Тиффани Кинг

Теряя Лею

Эта книга посвящается всем, кто хоть раз в жизни чувствовал, как их мир рушится. Сила скрыта внутри, и я знаю, что каждый из нас способен выстоять. Мы не позволим себе смириться с оковами, что не дают подняться. Мы сильнее всего, что способна швырнуть нам под ноги игра жизни. Мы не одиноки.

Tiffany King

Losing Leah

Copyright © 2018 by Tiffany King Published by arrangement with Feiwel & Friends, an imprint of Macmillan Publishing Group, LLC. All rights reserved.

© Кузнецова А.А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Часть первая

1. Мия

«Улыбайся. Делай вид, что с тобой все в порядке».

Бух.

«Сосредоточься. Ты можешь».

Бух.

«Не думай об этом».

Бух.

«Ну что ты как маленькая. Ты ведь это уже проходила».

– Мия, тебе нехорошо? – голос знакомый, хотя доносится словно с дальнего конца очень длинного туннеля.

Открываю глаза – даже не поняла, что закрыла их. Натужно улыбаюсь. Роняю руку, предательски прижатую к виску.

– Все хорошо. – Хотя до «хорошо» мне как до Луны.

Хорошо – это норма. Хорошо – это когда голова у тебя не раскалывается под невидимым топором. Рассуждая логически, это просто головная боль. У массы народу болит голова.

Бух.

«Чтоб тебя», – мысленно ругаю я свою голову.

Она отзывается очередным приступом боли.

– Голова? – спрашивает об очевидном мой бойфренд, Люк.

– Да ерунда, – снова отнекиваюсь я.

Регулярные головные боли начались у меня в тот день, когда похитили мою сестру, Лею. Они возникали эпизодически. Вначале голова болела постоянно. Иногда было терпимо, и боль легко удавалось игнорировать, но порой не получалось.

Бух.

Эта оказалась настойчивой сволочью. Я знала, что это значит. Это мы уже проходили. Времени оставалось в обрез.

– Я уже знаю ответ, но хочешь, я зайду? – спросил Люк, притормаживая перед моим домом. Он наблюдал, как я массирую больные виски, выдавая жестокость приступа. Я никогда не рассказывала ему о причинах моих головных болей, о том, что их вызывало. Насколько он знал, они приключались, потому что я слишком усердно училась.

– Не, все нормально. Съем ибупрофен и буду как новенькая, – вру я, не обращая внимания на раскаленные угли в глазницах.

До момента, когда боль поглотит меня целиком, остается совсем немного времени. В основном я чувствую приближение особенно тяжелых приступов заранее и успеваю подготовиться, но сегодня боль подкралась незаметно.

– Спасибо за ужин, – говорю я, наскоро целуя Люка куда-то рядом с губами, и выскакиваю из машины.

Он неохотно дает мне ускользнуть. Завтра, когда я буду чувствовать себя лучше, скажу ему, что это была мигрень. Этот диагноз врач поставил много лет назад. У меня даже лекарство есть. Ему незачем знать, что таблетки не помогают. Никогда не помогали.

Бух.

«Будь проклят тот, кто придумал боль».

Она стремительно нарастает, подкусывая меня со всех сторон. Надо как можно скорее попасть в дом.

– Я тебе сегодня не дамся, – бормочу я, шаря в сумке в поисках ключей. Надо было сэкономить время и достать их еще в машине. Затупила. Проблема в том, что из-за пропажи Леи родители помешались на безопасности.

Датчики на всех дверях и окнах.

Передние и задние двери оборудованы таким количеством замков, что Форт Нокс позавидует.

Жалкая попытка отогнать чудовищ, но в результате огромное неудобство.

После нескольких неудачных попыток и отборных ругательств мне наконец удалось подобрать нужные ключи к нужным замкам, и я толкнула дверь. Внутри было тихо и пусто, что неудивительно. Мама с папой регулярно работали допоздна, а Джейкоб тоже явно не дома. Хвала богам. Я обожаю брата, но он сущая наседка. Узнай, насколько сильно у меня болит голова, он взял бы дело в свои руки, может, даже взвалил меня на плечо и лично доставил к врачу. Сегодня его отсутствие как нельзя кстати. Этот приступ явно будет что-то с чем-то.

Перед глазами все расплывалось, отчего ввести свой личный код на клавиатуре возле двери оказалось сложнее, чем следовало бы. К счастью, усиленно моргая, я справилась вовремя – сработай сирена, моя пульсирующая голова просто взорвалась бы. Маячившая впереди лестница, ведущая к моей комнате, давила высотой, словно гора. Я прислонилась к стене и двинулась вперед, щелкая по пути всеми выключателями. До смерти боюсь темноты. Она давит и размазывает, словно таинственная сила стискивает тебя в кулаке. Обычно я сплю при полном свете, включая ночник, который раньше принадлежал Лее. Хотя, когда глаза закрыты, толку от этого немного. От темноты никуда не деться.

Бух.

Крохотные, бритвенно-острые щупальца зарываются в мой мозг.

Сердце стиснул страх.

Я начала сомневаться, что доберусь до постели прежде, чем тени поглотят меня. Ноги словно залиты цементом – они такие тяжелые. Каждый шаг подобен сотне шагов.

Бух.

Однако с помощью перил мне удалось дотащить себя до верхней площадки, и моя нога нащупала последнюю ступеньку. Привалившись к стене, я глубоко вздохнула, чтобы собраться с силами, упорно моргая, дабы сохранить картинку. Моя комната находится в конце коридора, но казалось, будто до нее три футбольных поля. Надо в постель. Все можно пережить – только бы добраться туда.

Шаркаю по коридору, как зомби.

– Почти на месте, – приговариваю я, мысленно считая шаги.

Еще десяток, и доберусь до двери. Потом еще пять, и до кровати уже рукой подать. Нельзя позволять себе вспоминать о неудачных попытках. Лучше сосредоточиться на движении вперед.

Четыре шага до комнаты. Не будь стены, я бы уже рухнула. Тени начинают сливаться. Время почти вышло. Мне не дойти. В горло когтями впивается паника.

Два шага. Так близко, но голова, словно виноградина в тисках.

Один шаг. Я уже не вижу. Вслепую протягиваю руку, и пальцы смыкаются на дверной ручке. Под весом моего тела дверь распахивается, я падаю в комнату и оседаю кучей на полу. Даже будь у меня силы доползти до кровати, сомневаюсь, что мне удалось бы забраться на нее. Перекатываюсь на спину, закрываю глаза и позволяю тьме поглотить меня. «Ты победила», – моя последняя осознанная мысль.

* * *

– Земля – Мие. Есть кто дома? – спросила на следующий день Эмбер, моя лучшая в мире подруга, побарабанив пальцами по моему шкафчику, дабы привлечь мое внимание. Я была слишком занята поисками учебника по испанскому и ответила не сразу.

– Прости, что ты сказала? – переспросила я, вытаскивая книгу из-под залежей разнообразного хлама.

– Я сказала: как ты написала контрольную?

– Неплохо, – наконец ответила я, захлопнув дверь шкафчика прежде, чем оттуда высыпались остальные учебники. – Думаю, прошла.

– Ой, ради бога. Ты же знаешь, что написала лучше всех. С каких это пор ты не портишь остальным кривую успеваемости? Клянусь, будь у меня машина времени, я бы отправилась назад и отлупила того чувака, который додумался смешать буквы и цифры и назвать это математикой. Это явно был какой-то мировой садистский заговор с целью отделить умников от идиотов, – засмеялась Эмбер, вскидывая на плечо сумку с учебниками. – Когда-нибудь ты будешь работать в лаборатории, разгадывая тайны Вселенной, а я буду спрашивать людей, бумажный они хотят пакет или полиэтиленовый. Если только не заарканю какого-нибудь богатого придурка, конечно.

Я рассмеялась и ткнула ее локтем в плечо.

– Как будто ты с самого начала не собиралась заарканить богатого придурка. Кроме того, ты станешь звездой Голливуда, блистающей на всех крутых вечеринках. Все будут мечтать подружиться с тобой, и ты позабудешь о заучке, с которой тусовалась в началке.

Эмбер взяла меня под руку.

– Я бы на это не рассчитывала. Лучшие друзья навек, верно? В любом случае тебе известны все мои тайны. Мне от тебя в жизни не отделаться, – она хихикнула.

– Лучшие друзья навек, – подтвердила я с улыбкой, обходя сомнительное мокрое пятно на гладком линолеуме по пути к ее шкафчику.

Люк и Энтони (новейшая игрушка Эмбер – ее слова, не мои) уже ждали возле шкафчика, когда мы наконец пробрались сквозь стада учеников, которым не меньше нашего хотелось попасть в столовую.

– Так что, красавица, внутрь или наружу? – спросил Люк, мельком клюнув меня в губы и закинув мне руку на плечи.

Я покачала головой. Новый день. Старая шутка. Он знал, что я предпочитаю обедать под открытым небом, но все равно спрашивал. Ему казалось, что это мило. И он, разумеется, был прав, но я ему этого не говорила – незачем подпитывать и так раздутое самомнение.

– Конечно, снаружи. Мне еще надо раздобыть себе обед, но встретимся на нашем месте, – наградила я его сияющей улыбкой.

– Я тоже иду. Ты же знаешь, что понадобится помощь, чтобы тащить фуршетный стол, – поддразнил он, заставив Эмбер фыркнуть от смеха.

Энтони бросил на нас озадаченный взгляд. Он обедал с нами только второй раз и еще не знал, сколько способен вместить мой легендарный желудок.

В столовой, как всегда, была очередь, но мы с Люком едва замечали ее, разговаривая о предстоящем футбольном матче. Я заплатила за обед, пока он распространялся о вербовщиках из колледжа, которые будут на игре, и о том, как важно показать себя. Он нервничал. Это было даже в чем-то очаровательно. Ему не о чем было беспокоиться. В футбол он играл естественно, как дышал, но если его требовалось немного подбодрить, дабы накачать перед игрой, то я была только рада услужить своему парню.

Эмбер и Энтони сидели на нашем месте снаружи, когда мы наконец вывалились из столовой, причем Люк тащил два подноса с едой.

– О, какой джентльмен – несет и поднос своей дамы? А сумочку он тебе тоже носит? – поддел меня Энтони, засмеявшись собственной шутке.

– Только когда у меня рубашка под цвет, а на самом деле это все для нее, тупица, – рассмеялся Люк в ответ, опуская подносы на стол. – Я принес обед с собой, – продолжал он, указывая на скромный пакет у меня в руке.

– Заткнись. – Энтони переводил взгляд с Люка на меня, явно думая, что мы его разыгрываем.

– Я серьезно, братан. Если не веришь, ставлю десять баксов.

– Я бы не стала, – подхватила Эмбер. – Она способна слопать едва ли не вдвое больше собственного веса.

В типичной манере альфа-самца Энтони не собирался отступать перед вызовом.

– По фигу. Вы, ребята, меня разыгрываете, и я считаю, что это блеф, – заявил он, бросив деньги на стол.

– Дело твое, – сказала я, принимаясь за двойной чизбургер со всеми начинками.

– Такое ощущение, что меня надули, – сказал Энтони двадцать минут спустя, когда я закинула в рот последний ломтик картошки фри.

Не веря своим глазам, он наблюдал, как я последовательно уничтожала кусок пиццы, чизбургер, картошку фри, печенье с шоколадной крошкой и пудинг.

– Не парься. Ты не первый, – утешила я, запивая последний кусок колой.

– Я чувствую, что наелся, просто наблюдая за тобой. Это однозначно стоило потраченных денег, – рассмеялся он, поглаживая живот.

Эмбер закатила глаза.

– Поверь мне. Не будь она моей лучшей подругой, я бы ее ненавидела. Я до конца футбольного сезона сижу на салатах. Я бы левую ногу отдала за кусок пиццы, – сказала она, проводя пальцем по моей пустой тарелке, чтобы поймать одинокую каплю соуса.

– Могу помочь тебе сжечь несколько калорий, если надо, – отозвался Энтони, обхватывая ее за талию.

Она шлепнула его по руке.

– Не сомневаюсь, извращенец. Однако я серьезно. Если Джошуа еще раз меня уронит, я его задушу.

– Может, стоит взять Люка в команду, – поддразнила я. – Он бы тебя ни за что не уронил, – добавила я, сжимая бицепс Люка. – Как думаешь? Готов ли ты сменить футбольные шиповки на помпоны?

– Все юбки будут моими, – отозвался он, поднимая шорты, чтобы показать нам свои волосатые бедра.

– Тебе пришлось бы убрать эту шерсть, Люк Человековолк, – заметила Эмбер, дожевывая последнюю морковку. – Почему бы тебе не зайти ко мне в пятницу? Мы с Мией сделаем тебя ровненьким и гладеньким.

Люк энергично затряс головой.

– Жесть. Я помню, как выглядела мама после депиляции бровей. Я в таких садистских ритуалах не участвую.

– Ой, большой крутой футболист боится маленького воска для девочек, – заворковала Эмбер, и мы обе захихикали.

– Что ни день, то угрозы. Верно, чувак? – обратился Люк за поддержкой к Энтони.

Тот пожал плечами.

– Думаю, что все не так страшно, – признал он робко.

Глаза у Эмбер вспыхнули весельем.

– Ты делаешь эпиляцию? – хрюкнула она. – Где? – она дернула его за шорты, чтобы посмотреть.

Лицо у Энтони сделалось ярко-красным, словно он пожалел, что вообще раскрыл рот.

– Наверное, ноги, – высказала догадку я, ныряя под стол, дабы проверить лично.

– Нет, не ноги, – ответил Энтони, которому с каждой секундой становилось все более неловко.

Мы с Эмбер весело переглянулись.

– Ну не шары же?

– Скажи, что это не так. – Люк уже трясся от смеха.

– Да ну, чувак. Ты же знаешь, горячему воску не место рядом с бесценным грузом, – выдавил Энтони. – Это грудь, – признался он наконец.

– Грудь? – переспросила Эмбер, выгибая бровь. – У тебя волосатая грудь?

– Ну, я не йети какой-нибудь. Просто летом работаю спасателем, и мне нравится хорошо выглядеть. – Он снова покраснел к нашему всеобщему веселью. – Теперь вы знаете и давайте сменим тему?

– Ни за что в жизни, – поддразнила Эмбер. – Мы хотим увидеть своими глазами.

– Однозначно, – добавила я. – Покажи нам безволосое чудо.

В коридорах стоял оживленный гул, все стремились попасть в класс на пятый урок до звонка.

– Встретимся в библиотеке после практики, – сказал Люк, целомудренно целуя меня в щеку. – Кстати, сегодня ты выглядишь лучше.

– И чувствую себя лучше. Это была просто мигрень. Ты же знаешь, они у меня порой случаются.

– Ты слишком усердно занимаешься.

– Ну должен же хоть кто-то, – поддразнила я, стараясь отвлечь его от моей головы.

– Ай, я ранен, – воскликнул он, хватаясь за сердце.

Я засмеялась, а он направился на свои послеполуденные занятия.

Я с улыбкой провожала его глазами. Хороший день. Вчерашняя головная боль давно позабылась.

Я снова стала самой собой.

Типичным, нормальным подростком.

Оставшимся близнецом.

Мне было шесть, когда Лея пропала из садика перед нашим домом. Я пошла в дом за вишневыми леденцами, которые мы обе любили, а когда вернулась, она уже бесследно исчезла. Мы были одинаковы во всем, включая предпочтения в еде. Где кончалась одна, начиналась другая. Она была моей второй половиной – и вдруг перестала. Она исчезла вместе со всей моей прежней жизнью. С момента исчезновения все переменилось навсегда. Как так может быть? Продолжаешь существовать – ешь, дышишь, двигаешься. Иногда даже обманываешь себя и притворяешься, будто все нормально, но в глубине души перестаешь жить в тот момент, когда теряешь половину себя.

Последние десять лет наша семья жила практически на автомате. Праздники, дни рождения просто приходили и уходили без особого ажиотажа. Единственным утешением мне служила школа. Она была источником здравого смысла, цели, самоидентификации. В школе я просто Мия Клейн. Не Мия Клейн, девочка, у которой пропала сестра-близнец. Для своих друзей я перестала быть тем человеком давным-давно. В школе мир продолжал жить, тогда как дома мы оставались скованы прошлым.

2. Лея

Даже с закрытыми глазами я чувствовала, что свет включен. Слышала знакомое негромкое гудение люминесцентной лампы на потолке у меня над головой. Я еще не готова была проснуться. Не после такого сна. Солнце согревало мою кожу. Мягкий цветочный ветерок играл с моими волосами. Я уже скучала по нему.

Как ни хотелось мне остаться в постели, я понимала, что надо шевелиться, причем быстро. Она уже спускалась по лестнице и если бы застала меня с закрытыми глазами, день мог не задаться с самого начала. Пока же следовало задвинуть остатки сонной свободы на задворки сознания, дабы посмаковать их позднее. Одним стремительным движением я скинула ноги с кровати и приняла сидячее положение, как раз когда она вошла в комнату. Еле успела. Еще секунда, и она бы психанула.

Остановившись у подножия лестницы, она повесила зловещий кожаный ремень, который держала в руке, на привычное место – крюк сразу за дверью. Взгляд на кратчайшее мгновение метнулся к ремню – моей возможной судьбе, останься я в постели. По крайней мере, мне удалось избежать утренних побоев. Если я буду хорошо себя вести остаток дня, возможно, мне вообще не придется терпеть удары. Я и так уже продержалась без эксцессов дольше, чем могла припомнить. Разумеется, сейчас я, вероятно, искушала судьбу и спугнула удачу.

– Ты голодная? – спросила она, окинув меня взглядом по дороге к кухонному подъемнику, который держала на замке все время, кроме приемов пищи.

– Да, – ответила я, заправляя постель и разглаживая одеяло рукой.

Она остановилась, пригвоздив меня суровым взглядом.

– Да – что?

– Да, Матушка, – ответила я.

– Нам снова нужно поработать над манерами? – Она подкрепила свои слова, указав на кожаный ремень, висящий на расстоянии вытянутой руки.

Я замотала головой, старательно скрывая взгляд. Любое проявление дерзости может спровоцировать суровое наказание. Лучше игнорировать язвительное напоминание о моей пошатнувшейся воле.

– Нет, Матушка, – сказала я, покорно опустив глаза.

Потребовалось много времени и бесчисленное количество побоев, чтобы я дошла до такого.

В начале я плакала по своей семье, умоляла, чтобы меня вернули домой, но гнев моей похитительницы не заставлял себя ждать. Я боролась с чужеродностью окружения, пока наконец не утратила прежнюю себя до последней капли. Чудовище, снова и снова подвергавшее меня наказаниям, медленно трансформировалось, пока не превратилось в «Матушку». Когда слезы не удавалось остановить пожирающим плоть ремнем, она вымещала гнев, делая мне уколы в плечо. Первые месяцы я по большей части провела в темном забытьи. Чудесной, благословенной темноте, позволявшей мне сбежать из моей жуткой реальности. Она думала, что наказывает меня, но я постепенно полюбила темноту. Я вожделела ее.

– Прекрасно. Можешь накрыть на стол, – сказала наконец Матушка, поджав губы. – Ты хорошо спала?

Очевидно, мой промах прощен. По крайней мере, день остался в правильной колее.

– Да, мэм, – ответила я, погружая руку в крошечный шкафчик над единственной раковиной у стены возле нашего обеденного стола. Я вынула наши две тарелки, два стакана и поставила их на стол. Наши приборы хранились в ящичке рядом с раковиной. Матушка отперла подъемник и извлекла поднос, который использовала для нашей еды. Затем я отнесла поднос на стол, пока она запирала дверцу подъемника, дважды проверив замок, дабы убедиться, что он защелкнулся. Все шло заведенным порядком, день за днем, если только я не делала чего-либо, заслуживавшего наказания.

Подъемник запирался ради моего блага. В девять лет я вскарабкалась по веревке. Руки у меня дрожали от напряжения, но в итоге я добралась доверху. Я не знала, что стану делать, если попаду на кухню. Может, просто посмотрела бы в окно на солнышко и голубое небо в ватных облаках. Проблема заключалась в том, что Матушка никогда не позволяла мне выходить наружу. Она говорила, что у меня тяжелая форма светочувствительности, аллергическая реакция на солнце, поражавшая мою иммунную систему. Полагаю, тогда меня это не заботило. Я отодвинула дверцу подъемника и обнаружила Матушку, поджидавшую меня со шприцем в руке. Того, что происходило после, я почти не помню, но когда я проснулась, на дверце подъемника красовался новый замок.

– Можешь воспользоваться ванной, – сказала Матушка, когда стол был накрыт.

– Спасибо, Матушка, – прошептала я и сонно потащилась в ванную, хотя мочевой пузырь у меня едва не лопался.

Двери в ванной не было, она отделялась от комнаты одной-единственной занавеской. Для уединения этого было маловато, но я была благодарна даже за самую малость.

Облегчившись, я подошла к раковине и выдавила на ладони щедрую порцию промышленного мыла. Матушка работала медсестрой и повидала немало лишних болячек, вызванных недостатком чистоты. К глистам она относилась с непримиримостью фанатика. Руки следовало тщательно мыть и скрести с обеих сторон, особое внимание уделяя ногтям. Я совершала необходимые манипуляции, не задумываясь. Я проделывала их уже тысячи раз.

Завтрак у нас был незатейлив. Яйца, поджаренный хлеб, ломтик бекона и стакан апельсинового сока. Ожирение уносило сотни тысяч жизней в год. Несмотря на мое хрупкое телосложение, Матушка рисковать не желала. С течением времени я научилась потреблять свою пищу медленно, смакуя каждый кусочек. На ланч меня ждал сэндвич и кусочек фрукта, уже сложенные в коричневый бумажный пакет на столе. Когда его съесть, выбирала я, но больше мне не полагалось ничего, пока Матушка не присоединится ко мне за ужином. Добродетель терпения воспитывали во мне принудительно.

– Прежде чем отправиться в постель, я хочу проверить твое вчерашнее задание, – сказала Матушка, когда я допила сок. – Ты доделала уравнения по алгебре?

– Да, мэм. Они были легкими, – сказала я и засияла от гордости, когда она улыбнулась мне.

– Это хорошо. Математика – важный предмет. А как насчет естествознания? Ты закончила расчеты по гравитации?

Я кивнула и встала, чтобы убрать со стола наши пустые тарелки. С помощью средства для мытья посуды и тряпки я вымыла и убрала их наверх.

Я присоединилась к Матушке на диванчике, где она просматривала мою классную работу. Я знала, что все правильно. Ответы я находила легко.

– Вроде бы все хорошо, – сказала она, закрывая папку. – Сегодня продолжишь спрягать глаголы по английскому, и я хочу, чтобы ты закончила реферат по Гражданской войне. – Она поднялась. Зернышко облегчения распустилось у меня в груди, как цветок. Матушка всегда подчеркивала важность образования, и это был один из доступных способов доставить ей удовольствие. – Увидимся за ужином. Можешь сегодня принять душ, но не дольше пяти минут. Если дольше, я узнаю.

– Да, мэм, – сказала я, вставая вместе с ней.

Она притянула меня к себе для короткого объятия.

– Ты хорошая девочка.

Я послушно ответила на объятия.

– Спасибо, – сказала я, с готовностью принимая похвалу.

Ее объятия были лакомством, и притом весьма нечастым. Все мое тело пронзила теплая дрожь. Единственной и главной моей целью было доставлять ей радость. Я очень ценила эти мгновения. Они были моей наградой за хорошее поведение.

Словно прочитав мои мысли, Матушка окаменела и резко опустила руки. Атмосфера в комнате переменилась, наполнилась страхом, словно накатили грозовые облака, предвестники бури. Я запаниковала, судорожно перебирая в голове утренние события в отчаянном поиске ошибок. Я знала, что у меня всего несколько секунд, чтобы сообразить, в чем дело, и попросить прощения за свои промахи.

Она отступила на шаг и потянулась за ремнем, слишком хорошо мне знакомым. Мое время вышло.

«Что я натворила? Что я натворила?» Я копалась в себе в поисках ответа, но тщетно. Что я упустила? Должно быть, нечто по-настоящему ужасное. Матушка ненавидела меня наказывать. Она снова и снова повторяла мне, что делает это лишь для моего собственного блага.

– Лея, что это у тебя на потолке? – спросила она, глядя в сторону кровати и не выпуская ремня из рук.

