «моей детской непосредственностью», – глаза ее излучают тепло, как будто она своими словами делает мне комплимент, но… она все знает. Я в этом не сомневаюсь.

– Ваше Величество, мы так тронуты такой великой честью, – произносит маркиза… я имею в виду, герцогиня, вставая после идеального реверанса. Король что-то бормочет в ответ: такую же ничего не значащую формальность, и я замечаю, что он чувствует себя неловко. Еще бы!

– Не волнуйся, – шепчет Элизабет, улыбаясь новой герцогине и подбирая свой шлейф, когда мы направляемся продолжать церемонию в покои королевы. – Это утешительный приз, а не извинение.

Глава сорок третья

– Кузина.

– И чем я обязана такому удовольствию? – надменно интересуюсь я. С тех пор как мне удалось обольстить короля, я просила Аржансона больше не привлекать Стенвиля к нашим совещаниям. Аржансон и сам этого человека не жалует (он называет его скучной жабой), поэтому Стенвиль со своим носом-картошкой, слава богу, больше не присутствует, когда мы обсуждаем наши дальнейшие планы.

Стенвиль без приглашения садится, выбрав самое большое кресло. Что ж, не стану предлагать ему ни поесть, ни выпить, даже несмотря на то, что у меня есть коробочка очень вкусных пряных орехов от самого принца де Субиза. С тех пор как эти придворные, которые держат нос по ветру, начали обращать на меня внимание, они просто заваливают меня подарками. Даже герцог д’Эйен, один из самых преданных друзей маркизы, прислал мне отрез тончайшего серебристо-зеленого бархата, который прекрасно подойдет для подкладки зимнего жакета. Дверца нашей тайны приоткрылась, и больше невозможно скрывать правду; в любой день дверь распахнется, и тогда все узнают. Я улыбаюсь, представляя себе это широкое признание.

– Все, что с вами происходит, кузина, чрезвычайно меня заботит. Мы ведь одна семья, – отвечает он, лениво оглядывая салон.

Стенвиль настолько мелкая сошка, что ему даже не нашлось комнаты в замке и ему пришлось снимать комнату в городе, скорее всего, с нотариусом или еще каким-нибудь ужасным буржуа. Быть может, даже с родственником своей жены.

– Не стоит опасаться, от всего, что происходит со мной, наша семья только выиграет.

– Моя дорогая мадам, все же вынужден признать, что мне страшно.

Я меряю его недовольным взглядом:

– И кого вы боитесь, месье?

– Короля… король не всегда выполняет свои обещания. Его слово – слишком шаткое основание для того, чтобы строить далеко идущие планы. Я боюсь, что мы делим шкуру еще не убитого медведя, – отвечает Стенвиль, впервые с момента своего прихода глядя мне прямо в глаза. – Сладкое перед супом?

– Ничего подобного, – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал властно. – Все продвигается очень гладко. – Почему в его присутствии я всегда чувствую себя как перед судом? Держу пари, что сама инквизиция не так страшна.

– Герцогиня…

– Кто?

– Герцогиня де Помп… не обращайте внимания. Маркиза. – Несмотря на новый титул, все продолжают называть ее маркизой. – Маркиза недавно удостоилась чести получить титул – совсем не похоже на поступок человека, который изменил старой привязанности.

– Утешительный приз, а не извинение, – резко отвечаю я словами Элизабет. – Король – для меня он сейчас просто Людовик – пообещал мне отослать маркизу. В последнем письме он поклялся, что выполнит свое обещание еще до рождественского поста, так что в новый год мы войдем уже вместе.

Лицо Стенвиля озаряется.

– Да, – продолжаю я. – Он пишет мне письма, исполненные слов любви и стихов.

– Но это же прекрасные новости, прекрасные новости, кузина, если эти письма существуют, как вы говорите.

– Разумеется, существуют! Неужели вы полагаете, что я не умею читать?

– Дорогая моя, высокомерие никому не позволительно, невзирая на то, сколько вам лет и какое положение вы занимаете.

Я раздраженно думаю: тогда садись на свою лошадь и скачи прочь! Его собственное высокомерие невыносимо, но я не могу сказать это вслух. Пока не могу. Вместо этого я произношу, пусть и сквозь зубы:

– Кажется, месье, вы мне не верите?

Стенвиль наклоняет голову.

– Боюсь, что я сомневаюсь. – Еще никогда мне не приходилось так сильно ненавидеть кого бы то ни было. – Подобное признание в любви, в письме, не меньше, совсем не в характере короля. Он очень осторожный человек. Сама осмотрительность, скажем прямо.

– А по-моему, я знаю короля лучше вашего! – возражаю я. – Как я понимаю, вы всего лишь охотитесь с ним раз в год, а ноябрь уже прошел. – Я вскакиваю, решительно настроенная положить конец этому бессмысленному разговору. Я достаю шкатулку из стенного шкафа. Стенвиль пристально следит за мной, его лицо на удивление настороженное. – Держите, – я швыряю ему стопку писем. – Почитайте сами.

Он медленно раскрывает первое.

– Это самое последнее. Он признается, что влюблен до безумия и только и ждет, когда мы останемся с ним наедине. Наедине, то есть без маркизы. Прошу прощения, герцогини. А здесь он говорит, что любит меня, – нет, подождите, не читайте этот абзац… Но тут, как вы видите, он заканчивает куплетом, в котором сравнивает свою любовь ко мне с грушей.

– Действительно, он искусно управляется со словами. – Стенвиль молчит и внимательно разглядывает стопку писем, пока я нетерпеливо притопываю.

– Очень, очень впечатляет, – наконец произносит он, потом вскакивает и бросается меня обнимать. Я инстинктивно льну к нему – несмотря на нос в форме луковицы, я заметила его красивую фигуру, да и пахнет от него приятно. Он отпускает меня, держит на расстоянии вытянутой руки. – Очки, дорогая кузина, мои очки. Мне нужны очки, чтобы прочесть эти чудесные послания должным образом, уделить им должное внимание. Они у меня в комнате, в городе. Вы позволите?

Я сразу же понимаю, что он хочет забрать эти письма.

– Конечно. Я помню их наизусть, так что можете взять их.

Он кланяется, а когда собирается уходить, в глазах его сталью поблескивает восхищение. Наконец-то он понимает, кто я и кем я стану. Состояние Шуазель увеличится, и все благодаря мне.

Но одного Стенвиль не знает, об этом в письмах не упоминалось. Я почти уверена, что беременна, признаюсь, что поделилась этой новостью только с королем; даже Элизабет с Аржансоном не знают. Вполне возможно, что отец ребенка – король. «Нет, вы только представьте, – думаю я, показывая язык удаляющейся Немезиде, – я буду матерью королевского дитя!»

И я подарю ему то, что так и не удалось сделать Помпадур.

* * *

На самом деле я не запоминала письма на память, поэтому очень хочу получить их назад. Двор возвращается в Версаль, но я несколько дней не видела короля, и даже Стенвиля. Меня не приглашают на закрытый ужин, который устраивает маркиза в честь дня рождения герцогини де Бранка, и в сердце начинают заползать сомнения, но потом я вспоминаю слова короля и его заверения. Для некоторых вещей действительно нужно время.

Спасаясь от призрака умершей сестры, принцесса Аделаида устраивается в новых покоях. В суете переезда теряется любимый медальон, инкрустированный изумрудами. Аделаида ведет себя совершенно по-детски: она обвиняет герцогиню де Бриссак в том, что она его потеряла, все страшно суетятся, считается, что поведение Бриссак требует извинений и наказания. Аделаида упрямо отказывается ее простить, даже после того, как медальон находится под подушками в одном из кресел спальни.

Я бегу от хаоса, падаю на диван в тетушкином салоне; от короля ни весточки, хотя вчера я все же получила записку, что, если бы у него были крылья, он бы прилетел ко мне. Прошла почти неделя, и меня чрезвычайно расстраивает то, что я, находясь с королем под одной крышей, не имею возможности его увидеть. Но я не стану слоняться по общим залам в надежде поприветствовать его, как обычные придворные или подхалимы, когда он проходит мимо. Он должен прислать за мной или, по крайней мере, сам прийти.

Входит тетушка Элизабет, как никогда взволнованная.

– Шарлотта-Розалия! Произошло нечто ужасное, просто ужасное!

– Что? Аржансон проснулся? – игриво произношу я. Мне кажется, что уже нет необходимости быть учтивой с теми, кто от меня зависит. Не знаю, не знаю, останется ли Элизабет при дворе, когда я обрету власть. Она такая… мерзкая.

– Что? Нет, почему ты… Нет, детка, – отвечает она, качая головой, как будто пытаясь избавиться от простуды. – Ужасная сцена! Отвратительная сцена! Она призывала все муки ада на его голову, плакала и негодовала…

Двери распахиваются, входит король.

– Вон! – отрывисто бросает он Элизабет, которая уходит, недовольно сопя. Я улыбаюсь ему… наконец-то.

– Так не терпится, сир, оказаться в моей компании? Часы еще три не пробили, – произношу я самым кокетливым голосом, но потом понимаю, что сказала что-то не то. Лицо короля мрачнее тучи, от него исходят волны злобы – и все это совсем не похоже на его обычную ленивую и добродушную манеру.

Я делаю шаг назад, потом ахаю, когда вижу, что он держит в руке.

– Да, мадам. Вы удивлены? Еще бы! – Он швыряет кучу писем на пол. Затем тяжело опускается на диван и обхватывает голову руками. – Дурак, – печально произносит он. – Какой же я был дурак.

– Что… Откуда это у вас? – спрашиваю я, опускаясь на пол. Начинаю собирать их. Стараюсь, чтобы не дрожали пальцы. В голове бьется мысль: предательство… но кто предатель?

– Мадам маркиза, я имею в виду мадам герцогиню, ах, вы прекрасно знаете, кого я имею в виду… – скорбно произносит король, продолжая смотреть на свои руки.

Ох!

– У нее шпионы, шпионы всюду, – говорю я, хватаю письма и с ужасом понимаю, что плáчу. – У нее повсюду шпионы, она брызжет ненавистью, она старая и…

– Довольно, мадам, довольно, – решительно обрывает меня король, поднимая руку и все еще продолжая избегать моего взгляда. Он встает. – Вы молоды, и молодость ваша восхитительна, но вы еще не выросли. Вам известно, что я ценю осмотрительность превыше всего, особенно в делах сердечных. Узнать, что вы посчитали возможным поведать о моих словах… Знаете, только в знак уважения к былому я пришел, чтобы сообщить о расставании вам лично, а не письмом. Хотя, учитывая обстоятельства, письмо было бы более уместным.

– Нет-нет, сир! – Я ползу по полу, пытаюсь ткнуться носом в его промежность, но он высвобождается, легонько отпихнув меня ногой, и направляется к двери.

– О, любовь моя. Людовик! – завываю я, и слезы, и страх – все настоящее. – Наш ребенок! Любовь моя!

Он смягчается, остановившись у двери.

– Уезжайте в Париж, там рожайте, потом посмотрим. Хотя, судя по тому, что сказала мне маркиза, у меня сильные сомнения, что он от меня. – Он возводит взгляд к потолку, поднимает брови. – Боже, до чего я опустился!

– Любовь моя, – рыдаю я все громче. – Пожалуйста, пожалуйста.

– Прошу вас, мадам, не кричите, – холодно отвечает он. – По соседству с вами расположилась маркиза де Флавакур, а мы должны уважать ее скорбь. Уезжайте в Париж. Можете писать мне, хотя я не буду вам отвечать. Уезжайте, пусть буря уляжется. Стенвиль уже велел подать для вас экипаж. У меня и в королевстве, и в доме должен царить мир.

Король стучит в дверь, чтобы лакей открыл ему, и, когда он уходит, покидает мою жизнь, будущее мое разорвано в клочья. «Стенвиль», – думаю я, сидя в одиночестве на полу в окружении разбросанных писем. Груз сожаления давит на меня.

Стенвиль.

Стенвиль, этот мерзкий предатель.

Антракт

Герцогиня де Помпадур

Декабрь 1752 года

Я стала герцогиней, но победа не радует. Мне титулы не нужны; мне нужна лишь любовь короля. Я дала ему свое молчаливое согласие, а потом оказалось, что все обернулось против меня и ударило меня же по лицу.

Мне едва удалось спастись, беда была ближе, чем я хочу признавать. Если бы не вмешался Стенвиль, будущее могло оказаться совершенно иным. И хотя Стенвиль был очень осмотрителен и не стал называть имена, я подозреваю, что у Розалии могущественные покровители: Элизабет, Аржансон, Ришелье? От Ришелье я другого и не ожидала, от Аржансона тоже, но Элизабет? Единственное доказательство предательства – чрезмерное внимание и учтивость, похожие на желание искупить вину. И тем не менее я не могу обвинить человека в том, что он неожиданно стал приторно любезен. Позволю быть около себя, но всегда буду настороже.

Стенвиля я раньше считала человеком низким – и хотя он в родстве с ним не состоял, но любил называть себя шевалье де Морпа, чтобы продемонстрировать свою поддержку этому ненавистному человеку. Потом он явился ко мне со всеми этими письмами, уверяя – и явно кривя душой, – что обеспокоен честью своей семьи. Он решил, что поставить на меня разумнее, чем на ту низкую шлюху, на которой женился его кузен, и что этот выбор сулит ему больше выгод.

В знак благодарности я пытаюсь добиться для него расположения короля, но его присутствие напоминает Луи обо всей этой грязной истории. Поэтому в знак моей благосклонности я обеспечила ему пост в Риме.

Внешне я остаюсь совершенно спокойной. Я выбираю огромный аметист и несколько часов провожу в размышлениях, пока вырезаю на нем «Р», а потом добавляю «ШБ». В моменты слабости я думаю, что уже по горло сыта этим чудовищем, которое называется Версаль, и даже представляю себе, как удаляюсь в одно из своих имений. Но я должна быть честна; быть может, у меня и есть недостатки, но самообман к ним не относится. Если я покину Версаль – я умру.

Я вспоминаю Полину де Винтимиль, еще одну любовницу Луи, которая умерла больше десяти лет назад. Толпа растерзала ее тело; если я покину Версаль, не постигнет ли меня та же участь? Не верю, что так произойдет, но разъяренная толпа – это зверь, которого нельзя сдержать, как нельзя предсказать его действия.

Но есть много способов умереть, и я знаю, что Людовик для меня как воздух, которым я дышу, как кровь, которая течет по моим венам. Я просто увяну, если нас разлучить. После стольких лет, пока я взращивала его зависимость от себя, я понимаю, что испытываю такую же сильную зависимость от него.

Я заканчиваю вырезать инициалы на камне и бросаю его в аквариум с рыбками. Неожиданно я ощущаю укол жалости к этой юной девушке: каково почувствовать, что тебя изгоняют? Со мной подобного никогда не случится, мрачно решаю я.

Если бы я меньше его любила, то, быть может, и пожелала бы найти какое-то лекарство, чтобы усмирить его аппетит. Но я никогда бы не смогла отказать ему в плотских утехах, и похоть, которая не дает королю покоя, должна еще какое-то время удовлетворяться. Его прадед Людовик XIV, еще один здоровяк из рода Бурбонов, занимался любовью дважды в день, когда ему было уже за семьдесят. Быть может, мне следует занять более активную роль в удовлетворении его аппетита?

Я с осторожностью выбираю себе очередного союзника: Лебель, камердинер короля и сводник, человек, который постоянно выполняет приказ по поиску новых девственниц, который все время поставляет королю юных пташек в комнату на чердаке. Быть может… да, быть может. Я верю, что могу повлиять на устоявшуюся систему.

Домик на улице Сен-Луи невелик, но вполне подходит для моих целей: у него голубая дверь и удобный черный выход на другую улицу. Домик для самых лучших девушек в стране, которых собрали там, как в августе собирают персики в корзину, и все исключительно для его удовольствия. Девушки хорошо спрятаны, они чисты, на каждую есть досье от Беррье. Они не связаны с интригами, у них нет семей, они безобидные, юные и глупые. Их низкое происхождение будет гарантией моей безопасности.

Я в сопровождении Лебеля осматриваю дом. Экономка мадам Бертран, которую Лебель называет самой надежной женщиной, суетливо следует за нами.

Она показывает нам, что уже сделано: выложенная плиткой передняя, на стенах гостиной – картины с обнаженными нимфами, озорными, но пугливыми, их податливость граничит с извращенностью. Я осматриваю кровати, пуховые перины из Сео, обитые мехом оттоманки, подушки, резные каминные полки. И хотя все выполнено согласно моим указаниям, чувствуется, что в этом доме какая-то грязь, и хочется развернуться и бежать. И с цветом стен не угадали, от бледно-горчичного цвета у меня начинает болеть голова.

– Быть может, купить еще игрушек и разных мелочей? – негромко предлагает Лебель, поглаживая мягкий ворс на оттоманке.

– А сколько же лет этим девицам? Наверняка они переросли тот возраст, когда дети играют в куклы или в обручи? – От нетерпения и неуверенности мой голос становится хриплым.

Повисает неловкое молчание, и до меня не сразу доходит. Я резко отворачиваюсь, чтобы не увидели, как я зарделась от стыда.

– Я бы хотела посмотреть кухню, – произношу я и нетвердой походкой спускаюсь по лестнице в заднюю часть дома. Я присаживаюсь на скамью, встревоженно смотрю на повариху и посудомойку. Я хочу закрыть лицо руками и зарыдать, но вместо этого прошу бокал сидра.

Дом производит гнетущее впечатление. Он кажется безжизненным. Дешевый гарем, такой же низменный, как и инстинкты, ради которых он создавался. У посудомойки, которая протягивает мне сидр, огромный шрам через все лицо. Несомненно, досталось в детстве горячей кочергой. Какое уродство. Я вновь возвращаюсь в гостиную к Лебелю и мадам Бертран.

– Лебель, нужно перекрасить стены. Только не в этот ужасный горчично-серый цвет. И избавьтесь от посудомойки со шрамом – невыносимо видеть такое уродство, тем более на изъеденном оспой лице.

Выйдя на улицу, я кутаюсь в плащ, полагая, что останусь неузнанной, когда шагаю назад. С трудом поднимаюсь по лестнице в оранжерею, солнце клонится к закату, окрашивая стены возвышающегося замка в нежно-медовый цвет. Правильно ли я поступаю? Обезопасит ли это меня… и моего Луи?

Достаточно ли того?

Хватит ли этого всего?

Действие IV. Морфиза

Глава сорок четвертая

Комната большая, стены, потолок и даже пол выкрашены в белый цвет. На окнах нет занавесок, поэтому через окна вместе с зимним солнцем проникает и холод. Свет, по словам художника Буше, так же важен для живописи, как воздух для человека. Я лежу на животе на резном диване, накрытом нежным синим бархатом. Буше экспериментирует, когда делает наброски к картинам; на прошлой неделе простыни были шелковыми, алого цвета, и сейчас я вижу по его надутому виду, что синим бархатом он недоволен.

Двери открываются, и я слышу, как входят посетители.

– Месье герцог де Ришелье! Месье Лебель! – радостно восклицает Буше. – Какая честь видеть вас в моей скромной студии.

– Буше, мой добрый друг, я должен был сам удостовериться. В том, как вы воспеваете и передаете на полотне ее очарование. – Шаги приближаются, останавливаются рядом со мной. – И вы ничуть не преувеличиваете.

– Я рад, что вы одобряете, сир, – удовлетворенно произносит Буше. – Она редкое сокровище.

– Верно. Только взгляните на эти гладенькие щечки, – произносит голос, и рука в перчатке, невесомая и деликатная, словно волосок, проводит по моей голой спине.

Я оборачиваюсь и улыбаюсь мужчине постарше, в безупречном белом парике и мягком сюртуке мышиного цвета. Его серебристые туфли на высокой подошве и еще более высоких каблуках расшиты жемчугом.

– Значит, это и есть та маленькая нимфа, о которой мы так много слышали, – улыбается он мне. – И сколько это стоит? Дороже золота, – размышляет он. Сейчас его рука сжимает и массирует мой зад.

– Я заявляю, что быть не может, чтобы природа создала такую красоту. Она словно из другого мира, – соглашается Буше. – Я называю ее Морфиза – от греческого слова «красивая».

– Действительно «Morphos». Какое божественное личико, а посмотрите на ее тело. Такое маленькое, но уже совершенное.

– Герцог, когда она стоит, то не выше пони.

– Очаровательна, так очаровательна.

Я прячу голову под простыню, как будто испытывая стеснение от их комплиментов.

– Сколько ей лет? – спрашивает второй посетитель, оставаясь в тени.

– Мать ее говорит, что двенадцать, но мне кажется, что четырнадцать, быть может, пятнадцать.

– Лебель, что скажете? – спрашивает первый. – Повернись, дитя. Взгляните на эти бутоны; просто восхитительно. А какие идеальные соски.

– Я называю их «мои яблочки Венеры», – говорит художник, – которые венчают божественные ягодки винограда… ах, истинный мед! – Мне нравится месье Буше: у него добрый голос, к тому же он хорошо платит матушке за время, которое я провожу у него. – А теперь, прошу меня извинить, она должна занять правильную позу.

Я послушно ложусь опять на живот и свешиваю одну ногу с дивана. Зарываюсь лицом в мягкий бархат и начинаю дремать, а мужчины продолжают меня обсуждать.

– Самая младшая, говорите?

– Да, из множества сестер. Я уверен, что вы знаете Золотую Туфельку – так они зовут старшую.

– Конечно же! Как я полагаю, эта уже утратила невинность?

– Да, давным-давно. Не сомневаюсь, что мать ее получила неплохие деньги за это. Но пока они молоды, соитие все еще превосходно, если вы понимаете, о чем я, неважно, насколько ими до этого пользовались.

Диван мягкий, и на полу стоят большой бокал с вином и блюдо с вареными улитками, которые прячутся в листьях. Весь вечер я потягиваю вино и высасываю улиток из раковин. Я люблю позировать художникам. Позировать значительно легче, чем развлекать мужчин, которые часто настаивают на том, чтобы обсудить то, что их тревожит, поделиться своими мелкими неприятностями. Которые постоянно экспериментируют, пытаясь исследовать новые части тела. И уж точно позировать легче, чем играть. В прошлом году мама водила меня в оперу на прослушивания, но в конце директор уныло погладил меня по голове и сказал, что это во времена моей бабушки красивого личика было достаточно, но сейчас актер должен обладать хотя бы искоркой таланта, хотя бы капелькой, чайной ложечкой, но даже этого у меня не было.

Потом мама научила меня опускать голову и чертовски очаровательно прятать лицо в тех ситуациях, когда моего актерского таланта будет недостаточно.

Я дремлю, наевшись улиток и напившись вина, чувствуя сонливость от согревающего меня пламени. Сейчас я проваливаюсь в сон, и снится мне огромное море бархата, которое окутывает меня, баюкает, как ребенка. Когда я просыпаюсь, солнце уже село, в комнате темно и холодно. Я чувствую, как кто-то стоит надо мной.

– Месье герцог! – восклицаю я, пытаясь, чтобы в голосе звучала радость.

– Да, это я! – хрипло произносит он и слегка тянет меня за волосы. – Расстегни мне бриджи и поцелуй меня туда, послушная девочка. – Я делаю, как он велит, он удовлетворенно вздыхает, потом укладывает меня на диван и входит в меня сзади.

– Я должен был проверить сам. О да. Я просто должен был. М-м-м, да. Превосходно. Вы просто восхитительны, мадемуазель, восхитительны. Ох. – Повисает молчание, он лишь что-то бормочет надо мной.

– Приятно ощущать вас внутри, месье, у вас большое и могучее оружие, – говорю я, как меня учили; матушка всегда говорит, что учтивость вознаграждается больше всех добродетелей. – Я не на шутку возбудилась.

«Возбудилась» означает, что я взволнована, как мужчина, но вряд ли понимаю, как такое возможно.

– Я могу взять одну из ваших пуговиц? – спрашиваю я, глядя на его сюртук, который лежит на подлокотнике кресла. Пуговицы поблескивают в наступающих сумерках. Я протягиваю руку, чтобы их коснуться.

– Знаете, эти пуговицы было чертовски тяжело достать. Они из Женевы… из… ах, еще немного, еще немного. – Ритм его движений увеличивается, а рука давит мне на спину, словно каменная. – О да! Да!

– Благодарю вас! Я сделаю из нее кулон на ожерелье.

– Нет-нет. Потише. Хватит разговоров. Да, да, отлично! О, Хугетта!

Меня зовут не Хугетта, но я его не исправляю, когда он заваливается на меня. Я лежу неподвижно, потом начинаю осторожно ерзать, пытаясь погладить его по голове. Я лезу пальцами ему под парик, касаюсь его лысины и понимаю, что он старше, чем я думала.

Наконец он произносит:

– Нет, я не могу подарить вам одну из этих пуговиц, у меня их только двенадцать, и это набор; вы посмотрите на рукавах, они там немного другие. Но я дам вам денег и пришлю подарок. Чего бы вы хотели? – Он убирает с моего лба прядь волос и целует меня. – Вы совершенно восхитительный ребенок!

Он садится и громко хлопает, чтобы принесли таз воды. Какая-то служанка приносит таз, белую тряпку и большую веточку розмарина. Служанка зажигает свечу и удаляется. Я играю с его сюртуком, трусь лицом о его материю, смотрю на поблескивающие в свете свечи пуговицы.

– А это настоящие рубины?

– Да. Так что бы вы хотели? – вновь спрашивает он, встает и делает знак, чтобы я застегнула ему бриджи.

Я мельком смотрю на его плоть, сейчас маленькую и съежившуюся, готовую, чтобы ее спрятали. Меня разбирает смех, но строго-настрого запрещено смеяться над мужским достоинством или тыкать в него пальцем, как бы нелепо оно ни выглядело. Моя сестра Магдалена называет член Белой Личинкой Червя, и стоит ей только произнести это своим веселым, высокопарным тоном, как я захожусь смехом. Герцог забирает у меня сюртук и встряхивает его, как будто желая избавиться от клопов.

– О, месье, спать с вами было для меня честью, – произношу я, как меня учили, – но если уж вы настаиваете, то я бы хотела получить… пару перчаток. Отороченных мехом кролика.

Перед уходом он вновь целует меня, потом говорит, что есть один очень влиятельный господин, которого бы он хотел со мной познакомить.

* * *

Матушка говорит, что такую великолепную возможность нельзя упускать, поэтому месье Лебель привез меня сюда, в этот дом. Стоит середина февраля, а зима в этом году выдалась суровая. Я рада, что уехала из родительского дома в Париже, где оконные рамы затыкают тряпьем, а огонь разжигают только в одной комнате ради экономии. Здесь же царят покой и тишина, почти как в деревне или Руане, где я родилась. Париж шумный и грязный, там постоянно слышна болтовня жильцов и визг из небольшой бойни по соседству, ссоры продавцов лимонада, которые живут выше.

Здесь экономка мадам Бертран; она говорит, что господин, который нанесет мне визит, очень богатый человек, польский граф, родственник самой королевы, не меньше.

– Неужели наша королева полька? – удивленно спрашиваю я.

– Да, глупое дитя, конечно полька.

– Но она же королева Франции!

– Милая, не забивай свою головку королевой или королем, а думай только о нашем выдающемся графе.

– Я буду здесь одна? – сомневаюсь я, выходя в коридор. По-моему, дом очень красивый. Когда я была меньше, я один раз останавливалась в подобном доме, но там были и другие девушки, а также несколько маленьких мальчиков.

– Быть может, – отвечает мадам Бертран. – Посмотрим, как будут разворачиваться дела.

– А ко мне может приехать моя сестра Бриджит? – интересуюсь я, возвращаясь в комнату. Бриджит моя любимая сестричка и подружка. На этом этаже я насчитала четыре спальни, и мне совершенно не нравится находиться здесь одной, в компании мадам Бертран, сердитой поварихи и посудомойки со страшным шрамом через всю щеку.

– Мы решили, что для начала тебе будет удобнее пожить одной.

Я сажусь на меховой пуфик, провожу по нему рукой.

– О, как красиво. Как красиво.

– Это и будет твоя комната, и ты не должна входить в другие комнаты.

Спальня моя красивая и уютная: два больших новомодных окна, камин, в котором уже развели огонь, хотя еще только полдень. Стены выкрашены в светло-персиковый цвет, кровать завешена оранжевым паланкином с золотистым узором.

– Моя собственная кровать?

– Да, дитя.

Неужели? Моя собственная кровать. Я сажусь на матрас и тут же понимаю, что это пуховая перина, а не соломенный матрас или матрас, набитый тряпьем, к которым я привыкла дома.

– Значит, и спать я буду одна? – выпытываю я. Не уверена, что мне нравится эта идея. Дома я сплю с кем-то из моих сестер, которые в тот вечер дома, но чаще всего мы спим с Бриджит. Но нам и вдвоем хорошо.

– Дитя, не глупи. Если ты будешь одна во всем доме, разумеется, ты будешь спать одна. Но не волнуйся, я уверена, что граф не даст тебе скучать. – Мадам Бертран смеется, смех ее высокий и пронзительный, как гвоздь, и я понимаю, что должна ее слушать.

* * *

Позже, с наступлением темноты, я иду исследовать дом. Всегда нужно знать, что скрывается за закрытыми дверями, – однажды моя сестра Виктория нашла в комнате рядом со спальней герцога де Лорагэ настоящего тигра. Привязанного, но она уверяет, что зверь едва не отхватил ей руку, пока цепь не отдернула его назад. И я помню маркизу де Тубовиль, у которой есть целая комната, где она держит банки с пауками и длинными извивающимися тварями, включая червя с двумя головами, от вида которого я две недели мучилась кошмарами.

Но в этом уютном доме, похоже, нет ни страшных червей, ни других тайн. На первом этаже две гостиные и спальня мадам Бертран, а в задней части кухня; на втором этаже еще три спальни. Над небольшими комнатами третьего этажа с покатой крышей, где спят повариха и посудомойка, есть пустая комната. Пол там обшит досками, но в одной планке дырка, наверное, когда-то там висела люстра. Я опускаюсь на колени и вижу, что в дырку видно одну из пустых комнат на нижнем этаже. Может, это мне когда-нибудь пригодится.

Я продолжаю дальше исследовать чердак и обнаруживаю сундук, наполненный старинной одеждой, там же лежит огромный веер, в котором не хватает перьев. Я достаю черное платье, оно настолько изъедено молью, что кажется сотканным из кружев, прикладываю к себе, изображая из себя важную даму, которая прячется от досужих взглядов и за появлением которой кроется какая-то тайна.

Письмо с письменного стола герцогини де Помпадур

Версальский дворец

15 февраля 1753 года

Любимая моя доченька!

Как же я обрадовалась, когда получила твое письмо! Ты, несомненно, стала писать лучше благодаря сестре Анне. Как же я рада, что у тебя выпал молочный зуб. Да, правда, монастырь – это обитель Господа, но матушка настоятельница заверила меня, что было сделано исключение для маленькой языческой Зубной Феи и что скоро у тебя под подушкой появится монетка.

Твой дядюшка Абель приедет в воскресенье, привезет груш и одеяльце для твоего ягненка, как ты и просила. Как чудесно, что Агнесса продержалась так долго! Уверена, что она давно бы уже рассыпалась, поэтому ты должна поблагодарить сестру Анну за то, что сохранила твою игрушку в целости и сохранности.

Милая моя, твоя мамочка покупает домик в Париже, совсем рядом с монастырем, где ты живешь, и я смогу навещать тебя намного чаще. Я приготовлю в нем и комнатку для тебя, а ты должна сказать мне, какие твои любимые цвета. Я предлагаю розовый и зеленый.

Хотя тебе еще рано выходить замуж – семь лет – это слишком рано, – никогда не рано начинать подыскивать тебе супруга! Когда ты приедешь в следующем месяце, я отвезу тебя в Эрмитаж, еще один мамин дом, возле Фонтенбло. Там очень красиво: честно говоря, это просто деревенский домик, где живут животные (в том числе овечки с ягнятами!), но всех их как следует вымыли и почистили. Я пригласила одного мальчика, с которым бы хотела познакомить тебя, он сын графини де Винтимиль, некогда доброй приятельницы короля. Она умерла, но я надеюсь, что ее сын покажется тебе очаровательным.

С любовью,

мамочка

Глава сорок пятая

– Он едет!

Я лежу в постели, дремлю. Праздность – это чудесно. Моя сестра Маргарита, которую мама называет ленивой жабой, уверяет, что нет ничего лучше, чем ничего не делать. Моя кровать мягкая как пух, а простыни белые как снег. Я в этом неплохо разбираюсь и могу сказать, что это самые лучшие простыни; наверное, они стоят больше ста ливров. Если бы я умела писать, я бы написала письмо Бриджит и маме, рассказала им об этом чудесном доме. Но даже если бы я умела писать, они не смогли бы прочесть, и мама не стала бы тратить деньги на такие пустяки, как услуги чтецов.

– Кто едет?

– Граф! – отвечает мадам Бертран, врываясь в комнату. – Мы должны тебя подготовить. – Она начинает дико оглядываться вокруг, как будто ответ на свои душевные страдания можно найти на стенах или в окнах.

– Когда он приедет? – спрашиваю я, начиная развязывать свое платье. – Мне надеть новое голубое платье?

– Да, но сперва тебя нужно искупать и удостовериться, что все готово… ой! Напитки!

Я доселе не видела, чтобы мадам Бертран так суетилась; днем она спит, но по вечерам бывает довольно разговорчивой, а ее маленькие черные глазки – словно чернильные пятна – лихорадочно блестят. Сейчас у нее такой вид, как будто ее пробудили от глубокого сна.

– Его визит, должно быть, очень важен для вас, раз вы так волнуетесь, мадам, – вежливо говорю я, но женщина только недоуменно таращится на меня и тянет на кухню, где уже приготовили ванну.

Пока меня купает Роза, посудомойка с ужасным шрамом на лице, я уверяю мадам, что ничуть не нервничаю и ей тоже не следует волноваться. У меня уже был опыт, объясняю я ей, развлекать очень важных мужчин, нескольких герцогов, а однажды даже брата короля Швеции (это была не я, а сестра, но, быть может, моя ложь ее успокоит), и никто никогда не оставался разочарованным.

– Нет-нет, я не хочу сказать, что он мог бы принять тебя за шлюху. Нет, конечно же нет! Ты очаровательна, очаровательна! Но просто… все должно быть идеально. А теперь вытирайся и давай натрем тебя маслом, которое они прислали… Да где же оно? Роза! Где масло?

– Я не знаю, куда вы его поставили, мадам.

– Найди масло немедленно! – орет мадам Бертран, усаживаясь за кухонный стол, и тянется за огромным глиняным кувшином, чтобы попить.

Когда меня вытирают, намазывают маслом (какой приятный цветочный запах), одевают, а волосы подбирают вверх, мне велят сесть в гостиной, хотя мадам Бертран не уверена, стоит ли мне встретить гостя здесь или в своей спальне. Мадам Бертран заметно дрожит, и я догадываюсь, что она уже достаточно выпила из своего кувшина.

– Ее любимый яблочный джин, – шепчет мне Роза, а я улыбаюсь, узнавая запах, который раньше не могла распознать и который совершенно не вязался с этим чистеньким ухоженным домиком.

Приезжает мужчина, я уже видела его в мастерской художника.

– Месье Лебель! – радостно приветствую я. – Рада снова видеть вас! – Ой… быть может, граф – это переодетый герцог де Ришелье? Я помню его сальное бормотание, его гладкую лысину под париком, красивые перчатки, которые он прислал по моей просьбе.

– Разумеется, малышка, разумеется, ты меня не забыла. Ты выглядишь восхитительно, дорогая моя, восхитительно. Я не сомневался, что синий будет тебе к лицу, и никаких нижних юбок… – Он поднимает мне юбку тростью. – Отлично. Отлично. К вашей чести, мадам, все выглядит превосходно, – продолжает он, оглядывая гостиную. Взгляд его на секунду останавливается на кувшине, который продолжает сжимать мадам Бертран. – Но мне кажется, что граф предпочел бы начать визит в интимной атмосфере спальни. Там ведь тоже есть кресла и камин?

– Конечно же, сир, конечно же, сир, – отчаянно кивает мадам Бертран. – Роза! Роза! Камин в спальне! Все наверх!

Граф прибывает в сумерках, когда весь город засыпает после дневной суеты. Мадам Бертран, кажется, вот-вот лишится чувств и на самом деле падает, когда провожает графа в мою спальню, где горит огонь, а на блюде гордо стоит пирог с корицей. Повариха уверяет, что она лучшая кондитерша на три города и что граф никогда не пробовал ничего подобного.

Граф оказывается старше, чем я ожидала, но он все еще привлекательный мужчина с добрым лицом и мягким подбородком человека в расцвете лет. У него грива темно-каштановых волос, которые забраны назад в кружевной мешочек. На нем восхитительный бирюзовый сюртук, расшитый золотом и серебром. Я волнуюсь, потому что вижу признаки настоящего богатства. Один сюртук стоит тысяч пять ливров. Вероятно, граф богаче, чем маркиз де Ламонт, большой друг моей сестры!

– Как я понимаю, мадам от радости напилась, – непринужденно произносит он после того, как мадам Бертран поднялась и, пошатываясь, стала спускаться по лестнице.

Он подходит ко мне и целует.

– Святая Мария! – восклицает он, поднимая свечу и разглядывая меня на расстоянии вытянутой руки. По лицу его заметно, как он возбужден. – Вы просто восхитительны. Такая маленькая и хрупкая, но какое идеальное, просто совершенное личико!

Я улыбаюсь ему, потом зарываюсь лицом ему в грудь, разыгрывая смущение.

– Ой, кошечка, очаровательный котенок!

Я беру из его рук свечу, медленно задуваю, потом прижимаюсь к нему. Неожиданно он начинает меня лапать, лихорадочно задирает мою юбку, как будто его кто-то хлыстом подстегнул.

И только тут он спрашивает, как меня зовут.

– Мне так и не сказали, – изумляется он. – А быть может, и говорили, только я забыл. – Голос у него низкий, глубокий, елейный.

Я вылезаю из платья, встряхиваю своими длинными волосами, и они рассыпаются по моему обнаженному телу. Я подаю ему шампанское и небольшой кусочек пирога, а потом возвращаюсь в постель.

– Луиза, если позволите, сир, – делаю я реверанс.

– Какое несчастливое имя. Нет, нет, мне не нравится. – Гость хмурится.

Я смеюсь и сажусь на него сверху.

– Почему? – Я беру прядь его волос, на них нет ни жира, ни пудры, и кручу ее между пальцами.

– Так… неприятные воспоминания.

– А как бы вы хотели, чтобы меня звали? – интересуюсь я, наклоняюсь и целую его сосок. Нежно тяну его, у него округляются глаза.

– Бог мой, может быть, ты и кошечка, но только очень сексуальная!

– Меня называют Морфиза. По-латыни это значит «красивая». – Я обхватываю губами его второй сосок.

– Наверное, ты имела в виду греческий, но это истинная правда. А-а-а, теперь я вспомнил – ты ирландка с диковинным ирландским именем.

– Да, сир. О’Мёрфи.

– Расскажи мне об Ирландии, – просит он глубоким, удовлетворенным голосом и тянет к себе ближе под роскошные простыни.

Я уютно располагаюсь рядом с ним и рассказываю о зеленых холмах, о том, как пахнет торф, об овцах и виски. И хотя сама я там никогда не бывала, я веду его по воспоминаниям, которыми делился со мной отец. Пока я говорю, слова мои уносят его далеко-далеко, прочь от его сложной жизни графа, жизни, которая уже начала оставлять на его лбу и вокруг рта тоненькие морщинки.

Глава сорок шестая

– Мне кажется, – говорит Тереза, переходя на заговорщический шепот, – мне кажется, что твой граф может быть дружен с самим королем.

Тереза уже час расчесывает мои волосы, окуная гребень в то, что называет аргановым маслом, но, по-моему, это просто гусиный жир с кухни. Тетка Терезы – парикмахер, и первое, что она сделала, когда приехала в дом, – показала мне свои волосы и сравнила с моими. Тереза очень красива, однако у нее ужасные зубы; их покрасили, но теперь они выглядят как-то неестественно. Все остальное в ней – прекрасно, от точеных, изящных черт лица до крупного рта, красивой кожи и облака светлых волос. Я провожу языком по зубам – они у меня все свои и в идеальном состоянии.

– Почему ты думаешь, что они с королем приятели? – спрашиваю я.

Тереза появилась в прошлом месяце, и хотя граф часто ее посещает, я с удовлетворением замечаю, что его визиты ко мне намного чаще и ходит он к ней только тогда, когда мне нездоровится.

Мадам Бертран принесла нам рамки для гобелена, над которым мы должны трудиться в свободное время.

– Только представьте, – сказала она, – как вы удивите его подарком – красивым мешочком для волос, вышитым бантом или платком. Только представьте, как он обрадуется, получив такой подарок.

– Мне кажется, что он хочет получить от нас что-то другое, – игриво отвечает Тереза, покачивая бедрами.

Лицо мадам Бертран суровеет.

– Хотя ваши постельные утехи, на которые ты намекаешь, – произнесла она с отвращением, – и проходят в моем доме, я хочу, чтобы ты знала, что я не просто хозяйка борделя. Я вдова бывшего чиновника из военного министерства.

– Именно поэтому, мадам, – спрашивает Тереза своим невинным голоском, которому я так завидую и пытаюсь подражать, – вы и стали маркитанткой?

Теперь эти рамки стоят невостребованные в углу моей комнаты, как два упрека. Мадам Бертран говорит, что в ответе за наше образование. «Но чему вы можете научить нас?» – спрашивает Тереза елейным, невинным, однако дерзким голоском. Когда же я сажусь учить буквы, мадам Бертран подводит меня к рамке с гобеленом и чопорно произносит: «Женщина пишет нитью», – и я подозреваю, что она сама не умеет ни читать, ни писать.

– Почему ты говоришь, что он приятель короля? – вновь спрашиваю я Терезу, возвращаясь к теме графа. Я морщусь, когда она заплетает невероятно тонкие косички у меня за ушами.

– Знаешь, он всегда такой важный – заметила, как мадам Бертран перед ним приседает, как дрожат у нее руки? Быть может, виной всему джин, но руки ее дрожат еще сильнее, когда он приходит. А этот Лебель часто перед ним кланяется, а ведь каждый знает, что Лебель очень влиятельный человек и очень близок к королю. Они оба чересчур подобострастно держатся с нашим графом. «Подобострастно» значит уважительно.

– Я знаю, что такое «подобострастно», – отвечаю я. – Граф не заглядывал к нам уже больше двух недель, а Роза с кухни сказала мне, что король с дочерьми на неделю отправился в Шуази. О! Наверное, этим и объясняется его отсутствие: ему пришлось сопровождать короля.

– Вот видишь, – торжествует Тереза. – Я же говорила тебе, что он важная птица.

Она втыкает шпильку мне в волосы и проворачивает. Мне Тереза не слишком нравится – лицо у нее хитрое и надменное. Она привыкла всегда командовать, хотя граф явно предпочитает меня.

– Я даже не уверена, что он поляк, – говорю я, когда она укладывает косу вокруг моей головы и закрепляет ее шпильками. Масло пахнет овечьим жиром, наверняка она взяла его на кухне. – Он отлично говорит по-французски.

– Знаешь, любой французский для тебя покажется идеальным, – резко отвечает Тереза – камень в сторону моего руанского акцента. Тереза говорит, что я должна слушать, как она говорит, потому что сама она родилась и выросла в Париже. К тому же она старше.

– Вовсе нет, – возражаю я. – Я общалась с важными господами. И у меня хороший слух.

До того как оказаться здесь, Тереза была никем, обычной публичной девкой с улицы Ляпп, а ее тетушка за небольшое вознаграждение согласилась с ней расстаться. Роза, посудомойка, рассказала мне, что Тереза часто расспрашивает мадам Бертран, когда та напивается и становится вялой и болтливой. Но о графе она и тогда молчит. Я вынуждена согласиться с Терезой, что в этой истории много загадочного.

– Возможно, его французский действительно идеален. У моей тетки был клиент из России – это недалеко от Польши, – у него были очень жидкие волосы, и его акцент понять было трудно. Готово! Потрогай.

Я провожу рукой по тяжелым косам, уложенным у меня на голове, влажным от масла.

– Ты уверена, что весь этот жир необходим?

– Конечно же, – мягко отвечает Тереза. – У моей тетки именитые клиенты, и она постоянно рекомендует это масло. Я уверена, что он не поляк. Мне кажется, он француз, уж больно ненасытен. – Она закупоривает фляжку с маслом, вытирает руки о простыни. – Не крути головой, чтобы масло не капало. Нужно время, чтобы оно впиталось. Только французы уже через час готовы к новым подвигам. Я слышала, что англичанам нужен целый день отдыха, и всем известно, что поляки занимаются этим раз в неделю. И тем не менее граф берет скорее количеством, чем качеством соития.

– Точно! – соглашаюсь я, но слова ее меня смущают, потому что я сомневаюсь, что можно судить о качестве секса, – это же не пара туфель или сюртук, которые можно легко оценить.

* * *

Граф приходит тихо, пешком, или его приносят в портшезе, никогда не слышно цокота каблуков, который предвещал бы его появление. Обычно он прибывает в компании Лебеля или другого мужчины, которого я не знаю, и этот второй остается в гостиной внизу, пока граф поднимается в спальни.

Тереза забеременела, и ее спешно отослали в деревню – в дом кузины, уверяет мадам Бертран. Конечно, я рада, что она уехала, но гадаю, что ждет ее дитя, – позволит ли граф ей родить? И вернется ли она сюда после рождения ребенка?

На прошлой неделе ее место заняла другая девушка, но я уже чувствую, что граф устал от нее: Клер слишком дерзкая и язвительная, а графу это не по душе. У нее великолепные волосы, в которые бы Тереза точно влюбилась, и ангельское личико, совсем как у нимф на панелях на стене. Хотя она, похоже, моя ровесница, жизнь на улице сделала ее лицо и взгляд слишком суровыми. Мама всегда говорила, что мы должны стараться, чтобы лишения не оставляли на нас следа, и что никогда нельзя позволять себе срываться. Она постоянно приговаривала: мужчина создан крепким, а женщина – мягкой, когда кто-то из моих сестер фыркал или кривил губы, рассказывая какую-то неприличную историю.

– Вот это, – говорю я графу, – очень красивая, просто необыкновенная туфля. – Я поднимаю вверх маленькую красную домашнюю туфельку на каблучке, сделанную из мягкой лайковой кожи и украшенную тремя слоями рюшей из желтого атласа.

– Красивая, – медленно соглашается он, делает глоток вина, не сводя с меня глаз. Он проводит здесь весь день – мы совокуплялись только дважды, но я скажу Клер, что это было целых три раза, – и сейчас отдыхает в уютной постели; я чувствую, что у него во дворце много работы, но он не хочет туда возвращаться. Потом в дверь постучится слуга и прошепчет месье графу, что дела больше не могут ждать, тогда граф вздохнет, встанет осторожно, словно старик, поцелует меня и скажет, что я единственная, рядом с кем он чувствует себя живым и молодым. Но сегодня у него нет срочных дел, поэтому он лениво нежится в кровати.

– Держу пари, что эта пара туфель стоит больше четырех сотен ливров.

– Наверное, ты права, дорогая моя.

– Или даже сотен шесть. Видите, вот здесь… – я переворачиваю туфельку и показываю ему красную шелковую подкладку, – это самая лучшая ручная работа. Видите, какие аккуратные здесь стежки? И подкладка из чистого шелка – признак настоящего качества.

– Никогда бы не подумал, что пошив туфель требует такого мастерства.

– О да, – серьезно киваю я. – Пошив туфель требует большого мастерства, а еще больше умения требуется, чтобы пошить пару. – Когда мы проживали в Руане и мой отец еще не сидел в тюрьме и не бегал от закона, он работал сапожником, и я смутно помню со времен раннего детства запах полированной кожи в мастерской, кучи мягкой кожи и корзину с деревянными каблуками.

– Как думаешь, сколько нужно времени, чтобы пошить одни туфли? – проявляет неожиданный интерес граф.

– М-м-м… – раздумываю я, вертя туфлю в руках. Отец мой таких туфель никогда не шил; у него не было клиентов среди богачей и вельмож. Я тычу пальцем в небо. – Месяца четыре.

Граф даже присвистнул, как я его научила.

– Четыре месяца! Только представь себе. И это только пара туфель. А теперь, дитя, обуй их.

Я засовываю ноги в туфли; мягкая подкладка обнимает мои пальцы, как долгожданного друга. Я обнаженная прохаживаюсь по комнате, из одежды на мне – только красно-желтые туфли. Граф следит за моими передвижениями ленивым, оценивающим взглядом.

– Эти туфли самые красивые, которые тебе доводилось носить, малышка?

– Нет, – честно отвечаю я. – Однажды герцог де Ло… ой, я не должна называть его имени, давайте просто скажем, один очень милый месье подарил мне туфли, расшитые жемчугом, настоящим жемчугом, весь носок был расшит жемчугом. Это было так красиво, но мама отпорола жемчуг, чтобы продать, и тогда туфли стали самыми обыкновенными.

Я сажусь в кресло у камина, поднимаю ноги, размахиваю перед ним туфлями, позволяю ему заглядывать себе между ног. Одна из туфель спадает, а потом я сбрасываю вторую ему на кровать. Он смеется и поднимает туфлю, вертит ее в руке, довольно нюхает и осторожно бросает назад.

– Надень их опять, иди и встань сюда.

Я делаю, как он велит, становлюсь перед кроватью и жду следующих указаний.

– И что бы ты хотела надеть под эти чудесные туфли, дитя? – Он проводит рукой по моему животу, тычет пальцем мне в пупок.

– Я бы хотела платье, конечно, из шелка и… кружев. С бархатной каймой. Желтого цвета в тон рюшам на туфлях и с рукавом-колоколом.

– Рукавом-колоколом? Что это означает?

– Широкий, обрезной, здесь и здесь.

Он смеется:

– Я скажу своему слуге, он позаботится об этом.

Через несколько дней доставили желтое платье, я расхаживаю по дому в обновке и снова и снова спрашиваю Клер, что она думает о моем новом восхитительном наряде.

Глава сорок седьмая

– Мы должны выяснить, кто он, – говорит моя сестра.

Магдалена приехала навестить меня, привезла советы и подарок от матери – бумажный веер. Она щупает занавески, восхищается мебелью и решает, что даже экран для камина, должно быть, стоит приличных денег.

– Жаль только, что у него нет дома в Париже.

Магдалена на удивление опытна и искушена, она работала и актрисой, и моделью. Хотя я считаю, что она не столь хороша, как я: чересчур тощая, а между ногами у нее некрасивая щель.

– Он слишком часто нужен при дворе. У него много работы, он даже посещает королевские приемы, – говорю я.

Вчера вечером он пришел поздно, почти перед рассветом. И забылся глубоким сном; я совершенно не устала, потому что весь день спала. Я наблюдала за тем, как он сопит, и думала, какой же он красивый. Я размышляла о его супруге, к которой он устремляется душой и телом, когда уходит от меня.

Перед рассветом в дверь стучится очень встревоженный Лебель, хочет сообщить графу притворно-вкрадчивым голосом, что ему просто необходимо присутствовать на приеме у короля, иначе его отсутствие сразу заметят. К счастью, до дворца рукой подать.

– Да, но если он настолько важная птица, как ты думаешь, то он имел бы дом в Париже.

– Возможно, у него и есть дом, – говорю я, высовывая ей язык.

Магдалена пожимает плечами.

– Очень красивый жакет, – говорит она, роясь в моем шкафу, как мышь в своей норке. – А какие чудесные рукава.

– Подарок графа, – самодовольно хвастаюсь я.

– Подари этот жакет мне. У меня есть юбка – будет идеальный костюм.

– Не подарю, но могу продать. Десять золотых луидоров, – называю я непомерную цену.

– Шесть.

– Восемь.

– Договорились. – Она бросает монеты на кровать, и по тому, как беспечно она достала их из своего мешочка, я понимаю, что у нее это не последние деньги.

– Откуда ты взяла деньги? – удивляюсь я, собирая тяжелые монеты. Подбрасываю их на ладони. Я получаю много подарков, но деньги – редко.

– Долгая история.

– Пошли на рынок, – неожиданно предлагаю я.

Граф был вчера, а два дня кряду он не приходит. В те дни, когда он не появляется, я вольна покидать дом. «Вы же здесь не узницы», – как-то сказала мадам Бертран. Конечно же нет, даже непонятно, зачем она вообще об этом заговорила?

Мадам Бертран сидит в гостиной, развалившись в кресле.

– Не задерживайтесь, – говорит она далеким, хриплым голосом. – Никогда не знаешь. Бери с собой Розу. И не дольше чем… не дольше чем… на минутку. В твоем возрасте… – Она не заканчивает фразу, воздевает взгляд в потолок и хихикает.

– Oui, мадам.

На улице стоит прекрасная теплая погода. Канониры артиллерии Его Величества расположились лагерем на окраине города, и на рынке царит суета. Интересно, а сам граф когда-нибудь выходил в город? Бродил по улицам? Гулял в парках? Магдалена покупает пурпурные ленты, а одну монетку я дарю Розе. Девушка приберегает монетку, уверяя, что на рынке ее ничего не заинтересовало. Я гадаю, когда в последний раз она держала в руках собственные деньги?

Мы садимся на скамью у фонтана на площади Оружия – Пляс-Д’арм, и я подбрасываю от нечего делать монетки. Неподалеку в кустах прячется пара грязных уличных мальчишек, готовых броситься в фонтан, если какой-то посетитель неожиданно швырнет туда монетку, чтобы загадать желание. Я подбрасываю луидор вверх и смеюсь, когда один из мальчишек с надеждой бросается вперед.

– Я удивляюсь, что ты еще не была во дворце, – говорит Магдалена, вытягивает шею, улыбаясь проходящему представителю духовенства. – Что? – удивляется она в ответ на мое недовольное шипение. – У него одеяние из тончайшей шерсти без единой затяжки – держу пари, что он епископ.

Мадам Бертран говорит, что нам нельзя показываться во дворце. Иногда я чувствую себя глубоко несчастной, когда проходят дни и даже недели. Быть рядом, но не иметь возможности его увидеть – очень тяжело. Клер упрекает меня в том, что я влюбилась в графа, но я возражаю: ничуть не влюбилась! Просто он удивительно внимательный и очень добрый. Мне кажется, что Клер сама по уши в него влюблена. Она часто, вздыхая, говорит о том, какой у него мягкий голос, как блестят его темные глаза, похожие на звезды, когда он возбужден.

– Мадам Бертран запрещает нам ходить во дворец, потому что граф не хочет нас там видеть.

– Так надень вуаль! – фыркает Магдалена. – Должна тебе сказать, что такое зрелище пропустить нельзя. – Я вспоминаю о черных льняных лохмотьях, которые я нашла на чердаке. Я бы могла надеть их. Или купить кружевную вуаль, новую. Пальцы сжали лежащие в ладони монеты.

– И как там? – с тоской спрашивает Роза. – Во дворце?

Несмотря на то, что живем мы рядом, она сама внутри никогда не была. Там слишком много стражи, которая не пускает нежелательных посетителей, а у Розы всего одно дешевое платье, да и то все в заплатках – вряд ли ее пустили бы. Неожиданно меня осеняет: мне следует попросить у графа еще одно платье и подарить его Розе.

– Знаешь, однажды мне выпала честь посетить дворец в сопровождении очень красивого кавалера, моего доброго друга, герцога, обладающего определенной властью и положением. – Голос у моей сестры высокий, надменный, ей нравится выступать, как на сцене: – У него были очень красивые покои, и мы прошлись по главным залам для официальных приемов. Столько великолепных зеркал, даже больше, чем у мадам Грудан или мадам Султаны – в лучших домах удовольствий в Париже, – добавляет она в назидание Розе, – и статуи повсюду. Он давал прием, этот мой друг, где подавали вкуснейшие ликеры, включая мятный и малиновый. Если тебе хотелось больше льда, стоило только попросить. В Версале очень красиво, – в завершение произносит она с довольным видом.

– Но теперь говорят, что такой красавице, – она улыбается проходящему мужчине в ярко-розовом сюртуке, его ножны в тон беспечно покачиваются на боку, – такой красавице, как я, там появляться опасно, потому что всем известно, что эта старуха Помпадур преследует всех красивых дам – и девушек, и женщин. Однажды она заплатила слугам, чтобы девушке остригли волосы!

– А я слышала, что она выплескивает кипящий кофе гостьям прямо в лицо, если они слишком красивы, – тут же вступает в беседу Роза. Она проводит пальцем по шраму на лице.

– Верно, она сдувает красавиц, как пыль с платья.

– Я бы хотела увидеть короля, – с тоской протягивает Роза, подхватывая монетку, которую я подбрасываю вверх, и смотрит на изображение. – И королеву… говорят, что она самая набожная женщина во Франции. Морфиза, посмотри, как король похож на нашего графа!

Я смотрю на маленькую голову, на чеканный профиль.

– Ты права. Вероятно, он брат короля, а не родственник королевы.

– У короля нет братьев, – беспечно возражает Магдалена. – Ваш граф всего лишь мужчина с длинным носом – вот и все.

Да… я ложусь на спину и сдержанно вздыхаю, глядя, как по летнему небу плывут облака. Истинная правда, человек на монете очень похож на нашего графа. Быть может, они родственники? Я бы здесь и заснула, но уже становится поздно.

– Пошли, пора возвращаться, иначе мадам Бертран выйдет нас искать, а она сегодня не причесывалась.

– Я позже вас догоню, – говорит Магдалена. – Смотрите туда, вон мой месье с розовой шпагой. Он призывно мне улыбается.

* * *

– А я знаю, кто вы! – восклицаю я, когда граф поел. – Знаю вас.

– Нет, меня никто не знает, – несколько грустно отвечает граф, глядя, как я танцую по комнате. – Господи, не вино, а пойло какое-то! Где они его берут?

– А так попробуйте, – советую я, беру у него из рук бокал, полощу вином рот и глотаю. – Так вкуснее.

Он смеется и следует моему примеру, но не допивает и половины, как давится и выплевывает все в камин.

– Нет… как ты сказала? Полоскать нужно не меньше часа, чтобы улучшить вкус этого вина. В этом доме должны быть только лучшие вина, а не эти… эти помои.

Я не стала говорить ему, что мадам Бертран выпила все запасы, которые привезли на прошлой неделе, поэтому сегодня Розу спешно отослали в таверну за углом, купить какого-то вина взамен.

– И кто же я, по-твоему? – спрашивает граф, вновь устраиваясь на кровати с последним пирожным.

– Вы родственник короля! – отвечаю я. – Я вас узнала! Взгляните! – я достаю монету и показываю ему профиль.

Он смотрит на монету.

– Да, очень знакомое лицо, – печально произносит он, и меня тут же осеняет. Я догадываюсь, кто наш граф.

Мой любовник – король Франции. Король Франции Людовик XV! Не знаю, как подобное возможно, но сомнений нет. Теперь все встает на свои места – Лебель, поклоны, суета, страх, невероятно дорогие сюртуки и все эти красивые туфли и подарки. Как же станут завидовать мне сестры, когда узнают! Тогда мама наверняка будет считать меня самой ценной из своих дочерей, потому что я… я любовница самого короля Франции.

Любовница короля Франции.

Это, конечно, звучит волнующе, но я не знаю, как теперь себя вести. Что делать с этой тайной?

И мне нужно хоть кому-то ее рассказать.

Я рассказываю Клер, большей частью для того, чтобы показать, что она не все знает в этом мире, а еще потому, что она не умеет хранить тайны. Сначала Клер думает, что я лгу, потом, поразмыслив, решает, что я говорю правду.

Когда граф приходит в следующий раз, у меня уже созрел план. Иногда он любит, чтобы мы вдвоем развлекали его в гостиной, пока он примет решение, кого выбрать. Сегодня я несколько раз покашляла, зная, как он боится бактерий и болезней. В конце концов он встает и протягивает руку Клер, которая торжествующе фыркает в мою сторону. Я опускаю глаза, но, когда они уходят, взбираюсь по черной лестнице на чердак, чтобы подслушать и понаблюдать.

– Ваше Величество, – Клер осыпает его поцелуями, – мой король.

– Мой король? – граф отталкивает ее.

Через дыру в потолке я вижу их макушки; блестки, которые Клер вплела в косы, весело подмигивают мне в ответ. Нужно и мне сделать такую же прическу, ведь я маленького роста, и мужчины смогут ею любоваться сверху, как я любуюсь сейчас Клер.

– Ваше Величество, – вновь произносит Клер, хватая его за отворот сюртука. – Ваша тайна раскрыта, о Ваше Величество! Как же я люблю вас, Ваше Величество.

– Думаю, ты ошибаешься, – натянуто отвечает он, отталкивая ее, и я вижу, что он лжет. – Мадемуазель, ваши слова убивают во мне страсть, – продолжает он с холодным достоинством.

Он удаляется, а позже приезжают за Клер, которая кричит и сопротивляется, когда ее увозят в дом для умалишенных.

– Всего на пару дней, – успокаивает мадам Бертран, гладя меня по плечу. – Пока у нее в голове не прояснится. Пошли, выпьем стаканчик яблочного джина – самое лучшее успокоительное после такой ужасной сцены. В следующий раз, когда приедет Лебель, скажи, что это твой любимый напиток, хорошо?

* * *

Но граф не приезжает несколько недель, а потом мадам Бертран зовет меня в гостиную, и я боюсь, что и меня увезут. «Дура Клер!» – думаю я, но потом вспоминаю, что сама хотела, чтобы она всем рассказала.

– Дитя, у нас для тебя важные новости. Не пугайся. – Мадам Бертран делает глубокий вдох, чтобы успокоить нервы. И продолжает ровным голосом: – Наш граф, наш дорогой благодетель, не просто граф.

Я молча стою, опустив голову. Я очень надеюсь, что меня не отошлют прочь. Мне очень нравится жить здесь, нравится этот дом, Роза, но больше всего мне нравится сам граф.

– Он не простой граф, признаться, он и не граф вовсе, по крайней мере, мне кажется, что среди множества его титулов нет титула графа… хотя, конечно, может быть, он и граф. – Она замолкает, делает очередной глоток яблочного напитка. – В общем, дитя, наш граф… король.

Я поднимаю голову и округляю глаза, строя из себя невинность.

– Ты ведь и так уже догадалась, верно? Я знаю, что вторая маленькая шлюшка была не такой умной, но ты… ты оказалась хитрее. Хорошо, что ты умеешь хранить тайны. После разговора с Его Величеством и его… человеком, который отвечает за удовольствия короля, было решено, что во избежание таких нелицеприятных сцен, как с мадемуазель Клер… он будет продолжать навещать вас тайно! Не забывайте! Но ты будешь знать, кого обслуживаешь.

– А Клер вернется?

– Нет. А что?

– Она подумала, что он король, а вы сказали, что она сумасшедшая. Но она же была права.

– Нет, Клер больше никогда не вернется, но я уверена, ее кровать недолго будет пустовать. Что там с девушкой Давида? – обращается мадам Бертран к сидящему в углу мужчине.

– Работаем, работаем, – бормочет Лебель из тени, где он все время находился, наблюдая за нами.

* * *

Я тренируюсь делать реверанс в красных туфлях на высоких каблуках, и когда граф – нет, теперь я должна называть его король – возвращается, я усаживаю его на кровать, встаю перед ним. Я сбрасываю платье и обнаженная делаю красивый реверанс, ни разу не шатнувшись.

– Я тренировалась специально для вас, – произношу я своим елейным голоском, – Ваше Величество.

– Ах, не нужно титулов! – восклицает он, устраиваясь на постели. – Ты и представить себе не можешь, как мне нравилась анонимность. Анонимность – когда окружающие, которые думают, что знают все, тебя не узнают. Но такова судьба короля – никогда не быть одному, никогда.

Я не знаю, почему он стремится к одиночеству, но я сочувственно шепчу:

– Должно быть, очень тяжело быть королем.

Меня нестерпимо душит смех, поэтому я зарываюсь лицом в подушки, и тело мое сотрясается от смеха, что поражает графа… я хочу сказать, короля… и вскоре я уже в его объятиях, а сама думаю: король всего лишь мужчина, как и все остальные.

Письмо с письменного стола герцогини де Помпадур

Версальский дворец

11 мая 1753 года

Милый мой Берни!

Благодарю Вас за новости из Венеции и Пармы – как мило со стороны мадам инфанты осчастливить Вас визитом. Здесь жизнь течет своим чередом: развлечение перемежается работой. В этом году настал черед герцога де Ришелье быть первым камер-юнкером, и как бы я ни пыталась (а я стараюсь изо всех сил), не понимаю, как избежать этого мерзкого человека. Я уже советовала королю вознаградить своего преданного друга и назначить губернатором в Гиене[15] – туда зимой добираться недели две, не меньше.

Его Величество пребывает в добром здравии, хотя в последнее время мало ездит и предпочитает проводить ночи в городе, наносить визиты друзьям. Ему нужно как-то отвлечься от разногласий с парламентом и плохих новостей из колоний – эта агрессия со стороны англичан так досаждает! Кажется, что только решил одну проблему, как тут же возникает другая: пришла беда – отворяй ворота. Мы даже обсуждали возможность выслать парламент и заменить его другой институцией, более сговорчивой и уважительной к королю. Серьезный шаг, но, боюсь, другого выхода нет.

На днях мы с Кенэ поспорили: откуда берется эта непокорность? Кто-то винит во всем «Энциклопедию», которая привела к тому, что люди стали сомневаться во всем в этом мире. Боюсь, что я уже не так восхищаюсь этим предприятием. Доказывать, что у животных есть душа! Хотя иногда, когда я смотрю в маленькие живые глазки своей мартышки Николет… да уж. Не стану продолжать свои рассуждения из уважения к Вашему духовному сану.

В очередном письме, которое, возможно, я напишу в более интимной обстановке, мы обсудим с Вами любопытную идею Кауница, австрийского министра иностранных дел. Быть может, желанная инициатива от наших традиционных врагов? Мне кажется, что нашим нынешним союзникам не хватает храбрости: Фредерик Прусский не предпринимает ни малейшей попытки завоевать мое уважение, и я слышала, как он называл меня несчастной напудренной дамочкой.

Навсегда Ваша, с заверениями дружбы,

Ж.

Глава сорок восьмая

Теперь, когда я знаю, что он король, меня иногда приглашают во дворец. Меня приносят в портшезе, за плотно запахнутыми занавесками, потом по черной лестнице поднимают в маленькие покои на чердаке. Тут очень роскошно, но я понимаю, что во дворце, который называют чудом Европы, есть места и покрасивее.

Повсюду маячит тень великой маркизы де Помпадур, друга и любовницы короля: в удивительном бирюзовом сюртуке короля (когда я делаю ему комплимент, он отвечает, что это подарок его близкого друга); в вазах с гортензиями в полном цвету в комнатах на чердаке (Лебель сообщил мне, что это любимые цветы маркизы); в морщинках, которые иногда залегают на лбу короля, когда он рассказывает мне, как они много с ней работали.

– Целый день провел с маркизой, – говорит он, поднявшись по лестнице и падая на кровать. – Бесконечные петиции о месте ловчего, которое опять освободилось. Мы так и не смогли принять решение: приблизить одного – значит разочаровать другого, как мудро заметила маркиза. Хлопотливое и запутанное дело. А еще парламент… – Я поглаживаю его по шее, мне очень хочется расспросить короля о маркизе, но что-то меня удерживает.

Чтобы как-то развлечь нас, король присылает нам на улицу Сен-Луи аквариум с маленькими китайскими рыбками. Они красные и золотистые – в тон моих туфель, но не такие красивые. Роза полагает, что мы должны их съесть, и не понимает, когда я объясняю ей, что рыбки для красоты. Я наблюдаю за тем, как маленькие рыбки плавают в аквариуме, смотрю в их бессмысленные стеклянные глаза и думаю о ней. Когда-то она принадлежала к буржуазии и носила ужасную фамилию – Пуассон. Рыба. Говорят, что она ничуть не стыдится своих корней, и, вероятно, в этом мы с ней похожи. Конечно, она более высокого происхождения, чем я; как мама ни кичится, но я-то знаю, что до знати нам далеко. Однако если сравнивать ее с королем, то она обычная простолюдинка. И все же он полюбил ее… А теперь мне кажется, что он любит меня.

Появляется новенькая, Катрин, дочка служанки какой-то важной титулованной дамы, живущей во дворце. Она уверяет, что однажды даже танцевала в балете, который ставила Помпадур; она играла роль индианки, на ней был костюм из кожи и перьев. Но как бы там ни было, ее только дважды приглашали в комнаты на чердаке, а меня целых пять раз.

Катрин – потрясающая девушка с острым умом и удивительными рыжими волосами. Благодаря своим связям во дворце она считает себя знатоком всего, что касается Помпадур. Она уверяет, что эта могущественная дама не позволяет ни одной красотке появляться возле короля, делая исключение только для таких юных девиц, как мы, но при этом нас никому никогда нельзя показывать. А еще она говорит, что таких домов, как наш, по городу, да и по всей стране, разбросано множество. В этом я сомневаюсь, король – обычный человек и проводит здесь не слишком много времени.

Катрин также уверяет, что слухи о том, что Помпадур как-то выплеснула горячий кофе на личико красавицы, на самом деле правда. Она и с нами, не задумываясь, поступит точно так же, если почувствует от нас угрозу. Я вздрагиваю при мысли о том, что она может отобрать у меня красоту, растоптать меня, навсегда оставить уродиной и калекой. И что мне тогда делать? Я буду как Роза? И мое место будет на кухне?

Я принимаю решение, и тем же вечером повариха готовит блюдо с искусно зажаренной рыбкой. Как красиво смотрелись рыбки на подушке из пюре из репы!

* * *

В дом приезжает моя сестра! Бриджит заказали для короля. Хотя она и не самая красивая из моих сестер, Лебель считает ее подходящей кандидатурой, учитывая, что королю нравлюсь я и он любит иметь дело с сестрами.

Несмотря на то, что Бриджит старше – ей почти семнадцать, – она до сих пор невинная девица, как любит говорить мама. Это неудивительно: у Бриджит кривые зубы и простоватое личико. И все же король начинает расспрашивать о ней, поэтому ее привозят в дом. Она приносит послание, которое называет письмом от матушки, но это всего лишь лист бумаги с черными краями. Она его разворачивает и по памяти цитирует указания: «Никогда не забывай семью. Попроси у короля для нас дом в Париже. Не забудь упомянуть и Маргариту, если кто-то станет о ней справляться, – ее друг, маркиз де Ламонт, недавно умер».

Король проводит ночь с Бриджит, которая на следующий день плачет, и мне приходится ее утешать:

– Что ты хочешь? Мужчины! – говорю я, поглаживая Бриджит по спине, баюкая ее, как баюкала меня мама, когда я была совсем маленькой. Тогда мне исполнилось всего десять. Бриджит повезло больше, ей почти семнадцать. – Это то, что они любят. И мы должны радоваться, что у нас есть то, что они желают. Только представь себе, если бы мы были нужны только для того, чтобы готовить, стирать и убирать!

– Но мне не нравится быть голой, – причитает Бриджит, и я думаю: какая же она еще юная, какая невинная. – И мне не нравится, когда он меня целует. А потом он стал засовывать внутрь меня пальцы… и даже не остановился, когда я заплакала. И было больно.

– Скоро ты перестанешь обращать внимание на наготу, – отвечаю я, отмахиваясь от воспоминаний об огромной голубой кровати и слюнявом старике, чье лицо я постаралась забыть. – Когда-то это с каждой случается, и, как говорит мама, мы должны радоваться, что у нас есть то, что желают мужчины. Чтобы они относились к нам хорошо. – Внезапно я чувствую себя очень старой и невероятно усталой. Я вновь обнимаю Бриджит.

– И… с твоим лицом… ты должна почитать за честь, что сам король, который решил, что твоя невинность чего-то да стоит… – Я не договариваю. Я люблю Бриджит, но мне ее жаль: мы обе понимаем, что единственное ее достоинство – то, что она моя сестра.

На следующий день король вновь наносит визит, на сей раз он зовет нас обеих. Катрин открывает рот от удивления и округляет глаза, которые становятся такими же огромными, как у моей сестры, а я провожаю короля в свою комнату.

– Грешник, – бормочет он после того, как кончает, и закрывает глаза.

Бриджит сидит на кровати белее полотна. Я протягиваю ей свою сорочку и выталкиваю на кухню, чтобы принесла еще торта.

– И не забудь натянуть довольную улыбку, когда вернешься, – шиплю я на нее, выставляя за дверь, и тут же понимаю, что веду себя как наша матушка.

– Грешник, грешник, ох! На какой же грех ты меня толкаешь, моя маленькая ослепительная Морфиза! – вздыхает он, одной рукой прикрывая глаза, а второй лаская мое бедро.

– Сир, позже у вас будет еще много времени для искупления греха, – беспечно произношу я.

Мама учила нас так говорить, когда на поверхность всплывают религиозные сомнения мужчин, как нередко происходит, хотя в последнее время все меньше. Мама сказала: когда ты молода, неслыханное дело, чтобы в соседней комнате тебя ждал священник. Чтобы отпустить грехи, когда все закончится.

– Мы должны наслаждаться тем, что дает нам жизнь, пока судьба дает возможность наслаждаться. Позже будем каяться, – повторяю я мамины слова.

Король качает головой, сжимает мою ногу, но в свой следующий приход велит мне привести мою сестру, а с ней и Катрин.

– Возвращайся быстрее, и тихо, чтобы мадам Бертран тебя не услышала, – произносит он встревоженным шепотом.

* * *

Нам доставляют красивое платье с узором. Роза облачает меня в обновку и вздыхает, когда затягивает рукава и шнурует корсет.

– Ты такая красивая, – шепчет она, но в голосе слышится только гордость, ни намека на зависть. Она щупает дорогую материю, шелк с бархатом, расшитый розами. На мне несколько нижних юбок, обручи поднимают тяжелые юбки, и ноги словно парят над землей.

– Можешь забрать мое синее платье, – говорю я, но она качает головой.

– Оно слишком маленькое.

– Мы могли бы расшить его, вставить клинья по бокам.

– Зачем? – уныло протягивает она, заканчивая с рукавами и касаясь пальчиками нежного кружева на рукавах. – Какой толк? С таким шрамом ни один мужчина на меня не посмотрит.

– О, Роза, вовсе нет… – начинаю возражать я, но потом замолкаю, прежде чем произнести самые важные слова в жизни. – Знаешь, ты возьмешь мое синее платье, и однажды мы пойдем во дворец вместе, я надену вуаль, а ты платье, и все будут расступаться, давая нам дорогу, полагая, что мы две знатные дамы.

Роза хихикает и вертит меня в разные стороны.

– Само совершенство, – удовлетворенно произносит она.

– Я принесу тебе что-то с ужина, – обещаю я, волнение подхватывает меня, как порыв ветра.

Меня принесли, как обычно, в портшезе, но вместо того, чтобы направиться в комнаты на чердаке, меня несут в комнату на втором этаже дворца, вверх по лестнице, которая гораздо больше той, по которой я обычно поднимаюсь.

– Это изумительно! – восклицаю я, оглядываясь на золотых херувимов, парящих по коридору, розово-зеленые гобелены, которыми завешаны все стены, на стол, видимо сделанный из цельного куска зеленого камня.

Дворецкий у двери хмыкает и свысока отвечает мне, поскольку мы с ним одни:

– Видела бы ты остальной дворец!

– А я видела, – возражаю я.

– Сомневаюсь, иначе ты не стала бы восхищаться этими покоями.

Входит король, и я лечу в его объятия, показав язык лакею, когда обнимаю короля.

– О Ваше Величество, какая красота!

– Но не настолько красиво, как ты, дорогая моя, – отвечает он, качая головой, и начинает меня вертеть. – Как же ты великолепна в этом убранстве! Я подумал, что ты хотела бы поужинать с моими друзьями. Какой толк в жемчужине, которая скрывается внутри моллюска? Какой толк в красоте, если ею нельзя похвастать?

– Я бы с радостью поужинала с вашими друзьями, – учтиво отвечаю я. – Я буду вести себя прилично, и я могу заверить вас, что знаю, как держать себя с господами.

– Ах, об этом не волнуйся, – говорит король, жадно сжимая руками мою грудь. – Это близкие друзья, которые знают, что король безумно, невероятно очарован тобой.

– Без ума от любви? – дразню я его. – А вы в меня влюблены?

– Быть может. Иди сюда, – зовет он и ведет в соседнюю комнату, где уже накрыт стол и ждут гости.

– Ах, сир, она восхитительна! Совершенно восхитительна!

– Настоящая греческая богиня, Афина с Гебой в одном лице, не меньше!

– Очаровательное дитя!

– Я вас прекрасно понимаю: прелестнейшая малышка, – произносит полная невысокая женщина с очень красивым лицом, довольно холодно разглядывая меня. – Чрезвычайно прелестная малышка. – В голосе ее сквозит неодобрение, и у меня округляются глаза: представить себе не могла, чтобы кто-то мог позволить себе вот так разговаривать с королем. Моя сестра Маргарита говорила мне, что в Версале даже самые отважные генералы держатся мягко и подобострастно, как женщины.

– Это и есть маркиза де Помпадур? – спрашиваю я сидящего рядом мужчину. На нем белый парик с тремя рядами локонов с каждой стороны. Катрин страстно следит за модой и любит указывать на новые модели париков, и я знаю, что ей бы этот парик понравился.

Мужчина негромко засмеялся:

– Нет, это вдова маршала де Мирпуа, недавно вернулась из Англии. Добрая приятельница маркизы. Она любит кроликов, – неодобрительно добавляет он.

– Любит кроликов? А кто же их не любит? – Наша кухарка, которая во многих отношениях особа крайне неприятная, отлично умеет тушить кролика.

Мужчина смотрит на меня с некой неприязнью:

– Нет, она их не ест. Она их разводит. Носит с собой повсюду. Удивительно, что сегодня она с собой ни одного не взяла.

Я с интересом смотрю на женщину:

– Я бы хотела взглянуть на них.

– Отвратительные создания. – Мой сосед передергивает плечами. – Злобные красные глазки. И эти носы-пуговки. И повсюду помет – катышки экскрементов.

– А где же маркиза? – осмеливаюсь я спросить.

Мое любопытство все растет, но король, кажется, смущается, когда я упоминаю ее имя. До нас доходят слухи и противоречивые сведения, что она могущественнее любого премьер-министра, что король называет ее своей матерью, что она повсюду носит с собой яд, который тут же выпьет, если ее сместят.

– Легкое недомогание, но ей часто нездоровится. К вашему счастью, ибо она никогда бы не потерпела вашего присутствия рядом с собой.

Тут он надевает на лицо маску любезности, ибо понимает, что сболтнул лишнего.

– Вы просто очаровательны, – произносит он, возвращаясь к более безопасной теме. – У вас есть старшая сестра Маргарита, нет? Которую называют Золотой Туфелькой? Я имел удовольствие видеть ее на Новый год в прошлом году, на балу, который устраивала герцогиня Орлеанская. Она была прелестна, прелестна, а одна нижняя юбка у нее была полностью из меха. – Он накалывает спаржу и начинает жевать, пристально разглядывая меня. – Нам нужно познакомиться ближе, – шепчет он.

Я улыбаюсь и делаю комплимент его вкусу, но потом понимаю, что больше мне нет нужды это делать. Не теперь. Я пристально смотрю на него, он облизывает свою спаржу, язык его поигрывает с желтым стебельком. Но тут он перехватывает взгляд короля и деликатно откашливается, чтобы скрыть эту непристойность.

– Эйен, выйдите из комнаты, если не можете сдержаться, – раздраженно говорит король. – Кашляете так, как будто скоро Богу душу отдадите.

Я улыбаюсь королю в знак благодарности, и между нами проносится что-то тайное и доброе.

За столом король оказывается в центре внимания, он увлеченно говорит о том, как накануне сражался с кабаном. Я сосредоточенно слушаю его рассказ, как и все присутствующие, но вижу, что на самом деле остальным это ничуть не интересно и их восхищение большей частью притворное.

– Я получил величайшее удовольствие, – удовлетворенно произносит король, когда от ужина остались лишь объедки. – Иди сюда, малышка.

Я встаю с места, сажусь ему на колени, поворачиваюсь к его груди и начинаю играть с пуговицами на сюртуке, чтобы не смотреть на этих придворных. Я чувствую себя рядом с ними неловко, среди этих пустых взглядов и натянутых улыбок, элегантных сюртуков и платьев, каждое из которых стоит денег больше, чем многие люди видят за год.

– Иногда мне хочется где-то спрятаться, – капризничает он. – Однако я же король. – Он обнимает меня за талию и целует в шею, в его дыхании чувствуется запах вина и желания.

– Да уж, сир, – говорит толстушка Мирпуа своим решительным нравоучительным тоном, – вы знаете, что с нею вы можете себе ни в чем не отказывать.

Какая же она смелая, если отваживается говорить подобное королю! Интересно, а она покажет мне своих кроликов? Но мой сосед уверял, что она добрая приятельница маркизы, поэтому мы с ней подругами не станем.

– А сейчас послушайте, послушайте сюда, – велит король, не выпуская меня из своих объятий. – Моя маленькая Морфиза научила меня свистеть, как брадобрей. Я буду насвистывать мелодию, а вы – угадывать.

По комнате пронеслась волна недовольства, но потом все придворные подались вперед, нацепив на лица елейные улыбки, когда король начал насвистывать первые такты «Просыпайся, Спящая красавица».

* * *

В небе полная луна. Она висит над нами подобно огромной серебряной монете, идеально подчеркивая величие Версаля. Уже давно за полночь. Мы поднялись на крышу, в прохладное, тенистое королевство ночи. Здесь располагаются террасы и небольшой сад, даже клетка с курами – огромными рябыми несушками, совсем не похожими на тех худосочных созданий, которые роются на улицах.

– Это подарок маркизе из Италии.

– Уверена, что они все еще очень вкусные, – с сочувствием говорю я.

– А тут видишь, вдова маршала де Мирпуа заняла довольно внушительных размеров пространство для своих кроликов. И хотя я точно не знаю, откуда берет корни эта вражда, но граф де Матиньон развернул целую кампанию, чтобы кроликов убрали. – Король глубоко вздыхает; иногда я думаю, что, должно быть, очень трудно быть королем, когда на твои плечи взваливают проблемы целой страны.

Я глажу его по плечам, смотрю на кроликов, их белые шубки поблескивают в свете луны. Они просто огромные, совершенно не похожи на тех костлявых зайцев с рынка – чтобы испечь пирог, надо забить целых два.

– На прошлой неделе их было только шесть, а теперь уже больше десятка. Не знаю, как эти создания так быстро размножаются. Если они продолжат так размножаться, Матиньон привлечет тяжелую артиллерию.

– Они слишком любят секс, – шепчу я. – Они любят его так же, как и я.

Мои слова неожиданно оказываются правдой, а не избитой фразой, призванной возбудить партнера. Прямо здесь, в темной ночи, под звездами. Какая отличная мысль, и я ощущаю, что что-то незнакомое внутри меня толкает ближе к королю, как будто я сама возбудилась.

– Серьезные слова, малышка, – говорит король со смехом, притягивая меня ближе. – Ты не должна заставлять меня желать чего-то непристойного.

Неожиданно я понимаю: час настал. Мама всегда говорит, что сообщать мужчине важные новости нужно в подходящее время, а лучшего времени, чем сейчас, под звездным небом, не придумать.

– Ваше Величество… – я медленно целую его, потом отстраняюсь, обхватываю его лицо руками, – у нас будет ребенок.

Глава сорок девятая

Я с удовлетворением наблюдаю за тем, как Роза складывает и пакует мои вещи в два больших сундука – синяя кожа, тисненная золотыми завитками, хотя я точно не знаю, что там написано: «Морфиза» или «Мари-Луиза О’Мёрфи». Сейчас у меня уже десять платьев, несколько красивых украшений и бесчисленное множество туфель. Одно из платьев я подарила Розе, и однажды она ходила во дворец и смотрела, как обедает королева со своими дочерьми, принцессами. Она вернулась на улицу Сен-Луи и весь вечер проплакала. Но когда я попыталась узнать, что случилось, единственное, что смогла сказать Роза, это то, что она никогда и подумать не могла, что на свете существует такое богатство.

Мы отправляемся в вояж! В королевский замок Фонтенбло; король решил, что он не сможет без меня целый месяц, пока двор будет там, поэтому я еду. А сопровождает меня Роза.

– Ты моя личная служанка – служанка знатной дамы, – говорю я ей, и мы обе заливаемся смехом.

Катрин в открытую завидует; она считает, что ей не место в этом доме, что она выше меня и остальных девчонок, которые иногда здесь задерживаются на недельку-другую, а потом исчезают без следа. Она всегда жалуется мадам Бертран, что хочет иметь собственное заведение.

– Выше головы не прыгнешь, – пренебрежительно бросает мадам Бертран. – Вы все просто маленькие шлюшки.

Дорога до Фонтенбло долгая, мы почти целый день едем в великолепном экипаже, запряженном четверкой гнедых лошадей. Все внутри обито серебристо-голубым гобеленом – как будто живешь в коробке с драгоценностями. В карете даже есть часы, множество подушек и подставка для бокалов и вина.

Всю дорогу Роза сидит, прижавшись лицом к окну, радостно восклицая от того, что видит. Она впервые покинула Версаль, поэтому рядом с ней я чувствую себя умудренной опытом и искушенной, потому что сама-то я приехала из Руана (а это гораздо дальше) и какое-то время жила в Париже.

– Посмотри на этот ручей – наверное, возле него живут люди!

– Но мы уже целый час едем по этому лесу – тебе не кажется, что это самый большой лес в мире?

– А это что? – с тревогой восклицает она.

– Это коза, по-моему.

– Но у нее волосы на подбородке! Смотри, Мо, похороны. – Мы проезжаем мимо молчаливой группы мужчин, облаченных в черное и серое, которые несут неотесанный деревянный гроб. Мы рассматриваем их, а они едва удостаивают нас взглядом.

– Наверное, они думают, что я настоящая графиня!