– Мое солнце, – прошептала я, внезапно сообразив, какую ошибку допустила.

Как я могла забыть его снять? Все равно оно было слабеньким и едва ли стоило цены, которую мне придется заплатить. Я нарисовала его лимонно-желтым карандашом, как маленькая, и вырезала идеальный кружок пластмассовыми ножницами, которые годились лишь для самой тонкой бумаги. Я повесила его над кроватью с помощью двух кнопок, найденных много лет назад и тщательно припрятанных. Я просто хотела, чтобы оно светило на меня, пока я сплю.

– Твое солнце? – взвизгнула Матушка. – Ты скучаешь по солнцу? – Голос ее звучал так пронзительно, что я вздрогнула. – Напомнить тебе, что делает с тобой солнце? Или о том, что твои собственные родители бросили тебя из-за твоей болезни?

Я замотала головой.

– Нет.

– Тогда зачем вешать его у себя над кроватью? Хочешь бросить меня, да? Ждешь не дождешься оставить меня на произвол судьбы. – За словами последовал ремень, врезавшись в мое тело прежде, чем я успела защититься. Он ожег мою спину, словно язык пламени.

– Нет, Матушка, – молила я. – Я не уйду от тебя. Обещаю, – выкрикивала я, а жесткий ремень уже добрался до моих голых ног. Каждый удар вгрызался в плоть, оставляя раскаленные болезненные кровоподтеки. – Матушка, я люблю тебя.

Она остановилась в замахе, тяжело дыша от усталости, вызванной гневом.

– Обещай, что не покинешь меня.

– Обещаю, – ответила я.

Я изо всех сил старалась не всхлипнуть, пока говорила. Скулеж взбесил бы ее снова. Матушка не любила слез.

– Я люблю тебя, – продолжала я.

Слова были пустыми и неискренними, но именно это ей надо было услышать. Все равно тут я виновата. Нужно было снять картинку.

Вся ярость Матушки испарилась так же быстро, как и возникла. Она притянула меня к себе в крепком объятии раскаяния. Внутренне я орала от боли, когда ее руки сомкнулись на открытых ранах у меня на спине, но виду не подавала. Я получила по заслугам.

– Я тоже тебя люблю. Как жаль, что ты заставляешь наказывать тебя, – сказала она, отстраняясь.

– Прости. Я сниму солнце.

Она кивнула, не желая снова смотреть на оскорбительный клочок бумаги.

– Ты понимаешь, почему это меня расстраивает?

– Понимаю. Это было неправильно. Не следует делать того, что способно причинить мне вред, – отозвалась я, в очередной повторяя ее слова.

Она нагнулась и поцеловала меня в лоб.

– Умница. Ступай, прими душ, – сказала Матушка, подгоняя меня в сторону ванной. – Думаю, лишние пять минут не повредят, – добавила она, широко улыбаясь, как ни в чем не бывало.

Я мгновенно откликнулась на ее улыбку. Матушка становилась другим человеком, когда радовалась.

– Спасибо, – сказала я, задергивая за собой занавеску.

Вылезая из пижамы, я слышала ее шаги на лестнице, а затем скрип засовов, запиравших дверь подвала. Я включила душ и отрегулировала воду так, чтобы она была чуть теплой. Прежде чем встать под нее, я вся сжалась, зная, что на содранную кожу душ подействует не лучше, чем ремень, оставивший эти шрамы. Можно подумать, что к этому моменту я уже привыкла к боли. Только подставив голову под потоки воды, я позволила слезам течь свободно. Под душем это были не слезы, а просто вода, растворившаяся в потоках других капель и крови, собиравшейся вокруг стока и исчезавшей в нем навсегда. Однако долго плакать было нельзя, я исчерпала драгоценные минуты душа. Умывание было одним из немногих процессов, где я чувствовала некоторую свободу. От меня зависело, будет вода горячей или холодной. Сколько использовать мыла или шампуня. В рамках определенного Матушкой времени я была королевой душа.

Пока я терла свою жесткую на ощупь, загрубевшую и покрытую многолетними шрамами кожу, мои мысли блуждали. Я никогда не думала о следах наказаний и о поступках, которыми заслужила их. Главное, что Матушка простила меня. Когда я вышла из ванной, в моем жилище снова воцарился мир. Матушка работала по ночам, пока я спала, а сама отдыхала днем, пока я делала уроки и читала. Когда я была младше, она проводила со мной больше времени, став мне учителем на время начальных классов. По мере моего взросления большую часть уроков я делала сама, а она только проверяла работу. Все накопившиеся вопросы я приберегала до ужина, когда мы с ней могли их обсудить. Что до свободного времени, то я обычно читала или слушала музыку, одобренную Матушкой. Все сведения о внешнем мире я почерпнула из бесчисленных книг. Мои собственные воспоминания о жизни за пределами моей комнаты были смутными и в большинстве случаев отсутствовали.

Я надела джинсы и футболку, аккуратно сложив пижаму в изножье кровати. Пятна крови на ней послужат болезненным напоминанием о моих проступках и будут преследовать меня, пока Матушка не сочтет нужным постирать пижаму. Отчасти мне было грустно, но бессмысленно горевать по клочку бумаги. Ерунда это. Да, он пресек мою полосу хорошего поведения, стало быть, что-то в нем все-таки было. Теперь придется начинать все сначала.

До обеда я уныло спрягала глаголы, а еще закончила реферат по Гражданской войне. Мне хотелось выкроить побольше времени на чтение. Пока я была маленькой, Матушка не покупала мне игрушек; чтение стало моей величайшей роскошью. Требовалось только делать уроки и содержать комнату в чистоте, тогда у меня появлялось свободное время. Одну из стен в моей комнате полностью занимали книжные полки. Много лет Матушка таскала мне книги коробками, и я поглощала их все до единой. Неважно, к какому жанру они относились. Они были моим окном во внешний мир. Книги питали мои сны по ночам и дарили мне свободу воображения.

Сейчас я закончила читать историю про девушку, потерявшую память. В книге хватало напряжения и интриги с легкой примесью романтики. Я с удовольствием пыталась разгадать головоломку, хотя хотела сохранить загадку до самого конца. Главная героиня потеряла память, и я почему-то ей завидовала. Мне также нравились те части книги, где действие происходило в школе. Поскольку меня никогда не выпускали из подвала, мне никогда не доводилось общаться со сверстниками. Никаких школьных балов. Никаких вечеринок. Никаких ночевок у друзей. Ничего. Из-за этого я гадала, сумела бы я поладить с нормальными людьми. Закрывая глаза, я почти могла представить, как хожу по коридорам, болтаю со своими собственными друзьями. Может быть, у меня даже появился бы парень, а может, я даже стала бы капитаном команды болельщиков.

Я подняла взгляд на кусок фанеры, закрывавший единственное окно в моей комнате. Губы тронула улыбка, но я заставила себя вернуться к книге и миру, оживавшему на ее страницах.

3. Мия

Я откинула одеяло, радуясь, что тьма предыдущего вечера так и не вернулась в мою голову. Судя по утреннему солнышку, пробивающемуся сквозь занавески, я уже опаздываю. Я перекатилась на бок, взглянула на часы и поняла, что у меня едва хватает времени на сборы. Совсем скоро Джейкоб уедет в школу. Он бы подождал меня, но я не хотела, чтобы он опаздывал. В рекордные сроки приняв душ, я натянула любимые джинсы и рубашку, схватила рюкзак и спустилась вниз.

Джейкоб стоял у кухонного стола, опрокинув миску с хлопьями прямо в рот и отхлебывая остатки молока. По какой-то неведомой причине от этого звука меня передернуло.

– Господи, Джейкоб. Хоть бы соломинку взял, – сморщила я нос, отправляя пирожки с начинкой в тостер.

– А-а, – отозвался Джейкоб, утирая губы рукой и опуская миску в посудомойку.

– Ну как можно быть таким хамлом?

В ожидании пирожков я достала из холодильника бутылку шоколадного молока. Обычно я успевала пожевать и каких-нибудь фруктов, но сегодня точно не успею съесть все по пути в школу.

Джейкоб с весельем наблюдал, как я собираю свое барахло, пытаясь одновременно удержать в руках и завтрак, и рюкзак.

– Разве не старшему брату полагается быть самым прожорливым в доме?

Я ухмыльнулась.

– Завидуй молча, – отозвалась я, складывая вместе клубничный и черничный пирожки и откусывая от обоих разом. Люблю смешивать вкусы.

Джейкоб закатил глаза, но возражать не стал. Он занимался борьбой, и ему приходилось соблюдать строгую диету, чтобы удерживать вес.

– Что ж, поговорим о прошлом вечере? Похоже, он выдался нелегким, – сказал он, любезно подхватив у меня рюкзак.

Я пожала плечами, по пути из кухни оглянувшись на пустые стулья в гостиной.

– Они уже встали?

– Ага. Мама спускалась попить кофе. Спрашивала про тебя. Папу еще не видел.

– Передай ей привет, – язвительно отозвалась я.

Некогда гостиная была жизненной осью дома, с фотографиями младенцев и малышей на стенах. Мебель была крепкая и идеально подходила для строительства крепостей. Комната полнилась любовью.

После исчезновения Леи мама в припадке ярости вычистила комнату, ободрав все, включая напольное покрытие. Потертый ковер сменили холодные плитки. Ярко-желтые стены вместе со всеми следами от фоторамок скрыла снежно-белая краска. Новые чопорные стулья и прочая мебель не располагали к присутствию детей.

Помню, однажды я подслушала, как мама плакала и рассказывала по телефону тете Синди, что нашлась кукла Леи, Дейзи. Власти уже не верили, что Лея жива. Я была слишком растеряна и мала, чтобы осознать подлинный ужас случившегося. Я знала, что у меня болит душа и что я скучаю по своей сестричке, как не испытывать подобных чувств, если пропала моя близняшка? У нас была особая связь. Я не могла поверить, что она исчезла по-настоящему.

– Ты должна рассказать маме с папой, насколько усилились твои головные боли, – говорил Джейкоб, пока мы садились в машину. – Может, тебе надо сменить лекарство.

– Да не так уж и плохо все было, – соврала я, запивая пирожки большим глотком шоколадного молока.

Я не сочла нужным упомянуть, что это был второй тяжелый приступ за последние три дня. Это была информация из серии «необходимо знать», и Джейкобу об этом знать было совершенно ни к чему.

Остановившись на углу нашей улицы, он уставился на меня своим фирменным недовольным взглядом.

– Ой, пожалуйста. По-твоему, я совсем тупой? Пару ночей назад я обнаружил тебя на полу без сознания. Может, ты не в курсе, но обычно головная боль такого эффекта не дает. Слушай, вчера я спустил дело на тормозах, потому что поздно вернулся с тренировки, но все очень серьезно, Мия.

– Может, мне нравится спать на полу, – сухо отозвалась я, глядя в окно.

Интересно, что было бы, узнай он правду. Про головную боль Джейкоб знал, но о тьме, что приходила вместе с ней и всегда пугала меня, понятия не имел. Я не хотела, чтобы он посчитал меня сумасшедшей, и уж точно не хотела, чтобы он рассказал маме или папе. Просто болит голова. Вот и все. Отчасти, совсем чуть-чуть, мне хотелось, чтобы за этим крылось нечто большее. В детстве я верила, что это моя связь с Леей. Я понимала, что это глупо, но чувствовала, что головная боль связывает меня с ней.

– Мия?

– Джейкоб, всё со мной в порядке. Давай просто закроем тему, а? – взмолилась я, жалобно глядя на него.

Судя по его лицу, он не прочь был надавить на меня. Брат глубоко вздохнул и потрепал меня по коленке.

– Конечно, Мия, закроем. – В отношении меня Джейкоб страдает гиперопекой. – Подбросить тебя сегодня на футбол? – спросил он, сворачивая на парковку для учеников.

– М-м, может быть, – ответила я, открывая свою дверцу. – Люку надо быть там раньше, а у Эмбер тренировка перед игрой. Хотя я могла бы просто остаться после уроков. Всегда можно посидеть позаниматься в библиотеке.

– Годная идея. Просто дай мне знать, ладно? Валери хочет поехать пораньше, но я не буду ей обещать, если нужен тебе.

Я взяла свой рюкзак и закинула его на спину.

– Скажи ей «да». Я не против задержаться.

– А я не против подвезти тебя, – парировал он, забегая вперед, чтобы открыть мне дверь, когда мы подошли ко входу в школу.

– Я знаю, что ты не против, но серьезно, все хорошо. Валери мне нравится. Возьми ее потусоваться с нами, – добавила я. – Мы с Люком и Эмбер с Энтони собираемся погулять после матча. – Я обошла парочку, целовавшуюся прямо в дверях. В коридоре стоял гвалт и хаос – все как я люблю. Джейкоб поморщился после моего приглашения. – Что такое, тебе не нравится Энтони?

Он пожал плечами.

– Не особо. Он раньше был в команде борцов, пока не заделался красавчиком и не ушел в спасатели, – с отвращением произнес он.

Я хихикнула, прикидывая, не поделиться ли с ним тем, что узнала вчера про Энтони и его грудь. Раздался первый звонок.

– Упс, я побежала, – бросила я, засовывая в рот последний пирожок.

Придется рассказать ему про Энтони и депиляцию попозже.

В итоге я отклонила предложение Джейкоба подвезти меня в тот день. Вместо этого я провела время в библиотеке за домашкой по статистике. После седьмого урока помещение быстро опустело, но мисс Нельсон, библиотекарь, хорошо меня знала и не возражала, чтобы я осталась. Все равно она раньше пяти никогда не уходила. Вскоре я продралась сквозь статистику и села за один из компьютеров в поисках материалов для эссе по мировой истории, но не смогла заставить себя сосредоточиться. Надоедливое ощущение, с которым я всегда боролась, снова начало занимать мои мысли. Пальцы загадочно плясали над клавиатурой и наконец напечатали в строке поиска «связь близнецов».

Страница загрузилась, отобразив многочисленные результаты поиска. Я щелкнула на первую же ссылку, не зная точно, что ищу. Почему я пытаюсь доказать себе, что моя боль на самом деле принадлежит Лее? Испытывает ли она ко мне какие-либо чувства? Наверное, я схожу с ума или просто эгоистка, на худой конец. Лея, скорее всего, умерла десять лет назад, а я виню ее за свои необъяснимые головные боли. Но что, если она жива? Что, если она просто обычная девочка, ходит где-то там в школу, живет своей жизнью, даже не подозревая, что ее похитили? Несколько минут я позволила этой фантазии развиваться у меня в голове. Может, Лея – капитан команды болельщиков, или гот, или ботан типа меня.

К несчастью, реальность сурова, и дело в том, что если она жива, то с ней, скорее всего, что-то не так. Она наверняка знала, что ее похитили. Будь у нее возможность, она связалась бы с нами. Что-то в душе говорило мне, что Лея сделала бы все, что в ее силах, чтобы добраться до нас. Будь у нее на то свобода.

Не существовало сценария, размышления о котором не угнетали бы. Не открывая больше никаких ссылок, я выключила компьютер. Собрала свои вещи, помахала мисс Нельсон и ушла. Я планировала прийти на футбольное поле пораньше, чтобы понаблюдать за разминкой игроков и насладиться последними лучами солнца. Обидно будет, когда дни станут короче. Мне всегда казалось неправильным, что солнце садится около шести. Моим любимым временем года было лето, когда солнце светит еще долго после восьми вечера.

Мои шаги отдавались эхом от пустых стен коридора. Жутковатый звук. Я пошла быстрее, жалея, что библиотека находится в дальнем конце здания. С облегчением свернула за угол – выход уже совсем рядом. Без света каждый пустой класс, мимо которого я проходила, казался темнее, чем хотелось бы. Солнце, может, еще не село, но уже не освещало сторону здания, где я находилась. Я смотрела прямо перед собой, стараясь избегать длинных теней от школьной мебели. Глупо бояться темноты в шестнадцать лет, но мои головные боли превратили мрак в нечто ужасное.

Проходя мимо лабораторий, я подскочила и едва не выронила рюкзак от шума в одной из них.

– Эй, – окликнула я, прижимая руку к груди, которая ходила ходуном.

Если кто-то пытался меня напугать, я готова была его вырубить. Роста я невысокого, но крепкая. Джозеф несколько лет обучал меня приемам самообороны. Я способна отправить в нокаут человека вдвое больше меня.

Лишь призрачное царапанье в дальнем углу лаборатории было ответом на мой оклик. Я шагнула ближе, заглядывая вглубь помещения. Темнота была тяжелой и непроницаемой. Внезапно остановившись, я медленно попятилась, когда на миг мне показалось, будто тени шевелятся. Я застыла, словно статуя.

– Есть там кто? – спросила я и не получила ответа.

Моргая, я сосредоточилась на месте, где мне почудилось движение, – и вдруг тени словно поднялись с пола. Они сгустились в огромную массу и двинулись ко мне. Я хотела повернуться и убежать, но ноги не слушались. Мозг буквально визжал в голове, чтобы я пошевелилась, но меня приморозило. Темнота подползла ко мне змеей, лишенной малейшего проблеска света. Ужас удерживал меня на месте, горло раздирал безмолвный крик.

«Двигай!» – вопил голос у меня в голове.

Я крепко зажмурилась, ожидая, что темнота засосет меня, подбираясь все ближе и ближе. Сердце грохотало в ушах, словно обезумевший паровоз.

«Шевелись!» – снова заорал мозг.

Я заставила себя открыть глаза и увидела, что темнота снова растворилась в тенях класса. Я поморгала, чтобы убедиться, переводя дыхание и унимая колотящееся сердце.

– Ну ты молодец, заучка, – обругала я себя.

Не верилось, что я позволила своему воображению взять верх надо мной. Это же просто тени.

Еще несколько глубоких вдохов, и я сумела успокоить сердце. Резко развернувшись, я торопилась выбраться наружу, на свет, подальше от темных классов. Все во мне хотело обернуться и заглянуть через плечо, пока я спешила дальше по коридору, но я подавила этот порыв. Мне казалось, что в спину устремились миллионы глаз, и все шепчутся, пока я прохожу мимо.

Добравшись до тяжелой железной двери в конце коридора, я распахнула ее, глотая теплый воздух, словно вынырнув с глубины. Легкие горели, грудная клетка ходила ходуном. Я явно забыла, как дышать, пока мчалась по коридору. А все благодаря моему буйному воображению. Видел бы меня сейчас Джейкоб, уж точно высказал все что думает.

Чем дальше я отходила от школы, тем глупее себя чувствовала. Окруженная головной болью и тенями, я практически мечтала о визите к врачу.

Эмбер и остальная команда болельщиков были уже на поле перед трибунами, когда я приехала. Подруга помахала мне и закатила глаза на Тринити, которая орала во все горло, раздавая приказы. Я преувеличенно бодро показала ей большие пальцы и забралась на пустое сиденье в третьем ряду трибун, откуда открывается отличный вид на игру.

Металлические скамейки нагрелись от полуденного солнца. Еще одно преимущество жизни в теплом климате. В других частях страны люди, наверное, уже ходят в куртках, а не в футболках с шортами, как мы.

– Джошуа опять меня чуть не уронил, видела? – спросила Эмбер, подсаживаясь ко мне во время перерыва. – Если он сегодня меня уронит, то бог его знает, куда угодит моя нога, так что смотри внимательно: будет круто. – Она глотнула воды, ожидая моих комментариев. – С тобой все в порядке? – уточнила она.

– Конечно, а что?

Она поджала губы и с минуту пристально меня разглядывала.

– Не знаю. У тебя какой-то отсутствующий вид.

Я рассмеялась в надежде, что смех мой прозвучит для нее более искренне, чем для меня.

– Отсутствующий? О чем ты вообще? – Я дружески пихнула ее в плечо. – Ты что, психиатр?

Она продолжала критически меня разглядывать.

– Говори что хочешь, но я слишком давно тебя знаю. С Люком поругалась?

– Нет. Все у меня хорошо, честно. По-моему, Тринити тебя зовет, – сказала я, кивая на остальную команду, выстраивавшуюся в шеренгу.

Я обожала Эмбер и ее интуицию, но не хотела, чтобы она направляла ее на меня. Мне и так хватало странностей в жизни, чтобы добавлять к ним еще и Эмбер. Эмбер же явно не хотелось прекращать разговор, но Тринити настойчиво посвистела в нашу сторону.

– Боже, когда-нибудь я запихаю ей этот свисток прямо в глотку. Может, тогда он не будет так бесить, – ворчала подруга, топая вниз по трибунам.

На сей раз мой смех больше походил на настоящий. Я легко могла представить, как Эмбер исполняет свое обещание.

Когда наша команда выбежала на поле для разминки, трибуны вокруг меня уже начали заполняться. Я помахала своим подругам Тине и Джен, заметив, что они ищут место.

– Ты ж мое золото, – обняла меня Тина, плюхаясь рядом. – Надеюсь, наши сегодня порвут «Винтер парк», особенно потому, что в прошлом году они нас уделали, – добавила она, засовывая ноги под скамейки перед нами.

– Разве ты не встречалась все лето с тем парнем, Рассом, из «Винтер парка»? – удивилась я.

– Верно. Встречалась, – захихикала Джен с другой стороны. – Тот еще придурок. Тебе бы на другой стороне поля сидеть, предательница.

– Временное помутнение рассудка. Кроме того, у него классная задница, и я не знала, что он из себя представляет, пока не пошла с ним гулять. Вдобавок он туп как пробка.

– Футболисты, они обычно такие, – согласилась Джен.

– Неправда. У Люка средний балл почти как у меня, – возразила я, вскакивая и выкрикивая приветствия, когда команды выстроились для вбрасывания мяча.

Как только началась игра, разговаривать стало невозможно. Зрители пришли в неистовство. «Винтер парк» были главными противниками нашей школы. Они славились грязной игрой. В прошлом году они треснули Джимми Клаузена, нашего квортербека, по голени, пока судьи не видели. Остаток игры он просидел на скамье запасных со сломанной щиколоткой, похоронив наши шансы на победу. Сегодня речь шла о возмездии.

К середине матча я охрипла от приветственных воплей, после того как Люк поймал длинный пас и провел его до тачдауна, заработав нам семь очков. Эмбер и ее команда болельщиков тоже делали свое дело, поддерживая ажиотаж публики. Каким-то образом Джошуа с Эмбер ухитрились договориться, потому как я не заметила, чтобы он хоть раз ее уронил. Он понятия не имел, что это спасло его от удара по шее.

– Какая ты везучая, – проорала мне в ухо Тина, когда Люк поймал очередной длинный пас. – Люк – идеальный парень. И душка, и бог футбола. Не будь мы подругами, я ненавидела бы тебя до смерти.

– И, вероятно, попыталась бы его отбить, – вставила Джен.

– Ну, я не такая стерва, – запротестовала Тина. – Но если они поссорятся, сезон охоты будет открыт.

– Так, лапы прочь! Люк мой, – ответила я, пихнув ее бедром. – Я коротышка, но дерусь грязно, – добавила я, изображая тигра.

Тина рассмеялась, а я выудила из рюкзака толстовку с капюшоном. Теперь, когда солнце село, воздух стал прохладнее.

– Делать мне больше нечего. Слишком много рыбы в море. Я… – Она остановилась на полуслове, поскольку зрители взорвались криками после того, как наша команда перехватила квортербека «Винтер парка».

Джен фыркнула.

– У Тины внимания не хватит, чтоб увести чужого парня. Кроме того, Люк так тебе предан, – сказала она и присоединилась к зрителям, изображая волну, когда та дошла до нашего сектора.

– Эй, я все слышу, – показала нам язык Тина. – Однако она права. Тут дохлый номер. Люк снят с торгов, – добавила она и подмигнула.

Мы с Джен рассмеялись, а Тина обняла нас за плечи.

Толпа на трибунах беззаветно поддерживала нашу команду. Удивительно, как, при всех воплях и размахиваниях руками, мы с Джен и Тиной ухитрялись вообще поддерживать какую-либо беседу. Когда волна снова дошла до нас, я поднялась и вскинула руки. Когда я садилась, мое внимание привлекло что-то среди деревьев за футбольным полем, какое-то движение. Я прикрыла яркий свет фонарей в надежде разглядеть, что там такое. Наверное, деревья качаются, ведь немного ветрено, думалось мне, но чутье говорило иное. Я словно видела тени, гуляющие в темноте. Сердце заколотилось как бешеное, но никакого отношения к игре это не имело.