– А я настоящая служанка знатной дамы, – радуется Роза, обхватывая руками лицо.

Начинают сгущаться сумерки, мы подъезжаем к Фонтенбло.

– Я думала, что мы увидим волков, – разочарованно протягивает Роза. – Куда подевались все волки?

* * *

Фонтенбло не настолько величественный, как Версаль, конечно, но все равно тут очень красиво. У меня здесь собственные покои, и в первый же вечер я ужинаю с королем и его друзьями, но потом приезжает маркиза де Помпадур и оставшаяся королевская семья.

Мне позволяется гулять в саду, но, откровенно говоря, я предпочитаю находиться в своих теплых, уютных покоях: две красивые комнаты с невероятно высокими окнами и дорогими коврами. И окна выходят на огромный пруд с рыбками. Как странно, что я раньше думала, что дом на улице Сен-Луи – это предел роскоши!

Когда же я выхожу в компании Лебеля или кого-то еще из слуг короля, я встречаю других придворных. И хотя они не умирают с голоду, желание выжить явно отпечаталось на их чрезмерно напудренных лицах. Они праздно расхаживают по залам, как будто возле публичных домов, перешептываются и делают все, чтобы их заметили. Они фальшиво улыбаются мне, и я чувствую их неприязнь, которая заполняет коридоры и выплескивается в сад.

– А она не такая грязнуля, как я ожидала, но как ни отскребай – происхождение не скроешь. Вчера я слышала, как король щелкал пальцами!

– И что дальше? До чего он опустится? Станет облизывать тарелки? Носить штаны, как батрак?

– Говорю вам: это начало конца. Об этом написано в Библии – слуги, одетые господами.

– По-моему, там были женщины, переодетые в мужчин.

– А какая разница? И то, и другое неестественно!

Я предпочитаю оставаться в своей комнате и играть в карты с Розой или сидеть у окна и наблюдать за суетой во дворе. Роза подружилась с другими слугами и приносит мне последние дворцовые новости. Вчера королева – как бы мне хотелось ее увидеть! – отправилась в паломничество, чтобы помолиться мощам святого Северина, и принесла с собой кусочек его языка. У мадам Аделаиды разболелся зуб, и боль прошла только после того, как лекарь Кенэ, опытный и влиятельный врач, вырвал зуб, пока она отвлеклась на попугая.

Роза еще рассказывает мне, что вокруг ходят слухи о доме на улице Сен-Луи:

– Говорят, дорогая моя, что там хлысты и цепи и, прости за мои слова, они предназначены совсем не для слуг.

– Говорят, что это посоветовал турецкий посол: у них же там целые гаремы, где, словно скот, они содержат сотню женщин, которых в любой момент можно подоить.

– Что ж, по крайней мере, хоть где-то его любят.

Я должна принимать посетителей, но эту пытку окупают бесчисленные подарки, которые мы получаем: баночки с вареньем и шоколад, веера, жемчуга и подвязки, а однажды подарили чучело утки, которая очень напоминала настоящую. Теперь герцог д’Эйен учтиво кланяется мне и говорит, что слышал из надежных источников, что моя семья – из ирландской аристократии. Все признаются в своей любви к этому далекому острову, и Роза сказала мне, что кухня завалена заказами на рыбу с ячменем, черный пудинг и горы картофеля в форме маленьких поросят. Все, что они считают ирландскими блюдами, неожиданно становится модным.

– Я уверен, что вы родственница герцога де Брогли, – говорит Ришелье. – «Brog» по-гэльски – это «башмак», – объясняет он, глядя на меня то ли влюбленным, то ли хищным взглядом.

Я встречалась с ним несколько раз с тех пор, как король стал показываться со мной на публике, но он никогда не упоминал о нашей встрече в мастерской Буше. Интересно, как бы поступил король, если бы узнал?

* * *

И вот однажды утром приходит она.

Маркиза является в мои покои без приглашения и даже не утруждается представиться. Она садится без приглашения, я сажусь напротив нее. Ее невозможно ни с кем спутать: она очень красива и чертовски, чертовски элегантна в этом своем великолепном зеленом платье, украшенном ровными рядами розовых бантов. Она не так стара, как я ожидала, но сразу видно: все сегодняшнее утро она потратила на туалет. Она хотела выглядеть как можно лучше при нашей встрече. Она старалась ради меня.

Жаль, что я не успела уложить волосы: они до сих пор распущены, в беспорядке. Я могу не одеваться до самого ужина. Иногда король приходит в спешке, у него нет времени на сложные кружева, или шнурки, или нижние юбки, которые встают на пути. В последние дни он очень занят. По его словам, он намерен запретить парламент, хотя последствия могут быть ужасающими. И для меня он может найти только пять минут. Я не знаю точно, что такое парламент. Я спросила короля, а он объяснил, что парламент – это группа грубых месье, которые собрались вместе, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Я вижу, что эта тема ему неприятна, и больше ее не поднимаю.

– Что ж, – меряет меня холодным взглядом маркиза, как будто ожидая, что я заговорю первой.

А мне остается только молча глазеть на нее. Мне это напомнило кошку, которая сперва должна посмотреть – броситься ей на обидчика или начать мурлыкать. Входит Роза и замирает на месте.

– Да это же она! – в ужасе восклицает Роза.

Маркиза прищуривается.

– Я вижу, ты все еще с нами. – Голос у нее мягкий, елейный, а не грубый и резкий, каким должен быть голос дочери рыбника.

– Да, мадам, а что? – смущается Роза, делая неловкий реверанс.

– Принеси нам кофе. Ступай на восточную кухню, скажи, что кофе для меня.

Роза выскальзывает за дверь, а я нервно касаюсь щек и оглядываюсь вокруг, чем бы защититься. Маркиза смотрит на меня так, как будто умеет читать мои мысли.

Наконец она нарушает молчание:

– Как тебе твои покои, дитя?

– Очень нравятся, спасибо. Комнаты очень красивые.

– А дом на улице Сен-Луи?

– Очень милый, спасибо, ваша милость.

Мне хочется рассмеяться. Ситуация стала бы еще смешнее, если бы здесь находился король. Я наклоняю голову и прячу смешок.

– Ты обладаешь определенным очарованием, да? Как маленький котенок? – за этой снисходительностью в голосе слышатся фальшивые нотки. Она замолкает. – А скажи мне, как прислуга? Хорошо с тобой обращается?

– Да, мадам.

– Хотя нет необходимости мне объяснять цель моего визита, я тебе признаюсь, что я взяла себе за правило знать все о друзьях короля; обо всех, и не важно, какого они рода. Многие в этом мире желают ему зла, а я должна уберечь его.

– Я тоже о нем забочусь, – говорю я. Неожиданно я хочу увидеть, как она извивается и морщится. Несмотря на все ее грациозные манеры, я точно знаю, что она мне не друг. И никогда им не станет. Я отлично знаю, что такое ревность, которая часто пробегает между женщинами. И знаю ее последствия. – Он говорит, что я для него единственное утешение. А еще я отлично трахаюсь.

Она даже не морщится, и я невольно вспоминаю грациозные каменные статуи.

– Что ж, – наконец произносит она после того, как мы продолжительное время смотрим друг на друга. – Похоже, я уже увидела все, что хотела увидеть.

– Может, вы хотите, чтобы я разделась, мадам? – с вызовом спрашиваю я. – Чтобы вы могли закончить осмотр?

– Не стоит дерзить, дитя мое, – коротко хохотнув, мягко укоряет она, как будто ей понравилась моя выходка. – И нет необходимости раздеваться, половина Парижа видела твое обнаженное тело на своих стенах. Картины Буше приносят настоящее удовольствие, и я полагаю, что мой брат захочет купить оригинал.

– Быть может, вы и видели мой зад, но не видели моего живота. А он сейчас приобрел новые округлости, – говорю я.

Вот теперь она кривится, прерывисто вздыхает, но потом берет себя в руки и смотрит на свою унизанную перстнями руку. Она прокручивает массивный красный перстень на одном из пальцев, часы отсчитывают три, а потом вновь смотрит мне в глаза. У нее красивые серые глаза с темно-синим ободком; глаза, в которых можно утонуть или плыть в безопасное место.

– Нет, – негромко отвечает она, вставая, чтобы уйти. – Я уже увидела все, что хотела. Ничуть не сомневаюсь, что вы само совершенство, мадемуазель. Но, пожалуйста, никогда не забывайте: если вы рядом с Его Величеством, то только с моего позволения.

Она уходит, а я сижу недвижимо, потом начинаю дрожать – я понимаю, что заимела себе врага. Но она уже старая, а король меня любит, и сейчас я здесь, в этих чудесных комнатах. И у меня будет ребенок.

Мне не нужно одобрение маркизы.

Бочком входит Роза с подносом в руках.

– Я стояла за дверью. Не хотела угощать ее кофе. И я убедилась, что мне налили только теплой воды… после всех этих услышанных историй!

Она ставит две чашки, но кофе уже остыл, и мы, смеясь, выливаем напиток в огромную вазу с гортензиями, которая стоит на каминной полке. Затем я рассказываю ей, что я ответила Помпадур.

* * *

Мы не очень скоро возвращаемся в Версаль, в уютный домик на улице Сен-Луи. Какое же облегчение – вернуться домой! Подальше от ядовитой атмосферы и странностей придворной жизни. Я все так же популярна: дом осаждают посетители – каждое утро и обед кто-то приходит, хотя толпа визитеров разлетается, как пыль на ветру, когда ожидается король.

Кажется, что все – почти каждый – хотят со мной подружиться, и, когда король опять приглашает меня на ужин в Версаль, за столом присутствует уже больше людей, придворные более любезны и заявляют, что рады видеть меня. Даже вдова маршала де Мирпуа, близкая приятельница Помпадур, гладит меня по щеке и говорит, что я больше не игрушка, а маленькая королева. А потом легонько касается моего живота.

Ришелье тоже здесь, смотрит на меня своим пронзительным взглядом. Перед тем как мы усаживаемся за стол, он отводит меня в уголок и шепчет:

– Я ничуть не сомневаюсь, дитя, что ты далеко пойдешь. У тебя красивое личико, а хватка просто железная.

У меня уже большой живот. Король обещает, что не станет отсылать меня прочь, когда придет время рожать, и заранее приглашает повитуху, которая будет принимать у меня роды. Она осматривает меня, заявляет, что таких маленьких рожениц у нее еще не было, но клянется, что проблем не будет. Она сжимает руки, а я вздрагиваю – есть в ней что-то грязное.

Король продолжает навещать дом на улице Сен-Луи, чтобы полюбоваться моим лицом и насладиться моей компанией, как уверяет он, прежде чем уединиться с Катрин, или Бриджит, или новенькой девушкой по имени Мари. Я хочу, чтобы Катрин забеременела, тогда я настояла бы на том, чтобы ее отослали прочь, но она остается плоской, как доска. Как-то я обыскала ее комнату: нет ли у нее какого-то секрета? Но не нашла ничего, кроме шкатулки с шариками из белого мрамора, соединенных между собой тоненькой цепочкой.

Я чувствую, что король ускользает от меня, он приходит лишь на минуту, и хотя я все еще могу развлечь его руками и ртом, он категорически отказывается от моих попыток и уединяется с другими девушками.

– Сейчас пост, – довольно сухо произносит он, – не навлекай на меня еще больший грех, дорогая, чем ты уже навлекла. Кроме того, мне нравится твоя сестра: уродство привлекает нас не меньше красоты.

Я улыбаюсь, наклоняю голову, но втайне желаю, чтобы Бриджит уехала или забеременела и ее отослали прочь. Она сказала мне, что однажды король признался, что любит ее, хотя и произнес это, прежде чем кончил, а мужчины часто что-то такое говорят в момент экстаза. Я думаю, что она занимается чем-то омерзительно грязным с королем, а он предпочитает сейчас именно это, вместо того, что обычно естественно происходит между мужчиной и женщиной.

– Берегись сестры, – шепчет Катрин, ее рыжие волосы рассыпаны по плечам. Раньше ее обязательно сожгли бы на костре, как ведьму; мама всегда говорила, что рыжий – это цвет лобковых волос дьявола. – Когда-то король страстно любил графиню де Винтимиль. А она была сестрой графини де Майи, и эта Винтимиль была страшной, как смертный грех. Как и твоя сестра. Я узнала это от проверенных людей: друг дядюшки моей кузины служил у ее мужа.

Письмо с письменного стола герцогини де Помпадур

Версальский дворец

1 апреля 1754 года

Милая моя Франни!

Как интересно узнать о твоей поездке в Пломбьер-ле-Бен! Просто чудесно, что принцесс шумно приветствовали во время их путешествия, потому что в Версале у них недостаток внимания. Наслаждайся минеральными источниками – уверена, они чудесным образом повлияют на твой цвет лица.

Как же я жалею, что тебя нет рядом, родная моя душа! Как же мне нужны твое присутствие, твое сочувствие. Все просто ужасно. Ее называют Маленькой Королевой, и, чтобы продемонстрировать свою приверженность, ее сторонники носят что-то маленькое, в то время как мои друзья носят что-то большего размера. Даже непонятно, из тщеславия или в знак преданности ей маркиз де Гонто ковыляет на крошечных каблуках? И неужели миниатюрный веер, величиной с ладонь, действительно принадлежит ее дочери, как вчера за картами уверяла графиня де Грамо?

Слухи опаснее бешеных собак, и от всего происходящего у меня болит голова. Она же ребенок, обычная проститутка! Луи не может относиться к ней всерьез! Я вспоминаю, как однажды ты говорила, что его увлечение – быть недосягаемым. И с возрастом это усугубляется. Я знаю, что он до сих пор любит меня. Или это больше похоже на зависимость, чем на любовь? Как бы там ни было, но интриганы видят в этой беременной малышке новую «шишку», и я не удивлюсь, если они скоро нанесут очередной удар. Не знаю, кто за этим стоит, но это может быть кто угодно.

Должна заканчивать свое послание, так как мне еще нужно написать шесть писем и еще четыре продиктовать. Много работы: Машо назначают министром флота; Аржансон, как всегда, упрямится; а от постоянного ремонта водопроводов у моего брата Абеля уже голова кругом идет.

Доброго пути назад, мой дорогой друг,

Ж.

Глава пятидесятая

Боль нестерпимая. Но все напрасно. Ребенок умер. Мне говорят, что родилась девочка. Я оплакиваю ее смерть и пустоту в своем сердце.

Я могла бы стать матерью королевского младенца.

Меня приезжает навестить мама, качает головой, глядя на мои слезы. Готовит мне терпкий чай из листьев, горький и приправленный имбирем. Садится на мою постель, напряженно всматривается в мое лицо.

– Я потеряла четверых, – хриплым голосом говорит она. – Такова жизнь. Нет, твоего жалко больше. Мои были безымянными недоразумениями, которых даже не было времени крестить, а твоя малышка могла бы стать дочерью короля. Не сын, конечно, но все же – великая честь, которая бы обеспечила тебя – всех нас – на всю жизнь. Да ладно, будут еще дети. И помни, не показывай королю своего горя, когда он придет. От женских слез мужчины размякают.

Я смотрю на нее, охваченная горем. Комната набита розами, присланными из дворца, невозможно дышать из-за их удушливого аромата. Я опять начинаю плакать по тому, что утратила, о том, что могло бы быть.

Мама ахает, убирает волосы с моего лица, выдавливает прыщик на подбородке.

– Я оставлю тебе эту настойку из уксуса и глины. Начиная со следующей недели каждый день принимай ванну, она все подсушит, и ты опять будешь красивой и подтянутой. Ты должна слушать мои советы, потому что никто не захочет любить неряху, правда?

– Конечно, матушка, – мрачно отвечаю я.

От чая меня начинает мутить – запах имбиря перемешался с тяжелым ароматом роз в маленькой душной комнатке. Я хочу, чтобы она ушла, оставила меня наедине со своими мыслями и горем; мне хочется подумать о своей доченьке, представить себе ее жизнь на небесах.

Но мать усаживается поудобнее и развлекает меня новостями из Парижа, рассказывает о моих сестрах: о недавней смерти шевалье де Лонге, очередного приятеля Маргариты (иногда мне кажется, что сестру мою прокляли: ее воздыхатели мрут, как мухи зимой); о недавнем триумфе Магдалены с директором французской комедии; о новом начальнике полиции у них в округе, который не такой сговорчивый, как был предыдущий. Она просит показать мои драгоценности и наряды и с жадностью их рассматривает. Она прячет в карман гребень для волос с рубином, уверяя, что мне еще подарят, а дома очень нужны деньги.

– И не забудь вдобавок к тому дому на улице Сент-Апполин попросить себе титул. Сущий пустяк, несомненно, это можно устроить, – наставляет она, целует меня в лоб, и мы наконец прощаемся.

Приходит король, целует меня – он сама нежность. Я плачу, потому что мне его очень не хватало и потому что ребенок умер, но, кажется, он совсем не против моих слез. Он обещает подарить другой гребень вместо того, который забрала моя мама, и уверяет, что все, что я ни попрошу для своей семьи, будет исполнено. Похоже, его совершенно не расстроила смерть ребенка, наверное, у него и так слишком много дочерей.

Пару недель спустя меня вызывают в Версаль, где мы вместе обедаем, только вдвоем. Мы занимаемся любовью, он признается, что как никогда доволен мной и все так же меня любит, говорит, что скучал по мне так сильно, что даже представить себе не мог. Я блаженствую, купаясь в любви, и все тревоги и печаль минувших месяцев развеиваются от его прикосновений. И я понимаю, что я тоже сильно по нему скучала, по-настоящему скучала.

Несмотря на ласковые слова, король какой-то грустный. Он признается, что ему не хочется разговаривать, но когда мужчина такое говорит, это часто означает противоположное. Я уговариваю его поведать мне свои тревоги.

– Все дело в маркизе, маркизе де Помпадур, – вздыхает он. – Моем добром друге.

– Я знаю, кто она, – негромко отвечаю я. Вся Франция знает, кто она, наверное, уже весь мир знает. Я не рассказала королю о визите маркизы в Фонтенбло.

– Да-да, конечно, знаешь. Она прекрасная женщина. Бедняжка… ее маленькая дочь умерла. Умерла в Париже. Можешь себе представить, как она раздавлена. – Лицо короля мрачнее тучи от скорби. – Бедняжка, – вновь повторяет он. – А малышка была очень милой… не такая красавица, как ее мать, но довольно симпатичная. Фанфан… она зовет… звала ее… Фанфан.

Что ж, между нами много общего, но я понимаю, что тут кроется и отличие. Как сказала моя мама, жизнь младенцев в этом мире быстротечна. Но дочери маркизы было почти десять лет. Чуть моложе меня.

Я глажу короля по голове, и он бормочет, что я его единственное утешение в этом ужасном, безрадостном мире. Слова его окутывают меня подобно теплому бархатному плащу, в котором мне не страшен холод. Король засыпает в моих объятиях, и, когда он начинает похрапывать, я высвобождаюсь и сажусь у окна.

Я вглядываюсь в темноту за окном и думаю, что где-то под крышей этого же дворца так же сидит маркиза, охваченная скорбью. А потом я вспоминаю слова короля о том, что он любит меня, что скучал по мне, и думаю: «Какое счастье, что я сейчас здесь, рядом с ним».

Надеюсь, что я влюбилась. Хотя сестра Маргарита уверяет, что нет ничего хуже, чем влюбиться. В любви ты рискуешь отдать все, ничего не получая взамен; любовь нельзя попробовать на зуб, как монетку, или отполировать, как алмаз.

Глава пятьдесят первая

– И это все, что она может для тебя сделать? Неужели? – фыркает моя заносчивая посетительница вместо приветствия, когда я вхожу в гостиную.

Она даже не встает в знак приветствия, поэтому я делаю реверанс и сажусь напротив нее. Это пожилая женщина с посеревшим лицом и обвисшими щеками и грудью.

– Я… – посетительница выдерживает паузу, с презрением обводит взглядом комнату, – Элизабет, графиня д’Эстрад. – На ней лиловое платье в полоску, которое ей совершенно не идет, а под нижней юбкой я замечаю огромные черные сапоги.

– В таком случае приятно с вами познакомиться, графиня, – говорю я и вижу ее раздражение от того, что имя ее не навеяло на меня страх.

– Что ж, тогда перейдем прямо к делу. И сведем этот визит к минимуму.

– Предложить вам чаю? – спрашиваю я, вспомнив об учтивости. – У меня есть чай с лимоном, подарок от герцога д’Эйена.

– Неужели? От старика Эйена? Очень интересно!

Я велю на кухне приготовить чай, а когда возвращаюсь, посетительница продолжает говорить, как будто я никуда и не уходила:

– Ни для кого не секрет, что король обожает вас.

– Как и я его, – отвечаю я.

Я произношу это машинально, но мои слова – истинная правда: никогда не встречала человека, ставшего для меня столь дорогим. Признаться, я редко вижу его после рождения и смерти нашей дочери; он часто уезжает этим летом, и хотя я закидывала удочку, желая вновь отправиться с ним в Фонтенбло, и даже позволила ему некие вольности, которых он так долго добивался, приглашения так и не последовало.

– Неужели нет слуг, чтобы подули и охладили чай? – раздраженно восклицает графиня, указывая на чашку.

– Я могла бы позвать Розу, – неуверенно говорю я.

Посетительница досадливо качает головой и неистово дует на чай в чашке.

– Я продолжу. И только одно стоит между тобой и абсолютным счастьем.

– Я здесь вполне счастлива, – с сомнением отвечаю я. Скоро исполнится два года с тех пор, как я приехала в этот дом, и мне нравится такая жизнь, нравится роскошь и праздность. Нравится то, что нужно думать только о внимании одного короля, чудесного человека.

– Здесь? Не смеши, дитя. Это же… сарай. Твое место по праву в Версале, рядом с королем…

– Но я и так рядом с ним. Только в прошлом месяце мы ужинали вместе. – «В отличие от вас», – хочется добавить мне, но я решаю промолчать.

– Не показывай отсутствие манер, дитя, перебивая меня. Нет, я не имею в виду в прямом смысле сидеть рядом с ним, хотя я слышу, что он ходит к тебе налево по ночам. Я имею в виду все эти тайные встречи, полночные визиты в этот постыдный маленький домик. Твое место в Версале.

Я вспоминаю придворных в Фонтенбло, ухмылки и притворные слова, нервозность, которую я испытываю, когда обедаю с друзьями короля. Взгляды Ришелье, тайный язык придворных, которого я не понимаю, мерзость, которая там подспудно зреет подобно гнойнику, вот-вот готовому прорваться.

– Ой, я не знаю… Я не знаю, понравится ли мне.

Графиня недовольно восклицает и отпивает чай, потом морщится, как будто укусила сырой лимон. Который я тоже не люблю.

– Только подумай, что ты получишь, если тебя публично объявят любовницей короля. Во-первых, свой собственный дом. Ты знаешь, у маркизы целых пять домов.

О, этого я не знала. Иметь собственный дом было бы неплохо, чтобы не было рядом мадам Бертран и других девушек. Я возьму с собой Розу, она будет и служанкой, и моей экономкой.

– Тебе понравится, – продолжает графиня и презрительно кривится, делая очередной глоток. – На вкус напоминает уксус. Я такой не люблю.

Я киваю, не понимая, чего она от меня ждет.

– Только одно стоит между тобой и будущим счастьем. Маркиза де Помпадур.

– Но неужели король просто не может подарить мне дом, собственный дом? – Я вспоминаю просьбы Катрин, обращенные к Лебелю, – я должна просить у короля прямо. – Какое это имеет отношение к маркизе?

Графиня нетерпеливо восклицает:

– Он никогда не подарит тебе собственный дом, пока правит маркиза. Она этого никогда не позволит. Ты должна, – продолжает она, буравя меня своими глазами-бусинками, – требовать отставки маркизы.

– Маркизы де Помпадур? – переспрашиваю я удивленно. – О нет, я не могу. Он слишком ее любит. И зачем мне добиваться ее отъезда?

– Признаюсь, твоя манера маленького котенка прелестна, и, вероятно, с мужчинами она творит чудеса, но на меня это не действует. Прекрати изображать невинность.

– Но… я не могу требовать ее отставки. Она слишком могущественна. – Я вспоминаю нашу встречу в Фонтенбло, ее вкрадчивые слова, ее ласковый, оценивающий взгляд. Вспомнила, как потом у меня возникло ощущение, что она способна стереть меня в порошок и съесть на ужин.

– Тебе может казаться, что она могущественная и влиятельная, но мне-то лучше знать. Я же самая близкая подруга маркизы, ее доверенное лицо.

– А я думала, что это вдова маршала Мирпуа.

Графиня хмурится и отмахивается от такого предположения:

– Что за ерунда. А мой ближайший друг – я уверена, что уж кому, как не тебе, знать о близости, – сам граф д’Аржансон, военный министр.

– Вот как, – отвечаю я. Мне довольно часто приходилось слышать, что именно так король и другие придворные отвечают, когда не проявляют интереса к беседе, но вынуждены быть любезными.

– Положение маркизы очень шаткое. Она раздавлена горем из-за смерти ребенка и потеряла почти всех влиятельных друзей. Пришло время требовать ее отставки. И как только ты укрепишь свои позиции, не забывай, кто помог тебе добраться до вершины.

Я опускаю взгляд. По ее тону совершенно ясно, что она относится ко мне, как девочке на побегушках, готовой исполнять ее приказы.

– Ты же не хочешь жить здесь всю жизнь? Играть вторую скрипку при этом изумительном ребенке по имени Мари?

Я замираю.

– Он навещает меня так же часто, как и ее.

– Да-а-а? – с сомнением протягивает графиня.

– А как же Роза? – спрашиваю я.

– Какая роза?

– Посудомойка. Она приезжала со мной в Фонтенбло. Она может отправиться со мной в Версаль? У нее шрам на лице, не очень-то приятное зрелище, но я искренне ее люблю.

По лицу графини заметно, как сильно она раздражена.

– Дитя, мне кажется, ты не понимаешь все величие того, что я тебе предлагаю. – Она наклоняется ближе, как удав к мыши.

Я недоуменно смотрю на нее: как же мне хочется сбежать! Но я сижу в кресле как прикованная. Она жадно смотрит на меня.

– И что вы хотите, чтобы я сделала, мадам? – учтиво спрашиваю я, потому что вижу: пока она не закончит то, зачем пришла, – не уйдет. По крайней мере, пока она не решит, что закончила.

– Ну наконец-то. Слушай внимательно.

* * *

Ночью я лежу без сна и думаю о нашем разговоре. Я понимаю, что она плетет интриги, задумывает заговоры, как принято в Версале.

Я размышляю о жизни в Версале, в собственных апартаментах, наподобие прекрасных комнат в Фонтенбло. Или, быть может, я перееду в покои маркизы, которые, как поговаривают, самые шикарные во дворце, – Катрин как-то туда пригласили, когда она готовилась танцевать партию в балете, и она сказала, что убранство комнат меняли в соответствии со временем года.

Я могла бы переехать в ее покои, тогда у меня всегда будет возможность находиться рядом с королем. Никаких угроз от маркизы, которая прячется в коридорах, ждет, чтобы неожиданно облить меня горячим кофе. Я с удовольствием думаю, что Катрин будет сослана, поскольку, если уж мне удастся сместить маркизу, то избавиться от Катрин – и Мари в придачу – будет проще простого.

Быть может… меня одолевает сон, мне снится, что король в моей постели. Я вся дрожу, а когда он спрашивает меня почему, я отвечаю, что мир слишком холоден, если он не сжимает меня в объятиях. Он радостно смеется и прижимает меня к себе еще сильнее.

Версаль…

Глава пятьдесят вторая

– Чертовский холод! – восклицает король, врываясь в двери кухни.

– О, сир, мы вас не ждали! – удивляюсь я, втайне улыбаясь, потому что знаю, что Катрин всю неделю нездоровится, а Мари кашляет, и кашель не проходит, сколько бы касторового масла она ни принимала. Но, похоже, король пришел только для того, чтобы увидеть меня.

– Как всегда, кстати, любовь моя.

Мы поднимаемся в мою комнату, он приносит в мою уютную спальню холод с улицы и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

– Будь хорошей девочкой, сними мой плащ. – Он садится у камина, потирает руки. Я опускаюсь перед ним на колени, массирую его руки, покрываю пальцы поцелуями.

– Позвольте, я принесу вам вина.

– Нет, я перестраховался и принес с собой. – Он достает бутылку из плаща, ставит на стол. – Ришелье клянется, что это лучшее вино из собственных погребов Конти. Но принеси пирог или что-то поесть. Что-нибудь сладенькое!

Я что мочи бегу на кухню – время пришло.

– Почему он пришел без предупреждения? – браню я кухарку и Розу. – Даже записки не прислал.

– Мадам Бертран, – кухарка крутит пальцем над головой. Она ставит чайник на плиту. – Он будет кофе и вино?

– Крайне неудачное время, – досадую я, потому что хотелось бы лучше подготовиться. Я решила последовать совету графини и весь день не спала, а строила планы. – Он хочет чего-то сладкого. Если бы мадам Бертран нас предупредила, мы бы лучше подготовились.

Взгляд мой натыкается на салфетку на столе.

– А что под салфеткой?

– Вишневый пирог, из сушеных вишен, но ты бы никогда не догадалась, я пропитала их сиропом, чтобы вишни были мясистыми, – самодовольно хвастается кухарка.

– Завтра у Катрин день рождения, она попросила чего-то особенного, – добавляет Роза.

– Отлично! Как раз то, что нужно. Неси его, не возражай.

– Парламент – это бессмертное чудовище, – жалуется король, когда мы сидим у камина. – Ему так же невозможно угодить, как фригидной шлюхе.

– О, дорогой мой, сколько же у вас забот, – негромко бормочу я, подаюсь вперед, чтобы погладить его щеку.

– Да, ты права, все эти недовольства и эти люди, выдвигающие возмутительные требования. Голос во всех делах! Право не одобрять любые назначения, сделанные мною! Я ответил: это же не Англия! И еще раз повторю. Аржансон сегодня утром выслушал большую часть этих требований.

– Звучит ужасно, – бормочу я сочувственно. Когда же настанет час, чтобы заставить колесо крутиться? До, во время, после? Неожиданно я ощущаю ужасное, ужасное волнение. Я решаю подождать, пока наступит момент, когда мужчина становится в руках женщины мягким, как воск.

– А потом Аржансон… он принес бумаги и отдал их прочесть маркизе. Позже она сказала ему…

Я слушаю бормотание короля, а сама представляю, как въезжаю в Версаль, не в закрытом шартрезе, а в роскошном экипаже, похожем на тот, в котором мы ехали в Фонтенбло, запряженном четверкой лошадей. Нет… шестеркой лошадей. Если такое вообще возможно. Я решаю, что остановлюсь на четверке, потому что немного побаиваюсь лошадей.

Приносят кофе, и король радуется теплому пирогу – подумать только, вишни в ноябре!

– Как вкусно! Ничего вкуснее не ел! – восклицает он и начинает жадно есть, а я пью кофе и наблюдаю за ним.

– А потом Аржансон отказался читать доклад Машо, и если Руйль – педант, у него опыт в военно-морском деле… он продолжает говорить…

Неожиданно я оказываюсь нетерпеливой.

– Ох! – восклицаю я, вскакиваю и устраиваюсь у него на коленях, беру свою ложку и слизываю с нее липкие вишни. – Все эти разговоры о докладе возбуждают меня. – Я наклоняюсь и целую его, ощущаю вкус вишен и сахара, и вскоре предательская твердость между ног говорит о том, что время пришло.

После, когда мы лежим под толстым меховым одеялом, он продолжает зудеть о своих проблемах. Я глажу его по голове, пока он не замолкает, с его жалобами покончено. Он сопит и вздыхает от удовольствия.

– Любовь моя, – говорит он. – Эти часы и ночи с тобой… такой бальзам на мою душу.

Я радостно улыбаюсь.

Пора!

– Ну-с, – протягиваю я, садясь и улыбаясь ему. Несмотря на то, что на улице завывает ноябрьский ветер, от которого стекла трясутся, в маленькой комнатке уютно и вкусно; огонь согревает остатки пирога, а в воздухе витает аромат вишен. – Ну-с, скажите мне, Ваше Величество, как поживает старая кокетка? Она до сих пор рядом с вами?

Король в изумлении округляет глаза и смотрит на меня. Я улыбаюсь и играю с его волосами, как ему нравится: как-то он сказал, что это напоминает котенка, который играет с лентами.

– Я не понимаю. Кто это «старая кокетка»? – Голос его посуровел, но я из-за возбуждения не обращаю на это внимания. Только потом, когда все было кончено, я сразу поняла свою ошибку.

– Вам отлично известно, кого я имею в виду, Ваше Величество. Старая кокетка – это старушка Помпадур. Она до сих пор где-то неподалеку?

Повисает молчание, но я отказываюсь видеть быстро надвигающуюся темноту.

– Я была бы счастливее… – И тут я сглатываю, внезапно ощущая нервозность, потому что, представляя себе эту сцену сотни раз, я не сомневалась в том, что мои слова будут чарующими и вкрадчивыми. Теперь же они кажутся нелепыми и неправильными, но остановиться я не могу, потому что я должна закончить то, что уже начала: – Я была бы счастливее без этой старухи в Версале, и тогда бы мы с вами могли быть вместе. Всегда. Вы должны ее отослать.

Король смотрит на меня в изумлении, как будто я только что совершила самое гнусное преступление. И внезапно я понимаю, что так и есть.

Боже!

Он откидывает одеяло, отворачивается и начинает неловко одеваться. Я должна ему помочь, но замираю от внезапного страха.

– Шутка! – негромко говорю я, когда он пытается застегнуть пуговицы на сюртуке. Внутри меня зреет паника. Я стараюсь сохранять беспечность и продолжаю: – Это всего лишь глупая шутка, Ваше Величество, вы же знаете, что мне наплевать на маркизу, мне интересны только вы, а я знаю, что она ваш друг…

Я замолкаю, когда король встает и отворачивается от меня.

– Я буду считать, мадемуазель, что эти слова не ваши, а их вложили вам в уста враги моей дорогой подруги. И буду пребывать в этой уверенности, чтобы сохранить сладость наших воспоминаний. Вы крайне разочаровали меня.

Он кланяется – все кончено! Формальный поклон, который закрывает все двери и забирает все ключи. И выбрасывает эти ключи в глубокий-глубокий колодец.

Потом он уходит. Я слышу топот шагов по лестнице и гадаю, стоит ли мне за ним бежать, но я знаю… я поступила неправильно. Время прощать – не сразу после ссоры, но только после того, как злость уляжется; и тогда наступает время замаливать грехи и искать прощения. А что, если я никогда его больше не увижу?

Я сижу в тишине, потом встаю, чтобы доесть пирог; Катрин его не видать! Но я совершила ошибку. Быть может, он меня в конце концов и простит, а вот маркиза? Я тревожно вглядываюсь в пламя – неужели меня отошлют в дом умалишенных? А Клер еще там? И кто узнает, куда я уехала? Я вздрагиваю, собираю крошки с блюда и неожиданно заливаюсь слезами от страха и сожаления.

Они приходят позже, тем же вечером: Лебель и двое незнакомых мужчин. Врываются в мою комнату, поднимают с постели. Я слышу, как на лестнице плачет Роза и икает мадам Бертран, что-то грустно напевая. Я в одной ночной рубашке, и Лебель предлагает мне большой плащ, не мой, чужой. И они выносят меня из дому, как охапку тряпья, на трескучий мороз, в ожидающий экипаж. Мы несемся прочь, и сквозь слезы я слышу, как Лебель говорит мне, что позже привезет все мои вещи и туфли, но я не знаю, правда ли это.

Меня высаживают у дома моей матери на улице Сент-Апполин, я рыдаю еще сильнее. Боже! Как же я жалею о том, что сделала! Если бы Господь дал мне время все исправить, все было бы иначе. Дома оказываются родители с Бриджит, дом такой грязный и жалкий. А постель, которую мне придется делить с Бриджит, – лишь жесткий матрас, набитый старым тряпьем. Однажды я ходила по залам Версаля и Фонтенбло, а сейчас я лежу в ужасной кровати, плачу в объятиях сестры, и нет огня, чтобы обогреть комнату и развеять холод в моей душе.

– А как же рубины? – утром спрашиваю я, оглядывая маленький, жалкий домик. – И десять тысяч экю, которые, как заверил меня Лебель, вам прислал король?

– А, заботы и все такое, – отвечает мама, и я вижу, что она сильно постарела. – Магдалена так сильно кашляет, что пропустила весь сезон, а если бы граф де Лери не умер так неожиданно – как хирург мог забыть в ноге скальпель, спрашиваю я вас? – у Маргариты все сложилось бы лучше.

Я часами мечтаю о том, чтобы повернуть время вспять и исправить ошибку. Мама говорит, что я глупая курица, но не стоит беспокоиться, – как только слезы мои высохнут, найдутся другие мужчины и начнется другая удивительная жизнь, ведь я все еще очень молода. Прикосновения короля не похожи на прикосновения других мужчин, и от этого ценишь их намного больше.

– Знаешь, Роган уже справлялся… а герцог д’Эйен не перестает скрывать свой интерес. Он даже вновь стал встречаться с Магдаленой, не часто, но заверил меня, что его главная забота – это ты.

Ее слова остудили мой пыл, я загрустила пуще прежнего. Я хочу вернуться в теплый домик на улице Сен-Луи. Хочу целый день валяться в своей красивой кроватке, болтать с Розой и есть вкуснейшие пироги, которые печет кухарка. Но больше всего я хочу почувствовать на себе взгляд короля – такой одобрительный, ленивый, исполненный желания. Я прихожу в бешенство, когда думаю о триумфе Катрин и о красоте Мари. А может, мое ложе уже занято другой?

Из Версаля доставляют мои вещи, и, как сказал Лебель, все они в целости и сохранности. Все мои наряды, туфли и украшения – все-все до маленького пакетика с красными стеклянными пуговицами, которые я храню на дне сундука.

Через пару дней прибывает начальник полиции Беррье; я помню его еще с тех пор, когда работала в Париже. Я чувствую себя маленькой и несчастной. Меня считают глупой, но мне хватает ума, чтобы понять, что то, что произошло, – дело решенное.

– Все, что нам от вас нужно, мадемуазель, – имя человека, который вложил в ваши уста эти ненавистные слова.

Я смотрю на него, вспоминаю Элизабет, графиню д’Эстрад, ее крошечные глазки, одутловатые щеки и влажные, презрительно поджатые губы.

– Марки… король готов проявить великодушие. Вам, мадемуазель, пожалуют супруга с титулом, к тому же вам не грозит тюрьма. Вы будете графиней, как вам предложение?

Я опускаю голову, но Беррье успевает заметить радость в моих глазах. Что ж, вполне счастливый конец. Я буду графиней, настоящей графиней, выйду замуж – об этом всегда мечтали мои сестры, но так пока ни одна из них и не вышла. Все происходит по-настоящему. И внезапно Версаль кажется таким далеким, словно сказочный замок. Конечно, мне будет не хватать короля, я буду еще не один день лить слезы, но сейчас передо мной открывается совершенно иное будущее. Супруг, собственный дом, возвращение к счастливой, размеренной жизни. Больше никаких интриг и заговоров! Я – графиня!

– Кто супруг? – интересуюсь я. Они, должно быть, очень желают получить информацию, раз делают такое щедрое предложение.

– Переговоры еще ведутся, и вы должны быть рады, мадемуазель, ведь прошло только три дня со времени вашего постыдного поступка. Однако с большой долей вероятности могу сказать, что жених – некий граф де Бофранше де что-то там, бедный, но благородных кровей, военный офицер, к сожалению, из Оверни[16]; но я уверен, что у него есть дом в Париже или Версале. Отличная родословная, уходит корнями в пятнадцатый век, по-моему. Не самый богатый супруг, но я не сомневаюсь, что он будет просто очарован вами.

Повисает молчание, я поджимаю пальцы на ногах и вся дрожу.

– Если вы нам все расскажете, вас ждет хорошее приданое и повышение для супруга. Несмотря на все случившееся, король желает быть великодушным – ради вас и вашего ребенка.

– Какого ребенка? – недоуменно спрашиваю я. – Мой ребенок умер в родах.

– Да, мальчик умер, умер.

– Мальчик? Но мне сказали, что родилась девочка.

Беррье задерживает свой взгляд на секунду дольше, потом моргает.

– Прошу прощения, мадемуазель, что я не знаю всех подробностей вашей связи. Вы должны сами понимать, что есть множество важных дел, требующих нашего участия.

Мне кажется, он беснуется, как часто поступают мужчины, когда их ловят на горячем. Как странно! Но мысль тут же ускользает, и я сосредоточиваюсь на будущем, которое он мне предлагает, будущем, которое сверкает передо мной подобно тому, как сверкают пуговицы с красными рубинами на мягком сером сюртуке.

– А теперь раскройте все подробности заговора, в котором вы, бедное дитя, стали невольной участницей, – повторяет Беррье. Взгляд его пронизывающий – птичка попалась: он видит, что его предложение – именно то, чего я хочу.

Я вспоминаю обвисшие щеки графини, ее пренебрежение и ложь. Я выйду замуж, тоже буду графиней – сказка станет былью. Быть может, со мной поедет и Роза, тогда и ее сказка сбудется.

Прощай, графиня.

Антракт

Герцогиня де Помпадур

1755 год

Я сижу, пишу и размышляю, а за окном – дождь. Сейчас весь мир плачет, по крайней мере для меня. Все серое и уродливое. Все мои мечты и надежды разбились со смертью моей дочери. Я, как всегда, прячу эмоции, но внутри у меня такой же холод и слякоть, как за окном. Моя вторая большая потеря в жизни. Воспаление аппендикса, я даже не успела приехать, прижать ее к себе в последний раз. Я ищу хоть какое-то утешение в часовне, и хотя я обращаюсь к Господу с пылом, который раньше не проявляла, внутри тоненький голосок, от которого нельзя отмахнуться, шепчет: «Слишком юная, слишком поздно».

Почти сразу после смерти дочери я подумывала о том, чтобы вернуться в монастырь. На самом деле проявление слабости, потому что я никогда не смогу быть счастлива вдали от Луи, от своей жизни в Версале. Честолюбие – величайшая мука, и я понимаю, что не только моя любовь к Луи держит меня здесь.

Поэтому я остаюсь, и временами мне кажется, что меня осаждают со всех сторон. Все эти необразованные девицы должны были стать моим избавлением, спасением, но я недооценила власть юных дев над стареющим мужчиной. После того как эту малолетнюю проститутку изгнали, я хотела, чтобы Луи пообещал мне, что в будущем они будут оставаться в городе и никогда, никогда больше не переступят порог замка, в прямом и переносном смысле. Он избегал моих осторожных увещеваний, и я понимаю, что я прошу от него то, что он не может или не хочет дать. С годами он становится более замкнутым, прячется за маской вины, когда ищет все более и более непристойных развлечений.

На сей раз, по крайней мере, все хорошо закончилось. А еще вскрылось то, что я и так долго подозревала: даже самым близким людям нельзя доверять. Видимо, друзей не бывает, а у меня их, вероятно, никогда и не было. Два куска коралла – на одном «О’М», на втором «Э» – Элизабет получила lettre de cachet – оказываются на дне аквариума с рыбками.

Друзья становятся врагами, а враги – друзьями. Повсюду. Мы работаем над новым союзом с Австрией, давним, непримиримым врагом Франции. Вместе мы встанем против Пруссии и ее все укрепляющейся дружбы с Англией. Этот новый союз нам весьма кстати: британская агрессия на наши колонии в Северной Америке и Африке все возрастает, а Пруссия продолжает размахивать саблями на севере Европы. Боюсь, что очередной войны не избежать.

Переговоры ведутся в абсолютной тайне: в них принимают участие только мы с Луи, Берни в Венеции и Стенвиль в Риме. Это так возбуждает, когда не посвящаешь в свои планы даже самых влиятельных министров, включая Аржансона, держишь их в неведении. Мы общаемся напрямую с императрицей Марией-Терезой в Вене; она пишет мне письма и называет кузиной.

Иногда я вспоминаю то время, много-много лет назад, когда я озвучила свою первую политическую просьбу – избавиться от Орри. А теперь я ищу способ, как перекроить карту Европы, если не всего мира.

Ах, если бы только эти глупые девки оставили меня в покое!

Действие V. Марианна

Глава пятьдесят третья

– Ох, как мне скучно! Так скучно, скучно, скучно! – Я с размаху сажусь на диван, протягиваю руки в мольбе, мягкие подушки не дают мне упасть.

– Марианна де Майи! – резче, чем обычно, укоряет меня матушка. – Убери ноги с дивана.

Я полуоборачиваюсь.

– Но мне скучно! – опять начинаю скулить я. – Что же мне делать?

– Быть может, тебе и скучно, но от этого ты не перестаешь быть дамой, – решительно произносит матушка.

Я соскальзываю с дивана и головой практически касаюсь пола.

– Убери ноги! Я вижу подошвы твоих тапочек. Они грязные.

– Только потому, что у меня всего две пары, – бормочу я, сажусь и откидываю голову назад. Я изучаю потолок: даже ангелы кажутся скучными. – Я умираю, просто умираю от скуки.

Моя сестра Таисия говорит мне, чтобы я не преувеличивала, и опять погружается в вышивание. Наша мать, женщина сдержанная и утонченная, временами говорит: трудно поверить, что я ее дочь, и удивительно, как из одного монастыря вышли две настолько разные сестры.

– Почему бы тебе не помочь мне и Таисии с подушечками? – говорит мама, хотя она прекрасно знает, что я терпеть не могу шить. – Я обещала дофине, что по крайней мере две будут готовы ко Дню святителя Иринея![17]

– Не-е-е-е-ет, – продолжаю стенать я. – Ты же знаешь, что я не люблю шить. Ох! Как бы мне хотелось прислуживать дофине или даже кому-то из принцесс. Тогда, во всяком случае, я не маялась бы от скуки. А сейчас я – никто! Никто!

Таисия фыркает:

– Могу заверить тебя, дорогая сестрица, что быть придворной дамой у мадам Аделаиды – это и есть воплощение скуки. Даже матушка, как известно, жалуется, когда прислуживает дофине.

– Но тебе, во всяком случае, есть чем заняться. Можно подружиться с другими дамами, жить поближе к королевской семье, первой проходить и садиться, иметь покои в Версале. Ах! Почему жизнь так несправедлива! – Я беру лежащую на столике книгу, но, вздрогнув, отбрасываю ее: «Трактат об отношении к парламентским договорам».

– Замолчи, Марианна. Иногда ты говоришь глупости. Матушка, может, здесь вышить темно-синим и голубым по краям?

Я скатываюсь с дивана и подхожу к Таисии:

– Почему ты меня не попросила о помощи? И почему листья у аканта синие? Всем известно, что они зеленого цвета. Иногда бывают коричневыми.

Таисия не обращает на меня внимания и повторяет свой вопрос матери.

– Бери потемнее, – спокойно советует матушка. – Свои я вышиваю именно таким. – Она поворачивается ко мне: – Дорогая, ты бы просто возненавидела службу при дворе. И ты слишком много болтаешь; придворные должны быть спокойными и не слишком разговорчивыми. Но я обещаю, как уже обещала ранее, что использую все свое влияние, дабы обеспечить тебе место, как только у меня появится хотя бы малейшая надежда, что ты не запятнаешь честь нашей семьи.

– Но я не болтлива! – восклицаю я. – И умею хранить секреты, ты никогда не узнаешь, что Полиньяк рассказал мне о своей сестрице. И, кроме того, тетушка Диана – камер-фрейлина дофины, а она болтает больше моего. Ты сама однажды назвала ее пьяной сорокой, потому что она слишком много говорила.

– Да, бедняжка дофина, она так же любит христианские муки, как и сама королева, – загадочно произносит мама.

– И ты даже не можешь представить себе, насколько это низко и по-лакейски, – добавляет Таисия. – Мадам Виктория никогда не закрывает рот, когда ест, и она чавкает за столом, как… как… как какое-то животное, наверное. Хотя, признаться, я не видела, как едят животные.

– Дорогая моя, нельзя так говорить о королевских дочерях, – пеняет Таисии ее супруг Монбаре, который, глубоко задумавшись, стоит в углу у окна и смотрит на двор. – Именно подобные разговоры и препятствуют нашему продвижению при дворе. Служить королевской семье – значит служить нашему народу. Мы уже много об этом говорили, и тем не менее ты продолжаешь упорствовать в своих заблуждениях.

Таисия одаривает супруга мимолетным взглядом и возвращается к шитью.

– А мне кажется, что здесь лучше будет смотреться голубой, но я сделаю, как вы советуете, матушка. – Таисия никогда не жаловалась на свой брак, но однажды она назвала своего супруга белкой, потому что он всегда куда-то карабкается, и высшее общество не исключение. Хотя Таисия теперь графиня де Монбаре, она никому и никогда не позволяет забыть, что она из рода де Майи.

– Съешь орешек, – говорю я Монбаре и начинаю смеяться собственной шутке.

– В этой комнате нет орехов, мадам, – холодно кланяясь, отвечает он. – Быть может, вы хотели сказать, сливу?

– А мне кажется, что прислуживать довольно весело, – не соглашаюсь я, отворачиваясь от Монбаре и вновь валясь на диван. – Все ж лучше, чем старый скучный Париж. Или чем ошиваться при дворе, не имея денег даже для того, чтобы играть в карты или давать ужины.

– А мне кажется, драгоценная моя Марианна, – спокойно говорит матушка, открывая свою шкатулочку с шитьем, расправляет нить и прищуривается, чтобы вдеть ее в игольное ушко, – что ты из тех людей, которые редко бывают довольны своим положением. Ты привыкла считать, что на тарелке у соседа пирожное намного вкуснее, чем на твоей собственной. Если бы ты служила при дворе, я уверена, что мы бы бесконечно слушали твои жалобы.

– Неправда! Я люблю все пирожные! И я была бы счастлива, если бы оказалась при дворе. Но я не прислуживаю… и скоро умру… уверяю вас, просто умру!.. от скуки.

– От скуки не умирают, – мягко возражает матушка. – И повторяю еще раз: сядь прямо, поправь чепец, у тебя распадется прическа.

– Нет, от скуки все-таки умирают!

– Кто умер?

– Я абсолютно уверена, что кто-то умер! – неуверенно произношу я, но тут меня отвлекает громкий стук у окна.

– Голубь, дорогая мадам, – говорит несносный супруг Таисии. – Он неловко распластался на брусчатке, с одной стороны из-за угла к нему направляется кот, а с другой – посудомойка. И кто победит, спрашиваю я? Вне всякого сомнения, мы увидим его сегодня на нашем столе.

День тянется бесконечно.

– Мне скучно, скучно, скучно, – вновь повторяю я, ни к кому в особенности не обращаясь. – Только Полиньяк вчера приходил нас навестить. Рассказал, что его сестрицу застали, когда она целовалась с их поваром!

– Не распускай сплетни, дорогая.

Я вздыхаю.

– Наверное, в воскресенье я отправлюсь с тобой и с Таисией в Версаль, но что я там буду делать, понятия не имею. Интересно, а милорд Мельфорт там будет? – Мельфорт еще один из моих воздыхателей; он хоть и англичанин, но от него почти не воняет.

– Будет, милая, – отвечает мать. – Ты напомнила мне, что принц де Конти дает большой ужин в среду, чтобы отпраздновать победу и возвращение домой герцога де Ришелье. Мне сказали, что и ты приглашена.

– Матушка! Как вы могли забыть об этом? О такой важной новости! Уже в среду! – осеняет меня. – Матушка, мне нечего надеть! Нечего! Таисия…

– Больше ничего одалживать не буду. Нет! В особенности после случая с подставкой для яйца, – недовольно поджимает губы Таисия.

Несмотря на то, что я намного привлекательнее Таисии – у сестры довольно некрасивый подбородок и слишком близко посаженные глаза, – иногда я ей завидую. Ее супруг, конечно, скучный карлик, но тем не менее у него денег мешок и ей никогда не приходится беспокоиться о том, что бы надеть. Временами кажется, что весь мир против меня.

– Так нечестно, нечестно, нечестно, – причитаю я.

– А зачем граф приглашает Марианну? – резко спрашивает Монбаре.

Я перестаю негодовать – а и правда, зачем? Принц де Конти – родственник короля, Ришелье – один из влиятельнейших мужчин при дворе. А теперь он герой Франции, потому что завоевал какой-то остров или что-то такое.

– Наша драгоценная Марианна – очаровательная женщина, украшение любого стола, – говорит мать, но слова ее звучат скорее как предупреждение, чем как комплимент. Она с довольным видом завязывает на нитке узелок и разглаживает гобелен изящной, унизанной перстнями ручкой. – Разве нужны еще какие-либо причины?

– Я должен настоять, мадам, – говорит Монбаре, оставляя свой наблюдательный пост у окна и кланяясь матушке, – чтобы вы использовали все свое влияние и положение и добились приглашения для меня. А что? Герцог де Ришелье – один из моих преданных поклонников! Он…

– Вы хотите сказать, что вы – один из преданных поклонников герцога, а не наоборот? – вмешивается Таисия.

– Знаете, он тоже является моим поклонником. Однажды в прошлом году он…

– Матушка, мне нечего надеть! – стою я на своем.

– Конечно же, тебе есть в чем идти. В желтом шелковом платье. Я посмотрю, что можно сделать, – отвечает мама Монбаре, не поднимая головы от шитья.

И тут меня осеняет второй раз:

– Матушка! Но у меня нет достаточно широких обручей! Таисия…

– Нет.

– Таисия, дай своей сестре обручи, которые она хочет, – спокойно уговаривает мама. – По крайней мере, на них она ничего не прольет.

– Она найдет, как их испортить, – мрачно бормочет Таисия.

– Но я уже надевала желтое платье в прошлый раз, когда была в Версале! – протестую я.

– Если бы вместо того, чтобы жаловаться и валяться на диване, дорогая моя, ты занялась полезным делом, могла бы вышить на юбке целый цветник или же украсила бы чем-нибудь корсаж.

– Но я…

– В желтом, – решительно заявляет матушка, поднимая руку и призывая к тишине. – Шутки в сторону! Покой этих недель в Париже, когда мы с Таисией не будем заняты при дворе, не должен омрачаться твоим постоянным нытьем и болтовней. Тебе почти двадцать четыре, но ты ведешь себя как девочка-подросток. Ступай, разыщи Мари, пусть принесет еще синих ниток.

Я тащусь по лестнице на кухню, но обнаруживаю, что мать сама отослала Мари на рынок. Я не возвращаюсь в салон, а поднимаюсь наверх, в свою спальню, чтобы поразмыслить над своей скучной жизнью. Моя кровать слишком высока, чтобы падать с разбегу, поэтому я уныло взбираюсь на нее. Этим летом, кажется, все мужчины из Парижа сражаются на британских морских рубежах, или готовятся сражаться с британцами дома, или собрались при дворе с одними мыслями о войне, а в театре идут только итальянские оперы, что меня ужасно сбивает с толку.

Я радуюсь мысли о том, что на следующей неделе состоится обед. Поехать в Версаль будет весело, хотя мне и придется делить постель с сестрой. Таисия любит перед сном поесть в постели, так что вся постель потом в крошках и такое чувство, что во сне нас окружают вши.

Ужин у принца Конти будет ужасно роскошным. И пригласили меня, а не Таисию, не моего скучного зятя! Я увижу своего отца, тетушку Диану и Гортензию и, быть может, встречу своего супруга; он написал, что возвращается, но я не помню дату, которую он указал. Возможно, я увижу принца де Варена, и мы возобновим нашу дружбу. И конечно, там будет Полиньяк, и шевалье де Бисси, который был очень внимателен, когда мы познакомились в марте прошлого года у герцогини Орлеанской за карточным столиком.

Я никогда не изменяла супругу (матушка очень строга в этих вопросах), но мне нравится флиртовать и слушать нежные слова, которые шепчут на ушко, и ловить мужские взгляды, со щенячьей преданностью отвечающие на мою улыбку. И, разумеется, подарки, хотя кажется, что у меня уже достаточно лент, носовых платков и маленьких пузырьков с духами, – их мне хватит до конца жизни.

Как-то раз я позволила Полиньяку поцеловать меня в щеку и за это получила зимнюю муфту из иссиня-черного соболя. Интересно, что бы он подарил мне, если бы я позволила ему поцеловать себя в губы или потрогать корсет? К сожалению, есть граница, которую нужно переступать, когда хочешь больше подарков, но мать непреклонна – не позволяет мне ее пересекать. Она грозит, что, если услышит хотя бы намек на неверность, меня отправят в деревню так быстро, что экипаж перевернется.

Мама часто говорит: разбитую чашку не склеишь. И, несмотря на то, что есть люди, которые хотят положить готовое яйцо назад в скорлупу, правда ли, что омлет – лучшее из того, что можно приготовить из яиц?

Глава пятьдесят четвертая

– Сидеть, сидеть, сидеть, бесконечно сидеть. Мне нужно поднять ноги вверх, ты же не возражаешь, милая? – Тетушка Диана садится в одно из кресел, а ноги кладет на соседнее, сбросив свои крошечные туфельки на высоких каблуках, и с облегчением крутит пальцами ног. Поднимается едва уловимый запах мягкого сыра, и одна из служанок почтительно размахивает над ногами большим надушенным платком.

Отец моей тетушки Дианы – кузен моего отца, графа де Майи-Рубемпре, но я называю ее тетушкой. Я облегченно вздыхаю, что ее сестра Гортензия, маркиза де Флавакур, к нам не присоединилась. Гортензия обожает Таисию, но даже не пытается скрыть своего недовольства моими манерами. Говорят, что в юности Гортензия была настоящей красавицей, как и ее сестра Марианна, моя тезка, на которую я похожа как две капли воды! Тетушка Диана, бедняжка, никогда красавицей не была, но я люблю ее больше всех – она единственная, кто никогда не жалуется, что я слишком много болтаю.

Мы в покоях Дианы в Версале, и служанка накрывает нам вкусный ужин: макароны с говяжьим соусом. С тетушкой Дианой не нужно быть настороже, ее считают глуповатой, но я думаю, что она милая и добродушная.

– Я так рада, что завтра мы вместе будем присутствовать на ужине у Конти, – говорит она, накручивая на вилку макароны.

Их ужасно трудно есть: макароны, подобные крошечным белым личинкам, соскальзывают с моей вилки. Хорошо, что с нами за столом не присутствуют мужчины, когда я роняю макароны себе на платье. Слава Богу, что жакет у меня коричневого цвета, думаю я, промокая пятно салфеткой.

– По приказу Ришелье. Он сказал, что хочет познакомиться с той юной дамой, которая как две капли воды похожа на Марианну. И такая же красавица.

– Но я уже знакома с ним. Уверена, что нас представляли друг другу, когда я выходила замуж за Анри.

– Он – важная персона, понимаешь, а такие не всегда помнят тех, кого им представляют. К тому же свадьба твоя была шесть лет назад. Я уверена, что он даже не помнит всех своих любовниц. – Тетушка Диана хихикает и рассказывает мне историю о приеме, который устроил герцог, пригласив двадцать девять женщин, всех своих любовниц. Усадил их за огромный круглый стол. – Я, конечно, сама там не присутствовала… это происходило в Тулузе, но если бы это происходило в Версале…

Я хихикаю.

– А как ты думаешь: я похожа на твою сестру Марианну? – интересуюсь я. Есть в жизни вещи, которых никогда не бывает слишком много, например котят, фруктов в сахаре и, конечно, уверений в том, что ты красавица.

– Ты очень мне ее напоминаешь, хотя ты намного милее и смешливее – на мой скромный взгляд, эти черты только подчеркивают твою красоту. Но она была так красива, как и ты, милая моя, что летом 1742 года в нее влюбился сам король. – В голосе тетушки Дианы слышится тоска, она задумчиво потягивает вино. – Помню, стоял 1742 год, потому что в этот год рухнул в парке гигантский дуб, который, говорят, рос еще при Карле Великом!

– Какая романтическая история! Лето 42-го года! – вздыхаю я.

Диана качает головой и осторожно собирает вилкой макароны.

– Тогда мы были такие молодые… все мы: король, Марианна, все. Четырнадцать лет! Как быстро летит время.

– Тетушка Диана, как ты думаешь, если ребенка называют в честь кого-то, он становится на него похож?

– Не думаю. – Тетушка Диана озадаченно хмурится. – Это не имело бы смысла, разве нет? Только подумай обо всех знакомых Людовика. Но, с другой стороны, ты – вылитая Марианна.

Мы молча смотрим друг на друга.

– А теперь, милая моя, расскажи мне, верны ли все эти слухи о твоих любовниках. Этот Полиньяк все еще наведывается к тебе?

– Они не любовники, тетушка! Поклонники!

– М-м-м, поклонники, воздыхатели, обожатели – как их ни назови. Когда я была молодой…

Я тут же перебиваю ее, пока она не свернула на извилистую тропку своих воспоминаний. Хотя мы обе любим поболтать, сейчас мне интересно то, что касается лично меня.

– Да, Полиньяк продолжает наведываться, а еще принц де Варен. Вполне симпатичный. И шевалье де Бисси, хотя временами он ставит меня в тупик: постоянно говорит о своем языке, рассуждает о том, что он им умеет. Но что можно еще делать с языком, кроме как разговаривать?

– А ты, тетушка, – продолжаю я, когда тарелки убирают и приносят блюдо с клубникой, – какие сплетни ты слышала? О дофине? Мама уверяет, что при дворе дофины царит скука, но я уверена, что там обязательно что-то происходит.

– Знаешь, они, к сожалению, правы, как бы мне ни хотелось в этом признаваться, поскольку дофина истово придерживается традиций. Ее супруг все еще предан ей и навещает каждый день, но больше всего ценится не его ум и умение вести беседу. И, разумеется, они очень близки с принцессами – еще одно семейство скучных юных дам. Почти такие же скучные, как и твои родители, м-м-м, быть может, мне и не стоит такое говорить, но я хочу, чтобы это воспринималось как комплимент. Ну, не то чтобы и впрямь комплимент, скорее замечание, но зато правдивое…

– А что скажешь о маркизе? – интересуюсь я, потому что ни одна придворная история не будет полной без рассказа о могущественной маркизе и ее деяниях.

Мама и Таисия отказываются о ней говорить из преданности к своим госпожам. Они называют ее рыбным паштетом в вазе – довольно любопытное прозвище, значение которого мне никто не потрудился объяснить. Она теперь стала герцогиней, но, как это ни странно, все по-прежнему называют ее маркизой.

– Двор гудит, едва с ума не сходит, судача о новоприобретенном благочестии маркизы. Она все еще наносит румяна, но употребляет меньше мяса, всегда носит чепец и явно бóльшую часть дня проводит на коленях, – но стоит на коленях в церкви, а не в спальне. Все гадают, насколько эта набожность притворна. Быть может, это очередная ее роль? Я слышала, что большинство считает, что все это не притворство. Что со смертью ее маленькой доченьки… – Тетушка Диана вздыхает, не договорив фразу. – С каждым может случиться. Никто не знает, на все воля Божья… я что-то давно не видела твоего супруга! С прошлого апреля? Или еще раньше?

– А вы полагаете, ее набожность настоящая? – Я упорно возвращаюсь к теме маркизы, подальше от темы детей. Пару лет назад маленькую дочь Дианы, еще одну Марианну, – а была ли она похожа на меня? – укусил щенок и девочка умерла; с тех пор тетушка Диана не выносит лая собак.

– Знаешь, она так много в последнее время вышивает, – задумчиво говорит Диана. – Даже принимает послов, сидя за шитьем. И, как ты знаешь, она теперь прислуживает королеве – исполнилось ее заветное желание, никто никогда не ожидал, что подобное вообще возможно, хотя почему обычная женщина может делить ложе с королем, но не может прислуживать королеве за столом – вопрос очень интересный, можно даже сказать философский. И частью ее нового благочестивого образа является попытка примириться со своим супругом. Папа на этом настаивает, но он отказывается… ее супруг, я имею в виду, а не папа…

– У нее и супруг есть? – удивляюсь я. – Я и не знала, что у нее есть муж!

– Да, конечно, глупышка, она не может быть не замужем! Но он живет в Париже, и они годами не виделись, быть может, десятилетиями. Святой отец желает, чтобы они воссоединились, хотя я точно не знаю почему: многие женщины живут вдали от своих мужей. А что? Я со своим не разговаривала уже несколько лет, с того ужасного инцидента с его свистулькой… м-м-м, не уверена, что все правильно тогда поняла. Многое из того, что касается маркизы, окутано тайной.

– Неужели король до сих пор ее любит? – удивляюсь я.

– О да, он любит ее, но… как друга, а не как… ну, ты уже дама замужняя, знаешь, что я имею в виду. Но много лет ходят слухи, и никто правды не знает. Маркиза получает все, что пожелает, и, честно говоря, она довольно приятная дама.

– Мама говорит, что она рыба в масле. Я хочу сказать, рыбный паштет в вазе. Это какая-то бессмыслица, разве нет?

– Твоя матушка привыкла судить обо всем поверхностно, – отвечает Диана. – Откровенно говоря, мне кажется, что она довольно грустна; не твоя матушка, милая моя, а маркиза: что у нее осталось? Лишь воспоминания о страсти короля?

Поговаривают, что сама тетушка Диана когда-то тоже была любовницей короля. Смешно представить! Она же толстая и некрасивая, как медведь.

– А твоя сестра Марианна когда-нибудь встречала маркизу?

– Не думаю, – нахмурилась Диана. – Конечно, мы знали о ней… мы раньше называли ее прекрасной маленькой серной из леса и никогда не предполагали, что… – Она вздыхает и выглядит постаревшей.

– Тетушка, – произношу я своим самым невинным голоском, который творит чудеса с воздыхателями, но почти не действует на стареющих тетушек, – ты не одолжишь мне для завтрашнего ужина свое оранжевое шелковое платье?

Как было бы хорошо, если бы мужчины носили такие же платья, как мы! Тогда я могла бы без счета выманивать у воздыхателей красивую одежду. Тетушка Диана намного крупнее меня, но у мамы такие искусные служанки, что к среде подгонят на меня любой наряд.

– Ах, милая моя, я уже одолжила его графине де Шилеруа, она на сносях, невероятно поправилась. Она клялась, что ей нечего надеть к Пасси. Она обещала вернуть платье, но сомневаюсь, что когда-нибудь еще увижу его. Давай-ка посмотрим… а что скажешь о розовом с серебром? О! Отличная идея. Это любимое платье Марианны, только спину и рукава немного переделали. Я почти его не ношу; оно мне слишком узко.

– О да! Это было бы великолепно! И розовый – мой любимый цвет! Ну, после голубого. И оранжевого. – Желтый я совсем не люблю.

– Тюф! – зовет тетушка Диана, и со стоящего в углу кресла встает маленькая встревоженная женщина. – Найди это платье. И принеси сюда.

– Что найти, мадам?

– Розовое платье с серебром! То, что с серебряным корсажем и пятном от вина на юбке. Ты что, нас не слушала? К которому пришили шлейф.

– Нет, мадам, я не слушала. Вы всегда говорите мне, чтобы я не слушала.

– Ну… я не это имела в виду, – раздраженно отвечает Диана. – Неси платье. А потом подогрей вчерашний сахарный пирог, эта клубника совершенно не сочная.

Глава пятьдесят пятая

Мамина служанка Мария подгоняет по мне розовое платье с серебром, постоянно ворча, что матушка велела ей еще проветрить шкафы, что на коричневом хлопчатобумажном белье проступили пятна от воска, что нужно что-то делать с крысами, которые на прошлой неделе забрались в постельное белье. Она отказывается пришивать на пятно бант, заявляя, что тут она мне не помощница. Говорит, что это просто смешно! Я пришиваю бант сама, несмотря на то, что я терпеть не могу шить. А когда я заканчиваю, бант смотрится очень красиво.

Таисия с матерью оценивающе осматривают меня перед отъездом.

– А что здесь делает этот бант? Пришили, чтобы скрыть пятно? – спрашивает Таисия.

– Да! Никто же никогда не догадается, да?

– Но я догадалась.

Я недоуменно смотрю на нее:

– Да… но ты же пятно не видишь?

– Но я точно знаю, что оно там есть, – равнодушно повторяет она и отворачивается. Даже несмотря на то, что сама Таисия терпеть не может публичные сборища, мне кажется, что она ревнует из-за того, что меня пригласили, а ее нет.

Матушка целует меня в лоб и напоминает, чтобы я много не пила: она обязательно узнает, если я навлеку на себя позор, а если таковое случится – я немедленно отправлюсь назад в Париж. Мгновенно! Даже переодеться не успею.

– Покажи мне свои руки, милая, я должна убедиться, что у тебя чистые ногти.

Мой зять аж позеленел от зависти и предлагает проводить меня до покоев Конти, но я отвечаю ему, что сначала заеду за тетушкой Дианой.

– Не понимаю, – бормочет он, расхаживая по комнате и потрясая шпагой. Монбаре невысокого роста, но чуть выше Таисии, поэтому он носит туфли на толстой подошве, отчего у него странная вихляющая походка. – Я много раз бывал у принца, много-много раз, он часто просит моего совета по вопросам, касающимся польской преемственности.

– Ты хочешь сказать по вопросам, касающимся того, как чистить сапоги? – мягко спрашивает Таисия.

Монбаре холодно ей кланяется и предлагает руку, чтобы сопроводить меня к тетушке Диане.

– О, дорогая! Как ты похожа на мою сестру Марианну! – восклицает тетушка Диана с ноткой удивления в голосе, крепко обнимая меня. – А этот очаровательный бантик у тебя на юбке! Как красиво! Как оригинально!

Тетушка Диана одевается целую вечность, и хотя я очень люблю ее, считаю, что это смешно: неужели она действительно думает, что кому-то есть до нее дело? Ей уже за сорок, и она никогда не была красавицей, даже в молодости. Но когда она заканчивает одеваться, действительно выглядит великолепно в широченном темно-зеленом платье. Волосы уложены плотно к голове тугими колечками, как шерсть у овечки. Сейчас такая мода, но я предпочитаю гирлянду из розовых шелковых розочек, которые нашла вчера в платяном шкафу Таисии.

– К сожалению, ни король, ни маркиза не смогут присутствовать; они небольшой компанией уехали в Бельвю, – замечает Диана, когда мы усаживаемся в портшезы, присланные по этому случаю.

Интересно, а мой воздыхатель Полиньяк будет присутствовать? На этой неделе мы еще не встречались с шевалье де Бисси, хотя он прислал послание, но мне так и не удалось его прочесть: у него слишком мелкий и неразборчивый почерк.

– Значит, вот эта женщина, которая пленила моего племянника! – восклицает принц де Конти, кланяясь Диане и при этом ловко отодвигая ее в сторону. Мне принц никогда не нравился: он еще молод, но сутулится, как старик. И говорит мало. Я не доверяю молчунам – кто знает, какие секреты кроются у них в голове?

– Вашего племянника, сир? – Я делаю реверанс. Я никогда не могу запомнить, кто и с кем состоит в родстве, – один из множества моих недостатков, на которые пеняет мама.

– Луи говорит, что он вами просто ослеплен.

– О, благодарю вас, – отвечаю я, хотя все еще пребываю в растерянности; кажется, что при дворе каждого зовут Луи.

– Так и есть, – произносит герцог де Ришелье, проходя мимо нас, ослепительный в черно-зеленом сюртуке с парчовыми отворотами сантиметров по тридцать.

– Ваша светлость, – говорит Конти, – позвольте вам представить Марианну де Майи, маркизу де Куаслен.

Я неуклюже приседаю перед герцогом, который меня не на шутку пугает.

– Да, мне уже вас представляли, на вашей свадьбе, кажется, – отвечает Ришелье. – Господи, сходство потрясающее. У вас носик чуть крупнее, чем у той, другой, – у нее был идеальный носик, – но общее сходство поражает.

Я нервно трогаю свой нос, переводя взгляд с одного влиятельного мужа на другого.

– А сейчас, дорогая кузина, – негромко произносит Ришелье, беря меня под руку и отводя в угол, – расскажите о себе. Толпа придворных разлетелась перед нами, как стая голубей. О!

– Я родилась в Шатийон, родителей моих вы знаете… только матушку, она – виконтесса де Мелан… была виконтессой до того, как вышла замуж за моего отца, хотя я думаю, что она и до сих пор виконтесса. Несколько лет я жила в Шатийон, но мало что помню. Таисия, это моя сестра, говорит, что она помнит все, но, наверное, врет, я только помню одну из служанок, от которой постоянно воняло, как от мокрого ягненка, даже летом, когда…

Вскоре появляется Конти, поднимает руку, призывая меня замолчать.

– А она довольно разговорчива, да? – говорит Ришелье, лицо его становится под цвет сюртука. Он достает огромный зеленый носовой платок, расшитый золотым кружевом, и промокает лоб. – Похоже, за эти годы со дня свадьбы она ничуть не повзрослела, к сожалению.

– Сир?

– Если позволите подытожить, – говорит Конти, не обращая внимания на мой озадаченный взгляд, – конечно, она из известной семьи, семьи, которую король любит во многих отношениях; очень красива; при этом получила образование в монастыре; замужем, детей нет, супруг ее – ничтожество.

«Ничтожество» – я не ослышалась?

– Господа! – вновь в замешательстве восклицаю я.

– Военный жаргон, дорогая кузина, военный жаргон. Это значит, что маркиз де Куаслен – человек… огромной доблести и мужества. А сейчас прошу меня простить, мадам, вы должны подойти к другим гостям.

Нам с Дианой выпала честь сидеть за главным столом, в компании еще шестидесяти важных гостей. Я оказываюсь между маркизой де Майбуа, которая настолько стара, что мне кажется, что она забыла, как разговаривать, и герцогом д’Эйеном, который сидит в парике, похожем на овечьи колечки тетушки Дианы. Он говорит, что очарован моими глазами, и заявляет, что они бездонные, как голубые озера. Я точно не знаю, что он имеет в виду, но звучит приятно. Огромный стол по всей длине заставлен едой; в центре стола стоят изящные резные сахарные фигурки, выкрашенные в цвет индиго, и греческие сосуды, наполненные различными ликерами.

– Пока сорок тарелок, – шепчет Эйен, наклоняясь прямо к моему уху, – и последует четыре перемены блюд!

По-моему, это самый грандиозный ужин, на котором я когда-либо присутствовала, даже грандиознее, чем свадьба моей сестры в Монбаре. За каждым гостем с каменным лицом стоит лакей, готовый услужить в мгновение ока. Я своему не даю скучать: все самые вкусные блюда от меня далеко, и только я подумала, как бы дотянуться до последнего кусочка жареного горностая, как лакей герцога де Брогли увел его у меня из-под носа. Я отсылаю своего за коровьим выменем в апельсиновом соусе и вкуснейшей оленьей ногой, которую мне удалось высмотреть.

Я замечаю на себе оценивающий взгляд Конти. Я не забываю ему улыбаться, а он время от времени улыбается мне в ответ, обнажая свои пожелтевшие зубы. Принц страшно богат; он мог бы купить мне сотни платьев и даже не заметить этого, но… эх! Не думаю, что я устояла бы, если бы он начал за мной ухаживать. Глаза его почти такие же желтые, как и зубы, а сам он напоминает мне высохшую сосиску. И тут я едва не вскрикиваю в отчаянии, когда вижу, как тетушке Диане подают последний кусочек кровянки в соусе из шалфея.

После пятой перемены блюд со стола убрали и внесли пять одинаковых блюд с рубленым мясом в форме башни, вокруг которых лежит нечто напоминающее густые взбитые сливки. Из угла, где сидят десять виолончелистов, льется приятная музыка. Блюда торжественно водружают на стол, пока виолончели выводят подходящее крещендо.

– Госсек[18] написал как раз для этого случая, – прошептал сидящий справа от меня Эйен.

Конти требует тишины и поднимает свой бокал:

– В честь нашего дорогого друга и национального героя, герцога Ришелье, известного своими подвигами и искусством преодолевать стены, отточенным умением избегать ревнивых мужей и захватывать форты у сегодняшних британцев! В его честь я представляю вам эти «Форты Магон», так элегантно взятые его светлостью.

– Это мой долг и огромная радость – добыть славу нашему народу, которую он так давно заслужил, – тут же отвечает Ришелье, вставая с противоположного конца стола.

По одну сторону от него сидит его дочь, графиня д’Эгмон, по другую – очень красивая графиня де Форкалькье, которую все называют Восхитительной Матильдой.

– Дорогие гости, перед вами точные копии форта Магон, сделанные из рубленого мяса. Форта, который находится на одном из этих маленьких островов на юге Испании. Вокруг них новый соус, который я с гордостью привез в нашу страну, – еще один успешный результат помимо захвата острова. А поскольку этот остров – всего лишь голая скала, соус может стать более весомым вкладом в нашу национальную победу. – Он кивает, словно соглашаясь со своими словами, и продолжает: – Британцы, как всем нам известно, обычные варвары – родители здесь присутствующих, конечно же, исключение, – добавляет он, кивая на герцога де Фитц-Джеймса. – На том острове во время долгих неделей осады не было ни сливок, ни масла. Я повторяю: ни сливочного масла, если кто-то может себе представить подобное. Но мой повар – француз, к тому же гений, и, имея под рукой только растительное масло и яйца, он сотворил этот вкуснейший соус, который вы видите перед собой. Дамы и господа, представляю вам магон-масло.

– А почему бы не назвать его магонез, сир? – предлагает принц де Бово, пребывающий в приподнятом настроении от выпитого вина. – В честь населяющих этот остров? Они капитулировали достойно – в их честь теперь назван соус. Такой же белый и нежный, как их печень!

– А он вкусный? – спрашивает Эйен, когда нам подают порцию. – Восхитительно кремовый и густой. Могу себе представить его с артишоками: волшебно.

Я с сомнением смотрю на свою тарелку. Я не против поесть печенку ягненка, но печень британцев? Я вздрагиваю.

Письмо с письменного стола герцогини де Помпадур

Версальский дворец

30 августа 1756 года

Дорогой Стенвиль!

Никто никогда не радуется началу войны, но в этом случае, я думаю, у нас выбора нет. Захват Пруссией Саксонии – оскорбление, на которое нельзя не обращать внимания. Когда дофина услышала эти новости, тут же поспешила к королю, почти в неглиже. Его Величество испытывает трогательную нежность к юным девицам, поэтому его тронула такая непосредственность. Он пообещал ей, что прусский безумец не останется безнаказанным.

Мы бесконечно благодарны Вам за помощь в подписании договора с австрийцами. Вам и моему дорогому Берни – вам обоим, но если быть честной до конца, со своей стороны я потерпела неудачу – вы внесли более весомые вклады. Конечно, этот договор остается крайне непопулярным во Франции: французы не доверяют австрийцам и испытывают к ним стойкую неприязнь, корнями уходящую в глубину веков. Те, кто не принимал участия в переговорах, больше всех выступают против его подписания: Ришелье называет его договором предателей, а Конти вообще относится к нему как к договору с Дьяволом. Я воспринимаю это как ложку дегтя.

Благодарю за теплые слова в связи с тем, что я получила место у королевы. Огромная честь, но у меня почти нет обязанностей; прислуживаю только по праздничным дням и на больших церемониях. Мы готовимся к отставке Жилетт, герцогини д’Антен, которая прислуживала королеве с тех самых пор, когда последняя прибыла из Польши в 1725 году. Она единственная, кто остался с тех времен, и, несмотря на то, что они большой любви друг к другу не испытывают, отставка фрейлины печалит королеву, напоминая ей о том, как жестоко и быстротечно время.

Но позвольте более не утомлять Вас такими незначительными вопросами. Дорогой Стенвиль, сейчас, когда началась война, я думаю, что Вам лучше всего оставаться в Вене, с нашими новыми союзниками-австрийцами. Мы должны узнать мнение императрицы о союзе между одним из ее сыновей и одной из дочерей Его Величества. Самой младшей, принцессе Луизе, только девятнадцать – еще не слишком стара для него? Боюсь, над нами смеется вся Европа из-за того, что Господь благословил нас… или проклял? таким количеством взрослых незамужних принцесс. Быть может, это и звучит грубо, но мне кажется, что так и есть.

Доброй дороги, дорогой Стенвиль,

Помпадур

Глава пятьдесят шестая

Какой удивительный поворот событий – принц де Конти стал моим лучшим другом! Его любовница, графиня де Буффлер, прислала мне огромный букет гладиолусов, перевязанный нитью мелкого жемчуга, а сам Конти говорит, что мог бы достать для меня приглашение на один из закрытых ужинов с королем. По его словам, в последнее время король печалится из-за войны, и он полагает, что я – и мое удивительное сходство с покойной кузиной Марианной – как раз то, что поможет ему взбодриться.

Ой!

Как приятно было бы дружить с королем! А если бы он стал моим поклонником, подарков было бы не счесть. У маркизы де Помпадур самая красивая коллекция нарядов во Франции, если не в целом мире, и поговаривают, что в городе возвели внушительный особняк только для того, чтобы разместить ее гардероб.

Тетушка Диана искренне рада за меня. Она говорит, что однажды король подарил ее сестре Марианне красивое жемчужное ожерелье, замок и вдобавок титул герцогини.

– И, кроме того, он очень красив, – задумчиво произносит она, – самый красивый мужчина во Франции, если не во всей Европе.

– Да ты что! Он ведь уже старый! – сомневаюсь я. – Ему же почти пятьдесят! Сравнить его, например, с шевалье де Бисси… или даже Полиньяком…

– Тьфу! – решительно плюется Диана. – Я знавала его в юности, и тогда красивее его не было никого, да и сейчас нет!

Мне хочется узнать у нее, неужели слухи правдивы? Те грязные сплетни о ней, ее сестре и короле. Но спросить я не решаюсь.

– Что ж, должна признать, что у него красивые глаза, но кожа уже посеревшая, а на шее родинка, и я слышала, что под париком у него лысина…

– Чушь все это! Он даже париков не носит! Откуда ты все это взяла?

– Маркиза де Бельзанс сказала…

– Александрин – глупая корова, и, кроме того, у нее самой супруг лысый, а ему нет и тридцати!

– Дамы, вы закончили? – проявляет нетерпение принц Конти. Он сидит напротив и пристально наблюдает за нами.

– Закончили что, сир? – учтиво интересуется тетушка Диана.

– Эту… беседу, хотя я даже не уверен, что эту болтовню можно назвать беседой.

– Мы готовы вас слушать, сир, – мягко отвечает тетушка Диана; у нее идеальные манеры, и я считаю ее отличной хозяйкой. – Хотите еще итальянской меренги? Эта вот с мятой, а эта с петрушкой. Ой, кажется, с мятой я доела… или нет? Нет, с мятой зеленая, а я возьму розовую – надеюсь, с малиной.

Конти с мрачным видом берет зеленый шарик, но потом решительно кладет его назад на блюдо.

– Как я уже говорил… – Конти скрестил пальцы и подпер руками подбородок, на его лице появляется лукавое выражение. – Нисколько не сомневаюсь, что король будет очарован нашей прекрасной Марианной.

– Еще бы! – Диана с улыбкой похлопывает меня по руке.

– Однако я заметил, что вы слишком разговорчивы, – произносит он в точности как моя матушка.

– Только тогда, когда есть что сказать, – возражаю я.

– М-м-м, это спорный вопрос! – Конти поглаживает подбородок хрупкими желтыми пальцами. – Заядлые болтуны подобны разбитым кувшинам: из них все вытекает.

– Я хорошо воспитана, сир! – негодую я. – И знаю, когда стоит держать язык за зубами! И даже вчера, когда Таисия спросила меня…

– Вот-вот! Ваш голос! Что случилось с молодыми дамами, скажите на милость? Никому нет дела до ваших чувств. Это вам не сцена, милочка.

– Что за вздор! – восклицает Диана. – У Марианны безупречные манеры.

Конти встает, не скрывая раздражения.

– Довольно… больше не могу… не могу… Пока готовьтесь к небольшому ужину. И постарайтесь помалкивать, потому что, когда вы открываете рот, все сходство улетучивается. Нам следует пореже показывать ваше умение вести беседу… или отсутствие такового.

Он уходит, бормоча себе под нос, что о чем-то жалеет, и хлопает дверью, не дожидаясь дворецкого.

– Как думаешь, что он имел в виду? – удивленно спрашиваю я у тетушки Дианы. – Как у меня может отсутствовать умение вести беседу, если я только то и делаю, что разговариваю? А Полиньяк однажды сказал, что слова мои слаще меда! Если честно, он говорил о губах, но мне кажется, что слова он тоже имел в виду.

– Не знаю, – отвечает тетушка Диана, покачивая головой и вытирая розовые крошки с подбородка. – Он странный человек. Как же я не люблю молчунов! Кто знает, что у них там в голове?

– Вот именно! – Я обнимаю тетушку.

– Как думаешь, это с лимоном или бананом? Ты уже пробовала банан, дитя? Самый удивительный фрукт. И такой же желтый, как лимон. Пока они не перезреют, потом становятся ужасного коричневого цвета.

* * *

Король тепло приветствует меня, говорит, что рад видеть в своем кругу родственницу старинной приятельницы, да еще носящую то же имя. Когда мы встаем из-за стола, он, склонившись над моей ручкой, произносит еще более приятные слова. Маркиза Помпадур, которая присутствует на ужине, тоже тепло приветствует меня. Одета она в платье из струящегося голубого шелка, на голове – крошечный чепец с рюшами. Боже, какая же она элегантная!

После ужина столы расставляют для игры в карты, но поскольку денег у меня нет, остается только наблюдать. Я рада, потому что я всегда плохо запоминаю правила и часто их путаю. Герцог д’Эйен составляет мне компанию и делает комплимент моему изящному носику. На герцоге странный парик – за ушами у него висят локоны.

– Какая жалость! – восклицает король, неожиданно появляясь рядом со мной; герцог д’Эйен мгновенно испаряется. – Такая красивая молодая женщина, как вы, за карточным столом, несомненно, принесет удачу. – Он смотрит на меня с легким изумлением, затем протягивает руку, как будто хочет прикоснуться к моей щеке, но в последний миг отдергивает ее. Все, что говорила тетушка Диана, истинная правда: при неярком свете горящей в углу свечи он довольно красив, а глаза его черные и бездонные, как… как что-то без дна. Колодец, например.