– Ты видела? Какой бросок! – заорала Тина, хлопая меня по плечу.

Я не отозвалась, но девчонки этого не заметили. Они были слишком увлечены игрой, как и все остальные. То, что происходило в тенях, предназначалось мне одной.

4. Лея

Поставив поднос на стол, я заметила рядом со своей тарелкой знакомую белую пилюльку. Я понимала, почему она там оказалась. Дурацкое бумажное солнце не стоило такого горя. К несчастью, Матушка теперь знала, чем я занимаюсь после отбоя.

Она говорила мне, что эти таблетки для моего же собственного блага. Что они помогут мне заснуть, пока она на работе. Что так она будет уверена, что я в безопасности. На самом деле я иногда была не против такую принять. Пилюли погружали меня в глубокую дрему, словно набрасывая защитное одеяло. Можно было мечтать о чем угодно, не боясь, что Матушка узнает.

В другие дни таблетки оказывались досадной помехой, отбиравшей у меня те крохи свободы, которыми я располагала. Большинство ночей я по многу часов бодрствовала в темноте после того, как Матушка уходила на работу. Выключатель находился с той стороны двери в подвал, и я не могла до него добраться. Темнота была для меня временем покоя. В мире, где не с кем поговорить, друзьями моими стали тени. Я, словно слепая, научилась ориентироваться в темноте. Я знала каждый дюйм своей комнаты на ощупь. Вскоре я снова смогу доказать свое послушание и пилюли перестанут появляться, но до тех пор мою свободу снова ограничили.

– Ты не ешь, – заметила Матушка, накладывая кукурузу ложкой себе в тарелку. – Я думала, ты любишь бифштексы.

Я заставила себя отвести глаза от таблетки и заложенной в ней силы.

– Люблю, – сказала я, откусывая большой кусок.

Я не соврала. Бифштекс был моим любимым блюдом. Это был один из тех редких случаев, когда Матушка давала щедрую порцию и я по-настоящему наедалась. На полный желудок меня всегда посещали фантазии, что, возможно, я становлюсь сильнее. Глупая мысль. Я не была сильной. Хотела быть, но мышцы у меня слабые. Матушка говорила, что это побочный эффект моего заболевания. Так что могло быть и хуже. Я могла быть прикована к постели или умереть. Было время, когда я мечтала о смерти, когда мои конечности горели после очередного наказания. Некоторые яркие воспоминания все еще преследуют меня.

– Думаю, сегодня мы немножко посмотрим телевизор, – сказала Матушка.

Как и в белой пилюльке, в этом не было ничего удивительного. Гнев Матушки был непредсказуем, но раскаяние всегда одинаково. Я знала, что она не хотела делать мне больно. Не хотела бить меня. Она лишь пыталась защитить меня. Телевизор был перемирием, ее способом извиниться. Это было редкое удовольствие, которого я втайне вожделела. Это было единственное время, когда мне не требовалось воображение, чтобы увидеть внешний мир.

Когда ужин кончился и посуда была вымыта, Матушка проследила, чтобы я положила белую таблетку на язык и проглотила. Действующее вещество попадет в кровоток меньше чем через час. Заглянув мне в рот, дабы убедиться, что пилюля исчезла, Матушка осталась довольна.

– Молодец. Можешь пойти переодеться в пижаму, пока я включаю телевизор.

Не желая пропустить ни мгновения волшебства, я торопливо переоделась в свежую сорочку на моей кровати. Неважно даже, что мы смотрели. Каждая секунда очень важна.

Я скользнула на кушетку рядом с Матушкой, и она положила мне руку на плечи. Матушка простила меня. Оставалось только не испортить момент, съежившись от свежих ран на спине и руках. Они скоро затянутся, ерунда. Важно лишь, что Матушка больше не сердится.

Обычно мы смотрели познавательные программы, но в редких случаях, как сейчас, она включала настоящую комедию или сериал. Я прочла множество книг, где упоминалось телевидение, но ни одной из них не удавалось передать, каково смотреть его вживую. Это невозможно описать на бумаге. Возможно, дело было в том, что персонажи историй никогда не ценили время за просмотром телевизора так, как я.

Минут через двадцать лекарство начинает действовать. К концу передачи я уже клевала носом. Матушка выключила телевизор. Больше тридцати минут мне никогда не разрешали. Ни минутой дольше. Сегодня я не возражала. Сон уже манил меня, завлекая понятными лишь мне обещаниями. Я была готова провалиться в темноту, и пусть все остальное растает.

Матушка помогла мне забраться в постель и укрыла меня. Я сомкнула веки, вслушиваясь в ее шаги. Не успела она даже запереть дверь, как я уже спала. Как всегда, тьма приняла меня в свои теплые объятия. Ласковая и нежная, как старый друг.

* * *

Следующие несколько дней прошли без перемен. Каждый вечер за ужином возле тарелки меня ждала белая таблетка. Ее присутствие начало меня раздражать. Я с радостью принимала сны, но платить за них приходилось свободой, и это злило. Сия эмоция была мне относительно чужда. Злость я давно похоронила как бесполезное чувство, когда осознала, что она ничего не изменит. Как бы я ни злилась, родители так и не пришли за мной. Я могла злиться на себя, когда выводила Матушку из себя, но злость никогда не мешала кожаному ремню рвать меня на части.

Несмотря на все доводы, я все же не могла не злиться на белую таблетку. Она лишала меня свободы, которая превращалась в навязчивую идею. Узнай об этом Матушка, ее гнев не имел бы границ.

* * *

Наутро я проснулась с готовым планом. План был опасный, но попытаться стоило.

– Ты сегодня такая веселая, – заметила Матушка, положив мне на тарелку ломтик бекона.

– Правда? – Я отвела взгляд, гадая, что же она смогла разглядеть у меня на лице.

Она не могла читать мысли. Это бы разрушило мой план.

– Я хорошо спала, – промямлила я.

– Вот и славно. – Мои слова ее явно обрадовали, и я почти сразу о них пожалела.

Смысл заключался в том, чтобы прекратить принимать таблетки. Если она решит, что они помогают, то продолжит пичкать меня ими бесконечно.

После завтрака Матушка дала мне домашнее задание на день и удалилась наверх. Я встала и поставила на магнитофоне любимую кассету – подарок на одиннадцатый день рождения. Музыку я любила, она отвлекала меня от тишины. Выбор у меня был невелик, и большинство кассет имели потрепанный вид. Я надеялась, что Матушка принесет еще, но пока этого не произошло. Я давно усвоила, что Матушка сердится, если я прошу у нее что-нибудь: игрушки, книги или музыку. Вместо этого она хотела благодарности за обычные вещи. Что нравилось мне, никогда в расчет не принималось.

Подпевая любимой песне, я подняла диванную подушку и засунула руку как можно глубже внутрь. Пальцы нашли то что нужно.

– Привет, Дейзи, – прошептала я, извлекая неказистую куколку, сделанную много лет назад из носка.

Куколка ничем не напоминала мою прежнюю Дейзи. У нее не было ни рук, ни ног, а лицо было нарисовано фломастером и с годами потускнело. Глаза у Дейзи были разные, а нос кривой и слишком большой для ее лица, но это не имело значения. Я любила ее. Она была моим другом, единственной, кто знал все мои секреты. Дейзи никогда на меня не сердилась, даже когда я засовывала ее глубоко в диванные подушки. Она всегда понимала.

Прежде чем приступить к занятиям, я усадила Дейзи к себе на колени и прошептала в ее нарисованное ухо свой план. Дейзи не критиковала меня. Она знала, что у меня будут большие неприятности, если меня поймают, но не стала меня отговаривать. Вот почему она была моим лучшим другом. Она меня понимала.

Пока я делала уроки и дочитывала очередную книгу, Дейзи сидела со мной. Фэнтези мгновенно захватило меня.

– Приберусь, как только дочитаю, – сказала я куколке, а она улыбнулась в ответ. Я забыла о своих планах на вечер, с головой погрузившись в мир, совершенно отличный от моего. Вселенная драконов и чародеев, где у одной храброй девушки был ключ к спасению королевства. История была очень интересной, и, перевернув последнюю страницу, я ощутила острое чувство потери.

Закрыв книгу, я продолжала сидеть на диване.

– Может, в это поверить, Дейзи? – спросила я, мысленно проживая финал книги.

Я так глубоко задумалась, что начисто утратила ощущение времени, пока звук кухонного подъемника не выдернул меня из грез. Страх пронзил тело, я судорожно обшаривала взглядом комнату. Учебники все еще лежали на диване, рядом улыбалась Дейзи, а в руках по-прежнему была книга. Я вскочила и быстро сложила учебники стопкой на письменный стол. Собирая остатки обеда и торопливо засовывая их в мусорное ведро, я слышала, как щелкают дверные замки. В последний раз окинув взглядом комнату, я уверенно решила, что все на своих местах. Дверь наверху открылась, и у меня сердце ушло в пятки, когда я заметила на полу перед диваном Дейзи.

Матушка надвигалась. Я слышала ее шаги. Она увидит Дейзи и накажет меня. Метнувшись через всю комнату, я подхватила Дейзи и запрыгнула на диван, затолкнув ее глубоко в подушки, как раз когда Матушка добралась до последней ступеньки. Тоненькая струйка пота ползла у меня по шее и забиралась под рубашку на спине. Я слегка запыхалась, но заставила себя дышать ровно. Не привыкла я к такому напряжению.

– Лея? – недовольно окликнула Матушка, глядя на меня.

Мне не требовалось зеркало, чтобы догадаться, что я раскраснелась. Сердце колотилось от адреналина, бегущего по жилам. Матушка наверняка что-то заподозрила.

– Да, мэм, – отозвалась я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Плечи у меня сжались, зная, как она разозлится, если подумает, будто я что-то прячу.

– Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя измученный вид.

«Измученный?» – с облегчением подумала я. Это сойдет. Можно притвориться больной. Даже врать не придется. В данный момент я и чувствовала себя больной. Живот скрутило узлом, кожа сделалась липкой. Даже голова кружилась. Может, я и правда заболела.

– Да вроде нет, – ответила я, откидываясь на подушки дивана.

Головокружение утихло, и даже живот вроде отпустило.

– Черт. В больнице гуляет грипп. Должно быть, я принесла его домой на себе. Тебе следует лечь в постель, – велела она, продезинфицировав ладони, прежде чем приложить запястье к моему лбу. – Жара нет, но кожа липкая. Вероятно, это грипп. Ложись.

Я кивнула, слабея от облегчения. Когда я поднялась, комната слегка закружилась, и я почти поверила, что на самом деле заболела.

Матушка кудахтала надо мной, пока я забиралась под одеяло.

– Бедная моя девочка, – приговаривала она, поглаживая меня по волосам. Я вздыхала от удовольствия. – Сварю-ка я тебе супчику.

– Спасибо, – произнесла я так жалобно, что сама едва не купилась.

Ее шаги затихли на лестнице. Замки были заперты, но я слышала звуки кухонного лифта. Только когда я поняла, что она хлопочет на кухне наверху, сердцебиение у меня вернулось к нормальному ритму. Все висело на волоске и могло обернуться совершенно иначе. Сегодняшнюю ошибку ни за что нельзя повторять. Что, если Матушка заподозрила бы нечто большее? Что, если она решит обыскать мою комнату? Я старательно прятала все следы своей затеи, но она могла догадаться. Нельзя снова так глупить.

Матушка вскоре вернулась с миской куриного бульона с вермишелью. Я послушно открывала рот, а она ложкой заливала в него горячий суп. Я могла бы поесть и сама, но знала, что ей доставляет удовольствие заботиться обо мне. Учитывая, каким чудом я сегодня избежала беды, то принимала суп без жалоб.

– Знаю, надо было принести для тебя прививку от гриппа, – заметила Матушка, помешивая бульон.

– Все хорошо, – ответила я. – Мне не так уж плохо.

– Сегодня и завтра тебе следует оставаться в постели и отдыхать, – распорядилась она, подавая мне сок.

– Да, мэм.

– Умница. Утром зайду тебя проведать.

– Спасибо, Матушка, – сказала я и закрыла глаза в надежде, что она позабудет про белую таблетку. Шанс был, но я приготовилась к разочарованию.

Я почувствовала, как подалась кровать, когда она встала, и заставила себя дышать ровно. Вероятно, она просто оставила пилюлю наверху и вернется с ней. Ничего еще не закончилось. Шаги на лестнице затихли. Она могла подслушивать, чтобы поймать меня на притворстве. Наверняка я знать не могла. Замок на верхней двери щелкнул, свет погас, дверь закрылась и ключ повернулся в замке. Я распахнула глаза. То ли она и впрямь забыла, то ли решила, что от болезни я засну и без помощи пилюли. Я решила сделать по-другому. Мне надо стать сильнее. Слабость в долгосрочной перспективе только повредит мне. Прочие планы придется отложить.

Темнота обнимала меня, пока я ждала момента, когда Матушка уйдет на работу. Ждать пришлось дольше, поскольку я отправилась в постель раньше обычного. Однако я была терпелива. Без действия таблеток я могла прождать всю ночь, если потребуется. Сегодня я начну процесс превращения в другого человека.

5. Мия

– Ну же, Мия. Не будь слабаком, – громким шепотом произнесла Эмбер.

Я оглянулась, дабы убедиться, что в доме за спиной по-прежнему темно.

– Я не слабак. Как может девушка быть слабаком? – пробурчала я, не отводя взгляда от кучки одежды у моих ног.

Дурацкая была идея. Мы окажемся по уши в дерьме, если нас поймают. Мне следовало сразу же наложить вето на эту затею после предложения Эмбер, но мы все были еще на взводе после нашей победы. Футбольная команда «Винтер парк» отправилась домой несолоно хлебавши, после того как Люк забил еще два тачдауна, обеспечив нам выигрыш.

Мы дружно пытались придумать какой-нибудь эпичный способ отпраздновать это дело, когда Эмбер предложила искупаться голышом в бассейне директора Траута. В «Стейке и шейке» идея казалась блестящей, но как только мы действительно добрались до его дома, здравый смысл напомнил о себе, по крайней мере мне. В доме было темно, но две машины на подъездной дорожке явно указывали, что там точно кто-то есть. Люк и Энтони подсадили нас на деревянный забор, хотя я уже начала упираться.

– Ну же, Мия. Водичка отличная, – сказал Люк, бесшумно подплывая к бортику рядом со мной.

Слава богу, вода в бассейне была темная и скрывала его наготу. Мы с Люком пока не переводили наши отношения на следующий уровень, и я не была готова изменить это в ближайшее время.

– Хорошо, только вам, парни, придется отвернуться, пока я не нырну, – велела я.

В темноте сверкнула улыбка.

– Сделано, – отозвался Люк, передавая инструкцию Энтони.

Чувствуя себя полной дурой, я вылезла из шорт и трусиков одновременно. Воровато оглянувшись через плечо на дом, я стянула через голову футболку и расстегнула лифчик, сбросив и то, и другое на кучку одежды у ног. Внезапно я оказалась беззащитнее, чем когда-либо прежде. От прохладного ночного воздуха плечи у меня покрылись мурашками. Сложив руки на груди, я шагнула в мелкий конец бассейна. Вода была теплее, чем воздух снаружи, и я погрузилась в нее по подбородок.

– Ладно, можете повернуться, – прошептала я, двигаясь в воде.

Люк подплыл ко мне, широко улыбаясь.

– Я же говорил, что тут хорошо, – сказал он, протягивая руку и привлекая меня к себе.

– Ты был прав. Однако я все равно считаю, что мы психи, особенно ты. Если нас поймают, директор Траут может вышвырнуть тебя из команды.

Он хохотнул.

– Давай честно. Ты больше боишься, что тебя исключат, – поддразнил он, притягивая меня ближе. Здесь было слишком глубоко, чтобы стоять, поэтому я ухватилась за его плечи, стараясь не обращать внимания на близость наших тел. Взгляд мой переместился на глубокий конец бассейна, где Эмбер с Энтони явно не только разговаривали.

– Они слишком заняты, чтобы беспокоиться о нас, – прошептал Люк, наклоняя голову.

Его губы мягко коснулись моих, нежно уговаривая их разомкнуться, и я вздохнула. Позволила его языку скользнуть мне в рот, вздрагивая от взметнувшихся по позвоночнику приятных ощущений. За последние полгода мы с Люком обнимались и целовались множество раз, но отсутствие одежды сделало процесс куда более интимным. Я пыталась сохранить хоть какую-то дистанцию между нами, но мои ноги словно сами собой придвинулись к нему. Люк поцеловал меня глубже. Я вцепилась ему в плечи, пытаясь удержаться на месте. Его язык дразнил мой, а руки прочно обосновались у меня на талии.

На миг я оторвалась от него, удивившись, что мне не хватает воздуха. Целоваться с Люком всегда было приятно. Он уважал мои границы. Эмбер потеряла девственность больше года назад и с тех пор пустилась в безостановочную сексуальную карусель. Теперь все парни, с кем она встречалась, ожидали этого. Я не хотела, чтобы наши отношения развивались так быстро.

Однако наше спонтанное купание нагишом заставило меня пересмотреть свою точку зрения. Судя по взгляду Люка, он ждал, что я отстранюсь. Как ни странно, мне этого не хотелось. Мне было хорошо в его объятиях. До того, как мы с ним стали встречаться, меня никто, кроме Эмбер, не обнимал. Мы с Джейкобом пытались несколько раз, но мама с папой были не самыми ласковыми людьми, особенно после исчезновения Леи. Это всегда было просто неудобно.

С другой стороны, в бассейне было хорошо. В объятиях Люка даже темнота пугала меньше. Я удивила Люка, притянув его за шею, позволив моему телу стать ближе, пока наши ноги не переплелись. Глаза его потемнели. Ему нравилось. Это вызывало ощущение триумфа. Как будто я написала контрольную на отлично. Он опустил голову, готовый снова завладеть моими губами, когда мое внимание привлекло движение между деревьями в задней части двора.

– Что-то не так? – спросил Люк, когда я резко отдернула голову.

Я вытянула шею, пытаясь заглянуть ему за спину. Я знала, что это. Когда я наконец разглядела массивный сгусток тьмы, вырастающий из теней, в груди у меня зародился крик. Я сжала виски. Почему оно преследует меня? Я ни секунды не сомневалась, что оно явилось, чтобы поглотить меня.

Крик вырвался у меня из груди, раздирая голосовые связки сиреной. Люк перепугался. Я видела, как шевелятся его губы, но голоса не слышала. Он резко обернулся, явно больше озабоченный поднятым шумом, нежели темным облаком, ползущим вдоль края бассейна.

Эмбер лихорадочно гребла ко мне. Я думала, она не меньше моего перепугается, но даже ее, похоже, не заботило зловещее облако, снова растворившееся среди деревьев. Однако я не могла ему доверять. И не доверяла. Люк схватил меня за плечи и встряхивал, пытаясь заглушить крики и успокоить. Он был прямо передо мной, но я все равно не слышала его. Надо было уходить, бежать, спасаться. Они бы поняли это, перестав беспокоиться обо мне и заметив то, что было прямо у них перед глазами.

Двор залило светом фонарей. Я озиралась по сторонам, выискивая малейшие признаки присутствия чудовища, попытавшегося меня забрать. В голове бухало, я почти не видела. Даже при ярком свете тут было лишь несколько пальм да очаг, окруженный шезлонгами. Куда оно подевалось? А вдруг оно в воде вместе с нами? Я в панике отпрыгнула. Подняв глаза, я увидела, что мы уже не одни. Тьма бесследно исчезла, но ее место занял наш рассерженный директор.

Мистер Траут отнюдь не обрадовался, обнаружив четверых своих учеников голыми в собственном бассейне. Его жена тоже, коли на то пошло. Эмбер была убеждена, что, если бы не мое аномальное поведение, она бы вызвала полицию. Я соврала, заявив, что увидела, как кто-то подглядывает за нами из-за забора. Разумеется, я не стала упоминать, что у меня разыгралось воображение и на меня надвигалось зловещее темное облако. Это звучало смехотворно даже у меня в голове. Озвучь я правду, они бы решили, что я окончательно съехала с катушек. Достаточно было уже того, что я сама в это верила.

Директор Траут сурово отчитывал нас, пока его жена ходила за полотенцами. Он багровел лицом, угрожал исключением из школы и обещал позвонить нашим родителям. К счастью, в конце концов миссис Траут убедила его отпустить нас, напомнив, как он вытворял аналогичные вещи в нашем возрасте. Он поворчал, что тогда, мол, были другие времена, но неохотно согласился отпустить нас. Миссис Траут позволила нам одеться в доме, а затем мы проделали позорный путь через парадную дверь. Мои друзья не проронили ни слова, пока мы тащились к воротам. Если им и хотелось отлупить меня, обижаться было не на что. В том, что нас поймали, была исключительно моя вина.

Реакция ребят оказалась противоположна ожидаемой. Когда мы забрались в машину, они дружно разразились истерическим хохотом. Наш подвиг уже приобрел в их воображении эпические черты. Тот факт, что нам не влетело за то, что директор Траут застал нас в чем мать родила, и моя внезапная шиза, похоже, еще больше их заводили. Казалось, им важно лишь то, что мы провернули трюк высшего пилотажа. В доказательство Энтони даже сделал несколько фотографий в бассейне. Я содрогалась при мысли о них.

Люк притормозил перед моим домом и выключил двигатель, чтобы поговорить со мной.

– Ты в порядке? Там, в бассейне, ты была сама не своя.

Он сплел свои пальцы с моими и целовал мне тыльную сторону ладони.

Я кивнула. Даже думать об этом было невыносимо стыдно.

– Наверное, это было нечто вроде коленного рефлекса, или как его там. Как увидела, что какой-то извращенец за нами подглядывает, чуть с ума не сошла.

Оправдание звучало хило. Одно дело выказать озабоченность, когда видишь, как что-то за тобой подглядывает, а другое дело – запаниковать, словно из кустов только что выплыло привидение. Разница налицо, и я проделала второе.

Люк поглаживал мне руки, потирая и разминая их своими длинными пальцами. Это успокаивало и было одной из причин, почему я так привязана к нему. Люк шестым чувством угадывал, что мне нужно. Вся его забота сосредоточена на мне. Другой парень, наверное, постарался бы вызвать у меня чувство вины за случившееся. Из-за меня у нас могли быть большие неприятности. Нам повезло, что директор Траут оказался футбольным фанатом, а его жена проявила такое понимание.

– Мне жаль, что ты так испугалась, – сказал Люк. – Попадись он мне на глаза, я бы ему мозги повышибал. Никто не смеет пугать мою девочку. – Его руки принялись поглаживать мою шею. – Разумеется, не могу сказать, что осуждаю его за попытку это оценить, – закончил он осипшим голосом.

Я улыбнулась.

– Это ты так пытаешься мне сказать, что сам подглядывал?

– Не пойман – не вор, – увернулся он, наклоняясь поцеловать меня.

Я рассмеялась ему в губы. Как мило со стороны Люка стараться развеселить меня. Его нежная забота о моем благополучии успокаивала, как поедание шоколада во время стресса. Он покрывал мои губы легкими мотыльками поцелуев, спускаясь по подбородку вдоль контура лица. Каждое прикосновение к моей коже оставляло след теплого, щекочущего удовольствия, отчего мне захотелось притянуть его ближе. Он был нежен и осторожен, чтобы не стать требовательным. Однако сегодня мне не хотелось нежностей. Я хотела настоящего поцелуя. Такого, чтобы дразнил все нервные окончания в моем теле и довел меня до самого края. Я скользнула ладонями по его груди, задирая рубашку, побуждая поцеловать меня сильнее. Я хотела забыть о чудовищах, тенях и тьме. Я хотела почувствовать себя защищенной. Люк подвинулся ближе. Должно быть, он пребывал в замешательстве. Я никогда прежде не вела себя так напористо.

Мы придвинулись друг к другу так близко, как позволяла разделительная панель. Ручной тормоз впивался мне в бок, но я не обращала внимания.

– Я люблю тебя, Мия, – простонал Люк, слегка отстраняясь. – Однако ты меня убиваешь. – Мы оба тяжело дышали, словно пробежали марафон. Сердце так бухало у меня в груди, что я боялась, как бы оно не лопнуло.

– Я тоже тебя люблю. Или это слишком? – неохотно спросила я.

Люк был прекрасен в том отношении, что уважал мои границы, но я не была невежественна в отношении парней. Скоро он может вообще заболеть от ожидания, пока я не дам ему то, к чему пока что не готова.

– Скажем так, ты меня удивила. Однако я серьезно. Я правда тебя люблю.

Он сжал мою руку, пока я открывала дверь и вглядывалась в темноту. В нынешнем состоянии сознания я невольно таращилась на деревья и кусты вокруг дома, ожидая, что оттуда вытянутся тени и схватят меня.

– Хочешь, провожу тебя до двери? – спросил Люк, заметив мой страх.

Я помотала головой. Мой дом был запретной территорией. Я никогда никого не приглашала внутрь. За все годы нашей дружбы с Эмбер она ни разу не была у меня дома. И дело было не только во мне. У нас вообще не бывало гостей. Мы были разбитой семьей, которая так и не склеилась обратно. Просто и ясно.

– Все нормально. Я в порядке, – соврала я, заставляя себя вылезти из машины.

Ощущение было такое, что мне вот-вот сорвет крышу. Проблема заключалась в том, что я не могла решить, какой сценарий предпочтительнее: за мной охотится некое реально существующее теневое чудище или это игры моего разума, потому что у меня либо нервный срыв, либо опухоль мозга или что-то в этом роде. В любом случае я чувствовала, что я в заднице.

Люк подождал, пока я открою входную дверь, и только тогда отъехал. Я помахала ему через плечо и зашла внутрь. Внизу было темно. Бросив ключи на столик в прихожей, я пошла наверх, параллельно вслушиваясь в приглушенные голоса родителей, доносящиеся из их комнаты. Я притормозила, уставившись на свет, струившийся из-под двери. Подумала, не забраться ли маме на колени, как я проделывала в детстве, когда мне снился кошмар. Мне хотелось прижаться к папе, чтобы он обнял меня и заверил, что эти чудовища не настоящие, что они не прячутся у меня под кроватью или в темных углах. Милая фантазия, но папа перестал прогонять чудищ десять лет назад. Все изменилось в тот день, когда пропала Лея.

– Я дома, – побарабанила я пальцами по двери и двинулась дальше.

Если бы они хотели что-нибудь узнать обо мне, могли бы спросить. Меня уже тошнило от попыток заставить их быть родителями. Я сбавила шаг у двери Джейкоба. Когда он придет домой, я смогу наконец исповедоваться ему во всем. Даже если он мне не поверит, то хотя бы выслушает. В какой-то момент Джейкоб принял на себя роль родителя. Потерять сестру-близнеца было достаточно тяжело, но без утешения от мамы и папы это было невыносимо. Не будь Джейкоба, честно, я бы ни за что не справилась. Одиночество поглотило бы меня целиком.

6. Лея

Пот стекал по моей шее за воротник пижамы, вниз через все выступы и впадины моего позвоночника и, наконец, в пижамные штаны. Я тяжело дышала, но это бодрило. Это означало, я делаю все правильно.

Меня хватало всего на двадцать прыжков ноги вместе – ноги врозь, но это все равно радовало. Пять дней назад я едва осилила пять. Я становилась сильнее. Я чувствовала разницу. Всего за неделю мое тело стало меняться.

Закончив подход с прыжками, я подняла две стопки книг, которые перевязала полосками ткани. Удерживая в каждой руке по стопке, я поднимала руки столько раз, сколько могла, прежде чем мышцы задрожали и мне пришлось остановиться. Руки не должны быть как вареные макаронины. Они должны быть сильными и ловкими. Чтобы мой план сработал, мне потребуется и то и другое. Надо продолжать.

Меня хватило всего на пару подходов. Я уронила книги к ногам и приступила к развязыванию узлов на первой стопке. Мои пальцы работали, чутко ориентируясь в угольной черноте моей комнаты. Хорошо, что после приступа «болезни» Матушка решила не продолжать пичкать меня таблетками. Я воспользовалась возможностью, поклявшись на сей раз быть осторожнее.

Узлы на стопках книг наконец ослабли, я осторожно пробралась к полкам и расставила книги по местам. Полоски ткани я затолкала в диванные подушки, легонько погладив Дейзи, прежде чем убрать руку. Мне хотелось взять куколку с собой в кровать. Мне стольким нужно было с ней поделиться. Мне столько нужно было рассказать хоть кому-нибудь. Однако Дейзи была непозволительной роскошью. А в данный момент рисковать я не могла.

Я добралась до постели и легла. Глаза у меня оставались открытыми, хотя ничего не было видно. Я гадала, так ли чувствуют себя слепые. Приспосабливаются ли они к своему окружению настолько, насколько это удалось мне? Должны. Вероятно, они способны с легкостью перемещаться по своему дому.

Вскоре я заставила себя закрыть глаза, убеждая мозг отключиться. Нельзя просыпаться усталой два утра подряд. Матушка начнет что-то подозревать. Карту болезни можно было разыгрывать недолго, и мне вовсе не хотелось снова встречаться с белыми пилюльками.

Как я ни устала, сознание отказывалось погружаться в сон. Я слишком воодушевилась своими достижениями, предвкушая время, когда я пущу их в дело. Ощущение счастья распространялось по всему телу. Я чувствовала себя на коне. Пьянящее чувство, прежде не знакомое мне. Я не была уверена, как его воспринимать. Заснула я с улыбкой на лице, чего не случалось уже многие годы.

* * *

На следующий день от моей улыбки не осталось и следа. Именно по утрам у меня отбирали власть над собственной жизнью. Даже когда я была паинькой, случались дни, когда Матушка, казалось, готова была придраться просто к тому, что я дышу. Любая мелочь могла вывести ее из себя. Сегодня намечался один из таких дней.

Проснулась я от ее истерических воплей. Первый удар она нанесла рукой, когда я случайно задела ее, торопливо заправляя кровать. Это отличалось от ремня. Ее ладонь впечаталась в мое лицо, моя голова дернулась назад от удара. Щека горела, но предыдущий опыт научил меня, что любая реакция только еще больше ее разъярит. Поэтому я вела себя как ни в чем не бывало.

Завтрак после этого начался вроде спокойно. Мы молчали, и я не поднимала головы, стараясь пережевывать еду, хотя щека распухла. Я продержалась без новых промахов почти до конца, но поскольку была на взводе, стараясь не рассердить ее еще больше, то опрокинула свой стакан и залила соком колени Матушки.

– Что с тобой сегодня?! Лентяйка! – завизжала она, вскакивая со стула. Я тут же свернулась клубком, ожидая побоев. Это была ошибка.

– Как ты смеешь обращаться со мной, будто я чудовище?! Вот кто я для тебя, да?! После всего, что я сделала, чтобы защитить тебя, уберечь! – Ее кулаки обрушились на мое тело в приступе ярости. Она молотила меня по спине, по плечам, по ногам. – Может, тебе нравится, когда тебя наказывают, а?! Знаешь, как больно мне тебя наказывать?! Почему ты со мной так поступаешь?!

От физической боли защиты не было, но я закрыла глаза, и сознание мое отступило в укрытие. Это было место, где я могла оседлать бурю и переждать, пока Матушка не выплеснет всю злобу. Я поняла, что она закончила, когда рулон бумажных полотенец плюхнулся на пол рядом со мной, а Матушка удалилась вверх по лестнице.

Казалось, прошла вечность, прежде чем я смогла пошевелиться. Открыв глаза, я позволила сознанию выбраться в реальность и принять на себя боль. Боль – хитрая штука. Временами она бывала вызывающе ясной, как от ссадин или ушибов. В другой раз она лежала в засаде, накрывая тебя ровно когда ты уже решил, что все хорошо. Я стала экспертом по части того, что способно выдержать тело. Раньше я часами рыдала после наказаний, проклиная себя за то, что довела ее. Слезы текли из меня, пока не заканчивались, а затем полностью приходило истощение и забирало меня. Такого больше не случалось. Я просто принимала свою судьбу и двигалась дальше.

Сегодня боль была примерно шесть из десяти. Шесть – это терпимо. Бывало и хуже. Когда я была маленькой, все наказания Матушки ощущались на десятку, но с годами я разработала своего рода шкалу суровости. Теперь, если одно из ее наказаний достигало десяти, это была пытка, как в тот раз, когда она сломала мне ногу. Десятка сотрясала меня до глубины души и полностью подавляла волю, вот почему мне никогда не нравилось об этом думать.

Спустя несколько минут я наконец сумела принять сидячее положение. Не думаю, что я двигалась слишком быстро, но голова слегка закружилась, угрожая бунтом. Дюйм за дюймом я отползала назад, скрючившись от спазма в спине. Опираться приходилось на правую руку, потому что левая превратилась в сплошной синяк и к ней было больно прикасаться. Путешествие по полу было долгим и утомительным. К моменту, когда я добралась до кровати, я уже сомневалась, не разумнее ли было бы доползти до ванной, поскольку желудок тошнотворно крутило. Я сглотнула комок в горле, надеясь, что завтрак останется на месте. Если б меня вырвало, было бы не только больно, но и обидно.

В итоге мне удалось подтянуть себя на постель. В течение нескольких минут я пыталась отдышаться и удержать содержимое желудка внутри. Чтобы комната не вращалась, пришлось закрыть глаза. Я знала, что скоро придется встать и убраться. Неизвестно, на сколько матушка оставит меня в одиночестве. Это может быть весь день и вся ночь, или она вернется в любой момент. Я была уверена в одном. Что бы ни вывело Матушку из себя ранее, оно не имело никакого отношения ко мне. Что-то взбесило ее на работе, и я стала мишенью ее досады.

Я очнулась, осознав, что ненадолго задремала, судя по затекшим суставам, явно оставаясь в одном положении слишком долго. Я осторожно приподнялась на подушках, благодарная, что комната перестала кружиться. Голова все еще пульсировала, но расставание с печеньем больше на повестке дня не стояло. Теперь, когда я могла оценить свои повреждения, я насчитала пульсирующую от боли голову, ломоту в спине, болезненное на ощупь ухо и синяк в форме подошвы на левой руке, что объясняло боль, которую я ощущала, пытаясь ползти на четвереньках к кровати.

Могло быть хуже, гораздо хуже. Синяк на предплечье расстроил меня больше всего, поскольку из-за него будет трудно продолжать мои ночные упражнения со стопками книг. Промелькнула мысль, что она как-то узнала о моей затее. Возможно, моя больная рука была не просто потерей на поле боя. Я наверняка ошибалась. Это было совпадение, болезненное совпадение, но не более того. Как только тело немного восстановится, я возобновлю свои тренировки, задействовав только правую руку, пока левая не сможет снова выполнять свою часть. На данный момент я пересилила боль, только чтобы убрать беспорядок после завтрака.

В тот вечер Матушка не принесла мне ужин. Завтрака на следующее утро тоже не было. Живот протестующе урчал, поэтому я пила воду, дабы унять его. Под конец я уже рылась в мусорном ведре в поисках жалких остатков нашего завтрака накануне. Минуты ползли как улитки, и я гадала, решит ли она меня простить к ужину. Я пыталась убить время за чтением, но в каждой книге, казалось, выбирала упоминания о еде, отчего голод терзал меня еще сильнее. Вместо этого я решила прибраться в комнате. На самом деле это сводилось к перестановке вещей с места на место, поскольку помещение и так уже выглядело безупречным. Бесплодное занятие, но оно помогло мне отвлечься от урчания в животе.

К тому времени, когда раздался звук кухонного лифта, я почти потеряла надежду на возвращение Матушки. Я решила, что моим последним наказанием будет голодная смерть. Я не поверила своим ушам, когда услышала щелчок замка, а затем на нижней ступеньке появилась Матушка с улыбкой и мешком книг. Это была ее манера извиняться. Я улыбнулась в ответ, с нетерпением ожидая, когда она откроет подъемник. Мне так хотелось есть, что я была готова глодать собственную руку.

Матушка даже помогла мне накрыть на стол, беспечно болтая все это время. Она была весела. Демон, завладевшей ею накануне, ушел. Я повелась на это, как собака, благодарная за ее возвращение.

– Думаю, тебе понравятся новые книжки, которые я для тебя выбрала, – сказала Матушка, предлагая мне очередной рогалик.

Я помедлила. Она предлагала мне добавку. Видимо, действительно очень сожалеет.

– Спасибо.

– Я назвала продавцу несколько книг, которые ты уже прочитала, и она посоветовала новую фэнтези-серию. Она поверить не могла, когда я сказала, что ты успеваешь прочесть почти две книги в день, – сияя рассказывала мне Матушка.

У меня по лицу расползлась улыбка. Приятно было порадовать ее. Я лишь надеялась, что не оступлюсь и не разрушу это состояние.

– Жду не дождусь, когда смогу прочитать их, – искренне ответила я. – Большущее тебе спасибо за то, что купила мне еще книжек. Мне так повезло.

Она протянула руку и погладила меня по плечу.

– Ты ж моя малышка. Я что угодно для тебя сделаю, – сказала она, сжимая мою ладонь. – Что угодно, – повторила она. – Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Матушка.

Это казалось предательством. Порой я думала о своей настоящей матери, гадая, как она позволила кому-то еще растить меня, несмотря на мою болезнь. Материнская любовь предполагает большую привязанность.

При моих словах глаза у Матушки затуманились.

– Ты же мое золотко. А теперь у меня есть еще сюрприз, – сказала она, возвращаясь к подъемнику и вынимая еще одно блюдо. – Десерт.

Я поверить не могла своему счастью. Десерт обычно предназначался для особых случаев. Я мимоходом прикинула, не день рождения ли у меня сегодня. Нет. Слишком скоро. И не у Матушки тоже.

– Шоколадная крошка, – ахнула я, подняв крышку и обнаружив полную тарелку печенья.

Я помнила печенье с шоколадной крошкой еще до того, как Матушка спасла меня. Запах заполнял весь наш дом каждую неделю, когда моя другая мама пекла их для Джейкоба, Мии и меня. С тех пор я его не пробовала. Интересно, этот еженедельный ритуал до сих пор существует в моем старом доме? Помогают ли Джейкоб с Мией маме печь их?

Я никогда не позволяла себе завидовать Джейкобу и особенно Мие. Жизнь раздала каждому свои карты, и не мое дело обсуждать, как они легли. Я была уверена, что Мия тоже думает обо мне время от времени. Может, даже чаще. А вдруг у нее такая же болезнь, как у меня? В конце концов, мы близнецы. Какой была бы наша жизнь, останься мы вместе? Скорее всего, я никогда не узнаю ответ на этот вопрос.

Мы с Матушкой ели печенье перед телевизором. Удивительно, но она разрешила мне есть их сколько угодно. Глаза у меня были больше, чем желудок, и я ела, пока меня не затошнило. Это был наш лучший вечер вместе, какой я могла припомнить. Этим стоило дорожить.

В ту ночь я легла спать без упражнений. Вместо этого я гадала, не был ли мой недавний бунт неуместен. Матушка любила меня. Возможно, отношения у нас были не такие, как в книжках или даже в телевизоре, но я должна уважать ее за то, что она взвалила на себя бремя заботы.

В ту ночь я спала без сновидений и на следующее утро проснулась умиротворенной. Я позавтракала с Матушкой, сделала уроки, пообедала, почитала, потом поужинала. Все то же самое уютное расписание, которому я следовала годами.

В девять свет был выключен, и спустя десять минут я услышала, как Матушка уходит на работу. Я вылезла из кровати и приступила к прыжкам ноги вместе – ноги врозь. Я занималась в течение часа, пока по шее не заструился пот.

В кровать я упала обессиленной кучкой.

7. Мия

Когда я толкнула дверь, в комнате было темно, хоть глаз выколи. Я торопливо нашарила выключатель, не желая и секунды находиться в темноте. Взгляд мой скользнул по кровати, мимо письменного стола, через диванчик у окна и, наконец, уперся в гардероб. Дверь была приоткрыта, ровно как я ее оставила утром. Большая часть блузок висела кое-как, того и гляди упадет, остальные уже валялись на полу. Еще больше одежды было свалено на стуле и на кровати. Вид был такой, словно через комнату прошел торнадо и расшвырял всю одежду. Все нормально.

Я с облегчением выдохнула. У меня в комнате всегда царил бардак, поскольку я не самый организованный человек. Перешагнув через любимые сандалии, пнула грязные джинсы под кровать. Мера лишь временная – утром приберусь. Я взбила подушки, забралась в кровать и включила для фона телевизор. На самом деле я собиралась сделать запись в дневнике, спрятанном между матрасами.

По сути, это был не столько дневник, сколько открытое письмо к Лее. Мысль за мыслью заполняли страницы почерком, который с годами постепенно менялся. Это был непрестанный поток бесконечного разговора. Писала я не каждый день, иногда всего несколько слов зараз. Это было единственное, что связывало меня с ней и помогало чувствовать, что она по-прежнему является частью моей жизни. Где-то в глубине души я хотела верить, что однажды я вручу ей этот дневник и она сможет прочесть обо всем, что пропустила. О хорошем и о плохом. Сегодняшняя запись будет о плохом. Я писала в ярости, сильно нажимая на ручку. Тонкая бумага едва не рвалась, и чернила впитывались в желтоватый пергамент. К счастью, я взяла себя в руки. Я не могла позволить себе порвать последние страницы дневника. Их оставалось всего девять. На протяжении этих лет я много думала о том, что наступит конец. Теперь, когда он был уже близок, я запретила себе задумываться об этом. При одной мысли об окончании у меня замирали легкие и сжималось горло. Почерк у меня становился все мельче и мельче. Трудно объяснить. Некоторые считают достижение конца завершением. Для меня завершение было бы окончательным, о котором больше не думаешь, и я не могла на это пойти. Психологически я не могла даже заставить себя представить второй дневник. Записная книжка представляла собой наши с Леей жизни. А жизнь у человека только одна. Звучит жестоко, но таково было мое ощущение.

Слова текли безостановочно, заполняя драгоценные страницы с обеих сторон и практически требуя лупы для расшифровки. Все подробности прошедшей недели оказались в дневнике. Мои страхи вылились на бумагу. С Леей легко было делиться. Все мои тревоги, мечты и боль становились общими. Я рассказала ей все о зловещем темном облаке, которое то и дело наблюдала за прошедшую неделю. Пока я в деталях описывала его, мой страх был осязаем. Как облако казалось живым, дышащим существом. Что оно все чаще показывалось в тенях. Я знала, будь она здесь, она бы успокоила меня. Убедила, что я не схожу с ума – чего я, собственно, и боялась. Все мои взбаламученные эмоции выплеснулись. Моя боль передавалась по мере того, как страницы впитывали все мои чувства.

Завершив наконец вечернюю писанину, я закрыла дневник и надежно засунула его обратно на место между матрасами. Я сползла в более удобное положение и угнездилась с включенным светом и бубнящим на заднем плане телевизором. Так было легче заснуть. Мне редко что-либо снилось, и я имела склонность просыпаться посреди ночи, поэтому телевизор обеспечивал некоторый комфорт.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, довольная тем, что мысли снова чисты. Возможно, завтра темнота исчезнет – теперь, когда я исповедалась Лее. Глупая мысль, но она меня успокаивала. Уж всяко не глупее, чем думать, что меня преследует нечто зловещее.

Темнота не исчезла на следующий день, и на другой, и после него. Она оставалась. Всегда рядом. В каждом клочке тени, который я миновала. Затаившись в местах, где хоть чуть-чуть не хватало света. Преследуя только меня. Тот факт, что никто больше ее не видел, заставлял меня сомневаться в ее реальности. В глубине души я подозревала, что схожу с ума.

8. Лея

– Шире, пожалуйста.

Я послушно открыла рот – мама проверяла мне зубы. Каждые полгода она устраивала мне полное обследование с головы до ног, отмечая в карте мои параметры. Я ненавидела день осмотра. Меня заставляли стоять неподвижно в течение полутора часов, при этом тыкая и щипая всякий раз, когда цифры Матушке не нравились, ее неудовольствие выплескивалось наружу.

Я научилась терпеть физическую боль наказания. Временами я даже каким-то мрачным образом предвкушала ее, понимая, что заслужила. Обследования представляли собой аналогичное упражнение в дисциплинированной стойкости. Как ни противны мне были эти тычки, по крайней мере, на протяжении всего процесса ее внимание принадлежало мне. Если я хорошо себя вела, меня вознаграждали угощением. Последний раз это был шоколадный батончик. Я очень разволновалась, когда она вручила его мне, однако выждала три дня, прежде чем вскрыть обертку. Я боялась, что слопаю его в один присест. Наконец развернув шоколадку, я первым делом глубоко вдохнула. Насыщенный аромат темного шоколада опьянял. Мне хотелось, чтобы гостинец не кончался как можно дольше, поэтому я съедала только по маленькому кусочку зараз, а потом аккуратно заворачивала греховно вкусную сладость обратно. Мне удалось растянуть его почти на две недели.

Если повезет, то сегодня мне тоже достанется шоколадный батончик.

– Зубы в порядке, – сказала Матушка, выключая фонарик. – Дырок нет, – добавила она гордо, делая отметку в моей карте.

Я широко улыбнулась ей.

– Я старательно чищу их каждый день.

– Надеюсь, не слишком жестко, да? Я не хочу, чтобы ты повредила их.

Я замотала головой.

– Только так, чтобы убрать весь налет.

Она одобрительно кивнула.

– Умница. Как насчет девичьего времени? Я заметила, что ты не использовала ничего из ежемесячного запаса.

Я намотала прядь волос на палец.

– Еще не пришло.

С минуту Матушка критически разглядывала меня.

– Ну, мы знаем, что ты не беременна, – хихикнула она наконец, делая очередную пометку в карте.

От ее смеха меня перекосило. Разумеется, я бы не хотела забеременеть, но знать, что у меня и возможности такой никогда не будет, было больно. Пока я живу здесь в заточении, мне ни за что не встретить мальчика, не говоря уже о том, чтобы подержаться с ним за руки или почувствовать поцелуй. Недавно я поймала себя на том, что листаю все свои книги в поисках отрывков, где у героев есть романтические отношения. Я запоминала эти отрывки, чтобы помечтать об этом при случае.

– Не волнуйся, уверена, скоро все будет, – заверила меня Матушка, приняв мое молчание за озабоченность по поводу цикла.

Я робко улыбнулась, гадая, придет ли когда-нибудь время, когда я смогу обсудить с Матушкой возможность выйти за пределы подвала. Я ценила жертвы, на которые она пошла, чтобы защитить меня, и заботу обо всех моих нуждах, но она не вечна. Рано или поздно мне придется научиться жить самой. А пока буду продолжать познавать мир через персонажей книг и надеяться на лучшее будущее.

Неожиданно Матушка коротко обняла меня. Я уткнулась в нее, смакуя тепло.

Отстранилась она так же стремительно, как и привлекла меня к себе. Я не удивилась. Матушка всегда была не самым ласковым человеком.

– Пора взвеситься.

По поводу веса я никогда не переживала. По таблицам Матушки он всегда был ниже нормы, сколько себя помню. Стеклянные весы холодили ступни, но я не поморщилась, наблюдая, как прокручивается цифровая шкала, высчитывая мой вес. Числа имели для меня мало значения, но я не могла не заметить, как нахмурилась Матушка. Она сверилась с таблицей, а потом снова посмотрела на шкалу.

– Слезь и залезь обратно, – сказала она, делая отметку в моей карте.

Цифровая шкала покрутилась секунду, высчитывая мой вес заново.

В животе зашевелилось дурное предчувствие. Матушка снова нахмурилась и схватила измерительную ленту. Я стояла неподвижно, подняв руки, пока она измеряла мою талию и бедра, а затем грудь. Каждая цифра аккуратно оказывалась рядом с прежними результатами. Я не смогла устоять и заглянула ей через плечо, пока она вносила параметры моих рук в книгу. Ее неудовольствие росло. Беспокойное шевеление в животе превратилось в извивающийся клубок змей, когда я увидела на бумаге свою ошибку.

Я по глупости решила, что ночные упражнения пройдут незамеченными. Целых полтора месяца я вкладывала в тренировки все силы. Я любовно поглаживала обретшие новую форму руки, которые больше не казались на ощупь вареными макаронинами, восхищалась подтянутым животом, который перестал быть мягким. Ноги были венцом моих достижений. Они больше не дрожали от малейшего напряжения. Я заставила их приготовиться к любым нагрузкам. Теперь я была гораздо сильнее. Каждая мышца в моем теле буквально гудела от желания подрасти еще. И оно того стоило.