– Милая, вы должны сидеть рядом со мной и приносить мне удачу.

Удачи я не принесла: король проиграл огромную сумму, но на следующий день он присылает мешочек с золотыми луидорами, которые я в тот же вечер могу ставить в брелан[19]. О боже!

Маркиза советует мне, как вести игру, но я все время путаю карты и проигрываю все деньги. Ох! А я весь день заглядывала в торговые палатки у Министерского крыла замка и наконец-то остановилась на наборе гребней для волос, сделанных из морских раковин, – их я собиралась купить на свой выигрыш.

– Полагаю, нам следует поиграть в каваньоль, – говорит маркиза, – чтобы привыкнуть к запутанной манере игры нашей дорогой Марианны. Выбирать номера – в этом, я уверена, даже она не сможет ошибиться. – Все смеются, я тоже смеюсь, хотя и не уверена, в чем именно заключалась шутка.

С того вечера король еще несколько раз приглашает меня на ужин и даже дарит мне подвеску из агата, на которой вырезан корабль. Скоро я замечаю его мечтательный взгляд, как у остальных моих воздыхателей. Тетушка Диана говорит, что я должна, ничуть не медля, дать отставку остальным и вернуть розовую в горошек шаль, которую мне прислал милорд Мельфорт. Я, пусть и нехотя, повинуюсь.

Матушка позволяет мне сшить новое платье, я выбираю шелк ярко-зеленого цвета с желтыми и красными цветочками – очень вызывающее и модное. Король говорит, что в нем я похожа на поле летом, а маркиза говорит, что никогда еще не видела, чтобы отделка до такой степени сочеталась с платьем. Маркиза – самая элегантная женщина во Франции, поэтому комплимент от нее дорогого стоит.

Мой зять, Монбаре, теперь не отходит от меня ни на шаг; я-то думала, что он должен служить в полку, но, по всей видимости, он полагает, что, если будет дожидаться меня, быстрее продвинется по карьерной лестнице. Такое отношение довольно лестно. Тетушка Диана говорит, что я ничем не должна забивать себе голову. А Конти удивляется: возможно ли такое вообще?

Но обо мне действительно заговорили. Обо мне! Как это волнует! Правда, эти разговоры иногда немного задевают:

– Она, конечно же, похожа, но является лишь жалким подобием оригинала.

– О чем думает Конти? Неужели ему неведомо, что в нашем новом мире имя ничего не значит?

– Она хорошенькая, но долго не продержится.

– Говорят, король потерял голову и даже на охоту не поехал… вот уже целую неделю не ездит.

Тетушка Диана уверяет, что король полюбит меня так же сильно, как он любил ее сестру Марианну. Но предупреждает меня, что я должна остерегаться маркизы.

– О, нет-нет, маркиза очень добра ко мне. Она даже показала мне аквариум с золотыми рыбками! Думаю, что мы с ней подружимся. – Вы только представьте: я и маркиза! У нее изысканный вкус и столько нарядов! Если мы подружимся, она сможет одолжить мне свое платье?

– Знаешь, даже если маркиза со всеми добра, она все равно похожа на рыбу, что плавает в толще воды: никогда не знаешь, о чем она думает. Нет, наверное, я неправильно выразилась: рыбы всегда плавают в воде, их иногда даже в этой толще воды не видно, верно? В общем, что я хочу сказать, милая моя: маркизе нельзя доверять.

– Да-а-а? – с сомнением протягиваю я, вспоминая ее приветливую улыбку, огромные серые глаза, в которых, казалось, светилась симпатия.

– Она не любит, когда рядом с королем находятся другие женщины, если только с ее собственного позволения… а король настолько от нее зависим, что она является практически частью его тела. Например, третья нога! Нет, постой, неудачное сравнение. Скорее третья рука, что-то похожее на осьминога, только рук не восемь. Почему, интересно…

– Да, тетушка, – послушно поддакиваю я, хотя сама не слушаю.

В мечтах я представляю себя любовницей короля, рядом с ним… без маркизы. Она ужасно непопулярна во Франции; ее не любят не только моя матушка с сестрой. Весь Париж распевает о ней песни, о ее рыбьем имени, об ужасных вещах, которые она проделывает с торговцами, о том, что она единолично обанкротила Францию. Должно быть, она глупа как пробка, если ее так ненавидят; уверена, меня будут любить больше.

Я могла бы переехать в роскошные покои. Представляю себе лицо Таисии, когда она увидит мои комнаты! Конечно, если мне суждено стать любовницей короля, Монбаре мне покоя не даст, но тогда, надеюсь, я смогу приказать ему уйти, назначу его послом во Францию или куда-то еще.

Я осыпаю Диану вопросами о Марианне, той первой, той, которую король любил так же, как сейчас он начинает влюбляться в меня. Диана рассказывает, что Марианна обожала гвоздики и айву, но больше всего она любила читать. У Дианы несколько сундуков, забитых книгами сестры, и она говорит, что я могу в них порыться и взять то, что придется мне по душе. Меня передергивает – я отклоняю предложение.

– А еще она была веселой и умной. Король любил ее до безумия – как же приятно, когда тебя так любят!

Диана часто грустит, когда говорит о сестрах: в живых остались только они с Гортензией, остальные умерли. Она пытается рассказать мне еще и о своей сестре Полине, но о ней мне слушать неинтересно. Я слышала, что Полина была настоящей уродиной, «зеленой мартышкой» – что бы это ни значило, – и от нее не очень хорошо пахло.

* * *

Конти, негодуя, покидает двор; ему было отказано в командовании королевскими войсками, он должен был удалиться со двора в знак несогласия. Он пришел попрощаться со мной.

– Я должен быть спокоен, мадам, – говорит он тетушке Диане, – оставляя это дело в ваших руках, но у меня нет ни малейшей надежды, что вы сделаете все, что нужно сделать.

– Конти, а вы шутник! – смеется тетушка.

Принц морщится, как будто Диана только что его пощекотала.

– Один совет… – Конти поворачивается ко мне: – Хотя король сейчас заинтригован, он скоро устанет от охоты. Вы должны настоять на главном до того, как… – Здесь он выдерживает паузу, поглаживает свой нос.

– До того, как что? – переспрашиваю я, невольно отмечая, какими желтыми кажутся сегодня его глаза. Как переспевшие лимоны.

Конти закатывает свои лимонные глаза.

– Какая наивность! Наверное, это ценится в самых пресытившихся кругах Ада, но всему же есть предел. Мадам, помогите мне, – молит он Диану.

– По-моему, он имеет в виду… до того, как король уложит тебя в постель, милая.

Ох! Представьте меня в постели с королем! Конечно, до этого я спала только со своим супругом, но это было не слишком приятно, и я задаюсь вопросом: а с королем будет иначе? Однажды Бисси пообещал мне, что в постели с ним даже земля содрогнется, уж не знаю, как занятия любовью можно сравнивать с землетрясением. В прошлом году в Лиссабоне случилось землетрясение, погибли тысячи людей – мне ничуть не по нраву такое сравнение.

– О нет! – качаю я головой. – Матушка никогда такого не позволит. Мне даже не позволяется целоваться со своими воздыхателями, и когда Полиньяк…

– В данном случае ее отношение, вероятно, станет для вас сюрпризом, – таинственно отвечает Конти, и я с изумлением понимаю, что за последние недели матушка ни разу меня не искала, чтобы сделать замечание, отчитать за проступки или предостеречь от внимания короля.

Что ж…

– В последнее время король уже начал уставать от ожидания. Его страсть к охоте поугасла, а вокруг полным-полно юных дам. И сейчас это уже и на охоту не похоже, скорее на зоопарк или банкет… – Конти не договаривает фразу. – Поэтому мы должны быть готовы. – Он удивленно изгибает брови и смотрит на нас, как будто ожидая приглашения. Но мы обе отвечаем ему недоуменным взглядом. Он сердито вздыхает и продолжает: – Мы должны подготовиться и составить план.

– К чему?

– По-моему, он говорит о том, чтобы переспать с королем, милая, – вновь повторяет Диана, похлопывая меня по руке.

– Именно! Но прежде чем вы уступите взаимной страсти, вы должны выдвинуть определенные требования.

– Разумеется! – восклицаю я. – Разумеется! Он уже знает, что я люблю жемчуг, и вчера на концерте я недвусмысленно намекнула, что хотела бы такой же серебряный веер, как у одной из исполнительниц. Совершенно восхитительная вещь.

Конти выглядит озадаченным.

– У нее был серебряный веер: не выкрашенный серебристой краской, а настоящий, сделанный из серебра. Весь-весь серебряный, даже ручка, а сам веер словно из кружева, но тоже кованный из серебра. – Я ищу помощи у Дианы, поскольку, похоже, Конти меня совершенно не понимает. – Кажется, Филипе, если я не ошибаюсь?

– Мадам, смею предложить, что вы должны замахиваться выше.

Ну разумеется!

– Я должна попросить… попросить… замок? – Я смотрю на Диану, ища одобрения, но от Конти одобрения не дождешься.

– Наверное, самое важное – это гарантировать публичное признание, а для этого маркиза, конечно же, должна покинуть Версаль.

– Маркиза? Покинуть Версаль? О нет, она никогда этого не сделает! И я думала, что она… думала, что она не возражает… моя матушка называет ее «жалкой сводницей». И она так мила со мной, вчера она сказала, что я рассеянна и память у меня, как у кролика герцогини де Мирпуа. Я точно не знаю, что имелось в виду, но кроликов я очень люблю.

Конти поднимает голову и хватается за нее пожелтевшей рукой.

– Обычно я ни о чем не жалею, – произносит он, обращаясь к пастушке, изображенной над дверью, – позвольте только заметить: это мерзкое чудовище в юбке, которое унизило весь двор, никогда не станет вашим другом. Вместе с этим… веером… вы должны потребовать ее отставки. Это будет нетрудно: король очарован вами, и всем известно, что он держит ее при дворе по привычке. Даже она это знает.

– Она хорошая женщина, – отвечает Диана, глядя на Конти, который кивает. – Но она стареет, сейчас стала религиозной, не сказать, что очень, но намного религиознее, чем ранее. И, мне кажется, она сама будет рада покинуть двор и счастливо доживать свои дни в монастыре. Ты как думаешь?

– Мне кажется, что к этому стремятся все старухи, – нерешительно произношу я.

Не могу себе представить маркизу в ее элегантных туалетах, безупречных платьях где-то в унылом монастыре. Хотя, быть может, она так же элегантно обставит келью, как свои покои в Версале, привнесет свет в келью обоями с цветочным рисунком, а часовню выкрасит в цвет мяты?

– Отлично сказано, мадам, отлично сказано, – соглашается Конти. – Как заметила мадам де Лорагэ, рыбка уже готова плыть в монастырь. И там, вне всякого сомнения, она обретет счастье и успокоение. А сейчас, перед уходом, я хочу обсудить еще один вопрос. Вот имя одной турчанки, которая предлагает множество наслаждений, и это не турецкие сладости. Она обучает женщин. И результаты восхитительны. Сам я не пробовал, но многие в Париже пробовали. Король привык быть в руках… профессионалок. И его вкусы стали намного утонченными, нежели в былые годы.

Я недоуменно смотрю на него, а потом… Ой! Неожиданно меня осеняет, о чем он говорит. Я хихикаю, Конти поджимает губы. Он встает, роняет на стол маленькую записку.

«Мадам Султана, – написано там витиеватым почерком, – улица Пюи де Л’Эрмит, 75».

– Я удаляюсь, – кланяется Конти на прощание. – Дверь открыта, надеюсь, у вас верные друзья, – он с сомнением смотрит на Диану, – чтобы гарантировать вам безопасность.

Письмо с письменного стола герцогини де Помпадур

Версальский дворец

16 сентября 1756 года

Милый мой Абель!

Дело решенное: мы отправляемся в Фонтенбло позже, чем ожидалось, и эта отсрочка поможет тебе закончить все ремонтные работы во Дворце Принцев до нашего приезда. В Версале все на ушах – вот-вот начнется война: можешь представить себе все эти ревнивые перипетии за должности и командование. И парламент не сплотился за спиной короля, а продолжает искать свою выгоду: теперь требуют, чтобы все законы, которые предлагает и подписывает королевский совет, проходили через них! Они просто ненасытны.

Уверена, до тебя уже дошли слухи, но не обращай на них внимания. Несмотря на то, что семья этой девчонки как опиум или спиртное для короля, но, по-моему, ее единственный козырь – поразительная схожесть с герцогиней де Шатору. Я ничуть не тревожусь. И тебе не советую.

И последнее. Не злись, но твоя непримиримость по-настоящему досаждает. Тебе почти тридцать, и ты подумай, как была бы счастлива наша любимая матушка, если бы у тебя были семья и дети! Скажи, что ты думаешь о мадам де Кадилак? Она недавно овдовела. Очаровательная женщина.

Обязательно встретимся с тобой в Фонтенбло в ноябре. Пожалуйста, убедись, что покои моей доброй подруги Мири располагаются достаточно далеко от графа де Матиньона; его жажда мести из-за ее кроликов лишь нарастает. Похоже, его ничем невозможно успокоить.

Ж.

Глава пятьдесят седьмая

– Я буду Мелани!

– А я Филиппиной! Нет, подожди – Филибертой!

– А быть может, Эглантиной!

– Нет-нет, Эглантина звучит как «скарлатина». Боюсь любых болезней, а при скарлатине горло становится ярко-пурпурным: только представь себе зимнее платье такого насыщенного, темно-пурпурного цвета.

Мы с тетушкой в экипаже направляемся к мадам Султане и выбираем себе вымышленные имена для этого тайного визита. Целое приключение! Диана уверяет, что ей даже любопытно: говорит, что слышала об этом заведении от супруга, но сама там никогда не бывала.

– А какое смешное имя – представь, если бы тебя звали Султаной! Звучит совсем неуважительно, но, наверное, турок не за что уважать, ведь они варвары.

– Диковинное имя, – соглашаюсь я.

– Когда мы с супругом были в Саксонии, встретили женщину по имени Фатима!

– О, Фатти! – Мы заливаемся смехом.

Мадам Султана приветствует нас и украдкой заглядывает в ожидающий нас экипаж, богато украшенный геральдическими символами супруга Дианы. Наверное, следовало оставить экипаж за углом.

– Мне уже давно покровительствуют дамы при дворе, мадам, – говорит она, приветствуя Диану, которая только хихикает, отвлекаясь на пару бархатных наручников на боковом столике.

– Скажите, кто? – интересуюсь я, но женщина только кланяется – как мужчина! – и качает головой.

– Нам вас рекомендовал человек, занимающий очень высокое положение в этом королевстве, – говорю я, чтобы произвести на Султану впечатление важностью своего визита.

Она загадочно улыбается, наклоняет голову.

– Одно из самых высоких.

К большому разочарованию, она совершенно не поражена.

– Скажем прямо, это принц де Конти, – наконец произношу я.

Диана кладет тонкий эластичный кожаный хлыст, слишком маленький для лошади, и накрывает ладонью свою руку.

– Марианна, мы должны быть осмотрительнее.

– А вы, мадам, должно быть, Марианна де Майи де Куаслен? Месье принц де Конти предупредил о вашем приходе.

– Да, – несколько скованно отвечаю я, не зная, стоит признаваться или нет. Уже слишком поздно представляться просто «Мелани».

– Рада знакомству, очень рада. Прошу сюда, мадам де Куаслен. Вам тоже нужен урок, мадам?

– О нет, Диана… я хочу сказать, Филиберта, слишком стара для таких уроков, – отвечаю я Султане, а Диана роняет небольшую цепочку, с обоих концов которой свисают странные серебряные шарики.

– А вы, наверное, мадам герцогиня де Лорагэ? Какая честь с вами познакомиться. – При этом мадам делает глубокий реверанс. – Ваш супруг, мадам, один из моих самых лучших посетителей. Я высоко ценю его – даже после того неприятного инцидента с венгерскими близнецами…

– Ах да, это был несчастный случай, – соглашается Диана, – но он уверял, что они быстро поправились.

– А что произошло? – спрашиваю я с интересом.

– В этом деле осмотрительность ценнее золота, – отвечает Султана своим спокойным, приводящим в ярость голосом, и я решаю, что она совсем не турчанка; ее манера растягивать слова напоминает мне одну мою служанку из Пикардии[20].

Я следую за ней по коридору, увешанному бархатом, и мы не успеваем далеко отойти, как я слышу жужжащий голос Дианы:

– Ах, дорогой мой Эйен! Не ожидала вас здесь встретить! А это кто? Ваш друг? Граф дю Барри?

* * *

Монбаре позеленеет от зависти, думаю я, когда дворецкий провожает меня в очередную дверь. Ходят слухи, что за королевскими покоями всегда располагаются комнаты поменьше, более уединенные, и сегодня я вижу, что это правда. А есть ли за этими уединенными комнатами еще более укромные уголки? Кто-то может решить, что это помещение находится в самом центре покоев, но за ним еще комнаты… когда же это закончится?

От таких мыслей ломит виски, но я совершенно уверена, что нет ничего более уединенного, чем эта уютная маленькая комнатка, завешанная портьерами цвета топленого масла. Как будто живешь внутри солнышка, довольно думаю я, даже несмотря на то, что за окном грязно-желтый октябрь.

– Маленький ужин, – говорит король, когда входит и целует мне руку. – Очень интимный, только мы вдвоем. То, что нужно, чтобы развлечь меня в конце длинного дня. Какой же долгий выдался день! Этот прусский безумец точно знает, как мучить людей, голова просто раскалывается.

Он выжидательно смотрит на меня, но я не знаю точно, чего он от меня хочет. Я знаю одно: Пруссия – это там, где, к несчастью, родилась матушка Полиньяка.

– Мадам, вы позволите мне снять сюртук? Тут слишком жарко.

Я киваю. Я же не могу отказать королю, верно? Волнующее приключение – остаться наедине с королем. Интересно, а он ужинал когда-нибудь вот так наедине с маркизой? Лакей помогает ему снять красивый голубой в полоску сюртук, под которым оказывается кремовая сорочка, расшитая мелкими листьями аканта.

– О! Это листья аканта?

– Да. Вы любите вышивать, дорогая моя?

– О, нет-нет, терпеть не могу. Но моя сестра с матушкой как раз вышивают их на церковных подушечках для дофины. Вот уже три месяца.

– Вот как! А теперь расскажите мне, дорогая моя, как прошел ваш день?

Лакей откупоривает бутылку, король наполняет два бокала.

– Я позавтракала с Таисией, потом ей пришлось уйти, заменить герцогиню де Бриссак рядом с мадам Аделаидой. Потом я немного прогулялась по оранжерее. Матушка говорит, что я полнею и должна больше гулять.

Король смеется:

– Вы заставляете меня смеяться, дорогая моя мадам. Вы как раз и есть тот эликсир, который мне так необходим в это военное время. А на ужин я приготовлю суп из сельдерея. Как же я люблю ужин дома в узком кругу… А вы, дорогая?

Лакей зажигает маленькую печку, и король начинает что-то помешивать в кастрюле.

– Ну… иногда, – нерешительно отвечаю я. – Когда мама с сестрой не прислуживают в Версале, они любят остаться дома и никуда не выходить.

– Да, ваша матушка с сестрой – само воплощение благочестия, – одобрительно говорит король, помешивая содержимое в кастрюльке, добавляя сливки из маленького кувшинчика, потом добавляет бренди. – Дорогая моя, попробуйте вот это.

– М-м-м, я не уверена, что люблю сельдерей.

Он вновь смеется:

– Ваша честность освежает, как и ваша молодость, дорогая. Свежа, как утренняя заря. Мне кажется, что довольно вкусно и мы можем поесть.

Мы садимся за маленький круглый столик, и один-единственный лакей подает нам суп. Король что-то шепчет ему, и из теплого шкафа появляется блюдо, потом лакей исчезает за дверью, спрятанной за панелями. Мне кажется, что я слышу, как в замке проворачивается ключ. Ого! Устрицы!

– О, устриц я люблю! Милорд Мельфорт в прошлом году прислал мне целое ведро. У меня так разболелся живот!

– Эти только успокоят ваш желудок и вашу душу, – уверяет король, выпивая устрицу из раковины, его взгляд встречается с моим взглядом.

Я просто околдована. Он действительно довольно стар, но все еще красив и любит делать мне комплименты.

– Расскажите мне о своих днях в монастыре, дорогая.

Ох!

– Они были ужасно веселыми, все сестры были очень добры, за исключением старой сестры Перпетуа, которая была слепая и очень противная. Ну, не то чтобы полностью слепая, а нос у нее…

– Ясно. А остальные девочки… сколько им было лет? Кто была ваша самая красивая подружка? Расскажите мне о ней.

– Мария-Стефания. Она была настоящей красавицей с огромными голубыми глазами, такими большими, как… как ее глаза. Она была такая веселая, а случалось, когда мы должны были спать, она прыгала на наших кроватях.

– Ничего себе! Прыгала на кроватях других девочек, вы говорите? Как неожиданно! И как реагировали ее маленькие жертвы? Они давали отпор?

– О да! Мы били ее подушками, а потом били друг друга… наверное, это можно назвать боем подушками, а однажды…

Король слушает мою болтовню, смотрит на меня своим тяжелым взглядом, подливая мне вина, когда бокал мой пустеет. Он чудесный слушатель. Вы только представьте: мне наливает вино сам король! Дождаться не могу, чтобы рассказать все матушке, хотя она может и не одобрить; она же предупреждала меня: никогда, никогда не пить на людях после того, что произошло на моей свадьбе.

Но люди часто меня недооценивают. Или переоценивают?

После того как мы завершаем ужин, король приглашает меня посидеть рядом с ним на маленьком диванчике у камина и нежно распускает мои волосы. Глаза его становятся глубже, черные, как чернила, хотя иногда, конечно, могут быть и синими… неужели он будет прикасаться к моим волосам?

– Сходство поразительное, просто поразительное. – В голосе его слышится грусть вперемешку с удивлением, приправленная вином. – Раньше ее волосы сияли, как… отливали золотом… Вы очень красива, дорогая моя, очень красива. – Он наклоняется ближе, я инстинктивно откидываюсь назад.

– Да, благодарю… э… – Я уклоняюсь от его рук, которые неожиданно становятся слишком настойчивыми в моих волосах. Я не должна забывать совет Конти и тот перечень требований, который он назвал. – Я… я должна… огласить список.

– У вас есть список? – Голос короля исполнен скуки и изумления.

– Есть. – Король жадно следит за моими руками, когда я из корсета достаю маленькую записку. Я даже не потрудилась ее переписать. На бумаге все еще печать Конти. – Я должна… попросить определенные вещи, прежде чем позволить вам, ах…

Ох! Все очень странно, и внезапно я не могу найти слов. Значит, вот оно каково, быть косноязычным! Как будто язык мой к нёбу прилип. Я, открыв рот, смотрю, как король берет у меня список и читает:

«Отставка маркизы де Помпадур

Публичное признание

Место при дворе королевы

Серебряный верх в персидском стиле»

– Веер, а не верх, – поспешно поправляю я. Этот пункт я дописала сама в список, составленный Конти.

– В персидском стиле… а это что означает?

– Как кружево, но из серебра. Не выкрашенный серебром, а кованный из серебра, но настолько изящный, что похож на кружево. У одной из танцовщиц, персиянки, был такой, и я…

– Понятно. – Повисает молчание. – И этим вы тоже напоминаете мне Марианну, – наконец произносит он и сухо усмехается. – Ту, другую.

– А это хорошо? Она была очень красивой, как и я. Все говорят…

– Мне не все в ней нравилось. Она всегда чего-то требовала, а это бывало утомительно. – Король комкает записку и ловко бросает ее в камин.

Ох!

– Дорогая моя, – хриплым голосом произносит он, разворачивая меня и обхватывая мое лицо руками. – Вы так красивы. Так красивы. Когда я рядом с вами, опять чувствую себя молодым.

– А вы и так не старый, – вежливо возражаю я. – Отец мой почти ваш ровесник, но он выглядит старым… а вы старым не кажетесь, может быть, чуть-чуть…

– М-м-м. Не говорите о своей семье. Какая прелесть! Немного помолчите… – Он наклоняется и тут же меня целует. В губы! – Будет у вас серебряный веер.

О боже! Я хочу спросить об остальном, но он уже целует меня продолжительным, нежным и настойчивым поцелуем. Он медленно отстраняется и щекочет мне шею, по всему моему телу пробегает дрожь удовольствия. Я тону в его объятиях, а мой список дотла сгорает в камине.

Письмо с письменного стола герцогини де Помпадур

Версальский дворец

4 октября 1756 года

Драгоценная моя Клодин!

Как я рада получить твое последнее письмо – я не получала от тебя вестей вот уже почти восемь месяцев. Да еще каких новостей! О том, что ты решила уйти в монастырь! На подобный шаг решаются многие овдовевшие дамы, и я рада, что ты избрала монастырь в Пуасси, где мы провели свое детство. Сейчас там матушкой настоятельницей моя тетушка. Невероятно просто, что сестра Севера до сих пор жива и в добром здравии!

Какие удивительные годы детства мы провели в этом монастыре. Ты помнишь нашу птичку Честера? Как мы о нем заботились? Как он был нам дорог! Когда имеешь немного – ценишь всякие мелочи. Сейчас у меня десятки птичек, включая удивительного тукана из Бразилии, но их песни никогда не сравнятся с песнями нашего любимого Честера. Как же молоды мы были тогда и как сейчас постарели!

Благодарю, что поинтересовалась моими обязанностями фрейлины у королевы. Они совершенно не обременительны. Я прислуживаю только по праздничным дням и во время церемоний. В прошлом месяце я достала для нее ноготь святого Сосипатра[21], за что получила искреннюю благодарность. Она истинная христианка, которой в жизни выпало множество страданий, и теперь мы обе матери, которые потеряли своих детей, – самые несчастные из матерей.

Желаю тебе удачи в твоем стремлении, милая моя Клодин. Тут недавно герцогиня де Тремойль решила уйти в монастырь, но через пять дней вернулась, жалуясь на холод и отсутствие горячего шоколада по утрам. Все смеялись; здесь кажется, что все должно быть обращено в шутку.

Напиши, когда будешь передавать свое имущество церкви, – я добавлю денег к твоему вкладу и сделаю пожертвование монастырю – уже давно я не жертвовала церкви. И считай, что твоя просьба касательно твоего племянника удовлетворена. Он будет приписан к полку Субиза.

Навсегда твой друг,

Ж.

Глава пятьдесят восьмая

Министр Аржансон требует аудиенции и уверяет, что прибыл от имени принца Конти, удостовериться, как продвигается наш план.

– Ужасный человек, – шепчет Диана, и я тут же невзлюбила взгляд его глаз под нависшими веками, который не отрывался от моей груди, как будто его притягивали невидимые нити.

– Письма, – говорит он. – Письма – вот что нам необходимо. Подогревайте интерес короля, посылая ему небольшие послания, маленькие billets-doux[22], чтобы даже в те дни, когда он не сможет вас навестить, он постоянно думал о вас.

Я качаю головой.

– У меня руки ужасно сводит судорогой, – отвечаю я. – И я не сильна в написании писем, кроме того, я уверена, что король с большей радостью переспит со мной, чем станет читать письма. Нам так весело вместе, прошлой ночью…

Аржансон морщится и перебивает:

– Драгоценнейшая мадам, вы должны научиться укрощать свой язык. Вероятно, вам следует прислушаться к более знающим людям, чем герцогиня де Лорагэ.

– Но тетушка Диана самая милая и рассудительная женщина в целом мире!

– Вероятно, вам следует прочесть «Энциклопедию» и узнать значение слова «рассудительный», – сухо отвечает Аржансон. – Хоть издание запретили, я могу достать для вас экземпляр.

Меня передергивает. Читать я не люблю почти так же сильно, как писать. И сколько томов в этом чудовищном издании? О нет. Нет.

А Аржансон продолжает давать советы:

– Принимайте ухаживания короля, не перечьте старухе и сообщайте нам обо всех подробностях. Не пытайтесь блистать остроумием, используйте свои другие… таланты, и у вас все получится. А я буду держать Конти в курсе того, как продвигается наше дельце.

– А почему мне нельзя блистать остроумием? – надменно спрашиваю я. – Я очень умна и могла бы блеснуть. Я остроумна, как… остроумна, как любой француз-мужчина.

Аржансон, кажется, не слушает меня и откланивается, больше не сказав ни слова.

* * *

Сейчас я почти каждый день провожу с королем, но, к сожалению, и маркиза тоже. Король регулярно навещает ее, и она присутствует во время всех развлечений по вечерам.

Но он говорит, что любит меня, уверяет, что я намного красивее, чем она. А еще король очень заинтригован теми штучками, о которых я узнала у мадам Султаны, и заставляет меня бесконечно повторять и показывать то, чему я там научилась. Я рассказываю ему о зеркальном потолке, о бесконечных пуховых перинах, пахнущих пачулями; о маркизе де Трибувиль, которого я дважды там встречала; о блюдах с огурцами на каждом прикроватном столике; удивительных хлыстах и шариках, а также чернокожей женщине, чье тело было полностью покрыто маслом.

А еще я подробно рассказываю королю о своем гардеробе – я люблю поговорить о моде, и однажды он предлагает мне надеть платье тетушки Дианы, розовое с серебром, то самое, которое раньше принадлежало ее сестре Марианне. Я с радостью беру у тетушки платье, но, когда он видит меня в нем, у него становится такое лицо, как будто перед ним призрак. Стоит прекрасный осенний день, мы прогуливаемся по саду, медленно бредем по аллеям, усаженным желтеющими тисами. Король рассказывает мне о телескопе и о том, что он называет «чудесами бескрайней сини».

– И Лакайль, и Галилей, и возможность существования Урана…

Я понятия не имею, о чем он говорит, как будто он разговаривает по-гречески. Но мне нравится прогуливаться с ним по саду, кивать в ответ на низкие поклоны придворных, которых мы встречаем на пути. Я громко приветствую знакомых, чтобы все видели, что я прогуливаюсь с королем. Мы гуляем еще немного, и король, кажется, становится все печальнее и печальнее. Мы возвращаемся на террасу, выходящую на Большой Канал, солнце клонится к горизонту.

– Правы философы, которые говорят: нет ничего более смертного, чем прошлое. Смертного, милая моя, смертного, – повторяет он шепотом, и я замечаю, как на его глаза наворачиваются слезы. Ничего себе! Я и не знала, что мужчины умеют плакать! – Такая тонкая грань между призраком и воспоминанием.

– Но я же живая, – со смехом отвечаю я. Иногда, когда я нервничаю или не понимаю, о чем он говорит, полезно засмеяться или немного покраснеть.

Король опять вздыхает, потом гладит меня по щеке, но лицо его все еще печально, когда он вновь признается мне, что я для него единственное утешение.

* * *

Я спрашиваю короля, когда же уедет маркиза; он отвечает: скоро, скоро, скоро, потом щекочет мою шею и просит помолчать, чтобы он мог испить мою красоту до дна.

Маркиза по-прежнему добра ко мне, даже делает комплимент моему серебряному вееру. А я в замешательстве: неужели она не понимает, что король любит меня, а сама она скоро уедет? Но Диана успокаивает: маркиза всегда так себя ведет – она добра со всеми, – и эту ее странность никто не в силах понять.

– А мне кажется, что это очень мило, – с сомнением произношу я.

– Мило, – соглашается Диана. – У маркизы доброе сердце, хотя с годами оно тоже очерствело. Когда она только приехала в Версаль, она хотела, чтобы ее все любили, чем очень напомнила мне мою сестру Луизу. Однако ей пришлось измениться, ибо здесь доброта не в чести. Не знаю почему, если честно, никто… но я все равно считаю, что у нее добрая душа. Я искренне верю в то, что ей будет лучше вдали от двора, а не просто говорю так, чтобы осуществить наш план.

– Я тоже так считаю! – обрадовавшись, восклицаю я. – И король согласен, обещает, что она скоро уедет, сразу после Нового года.

Но однажды вечером я получаю подтверждение того, что маркиза, как бы она ни изображала доброту, мне не друг. На самом деле она мой враг.

Она устроила вечер шарад, женщины играли против мужчин. Сначала маркиза показывает сцену из мифа об Икаре, используя портрет Людовика XIV – «короля-солнце» – и красивую аллюзию на полет. Герцог де Дюра угадывает «высокомерие», и все аплодируют его догадливости.

Я намерена тоже блистать и заставить короля смотреть на меня с таким же восхищением, но когда я раскрываю клочок бумаги и вижу написанное задание, сердце мое ухает вниз. Нет! Должно быть, она все это специально подстроила. Дала мне самое сложное задание. Как мне с ним справиться?

Я в отчаянии оглядываюсь.

– Милая моя, не расстраивайтесь, вы намного сообразительнее, чем полагаете, – снисходительно произносит король, с довольным видом глядя на меня. Я заливаюсь краской стыда: уроки Султаны не прошли даром.

– Просим вас, милая Марианна, – любезно произносит маркиза. – У вас получится. Вы же очень умны, только прячете свой ум в ракушке, как черепаха прячет свою красоту. – На маркизе платье бледно-серого цвета, мягкая нижняя юбка розового цвета расшита цветочками мирта. По-моему, я ни разу не видела, чтобы она дважды надевала одно и то же платье.

Я кусаю губы. Иногда она так мила, что это сбивает с толку. Что ж, выбора нет, только в омут с головой. Я поднимаю палец.

– Одно слово! – ликующе восклицает король.

Как такое возможно? Я же женщина, а не… Наконец я издаю короткое «мяу», скорее от досады.

– Без слов! – кричит маркиз де Гонто, но на него тут же шикает король.

– Кошка! Кошка, милая моя, вы просто превосходны, просто превосходны, – говорит он, а я смеюсь и делаю реверанс.

– Ну, это не кошка, а котенок, но благодарю.

– Отлично, дорогая, отлично.

– Честно говоря, творческая интерпретация. – Маркиза улыбается мне, а я смеюсь ей в ответ, внезапно чувствуя себя уверенно. Думала загнать меня в угол? Но я показала, кто я есть!

На следующий день мой триумф лишь упрочивается. Мы играем в брелан, это очень трудная игра, но после нескольких уроков тетушки Дианы я вполне уверена в своих способностях. Нужно запомнить, что мне нужны три одинаковые карты. Или четыре? Но карты улыбаются мне, как будто помогают играть против маркизы.

– Ха! – радостно восклицаю я. – У меня полно королей! – И показываю свои карты королю, тот улыбается мне и подтверждает, что так и есть.

– Идеальный выбор, – медленно произносит маркиза, удивленно изгибая свою красивую бровь.

Иногда, глядя на нее, я испытываю такое чувство, что смотрю на картину, а не на живую женщину. Она все еще очень красива, и тогда мне приходится напоминать себе, что я тоже красавица. И я, а не она, похожа на Марианну, которую король очень сильно любил.

– Лучший! – радостно повторяю я.

Мне не дают покоя больно ранящие слова Аржансона. Я очень умна!

– У меня на руках короли! Одни короли! – вновь повторяю я и знаю, что этот разговор завтра будет обсуждать весь двор, и Аржансон узнает, как ошибался на мой счет. Я так же умна, как и Вольтер!

Маркиза разыгрывает свои карты – жалкая двойка и четверка, – негромко смеется и говорит:

– Ничуть не боялась, что проиграю эту игру.

Я с видом победительницы швыряю карты на стол и опять хихикаю:

– Одни короли!

Я несусь в покои Дианы, чтобы все ей рассказать; она соглашается, что еще никогда не слышала такой остроумной шутки.

– Ой, ты преувеличиваешь, тетушка, – довольно отвечаю я, падая на диван.

– Сегодня король к тебе не пришел. А он пришлет за тобой позже? – несколько встревоженно интересуется тетушка Диана.

– Нет, он говорит, что для него это неподходящий день месяца.

– Что он этим хотел сказать?

– Не знаю… я просто предположила…

Мы непонимающе смотрим друг на друга.

Глава пятьдесят девятая

Я провожу с королем почти каждую ночь, и вскоре он начинает останавливаться в моих покоях перед охотой, хотя обычно в это время он наносил визиты маркизе.

Двор гудит, а я только торжествующе улыбаюсь.

– Интересный поворот! Воздерживается от того, чтобы в обед поплескаться с Рыбкой.

– Знаете, как говорят, кровь берет свое! А она бледное подобие…

– Лично я думаю, что герцогиня де Шатору – нет благословения ее душе – была бы оскорблена сравнением с этой глупой маленькой девчонкой.

Король ищет моего совета касательно событий в Силезии, потому что все при дворе говорят только о войне. Если честно, мне это неинтересно: Силезия – какое ужасное название, но Аржансон говорит, что я должна посоветовать королю усилить войска вдоль восточного берега Эльбы.

– Вы должны усилить войска у Альбы, – отвечаю я, поглаживая его по голове. – Я имею в виду Эльбы. На западном… нет, восточном берегу…

– А почему ты так думаешь, милая моя? – уточняет он, его веки подрагивают от удовольствия. Мы находимся в салоне тетушки Дианы; у нее очень уютные покои рядом с залами для официальных приемов, и мы часто устраиваем там свидания. Диана говорит, что ничуть не возражает, и, кроме того, на этой неделе она прислуживает дофине. Король лежит на диване, устроив голову у меня на коленях. – Почему ты советуешь усилить наши войска вдоль Эльбы?

– Потому что войска нужно усиливать.

– Верно. Ах, как приятно. Проворные пальчики… – произносит он отстраненным голосом. Он качает головой, как будто пытаясь прояснить мысли. Я продолжаю свои нежные поглаживания. – Но ты не думаешь, милая моя, что пруссаки догадаются, что мы затеяли?

– Об этом не беспокойтесь, – отвечаю я, пробегая пальчиками по его парику, осторожно, чтобы не запутать хвост.

– Почему?

– Потому что, если войска усилить, они будут сильными.

– Ах, милая моя, твоя простота требует, чтобы я поставил печать своего одобрения.

Я целую его в лоб. Мне нравится король. Он внимательный, намного внимательнее моего супруга: король за одну ночь может заниматься любовью не один раз, в то время как Анри хочет этим заниматься только тогда, когда не выпьет на обед вина, и даже в этом случае заканчивает не так, как, мне кажется, он должен заканчивать… Неужели я начинаю влюбляться?

* * *

Новости о моем все возрастающем влиянии распространяются быстро, и фон Штаремберг, австрийский посол, ищет со мной личной аудиенции.

– О! Какая честь, какая честь! – восклицаю я, выпроваживая Таисию с Монбаре.

В последнее время Монбаре старательно не отходит от меня ни на шаг и, не прекращая, делает комплименты моей красоте и уму. Мне кажется, что теперь он мне даже стал нравиться. Когда ему велят удалиться, Монбаре зеленеет от злости и начинает протестовать, уверяя Штаремберга, что он мое доверенное лицо и поэтому может остаться.

Штаремберг один раз наклоняет голову, давая понять, что все услышал, а потом указывает на дверь, и Монбаре нехотя удаляется, вернее, его уводит Таисия.

– А вы, мадам, – посол кланяется, повернувшись к Диане, – вы не могли бы нас оставить?

– Нет! Диана может остаться! – восклицаю я. – Она моя близкая подруга.

– Вот как! Какое счастье, должно быть, иметь близкого друга, хотя я плохо себе представляю, что означает это выражение. Ошибка перевода, вне всякого сомнения, поскольку у меня недостаточный запас французских слов. Но я настаиваю, мадам; я хочу остаться наедине.

Диана нехотя встает.

– Завтра я прислуживаю дофине, но в четверг вы должны пойти со мной к Александрине; она дает обед в честь своей новой невестки, хотя девочка уже вернулась назад в монастырь. По-моему, это всего лишь предлог устроить прием.

Штаремберг усаживается, взмахнув фалдами длинного сюртука, и смотрит на меня своими маленькими лисьими глазками. На нем сюртук из плотной шерсти, расшитый серебристой тесьмой, а его волосы собраны высоко в форме яйца и присыпаны коричневой пудрой – странная прическа.

– Вы пьете кофе? – с сомнением спрашиваю я.

Моя матушка, которая терпеть не может австрийцев из-за того, что брат ее погиб при Деттингене, как-то сказала, что австрийцы пьют какое-то пойло, поэтому я даже не уверена, любят ли они кофе.

– Благодарю вас, благодарю, маленькую чашечку, – отвечает он, потом угощается большим куском сахара, изящно отставив в сторону крошечный мизинчик с золотым перстнем, украшенным изображением ястреба. – Что ж, Великолепная Астинь[23], – произносит он, помешивая ложечкой кофе, как будто играя на миниатюрном музыкальном инструменте. – Как приятно остаться с вами наедине.

– Астинь? – переспрашиваю я в замешательстве. Разумеется, он знает, что я не говорю по-австрийски.

– Богиня. Считалось, что она самая красивая женщина Персии. Та самая, мадам, с которой вас сравнивают. И могу подтвердить, что эти комплименты не преувеличение.

– Ясно, – вежливо произношу я, хотя ничего мне не ясно. Не понимаю, почему все сравнивают меня с этой персиянкой. И тут меня осеняет страшная догадка: неужели он знает о мадам Султане? Я заливаюсь румянцем.

Штаремберг продолжает улыбаться, но его маленькие глазки остаются серьезными.

– Мадам, если позволите, я перейду сразу к делу. Мне нужно обсудить дело чрезвычайной важности. Вы же знаете подробности нашей войны, верно, мадам?

– Разумеется. Мы воюем, – серьезно заявляю я. – Против наших врагов.

– Наших врагов?

– Да, Австрии и Пруссии.

– М-да… но сейчас Франция и Австрия союзники, объединились против общих врагов, Пруссии и Англии.

– Но Австрия наш враг.

– Не сейчас, мадам, не сейчас. Разумеется, вы слышали о Версальском договоре? Когда наши два государства поклялись действовать заодно?

– Разумеется, месье. Мы же воюем.

– Да, но не с австрийцами.

– Верно, – вежливо отвечаю я. – Но супруг мой в настоящее время в Зальцбурге.

– Вот именно! Видите… – Он умолкает, делает небольшой глоток кофе, потом удивленно поднимает брови: – Моя сиятельная императрица Мария-Тереза хочет знать, есть ли у нее друзья при французском дворе, даже близкие друзья?

– Да? – с сомнением протягиваю я. Не знаю, зачем австрийской императрице здесь друзья; в конечном счете австрийцы же наши враги.

– Нам всем известно, что Его Католическое Величество очень полагается на советы своих друзей-дам – опять-таки, близких друзей, если хотите, – а для императрицы счастье – быть другом своего друга. Мой долг здесь, в Версале, – понять, кто есть друг в прошлом и кто друг в будущем, и удостовериться, что друзья в будущем будут относиться к нам с такой же теплотой, как и друзья в прошлом.

Все эти разговоры о друзьях немного сбивают с толку, я так ему и говорю.

Посол пускается в объяснения, потом закрывает рот и смотрит в свою чашку с кофе, вздыхает, как будто только что в голову ему пришло что-то очень грустное. Он снова помешивает кофе, хотя я точно уверена, что сахар уже давно растворился. Я как раз собираюсь ему об этом сказать, когда он ставит свою чашку на стол.