И это самое тело, которым я так гордилась, теперь предавало меня. Как же наивна я была. Матушка наверняка заметила перемены. Ничто никогда не ускользало от ее бдительного взора, а даже если ускользало, цифры не лгут. Озабоченность на лице Матушки становилась все более суровой с каждым измерением. Мне хотелось спрятаться, но деваться было некуда. И не соврать, и не изобразить невинность. Измерительная лента казалась лезвием топора у моей шеи, которое жаждало завершить свое дело. Матушка никогда мне этого не простит. Она узнает. Все мои секреты раскроются. Не видать мне сегодня награды. То, что я сделала, она назовет предательством. И будет права. Мне полагалось доверять Матушке. Не проявлять неповиновения.

Она молча захлопнула мою карту и принялась расхаживать по комнате. Я внутренне сжалась в ожидании наказания, которое, я знала, уже близко, а она методично обшаривала каждый квадратный дюйм моего жилья. Все тайны, которые я прятала последние десять лет, всплыли наружу. Мое сердце разбилось, когда она вытащила из диванных подушек Дейзи и выбросила ее в помойное ведро, словно старую грязную тряпку. Сотни изображений солнца, нарисованные и спрятанные мной между пружин дивана, были разорваны на клочки.

У книжных полок Матушка буквально рычала. Затаив дыхание, я ждала в надежде, что мой самый страшный секрет останется в тайне. Она пролистывала книги одну за другой и отбрасывала в сторону, когда обнаруживала на страницах изображения солнца, которые я больше никогда не увижу. Каждая сброшенная книга оставляла на полке пустоту, приближая Матушку к моему секрету. Мне хотелось окликнуть ее. Отвлечь. Что угодно, лишь бы она не добралась до металлического осколка, который я месяцами хранила, как величайшее сокровище. Кусок металла, который я мучительно отдирала от шкафчика у меня под раковиной. Бесчисленные часы ушли на то, чтобы тереть его о бетонную стену у меня под кроватью, чтобы придать ему правильную форму и размер. Очередная книга ударилась о пол, и сердце мое бухнуло в груди.

Это напомнило мне о прошлой попытке побега. Когда я еще верила, что моя другая мама и папа хотят, чтобы я вернулась, если только я смогу доказать, что способна выносить солнце без вреда для себя. Я тихонечко поднялась по лестнице и несколько часов ждала у двери, которая всегда была заперта. План у меня был незрелый и плохо продуманный. Я почему-то наивно полагала, что если только мне удастся застать Матушку врасплох и проскочить мимо нее, когда она откроет дверь, то я каким-то образом сумею найти выход и выбраться наружу. Я была так напугана. План почти сработал. Матушка не ожидала увидеть меня, когда открыла дверь, руки у нее были заняты, поэтому у меня был шанс проскользнуть мимо нее.

К сожалению, она меньше заботилась о том, что держала в руках, чем я рассчитывала. Она сумела ухватить меня за узкое запястье и дернула назад. Моя рука выскользнула из ее хватки, и я кувырком полетела вниз по лестнице. Когда я очнулась, нога у меня была в гипсе, а Матушка не разговаривала со мной до тех пор, пока не пришло время его снимать. Это были самые длинные шесть недель в моей жизни.

Книга за книгой летели на пол, и Матушка заколебалась, прежде чем схватить следующую. Я затаила дыхание. Может, она уже удовлетворена. Она уже нашла Дейзи и рисунки. Это наказание я вынесу. Она будет сердита, но в итоге простит меня. Однако не успела моя надежда расцвести, как она потянулась за следующей книгой. Той самой, до которой, я надеялась, она не доберется. Я уронила голову. Месяцы планирования насмарку. Не надо быть гением, чтобы догадаться о назначении инструмента. Она подошла к заколоченному окну и поднесла инструмент к головке одного из шурупов, к которой он идеально подошел. Все время. Все усилия. Все это ничего больше не значило…

Матушка изменилась в лице, превращаясь в чудовище, таившееся у нее внутри. Я могла только смотреть и ждать, когда она потянулась за висевшим на стене кожаным ремнем. Пальцы ее сомкнулись, и она обрушила его на меня.

Моему телу, которое я так старалась сделать сильнее, никогда не совладать с кожаным ремнем. Он снова и снова, удар за ударом разрывал мою нежную кожу. В горле у меня образовался ком, блокирующий рев от боли. Ноги у меня дрожали, как листья. Я была слаба. Я заслужила каждый удар ремня. Слабачка. Слабачка. Слабачка.

Слова повторялись у меня в голове непрерывно, набирая скорость, как поезд на рельсах. Я воображала, как сажусь на поезд и даю ему унести меня в темноту, которая, я знала, укроет меня. Поезд бежал вперед, а слова все повторялись. Я хотела двигаться быстрее, но непредвиденное препятствие заставило мой воображаемый поезд со скрежетом затормозить.

Мое тело словно горело. Но не от кожаного ремня, хлеставшего мою кожу. Это был жар другого рода. Ощущение поднималось изнутри тела, похороненное в глубине души. Оно заставило меня встать, хотя Матушка продолжала охаживать меня ремнем. Я пыталась сопротивляться. Я хотела отступить в свое безопасное место, как делала всегда, но загадочное ощущение не позволило мне дрогнуть. Я чувствовала, как оно берет верх, хочу я того или нет. Рот мой открылся, и вопль вырывался из горла, словно магма из вулкана. В этот миг я поняла, что завладело мной.

Гнев. Та самая эмоция, от которой я давным-давно отказалась как от бесполезной.

Подобного гнева я не испытывала никогда. Гнев отметал последствия. Никогда не сжимался в страхе. Гнев протянул руку и схватил ремень прежде, чем тот сумел ударить снова. Ремень врезался мне в ладонь, но это не помешало мне вцепиться в него изо всех сил.

Матушка закричала, чтобы я перестала, но я видела лишь чудовище. В глазах чудовища пылала ярость, оно рычало. Оно отпустило ремень и бросилось на меня. Я не успела защититься. Пальцы чудовища крепко сомкнулись у меня на шее. Я царапалась и брыкалась под его тяжестью, но тщетно. Темнота дразнила мои чувства, но я продолжала сражаться, пока могла. В кои-то веки я не обрадовалась объятиям мрака.

9. Мия

Голова у меня начала пульсировать, когда я выходила со второго урока. На кратчайший миг я понадеялась, что это не имеет ничего общего с тенями. Глянув в направлении другого класса, я резко развернулась и направилась в противоположную сторону. На урок опоздаю, но это не имеет значения. Единственный вариант – длинный путь к шкафчику. Я свернула в коридор В и срезала путь до коридора С, все время тайком оглядываясь через плечо. Оно следовало за мной. С тех пор как я впервые увидела зловещее темное облако, прошло два месяца. Оно больше не пряталось. Облако нагло следовало за мной, куда бы я ни шла. По собственным следам я вернулась и проскользнула мимо комнаты, где проходил второй урок, чтобы добраться до шкафчика. В коридорах было полно народу, но толкотня снующих туда-сюда тел только радовала меня. Прищурившись, я увидела, что моя попытка оторваться от облака провалилась. Темнота окутала весь коридор, покрыв стены и потолок.

Мои одноклассники не замечали тьмы и бежали по своим делам, словно ее не существовало. Больше всего их волновало, как бы не пропустить звонок на урок. Я уже приняла тот факт, что никто, кроме меня, темного облака не видит. Я начала думать о нем как о живом существе, которое еще не причинило мне физического вреда, но явно намерено свести меня с ума. Ему уже было все равно, день на дворе или ночь, дома я или в школе. Я понимала одно: ему хочется мучить меня. Я потерла глаза в надежде, что оно рассеется, но тварь исчезать отказывалась.

– Эй, конспект по биологии нашла? – спросила Эмбер, выныривая из зловещего облака, заслонявшего весь коридор. Я до смерти перепугалась при виде ее, невредимо проходящей сквозь тьму. Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти, пока у нее зубы не застучат. Она что, понятия не имеет, что наделала? Я бы лучше с крокодилами плавала или прошла босиком по горящим углям, даже из самолета выпрыгнула бы без парашюта, чем прошла через эту тьму. Глубоко укоренившийся страх охватывал мои чувства всякий раз при мысли о том, что скрывается за этими тенями.

– С тобой все хорошо? – спросила Эмбер, заметив сотрясавшую мое тело дрожь, от которой руки у меня покрылись мурашками.

Не то чтобы ее тон был снисходительным, но я почувствовала, что она недовольна мной.

Мозгу хватило мгновения, чтобы оценить ее слова и вычислить, о чем она меня спросила.

– Все в порядке – и да, я нашла конспекты, – ответила я, протягивая ей пачку бумаги, собранную накануне вечером.

Эмбер жадно протянула руки к папке.

– Слава богу, я знаю, эта старая жаба больше всего на свете хочет утопить меня.

Я хихикнула, игнорируя тонкую струйку ледяного пота, побежавшую по спине, когда тьма придвинулась ближе, испытывая невидимые границы, которые я тщетно пыталась удержать на месте. Я чувствовала, как у меня встают дыбом волоски на тыльной стороне шеи.

Поддерживать беседу в присутствии твари, вторгающейся в мое пространство, было почти невозможно. На всякий случай я придвинулась к Эмбер. Меня тошнило от непрерывного страха, но еще больше я боялась, что меня поглотит темнота.

– Ты меня вообще слушаешь? – спросила Эмбер, досадливо дергая меня за руку.

Я заставила себя сосредоточиться на ее лице. Нельзя было винить ее за раздражение. Последние два месяца выдались непростыми. Я стала другим человеком. Страх изменил меня.

Он стал моим постоянным спутником. Сон утратил всякую привлекательность. Закрыть глаза значило лишь усилить паранойю, поэтому я боролась с ним всеми фибрами души. Я лежала в кровати и смотрела по телевизору повторы старых передач и рекламу. Любой бездумный видеоряд годился – лишь бы занять мозги.

В итоге беспорядочный режим сна повлиял на аппетит, и я начала пропускать приемы пищи. По-прежнему каждый день соблюдала весь обеденный ритуал с друзьями, но мыслями была далеко. Эмбер с Люком заметили, что что-то не так. Их замешательство быстро сменилось досадой, поскольку я никак не объясняла свое необычное поведение. Мне страшно хотелось довериться им, но как бы я облекла все это в слова, когда сама не понимала, почему это со мной происходит?

Страдали не только аппетит и отношения. Впервые в жизни у меня поехала успеваемость. Оценки за домашнюю работу и контрольные отошли на задний план по сравнению с тем, что происходило у меня в голове.

Я медленно отдалялась от всего, что было для меня так важно, но почему-то меня это не беспокоило.

Джейкоб был так занят собственными друзьями и тренировками, что не замечал, насколько я рассеянна. Люк не понимал, что происходит, и чувствовал себя уязвленным. Я начала пропускать его звонки и практически ничего не говорила, когда мы бывали вместе. Он был уверен, что я решила закончить наш роман. Эмбер оказалась крепче. Мы дружили так долго, что отдалиться от нее так, чтобы она этого не заметила, было невозможно. Она понимала, что происходит что-то не то, и обижалась на меня за молчание.

– Извини, прослушала, что ты сказала, – ответила я.

Она сердито пыхтела рядом со мной по дороге в класс. Я вздохнула, но ничего не сказала. По пути на урок я чувствовала, как закипает в ней гнев. Вот-вот хлынет через край. Туфли ее стучали по линолеуму, и она преувеличенно размахивала рукой при ходьбе. Я знала Эмбер достаточно хорошо, чтобы понять, что она не долго будет молчать.

– Что с тобой, черт подери, творится, Мия? – прошипела она.

В любой другой момент я бы рассмеялась. Она была так предсказуема, словно часовая бомба. Изображать непонимание дальше было невозможно. Она не купится на это снова.

Я пожала плечами.

– Просто разбираюсь кое с чем, – сказала я, отводя взгляд от темноты у меня за спиной.

Она закатила глаза и резко остановила меня, дернув за руку.

– Это все еще из-за той истории с бассейном? Ты все еще злишься на нас? Два месяца уже прошло. Ладно, поймали нас. Но ведь ничего же не случилось, – выдохнула она в отчаянии. – Ты хочешь, чтобы мы сказали, что ты была права? Это ты хочешь услышать?

Я начала было мотать головой и поправлять ее, но тут до меня дошло, что она только что сказала.

– Вы обо мне говорили? – На сей раз была моя очередь разозлиться. Как мило, что мои друзья взяли на себя смелость обсуждать меня у меня за спиной. – А дальше вы с Люком устроите свидание, теперь, когда у нас проблемы? – Жестоко было так говорить. Я осознала это сразу же, как слова сорвались с моих губ.

Эмбер закатила глаза.

– Ты же шутишь, да?

Я пожала плечами. В последнее время я так запуталась, что уже не понимала, шучу я или нет.

– Я не злюсь, – сказала я. – Однако мы могли вляпаться в большие неприятности. Нам повезло, что Люк был звездой на поле в тот вечер, иначе директор Траут показал бы нам, где раки зимуют.

– Но этого не произошло. Мы должны были послушать тебя? Конечно, но подумай. Согласись, это был кайф, – взмолилась она, когда прозвенел первый звонок.

Я покачала головой. Ничего кайфового в той ночи не было. В одном Эмбер была права. Я изменилась, только не так, как она думала. Я не винила никого из них за кошмар, в котором жила, но это происходило только со мной.

Она стояла передо мной, загораживая проход в класс.

– Ты должна меня простить, – потребовала она.

Я не знала, как заставить ее понять, что прощение тут ни при чем. Что происходящее со мной не имеет к ним никакого отношения. Что я имею дело с вещами, понять которые они не в состоянии. И в довершение всего я понятия не имела, как это объяснить. Делать вид, что меня заботят такие пустяки, было слишком невыносимо в тот момент.

– Я тебя прощаю, – сказала я, стараясь успокоить ее.

– Чушь, – отрезала она, когда прозвенел второй звонок.

Мы уже формально опоздали на урок, что было очередным признаком того, насколько я изменилась. Мой безупречный образ трещал по швам. Я видела это, и, судя по лицу Эмбер, она тоже это видела. Коридоры опустели, но наше молчаливое противостояние продолжалось. Мы зашли в тупик.

Эмбер сдалась первой. Вздохнув, она полезла в карман и вытащила блок жетонов за опоздания, которые всегда держала под рукой. Она оторвала два верхних и протянула один мне. Я без вопросов взяла его, но заметила промелькнувшую в глазах Эмбер боль. Было время, когда я бы ни за что не взяла жетон ни у кого, кроме учителя, но теперь сделала это не раздумывая. Эмбер знала это, и я знала.

На миг мне снова захотелось рассказать ей правду, и не важно, поверит она мне или нет. Порвать с Люком было бы достаточно тяжело, но по сравнению с дружбой с Эмбер наши отношения были поверхностны. Лучшие друзья, они навсегда. Я оглянулась на тьму слева от меня, полностью загородившую коридор. По затылку поползла рябь страха. Даже если бы я сумела выдавить хоть слово, я понятия не имела, что сказать.

Лицо у Эмбер погасло. Она потопала в сторону класса, даже не оглянувшись. В ее движениях было отчаяние. В горле у меня встал ком. Я хотела окликнуть ее, умолять не сердиться на меня, но не могла. Я позволила ей уйти. Я смяла жетон опоздания, который она мне дала, и бросила его в мусорную корзину. Идя по коридору, я прекрасно сознавала, что тварь следует за мной. Я не стала задерживаться снова возле своего шкафчика или у кабинета, дабы выдать какую-нибудь хилую отмазку, на которую они бы с вероятностью купились. В конце концов, я была хорошей девочкой, из тех, кто никогда не опаздывает и не прогуливает. Я училась на круглые пятерки и встречалась с идеальным парнем. Я ухитрялась делать все это, несмотря на потерю сестры-близнеца и дом, где от семьи осталась только оболочка. Моя жизнь и так уже была достаточно трагична. Я понятия не имела, что такого натворила, чтобы заслужить еще больше страданий.

Я направилась не к боковому входу, которым пользовались все, когда хотели слинять. Я нагло вышла через парадную дверь, не задумываясь о возможных последствиях. Я покинула школу, не потрудившись оглянуться. У меня была только одна мысль – Лея. Мне надо было связаться с ней единственным доступным способом. Мне нужен был дневник, спрятанный между двумя матрасами у меня в комнате.

10. Лея

Я проснулась от шума в ушах. Я ничего не видела, но с открытыми глазами как-то спокойнее. Судя по знакомой пружине, упиравшейся мне в левое бедро, я была у себя в кровати. Горло горело, словно обожженное пламенем до самых легких. Я хотела проверить шею, но руки остановили лязг цепи. Холодная сталь наручника охватила мое правое запястье. Я в панике дернула руку к себе. От резкого движения металл больно врезался в руку. Я ахнула. Не от боли, а от удивления, что меня заковали. Я снова дернула, сильнее. Ничего не изменилось, только на этот раз ободрала запястье. Я сомкнула пальцы на цепи и проследила ее до того места, где она крепилась к металлическому каркасу кровати.

С моих губ сорвалось еле слышное поскуливание. Никогда прежде Матушка не приковывала меня. Я понимала, что она рассердится, если когда-нибудь узнает о моем плане, но я лишь хотела показать ей, что ничего страшного не случится, если я буду выходить по ночам. Я вовсе не собиралась причинять ей боль или покидать ее. Я просто хотела иметь возможность бывать снаружи, хотя бы немного. Если б она только выслушала меня, я смогла бы ей объяснить.

Собственные доводы принесли мне утешение. Конечно, Матушка поймет. Я закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на горящее горло. Протянула свободную руку и обшарила прикроватный столик в поисках стакана с водой. Матушка ни за что не приковала бы меня, не оставив пропитания. Я вслепую ощупывала столик, не желая оставлять надежду. Спустя несколько бесплодных секунд я осознала, что ошиблась в ней. Паниковать не стоило. Матушка наверняка скоро вернется. Она поймет, когда я наконец все ей объясню. Может, даже снова попытаюсь убедить ее выпускать меня под покровом темноты, когда солнце не может мне навредить.

Утешившись этой мыслью, я позволила сну заманить меня обратно в свои объятия. Матушка скоро вернется.

* * *

Матушка вернулась.

В подвале вспыхнул свет, выдернув меня из беспокойного сна. Я попыталась вылезти из постели, но забыла о браслете на запястье, ограничивавшем мои движения. Я села, чтобы видеть остальную часть комнаты. При виде опустевшей книжной полки сердце сжалось. Диван ободран дочиста. Подушки, в которых я столько лет прятала Дейзи, исчезли. У меня больно защемило сердце от потери моей любимой куклы и друга. Она была моей единственной поверенной и защитником, а теперь ее не стало. Я не представляла, что мне делать без нее. Мне хотелось оплакивать потерю своего имущества, но я знала, что надо оставаться сильной. Я заслужу их обратно. Я докажу Матушке, что могу быть хорошей.

Я слышала ее тяжелые шаги на лестнице. Она появилась в дверном проеме и остановилась, бесстрастно глядя на меня. Я робко улыбнулась, как бы начиная извинение, высматривая признаки того, что буря миновала. Когда она отвела взгляд, я поняла, что прощения ожидать не стоит.

Я оставалась терпеливой, пока она сновала вокруг моей постели. Она грубо задрала мне одеяло до пояса и выдернула простыню у меня из-под ног. Я открыла рот, чтобы попросить прощения. Слова звучали отрывисто и хрипло, горло болело. Матушка не обращала на меня внимания, даже когда я умоляла ее о прощении.

С исключительно деловым видом она сдернула с меня пижамные штаны и подставила утку. Это было поистине унизительно. Я была вполне способна воспользоваться туалетом, если бы она только позволила мне встать. Мочевой пузырь не смог устоять перед холодной пластмассой и быстро опорожнился. Когда я закончила, Матушка отставила утку в сторону и рывком натянула мне штаны обратно, не глядя на меня.

– Матушка, прости меня, – взмолилась я, когда она понесла полную утку в ванную.

Она поморщилась, но не ответила, продолжая выполнять работу. Я слышала, как она сполоснула утку, прежде чем спустить воду в туалете. Через пару минут она вернулась с маленькой чашкой, которую я использовала, когда чистила зубы. Я вглядывалась в ее лицо в поисках прощения, но оно оставалось твердым, как гранит.

Она протянула мне чашку. Я прохрипела «спасибо» и крепко вцепилась в посудину. Я боялась, что она может отобрать ее прежде, чем я напьюсь. Первые несколько капель раздразнили мои сухие губы. Я отчаянно распахнула их, позволяя холодной воде утишить пылающее горло. Содержимое чашки закончилось задолго до того, как я была готова. Я хотела попросить еще, но не успела и рта раскрыть, как она уже повернулась к лестнице.

– Матушка, я буду хорошо себя вести, – пообещала я хриплым голосом.

Как будто меня здесь не было. Единственной реакцией на мою мольбу был щелчок выключателя, снова погрузивший комнату в темноту.

Я старалась не плакать, клянусь, старалась, но не смогла удержаться. По лицу у меня покатились большие слезы, подушка намокла. Я могла бы вытереть их, но позволила им свободно стекать по щекам. Очень много времени прошло с тех пор, как я позволяла себе такую слабость. Многолетняя печаль покидала мои глаза с устрашающей скоростью. Я горевала над своими ошибками и грехами. Горевала над своей сестрой, которая была сильнее меня. Я знала, окажись Мия здесь, она была бы идеальной девочкой. Она бы в жизни не допустила бессчетных промахов, которые так легко случались у меня. Мия была умницей. Она бы ни за что не разочаровала Матушку.

Я плакала, пока не задремала. Сон был беспокойный. Малейший шум снова будил меня, пока я наконец не сдалась. Лежа в темноте, я пыталась убить время счетом. Это продолжалось, пока я не устала от цифр в голове. Я стала вспоминать любимые отрывки из книг. Я разбивала их на сцены, чтобы проверить, сколько помню наизусть. Горло снова пересохло до тупой боли, и с каждым сглатыванием жжение усиливалось.

Я обнаружила, что мечтаю о свете, хотя бы о самом хиленьком лучике. Та самая темнота, что всегда принимала меня в свои ласковые объятия, теперь предавала меня, словно враг. Ее угнетающая пытка была почти невыносима, а секунды складывались в минуты, минуты в часы…

По крайней мере, мои обостренные чувства заполнили пустоту. Уши настроились на приглушенные звуки наверху: скрип пола, призрачное журчание бегущей воды. Мне очень хотелось позвать Матушку, но хватило ума этого не делать. Надо просто ждать. Ждать, пока она вернется. Ждать ее прощения.

Я как раз занималась перечислением всех американских президентов и вице-президентов, когда мой мочевой пузырь снова завопил об облегчении. Я поерзала на кровати, не обращая внимания на адский голод. Скрестив ноги, я пыталась отвлечься, размышляя о чем угодно, не имевшем отношения к воде.

Спустя некоторое время, наверное через час, а может, всего несколько минут, я не могла определить, желание облегчиться вышло на новый уровень настойчивости. Сознание пыталось перехитрить меня, подталкивая подняться, тогда как я знала, что не могу. Желание попасть в туалет было таким сильным, что все остальное не имело значения. Я дергала руку, отчего холодная сталь врезалась в нее. Это было мучительно, но я все равно дергала. Я знала, что мои попытки тщетны. Хилые усилия были пустым звуком для цепи, удерживавшей меня на месте. Запястье у меня болело от свежих ссадин, оставленных наручником. Я чувствовала, как по руке сбегает тонкая струйка жидкости. Не думая, я поднесла руку к губам и ощутила еле заметный железный привкус крови. Это напомнило мне, что я все еще я.

Где-то между попытками декламировать стихи и повторять слова любимых песен я проиграла битву за власть над мочевым пузырем. Я бы хотела сказать, что смутилась, но, по правде говоря, я лишь испытала огромное облегчение, когда он опустел. Матушка расстроится из-за грязи, но мой больной бок практически плакал от радости. Я съежилась как можно ближе к краю кровати, чтобы большая часть мочи стекла на пол, а не промочила матрас. Пижама, разумеется, промокла, но даже это было невеликой ценой. Когда Матушка наконец вернется, она поможет мне прибраться, поскольку носить мокрую одежду не дозволялось. Она может снова наказать меня, если надо. Ничто из этого больше не имело значения.

Время продолжало неспешно идти.

Матушки не было.

Я поспала.

Матушки не было.