– Как тут красиво подают кофе! Ручки чашек в новом английском стиле – очень удобно, – говорит он, потом поднимает сахарницу с подноса. – А взгляните на эти волшебные маленькие ножки, гнутые, золотые – как изысканно.

– Да-да! Это подарок вдовы маршала де Мирпуа, из Севра. Севр – это там, где растет фарфор, – объясняю я. Неожиданно мне стали дарить столько подарков, что не счесть! И даже флиртовать не приходится!

– Маршала де Мирпуа? Вот как!

Штаремберг пытается скрыть свое изумление, но у него не слишком хорошо получается. Интересно, что его удивляет? Все хотят со мной дружить, теперь, когда меня любит король, и это совершенно естественное желание.

– А чистый зеленый цвет – просто великолепен! – продолжает он, рассматривая сахарницу. Чем она так его заинтересовала? Наверное, у них там, в Австрии, нет сахарниц? – А изящные мазки – ни с чем не сравнимы. Тончайшие, как струны лиры.

– М-да. По-моему, очень красивая.

– А только взгляните на сияние и блеск, такой яркий, почти как зеленое стекло. А видите этот изгиб… – Мы какое-то время обсуждаем сахарницу, потом Штаремберг встает, извиняется, говорит, что у него легкое несварение от такого идеального кофе.

– О, разумеется. Но, месье, вы ведь хотели спросить меня о чем-то важном?

– Верно, мадам, но я должен поблагодарить вас: вы ответили на все мои вопросы, даже на те, которых я не задавал, – вкрадчиво говорит он и сгибается в очень низком поклоне.

Он откланивается, а я розовею от гордости за свою первую победу на дипломатическом фронте. Я должна найти Аржансона, чтобы опять дать ему понять, как он ошибался на мой счет!

Письмо с письменного стола герцогини де Помпадур

Версальский дворец

24 октября 1756 года

Дорогой Ришелье!

Шлю Вам привет из Бельвю; мне так нравится сельская местность, а местные жители просто очаровательны. Одного из садовников зовут Арман, и я тут же вспомнила Вас, дорогой мой герцог, поскольку Вы получили при крещении именно это имя. Он даже чем-то похож на Вас – так же невысок, как куст.

Я приношу Вам свое сочувствие, что Его Величество отклонило Вашу кандидатуру на должность командующего войсками. Я уверена, что с маршалом д’Эстре мы в надежных руках – такой зрелый, преданный и верный человек, который руководствуется только своим рациональным умом, а не другими частями тела. Кроме того, мы должны не забывать, что в следующем году с января месяца Вы занимаете должность первого камер-юнкера. Несмотря на Ваш успех в Менорке, я верю, что Ваши таланты больше пригодятся здесь, для того чтобы подавать королю свечку или домашние тапочки, чем командовать войсками на поле боя.

Благодарю за новости о маркизе де Куаслен, хотя я думала, что Вы умнее и можете отличать правду от сплетен. Но прошу меня простить! Вы стареете, и, боюсь, когда человек впадает во второе детство, подобные ошибки встречаются сплошь да рядом.

Что ж, я должна заканчивать это послание, чтобы подготовиться к вечерним развлечениям. На сегодня мы организовали шесть карточных столов, и надеюсь, я буду на высоте. Хороший игрок всегда знает, когда вскрывать карты или пропустить ход. Вам ли этого не знать! Вы ведь отличный игрок.

Буду иметь удовольствие видеть Вас вновь в Версале уже на следующей неделе.

Засим остаюсь Вашей верной и преданной слугой,

герцогиня де Помпадур

Глава шестидесятая

Аржансон становится нетерпеливым и настаивает на том, чтобы я отказывала королю в удовольствиях, пока ее окончательно не сошлют. Прошел уже целый месяц, а маркиза все еще здесь.

– И не позволяйте ему щекотать свою шейку, – грубо рычит он, не сводя глаз из-под нависших век с крупной груди Дианы, едва прикрытой огромным белым фишю.

Диана выглядит глуповато.

– Он сам выспрашивал, – одними губами как бы извиняется Диана.

– А теперь прочтите письмо от принца Конти.

Я смотрю на длинные и витиеватые каракули, похожие на паутину, и качаю головой. Аржансон вырывает письмо из рук – почему он так омерзителен? – и читает вслух.

– «И помните, держите свое остроумие при себе и не позволяйте гладить Вас по шее. Требуйте, чтобы он Вас признал. Все должны знать о Вашей любви», – с недовольным видом заканчивает Аржансон. – Вы понимаете? На следующей неделе Конти возвращается ко двору, и мы должны поделиться с ним хорошими новостями.

– Я не хочу с ним встречаться, – угрюмо заявляю я. – Он будет кричать на меня, а я уже не ребенок. Я самая могущественная женщина во Франции, и король любит меня.

– По-моему, вы перепутали эту тончайшую грань между соблазном и любовью, – сухо замечает Аржансон.

В ту ночь король посылает за мной.

– Дорогая! – восклицает он, раскрывая объятия. Я уклоняюсь, чтобы он не успел погладить меня по шее.

– Вы должны признать меня. Все должны знать о нашей любви, – нервно заявляю я, отступая. Я все еще чувствую себя неуверенно в присутствии короля; он очень умный человек, к тому же он король.

– Разумеется! – отвечает он, притягивая меня к себе, и кладет одну руку мне на шею.

– Нет-нет, не сегодня, – протестую я, хотя мне самой хочется броситься к нему в объятия. Мне нравится, как он щекочет и гладит меня, мне нравится, как пахнет его ночная сорочка: гвоздика с мускусом.

– Вам нездоровится?

– Нет-нет… я… я не могу… – вздыхаю я, и король вздыхает в ответ. – Я должна… у меня есть определенные условия… удовлетворить… удовлетворенные условия, – запинаюсь я.

– Я понимаю, понимаю, – вновь вздыхает король. – Вам не понравились серьги с рубинами, которые на прошлой неделе прислал вам Лебель?

– Нет-нет, они прекрасны, идеально подходят к тому платью, которое я надевала на ужин к маркизе де Бельзанс, мое малиновое с маками… – Я умолкаю. Нужно не забывать совет Аржансона. – Но я хочу большего. – О боже! Все это не то, не то! Было бы намного приятнее, если бы король просто понял, что я хочу, и мне не приходилось бы просить.

Я пристально смотрю на него, а он недоуменно смотрит на меня, но такого понимания между нами нет.

– Что ж, вы должны поступать так, как считаете нужным, милая моя. И я буду поступать так, как считаю подобающим, – отвечает король, встает и звонит в колокольчик.

Появляется лакей.

– Позови Лебеля и принеси мой камзол. Я иду прогуляться.

– Ой, вы куда? Я могла бы составить вам компанию. – Я вспоминаю наши романтические прогулки в саду, все эти разговоры о греках и телескопе. У него на глаза наворачиваются слезы. Наверное, он вновь нуждается в утешении.

– Нет-нет. Это не очень удачная мысль. Я пойду один, прогуляюсь по городу, – отвечает он и коротко целует меня в щеку. – Дайте знать, когда будете чувствовать себя менее… – Но фразу так и не заканчивает.

Я остаюсь сидеть на кровати, чувствуя себя опустошенной и глупой. Что теперь говорить Аржансону? Если честно, не хочу видеть эти прищуренные глазки, когда он недовольно смотрит на меня или пожирает глазами мою грудь. Не хочу больше слышать от него нотаций.

После того вечера я несколько дней не вижу короля, он уехал в Бельвю к маркизе, а меня с собой не пригласил.

– Проблемы с водопроводом, – сказал он мне перед отъездом, заглянув в мои покои. – Вам в этом не разобраться, милая моя.

* * *

– Что ж, игра началась, – заявляет Конти, распахивая двери покоев Дианы.

Он кланяется Аржансону, не обращая никакого внимания ни на Монбаре, ни на меня. Конти вернулся ко двору на прошлой неделе, решив, что его неудовольствие уже достаточно обратило на себя внимание. Жаль, что он вернулся, я не хочу больше слушать его нотации.

– Мы должны отдать ей должное, она искусный игрок, очень хитрый, – продолжает Конти, сбивая небольшое кресло.

Ого! Я даже присвистываю от гордости, полагая, что он говорит обо мне. Вскоре, однако, становится ясно, что он имеет в виду маркизу.

– Взгляните на это письмо, предположительно от некого «месье Робера». Мои люди выяснили, кто это, его ждет опала, но он рассчитывает на то, что маркиза продолжит править, как и все остальные глупцы. – Конти достает из кармана письмо, разворачивает его. – Нам всем известно, какой сладострастный интерес испытывает Его Величество, перехватывая письма своих подданных, а это, без всякого сомнения, подослано маркизой, его показал королю Жанель с почты.

– Разве Жанель не на нашей стороне?

– Нет, он не с нами; этот человек, к сожалению, оказался стойким к любым нашим доводам, даже самым убедительным, и деньгам.

Оттого что эти двое не обращают на меня внимания, я начинаю нервничать. И что означает «убедительный довод»? Внезапно у меня появляется дурное предчувствие.

– Позвольте зачитать вслух самые яркие места, – говорит Конти. Он расхаживает по комнате, время от времени пиная предметы на пути, и читает: «Наличие любовницы – это необходимость, мы, французы, можем это принять… Помпадур – прекраснейший пример французского цветка, комплимент для нее…» Так-так-так, еще больше в следующих строках… а вот: «Неприкрытая глупость девчонки, которую они называют Астинь, только унижает величие Франции».

Это я? Я унижаю величие Франции? Как омерзительно. Я открываю рот, чтобы защитить себя, но Аржансон поднимает руку, останавливая меня. Монбаре каменеет, встает рядом со мной, готовый защищать мою честь. Милый, милый Монбаре. Быть может, он станет моим министром войны, вместо мерзкого Аржансона.

– Вы же знаете, как он терпеть не может испытывать конфуз перед своими подданными и чрезмерно беспокоится о том, что они скажут, – говорит Конти Аржансону, который согласно кивает. – Хотя это мало помогает.

– Я знал с самого начала, что план обречен, – говорит Аржансон. – Не следовало мне соглашаться и вмешиваться в это дело, унижаться…

– Достопочтимые месье, – произносит Монбаре, стоя навытяжку рядом с моим креслом. Щелкнув каблуками и положив одну дергающуюся руку мне на плечо, он заявляет: – Мне не нравятся ни пораженческие нотки в вашем голосе, ни то неуважение, которое вы проявляете к моей сестре.

– Кто этот карлик? – раздраженно спрашивает Конти.

– По-моему, зять, – отвечает Аржансон.

– Возле нее так много мудрых советчиков, – замечает Конти, покачивая головой. Он цыкает на Монбаре, тот пятится с каждым шиканьем. Когда ему кажется, что Монбаре уже достаточно близко подошел к двери, он поворачивается к Аржансону и продолжает: – Друг мой, настоящий генерал всегда знает, когда время сдаваться. Он сказал, что она должна уехать до того, как он вернется из Бельвю. Это уже решено.

Неужели они говорят обо мне? Уехать? Куда? Я перевожу взгляд с одного на другого, но на меня никто не смотрит, ко мне никто не обращается.

Аржансон вздыхает.

– У этой женщины выдержка прилипалы. Если бы сейчас на дворе стоял не 1756 год, я бы обвинил ее в колдовстве.

Принц Конти пинает последний стул, останавливается передо мной, учтиво кланяется:

– Мадам де Майи-Куаслен, я должен сообщить вам о желании короля. Его Величество требует, чтобы вы покинули Версаль и вернулись в Париж. По крайней мере, на какое-то время. – Он достает из кармана запечатанный конверт и передает его мне.

Они могут считать меня глупой, но я знаю, что в этом письме. Король велит мне уехать. Это… это…

– Вы поезжайте, несколько месяцев побудьте там, – говорит Конти. Так любезно он еще никогда ко мне не обращался! – У вас все еще есть… э… друзья при дворе, и никто не может предвидеть, что будет.

Я заливаюсь слезами, несусь по коридору, прочь из покоев Дианы. И по пути я слышу, как двор наслаждается моим унижением.

– Пришла, как ребенок, и сбежала, как ребенок.

– Вы имеете в виду шлюха? Не ребенок!

– Я знаю выражение «чудо девяти дней», но «чудо тридцати дней» тоже звучит неплохо, как думаете?

– Она продержалась меньше, чем я успел сносить пару новых домашних тапочек.

По пути в свои покои я налетаю на слугу, который несет огромную корзину свечных огарков. Они рассыпаются вокруг меня на полу, и я падаю – я проиграла. «Он хочет, чтобы я уехала, – думаю я между всхлипами. – Он хочет, чтобы я уехала. Она хочет, чтобы я уехала…» Я знала, что она мой враг, достаточно вспомнить того котенка из шарад. Я продолжаю стенать, пытаюсь подняться, но поскальзываюсь и вновь спотыкаюсь о свечные огарки и падаю, проиграв.

Со мной в Париж в экипаже возвращается и матушка, вытирает мне слезы и баюкает мою голову на своей груди.

– Милая моя, в Париже, вдали от этого мира, тебе будет лучше. Мы с отцом устроили твою поездку к Марии-Стефании в Шатильон. Что ты об этом думаешь?

Я всхлипываю. Уже очень давно я не видела свою подругу. Сама она редко наведывается в Париж. Но нет…

– Я хочу короля, – рыдаю я. – Мне так стыдно. Матушка! Они сказали, что я как ребенок. А Конти сказал, что я унизила величие Франции. Нет, не сам Конти, а какой-то ужасный человек, который написал это письмо, а король его прочел и согласился!

– Ну-ну, дорогая моя, тихо-тихо. Я знаю, что жестокие слова в Версале дело обычное, – отвечает она, баюкая меня в такт движению экипажа. Она крепко обнимает меня, я соплю ей в грудь – иногда быть ребенком очень приятно. – Признаюсь, я даже рада, что ты там больше не живешь.

– Они сказали, что я – чудо тридцати дней, а я даже не знаю, что это означает, – реву я, громко икая.

– Ох, милая моя. Но тебе понравится Шатильон, я напишу своей матушке, чтобы она тебя навестила; быть может, она даже привезет тебе новое зимнее платье – как тебе идея?

– Да, – отвечаю я, вытирая слезы.

На следующей неделе мои слезы полностью высохли, когда доставили подарок – пару туфель и записку от короля, в память о наших днях. А еще дом в подарок. Я в изумлении расправляю плечи. Ничего себе! Мой собственный дом?

Антракт

Герцогиня де Помпадур

1756 год

Иногда я чувствую, что жизнь моя похожа на жизнь одного из ранних христианских святых, столь любимых нашей королевой, и что суть ее – вечная борьба. Мне нет еще и тридцати пяти, но чувствую я себя на пятьдесят. Марианну, это глупое дитя, изгнали в День святой Сесилии, когда я прислуживала королеве во время ее благочестивой мессы. Я размышляла над жизнью этой святой: бесконечные гонения, муки, множественные попытки казнить, весь мир против нее.

Он отослал вещи этой девочки; моя уловка с письмом сработала. Эта хохотушка уехала, но я знаю, что она не исчезнет никогда, сквозь ее облик проступают туманные очертания любовниц будущих лет, мои постоянные спутницы и постоянные угрозы. Я вырезаю «МА» на куске нефрита и думаю о другой Марианне, герцогине де Шатору. Я много лет не вспоминала о ней; даже самые живучие призраки в конце концов исчезают. Вынуждена признать, что за этой глупышкой было интересно наблюдать, смотреть на ее косые пустые голубые глаза, на ее ротик, похожий на розовый бутон. Франни сказала мне, что смотреть на нее – все равно что смотреть на первую Марианну.

Я резко швыряю нефрит в воду, всполошив спокойных рыб.

Я больше так не могу, не могу. Да, без Луи я умру, во многих смыслах, но и жить с дамокловым мечом над головой я больше не в силах. Довольно.

Он приходит ко мне, как всегда приходил. Завтра он уезжает в Фонтенбло, а я пока останусь здесь, отдохну. Он садится на кровать рядом со мной, но я не глажу его по рукам, не успокаиваю, а когда он говорит о своем недовольстве маршалом д’Эстре, который командует войсками, я не утешаю его, не шепчу ласковые слова.

Впервые смотрю на него с чувством сродни холодности. Он – упрямец, даже когда знает, что поступил неправильно; взгляд у него глуповат, голова чуть наклонена. Но я все это уже видела раньше и больше не хочу этого видеть.

Повисает молчание, он вздыхает, дергает себя за парик, разглядывает новый туалетный столик, который я установила у окна.

– Отличный столик, – замечает он. – А что за дерево? Это же не красное дерево.

– Эбеновое, – лаконично отвечаю я. И делаю глубокий реверанс. – Я уеду, Луи. Я уеду. Удалюсь в Бельвю или в монастырь. – Мой голос срывается, и я вспоминаю, как в молодости я заранее готовила подобные сцены. Довольно, на сей раз я не на сцене.

Он качает головой, но молчит.

– Я больше не могу так жить! Не могу. Эти глупые девки, эти заговоры. Вы должны отпустить меня!

Я вижу, что его ошеломила моя холодность, и чувствую, что старое сочувствие возвращается, желание баюкать, успокаивать. Я прикусываю губу сильнее обычного и чувствую привкус вермильона пополам с кровью.

Он встает и прохаживается по комнате, какое-то время смотрит на эбеновый столик у окна.

– Ты столько для меня значишь, – наконец произносит он.

– Я хочу уехать.

– Нет, ты не можешь… ты не можешь… – Он запинается, краснеет, не может продолжать. Вот он, мужчина, который всю жизнь провел, прячась от внешнего мира. Ему очень льстит, что он недоступен. Я знаю его лучше всех, но все равно до конца его не знаю и, быть может, никогда не узнаю.

Мы какое-то время замираем в молчании, я задерживаю дыхание. Неужели я хочу этого? Я начинаю молча плакать, издавая жалкие и нерешительные всхлипы. Я ищу только покоя. Почему мне не дадут покоя?

Он подходит к постели, притягивает меня к себе, неожиданно настроенный решительно и твердо. Он обнимает меня, и внутри все замирает: как давно я не чувствовала его объятий.

– Любимая моя, ты столько для меня значишь. Ты никогда не уедешь. Никогда. Даю слово.

Я вздыхаю, пытаясь сдержать слезы. Обещание, слова, о которых так давно мечтала, – с годами прогнили.

– Обещаю, – вновь шепчет он и прижимает к себе крепче.

Я отстраняюсь и вытираю глаза.

– Ты обещаешь, Луи, но потом… потом что-то… кто-то… заставит тебя передумать.

– Нет, – горячо протестует он. – Нет, я никогда тебя не отпущу, не отошлю. Будь в этом уверена, милая моя. Прошу тебя. Я даю тебе слово.

Обещание, которого я ждала столько лет. Его слова должны успокоить меня, но я им почти не верю. Только беззащитность на его лице придала мне уверенности, и той ночью я хорошо сплю, отчаянно цепляясь за ту часть моей веры в него, которая все еще жива.

Действие VI. Герцогиня

Глава шестьдесят первая

Зима выдалась холодная, лютая, и король с придворными перебрался в Трианон[24] – дворец поменьше, зато более уютный, чем Версаль, да и обогреть его было гораздо легче.

Мы покидаем дворец, сразу ставший печальным и пустынным, словно на Новый год. Одна только мадам Виктория, третья Дочь Франции, остается здесь: она больна. Луи целует меня на прощание и заверяет, что он придет навестить принцессу, а после этого будет всю ночь развлекаться в городе. Я желаю ему всего доброго и напоминаю, что завтра предстоит заседание Государственного совета.

Мы расстались, а за этим последовало жестокое напоминание о том, что соперницы являются не только в человеческом обличье.

Злосчастный безумец, в котором будто воплотилось все наше беспокойное время. Фанатик-одиночка, вбивший себе в голову, что, нанеся удар королю, он сумеет покончить со всеми недугами, терзающими нашу страну.

Дамьен напал на короля под портиком у входа в Мраморный дворец, когда Его Величество покидал Версаль в тот январский день. Он не обнажил голову в присутствии короля, то есть допустил вопиющее нарушение этикета, но, прежде чем гвардейцы успели схватить его… нож прошел сквозь теплый плащ короля как раз против сердца, и Луи, мой милый, обожаемый и грешный Луи, упал на ступени крыльца, а рано наступившие зимние сумерки лишь усилили суету и панику среди придворных.

Нам в Трианон сообщили о покушении на жизнь короля, и все тут же устремились в Версаль. Дорога оказалась забита сплошной чередой карет, ночная тьма все сгущалась, многие выбирались из экипажей и бегом спешили ко дворцу, воображая на ходу, какое благородное зрелище они являют собой, столь красноречиво выражая свое горе.

Быстро стало известно, что король не погиб, однако остается в смертельной опасности из-за кровотечения. Я испытала огромное облегчение, но горе мое от этого не уменьшилось. Мне ничего не нужно, только бы увидеть его, положить ему на лоб свою прохладную ладонь, снимая жар, поцеловать его в губы, силой моей любви врачевать его раны. Но во всем этом мне отказано: заботу о государе взяли на себя члены королевской фамилии. Мне вспоминается Марианна, его первая фаворитка, которая в Меце осталась с больным и забаррикадировала дверь в королевские покои. Здесь же о подобном и помыслить невозможно.

В моих комнатах уже растопили камины, а друзья вперемешку с врагами спешат утешить меня и тайком позлорадствовать. Благодаря своему ремеслу мой милый Кенэ получает доступ к раненому и вследствие этого становится связующей нитью между моими апартаментами и королевскими покоями. Он держит меня в курсе того, как развиваются драматические события.

– Постель, на которую его положили, не застелена: слуги же не предполагали, что король будет ночевать здесь. Срочно необходимы простыни, тогда ему будет удобнее.

Еще через час, проведенный в постоянной тревоге:

– Приехали Дочери Франции – мадам Аделаида и мадам София. Когда они увидели, что отец лежит на голом матрасе без простыней, им стало дурно. Едва сумели привести принцесс в чувство. Да, там ведь все испачкано кровью, – добавляет он, будто случайно вспомнив эту деталь.

Над дворцом сияет луна, а в каждом окне теплятся свечи. Кенэ рассказывает, что в толчее у дверей королевской опочивальни граф де Вивон разорвал на себе камзол, а один из лакеев от горя обезумел.

– Потом явилась королева, лишилась чувств, и ее пришлось уносить оттуда. Мадам Виктория, сама больная, потребовала, чтобы ее отнесли к отцу, но лекари не разрешили, и она тоже лишилась чувств – впрочем, в своей комнате.

Еще через некоторое время:

– Простыни отыскали и постелили, теперь король почивает спокойно. Рана не тяжела, но опасаются, не был ли нож отравлен.

Яд! Комната закружилась у меня перед глазами, потом исчезла вообще. Когда глаза открылись, я лежала на ковре, Николь обмахивала меня веером, а добрая подруга Мири поглаживала мне руку, словно ласкала одного из своих кроликов.

И тут Кенэ приносит самую зловещую новость из всех возможных. Он опускается на колени и берет меня за руку:

– Король попросил позвать своего духовника.

У меня внутри все холодеет – даже сильнее, чем занимающийся за окнами морозный рассвет. Этих-то слов я страшилась более всего. Духовник потребует от короля отринуть все, что связано с его былыми грехами. И Луи будет вынужден отказаться от меня.

– Он упоминал мое имя? – спрашиваю я шепотом.

Кенэ явно в замешательстве, парик у него надет криво и не напудрен, как положено.

– Нет, мадам, ни о чем подобном речь не шла.

Пронеслась ли туча стороной или же это всего лишь отсрочка?

Над переменившимся миром встает бледное январское солнце, и нам сообщают: лекари объявили, что король вне опасности, нож не был отравлен. Зимний плащ из плотной ткани, подбитый лисьим мехом, – мой подарок ему – защитил Луи: нож не проник глубоко в тело, а лишь рассек кожу.

Не теряя времени, приступают к допросу безумца Дамьена.

Множатся слухи о том гнусном порождении тьмы, которое совершило покушение на нашего государя:

– Его подстегнула злоба парламентских[25] деятелей!

– Иезуиты[26] его науськивали!

– Он сказал, чтобы опасались дофина. В высшей степени странно: каких интриг и заговоров можно ожидать от размазни?

– Еще больше огня небесного прольется на тот Содом, который зовется Версалем! Нет-нет, это вовсе не моя мысль. Мне так сказал наш приходской священник.

Дамьен служил у одного члена парламента и часто слышал, как хозяин выказывает недовольство королем. И где-то в глубинах ущербного мозга родилась мысль: устранение короля приведет и к устранению главного препятствия на пути к счастью Франции.

Поскольку опасности для жизни короля, как выяснилось, больше не было, члены августейшей фамилии столпились у его постели, окружив назойливой заботой. Теперь ниточкой, которая связывает меня с центром моей вселенной, погруженной в глубокую меланхолию, становится Франни, благо она входит в свиту мадам Аделаиды.

А Луи за мной не присылает. Ни единого слова не велел он мне передать в те три ужасных дня, когда я странным образом зависла между миром живых и миром мертвых. Я принимаю всех, кто является ко мне с визитом, и на их лицах горит любопытство – не менее заметное, чем щедрый слой румян. Я же не забочусь об изяществе наряда и манер. Всем понятно, каким неустойчивым стало мое положение при дворе, – так зачем делать вид, что скрываешь этот факт от обожающих сплетни придворных, этих стервятников, прикрывающихся голубиным воркованием?

– Ах, милочка, какой вам выпал печальный-печальный день!

– Как, уже три дня? Даже четыре? И ни единого словечка в буквальном смысле! О чем, интересно, он думает? А вы сами-то что думаете об этом?

– Мне достаточно одного взгляда на вашу прическу, чтобы понять, как вы подавлены свалившимся на вас горем.

Каждый день без единой весточки от короля приближает меня к изгнанию. А коль уж меня отправят в изгнание, решаю я, больше в Версаль я не вернусь. Никогда и ни за что, как бы он ни просил, ни умолял.

Ждать пришлось семь дней, исполненных невероятных мук. Обо мне забыли, я канула в Лету, сделалась пустым местом.

– Никогда в жизни не видела я еще человека, столь глубоко погруженного в меланхолию. К тому же небритого, – говорит мне Франни, качая головой и глядя на меня с глубоким сочувствием. – Полагают, что рана на теле уже затянулась, – но не в душе.

Я вполне понимаю, что она хочет сказать: Луи больше всего переживает из-за того, что покушение на него совершил один из подданных. Франни сообщает, что король ежедневно видится со своим духовником. Быть может, мой самый главный соперник – Господь Бог, а также страх смерти и греха. В таком случае прежнее обещание Луи теряет всякую силу.

На седьмой день появляется Машо, и лицо у него траурное, как на похоронах. Он склоняется предо мной, и я тут же отсылаю всех прочь.

– Поверьте, мадам, я не испытываю ни малейшего удовольствия, принося вам такую новость. – Лицо у Машо официально-торжественное, но глаза блестят и бегают, стараясь не встречаться с моими.

Мне казалось, что к такому известию я внутренне готова, но теперь вижу, что ошиблась.

– Самое лучшее, госпожа моя, если бы вы уехали. Именно в этом состоит желание короля. – Машо наносит этот беспощадный удар, не отрывая глаз от своих испачканных манжет: если перестаешь заботиться о своем внешнем виде, это считается признаком искреннего горя. «Машо жалеет меня, – думаю я. – Право, что ждет его здесь без моего покровительства?»

– Благодарю вас, милый друг, – произношу я на удивление ровным голосом. Что ж, пора сомнений миновала. Воля короля объявлена, остается ее исполнить. Я стала обычной подданной, а моя дальнейшая судьба – в руках капризного повелителя. – Благодарю. Я сделаю все необходимые распоряжения.

Некоторое время после ухода Машо я сижу в своем любимом кресле у окна и смотрю на протянувшуюся за цветником тисовую аллею. Высокие деревья сейчас сплошь покрыты снегом. Что ж, таким шагом Луи может укрепить свою популярность, думаю я, наблюдая за стайкой птиц, взмывших из-за кустов. Снова избегнув смерти, он прогоняет ненавистную всем фаворитку. Словно бы вернулся 1744 год и началось все то, что последовало за его болезнью в Меце. Народ горячо одобрит поступок своего короля.

Мне, следовательно, предстоит покинуть этот бездушный дворец, в стенах которого довелось изведать величайшие горести, как и насладиться великими победами. Сбылись худшие мои сны и лучшие из кошмаров. Случилось то, чего я столько лет страшилась. Значит, нужно уезжать.

Я встала и разгладила складки платья. Прикосновение к мягкому бархату убеждает, что я по-прежнему жива и способна чувствовать.

– Николь, скажи Коллену, пусть привезет из города сундуки. Начнем укладывать вещи.

* * *

Вбегает Мири, и при ней нет ни одного кролика.

– Что это ты делаешь? – спрашивает она требовательным тоном.

Я молча смотрю на нее, а тем временем Николь и остальные служанки выносят мои платья. Четыре сундука стоят, жадно разинув пасти, готовые поглотить мое счастье.

– Перестань немедленно!

Николь замирает на месте, прижимая к себе ворох меховых одежд с алой оторочкой. А я опускаюсь на кушетку и начинаю тихонько плакать.

– Жанна, Жанна! – Мири садится рядом, и меня обволакивает теплый запах жимолости. «У меня есть верный друг», – думаю я и рыдаю громче. – Кто остается в выигрыше за карточным столом? – спрашивает меня Мири, сжимая своей миниатюрной ручкой мое запястье.

Я лишь качаю головой, не в силах дать ей ответ.

– Выигрывает лишь тот, кто не встает из-за стола. Если ты уедешь, тебе ни за что не выиграть. Останься – и у тебя сохранится шанс на выигрыш.

Мне вспоминается Марианна, вторая, глупенькая. Ее огромные голубенькие глазки насмешливо смотрели на меня поверх руки с полным набором королей. «У меня одни короли», – так она говорила и в моих снах, и в моих кошмарах. Терпеть не могу карты, но я не раз выигрывала.

– Возможно, ты права, – соглашаюсь я, но голос мой печален и чуть слышен.

– Прекрати укладывать вещи. Уедешь только тогда, когда король сам прикажет тебе, но ни минутой раньше.

– Но ведь Машо…

– Ты не можешь доверять ему.

– Машо – мой др…

– Ни в коей мере. Уж поверь мне. – Она решительно поднимается с кушетки, вынимает из сундука кружевное кремовое платье и швыряет его прямо на паркет. – Прекрати немедленно! Жди, пока король сам скажет тебе, что делать.

Я покоряюсь ей. Меня, словно листок, несет течением, а куда несет – в тихую заводь или к гибельному водопаду – кто знает? Служанки распаковывают вещи, а я припоминаю, как неловко чувствовал себя Машо, как заметно он был смущен, как бегали его глаза, стараясь не встречаться с моими. Стало быть, он мне не друг, несмотря на то, что обязан мне всем, что сейчас имеет. Стоит ли удивляться?

Кенэ соглашается с Мири.

– Лис, мадам, вспомните басню о ли́се. Как-то ему выпало обедать с другими зверями. Стол был накрыт великолепно. И лис убедил всех гостей, будто приближаются враги. Все звери разбежались, а уж лис расправился с блюдами в одиночку, ни крошки не оставил.

– Машо и есть лис, – прошептала Мири. В этот момент явились лакеи, чтобы отвезти обратно в мой городской особняк опустевшие сундуки.

А весточки от короля все нет и нет. Что на деле хуже: изгнание или то забвение, которому он меня предает? Он не покидает своей опочивальни, каждый день запирается в ней с духовником, а вечера проводит с супругой и дочерями.

И вот однажды вечером, когда фрейлины мадам Аделаиды готовятся отбыть вместе с госпожой, король положил руку на плечо Франни.

– Задержитесь немного, – приказал он, а когда они остались одни, Его Величество взял накидку Франни, плотно закутался и в таком виде прошел в мои апартаменты.

Так и не знаю, что заставило его изменить свое первоначальное решение, но стоило мне увидеть его, как все мои тревоги тотчас развеялись. Те немногие дамы, кто был у меня в ту минуту, тоже сразу испарились. Правда, появление короля вынудило их поспешно прощаться, проявляя больше почтительности, нежели они выказывали мне всю предшествующую неделю.

Я не была готова к его визиту: ни румян, ни пудры на лице, волосы сколоты как попало, зато, правда, на мне было свежее платье, на устах – радостная улыбка, а ему большего и не потребовалось.

Передо мной был человек, которого необходимо было починить, зашить его разорванную душу. Я крепко обняла его, и мы молча сидели, пока не догорели свечи и комната не погрузилась во мрак. Я расстегнула его рубашку и погладила то место, куда была нанесена рана. Пальцы пробежали по бинтам – такая маленькая рана, но так близко к сердцу!

Он сжал мою руку и наконец заговорил:

– Милая моя! Драгоценная! Какая невероятная измена! Лекари сказали, что ранение легкое, но все же это ранение. И нанес мне эту рану один из подданных, один из детей моих!

Держа его за руку, я прошептала слова утешения, которые ему так нужно было услышать в ту минуту.

– За что? – вопрошал он горестно. – Зачем? Отчего он возжелал моей смерти?

– Не так! Не ищите благородных целей в деяниях этого человека. Он ведь безумен, его разумом заправляет дьявол! – Я стараюсь убедить короля, да я и сама убеждена, что действия Дамьена диктовались лишь его больными видениями. Неделя жестоких пыток не привела к обнаружению каких-либо иных следов. – Не слушайте своих родных, – твердо говорю я. – Слушайте только меня, милый мой. Выбросьте его из своих мыслей, а подумайте лучше о своем королевстве и о тех подданных, которые любят вас, только не о действиях безумца-одиночки.

Луи нежно целует меня в губы, и, когда он отстраняется, я уже уверена, что он снова принадлежит мне. На следующий день все возвращается на круги своя, и огромный дворец со скрипом возрождается к жизни, в центре которой по-прежнему нахожусь я.

Позднее Кенэ рассказал мне, что лекари поразились быстрому улучшению состояния короля, но меня оно вовсе не удивило. Дружба и любовь – лучшие лекарства. Одна-единственная беседа с добрым другом способна сделать куда больше, чем самое сильное снадобье докторов.

Все случившееся лучше всего предать забвению. Я пригласила Луи на несколько дней в Бельвю и развлекла его тем, что продемонстрировала новый механический стол, установленный в столовой: блюда поступали на него сами прямо с кухни.

– Совершенно не нужны слуги! – воскликнул он в полном восторге. – По крайней мере, в этой комнате. Ни одного постороннего! Даже лакей не требуется, хотя, наверное, кто-то должен помогать поворачивать эту ручку.

Я просияла и протянула ему перо и бумагу.

– Напишите, что вам угодно есть, любовь моя, и мы отправим ваш заказ. А потом немного подождем, пока приедет готовое блюдо.

– Прямо волшебство! – восторгается Луи, покачивая головой. – Вот что такое современный мир! А чего же мне хочется? Чего-нибудь легкого. – Он задумался, глаза затуманились. – Быть может, четверть цыпленка?

– Ну, уж только не четверть, – спешу я вмешаться. – Лучше тогда половинку, а то и целого.

– И то правда, – соглашается Его Величество и радостно царапает пером по бумаге. – Закажу цыпленка с лимоном и розмарином… нет… с полынью? Как ты считаешь, милая?

От Габриэль де Бово-Краон, герцогини де Мирпуа

Гревская площадь, Париж

30 марта 1757 года

Милая Жанна!

Свершилось. Ужасающее зрелище – надеюсь, больше мне такого видеть не придется. Негодяя пытали щипцами и расплавленным свинцом, потом разорвали на части четырьмя лошадьми, а для окончательного четвертования понадобились целых шесть. Бедненькие лошадки! Они, должно быть, очень утомились. На площади было не протолкнуться от народа. Я наблюдала за казнью с группой дам, приглашенных Субизом. Кресла у окна, выходящего на Гревскую площадь, – по двадцать луидоров за место! Все это заняло четыре кошмарных часа. Франни лишилась чувств, а я должна признаться, что по ночам мне снится окровавленное бедро.

Это просто варварство. Конечно же, я понимаю, что особа короля священна, а всякое покушение на нее заслуживает самого сурового наказания, но все же… Сейчас ведь не 1610 год[27], когда в последний раз совершалась такая казнь. Неужели мы ничуть не изменились?

Довольно. Меня весьма смущает тот болезненный интерес, который возбудила во мне вся эта история. Если король спросит обо мне, скажи ему, что я поехала в Париж навестить моего брата Бово. Вчера за ужином все пришли к единому мнению: преступник был фанатиком-одиночкой, отнюдь не связанным с парламентами или с дофином. Да и трудно вообразить интриги, за которыми стоял бы этот толстяк-размазня. Кстати, на ужин подавали божественный сливовый пудинг. Просто удивительно, если учесть, что повар Субиза – англичанин.

Возвращаюсь во вторник.

Крепко тебя целую,

Мири

Глава шестьдесят вторая

Сразу вслед за покушением король пережил короткий всплеск популярности, но эта популярность имела горьковатый привкус, ибо напоминала ему о любви со стороны народа в былые дни – любви, ныне утраченной, как представляется, навсегда. Слишком много скандалов прогремело за эти годы, слишком много было у короля возлюбленных. Слишком много войн и связанных с ними лишений. И слишком многие подданные прозябали в нищете и унижении – искупить все это государю было не под силу. Все началось, когда он презрел клятвы, данные на смертном одре в Меце, и продолжалось по сей день, более десяти лет. Меня тоже во многом винят, конечно, но я привыкла не обращать внимания на ропот толпы, которая станет осуждать меня, что бы я ни делала.

Нынешней весной двор наводнен перевернутыми лилиями, сломанными коронами, непристойными памфлетами, которые появляются во дворце в таком изобилии, словно перья из прохудившегося матраса. В Версаль во множестве поступают анонимные письма. В них говорится, что четвертовать на площади следовало бы самого короля, а Дамьена именуют героем, который действовал во имя Франции. Когда начальник полиции и мои собственные шпионы докладывают мне об этом, я испытываю невольный трепет. Порой кажется, что страна сломя голову мчится по дороге в никуда и зашла уже слишком далеко, чтобы можно было развернуть лошадей.

Аржансон настаивает на том, чтобы короля ознакомили с самыми злобными письмами, – он надеется сделать монарха еще более податливым и управляемым. Я же назначила себя охранителем Людовика – приходится брать на себя еще и эту роль. Я чувствую, что близится время решающей схватки, и парирую наглость Аржансона собственной. Мне приходилось бывать в переделках похуже, но из них я всегда выходила победительницей. Если мои враги не сдаются, придется их уничтожать.

– Королю нет необходимости это видеть, – твердо сказала я, держа в руках ядовитое послание.

– Мой долг состоит в том, чтобы докладывать Его Величеству обо всем, что происходит в королевстве, а сейчас – более чем когда-либо, – напыщенно проговорил Аржансон. Его глаза на секунду задержались на моем декольте, а потом так мгновенно возвратились к лицу, что мне в этом привиделось оскорбление.

При моем появлении он не встал из-за стола, и я села в кресло без приглашения. Мне это напоминает сцену с Морпа много лет назад, белые цветы и откровенное бесстыдство. Говорят, что в своей ссылке в Бурже он коротает время, кропая стишки, – и, возможно, некоторые из таких вот писем.

– Это не только мой долг, но и прямая служебная обязанность, – самодовольно добавляет Аржансон.

Ему кажется, что запугиванием короля он сможет укрепить свое положение и влияние. Мои шпионы доносят, что на прошлой неделе он написал Элизабет и пообещал ей, что скоро они снова будут вместе.

«Да, будете вы вместе, только не так, как вам мечтается», – мрачно думаю я. С неприязнью отмечаю, что его парик чересчур сильно завит, а темный камзол испещрен крупинками пудры. Уже не впервые мне приходит в голову, какой он неприятный человек – что снаружи, что в душе.

– Вы не покажете это письмо Его Величеству.

– Ах, мадам, но ведь я должен это сделать!

– И чем такое вот поможет человеку с мятежным духом? «Подходит время, о король, когда гнев небес прольется… – или пробудится? – на головы…» Не могу разобрать последнее слово, но смысл и так совершенно ясен. Я забираю это письмо.

У Аржансона взлетают вверх брови.

– Вы можете забрать его, мадам, но вам следует знать, что подобных писем еще очень много. Вы не сможете вечно держать Его Величество в неведении. Он ведь не комнатное растение, которое вы готовы поливать и беречь от холода.

«А вот в этом ты неправ», – думаю я, забирая оскорбительное письмо с собой. Направляюсь прямо в королевские покои и прошу папского нунция удалиться. Новости из Рима для меня совсем не так важны, как безраздельное внимание короля.

– Я снова и снова утверждаю, что Аржансон совершенно не заботится о ваших высших интересах, – сказала я королю и показала ему письмо.

– Мне необходимо знать обо всех, не только о том, которое написано одним человеком, – ответил на это Луи. Пока он читал, руки его слегка дрожали. – С чего это небесам обрушиваться на меня? Сколько лжи, сколько ненависти! – Голос его звучит тихо и печально.

На прошлой неделе я осторожно, намеками, убедила его возобновить прогулки в город. Он должен испытывать радость жизни, а Лебель сообщил мне: короля славно развлекает новая девушка, балерина из Оперы.

– Беррье подтвердил, что это письмо – поддельное. – Вот уж не знаю, так это или нет, но суть дела ведь не в этом. – Аржансон готов из кожи вон лезть, лишь бы запугать вас. Право, он мог и сам написать это письмо. Мне он надоел невероятно.

– Мне известно, что ты, любимая, относишься к нему с неодобрением, и это невыразимо огорчает меня. – Луи вздохнул. В последнее время мы с ним обсуждали это уже много раз. – Но нам ведь необходимы такие опытные люди, как он. Крайне неполитично было бы в военное время отстранять от должности такого видного деятеля.

Я подавила иронический смешок, но не смогла скрыть раздражения в голосе:

– Не такой уж он великий деятель. Вспомните, ведь это мы с вами организовали союз с Австрией. Помогали нам только Берни и Стенвиль. Аржансона в этом деле было не видать, как трубочиста в сумерках. Он нам не нужен.

– Но он мой друг.

– Совсем он вам не друг! Лис. Хитрый лис.

Луи тяжело вздохнул и, все еще сомневаясь, уставился на свои ногти. Нанесенная ему в сердце рана лишь усилила природную нерешительность.

– Вы не можете допускать в свое окружение людей, которые желают вам зла. Хоть кинжал, хоть письмо – неужели вы не видите, что это одно и то же оружие тех, кто желает подорвать вашу власть?

Еще немного усилий, и король прозревает. Аржансон покидает двор, сопровождаемый Машо. Машо-то знал, что дни его сочтены, – с той минуты, когда король пришел в мои апартаменты, – поэтому он удаляется без протестов. Аржансон садится в карету и приказывает ехать в его поместья в Турени, чтобы пребывать в полной безвестности и давать себе твердые клятвы, что он еще вернется. Я решила, что Элизабет может соединиться там со своим возлюбленным. Право, это будет ему отличным наказанием.