Я проснулась.

Матушки не было.

Одна и та же схема повторялась снова и снова. Второй раз опорожнить мочевой пузырь оказалось легче. Я даже не задумалась об этом. Без еды и воды я понимала, что, скорее всего, достигла той точки, когда мне уже нечего будет отдавать.

11. Мия

Рука никак не переставала кровоточить. Не то чтобы текло ручьем. Я зачарованно наблюдала, как капля за каплей выступают на поверхности ладони и скатываются по запястью на предплечье. Кровь оставляла алый след, петлявший между волосками у меня на руке, а затем падала вниз и впитывалась в толстый ковер сливочного оттенка. Она была ярко-красной – идеальный оттенок лака для ногтей. Я перепробовала изрядное количество красных лаков, но ни одному не удавалось передать яркость и блеск свежей крови.

Я понимала, что надо взять салфетку и пластырь, но продолжала сидеть на полу с дневником на коленях. Дневник закончился. Все строчки до единой были заполнены. Страницы там, где на них лежала моя рука, перепачкались кровью. Пол вокруг был усыпан обломками ручки. Она наконец сдалась под давлением моей хватки. На миг во время письма я потеряла голову, обращаясь с ручкой как с продолжением руки. Я хотела, чтобы из нее вытекала моя собственная кровь и складывалась в слова на бумаге.

Чувства по окончании дневника оказались чрезвычайно тяжелыми, как и ожидалось. Никакого облегчения от окончания открытого письма для Леи не случилось. Пусть ее забрали у нас давным-давно, я все равно невольно чувствовала, что по-настоящему она покинула меня только теперь. Память о сестре медленно ускользала, однако боль в сердце говорила мне, что здесь нечто большее. Может, я и вправду сходила с ума.

Короткий стук в дверь вывел меня из транса. Не успела я ответить, как Джейкоб распахнул дверь моей спальни и вошел.

Он увидел кровь на ковре и у меня на руке и без единого слова скрылся в ванной. Я слышала, как потекла вода, но не шелохнулась. Спустя секунду он вернулся с мокрой тряпкой. Я безразлично наблюдала, как он нежно поднял мою руку и принялся вытирать кровь. Он осторожно промыл порез, но я даже не поморщилась. Рана словно принадлежала кому-то другому.

Закончив, Джейкоб забинтовал руку, чтобы остановить кровь.

– Что происходит, Мия? – спросил он, привалившись спиной к моей кровати.

Я пожала плечами. Такой общий вопрос. Реши я ему исповедаться, понятия не имею, с чего начать. Как рассказать брату, что я проигрываю? Что какое-то чудовище, порождение тьмы, следует за мной по пятам, что оно везде, куда ни глянь. Как найти слова, чтобы рассказать ему, что я по-прежнему скучаю по сестре, которую мы оба потеряли так давно? Неправильно было бы тревожить этот шрам, вскрывать рану, которая у Джейкоба затянулась совсем недавно. Это было бы эгоистично. Я не могла ничего ему рассказать.

– Мия? – окликнул он меня осторожно.

Я уставилась на лужицу крови на ковре. Она уже приобретала темно-ржавый оттенок, более не напоминавший красивый красный цвет, который так завораживал меня прежде. Теперь это был уродливый оттенок, каким ни одной девушке не захочется накрасить ногти.

– Со мной все хорошо, – наконец ответила я, когда Джейкоб ткнул меня в бок.

– Врешь, – тут же отозвался он, критически разглядывая меня.

Я передвинулась на полу так, чтобы оказаться лицом к нему.

– Серьезно. Я случайно порезала руку ручкой, пока писала, вот и все. Я была уже почти готова заняться ранкой, когда ты появился.

Он продолжал разглядывать меня с тем же сомнением на лице, какое появлялось всегда, когда он знал, что я что-то скрываю.

Я захлопнула рот прежде, чем язык приготовился выдать мой секрет. Джейкоб умел разговорить меня. Всегда умел, особенно после исчезновения Леи. Он был прирожденным слушателем. Он всегда серьезно относился даже к моим детским и подростковым проблемам.

Способность Джейкоба брать измором в который раз одолела мое умение твердо стоять на своем. Все секреты хлынули наружу, словно из переполненной канализационной цистерны. Я должна была передать это Джейкобу. Он терпеливо сидел и слушал, а я выплескивала и выплескивала. Он не комментировал, пока я не закончила. Я ожидала услышать от него, что я проиграла и что мне нужно слезть с наркотиков. Чем еще можно было объяснить всю шизу, в которой я призналась, как не повреждением мозгов.

– И ты видишь этого «темного монстра» повсюду? – уточнил Джек, пристально оглядывая мою комнату.

Он в жизни не сказал бы этого вслух, но я была уверена, что Джейкоб настроен скептически, ведь сам-то он не мог видеть того, что я описала.

Я кивнула, ковыряя запятнанный ржавчиной ковер.

– Бредятина, да?

Мне не надо было обшаривать комнату взглядом вместе с ним. Я знала, где находится мое чудовище в любую минуту и в любую секунду. Не поворачивая головы, я знала, что оно прячется у меня в чулане, просачиваясь в комнату, но я отказывалась смотреть на него.

– Пытаешься сообразить, как бы забросить меня в машину и отвезти в больницу?

Я ненавидела дрожь собственного голоса, но эта мысль наверняка вертелась у Джейкоба в голове.

Он сжал мою здоровую руку.

– Ну, этот вариант есть всегда. Но я думал, может, лучше было бы рассказать маме с папой. Возможно, ты действительно больна.

Я фыркнула.

– Ай спасибо. Я и так уже знаю, что я ку-ку.

– Ну, это-то мы все знаем, – поддразнил он. – Я не о той болезни говорю, но у тебя с мозгами явно что-то не так, раз ты видишь нечто, чего никто больше не видит.

– Я не могу рассказать маме с папой. Они уже потеряли одну дочь. – Я проигнорировала его реакцию на эти слова. – Они уже потеряли одну дочь, – повторила я, подчеркивая главное. – Им не нужен стресс понимания, что и с другой их дочерью что-то не так.

Джейкоб покачал головой.

– Тебе не обязательно всегда быть идеальной дочерью. У тебя не было задачи заменить Лею.

– Нет, была, – сурово сказала я. – Я должна была искупить, что забрали не ту дочь.

Джейкоб потрясенно уставился на меня. Глаза его потемнели от всколыхнувшегося горя.

– Почему ты так говоришь? Если бы забрали тебя, я бы потерял своего лучшего друга.

Я энергично замотала головой в знак несогласия.

– Это не так. У тебя была бы Лея. Как ты не понимаешь? Лея была бы идеальной сестрой, идеальным другом. Я просто печальная замена.

Я почувствовала, что щеки у меня мокрые. Опасливо потрогала пальцем слезы. Я никогда не плакала. Слезы были слабостью, которой я себе не позволяла. Слезами Лею не вернешь. Они лишь заново открывали так до конца и не затянувшиеся раны. После похищения Леи мне хотелось плакать так сильно, что казалось, грудь лопнет от сдерживаемых слез. Я лежала в кровати, закусив руку, пока давление в груди не ослабевало и я могла снова дышать. Полукруглые следы от зубов на тыльных сторонах рук ничего не значили, они были лишь средством подавления другой боли.

– Мия, я бы без тебя не справился. Конечно, я скучаю по Лее, но ты держишь меня на плаву.

В голосе Джейкоба безошибочно слышалась боль. Я была ужасной эгоисткой. Я была занята своими собственными заботами, в то время как те, кого я любила, страдали. Я не единственная, кто потерял Лею и прежнюю жизнь. Джейкоб тоже был жертвой.

Я погладила его по руке. Бинт у меня на ладони размотался и упал на пол. Кровь еще слегка сочилась, но уже не так сильно. Я знала, что порез должен болеть, но едва чувствовала его. К счастью или к несчастью, у меня высокий болевой порог. Даже когда я закусывала себе руки по ночам, саднить начинало далеко не сразу.

– Джейкоб, прости. Ты всегда такой жизнерадостный, и порой я забываю, что Лею потеряла не только я.

Он небрежно пожал плечами, но теперь я ясно видела то, что упускала из виду столько раз прежде.

– Я ведь не ее близнец, с которым у нее была особая связь. Просто тошно. Понимаешь?

Я кивнула, гадая, почему мы впервые говорим об этом так открыто. В последние десять лет имя Леи было в нашем доме под запретом. Временами казалось, будто ее и не существовало никогда. Вот почему я начала вести дневник. Мне требовалось постоянное напоминание о той части меня, которую забрали. Глядя на Джейкоба, я осознала, что я и моя семья совершили огромную несправедливость, умалчивая о ней. Не только по отношению к самим себе, но, что более важно, по отношению к Лее. Это мы должны были поддерживать память о ней.

Мы с Джейкобом прислонились друг к другу. Оба погрузились в собственные мысли, между нами разбухало молчание.

– Думаешь, я схожу с ума? – наконец спросила я.

Джейкоб кисло улыбнулся.

– Думаю, все мы немного сумасшедшие. Просто некоторые лучше это скрывают. Думаю ли я, что ты спятила, потому что видишь темных, гнетущих чудовищ?

– Одно чудовище. На самом деле это не чудовище, просто я так его про себя называю, – перебила я.

Он засмеялся.

– Извини. Одно чудовище, которое на самом деле не чудовище. Суть в том, что нет, я не думаю, что ты спятила. Между прочим, ты, возможно, самый вменяемый человек, какого я знаю. Меня больше беспокоит то, что может быть физически не так внутри твоей черепушки.

Я уронила голову ему на плечо.

– Так ты думаешь, что у меня мозги барахлят? – спросила я, гадая, а вдруг он прав. Может, все это некая замысловатая галлюцинация, сооруженная моим мозгом из-за опухоли, которая медленно пожирает его.

– Не знаю, сестренка, но, по-моему, надо рассказать предкам. Не скажешь ты – скажу я. Одно дело скрывать от них что-нибудь вроде плохих оценок, но это нечто совершенно иное.

Я вздохнула. Я понимала, что он прав. Вероятно, это следовало сделать два месяца назад, когда темнота только начала преследовать меня. Но это не та информация, которой мне хотелось с ними делиться. Обычно наши беседы вращались вокруг моих школьных успехов. Мы никогда не обсуждали ничего отрицательного, а если начинали, то вступал Джейкоб и менял тему.

– Я расскажу им. Только не сейчас, ладно?

Он вскинул на меня бровь.

– Когда?

– Скоро. Давай сначала переживем праздники. До Рождества осталось всего ничего.

Он не спорил, но вид у него был обеспокоенный, словно ему хотелось продолжать давить на меня. Я знала, он уважает мое желание. Праздники были в нашем доме тяжелым временем. В первый год после исчезновения Леи мы вообще не праздновали. Рождество прошло без елки, гирлянд, Санта-Клауса и подарков. Джейкоб, разумеется, взял дело в свои руки. В то рождественское утро он прокрался ко мне в комнату и оставил на кровати маленький подарочек. Это было его любимое кольцо Зеленого Фонаря[1]. Кольцо, полученное им на предыдущее Рождество, когда мы еще были полной семьей. Он обожал его. Я пыталась вернуть кольцо, но он не взял. Он сказал мне, что кольцо защитит меня. Приняв его слова близко к сердцу, я надела кольцо на палец. Оно было мне велико, но я все равно верила в его силу. Я гадала, что бы сказал Джейкоб, узнай он, что я по-прежнему сплю с его кольцом под подушкой.

12. Лея

Теперь я ненавидела темноту, презирала ее за предательство. Я так долго ее любила. Со временем я стала действительно считать ее своим другом. Понимаю, что это бессмысленно. Одно дело рассматривать как друга неодушевленный предмет вроде моей куклы Дейзи, но совершенно другое – награждать этим титулом нечто бесплотное, как отсутствие света. Мы с темнотой заключили соглашение, а теперь она перестала мне помогать. Она была повсюду и все же отказывалась хоть немного утешить меня или хотя бы пропустить капельку света.

Я перестала понимать, сколько времени прошло с тех пор, как Матушка приходила проведать меня. Я ослабела от голода, а горло походило на наждачную бумагу. Я даже перестала грезить о еде. Желания оставили меня. Все внутри начало сдаваться. Тело было сломлено, и я умирала. Я ощущала это всеми фибрами души. Почему Матушка спасла меня в незапамятные времена лишь для того, чтобы оставить меня гнить, было выше моего понимания. Прежний порыв извиниться давно прошел вместе со всякими проявлениями гнева. Я просто хотела, чтобы смерть поторопилась.

Я лежала, крепко закрыв глаза. Это было единственное удобное положение, дарившее хоть немного тепла. В подвале было не так уж холодно, но в последнее время температура на улице упала, и моего тонкого одеяла уже не хватало.

Я засунула голову под мышку и крепко закрыла глаза, так и лежала. Сон должен был работать на меня. Это глупо, но приятно было иметь хоть малейшую власть хоть над чем-то. Я гадала, не так ли выглядит безумие. Однако не так уж долго мне оставалось думать о происходящем. Сон наползал на меня, и я уже не могла сопротивляться. Последней осознанной мыслью перед тем, как пасть под его натиском, была мысль о Мие. Долгие годы я верила, что однажды снова увижу ее, но теперь поняла, что это останется мечтой. Мы с Мией разделены навеки.

13. Мия

После ожесточенного сопротивления Джейкоб неохотно согласился подождать с рассказом до Рождества. Разумеется, я не стала говорить ему, что ситуация усугубляется.

Тьма становилась больше, ожидая меня, куда бы я ни повернулась. Игнорировать ее в школе стало практически невозможно; она ухитрилась разрушить все имевшиеся у меня отношения. У меня поехали все оценки, и рождественские каникулы были единственным шансом нагнать программу.

Джейкоб, должно быть, чувствовал, каково мне, а может, был так же напуган, как я. На следующий день после моей исповеди он проснулся очень рано, решительно настроенный мучить меня. Не успела я толком открыть глаза, как он вытащил меня из кровати, приговаривая, чтобы я шевелила задницей, что мы теряем день. Меня выпихнули из дому, едва дав время натянуть джинсы и свитер. Не говоря уже о том, чтобы привести в порядок волосы.

– Джейкоб, смысл рождественских каникул в том, чтобы высыпаться, – ворчала я, пока он засовывал меня на пассажирское сиденье своей машины. – Куда мы вообще едем?

Он воодушевленно вырулил на дорогу, пока я пристегивалась.

– Увидишь, – отозвался он, подмигнув мне.

– Хорошо бы там был кофе, – пробурчала я. – И пончики.

Я собрала волосы в небрежный хвост на макушке. Отдельные прядки не подчинились, но я не стала париться и заправила их за ухо. Я зевнула так широко, что челюсть щелкнула. У меня не было сил. Полночи я бдительно следила за черной тенью, обосновавшейся в комнате. Стоило мне закрыть глаза, как я тут же открывала их и обнаруживала, что зловещая тень снова увеличивалась. Меня пугала мысль о том, что случится, когда ей станет некуда больше идти. Что тогда произойдет?

На лбу у меня выступил холодный пот. Ладони сделались липкими, а сердце болью бухало в груди. Я медленно дышала, пытаясь успокоиться, заталкивая мысли вглубь. Вместо них я сосредоточилась на дороге, чтобы не видеть того, что непременно заметила бы, вздумай обернуться. Оно было бы там и следовало за нами. Оно всегда рядом.

Тайная цель Джейкоба оказалась елочным базаром. Очень печальным елочным базаром. Он расположился на парковке загибающегося торгового центра. Половина лавок покинула торговый центр много лет назад, оставив вместо себя пеструю россыпь магазинчиков, сменявшихся чуть ли не каждые пару месяцев. Судя по скудному ассортимету, последние два дня перед Рождеством не были идеальным временем для покупки дерева. Эти палки больше годились для костра, чем для развешивания украшения.

– Елка, Джейкоб? – вопросила я, медленно двигаясь за ним.

Елки у нас не было со времен Леи. Черт, я даже не была уверена, что у нас игрушки сохранились.

– Я не уверена… – Я не договорила, разглядывая жалкий ассортимент вокруг.

– Да, елка, – отозвался он, решительно потирая руки. – Пора нам начать вести себя как семья, черт подери, и мне по фиг, если это начнется только с тебя и меня. Мы обойдем этот пятачок и выберем себе елку. Пусть даже самую жалкую, – добавил он, поднимая с земли обмякшую ветку ближайшего деревца. – А затем мы отвезем ее домой и нарядим. Развесим на ней столько чертовых гирлянд, что эта драная темнота, которую ты видишь, не сможет ее коснуться. – Зубы у него стучали, я бросилась к нему в объятия и крепко стиснула руки. Мое неожиданное проявление привязанности напугало нас обоих.

Обнимашки были не в наших правилах, но в тот момент это не имело значения. Десять лет потерянной любви были забыты в один миг, когда я призналась, что значат для меня его слова. Я так долго пребывала совершенно одна в бушующем океане. И тут кто-то неожиданно бросил мне спасательный круг. Этим спасательным кругом был Джейкоб. Он без стеснения обнял меня в ответ. Ни одного из нас не волновало, что мы стоим на парковке сраного торгового центра, прямо посреди чахлого елочного базара. На краткий миг мы перестали быть распавшейся семьей. Мы были едины. Джейкоб и я.

Очарованный миг нарушило чье-то покашливание. Я обернулась и увидела пожилого человека в соломенной шляпе и грязном комбинезоне. Он одобрительно наблюдал за нами.

– Могу я вам помочь? – хрипло спросил он.

Судя по голове, большую часть последних пятидесяти лет он провел, выкуривая по две пачки сигарет в день.

– Мы сюда за елкой, – ответил Джейкоб.

– Уж догадался. Но я собирался спросить, не нужна ли вам двоим комната, – сказал мужчина, вопросительно приподняв брови.

Я сморщила нос.

– У-у, нет.

Гадость. Ладно, не больше, чем обниматься на публике.

Джейкоб, прежде чем ответить, сначала побледнел, потом позеленел.

– Правда, мужик? Это моя сестра, – с отвращением произнес он и большими шагами отправился на поиски елки. Я еще слышала, как он ворчит уже в двух рядах от нас.

– Не мне судить, – просипел старик и пошаркал прочь.

Не зная, блевать или смеяться, я потащилась за Джейкобом в поисках идеального дерева, которому нужен дом. То-то родители удивятся.

Спустя час мы въезжали обратно во двор с наименее жалким деревом, привязанным к крыше машины Джейкоба, и мешком рождественских гирлянд.

– Что ты собираешься сказать маме с папой по поводу елки? – спросила я.

Вместе с Джейкобом мы развязывали веревки, которыми примотали елку к крыше.

– В смысле, если они спросят?

– Тоже верно.

Скорее всего, родителям будет все равно. Отчасти я надеялась, что не будет. Даже если это заставит их что-то почувствовать, даже если это их опечалит или даже если заставит плеваться от ярости. Что угодно лучше, чем постоянное ничего.

Джейкоб легко вскинул елку на плечо. Я несла мешок с гирляндами, игнорируя неотвязное чувство, что за мной следят. Постоянно следят.

Украшение елки заняло все утро и большую часть дня. Джейкоб продолжал натиск весельем. Он был жизнерадостным и громким, поставил фоном рождественскую музыку, словно изучил пособие «как создать праздничное настроение». Он поддерживал постоянный поток принужденной беседы и банальных вопросов, которые вели к бездумным запутанным обсуждениям. Он ни на секунду не давал моему мозгу шанса задуматься о моих проблемах. Чего он, однако, не учел, так это воспоминаний, нахлынувших на нас обоих, когда мы рылись в игрушках. Десять забытых лет ударили нас в грудь с силой отбойного молотка. Мы не были готовы рассматривать елочные игрушки из другой жизни. Когда мы закончили, у обоих в глазах стояли слезы.

Вскоре елка преобразилась. Джейкоб нагнулся и подключил гирлянды к сети. Перед тем как сделать это, он преувеличенно изобразил губами барабанную дробь. Мы отступили назад, дабы оценить результат наших трудов. Брат был определенно прав, елка была яркой – она освещала половину комнаты. Вот только этого все равно было недостаточно, и мы оба это понимали. Может быть, достаточно не будет никогда. Темнота, которую Джейкоб так старался заставить меня забыть, по-прежнему поджидала меня в тенях.

14. Лея

Вспыхнул свет и обжег мне глаза. Я поглубже зарылась лицом в одеяло, но щит получился так себе. Свет был безжалостен. Я так о нем мечтала, лежа во мраке целыми днями. Теперь свет затопил комнату, отчего у меня кружилась голова. Я не могла вспомнить, с чего я решила, что соскучилась по нему.

Мои чувства, столь резко отключенные, испытывали перегрузку. Звук шагов на лестнице грохотал, словно ходили по моей голове. Если бы ослабевший голос повиновался мне, я бы умоляла прекратить шум. Я свернулась в тугой клубок в своем коконе. Простила меня Матушка или нет, уже не имело значения. Я больше не хотела жить.

Сквозь гул в голове я слышала голос Матушки. Она пела мне, как пела раньше, когда я только стала жить с ней. Много лет назад ее воркование утешало меня; теперь оно вливалось в уши ядом. Я была пустым сосудом.

Она подергала меня за руку, но я и не шевельнулась в ответ. Браслет на запястье разомкнулся и полетел на пол. Рука безвольно упала на кровать.

– Моя бедная деточка так ослабла, – причитала Матушка, проводя ладонью по лбу. Голова перекатилась набок, равнодушная к ее ласке.

– Все хорошо. Матушка позаботится о тебе. Сначала мне надо тебя помыть. Не волнуйся. Я не сержусь, что ты запачкала одежду. Ты же болела.

Глаза мои оставались закрыты и не реагировали. Я не поморщилась. Не шевельнулась. Я умирала. Матушка должна была это знать. Опечалится ли она, когда я уйду? Мысли мои мешались. Я только что проснулась, однако по-прежнему чувствовала, что готова уплыть в глубокую дрему.

Журчание воды резко выдернуло меня из небытия. Сколько времени прошло? Я понятия не имела. Реальность и грезы слились в одно.

– Пей, – сказала Матушка, появляясь сбоку от меня с чашкой воды.

Будь я сильнее, может, отшатнулась бы, но рефлексы у меня были так же слабы, как и остальное тело.

Прохладная чашка коснулась моих губ, но они отказывались раскрываться. Мое тело больше не испытывало жажды. Как она этого не замечала? Я ушла.

– Если не станешь пить, мне придется поставить тебе капельницу.

Я мрачно смотрела на нее, не отвечая.

Она вздохнула и подняла меня с кровати.

– Отлично. Придется по-жесткому. Я не позволю тебе умереть, потому что ты отказываешься пить. Ты моя. И я не намерена тебя отпускать.

Ее слова плывут в воздухе между нами, их значение поражает меня, как удар молнии. Гул в голове усиливается, заглушая звук ее шагов, когда она поднимается по лестнице. Она не права. Мое тело уже сдалось. Мое сознание страстно мечтало о покое. Она не может забрать его у меня.

Усилием воли я заставила себя двигаться. Конечности протестовали, но я принудила их к сотрудничеству. Я поднялась на хлипких, как вареные макаронины, ногах, сражаясь с головокружением от того, что впервые за несколько дней приняла вертикальное положение. Привалилась к стене, тяжело дыша. Главное – время. Опираясь на стенку, я заставила ноги шевелиться. Шаги выходили шаркающие, очень сильно хотелось остановиться. Я не обращала внимания. Вот доберусь до цели, тогда пускай сдаются.

Каким-то образом я доползла до лестницы. Я намерена была подняться по ней, но высота ступенек пугала. Мне не забраться наверх до ее возвращения. Я понимала это без тени сомнения. Прятаться было некуда. Я ухватилась за единственную надежду, которая у меня была. Рука моя нерешительно сомкнулась вокруг нее. У меня не хватит сил сделать это. Матушка не позволит.

Послышались ее шаги. Еще не поздно вернуться в кровать. Мое тело желало осесть на пол, нерешительность заполнила голову. Она спускалась по ступеням. Топ. Топ. Топ. Я вцепилась крепче, опасаясь падения. Ее нога достигла последней ступени.

Я видела ее удивленное лицо, когда она обошла дверь, и как оно сменилось потрясением, когда я замахнулась ремнем. Тем самым ремнем, что терзал мое тело столько лет. Тяжелая, обитая медью пряжка на конце толстого кожаного ремня прилетела Матушке прямо в висок. Мне следовало бы испытывать раскаянье, когда она осела на пол. Я совершила немыслимое, и однако, перешагивая через ее тело, я не чувствовала ничего.