Гранат с буквой «А» и топаз с буквой «М» присоединяются к своим братцам и сестрицам на дне большого аквариума. Мне думается, за последнее время им там стало уже тесновато. Печально гляжу на простой камешек с буквой «Д», обозначающей Дамьена.

От Луи-Франсуа-Армана де Виньеро дю Плесси, герцога де Ришелье

Брунсвик, Нижняя Саксония

2 октября 1757 года

Глубокоуважаемая маркиза!

Будь я сейчас в Версале, то стал бы убеждать Вас – и убеждать решительно, – в том, что сомневаться в мудрости решений короля равносильно государственной измене. Ладно, не будем умножать еще и этим грехом внушительный список Ваших ошибок и пагубных заблуждений. Если уж Его Величество решили, что я должен заменить Вашего драгоценного маршала д’Эстре[28], таланты которого Вы переоценили, то Вам остается лишь склониться перед его волей. Война и государственная мудрость – это две области, в которые женщинам не надлежит вмешиваться ни при каких обстоятельствах.

На фронте ходит анекдот, который, я не сомневаюсь, Вас позабавит: враг наш, король Фридрих Прусский, назвал в Вашу честь одну из своих собак. Шелудивую сучку, к тому же явную дворнягу, без какой-либо родословной. Хотя пруссаки и враги нам, я все же считаю их народом развитым и культурным.

Мне пора ложиться почивать. На моих плечах – заботы о славе Франции, и я уверен, что Вы не пожелаете отвлекать меня от воинских обязанностей и мешать моей грядущей славе.

Засим остаюсь Вашим нижайшим и покорнейшим слугой,

Ришелье

От Этьена-Франсуа де Стенвиля, графа де Стенвиля

Вена, Австрия

28 февраля 1758 года

Дражайшая моя маркиза!

С величайшей радостью получил я Ваше письмо и весть о моем возвращении во Францию. Назначение на пост министра иностранных дел для меня – большая честь, и я совершенно уверен, что мы вместе сумеем достойно провести Францию и ее короля через испытания нынешней войны. Полагаю, что неудобства, сопряженные с интригами моей кузины Розалии, безвозвратно ушли в прошлое и не омрачат моих взаимоотношений с Его Величеством.

Летом я буду на пути домой. Вам я привезу подарок от самой императрицы – великолепной работы письменный стол. Императрица очень высоко отзывается о Вас и весьма ценит Ваши советы. Думаю, это очень кстати, ибо Вы – две самые могущественные женщины Европы.

Как я понимаю, союз с Австрией до сих пор очень непопулярен во Франции, и все же я убежден, что неминуемая победа над Англией и Пруссией покажет всякому простому человеку мудрость заключенного договора. К слову сказать, меня неприятно поразило назначение герцога де Ришелье вместо маршала д’Эстре. Вести с фронта приходят самые тревожные. Мои источники сообщают, что этот человек принимает взятки от Фридриха Прусского! Ведет незаконные переговоры о мире с британцами! Поощряет мародерство и насилие над мирным населением, словно мы какие-то венгры!

Он – человек, лишенный нравственных понятий, озабоченный лишь собственным возвышением и, если позволить себе подобное выражение, удовлетворением своей похоти. Будем надеяться, что недавние безобразия, им учиненные, отвратят от герцога милость Его Величества, хотя, боюсь, герцог похож на прыгучую ядовитую жабу: сколько его ни гони, он всегда ухитряется запрыгнуть назад.

Итак, до июня, дражайшая маркиза.

Стенвиль

Глава шестьдесят третья

Роскошный августовский день. Солнце греет еще по-летнему, легчайший ветерок приятно обдувает лицо, повсюду поют птицы и жужжат стрекозы.

– Алле! – выкрикивает герцог Бургундский, вонзая миниатюрную шпагу в чучело голубя на веревочке. Оно прикреплено к палке, которую держит конюший герцога. Старшему сыну дофина скоро исполнится восемь лет, это красивый и очень живой мальчонка.

– Айе, – пытается повторить его младший брат, герцог Беррийский.

Он ковыляет за герцогом Бургундским, а конюший тем временем поднимает палку с привязанным к ней чучелом все выше. К охоте присоединяются два кота, они пытаются в прыжке достать когтями «птичку», которая покачивается в воздухе.

Дальше следует мадам Виктория еще с одним сыном дофина, маленьким герцогом Прованским, которому пока всего три годика. Племянник крепко держит тетушку за руку. Четвертый из братьев еще пребывает в колыбельке, а дофина снова беременна. У Бурбонов никогда еще не было столь многочисленного потомства[29].

Мы прогуливаемся в садах Трианона, лучшем во всем Версале месте для отдыха, куда из дворца можно мигом добраться в карете. Мы с Луи сидим в креслах, поставленных прямо на траву, недалеко от регулярного сада. Ноги короля покоятся на подставленной скамеечке. Лужайка покрыта роскошным ковром зелени и окружена кустарниками и клумбами цветов, специально отобранных благодаря своему аромату: мирта, жасмина, гардении. Близ лужайки поблескивает небольшой пруд, чья голубоватая гладь отражает небесную лазурь и солнечное сияние.

Появляется лакей с блюдом идеально сваренных утиных яиц. Я беру одно и очищаю его для Луи. Малыш герцог Беррийский утрачивает интерес к голубю и ковыляет к нам. Я очищаю яйцо и для него, но принц лишь сдавливает его в пухлой ладошке и отбрасывает прочь. Он спешит к тетушке Виктории, которая в эту минуту утешает герцога Прованского: тот упал и теперь плачет, сидя в траве. Белая кошка с безразличным видом обнюхивает раздавленное яйцо и вспрыгивает на колени к Луи.

Я вижу, что Луи ест с удовольствием и наслаждается тем, что пребывает сейчас в прекрасном саду, в кругу своей семьи. Я улыбаюсь ему.

– А помните, – говорю я, подбирая кусочек скорлупы, – как я, впервые попав в Версаль, разбивала яйца просто о край тарелки?

– Как же, как же! – смеется он. – А теперь стоит посмотреть, любовь моя, как ты ловко срезаешь верхушку ножом. Безукоризненные манеры! Со стороны можно подумать, что ты – принцесса крови.

– Я попал! – объявляет герцог Бургундский. Личико его раскраснелось от сознания своего триумфа, и он спешит к деду за похвалой. – Вы не видели, но если бы голубь был настоящий, он сейчас был бы мертв.

– Верно, он и в самом деле был бы мертв, месье, – подтверждает воспитатель, герцог де ла Вогюйон, наблюдая за происходящим с почтительного расстояния.

– Весь в деда пошел, – с удовлетворением замечает Луи. – Скоро мы будем рады видеть тебя на наших охотах. – Король ерошит внуку волосы, и мальчик снова убегает, размахивая своей шпагой и слегка прихрамывая.

– Да, вылитый дедушка, – повторяю я, и это действительно так. Юный герцог Бургундский очень похож на деда – и внешне, и по характеру. А вот его младший брат, герцог Беррийский, увы, обещает стать такой же размазней, как и отец. Дофин – человек, склонный к полноте и очень миролюбивый. Из уст в уста то и дело передаются злые шуточки, сравнивающие дофина то с черничным студнем, то с кремом из ежевики.

Луи хмурится, пристально глядя на убегающего внука.

– Он хромает. Надо еще раз послушать, что скажут доктора.

– Не принимайте это так близко к сердцу, – говорю я успокаивающим тоном и одновременно смахиваю с его парика запутавшуюся там осу. Над камзолом, щедро расшитым розами, вьется бабочка: она надеется, что розы настоящие. – Он непоседливый мальчик. Ну, подумаешь, упал со своей деревянной лошадки.

– М-м-м-м. Надеюсь, ты права, как всегда, дорогая моя. А день-то какой чудесный! – Луи откинулся на спинку кресла и поглаживает кошку. Перед прогулкой мы перекусили сыром с персиками в прохладе комнат, выложенных мрамором, а потом предались тихим радостям ласкового теплого дня. Охота на сегодня не планировалась. Несколько собак заболели бешенством, и Луи придется удовольствоваться стрельбой по куропаткам. Попозже – сейчас его егеря готовят мушкеты, а мы пока имеем возможность насладиться миром и тишиной в этом саду.

Я очень дорожу такими часами, позволяющими отвлечься от печальной реальности окружающего мира. Война против Англии и Пруссии продолжается. Наши первые победы затмились серией поражений, и это угрожает тем, что год 1759 может стать одним из худших в памяти французов. Мы сражаемся в наших североамериканских колониях, в Азии, в Африке и, разумеется, поближе к нам самим – в Европе. И повсюду терпим катастрофические поражения.

Я продала правительству некоторые из своих домов – в том числе и любимый мой Бельвю – и присоединилась к тем многочисленным гражданам, которые жертвуют серебро и золото на усиление армии и флота.

В прошлом году Стенвиль (он был тогда удостоен более высокого титула и стал именоваться герцогом де Шуазелем) сменил Берни на посту министра иностранных дел. Сразу же вслед за отставкой Аржансона я отозвала Берни с поста посланника в Венеции и назначила его на освободившееся место, но очень быстро увидела, что его таланты не относятся к области политики. После этого он получил утешительный приз – стал кардиналом.

Когда правительство возглавил Стенвиль-Шуазель, я твердо уверилась в том, что мы сумеем повернуть ход войны в свою пользу. Он отличный министр, очень умный и хитрый. Есть у него и враги: он полон решимости реформировать церковь и прозорливо ищет пути к компромиссу с Парижским парламентом. Те дни, когда парламент безоговорочно повиновался своему королю, ушли в прошлое, и их не воротишь. Я все больше и больше привыкаю полагаться на Шуазеля и чувствую, как груз забот обо всем королевстве уже не так сильно давит на мои плечи.

Я очищаю еще одно яйцо для Луи. Пока он ест, я наблюдаю за ним, не сводящим глаз с играющих мальчуганов. Как он ими гордится и сколько радости они ему доставляют! Мадам Виктория – миленькая глупенькая Виктория – передает все еще плачущего герцога Прованского нянькам и отбирает у конюшего голубя на веревочке. Она покачивает игрушкой перед герцогом Беррийским, давая малышу возможность попробовать свои силы.

– Замечательно, mon petit[30], – слышим мы ее похвалу, когда мальчик вонзает свою шпагу в неподвижную мишень, едва не упав от резкого движения.

– Но я-то попал, когда голубь быстро летал туда-сюда, мне пришлось прыгать вот так! – заявляет старший брат и подпрыгивает, подтверждая свои слова.

– Бедняжка Виктория, – неожиданно вздыхает Луи и печально качает головой.

– М-м-м, – отвечаю я неопределенно.

Мне непонятно, что он имеет в виду, но я ни о чем не расспрашиваю. Ему нравится иметь свои маленькие секреты – что ж, пусть они у него будут. Четыре незамужние Дочери Франции до сих пор живут в Версале. Быть может, существовали какие-то планы выдать их замуж, но планы не осуществились, и теперь четверка образовала нечто вроде двора стареющих ворон во главе с мадам Аделаидой, которой уже без малого тридцать лет. Луи видится с ними каждый день. Его отцовская любовь то вспыхивает, то несколько угасает, но привычный ритуал неизменно соблюдается. И я чувствую, как они постепенно начинают относиться ко мне немного теплее. Совсем немного.

Мадам инфанта[31], старшая дочь короля, некогда бывшая мне откровенным врагом, тоже живет в Версале под каким-то надуманным предлогом, но теперь она стала мне другом. Она надеется, что победа в нынешней войне принесет ей и ее супругу гораздо больше, чем их владения в Парме. Знает она и то, что я со своим влиянием при дворе могу решить ее дальнейшую судьбу.

Два лакея приносят к пруду сделанный из пробки игрушечный кораблик и торжественно устанавливают у самой кромки воды. Оба одновременно отвешивают низкий поклон, когда герцог Бургундский радостно подбегает, чтобы пустить корабль в плавание. Да, хромает он очень заметно. Мальчик сталкивает кораблик в воду и с минуту смотрит на него, потом теряет интерес к этому занятию и возвращается к охоте на чучело голубя.

Две уточки в пруду с любопытством скользят по воде к кораблику и описывают вокруг него круги. «Какие они умиротворенные!» – думаю я, с восхищением наблюдая, как к двум уточкам присоединяется третья. Разумеется, под водой они активно гребут лапками, но на поверхности этого не заметишь – только спокойствие и безмятежная гладь воды. Я прихлопнула муху и невольно усмехнулась: что-то объединяет меня с этими уточками. Ведь я веду множество дел, успеваю повсюду, а на поверхности можно заметить лишь мое безмятежно-спокойное лицо.

Старые страхи относительно возможности моего удаления от двора несколько улеглись, но приходится все время быть начеку, постоянно ожидать появления новой соперницы, которая может объявиться в любой момент и бросить мне вызов. В нынешнем году уже были хлопоты: Морфиза, «Маленькая Королева», овдовела и вернулась в Париж. Вскоре она забеременела, и поползли слухи о том, что ребенок зачат от короля. Я быстренько выдала ее замуж за одного из двоюродных братьев дядюшки Нормана, и они вдвоем уехали в Реймс, к месту службы супруга. Я подумывала о том, чтобы побывать на их свадьбе, однако не смогла забыть о нашей встрече в Фонтенбло, когда Морфиза окидывала меня насмешливым взглядом своих прекрасных глаз и выставляла напоказ округлившийся живот. Этого я и сейчас еще не могу забыть.

Лебель помогает мне внимательно присматривать за девицами, которые поселяются в городском домике короля. Время от времени появляются на горизонте и придворные дамы, то одна, то другая. Никому из них не удается продержаться больше трех-четырех недель, за их спиной не маячат могущественные партии. Мой аквариум все пополняется жемчужинами и самоцветами. В прошлом месяце, например, я положила туда еще два камешка с вырезанными моей рукой инициалами.

– Доешь, любовь моя, – говорит Луи и протягивает мне половинку утиного яйца.

Сам он закрывает глаза и поднимает лицо к солнцу, купаясь в его горячих лучах. В такие минуты я смотрю на него и годы словно бы исчезают без следа, я снова вижу того красавца-мужчину, в которого влюбилась без малого пятнадцать лет назад. До сих пор я способна пролить слезы при воспоминаниях о головокружительной бездне, в которую затянула нас обоих вспыхнувшая тогда любовь.

Ну а сейчас… мы больше похожи на пожилую семейную чету. Хотя наши отношения не скреплены брачными обетами, я вполне полагаюсь на нашу любовь и дружбу, на данное им слово. Я по-прежнему боготворю Луи, но и его недостатки стали для меня заметнее. В молодости я была слепа, а теперь-то я хорошо знаю, что он всего лишь человек – робкий, нерешительный, погруженный в свои удовольствия. Я знаю, на что он способен, а на что – нет. Наверное, это и есть любовь.

– Интересно, закончил ли Дюбуа изготовление мушкетов? – обращаюсь я к королю. – Нужно ли мне послать кого-нибудь для проверки?

Луи отрицательно качает головой и берет меня за руку, потом снова откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

– Нет, это не к спеху. Здесь, в этом саду, так чудесно, что мне даже двигаться не хочется.

Я ласково сжимаю его руку и смотрю, как мадам Виктория присела рядом с малышом, герцогом Беррийским, и протянула ему для ознакомления червячка. Она улыбается племяннику, сжимает его в объятиях. В ответ застенчивый, неуклюжий мальчуган сияет, потом вдруг быстро роняет червяка в траву: к ним приближается герцог Бургундский, выставив вперед шпагу, и громко объявляет, что намерен проткнуть эту добычу.

«Я счастлива», – осознаю я. Счастлива. Да, там, в глубине, я отчаянно работаю лапками, но ведь такой жизни я и хочу. Мне хотелось бы вечно сидеть вот так рядом с Луи, в саду, когда наша жизнь начинает клониться к закату. Хочу держать за руку его, окруженного своими родными, своими наследниками, в мире и согласии. Как бы мне хотелось запечатлеть эти мгновения на полотне или в камне, дабы сберечь их вопреки надвигающимся переменам.

Глава шестьдесят четвертая

Лебель отыскал ее в Гренобле, по рекомендации ее сестры. Дочь почтенного буржуа, девушка настаивает на том, чтобы иметь собственный домик в пригороде Парижа, близ королевского охотничьего замка Ла-Мюэтт. Лебель все устроил, не посоветовавшись со мной, и этот факт не идет у меня из головы, причиняя легкое беспокойство.

Меня изо всех сил стараются уверить в том, что эта молодая женщина весьма незаурядна.

– Это ожившая статуя, на голову выше всех прочих женщин! Это Елена, Афродита!

– Ее волосы, черные как вороново крыло, ниспадают до самой земли, что само по себе – выдающееся достижение, если принять во внимание ее рост.

– Я всегда считал, маркиза, что ваш цвет лица великолепен, – по крайней мере, был таким раньше. Но когда я увидел ее кожу… это что-то…

– Она настоящая ама… ама… как там называют воинственных женщин из Бразилии? Аматоры? Амаретты? Нет, амаретто – это же напиток, кажется?

Ее зовут Анна Куппье де Роман. Похоже, что Луи влюбился в нее с такой силой, на какую только способен. Когда у нее родился сын, я была готова исполнить свой долг и подыскать малышу имя, но Лебель сообщил, что король уже нарек его именем Луи-Эме де Бурбон[32].

Эти три слова дают повод к нешуточной тревоге. Ведь Луи никогда особо не интересовался своими бастардами, число коих множится год от году. В прошлом году их родилось двое, в нынешнем – бог знает сколько. Имена всем даю всегда я, а потом определяю их в монастыри или в школы, иногда вместе с матерями, которые вполне удовлетворены полученными небольшими пенсионами и брошками с алмазами.

Но имя, данное этому младенцу – Луи-Эме де Бурбон, – звучит как официальное признание отцовства. Множатся слухи о том, что король намерен узаконить мальчика, что мадемуазель де Роман скоро переедет во дворец и займет мое место – то ли через неделю, то ли к Иванову дню, – что король безумно любит мать и дитя. Говорят, что она называет сына монсеньором, будто он и впрямь законный сын короля, что ее переполняет тщеславие.

– Глупости, – сердито отвечает на это Франни. – Вам же известно, что он никогда не проявлял ни малейшего интереса ни к одному из своих бастардов. Они причиняют ему только беспокойство, да и стоят не так уж дешево.

– Но сейчас все не так. Прежде он никогда сам не нарекал детишек именами. – Не могу унять дрожь с той минуты, как услышала эту новость, которая поразила меня до глубины души. Луи-Эме де Бурбон. Я подумывала назвать его Романом де Гренуйлем, обыграв фамилию матери и название ее родного городка (что значит «лягушка»). Поговаривают о том, что король уже подписал свидетельство о крещении. Надо будет поручить моим людям отыскать и выкрасть этот документ, официально подтверждающий отцовство Луи.

– Да посмотрите, как мало интереса он проявляет к графу де Люку, – продолжает Франни, имея в виду сына Полины де Винтимиль. – Парню уже двадцать, а ему до сих пор из королевских сундуков даже на полк не дали[33]! Кроме того, мне говорили, что она чудовищно заносчива, скоро королю это надоест. Вы-то должны понимать, что ваши два величайших достоинства – гибкость и умение терпеть.

Я весело рассмеялась. Но даже эти правдивые слова не в силах остановить поток сплетен: сегодня мадемуазель де Роман была осчастливлена новым бриллиантовым ожерельем, назавтра король подарил ей карету с шестеркой лошадей. Ее уподобляют Елене Троянской, взахлеб восхищаются ее сказочной фигурой, а уж восторгам по поводу ее изящества и элегантности поистине нет конца.

Элегантность! Дочь мелкого чиновника из глухой провинции! А послушаешь – будто говорят об урожденной герцогине.

Нет, я должна увидеть ее собственными глазами. Мы с Николь едем в моей карете в парижское предместье под предлогом посещения Севрской фарфоровой фабрики и выбора нового кофейного сервиза. Слов нет – сервиз, как всегда, просто божественный. Чашки, тоненькие, как яичная скорлупа, расписаны голубыми ивами в китайском стиле. А после этого – короткая поездка до Булонского леса, где каждый день мадемуазель де Роман являет себя народу и напоказ толпе кормит грудью королевского младенца. Стоит погожий весенний день, и в Булонском лесу не протолкнуться от праздношатающихся бездельников и охотников до развлечений, людей всякого чина и звания. Как раз здесь я сто лет назад встретила ту цыганку-гадалку.

Вскоре Николь возвращается ко мне с известием, что Анна сегодня пребывает под стенами Лонгшанского аббатства. Я старательно закрываю лицо вуалью, и мы спешим по дорожке к монастырю. А вот и мадемуазель де Роман, в которую так влюблен мой Луи, – сидит на травке, окруженная толпой зевак.

Женщина в центре толпы действительно прекрасна, она прямо излучает безмятежное спокойствие. По зеленой весенней траве озером растеклось ее голубое платье, а единственным украшением служит крестик на шейной ленточке. Грудь женщины и младенец целомудренно прикрыты большой кружевной косынкой. Хотя ее легендарные черные волосы аккуратно уложены в прическу, один густой локон, действительно черный как вороново крыло, стекает по спине, чуть-чуть не дотягиваясь до травы.

– Ох! Вылитая мадонна! – восхищенно шепчет Николь, и она совершенно права: эта женщина воистину прекрасна. Белизна ее кожи не уступит моему севрскому фарфору, а черные волосы выгодно смотрятся на этом фоне. И такая молодая – говорят, ей не больше двадцати. Вдвое моложе меня.

– Расступитесь, расступитесь! – повелительно выкрикивает Николь и отталкивает с дороги какого-то человека с сумкой, полной кудахтающих кур. – Дорогу принцессе де Понти!

Мадемуазель де Роман поднимает взор. Хотя Николь объявила о прибытии знатной дамы, она не пытается приподняться и не суетится при нашем приближении. Слишком самоуверенна для дочери мелкого чиновника, с неудовольствием отмечаю я и послушно иду вслед за Николь, стараясь не подходить близко к сопернице.

– С вашего позволения, мадам, – говорит Николь, склоняясь над Анной, и приподнимает кружевную косынку, позволяя увидеть младенца и кусочек снежно-белой груди. – Мы много слышали о красоте вашего сынишки и захотели увидеть своими глазами. Говорят, что это самый красивый малыш во всей Франции.

– Не могу с вами не согласиться, – улыбается Анна. – Но ведь я мать. – Говорит она медленно, голос красивый и хорошо поставленный. Она отнимает младенца от груди и подает его Николь.

– Как его зовут? – самым невинным голоском спрашивает Николь.

– Его имя – Луи-Эме де Бурбон, – отвечает женщина спокойно, но очень твердо. Да и без этого оглушительного имени, подчеркивающего происхождение младенца, сразу видно, что это сын моего Луи. Те же глаза, та же линия подбородка.

Я резко отворачиваюсь: мне невольно вспомнилась Александрина, моя ненаглядная Фанфан, умершая шесть лет тому назад.

Де Роман протягивает руки, чтобы забрать младенца.

– Могу ли я удостоиться представления вашей госпоже? Я слышала, что вы назвали ее принцессой де Понти, для меня будет большой честью познакомиться с такой знатной дамой. – Опять же, речь льется гладко, она сохраняет полное самообладание. Просто королева на зеленом травяном ковре в окружении своих верноподданных.

– К сожалению, у моей госпожи болят зубы, ей трудно говорить, – не задумываясь отвечает Николь.

Де Роман улыбается, несколько иронично, и у меня возникает неприятное ощущение, что она поняла, кто пришел на нее посмотреть. Ах нет, только не это!

Николь догадывается, что я огорчена, и неторопливо ведет меня сквозь толпу к карете. Мы возвращаемся в Версаль, и я, чтобы отвлечься от печальных мыслей, разворачиваю купленный кофейный сервиз. Пробую пальцем тоненькие блюдца, приподнимаю хрупкую фарфоровую чашечку, но белый цвет напоминает мне о коже Анны, а изящные голубые тени ивовых ветвей похожи на жилки на ее шее. Чем, интересно, она добилась такой белизны кожи? Франни, должно быть, остро завидует ей, да и не одна Франни… Я крепко держу чашку в руке, пальцы смыкаются на тонком фарфоре – и вдруг чашка ломается, а острые осколки царапают мою ладонь.

– Ох, мадам! – горестно восклицает Николь. – Ох, мадам… – Она, кажется, хочет добавить еще что-то, но не находит слов. На меня обрушивается горечь этого мира, горечь моей жизни.

На следующий день, когда в мои апартаменты приходит он, я показываю свой новый сервиз. В новом восхитительном платье под цвет весенней листвы я отлично выгляжу, я улыбаюсь, но пронзительная печаль готова, я чувствую, вот-вот раздавить меня.

– Милый, я вчера сама ездила в Севр и отобрала самые лучшие образцы.

Сервиз стоит на светло-голубой скатерти, которая хорошо сочетается с нежными линиями ивовых ветвей. Может быть, надо было и комнату обить по-иному, чтобы гармонировала с сервизом? Покоем дышит эта палитра голубого и белого.

– А что, чашек только семь? – удивляется Луи, берет одну из них и вертит в руках. – И правда, само совершенство. И ручки удобные. Да, так что ты думаешь по поводу предложений Бертена? Как нам на них реагировать? – Он имеет в виду министра финансов и предложение о введении очередного нового налога.

– У одной чашки был крошечный дефект, но я уже заказала вместо нее другую. – Руки у меня в перчатках, которые надежно скрывают перевязку на порезанной ладони. – Я сама заберу ее в следующем месяце. – И снова увижу Анну? Внимательно наблюдаю за Луи. Узнаю привычную упругую походку, частое облизывание губ, проснувшийся интерес к жизни.

В конце прошлого года, так и не уезжая из Версаля, его старшая дочь мадам инфанта подхватила оспу и умерла. Ей было всего тридцать три года, и ее смерть потрясла Луи и погрузила в глубокую депрессию.

Но теперь он, кажется, снова счастлив. Благодаря ей. «Р», – думаю я. Нужно как можно скорее написать на камешке букву Р и опустить его в мой аквариум. На простой гальке – в этой де Роман нет ничего особенного.

Луи ставит чашку на место.

– Наверное, мне надо будет заказать такой же сервиз для моей Аделаиды. Ученый наставник недавно познакомил ее с трудами одного китайского философа – кажется, Конфузия, – и эти книги ее просто захватили. Быть может, ты возьмешь это на себя?

– Разумеется, – пробормотала я.

– Теперь, моя драгоценная, реши, как быть с идеей Бертена, и скажи Шуазелю. Я сегодня вечером отправляюсь в Ла-Мюэтт и проведу там всю ночь в узком мужском кругу. Рошшуар сказал, что там видели кабана-альбиноса, я должен его заполучить.

– Конечно, любовь моя, – снова пробормотала я.

Ла-Мюэтт – там, где живет она. Он уходит, а во мне просыпаются старые страхи. Положение у меня шаткое, в любой момент я могу рухнуть и развалиться на кусочки.

От Жоакена де Берни, кардинала Суассонского

Вик-сюр-Эн, Суассон, Франция

11 сентября 1760 года

Моя дорогая маркиза!

Приношу тысячу благодарностей за Ваше письмо и добрые пожелания. Хотя и невозможно сравнивать Суассон с блеском чудес Версаля, мне он понравился, а готовят здесь на удивление вкусно. Когда стареешь, привыкаешь довольствоваться тем, что не слишком ярко блестит: «К чему земные наслажденья, довольно радостей простых».

Меня беспокоит то, что я слышал о Шуазеле. Уверяю, беспокойство это проистекает не из ревности, я пишу Вам как кардинал, получивший благословение самого Папы Римского. Этот священный долг побуждает меня предупредить Вас о его безбожных мероприятиях. Его усилия по изгнанию иезуитов грозят нанести тяжкий удар по Церкви, и это не может не вселять тревогу. Несомненно, некие реформы необходимы. Здесь, в провинциальной глуши, видишь истинное положение Франции. Но не такими же грубыми методами их проводить! Ему – и Вам тоже – придется очень трудно, если Вы лишитесь поддержки Церкви и станете слишком уж стараться достичь на этой почве договоренностей с парламентом.

Но давайте поговорим о более приятном! Вы должны передавать мне все придворные сплетни. Помирились ли Мири и Франни после того, как крольчиха Мири принесла крольчат прямо на турецком ковре Франни? Я знаю, как они Вам дороги (не крольчата, я хочу сказать, а Мири и Франни), поэтому надеюсь, что они уже позабыли о своей размолвке. И будьте любезны написать мне, отчего герцогиня де Флери так и не была возведена в ранг герцогини Орлеанской. Это же скандал!

С нижайшим поклоном,

кардинал Суассонский

Глава шестьдесят пятая

– Я прямо заявляю, что не знаю, которую из них мне любить, – говорит герцог д’Эйен. – Мы все согласились, что нынче стало модным любить свою сестру, однако которую же мне выбрать? Из четырех, оставшихся у меня, одна – сущий дьявол, другая – пьяница, третья – зануда, а четвертая наполовину безумна. Что вы мне посоветуете, Ваше Величество?

Луи хохочет во все горло, а остальные гости хихикают, отдавая должное его чувству юмора. Мы ужинаем в апартаментах Шуазеля. Хозяин наш равно умеет и работать, и веселиться, и вечера у него всегда пользуются большим успехом, а кухня заслуживает наивысших похвал. В тот день мы ели телячьи горлышки и голубей со сливочным маслом, и я не могла не восхититься изящным обеденным сервизом из фарфора и помещенным в центре стола искусно сделанным сахарным лебедем, выкрашенным в алый цвет.

Сам Шуазель, его супруга Онорина и сестра Беатриса быстро оказались при дворе в центре внимания. Благодаря тому обожанию, с которым Шуазель относится к Беатрисе, сестры знатных особ неожиданно вошли в моду. Франни сообщила мне вчера, что она стала звать герцога Птолемеем, – в честь династии фараонов, которые женились на своих сестрах.

– Я не совсем уверен, что сумею дать вам верный совет, – говорит наконец король. – Я бы, пожалуй, выбрал сущую дьяволицу – с нею интереснее всего. А как другие посоветуют Эйену решить столь важную для него проблему?

– Пьяницу! По крайней мере, вы всегда можете пить вместе и получать от этого удовольствие. И снова повторю: это вино – отличное! – Шуазель – великий знаток вин. Он сказал, что самыми тяжелыми в его жизни были годы, проведенные в Вене, где он принужден был пить отвратительные австрийские вина.

– Остановитесь на простушке – с нею же интересно играть, прямо как с ребенком. И не настолько уж они теряют разум, можно любить их, как вам только вздумается, – вставляет принц де Субиз.

– Ну, я бы на вашем месте, – говорит маркиз де Гонто, – выбрал зануду. Например, я научился, общаясь со своей сестрой, притворяться внимательно слушающим, тогда как на самом деле не улавливал ни словечка.

– Сестры – это такая категория дам, в которых Ваше Величество особенно хорошо разбирается, – заявил князь де Бово, один из двадцати близких родственников Мири. Ради ее удовольствия я часто приглашаю его на наши обеды, но чувство юмора у него развито только наполовину, и он обладает особым талантом говорить невпопад. Вздыхаю. Да, я настояла на его приглашении, но больше этого делать не стану.

После такого неуклюжего напоминания о сестрах лицо короля мрачнеет и настроение готово вот-вот перемениться, но тут Шуазель – тот, кто ввел новую моду, – подал знак своей сестре Беатрисе, герцогине де Грамон, встать.

– За сестер! – провозглашает тост Шуазель, улыбаясь Беатрисе. – В отличие от вас, милостивый государь, – поклон в сторону Эйена, – у меня нет никаких трудностей в выборе. Я могу любить ту единственную, которая у меня есть, зная, что она совершенна подобно звездочке в небе.

– За сестер! – подхватывает Беатриса своим хрипловатым голосом и холодно улыбается.

Она не относится к тем, кому я симпатизирую. Она страшна, как смертный грех, с чем и сама легко соглашается. Слишком крупные черты у мужчины могут заинтересовать, но у женщины они не к месту. Возможно, Беатриса остроумна, с ней не заскучаешь, но под ее грубоватой внешностью я ощущаю еще более жесткую душу, ледяную гору честолюбия и зависти. Хотя меня она старательно обхаживает, я испытываю к ней столь же глубокое недоверие, сколь безоговорочно доверяю ее брату. Она тоскливо прозябала в монастыре, пока брат не вернулся в Версаль и не устроил для нее замужество. Герцог де Грамон – пьяница, а вид у него такой, словно природа хотела сотворить его цирюльником. Поговаривают, что теперь она взяла себе четырнадцатилетнего любовника, причем не кого-нибудь, а своего же племянника.

– Когда я был в Австрии, – замечает Шуазель, – мне выпало удовольствие познакомиться с юными дочерями императрицы. Исключительно приятная компания сестер… Кстати, как лучше всего охарактеризовать группу сестер? Непоседы? Трещотки? Даже не знаю, право.

– Пусть одна из этих эрцгерцогинь достанется нашему герцогу Бургундскому! – выкрикивает Бово.

Я нахмурилась. Король теперь не любит разговоров о политике за столом, а малыш герцог серьезно болен. Доктора вынесли свой вердикт: туберкулез кости. Но Луи лишь милостиво улыбается.

– Не уверен, что австрийская принцесса придется у нас ко двору. Конечно, сейчас Австрия – наша союзница, но дружим мы совсем недавно… Французы ни за что не примут австриячку в качестве своей будущей королевы. – Хотя заключение брака между одной из дочерей императрицы и одним из внуков Людовика было включено отдельной статьей в наш договор с Австрией, королю эта мысль до сих пор не особенно нравится.

– Это самый лучший путь к тому, чтобы сделать наш союз прочным, сир, – поспешно вставляет Шуазель, и я вижу, что ему эта мысль по нраву.

Любопытно. Это надо будет обсудить с ним позже. Его влияние на Людовика растет не по дням, а по часам, а все былые недоразумения решительно преданы забвению. Война, как мы надеемся, скоро закончится, хотя похоже, что для Франции ее исход будет не слишком удачным. Но нынче вечером можно позабыть обо всех тревогах и целиком предаться развлечениям.

– Ну а теперь, – продолжает Шуазель игривым тоном, – позвольте предложить почтенным гостям развлечения. – Несмотря на некоторую одутловатость лица, его можно назвать весьма привлекательным мужчиной. Правда, злые языки утверждают, что волосы у него под париком морковного цвета.

– Онорина, дорогая моя супруга, раз уж в этот момент сестры вошли в такую моду, не позволите ли вы Беатрисе сделать объявление?

Онорина отвечает обворожительной улыбкой, для нее вполне обычной. Онорину любят все. Времена меняются, и не всегда к худшему. Вряд ли кому-нибудь слишком важно то, что дед герцогини был простым крестьянином. Уж самого Шуазеля – я точно знаю, – человека очень умного и прозорливого, это никогда не волновало. Возможно, на это как-то повлияла и я сама, а может быть и так, что меняется вся страна, – да что там, весь мир. А возможно, что дело в самой Онорине. Эта женщина вызывает восхищение даже у самых недоброжелательных мужчин.

Беатриса с улыбкой встает с кресла.

– Спасибо, брат, – произносит она и обращается к гостям: – Эту игру мы с Этьеном придумали еще в детстве. Мы частенько играли в нее с нашими кузенами и кузинами, а иной раз и со слугами. Ну-ка, освободите стол, – она подает знак лакеям, и те сразу берутся за дело. В две минуты все объедки исчезают со стола, а изящного сахарного лебедя переносят на приставной столик. – И побольше свечей, зажгите еще и еще. Хотя эта игра связана с тенями, свет нам тоже потребуется.

– Вы меня заинтриговали, мадам. Мне-то казалось, что я знаком со всеми играми, какие только заслуживают внимания, – замечает Луи, глядя на Беатрису с таким выражением лица, которое я не сразу могу определить.

– Отнюдь, Ваше Величество, отнюдь. Вам еще предстоит открыть для себя целый мир развлечений. – Не скрыт ли в ее словах тайный намек? Я-то знаю, что она мечтает пробраться в постель к королю (а кто не мечтает?), но мои источники утверждают, что в этом она не преуспела. Пока. Меня, впрочем, это не очень волнует: его больше не тянет к зрелым женщинам.

На столе появляются дополнительные канделябры, лица гостей, лоснящиеся от пота и выпитого вина, ярко освещены.

– Такое впечатление, что попал прямо на Солнце, – произносит Эйен и сдвигает свое кресло в сторону, чтобы не загорелся парик, по моде очень пышный на ушах.

– Сейчас появится волшебное яйцо, – шепчет маленькая графиня д’Анблимон, уютная, как кошечка, и очень глупенькая, – ну при чем здесь волшебное яйцо? Невольно задерживаю дыхание: сегодня вечером я что-то слишком цинична, и нельзя допустить, чтобы мысли стали заметны на моем лице.

– Мы назвали эту игру «Убийство», – драматическим тоном произносит Беатриса.

– Ах! – вырывается у Мири, которая всегда готова упасть в обморок.

– Пусть это вас не смущает, дорогая герцогиня. Дамы, никого не убьют, – успокаивает Шуазель, гладит сестру по руке и смотрит на нее с таким обожанием, что наводит на мысль о кровосмешении. Какое ужасное слово! Конечно же, сплетники эту тему не забывают, как же иначе? Несомненно, между этими двумя людьми существует на удивление глубокая связь.

– Никто не умрет, но проиграют многие, – продолжает Беатриса со зловещей ухмылкой. – Играем мы так: каждый берет одну карту. У кого окажется бубновый валет – в Италии его называют валетом смерти, – тот и убийца.

– А-а-ах!

– Это забавно!

– Бубновый валет! Мне никогда не нравилось это багровое лицо.

Луи возбужден, в нем проснулся нездоровый интерес, быть может, и нечто большее. Надо признать, эта женщина умна. Беатриса стремится первенствовать во всем, эта ее черта и мне хорошо знакома. Сегодня она надела красное платье в полоску, причем полосы идут во всех направлениях и на лифе, и на юбке – в высшей степени модно. На шею она повязала тонкую красную ленточку, и эта ленточка больше похожа на ножевую рану. Интересно, она специально подготовила наряд для сегодняшней игры? Ведь это я всегда так делаю… делала.

– Так… смерть причинена… – Беатриса обводит глазами гостей. – Друзья мои, вам следует угадать, от чего наступила смерть.

– От повешения!

– От слишком обильных возлияний шампанского!

– От четвертования! – выкрикивает Бово. Жалко, что он сидит не рядом со мной: я могла бы пинать его в коленку или даже шепотом попросить покинуть нас.

– Нет-нет-нет. Смерть произошла… от подмигивания.

– Подмигивания? – не сдержал удивления Луи.

– Да, вот такого, – и Беатриса подмигивает ему. – Если бы мы сейчас уже играли, Ваше Величество были бы… ну, наверное, это не самый удачный пример.

– В этой комнате я просто Луи Бурбон! – восклицает король, в глазах которого зажглись огоньки. – Вам можно говорить даже о моей смерти… от подмигивания.

– Что ж, с вашего позволения, – откликается Беатриса с улыбкой, которая обнажает ее далеко не белые зубы. Она еще раз подмигивает королю. – Если бы я оказалась убийцей и подмигнула господину Луи Бурбону… он через несколько мгновений должен был бы умереть – хоть с полным драматическим эффектом, хоть тихо, незаметно.

Луи, кажется, развлекается вовсю, но я напрягаюсь, готовая вмешаться, если она зайдет слишком далеко. Она затеяла рискованное развлечение, но Беатриса с братом не привыкли особенно себя ограничивать. Не будь я в таком напряжении, то могла бы восхититься ими обоими.

– Ха! Кажется, такая игра мне по вкусу. Вот как я буду умирать… – Король встает из-за стола, сгибается пополам, прижимает руки к животу и падает на колени к хорошенькой Анблимон, которая взвизгивает в притворном ужасе.

– Отлично! – одобряет Беатриса, а Мири вскрикивает и стонет:

– Сир, не нужно, даже в шутку!

– Если вы умерли, – продолжает Беатриса как ни в чем не бывало, не обращая внимания на Мири (они друг друга не слишком-то любят, Мири однажды назвала Беатрису «жутковатой кобылой»), – вам придется уйти из-за стола. Однако же нельзя оставлять без внимания правосудие. Прежде чем пасть от подмигивания, внимательно смотрите на всех присутствующих, и если вам удастся схватить виновного – или того, кого вы считаете виновным, – вы вправе его обвинить. Если вы угадали правильно, вы выиграли. Но вот если вы ошиблись… что ж, есть и другая форма гибели – вы тоже выходите из игры.

– Lettre de cachet за ложный донос! Великолепно! – приходит в восторг Луи, и я вижу, что ему действительно интересно. Придется и мне погрузиться в эту нелепую и совершенно неподобающую игру. Я посылаю Беатрисе милую улыбку и благословляю всю эту торжественную процедуру.

– Будем теперь играть! – Король хлопнул в ладоши, и ливрейный лакей в перчатках раздал карты четырнадцати гостям.

Я тоже беру – выпала пятерка пик, – но нет, участвовать в этом я не смогу. Поднимаюсь с кресла и смотрю на Беатрису и на дальний конец стола.

– Друзья, позвольте мне усилить зловещую атмосферу этого вечера. Я выхожу из игры, и таким образом играющих остается тринадцать – более зловещего числа и не подберешь.

– Ах нет, маркиза, не уходите, – просит Мири и смотрит на меня с тревогой.

– Как на Тайной вечере, – скорбно произносит Бово. – И все мы знаем, чем тогда кончилось дело.

– Дорогая моя, оставайся и играй, – ласково говорит Луи. В былое время сердце у меня непременно екнуло бы, когда я увидела бы на его лице неподдельную нежность, но только не сегодня. – Милая, тебе нездоровится?

– Нет-нет, я здорова. Вполне здорова.

– Мадам, если убийцей окажусь я, то твердо даю вам слово, что вы самой последней погибнете от моего подмигивания. – Шуазель, как всегда, остается галантным кавалером, а Онорина искренне встревожена.

– Маркиза, не уходите, – шепчет она еле слышно, мягко беря меня за руку.

– Позвольте мне все же уйти. Так, немного разболелась голова, ничего страшного. Оставляю вас развлекаться.

Мне хочется добавить: «Тринадцать обреченных», – но я сдерживаюсь. Сделав реверанс и выдавив бледную улыбку, я удаляюсь. Понимаю, что завтра весь двор только об этом и будет говорить. Они придумают, что мы с Беатрисой соперницы, станут говорить, что я стала слишком стара, слишком набожна. Будут плести небылицы и сплетничать без толку, но очень мало кому придет в голову истинная причина – простая, но кажущаяся невероятной: мне все это стало безразличным.

Сознание этого дает мне свободу, оно как глоток чистого воздуха, и все мои тревоги тут же улетучиваются. «Как странно, – думаю я, проходя по затихшим в ночи коридорам дворца в сопровождении только моего конюшего, который несет зажженную лампу, – какое необычное ощущение». Мы проходим мимо двух лакеев, которые несут громадную ветвистую люстру, и в темноте мелодично позванивают хрустальные подвески. Поравнявшись с нами, они останавливаются и кланяются, по-прежнему держа на весу свою ношу. Спускаюсь в свои апартаменты и позволяю нежным, умелым рукам служанок приготовить меня ко сну.

Когда Николь задернула занавеси над ложем и я осталась одна в тишине спальни, в голову приходит мысль: ведь если мне отныне все безразлично, то не будет ни дворцовых баталий, ни схваток с соперницами – ничего из того, что поддерживало мою силу.

От Абеля де Пуассона, маркиза де Мариньи, директора королевских строений

Шато Менар, Менар, Орлеан

5 мая 1761 года

Дорогая сестра!

Я завершил инспекцию, которую проводил в Менаре. Здесь очаровательный замок, который вполне возместит тебе потерю Бельвю и Креси, поэтому я советовал бы тебе приобрести его. Не сомневаюсь, что война скоро закончится и тогда они (все равно, кто именно) гораздо меньше будут возражать против того, чтобы ты обставила замок в соответствии со своими вкусами и желаниями.

Я знаю, что и ты, и король тяжело переживаете смерть маленького герцога Бургундского. Это, конечно, трагедия, но надлежит рассуждать с практической точки зрения. Подрастают еще три мальчика, и герцог Беррийский, пусть далеко не такая яркая звезда, какой был его старший брат, со временем вполне сумеет отвечать тем требованиям, которые предъявляются к монарху. И коль уж вы затевали брак с австрийским императорским домом, то эти планы, несомненно, могут распространиться и на следующего по старшинству брата?

Говоря об этом, я должен одновременно заметить, что никак не могу согласиться с мадемуазель де Тальмон-Тремойль. Ее семья противится захоронению маленькой Александрины в крипте церкви рядом с останками их предков, а это совершенно неприемлемо. Ты ведь не забыла их жестоких насмешек, что, мол, благородные кости де Ла Тремойлей оскорблены соседством с рыбьими костями?

Я получил очередное – и очень неприятное – письмо от графа де Матиньона, который жалуется на кроликов герцогини де Мирпуа. Вся эта история очень мне надоела, и я даже не знаю, каким образом можно решить дело. Подозреваю, что Матиньон не столько разгневан всерьез, сколько просто мается от скуки. Подумай, пожалуйста, о том, чем его можно успокоить. Может, предоставить ему новые апартаменты во дворце? Вскоре могут освободиться комнаты, занимаемые герцогиней де Дюра: я слышал, что она по-прежнему кашляет и легче ей не становится.

Примерно через месяц я должен возвратиться в Версаль.

Твой брат

Абель

Глава шестьдесят шестая

Мы с королем все чаще проводим вечера порознь, а двор постепенно, понемногу начинает обращаться вокруг Шуазеля и Беатрисы. И обернутся ли они, в свою очередь, против меня?

Вполне возможно.

Хотя меня все больше оттесняют от прежней роли, остается еще немало дел, которые требуют моего решения.

В моем личном кабинете стены отделаны панелями, окрашенными в ярко-красный цвет, чтобы гармонировать со шторами. Луи называет этот кабинет средоточием своего сердца, и именно здесь он проводит все чаще свои рабочие часы. Эта комната стала свидетельницей некоторых важнейших событий в истории Европы. На прошлой неделе, например, мы обсуждали здесь условия договора, который призван положить конец войне с Англией и Пруссией, длящейся уже почти семь лет.

Здесь же я занимаюсь делами менее приятными, но не менее важными.

Лакей ввел в кабинет Лебеля.

– Здравствуйте, Гийом, – ласково обращаюсь я к нему. – Будьте любезны садиться. – Бывает зло неизбежное, и хотя мне глубоко противно его ремесло, я предпочитаю иметь в лице Лебеля друга, а не врага. Он человек рассудительный, и, коль уж мне нужен напарник в этих ужасных преступлениях, пусть таковым будет лучше он, чем кто-то другой. – Я искренне благодарна вам за то, что вы явились на мой зов так быстро.

– А как же иначе, мадам, как же иначе? – Держится он настороженно. Знает мои привычки и понимает, что встреча с глазу на глаз может быть вызвана только важными причинами.

– Мне вот докладывают, что одна из новеньких девушек… – я сверяюсь с бумагой, чтобы не ошибиться, – Доротея… что она… э… – и бросаюсь с обрыва в воду, – заражена.

Лебель побледнел и поднял на меня глаза. Он, как и его хозяин, стареет, на его лице резче проступают морщины, вызванные неумеренным образом жизни. Я же знаю, что он сопровождает короля в город, и пока король… На этом месте я прерываю течение своих мыслей, дабы они не зашли слишком далеко.

– Это дело серьезное, Лебель, – говорю я, постукивая пальцем по лежащей на столе бумаге. – Очень, очень серьезное.

– Да уж конечно. – Он берет в руки полученное мной письмо и читает. Лицо покрывается бисеринками пота, а расплывающиеся на камзоле темные пятна указывают на то, что и подмышки у него вспотели.

– Где она сейчас? – интересуюсь я.

– В городе, на улице Сен-Медерик.

– Король был у нее?

– Еще нет, еще нет. Ему слишком старательно выщипали брови, и мы решили подождать несколько недель, пока они снова не отрастут… Король же не любит накладные брови, как не любит и очень редкие… – Голос прерывается, когда до королевского камердинера доходит весь ужас того, что могло произойти.

Короля спасли выщипанные брови! Впрочем, случались вещи и поудивительнее.

– Мы должны благодарить Бога за Его спасительное вмешательство.

– Должны, – соглашается Лебель.

Он внимательно всматривается в мое лицо, пытаясь измерить глубину моего гнева. А гнева-то у меня почти нет, я склонна больше винить в происшедшем себя.

– Значит, отошлите ее прочь, а на будущее ведите себя поосторожнее с этим господином, который называет себя графом дю Барри, а по-моему, является заурядным сводником. По имеющимся у меня сообщениям, он развратник самого гнусного сорта, жалкий человечишка, который не выходит за пределы круга низшего дворянства. Его прозвище – Повеса – подходит ему как нельзя лучше.

– Разумеется, разумеется. – Лебель взял сказанное на заметку и понял, что я дарую ему прощение. – Сартин хорошо сделал свое дело, – констатирует он, имея в виду начальника парижской полиции, назначенного не так давно, – прежний ее начальник, Беррье, получил пост морского министра.

– Он действительно разобрался в деле наилучшим образом, однако не ему бы следовало делать подобные открытия, – говорю я, подчеркивая каждое слово. Выдерживаю небольшую паузу и ныряю в еще более холодную воду: – А как обстоят дела с остальными?

– Хорошо, мадам, очень хорошо. Дело с устройством брака девицы Эно подвигается. Девица Люси снова беременна, скоро это станет заметно.

– Вот как. Договоритесь, как обычно, с мадам Креме. – Мадам Бертран, прежняя повитуха, получила отставку после того, как пропила в таверне «Два оленя» за одну очень бурную ночь жалованье за целый месяц. – Я, как всегда, сама нареку младенца.

Мадемуазель де Роман тоже беременна вторым ребенком, однако мои источники сообщают, что она у короля больше не в фаворе. Эта его неутолимая страсть ко все новой и новой плоти – поистине благо на свой лад. Мое спасение – в его непостоянстве, ибо ни одна девушка не в силах царить в его сердце. Любовь он теперь дарит совсем по чуть-чуть: капельку одной, еще капельку другой. Король совсем позабыл о том, что удовольствия следует вкушать понемногу, а не объедаться без меры.

Мы с Лебелем помолчали.

– А… – Эта часть беседы потребует всей моей силы духа без остатка. Зато тягостный разговор близится к концу. Остаток дня я могу посвятить новой книге моего любимого Вольтера, а вечером меня ждет ужин втроем. Не будет никого, кроме короля и Шуазеля. Беатриса уже несколько недель болеет, и мне это приносит немалое облегчение. Итак, остаток дня обещает быть превосходным. Но надо еще… Я делаю глубокий вдох. – А как поживает малышка?

Нет сил произнести имя вслух. Он держит ребенка – очаровательную крошку, видеть которую у меня нет ни малейшего желания, – в одном из домиков любви (их уже стало несколько). Заботится о ней и растит до того дня, когда сможет стать ее любовником. Говорят, он часто ее навещает, и дитя порой бросает в него своих кукол, а короля называет старым и противным. Эти дерзости очень забавляют Его Величество, король в восторге от своего нового приобретения и сладостного ожидания того дня, когда он сможет сорвать едва распустившийся цветок.

– Да, мадам, малышка Луизетта вполне здорова. – У Лебеля имеется талант в наиболее неловких местах разговора переходить на самый обыденный тон. – Она постепенно привыкает к своему окружению, к Его Величеству. Это очень живая крохотная дикарка, и король… э… кажется, весьма этому рад. Недавно она попросила новую куклу и игрушечную карету.

Я закрыла глаза и вспомнила о своей оплошности, когда много лет назад заговорила об игрушках. Стало быть, я не ошиблась – пришло и такое время. Или, может быть, это все – сплошные ошибки: особняки, шлюхи, бесконечный поток юных любовниц, дети?

– Конечно, купите ей то, что она просит, – устало говорю я.

«Бедная девочка», – промелькнула у меня короткая мысль, и я тут же прогнала ее прочь. Она сумеет преуспеть в этой жизни. Незачем растрачивать сочувствие на тех, кто не голоден и не умирает. Я разрешаю Лебелю удалиться, а после его ухода опускаю голову на прохладный мрамор письменного стола. У меня такое ощущение, что я запачкалась, хотя перед обедней я приняла ванну.

Простит ли Господь мне эти грехи?

От Франсуазы, вдовствующей герцогини де Бранка,

Замок Шато де Шуази, Шуази,

28 апреля 1763 года

Милая Жанна,

шлю тебе привет из Шуази. Мы прибыли вчера, и Дочери Франции устраиваются здесь на неделю. Очень огорчительно было видеть на пути к дворцу нищету и страдания. У меня разболелась голова от громких криков и рыданий. Какие глупые люди! Им бы радоваться, что война закончилась, а они все жалуются на свои несчастья. Мадам Виктория, которую ничто не излечит от глупости, услышала из толпы жалобы о том, что у народа нет хлеба. Она предложила накормить их корочками от пирогов: она же эти корочки не выносит и всегда их обламывает.

Грустно было узнать о том, как сильно Его Величество опечален условиями мирного договора. Ему нужно напомнить, что толку от колоний нам не было никакого (правда, с потерей Сенегала придется искать новый источник воска, иначе так и будем ходить с потрескавшимися губами). Напомни ему, что сказал Вольтер о Новой Франции[34]: одни только медведи, бобры да дикари. Более справедливых слов никто не сказал – вспомни хотя бы тот ужас, который рассказывали о графе де Форкалькье и его шляпе из бобровых скальпов!

Сегодня утром я встретила здесь Кенэ (у мадам Луизы снова разболелся зуб). Он, как никогда прежде, обеспокоен твоим здоровьем. Тебе просто необходимо найти возможность вести в Версале более спокойную жизнь. Удалиться в монастырь или в твой новый домик в Менаре – это не выход. Пока жив король, твое место рядом с ним, и ты это знаешь. Без тебя же он рассыплется по крошке, как корочка от пирога, которую так не любит мадам Виктория.

Увидимся через неделю.

Франни

Глава шестьдесят седьмая

Война, тянувшаяся семь долгих лет, закончилась. Прошлой ночью мне снилось, что Луи поскакал на войну, как делал в дни молодости, вернулся с победой и толпы подданных приветствовали его со слезами на глазах от восторга.

Проснулась я опустошенной. Что за фантазии! Сомневаюсь, что его когда-нибудь снова будут приветствовать.

Франция опустилась ниже некуда. И колонии, и престиж утрачены – похоже, навсегда. Финансы разорены, много десятилетий понадобится, чтобы расплатиться с долгами, накопившимися в ходе дорогостоящих баталий.

У меня такое чувство, будто бы в этой войне по-своему отразились те бесконечные битвы, которые я веду при дворе. Ведь я только и делала, что сражалась снова и снова. Со стороны могут сказать, что я победила в этой борьбе, да только что я выиграла на самом деле?

– Поздоровайся с Лавандой!

Я глажу мягкую белую шерстку, восхищаюсь маленьким серым ошейником, унизанным жемчужинами.

– Она восхитительна, и цепочка такая красивая.

– Ты заметила, что цепочка сделана в пару моему браслету?

Мири вытягивает пухлую руку, белую, как сливки, отгибает кружева и показывает браслет на запястье, тоже украшенный жемчугом. Крольчиху она опускает на пол, и та скачет к Николь в надежде, что ей перепадет пучок сельдерея или симпатичная морковка. Мири же, облокотившись о камин, разглядывает моих рыбок.

– Сюда, случайно, не добавилась буква «Р»? – спрашивает она с проказливой усмешкой, намекая на мадемуазель де Роман.

Я отрицательно качаю головой, смущенная, как и всегда, когда Мири заговаривает о моем маленьком секрете. Очень мало кто знает этот секрет, но Мири очень наблюдательна и сообразительна, она быстро разобралась, что к чему.

– Пока нет, хотя гранат для нее уже готов. Ждать недолго: говорят, она потребовала еще две кареты, а ты ведь знаешь, что король терпеть не может, когда от него что-нибудь требуют.

Мы устроились у огня, я передаю Мири бокал вина. Обожаю такие вечера с ней вдвоем. Король уехал в Рамбуйе на охоту, там и заночует. Я отказалась от приглашения, потому что кашляю уже целую неделю, а все тело пронизывает какая-то странная дрожь. Вино меня согревает и успокаивает, я жадно делаю большой глоток и окунаюсь в волны покоя и расслабленности. Черт бы побрал Кенэ! Я отдыхаю и отдыхаю, как он советует, а все равно болит то здесь, то там.

Мири сбрасывает туфельки и сворачивается на диване калачиком. Мне уютно в теплом зимнем платье, а отороченный кроличьим мехом воротник приятно щекочет шею. «Может, это была кузина Лаванды?» – думаю я с усмешкой.

В такие вечера, говорит Мири, мы похожи на двух вдовушек. Так оно и есть. Нам здесь уютно, мы свободны от условностей и от требований мужчин, мы наслаждаемся беседой друг с дружкой, а когда подействует вино, наверное, даже немного посплетничаем. Но сегодня я грустна и задумчива. Холодный дождь, который стучит за окнами, навевает мысли о приближении зимы.

– На прошлой неделе я снова ходила к ней. – Мири понимает, что я говорю о старухе-цыганке из моего прошлого. Она все еще живет в Париже, имеет теперь ежегодный пенсион от короны. Цыганка затеяла все это и вознаграждена сторицей.

– И что хорошего ждет нас в 1764 году? – небрежно спрашивает Мири, отказываясь погружаться в темные пучины вместе со мной.

– Я спрашивала у нее о моей смерти, – отвечаю я, покачивая головой и глядя на огонь, избегая смотреть в глаза подруге и самой правде.

– Да ну, Жанна, брось, – сердито говорит Мири. – Ты еще слишком, слишком молода, чтобы задумываться обо всех этих ужасах. Тебе чуть больше сорока!

Я оставляю эту реплику без ответа и все смотрю на огонь. Оранжевые огоньки гипнотизируют, вызывают странное впечатление, будто что-то – или кто-то – есть там, в камине. Ветер завывает, стучится в окна, зверь требует, чтобы ему отворили.

– Она сказала, что мне выпадет хорошая смерть и будет время к ней подготовиться. Разве это не то, что каждый из нас хотел бы услышать?

– Ну, я знаю, что она была права, но в чем-то она ведь и ошибалась. Кофейная гуща чем-то похожа на облака – в ней можно увидеть то, что хочешь видеть. Помнишь, что она предсказывала о несчастье, которое постигнет Гонто? В любом случае умрешь ты еще не скоро. М-м-м, вкусно, – отмечает Мири, пробуя пирог со смородиной – Николь подала нам их целый поднос. – И дай пирожок Лаванде, она обожает сладкое.

Я утопаю в одеялах и подушках, и вино унесло все мои печали. «Покой – это я, – думается мне. – Я и есть покой». Сегодня я виделась с ним. Он пришел ко мне, и мы немного поговорили о его новой статуе, которую установят в Париже в честь заключения мира.

Он по-прежнему любит меня. Он нуждается во мне.

– Принеси еще бутылочку вина, – говорю я Николь и уточняю у Мири: – Мерло, может быть?

– Значит, не так уж ты сильно больна, если можешь столько выпить, – отвечает на это Мири, облизывая пальцы. – Боже, как я обожаю смородину!

– Вот уж на печень я никогда не жаловалась. – Да, только на сердце, на легкие – кажется, и на все остальное.

– Завтра предстоит ранняя месса в присутствии королевы, – напоминает Мири, когда Николь откупоривает бутылку и наполняет наши бокалы. – Святой Меласипп не станет ждать ни мужчин, ни женщин.

– А ты знаешь, что Кенэ сочинил специальную молитву этому святому и преподнес на прошлой неделе Ее Величеству?

– Да, слышала. Тебе не кажется, что это очень любезно с его стороны – так близко к сердцу принимать интересы королевы?

– Я ему завидую, – вырывается у меня. – Это человек, который завоевал уважение королевы.

– Вот эта черта мне всегда казалась в тебе странной, Жанна, – признается Мири. – Ты так стремишься получить одобрение королевы!

– Я ею восхищаюсь, – говорю я без всяких уверток. – И всегда восхищалась. Я-то хорошо представляю себе все ее страдания.

– Всем женщинам приходится страдать, – беззаботно говорит Мири. – Зачем только женщины выходят замуж? Не выходи – тогда и страданий никаких не будет.

– Так герцог де Лианкур не сделал тебе предложения? – Супруг Мири умер два года назад, и теперь у нее есть небольшая группа воздыхателей.

– Может, и сделал, только я предпочитаю не слышать, когда он заговаривает о женитьбе. Я теперь не все слышу – возраст, что поделаешь!

Мы обе хихикаем, но я быстро становлюсь снова серьезной: из головы у меня не идет королева.

– Он причинил ей немало горя, больше, чем было необходимо. Иногда он может быть очень холодным и жестоким.

Мири молчит. Когда речь заходит о короле, она предпочитает держать свое мнение при себе.

– Ну же, – нетерпеливо требую я, – ты ведь знаешь, что это так. Он вовсе не бог.

– Мне казалось, для тебя он был богом.

– Был… когда мы были моложе. Ах, я согрешила бы против истины, если бы сказала, что он для меня был центром вселенной. Он просто был для меня всей вселенной. Было время, когда мне не требовалось ничего, кроме восхищения с его стороны.

Мы сидим некоторое время молча, я смотрю на свои руки, и перед глазами вспыхивают картинки из прошлого. Его глаза, когда мы впервые встретились в Сенарском лесу. Его рука, обвившаяся вокруг моей талии, когда мы в карете ехали к моей матушке, на нашу первую ночь. Радость, которую я испытывала, кружась перед ним на сцене в зеленом с серебром платье, с морскими ракушками в прическе.

– Но он в какой-то мере утратил… – я тяжело вздыхаю и выдаю правду, погребенную в глубинах души, а теперь всплывшую под влиянием выпитого вина, – мое уважение. – Неделю назад я прочитала написанный против меня памфлет. Там довольно остроумно утверждалось, что я пять лет была шлюхой, а тринадцать лет – сводней.

– Тише, тише, моя милая. Не следует так говорить. Ты же сама знаешь, что утром пожалеешь о сказанном.

– Утром я ничего и не вспомню, – парирую я и наливаю еще бокал из быстро пустеющей бутылки. На донышке покачивается осадок, словно предсказывая дурное. – Знаешь, однажды он мне признался, что утрачивает страх смерти и способен радоваться жизни лишь тогда, когда предается любви. Вот интересно: все мужчины поступали бы, как он, не будь никаких ограничений?

– Наверное, да, – мрачновато говорит Мири, которая прониклась моим настроением. – Скоты.

Я не столь уверена. Ведь если абсолютная власть делает людей такими, то отчего дофин остается человеком искренним и нравственным, в противоположность своему родителю? Думаю, не всякий мужчина способен опуститься так низко, как мой Луи. Не каждый. Сын его строже в своих правилах и не страдает той слабостью характера, которая влечет моего Луи по пути наименьшего сопротивления и наибольших наслаждений.

– Я заметила, что… – Мне трудно подыскать нужные слова, ибо сами мысли об этом я давно старалась подавлять, – ему нравятся незрелые плоды, причем это вовсе не метафора. Ему нравится неспелая земляника, персики, которые хрустят, как морковь. И что бы все это значило? Может это значить хоть что-нибудь? Ответ за это ему предстоит держать на небесах. – Только тут я замечаю, что по моим щекам ручьями текут слезы.

– Если он еще туда попадет, – насмешливо бросает Мири, и мне хочется ее ударить за это. Так я и собираюсь сделать, полушутя, но едва не падаю с дивана.

– Попадет, куда он денется, – возражаю я подруге. – Для чего тогда исповедь? И он ведь никому не причинил настоящего зла… – Вот это не совсем правда. Я вспоминаю о разбитых сердцах и нарушенных обещаниях, об украденном детстве, о лжи.

Огонь в камине понемногу догорает, а мы с Мири замолкаем, погруженные каждая в свои мысли. Вскоре уже Мири вытягивается на диване во весь рост, голова свешивается с подушки – она крепко спит. А я все сижу, хотя голова идет кругом, сижу и смотрю на тлеющие, умирающие угли. Сама удивляюсь, откуда во мне столько энергии. Я уж и забыла, когда в последний раз засиживалась допоздна. Ах, какое чудесное вино! В жизни не пила лучшего. Надо купить себе виноградник. Выращивать свой виноград и делать из него вино самого небывалого на свете оттенка – как рубин, только гуще, темное, но прозрачное. Внезапно я слышу, что говорю это вслух, и сама хихикаю от неожиданности.

– Мадам, ложитесь в постель. – Это Николь подошла и вынимает из моих дрожащих пальцев бокал. – Скоро будет светать.

– Что толку во всех этих красивых вещицах? – требовательно спрашиваю я, позволяя ее умелым рукам поднять меня с дивана. – Вот в этом во всем… – Я широким жестом обвожу комнату и поражаюсь тому, как сильно кренится пол. Надо будет его подремонтировать. – Сафьян, тулузский мрамор, вот эти часы, эта фарфоровая утка – они такие чудесные, такие совершенные, только на что они мне теперь? – «Я поняла, как надо жить, – странные мысли для умирающей», – приходит мне в голову.

Николь не говорит ничего, она просто освобождает меня от платья и укладывает в постель.

– Я вызову портшез герцогини, – слышу я ее спокойный голосок.

Николь задергивает шторы на окнах, и я соскальзываю в глубокий сон. «Я путешествую», – думается мне, прежде чем меня накрывает темнота. Я села верхом на коня и отправилась в путешествие – к своему концу.

Глава шестьдесят восьмая

Новому доктору не нравятся не только мои легкие, но и сердце. «Полный комплект», – грустно думаю я. Я страшно исхудала, остались только кожа да кости, кожа посерела, а глаза глубоко запали. Чахотка съедает меня без остатка. За пару лет я постарела на все двадцать, и когда смотрюсь в зеркало (что делаю теперь очень редко), то не столько горюю, сколько удивляюсь виду смотрящей на меня незнакомки. Кто это? И где та Ренетта, которой я была когда-то, где та женщина, которую любил он, куда она пропала?

В конце прошлого года я уж думала, что настал конец. Многие держались того же мнения, но тогда силы ко мне вернулись. А вот теперь я почти не выхожу из своих апартаментов, в иные дни даже не встаю с кровати. Скрываю от окружающих свои пролежни и частые приступы рвоты, по-прежнему требую приносить свежие цветы, ароматические свечи и сосуды с ароматными смесями, роскошные меха. Наконец-то я могу последовать совету Кенэ: отдых, отдых и еще раз отдых.

В мартовские холода наступает короткая передышка. Легкие очистились, и кашель мучит меня меньше. Шуазель договорился о частном выступлении двух маленьких австрийских музыкантов-вундеркиндов. Детишки очаровательные. Девочка, Мария-Анна, подобна ангелочку и напоминает мне Александрину – нынче мне о ней многое напоминает. Возможно, смерть, приближаясь, желает напомнить о том, что способна предложить.

Ее младший братишка Вольфганг – истинный дар Божий. Его маленькие, изящные руки извлекают из инструмента звуки, которые могут родиться только на небесах. Ничто не может так, как музыка, захватить нас целиком, унести на своих крыльях и разбить те цепи, о наличии которых мы раньше и не подозревали.

Покинув музыкальный салон, я чувствую внезапный упадок сил и еле бреду к своему креслу, поддерживаемая сильными руками. Меня охватывает ужасное предчувствие того, что в этом мире я уже ничего прекраснее не услышу. Похоже на то, что музыка маленького мальчика была ниспослана мне ангелами, дабы сопровождать меня в жилище вечности.

А на следующий день что-то во мне ломается, и я ложусь в постель, встать с которой мне более не суждено. Дни идут, и Кенэ печально, но твердо повторяет: конец уже не за горами. Оказывается, я лежу на смертном одре, и та часть меня, которую еще не пожрала болезнь, бурно протестует.

Нет! Умирать в сорок два еще слишком рано! Изо всех оставшихся сил я восстаю против того, что надвигается на меня. Я хочу жить, ощущать ветерок у себя на лице, прикосновение любимого, хочу радоваться улыбке Луи. Мне хочется знать, как в будущем сложатся судьбы тех, кого я люблю.

Невыразимая печаль охватывает меня при мысли о том, что мир будет все так же жить и без меня, мне становится жаль всего, чего я уже не увижу. Когда я уйду, мир не замрет ни на мгновение. И Версаль, этот величественный дворец, в стенах которого я теперь пребываю, будет долго жить без меня – ко всему безразличный, бесчувственный эпицентр Франции и вседозволенности. Станет ли он когда-нибудь иным?

И после меня не останется ничего, кроме вещей. Ни одного ребенка – ни Александрины, ни младенца, так и не рожденного, того дитяти, которое должно было бы стать плодом нашей с Луи любви. И больше ничего, никогда… Я не оставила после себя ребенка, и это больше всего тяготит меня, когда я готовлюсь покинуть этот мир.

Потом усталость затягивает меня подобно зыбучим пескам и все земные тревоги отходят далеко-далеко. Я погружаюсь в дремоту, то проваливаясь в сон, то снова выплывая из него. Перед моими глазами встает Александрина, сотканная из любви и света. Она улыбается, протягивает ко мне ручонки и зовет меня к себе – туда, где нет ни боли, ни горестей, я слышу ее голос: «Мама!»

Моя спальня наполняется людьми, которые пришли проститься и отдать мне дань уважения. Приходит Шуазель. Нам с ним слова не нужны. Он уже достаточно отблагодарил меня, и я рада тому, что он останется с Луи. Нужно лишь молиться, чтобы король по-прежнему ценил его таланты.

Приходит Мири, не скрывая своих горьких слез. Проскальзывает в комнату Франни, смотрит на меня с такой нежностью, что мою слабую грудь начинают сотрясать конвульсивные рыдания. Милые Гонто, Субиз, Эйен – все верные и стойкие друзья, с которыми прожито столько лет. «Они упустили свой шанс предать меня», – думаю я и сама себя обрываю. Они – мои друзья. Если они и лелеяли какие-нибудь коварные замыслы, то ведь никто и никогда этого не обнаружил.

Приходит даже королева – она знает, что этот знак внимания для меня дорогого стоит. Помню, словно это было вчера, как меня представляли ко двору. Она была ко мне милостива, и меня тогда охватил восторг, я решила, что получила ее одобрение. Быть может, теперь и получила.

– Моя дорогая маркиза, – ласково обращается она ко мне. С годами ее произношение стало безукоризненным, ни следа не осталось от гортанных звуков, над которыми любили потешаться ее фрейлины. Одета она во все черное, седеющие волосы покрыты шапочкой. Взор слезящихся глаз кажется отсутствующим. Она ведь тоже стареет, ей-то уже стукнуло шестьдесят. – Я хочу выразить вам признательность за многие годы службы. – В ее взгляде теперь светится доброта.

– Служить вам, мадам, было моим единственным желанием.

– Вы и послужили, маркиза, хорошо послужили.

Даже Ришелье пришел проститься и принес один-единственный нарцисс. К несчастью или как символ жизни вечной? Никакого притворства, за которым сквозит откровенная неприязнь, – он лишь высказывает довольно искренние пожелания выздоровления. Мы оба выжили после многих лет борьбы и серьезных передряг, грустно думаю я, только он меня переживет. Перед уходом маршал бросает взгляд на аквариум, стоящий на камине, и высоко поднимает бровь, как будто ему кое-что известно, потом отвешивает мне изысканный поклон и удаляется.

За долгие дни тьмы и забытья мне являются немногие демоны, безукоризненно одетые, наполненные злобой и завистью. Они говорят комплименты и стараются побольнее уязвить меня. Им тоже предстоит в свое время совершить такое же путешествие, ибо никакое злорадство не в силах предотвратить неизбежный исход.

– Милочка, как вы бледны! И цвет лица совершенно неотразимый – можно было бы сказать, что болезнь вам к лицу.

– А глаза-то у вас стали еще больше, чем прежде.

– Жаль смотреть на ваши руки – вроде бы они стали узловатыми, разве нет?

– Змеиный супчик, милая маркиза, змеиный супчик, только что с плиты – моя сестра готова в этом поклясться!

И наконец, приходит мой Луи. Он только что проливал слезы – по его лицу я способна читать, как ни по какому другому. И сразу замечаю легкую красноту в левом глазу и небольшую припухлость щек. Его называют бездушным, но я-то знаю, что это не так. Ему всю жизнь приходится сдерживать чувства, находясь все время на глазах подданных, и только я знаю, сколь обманчива застывшая маска на лице короля.

Он садится на край постели и гладит мои руки. Мы оба храним молчание, потому что нет слов, подходящих для такого случая. Как я и просила, Николь приносит шкатулку. Луи открывает ее и видит две ленточки. Одна, из лучшего красного бархата, давно съежилась и выцвела.

– Ваш первый подарок, – шепчу я, вынимаю одну из ленточек, прижимаю к щеке, вдыхая аромат воспоминаний и нафталина.

У меня из глаз льются слезы, и король склоняет голову.

– Завтра я решила исповедаться и принять святые дары, любовь моя, – выговариваю я наконец.

Он согласно кивает и наклоняется, чтобы в последний раз поцеловать меня. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю своими измученными бесполезными легкими запах любви и жизни. Воспоминания накрывают меня волной, пока я в последний раз вбираю в себя мужчину, которого сделала средоточием своей жизни.

– Ты ни разу не разочаровала меня. Ни единого раза. Поверь. – В его глазах блестят слезинки. – Ты была мне единственным настоящим другом. Боюсь, я принес тебе слишком много огорчений.

– Нет, ничего подобного, – заверяю я и снова беру его за руку, которую никогда не хотела бы отпускать. – С вами я пережила лучшие минуты своей жизни.

– А ты… ты была для меня всем.

– Идите, – шепчу я, выпуская его руку. – Идите.

Ему пора возвращаться к жизни – к жизни, которая потечет дальше без меня. Я боюсь за него, за Францию, но для меня время тревог подошло к концу. Король удаляется, а на меня нисходит покой. Жизнь была прекрасным сном. Я прожила сказочную жизнь – не лишенную печалей, но ведь какая жизнь бывает абсолютно безоблачной? Вспоминаю цыганку. Думаю о матушке и о милой Александрине. Скоро я увижу снова их обеих. А Луи – был ли он третьей моей большой печалью?

Я исповедуюсь и принимаю причастие, а за окнами льет дождь, будто надвигается Всемирный потоп. В комнате царят полутьма и слабый аромат лилий. Умереть в Версале – большая честь. Согласно этикету здесь могут умирать лишь члены королевской фамилии. Завтра, если я до него доживу, наступит Светлое воскресенье. Хорошо ли я прожила свою жизнь? Так ли, как следовало ее прожить? Действительно ли в конце дней своих мы обращаемся к Богу не из страха смерти, а потому, что становимся мудрее?

И когда меня обступает последняя ночь со всей болью и страданиями, когда я готовлюсь переселиться во дворец куда величественнее Версальского, одна только мысль поддерживает мои силы до самой последней минуты.

Он меня любил.

По-настоящему.

Эпилог

В Пасхальное воскресенье 15 апреля 1764 года тело маркизы де Помпадур вывезли из Версаля на катафалке, запряженном шестеркой вороных коней. Людовик XV наблюдал из окна, как траурный кортеж движется под проливным дождем, и по лицу короля струились слезы. Кортеж исчез за дождевой пеленой, и подошла к концу еще одна удивительная глава в удивительной истории Версаля.

Комментарий автора

Начав свое царствование относительно целомудренно, Людовик XV весьма скоро перешел к безудержному удовлетворению своей невероятной похоти. В романе «Фаворитки. Соперницы из Версаля» упомянуты лишь некоторые из женщин, которые украшали собою королевское ложе в средний период пребывания Людовика на троне.

Розалия де Романе-Шуазель умерла родами в 1753 году, всего через полгода после своего изгнания из Версаля и из сердца монарха. Ей было восемнадцать лет. Дочь, названная в честь матери, прожила три года. Хотя сроки вроде бы совпадают, не имеется никаких доказательств того факта, что это была дочь короля.

Мари-Луиза О’Мёрфи, в этой книге именуемая Морфизой, была удалена от двора, выдана замуж, пережила все это и после длинной череды любовников, замужеств и множества приключений сумела встретить девятнадцатый век. Ах, очаровательная Морфиза, бедняжка: она не сумела верно рассчитать время. Ведь новая официальная фаворитка, сменившая покойную маркизу де Помпадур, происходила из столь же незнатной семьи.

Марианна де Майи де Куаслен прожила жизнь долгую и наполненную яркими событиями. Ее любили короли, она пережила Великую революцию и не раз меняла подданство. Вполне возможно, что она не была такой уж глупенькой, какой я ее изобразила здесь, но все согласны с тем, что она не шла ни в какое сравнение ни с первой Марианной, которой история не позволила реализовать себя, хотя надежды на это были очень велики, ни с маркизой де Помпадур.

И наконец, Жанна-Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур – девочка из третьего сословия, которая возвысилась до положения фактической королевы Франции и стала, вероятно, самой влиятельной королевской фавориткой за всю историю. Она очень умело направляла своего капризного повелителя, и память о ней сохранилась в умах людей доныне. Ее считают одной из трех самых могущественных женщин восемнадцатого столетия – наряду с русской императрицей Екатериной Великой и Марией-Терезией Австрийской.

Я старалась оценивать ее жизнь по справедливости, не забывая ни высот ее деяний, ни глубин ее падений. Она оказала огромное влияние на историю Франции и образ жизни этой страны, но во многих отношениях осталась загадкой и для современников, и для историков. В целом мне ее жизнь представляется весьма печальной, но я полагаю, что к такой жизни она и стремилась. То была единственная жизнь, о которой она сама могла мечтать и которая в итоге принесла ей удовлетворение.

Незадолго до смерти Людовика XV, ставшего к тому времени закоренелым распутником, в котором невозможно было узнать того юношу, который начинал это царствование, кто-то спросил короля, кого из женщин, украшавших его дни и его ложе, он любил больше всего.

– Марианну, – ответил король без колебаний. Он говорил о Марианне де Майи-Нель, герцогине де Шатору, которая стала прообразом одной из героинь романа «Сестры из Версаля. Любовницы короля».

– А как же Помпадур? – последовал неизбежный вопрос, на что король ответил:

– Нет-нет, ее я никогда не любил. Но я держал ее при себе, потому что удалить ее от двора значило бы убить ее.

Эти легкомысленные и жестокие слова свидетельствуют о чудовищной неблагодарности Людовика, но содержат в себе и зерно истины. Помпадур дышала Людовиком, он был для нее самой жизнью. Король же был законченным эгоистом, и время стерло в его памяти слишком многое. Любовь, конечно, могла угаснуть, но я уверена, что за те почти двадцать лет, которые Ренетта провела бок о бок с королем, она была самой важной личностью в его жизни.

После смерти Ренетты Людовик предавался скорби, но лишь в глубине души, а мир вокруг продолжал жить и развиваться. В последней книге данной трилогии – «Enemies of Versailles» – речь пойдет о последних годах царствования Людовика XV, судьбоносном десятилетии в истории Франции, катившейся к революции. Повествование будет идти от лица графини дю Барри, последней официальной фаворитки Людовика XV, а также от лица старшей дочери короля, мадам Аделаиды.

Охотно приглашаю вас на сайт www.sallychristieauthor.com, где вы сможете познакомиться с подробностями изысканий, потребовавшихся для написания настоящей книги, а также получить дополнительную информацию о главных героях и второстепенных персонажах.

С благодарностью

Для того чтобы любая книга прошла путь от черновика до готового печатного издания, бесспорно, требуются коллективные усилия. Искреннейшую благодарность и глубокую признательность я адресую моему редактору Саре Бренхэм из издательства “Atria” и моему литагенту Дану Лазару из агентства “Writers House”. Спасибо Элисон за то, что она снова дала мне ценные советы по черновому варианту книги, а также Сильвии и Вивьен за первые отзывы о романе. Благодарю Одиль Каффен-Карси из Франции за предоставленные справки по вопросам, которые иногда были глупыми, а зачастую касались малозначительных вещей. Спасибо Деборе Энтони, сотруднице туристического агентства “French Travel Boutique”, – за организацию экскурсии по закоулкам Версаля, что оказало мне неоценимую помощь в ознакомлении с деталями, позволившими воссоздать правдивую атмосферу дворца на страницах этой книги. Я искренне признательна группе сотрудников отдела маркетинга и рекламы издательства “Atria US”: Андреа Смит, Ю Цзин и Джеки Чжу, – а равно их коллегам из канадского издательства “S&S”, в том числе Кэти Каллагэн, Кэтрин Сим и Андреа Сето. И, разумеется, моя горячая благодарность – множеству незаметных помощников, с которыми я никогда не виделась и не разговаривала, но которые провели всю работу по набору, корректуре и напечатанию книги, а также проделали большую работу по оформлению издания.

Примечания

1

Да, мамочка (фр.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

«Ипполит и Арисия» – опера французского композитора Жан-Филиппа Рамо.

3

Серая ночная бабочка (фр.).

4

Здесь и далее стихи в переводе Ю. Поляковой.

5

Амблиопия («ленивый глаз») – это функциональное, обратимое понижение зрения, при котором один из двух глаз почти (или вообще) не задействован в зрительном процессе.

6

Маленькие радости (фр.).

7

Франсуа Буше (1703–1770) – французский живописец, гравер, декоратор, выдающийся представитель художественной культуры рококо.

8

«Памела, или Вознагражденная добродетель» (1740) – роман английского писателя С. Ричардсона (1689–1761).

9

Опера Г. Ф. Генделя.

10

Королевский указ об аресте (фр.).

11

1-я книга Царств 15:3.

12

Фишю – тонкий треугольный или сложенный по диагонали квадратный платок из легкой ткани (муслина, батиста) или кружев, прикрывавший шею и декольте. (Примеч. ред.)

13

Филипп Нерико, сценический псевдоним Детуш (1680–1754) – французский драматург.

14

Опера-балет Жан-Жозефа Муре (1714). Талия – муза комедии и легкой поэзии.

15

Гиень – обширная территория на юго-западе Франции, которая уступает по размерам Аквитании, но шире, чем Гасконь.

16

Овернь – административный регион Франции, расположенный на территории Центрального горного массива.

17

Ириней (Иренеус) Лионский – один из первых отцов Церкви, ведущий богослов II века и апологет, второй епископ Лиона. День святителя Иринея Католическая церковь отмечает 28 июня.

18

Госсек Франсуа Жозеф (1734–1829) – французский композитор, писавший оперы, симфонии, хоровые работы и произведения для струнного квартета.

19

Род карточной игры, популярной в те времена во Франции.

20

Пикардия – историческая область на севере Франции, которая простирается от пригородов Парижа и виноградников Шампани до пляжей залива Соммы в проливе Ла-Манш.

21

Сосипатр – апостол от семидесяти, родом из Ахаии, был епископом Иконии, где и скончался.

22

Любовные записки (фр.).

23

Царица Астинь – первая жена персидского царя Артаксеркса, согласно Книге Эсфирь, входящей в Танах. Она была изгнана за отказ явиться на царский пир, чтобы показать по воле царя свою красоту, и вместо нее царицей была избрана Эсфирь.

24

Примыкавшая к Версалю деревня, на месте которой во второй половине XVII в. были выстроены дворцы Большой (первоначально – Мраморный дворец) и Малый Трианон, а прилегающая территория стала продолжением Версальского парка.

25

Во Франции того времени парламенты (в Париже и 13 провинциях) являлись высшими судебными органами. Парижский, кроме того, регистрировал указы монарха, после чего они обретали законную силу. В царствование Людовика XV, по мере нарастания революционных настроений, Парижский парламент – выразитель настроений зажиточных кругов третьего сословия – все чаще вступал в конфликт с королевской властью.

26

В середине XVIII века основные католические страны, в том числе Франция, резко выступили против вмешательства ордена Иисуса в политические и экономические дела. Через 5 лет после описанных здесь событий иезуиты будут изгнаны из Франции (при активном участии маркизы де Помпадур).

27

В 1610 г. на Гревской площади был публично казнен Равальяк, убийца короля Генриха IV.

28

Маршал Франции, видный военачальник, который вопреки всем стараниям так до конца жизни и не попал ни в один из королевских советов, ибо не ладил с фаворитками Людовика.

29

Дофин Луи-Фердинанд, единственный сын Людовика XV, умер от туберкулеза в 1765 г., в возрасте 35 лет. Две его старшие дочери и два сына, в том числе герцог Бургундский, умерли в детском возрасте. Престол в 1774 г. унаследовал герцог Беррийский под именем Людовика XVI (казнен в 1793), его сменили братья: граф Прованский в 1814–1824 гг. (Людовик XVIII) и граф д’Артуа (Карл Х) в 1824–1830 гг. На этом старшая линия французских Бурбонов прервалась.

30

Малыш (фр.).

31

Супруга герцога Пармского, сына короля Испании.

32

Связь Людовика с Анной длилась 11 лет: с 1754 (когда Анне исполнилось всего 17) по 1765 гг., то есть завершилась уже после смерти маркизы де Помпадур. Позднее Анна была выдана замуж за маркиза де Каваньяка. Влияния на государственные дела она, насколько известно, никогда не имела. Сын, родившийся в 1762, королем был действительно признан, а впоследствии направлен по церковной стезе, сделавшись настоятелем крупного монастыря (аббат Бурбон).

33

В тогдашней Западной Европе, в т. ч. во Франции, патенты на воинские чины и должности официально продавались, принося доход казне. В качестве награды король мог приобрести кому-либо патент из собственных средств.

34

Принятое тогда название Восточной Канады (Квебека), потерянной французами в ходе Семилетней войны.

Content

Салли Кристи
Фаворитки. Соперницы из Версаля

Действие I. Ренетта

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Действие II. Маркиза

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Действие III. Розалия

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Антракт

Действие IV. Морфиза

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Антракт

Действие V. Марианна

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Антракт

Действие VI. Герцогиня

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Эпилог

Комментарий автора

С благодарностью

Примечания