Скоро все кончится.

Надо только подняться по лестнице.

Каждая ступенька казалась выше предыдущей. Я изо всех сил цеплялась за перила, вкладывая всю силу в свои движения. Открытая дверь была впереди, но она так далеко. Дверь всегда оставалась закрытой – и вот она открыта и дразнит меня. Матушка была уверена, что я слишком слаба, чтобы покинуть комнату. Как же мало она знала обо мне. Просто надо добраться до верха. Ноги дрожали от напряжения, но продолжали работать, позволяя мне преодолеть очередную ступеньку. Я услышала первые звуки движения внизу. Надо торопиться. Последнюю ступеньку я одолела со второй попытки.

Я слышала шаги Матушки. Она была в ярости. Если она поймает меня, наказание будет суровым. Это не имеет значения. Я бросилась вперед, в кухню, которую видела только раз. Комната ничем не напоминала тюрьму, в которой я провела последние десять лет. Залитая солнцем, она дала мне надежду, что я сумею увидеть солнце – один последний раз. Радость заполнила мое сердце, накачивая адреналином. Теперь я не могла остановиться. Матушка отставала от меня на несколько секунд. Воспользовавшись внезапным приливом сил, я захлопнула дверь подвала и заперла замки, когда она взобралась на последнюю ступеньку. Всего лишь несколько секунд форы. У Матушки были ключи. Она откроет дверь и выбьет из меня остатки жизни.

Я заковыляла к входной двери, сражаясь с безжалостным бессилием в мышцах. Я была так близко. Пальцы мои сомкнулись на дверной ручке, но когда я повернула ее, ничего не произошло.

– Нет, пожалуйста! – взвыла я, услышав, как Матушка открывает дверь подвала.

Мои руки лихорадочно тряслись, неловко обращаясь с замком, и наконец я сумела его открыть.

Солнечный свет полоснул мое лицо, полностью ослепив. Я ждала боли, в неизбежности которой была уверена. Это будет желанный конец. Я загремела по немногочисленным ступенькам и вряд ли удержала бы равновесие, если бы не перила. Я по-прежнему ничего не видела. Конец был близок. Скоро я кану во тьму раз и навсегда.

– Лея, стой! – кричала за спиной Матушка, но она опоздала.

Спотыкаясь, я вышла на дорогу, где солнечные лучи отражались от черного асфальта, словно маяк. Я была почти дома. Тело болело сильнее, чем когда-либо в жизни, и я гадала, солнце уже убивает меня или нет.

Я услышала скрежет покрышек и грохот сталкивающихся машин. Мое тело рухнуло на тротуар, словно тряпичная кукла, но я ничего не почувствовала. Меня окружило море голосов. Гудки и сирены хлынули в уши. Звуки сливались в белый шум. Я раскинула руки, приветствуя старого друга, темноту. Голоса продолжали действовать мне на нервы, непрошеные и раздражающие. Мне хотелось отмахнуться от них, как от надоедливых насекомых, но руки налились свинцом. Затем я вспомнила о Матушке. Где она? Я чувствовала, что мое тело двигается, и открыла рот, чтобы запротестовать. Я не хотела возвращаться в подвал. Я не могла вернуться.

– Все хорошо, милая. Ты у нас, – произнес незнакомый голос, когда меня подняли на кровать.

Я чувствовала, что кровать движется подо мной, сопровождаемая пронзительным звуком сирены. Я уже проходила через это.

– Мы дадим тебе чего-нибудь обезболивающего, – произнес тот же успокаивающий голос. – Теперь ты в безопасности.

Я помотала головой. Боли не было. Я ничего не чувствовала. Что значит «в безопасности»? Она знает, что солнце навредило мне? Я не могла разобрать значения слов.

Время утратило всякое значение. Мозг превратился в пюре. Вскоре я перестала что-либо слышать. Я достигла блаженства. Я хотела поблагодарить их, но язык распух и не слушался. Я перестала пытаться разобраться в происходящем и закрыла глаза.

Я внезапно очнулась, когда мне разжали веки и в глаза хлынул яркий свет. Руки оплетали трубки, а кисть пронзала знакомая игла капельницы. Все приснилось. Я так и не ударила Матушку ремнем, не выбралась наружу. Матушка была права. Я принадлежала ей.

– Прости, Матушка, – произнесла я, гадая, какие еще неприятности мне предстоит пережить.

Сверху на меня пристально глядело чье-то лицо. Пожилой джентльмен в белом халате улыбнулся и похлопал меня по руке.

– Вы поправитесь, юная леди. Ваши родители уже едут.

Родители? Я точно еще спала. Это было единственным объяснением. Я проснусь, и рядом будет Матушка. Она будет сердита, но это ничего. По крайней мере, я хоть раз ощутила тепло солнца, пусть только во сне. Как ни странно, боль исчезла. Мир вернулся в норму.

Спустя некоторое время меня снова напугал звук голосов. Я еще не полностью пришла в себя, чтобы разобрать, о чем речь, но когда голос снова заговорил, мою руку сжала прохладная ладонь. Голос был знакомым. Только я давно его не слышала. Должно быть, я все еще сплю. Пальцам хотелось, чтобы это была правда. Они крепко стиснули ладонь, лежавшую в моей. Стоит открыть глаза, иллюзия рассеется. Мне же хотелось удержать ее как можно дольше. Я слышала, как бормочет этот полный слез голос.

Мои веки затрепетали и открылись словно по собственной воле, и я мгновенно узнала ее. Она была старше, морщин стало больше, лицо раскраснелось от слез, но улыбка была та же.

– Мама? – прохрипела я.

– Я здесь, солнышко, – всхлипнула она, поглаживая меня по лбу.

15. Мия

Тьма наливалась силой. Она заволокла комнату, не пропуская и капли света. Бороться было бесполезно. С таким мне не справиться. Я сделала единственное, что казалось мне на тот момент разумным, и надела кольцо Зеленого Фонаря, уже вовсе не такое большое, и натянула одеяло на голову. Я зажмурила глаза, уговаривая себя, что здесь тьма меня не достанет. Я делала вид, что ощущение, будто меня тянут за ноги, всего лишь фантазия. Оно не могло быть реальным. Мне хотелось разбудить Джейкоба, но от ужаса я не могла даже шевельнуться. Темнота забирала меня, подобно чудовищу из самых страшных ужастиков. Почему я не послушалась Джейкоба и не рассказала маме с папой? Они бы мне помогли.

В комнате сделалось странно холодно. Меня била неукротимая дрожь, я плотно замоталась в одеяло. За ноги дергали все сильнее, но я отказывалась смотреть туда даже одним глазом. В глубине души я понимала, что бежать и прятаться слишком поздно, но я не могла признаться в этом. Сердце бешено колотилось, словно бегущий поезд. Я гадала, может, даже надеялась, что сердце лопнет прежде, чем тьма поглотит меня.

Секунды утекали, разделенные моим ровным пульсом. Не в силах больше выносить пытку, я медленно начала стягивать одеяло с лица. Дюйм за дюймом, пока моего лба не коснулся прохладный воздух. Он поцеловал мои веки, и я стянула одеяло до кончика носа. Наконец, спустя целую вечность, мое лицо оказалось полностью открытым. Глаза оставались крепко зажмурены. Я не могла решить, что страшнее, смотреть или не смотреть.

Стоит мне открыть глаза, ничто уже не будет прежним. Я чувствовала это.

Мои веки не двигались, пока я стягивала одеяло. Вместо этого они распахнулись резко, словно я больше не владела собственным телом, мгновенно явив темноту.

Страх – это чудовище. Стоит вам впустить его, он уничтожит вас изнутри.

Несмотря на это страх не враг. Моим врагом было отсутствие мира. В горле поднялся крик, но так и не нашел выхода, поскольку тьма наконец забрала то, чего желала больше всего. Меня. Тьма победила.

16. Лея

В голове у меня была каша. Ничего не имело смысла. Сознание то вспыхивало, то угасало под громкий писк приборов вокруг. Когда я ощущала иглу в плече, то ахала. Голоса надо мной кричали друг на друга, отчего трудно было разобрать, о чем они говорят. Временами мне казалось, что я покачиваюсь на воде. Время ничего не значило. Каждый раз, когда мне удавалось разлепить глаза, надо мной склонялось новое лицо. Я звала Матушку, но ее, похоже, там никогда не было. В нос мне засунули трубки, и внезапно стало легче дышать.

Я спала.

Я просыпалась.

Снова писк приборов. На сей раз я открыла глаза и увидела смутно знакомые лица. Губы у них шевелились, но слова привели меня в замешательство. Я снова позвала Матушку. Сердце у меня учащенно билось и безумно толкалось в груди. Слишком много голосов. Я заткнула уши и зажмурилась. Каждая косточка в теле казалась свинцовой. Я просто хотела поспать, хотела, чтобы меня оставили в покое, чтобы никто со мной не разговаривал, не тыкал в меня ничем и не трогал. Я просто хотела, чтобы они прекратили. Мне нужно было пространство. Время, чтобы все осмыслить. Всего было слишком много.

Слова не попадали на язык, остановившись где-то в легких, которые превратились в кулак, выжимавший весь доступный воздух. Я не могла дышать. Грудь ходила ходуном, толчками выдавливая каждый выдох.

– Дыши, милая. Просто дыши. – Рядом снова возникло знакомое лицо, на лоб легла теплая ладонь.

– Где Матушка? – спросила я, пытаясь заглянуть за многочисленные фигуры в комнате. – Матушка. Не сердись.

И тут знакомое лицо омрачилось. Только что оно сияюще улыбалось мне и вдруг посмотрело на меня так, будто я его убила. Прежде чем осмыслить, что я сделала не так, лицо исчезло из виду. Горе нахлынуло, как волна, смывающая за собой все.

– Все в порядке, солнышко, – сказала молодая медсестра, подкручивая циферблат, отчего по трубкам мне в нос пошло больше воздуха. – Просто дыши.

Свежий кислород хлынул мне в легкие. Я глубоко вдохнула, стараясь вернуть себе самообладание.

– С тобой все в порядке, – прошептал знакомый голос.

Хотя я узнала ее лицо, я колебалась дать имя. Она снова нежно гладила меня по лбу, а по щекам у нее текли слезы. У меня было столько вопросов, но веки отяжелели, и глаза закрывались сами собой. Я вырубилась прежде, чем смогла выдавить следующее слово.

Каждый раз, когда я просыпалась, она была рядом, всегда молча парила на краю поля зрения. В окружении незнакомых звуков ее присутствие успокаивало, но глаза отказывались открываться дольше чем на несколько секунд зараз. В краткие мгновения бодрствования казалось, что надо мной каждый раз нависает лицо новой медсестры или врача. Мне трудно было уследить за происходящим. Столько лет моими нуждами занималась только Матушка, и мне было неуютно от того, что вокруг постоянно столько людей, гул голосов, говорящих обо мне. Но суть слов ускользала от моего понимания. Я страстно мечтала о покое моего подвала. По крайней мере, там было тише.

Наконец однажды ясным утром я проснулась от того, что браслет тонометра крепко сдавил мне предплечье. Я окинула взглядом палату и не обнаружила никого, кроме медсестры. Я ожидала снова увидеть женщину со знакомым лицом, но, насколько я понимала, ее поблизости не было. Мое сознание сыграло со мной шутку? Может, ее тут никогда и не было. Меня посетила мысль: а вдруг меня отправили в больницу Матушки? Я подобралась в ожидании момента, когда она войдет в дверь, наверняка сердитая за весь учиненный мной переполох.

– А, привет, – прощебетала медсестра, измеряя мне давление и заметив, что я проснулась. Она широко улыбнулась мне. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – прокаркала я, удивившись своему хриплому голосу.

– Вот, солнышко. У тебя серьезное обезвоживание. – Она поднесла мне чашку с водой, чтобы я могла попить через соломинку.

Ее жизнерадостный тон и заботливая манера обращения с больным составляли разительный контраст с поведением Матушки. Мои собственные губы изогнулись в ответной улыбке.

– Мы накачивали тебя жидкостями через капельницы, но в горле некоторое время будет очень сухо.

Я жадно пила из чашки, не в силах припомнить, когда еще мне так хотелось пить.

– Не так быстро, – сказала она, чуть отодвигая чашку. – Мы же не хотим, чтобы тебе стало плохо.

Я выпустила соломинку из губ, как она попросила, но все равно чувствовала себя так, словно могла бы выхлебать галлон воды. «Мы» не хотим, чтобы тебе стало плохо. Вот что она только что сказала. Я не могла не понять, кто это «мы». На деле у меня в голове роился миллион вопросов. Но не успела я превратить их в слова, как в дверь постучали.

– Матушка, – прошептала я.

Меня затрясло. Я знала, что мне придется извиняться, но еще не была готова. Меня замутило, и я пожалела, что я не одна. Яркая веселая медсестра не должна видеть моего наказания, быть свидетельницей моего позора.

– Можно войти? – спросил сочный женский голос.

Я выдохнула, проваливаясь обратно в подушки.

– Привет. Я доктор Маршалл, – произнесла женщина, открывая дверь в палату.

Она протянула узкую ладонь с длинными пальцами и идеальным маникюром. Я долго таращилась на ее руку. Как ни странно, я ни разу в жизни не пожимала руку другому человеку. Она терпеливо улыбалась, дожидаясь, когда я буду готова. Я опасливо протянула собственную ладонь и вложила в ее. Моя выглядела бледной и мертвой.

Я внимательно смотрела, как она устраивается на стуле рядом с моей кроватью.

– Как поживаешь? – непринужденно спросила она, словно мы старые друзья.

Я молча таращилась на нее. Кажется, правильного ответа на вопрос не было. В тот момент все было очень запутанно.

– Я говорила с твоими врачами, и они сказали мне, что ты полностью поправишься – в сложившихся обстоятельствах. – На последних словах ее взгляд мимолетно затуманился.

– Вы один из моих врачей? – спросила я.

Голос у меня по-прежнему звучал хрипло, и я пожалела, что не выпила больше воды.

– Я психолог при этой больнице. В случаях, подобных твоему, больница обычно привлекает таких специалистов, как я, на ранних этапах. Мы с тобой еще не раз поболтаем, если ты не против.

Я кивнула и потерла запястье. Не думаю, что Матушке это понравилось бы, но не стала об этом упоминать.

– Представляю, как ты обрадуешься, что тебе скоро снимут капельницу.

Я взглянула на трубочку, подсоединенную к игле у меня в руке, и рассеянно почесала это место. До того момента я особенно об этом не думала. Это было не так страшно, как наручники, приковавшие меня к кровати в подвале. Мой взгляд скользнул на другое запястье, покрытое толстой повязкой.

– Хоть я и связана с медициной, но всегда ненавидела капельницы, – трещала доктор Маршалл, несмотря на мое молчание. – А каково, когда тебе не могут сразу попасть иглой в вену? – Она подчеркнуто содрогнулась. – Ты тоже ненавидишь иголки?

Я снова пожала плечами. Повертела ее вопрос в голове. Боюсь ли я шприцев? Это банальная штука, учитывая, что есть куда большие причины для страха. Матушка делала мне уколы, и я всегда знала, что надо стоять спокойно. Да, я ужасалась, когда она появлялась со шприцем в руке. Значило ли это, что я боюсь иголок?

– Матушка не позволяла мне бояться их. Я не дергалась, потому что мне так сказали, – ответила я.

Доктор Маршалл не выказала ничего, кроме любопытства.

– Матушка? – переспросила она. – Это та женщина, у которой ты жила, Джуди Лоусон? Ты называешь ее Матушкой? – уточнила она, царапая что-то в лежавшем у нее на коленях блокноте.

– Да, – ответила я, хотя не знала, что Матушку так зовут.

Помню, однажды я совершила ошибку, пожелав узнать имя Матушки, и получила в ответ по губам. Она настаивала, что Матушка – это все, что мне нужно знать. После этого я никогда даже не думала поднимать этот вопрос.

– Это было неправильно? – спросила я, поскольку врач продолжала делать заметки.

Она подняла глаза от блокнота.

– Ничего из того, что ты говоришь, не является неправильным. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе. Сейчас ты в замешательстве. Ты можешь довериться мне, чтобы я помогла тебе?

Мои пальцы нервно теребили одеяло. Я боялась неприятностей, которые это вызовет, и не была уверена, что доктор Маршалл это понимает, но мне хотелось доверять ей. Я снова кивнула.

Она весело улыбнулась мне.

– Прекрасно. К тому моменту, когда со всем этим разберемся, мы точно подружимся.

Я неуверенно улыбнулась.

– У меня никогда не было настоящего друга, – сказала я.

Лицо ее на кратчайшее мгновение затуманилось, и она снова засияла мне улыбкой, вот только до глаз улыбка не добралась. Ей меня не одурачить. Может, я и не понимаю множества вещей, но чтение по лицу было лучшим средством избежания наказания. Настроение Матушки можно было читать как открытую книгу.

– Для меня честь стать твоим первым другом.

Я мгновенно откликнулась на ее улыбку, чувствуя себя свободнее, чем когда-либо прежде.

– Однако, хотя мы непременно подружимся, думаю, нам стоит официально представиться друг другу. Привет, я доктор Александра Маршалл, – сказала она, снова протягивая руку. – Можешь звать меня Александрой.

Я не могла сдержать улыбки. Что-то в ней заставляло меня доверять ей.

– Я Лея, – сказала я, профессионально пожимая ей руку.

Я смотрела, как она отпустила мою руку и строчила что-то в своем блокноте. Я что-то сделала не так? Глаза ее двигались по бумаге, но она держала блокнот так, что записей было не разобрать.

– Поняла. Что ж… Лея, – сказала она, сделав перед моим именем паузу. – Что ты помнишь из того дня, когда тебя спасли?

– Я убежала, – просто ответила я. – Матушка сердилась, наверное, до сих пор сердится. Я знала, что солнечный свет навредит мне. Она предупреждала меня, но мне нужно было удостовериться. Это поэтому я так болела?

– Джуди Лоусон говорила тебе, что от солнечного света ты заболеешь? – спросила она, проворачивая ручку в пальцах.

– Да. По-научному это называется эритропоэтическая протопорфирия, но так язык сломаешь. Проще говоря, у меня аллергия на солнце.

– У тебя всегда была аллергия на солнце?

– С раннего детства, – неохотно ответила я. Мне не хотелось признавать, что родители отказались от меня из-за моей болезни. – Матушка знала, как ухаживать за мной.

– Кстати об этом, тут есть кое-кто, кому очень не терпится повидать тебя, – сказала доктор Маршалл, словно прочитав мои мысли. – Ты рада увидеть своих родных?

Я пожала плечами.

– Они отказались от меня, когда я заболела. Не уверена, что хочу их видеть. А вот Мию увидеть жду не дождусь, – честно ответила я.

Улыбка ее сделалась принужденной.

– Понимаю. Расскажи мне о Мие.

– Мия – это моя сестра-близнец, – сказала я, с трудом выталкивая слова.

– Близнец? – переспросила доктор Маршалл. – Тебе Джуди рассказала о Мие?

Я помотала головой. С чего бы Джуди рассказывать мне о Мие? Я была достаточно взрослой, чтобы помнить свою семью, когда она взяла меня жить к себе.

– Я бы ни за что не могла забыть Мию, – сказала я уверенно.

– Понимаю. Почему бы тебе не рассказать мне немного о Мие?

Я едва не рассмеялась вслух от облегчения. Поговорить о Мие будет чистым наслаждением.

– Мия потрясающая, – начала я, впервые за долгие дни чувствуя себя счастливой. – Мы близнецы, но в ней есть все, чего нет во мне. Она смешная, умная и всегда хорошо себя ведет, – произнесла я, желая скрыть дрожь из моего голоса.

Не то чтобы я не хотела признавать, что я не всегда хорошо себя веду, но она могла прийти к такому выводу. А вдруг Александра больше не захочет быть моим другом, если узнает о моих проступках? Возможно. Я затолкала негативные мысли поглубже и продолжала описывать Мию, идеального близнеца.

Я столько всего знала про Мию. Я излагала очень подробно, гордо хвастаясь всеми ее успехами.

– Похоже, ты много знаешь о своей сестре, – заметила доктор Маршалл, когда я наконец замолчала.

– Разумеется, знаю. Она же мой близнец, – ответила я возмущенно.

Она что, правда думает, что я не знаю собственную сестру?

Доктор Маршалл кивнула, снова делая записи в блокноте.

– Должна признать, я в некотором замешательстве. Какие-то вещи, которые ты помнишь про Мию, совпадают по времени с твоим проживанием у Джуди Лоусон.

Я тупо смотрела на нее, не понимая, куда она клонит.

– Например, ты упоминала, что Мия – круглая отличница, но тебе было шесть лет, когда тебя забрали. Твои родители говорят мне, что учебный год едва начался, когда ты пропала. Рановато для оценок, не находишь? – Тон ее оставался мягким и заботливым. – Откуда ты знаешь, что Мия – круглая отличница? – ласково подтолкнула она меня.

Ее вопрос застал меня врасплох, и я невольно вздрогнула.

Голова больно запульсировала.

Бух.

Бух.

Бух.

Я потерла виски в поисках ответа.

– Ты также говорила, что Мия любит заниматься волонтерством, когда не делает уроки или не тусуется с друзьями. – Ее слова продолжали вонзаться мне в голову, как спицы.

Бух.

Бух.

Бух.

Я не могла сосредоточиться.

– Она моя сестра. Я должна знать такие вещи, – промямлила я.

Ерунда какая-то.

Бух.

Я потерла виски сильнее. Ее вопросы были смехотворны. У меня сложилось впечатление, что она пытается меня подловить, но я не понимала зачем. Все знают, что Мия круглая отличница, и все остальное из моего рассказа тоже. Зачем мне врать об этом? Ей всего-то надо поспрашивать людей.

Бух.

– Лея, дорогая, ты понимаешь, что Джуди Лоусон похитила тебя?

Бух.

Бух.

Бух.

Голова у меня раскалывалась, говорить стало невозможно. Я могла только таращиться на нее с отвисшей челюстью. Она ошибается. Матушка забрала меня, когда я была никому больше не нужна. Я с вызовом замотала головой.

– Милая, Джуди изменила твое имя. Ты Мия Клейн. Леи не существует.

17. Мия

Крик так и не вышел у меня из груди.

Чернота, которой я так долго страшилась, просочилась в раскрытый рот.

Я не могла дышать.

Она была повсюду.

Я чувствовала, как она распространяется по моему телу.

Поглощает меня.

Я пыталась захлопнуть рот, чтобы остановить ее, но тело мне больше не принадлежало.

Темнота заполнила все части меня.

И я перестала существовать.

Часть вторая

18

– Голова болит? – сочувственно спросила доктор Маршалл.

Я не могла ей ответить. Мой мир расползался по швам. Как она не видит? Ее губы шевелились, но рев у меня в голове не пропускал никаких звуков. Я пыталась осмыслить ее слова, но ничего не складывалось. Все эти годы Матушка заботилась обо мне. Как она могла… Нет, это просто невозможно. Она все время говорила, что мама с папой не хотели возиться со мной. Неужели она действительно забрала меня у моих родных? Мне хотелось драться. Наброситься с кулаками на Матушку за то, что она сделала. Наброситься с кулаками на доктора Маршалл за то, что рассказала мне об этом.

Я закрыла глаза в надежде хоть на какое-то облегчение. Вместо этого голову заполнили картинки, словно кино показывали. Кадры со мной, играющей перед домом с Дейзи и вдруг оказавшейся в машине. Картинки последующих дней, где я плакала и звала маму с папой. Картинки уколов и таблеток, под которыми она меня держала, и последовавшей за этим болезни, списанной на мою аллергию к солнцу. Ложь. Все ложь.

И Мия.

Моя Мия.

Моя близняшка.

Невозможно.

Как я могла придумать себе сестру? Свою потрясающую близняшку, которую я любила больше всех на свете.

Меня затошнило. Не будь в животе пусто, меня бы вырвало. Вместо этого, выкручивая желудок, меня сотрясали неуправляемые сухие спазмы. В какой-то момент начало казаться, что у меня рвутся внутренности. Кто-то дотронулся до моей руки, пытаясь успокоить, но я оттолкнула его. Я была безутешна. Лучше бы я никогда не покидала дома Матушки. Зачем я ушла? В один стремительный миг я потеряла все, во что верила.

Когда несколько часов спустя я проснулась, солнце уже не попадало в окно. Занавески были еще открыты, и я видела звезды, сверкавшие в ночном небе. Я не помню, чтобы когда-либо прежде видела эти красивые звезды. Они были противоположностью солнцу, но все равно притягивали взгляд. Мысли мои перетекли на доктора Маршалл, но я спрятала их в дальние закоулки мозга. Я не была готова принять ее непрошеную правду. Утрата реальности причиняла мне физическую боль.

Я задумалась так глубоко, что не заметила, как стул возле моей кровати двигается.

– Привет, солнышко.

Женщина со знакомым лицом вернулась. В смысле, мама. Наверное. Я знала, кто это. Матушка учила меня верить, что маме я была не нужна, – вот она внезапно здесь. Я всю жизнь была ей нужна и папе тоже. Это открытие не укладывалось в голове. При мысли об этом голова снова начинала болезненно пульсировать.

Я опасливо разглядывала ее, не понимая, чего она ждет. Коли на то пошло, чего вообще от меня ждут? Я больше не знала, кто я такая. Последние слова доктора Маршалл гремели у меня в голове. «Ты Мия Клейн. Леи не существует». Это заявление, словно цунами, смыло весь мой мир. Я моргнула, по щекам поползли дорожки слез, взгляд затуманился.

Мама вскочила и схватила охапку салфеток. Я ожидала, что она протянет их мне, но она собственной рукой нежно промокнула мне щеки.

– Мне так жаль, милая, – шептала она, поглаживая меня по волосам.

Я инстинктивно отпрянула. Взгляд ее затуманился.

– Прости, – прохрипела я.

Ее глаза заблестели от непролитых слез.

– Никогда не извиняйся, Мия.

При этом имени я поморщилась, но она не заметила – как раз отвернулась к пластмассовому кувшину на подносе напротив кровати.

– Спасибо, – с благодарностью приняла я чашку воды.

Я пила долго, прежде чем поставить ее на стол.

– Мне только в радость, солнышко. – Одна слеза таки выкатилась из переполненных глаз.

– Тебе грустно? – спросила я.

Версию правды от доктора Маршалл я уже знала, но мне надо было услышать это от мамы. Мне требовалось доказательство, что все это по-настоящему.

Она подвинулась на стуле вперед, вытерла слезы и улыбнулась.

– Нет, детонька. Я просто очень счастлива. Я и не думала, что снова увижу тебя. Как подумаю о том, что это чудовище с тобой сделало… – Она осеклась, потому что в комнату вошел мужчина – папа. Он был старше, чем в моих воспоминаниях. Волосы слегка поседели, морщинок вокруг глаз прибавилось. И легкая улыбка, памятная по тем давним годам, исчезла. Лицо его было отстраненным и закрытым.

– Привет, Мия. Как ты себя чувствуешь? – спросил он официально, огибая мамин стул.

Я снова поморщилась при упоминании этого имени, только на сей раз это заметили. Мама с папой неуверенно переглянулись.

В животе начали извиваться змеи ужаса.

Они знают.

Я чокнутая.

Я закрыла глаза, мечтая отгородиться от всего мира. Хорошо бы заснуть. Моя новая реальность оказалась не проще той, из которой я только что сбежала.

Вновь открыв глаза, я встретила папин пристальный взгляд. Он не протянул руки, и я испытала облегчение. Его гранитное лицо читать было труднее.

– Со мной все в порядке, – соврала я.

Снаружи мне было не больно, но между бомбой доктора Маршалл, мамиными слезами и пронзающими словами о Матушке внутренности мои представляли собой спутанную кашу.

– Можете рассказать мне, что случилось? – попросила я.

Мама замотала головой, но папа остановил ее, положив ей руку на плечо.

– Она заслуживает узнать правду от нас. По телику только об этом и говорят, и вообще, детектив Ньютон ее уже допросил. – Он говорил так, словно меня тут не было, но суть его слов я уловила. Матушка в беде – ее поймали?

– Мия не сможет справиться с этим после того, что случилось сегодня днем. – Мамин голос поднялся на октаву выше. – Нельзя на нее давить.

– Она имеет право знать, – отрезал папа.

По комнате растекалось тяжелое напряжение.

Мама снова запротестовала, но я перебила ее.

– Мне надо знать.

Она обмякла на стуле, словно мои слова выпустили из нее воздух.

Папа начал бесстрастным тоном, излагая то, что они сами знали о моем похищении. В августе 2007 года среди бела дня Джуди Лоусон забрала меня с газона у нас перед домом. Мне было шесть лет. Мама с папой вовсе не отказывались от меня, как мне внушили. По словам папы, они сделали все для моих поисков. Они работали с ФБР и даже нанимали частных детективов, когда власти сдались и отказались от поисков.

По иронии судьбы оказалось, что дом Матушки – дом Джуди – располагался меньше чем в четырех милях от нашего. Учитывая, сколько времени я провела в изолированном подвале, он с тем же успехом мог находиться по ту сторону океана. В день моего побега помощник шерифа, проживавший через два дома от Джуди, был на улице и наблюдал, как его дети катаются на велосипедах, полученных в то утро на Рождество, когда я выбежала из дома Джуди прямо на середину улицы. Это он вызвал «Скорую», когда увидел мои шрамы и свежие синяки. Джуди пыталась под шумок скрыться, но он задержал ее прежде, чем ей удалось бежать.

Пока передо мной открывались все подробности, я сидела в безмолвном шоке. Где-то на середине папиного рассказа мама утешающе взяла меня за руку. Мне пришлось бороться с порывом отнять руку, не хотелось ее обижать. Я понимала, что она счастлива обрести меня снова, но я ее не знала. Я не знала никого из них.

Мама сжала мою ладонь.

– Как насчет компании? – спросила она, когда папа закончил. – Джейкобу не терпится увидеть тебя, но мы хотели сначала поговорить с тобой. Его, думаю, уже мустангом не удержишь, – добавила она.

Джейкоб?

Джейкоб здесь?

Я боялась спрашивать про него. Боялась, что он окажется не реальнее Леи.

– Да, конечно, я хочу его видеть.

Папа отошел от меня и открыл дверь. Нерешительно вошел Джейкоб. Он оказался не таким, каким я его себе представляла. Он был больше и шире в плечах, чем папа, и волосы у него были длинные. Почти до воротника, словно взбитые ветром. Он направился к моей кровати, и я невольно стала отодвигаться. Это был не мой Джейкоб. Стоявший передо мной человек был практически незнакомцем. Я разглядывала его лицо в поисках мальчишеских черт, которые помнила с тех давних пор. Десять лет стертых воспоминаний заставляли меня начинать с нуля. В этом затвердевшем лице я ничего не помнила, пока оно не расплылось в неторопливой улыбке. И тогда я увидела это. Изгиб губ. Призрачно, но знакомо.

– Как дела, Мия? – спросил он, протягивая руку, чтобы взъерошить мне волосы, как делал в детстве, – еще один жест, который я помнила.

Уголки моих губ растянулись в нерешительной улыбке.

– Джейкоб, – выдохнула я, удивив всех восторженным смехом, когда он стиснул меня в железных объятиях.

Я слышала, как мама наказывает ему быть со мной поосторожнее, но я зарылась в его объятия. Я не помнила, когда в последний раз меня обнимали с таким сочувствием. Я словно попала домой.

Под настоянием мамы он отстранился.

– Прости. Я тебе больно не сделал? – спросил он озабоченно, плюхаясь на мою кровать.

Мама с папой переглянулись, но ни один не заставил его встать. Я была рада. Джейкоба я знала. Он был частью другой жизни.

– Ты не сделал мне больно. Я забыла, каково это, когда тебя так обнимают, – сказала я, не особенно задумываясь о словах.

Спохватилась, только увидев, как поморщился папа и как отвела глаза мама. Даже Джейкоб был явно потрясен.

– Простите, я не хочу говорить о Ма… о Джуди, если вы не хотите, чтобы я говорила, – тихо поправилась я.

Мама бросилась ко мне. Глаза у нее снова блестели от непролитых слез, но она сохранила самообладание. К моему облегчению.

– Милая, мы хотим, чтобы ты разговаривала с нами. Можешь рассказывать нам все что угодно. И хорошее, и плохое. – Она сглотнула комок на последнем слове и обняла меня.

Ее объятие было нежнее, чем у Джейкоба, но такое же теплое. Первой моей реакцией был ступор, но она не отпускала, и спустя мгновение я расслабилась и прижалась к ней. Объятия были такими знакомыми, что у меня у самой глаза намокли. Один лишь ее запах внезапно пробудил в моем сознании давно забытые картинки. Зарывшись носом ей в шею, я пыталась распознать запах. Это было на улице. И тут я вспомнила. Мама любила сажать цветы в саду. Это и был ее запах – запах травы, земли, игры на солнце. Солнце, которое не было мне врагом. Джуди отобрала его у меня.

19

– Как ты себя сегодня чувствуешь? – поприветствовала меня на следующее утро доктор Маршалл.

– Нормально, – соврала я, наблюдая, как она занимает тот же стул, что и накануне.

Я с опаской разглядывала ее. Это любимый вопрос. Вчера вечером мне удалось задвинуть наш первый ужасный разговор подальше, отвлекшись на встречу с родными. Теперь в ярком солнечном свете, струившемся в окно, деваться было некуда, и наша предыдущая беседа разворачивалась у меня в голове во всей красе.

– Тяжелый вышел сеанс. Прости, что причинила тебе боль. Это последнее, чего я хотела бы. Ты по-прежнему доверяешь мне?

Я поколебалась немного и пожала плечами. Доверяла ли я ей? Я не знала. Доверяла ли я хоть кому-нибудь? Я сомневалась во множестве вещей, но понимала, что она тут ни при чем.

– У тебя есть ко мне вопросы? – осторожно пустила она пробный шар.

Ничего смешного в ее вопросе не было, но в животе у меня закувыркался истерический смех, умоляя, чтобы я его выпустила. Я его удержала. Она и так уже думает, что я псих. Незачем давать ей больше поводов. У меня был к ней примерно миллион вопросов, но я не представляла, с чего начать. Все, что я считала правдой, стремительно рассыпалось.

Доктор Маршалл терпеливо выжидала, пока я пыталась пробиться сквозь препирающихся демонов у себя в голове.

Спустя несколько минут мне удалось подавить маниакальный смех и не дать ему вырваться наружу.

– Как я могла выдумать сестру? – спросила я. – Я сумасшедшая? – Слова вывалились кучей, наступая одно на другое.

– Я не люблю использовать слово «сумасшедшая». В голове у тебя все немного перемешалось? Да. Однако именно за этим я здесь. Вместе мы во всем разберемся. Ладно?

– Ладно.

– Хорошо. Смотрю, мы уже делаем шаги в верном направлении, – поддразнила она, улыбаясь мне. – Что до твоего вопроса, то он куда сложнее. Мозги – наш самый важный орган. Он управляет всеми процессами нашего организма. Однако он очень хрупок. От простого удара по голове мозг может распухнуть и полностью прекратить работу. Несмотря на это мозг потрясающий орган. Он устроен так, чтобы защитить не только себя, но и тело, в котором пребывает. Когда человек проходит через достаточно серьезный травматический опыт, мозг умеет отключать определенные аспекты. А также обеспечивает пути отступления. Когда мы больше узнаем о периоде, который ты провела у Джуди Лоусон, надеюсь, нам удастся выявить связь между тобой и Мией, выручившей тебя на тот момент. Я не хочу, чтобы ты обижалась на созданную тобой сестру. Ведь именно благодаря ей ты сегодня с нами.

Я поразмыслила над ее словами. Переварить предстояло многое, а мне все еще было трудно принять факт, что я выдумала целого человека.

– У тебя есть еще вопросы?

Я кивнула, закусив нижнюю губу. Следующий вопрос пугал меня до ужаса, и я даже не знала, как его задать.

Доктор Маршалл не торопила. Сидела себе на стуле, скрестив ноги, и терпеливо дожидалась, пока я сформулирую свою мысль.

– Кто такая Лея? – спросила я так робко, что удивительно, как она вообще услышала меня.

Судя по ее лицу, мой вопрос застал ее врасплох. Наступила ее очередь подбирать правильные слова. Я, однако, терпением не отличалась. Пальцы нервно мельтешили по одеялу на коленях, а правой ногой я постукивала по раме кровати.

Мне уже показалось, что она не ответит, когда Александра наконец открыла рот.

– Леей звали дочку Джуди Лоусон. Она умерла. Утонула, когда играла у друзей в бассейне, за шесть месяцев до того, как Джуди похитила тебя. Подробностей мы не знаем, но, похоже, Джуди очень тяжело восприняла гибель дочери, что вполне понятно. После ее смерти она ушла на полгода в отпуск и только-только вернулась на работу в вашу детскую поликлинику. Там-то она тебя впервые и увидела.

Я размышляла над ее словами, сосредоточившись на тупой боли в голове. Это не была ровная болезненная пульсация, как за день до этого, но она напоминала, как трудно усваивать правду.

– Так это потому Джуди держала меня взаперти? – Ее имя все еще казалось мне чужим. Я называла ее Матушкой десять лет. Было предательством называть ее как-то иначе. – Она боялась, что я умру, как ее Лея?

– Наверное, но пойми, мы вряд ли когда-нибудь разберемся во всех хитросплетениях ее психологического состояния. Уверена, вначале она не хотела, чтобы тебя нашли. ФБР и местные власти прочесывали окрестности. Запереть тебя в подвале было единственным шансом. А про остальное время не могу тебе сказать. Я видела кое-какие записи на момент ее ареста. Похоже, Джуди всерьез верит, что ты ее Лея.

Я с тяжелым чувством пощипывала одеяло, укрывавшее мои ноги. Все считали Джуди плохим человеком, но им было известно не всё. Временами ей было нелегко за мной ухаживать – из-за меня самой.

– Я и была ее Леей, – признала я, смущенная от того, что по-прежнему пребываю в замешательстве.

– Мия, ты ничего дурного не сделала. Оказавшись в ужасной ситуации, ты научилась приспосабливаться единственным доступным способом. У тебя не было иного выбора, кроме как стать Леей. Вот это-то и необходимо понять. Во всей этой истории ты – жертва. Понимаешь?

Жертва? Почему-то это казалось неправильным.

– Но я… – Я поймала мысль и обрубила ее прежде, чем сболтнула еще хоть слово.

Доктор Маршалл внимательно наблюдала за мной, словно уже знала все секреты. Я нервно заерзала на матрасе.

– Что бы ты мне ни рассказала, это не отменит того факта, что ты была жертвой. Я здесь, чтобы помочь тебе понять, что ты ни в чем не виновата. Я знаю, это будет трудно, временами выше твоих сил, но я надеюсь, что ты научишься доверять мне все свои тайны.

Я кивнула, хотя не могла представить, как буду все ей рассказывать. Были вещи, которые я изо всех сил старалась похоронить. Мне пришлось перевести разговор на другую, но такую же сложную тему.

– Я должна отзываться на Мию? – голос мой слегка дрожал.

– Ты боишься пользоваться этим именем?

Я помотала головой. Пальцы продолжали вытягивать нитки из пледа на моих коленях.

– Оно кажется неправильным. Это имя принадлежит кому-то другому.

– Да, это так. Оно принадлежит твоей части. Ты уцепилась за него, пытаясь сохранить хотя бы осколок своей прежней жизни. Мия была твоей надеждой.

Если Мия была моей надеждой, то чем же тогда была Лея? Не поднимая глаз, я наматывала нитку на палец, так чтобы кончик сильно покраснел.

– Ты хотела бы, чтобы я называла тебя Леей? – спросила доктор Маршалл, наблюдая, как я медленно разматываю нитку, чтобы кровь отхлынула от кончика пальца.

Похоже, очередной вопрос с подвохом. Если я отвечу честно, она, вероятно, нацарапает в своем блокноте, что мое психическое состояние нестабильно, я безнадежно неспособна воспринимать реальность. Мне казалось, я знаю, что хотели услышать от меня доктор Маршалл и родители, но не могла заставить себя дать им это. За короткий промежуток времени, проведенный в больнице, на меня свалилось столько всего: подробности о Джуди, встреча с родными, правда о Мие. Каждая новая деталь становилась для меня болезненным взрывом.

Обдумывая вопрос доктора Маршалл, я поймала себя на мысли, что очень скучаю по своей комнате в подвале, по знакомой обстановке. Я так долго мечтала выбраться оттуда, что никогда не задумывалась о ее ценности, если мне это и впрямь удастся. Откуда мне было знать, что Лея развеется как дым, стоит мне открыть дверь. Небывалое горе когтями раздирало меня изнутри.

Все считали чудом, что я нашлась, но как они чувствовали бы себя на моем месте? Мия перестала существовать, и Лея тоже умерла. Я превратилась в пустую оболочку.

Хотите честно? Я скучала по Лее. Я скучала по своей жизни. Я скучала по Матушке. Я была ничем.

20

Запястье свободно. Я коснулась бледной кожи на месте иголки от капельницы. Болит немного. Я надавила сильнее, по запястью разлилась боль. Это было приятно и странно успокаивало.

Снова и снова я терла, тыкала и сжимала запястье, возвращая себе малую часть своего я, которого лишилась в тот день, когда меня нашли. Не так уж и много, но хоть что-то.

Вскоре от всех этих манипуляций запястье у меня онемело. Я неохотно выпустила его и взяла пульт от телевизора. За последние несколько дней я привыкла держать телевизор постоянно включенным. Когда приходили посетители, то есть почти все время, я неохотно убавляла звук, но отказывалась выключать ящик. Пару ночей назад одна из медсестер попыталась отключить его, когда я уже заснула, но я тут же открыла глаза и включила его снова.

Я начала уставать от сочувственных улыбок со всех сторон. Словно всем очень жаль, но никто не знает, что сказать. У моих собеседников жалость отпечаталась на лице. Многие годы я страстно мечтала, помимо солнца, о человеческом общении, о возможности завести друзей, но и вообразить не могла, что все станут меня жалеть. Это было отвратительно.

Телевизор помогал отвлечься, я могла смотреть на людей, которые понятия не имели, кто я такая. Персонажам на экране не было до меня дела, пока я не переключалась на новостные каналы. Те, похоже, пяти минут не могли прожить без упоминания обо мне. Вся моя жизнь за последние десять лет оказалась под микроскопом. Фотографии подвала гуляли по всем каналам. В резком свете телевизионных ламп он выглядел гораздо хуже, чем в моих воспоминаниях. Пустые книжные полки словно ограбили. Они не всегда были такими. Когда-то на них у меня располагалась славная подборка книг. Нигде в новостях не упоминали, как книги помогли мне выжить, обеспечив убежище. Это казалось фальшью, искажением моей реальной жизни. Книги помогали мне сохранять Мию живой.

Я резко переключила канал, когда в кадре мелькнула моя кровать, и остановилась на мультике с яркими персонажами, каждые пару минут исполнявшими веселые песенки. Я редко смотрела мультики, но понимала их притягательность, особенно для ребенка. Песенки так и призывали к танцам и веселью. Я хотела, чтобы они развеселили и меня. Мне хотелось порхать по палате, распевая песенки вместе с лесными зверюшками. Что угодно, лишь бы не думать о кадрах новостных каналов. Я могла объяснить пустые книжные полки, но моя постель с прокисшими простынями и железной цепью – другое дело. Это было ужасно, и все это видели. С этого момента я стала избегать новостных передач любой ценой. Держать в своих руках пульт от телевизора было маленькой роскошью, заставлявшей меня чувствовать себя всемогущей. В отличие от жизни с Джуди, я могла смотреть что хочу и когда хочу.

Я слишком увлеклась пытками над своим запястьем, чтобы в полной мере осознать, что означает отсутствие капельницы у меня в руке. Я могла встать с кровати и выйти из комнаты, если захочу. Никто не говорил, что я должна тут сидеть. Все напоминало мне о свободе действий. На протяжении двух недель в больнице я была слишком слаба – меня хватало только на еду, сон и туалет. Единственный раз мне пришлось выйти из своей палаты, когда санитарка возила меня в кресле на какой-то анализ.

Я только недавно перешла на новый уровень – отдых на стуле в собственной палате. Это был огромный прогресс для сеансов с доктором Маршалл. Сидя на стуле, я чувствовала себя лучше. Не такой уязвимой.

Я спустила ноги с кровати и неуверенно встала. На восстановление равновесия потребовалась всего пара секунд. Мое тело постепенно становилось сильнее от еды, которую постоянно в меня пихали. За весом тщательно следили, и, если верить сестрам, я быстро набирала массу.

Последнее наказание Джуди довело меня до минимальных показателей. Торчащие ребра и ключицы сделали меня похожей на скелет. Я подслушала, как врач говорил маме с папой, что не выпишет меня, пока вес существенно не увеличится. Мама приняла его слова близко к сердцу и принялась таскать мне еду, какой я никогда не пробовала. Вчера вечером мы все сидели вокруг моей постели и ели первую в моей жизни пиццу. Мне хватило только раз запустить зубы в липкий расплавленный сыр, причем соус потек у меня по подбородку, чтобы объявить ее своей любимой едой.

Поверх пижамы, тоже новой, я накинула махровый халат, который принесла мама. Все вокруг было новым. Учитывая, как мягко они льнули к коже, довольно странно было скучать по старой одежде, но порой случалось и это.

Прежде чем выйти из палаты, я зашла в уборную. Умывая руки, я не смотрела в зеркало, следуя той тщательной процедуре, что вбивали в меня годами. Я выдавила на ладони еще мыла и потерла их еще раз. До свободы было рукой подать, но я тянула. Мне следовало бы испытывать возбуждение, даже экстаз. Рука потянулась к мылу в третий раз, но я заставила себя отойти от раковины и покинуть уборную.

Когда я наконец набралась духу и открыла дверь, в коридоре было людно. Я стояла в проеме, полная нерешительности, гадая, не остановит ли меня кто. Из комнаты надо было сделать всего один шаг, но все за пределами палаты представляло собой неизведанную территорию. Обшаривая взглядом коридоры в поисках начальственной фигуры, которая могла бы возразить, я опасливо перешагнула через порог, ожидая, что меня сейчас облают.

Никто даже не смотрел в мою сторону.

С потными ладонями я отступила от двери еще на шаг. Теперь я находилась в коридоре, но на меня по-прежнему не обращали внимания. Поглядывая налево, в сторону, куда меня обычно возили на анализы, я резко свернула направо и медленно, но твердо пошла вдоль палат. Не в силах удержаться, я заглядывала в двери, мимо которых проходила, мне были интересны другие пациенты и их недуги. В большинстве палат располагалось по две кровати, и я удивлялась, почему в моей только одна. Спасибо, конечно, но все равно любопытно. Хотя мне было бы неловко делить пространство с кем-то еще.

Я продолжала тащиться по коридору, сворачивая налево на каждом перекрестке. Я не знала, куда направляюсь, но так далеко мне в жизни ходить не приходилось. Ноги уже горели от напряжения, но я не обращала на них внимания и двигалась дальше.

Навстречу шла медсестра со стойкой для капельниц. Я напряглась, ожидая, что она спросит меня, где мне положено находиться, но она просто улыбнулась мимоходом.

Ускорив шаг, пока она не передумала, я свернула направо и заметила знак, который искала, сама того не ведая. Улыбаясь, я пошла по указателям, снова свернула направо, и коридор превратился в огромный холл с окнами во всю стену и парой двустворчатых дверей.

Я ожидала, что снующие по холлу люди будут таращиться на меня, поскольку я вышла в халате и пижаме, но, похоже, и на сей раз никому не было дела. Я остановилась у дверей. От мысли о том, что за ними, сердце в груди беспорядочно затрепыхалось. Я оглянулась через плечо на безопасный коридор, откуда только что вышла. Если я поверну, то через несколько минут смогу оказаться у себя в кровати с пультом от телевизора в руке. Смогу натянуть одеяло до подбородка и спрятаться.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Довольно я пряталась. Пора проявить храбрость и встретиться с миром лицом к лицу. Решительно выдохнув, я нажала на ручку – вот только дверь не поддалась. Меня пронзило разочарование. Меня снова отвергли. Глаза наполнились внезапными слезами. Я чувствовала себя как на эмоциональных качелях: то страх и желание спрятаться в палате – то острое разочарование и подлинная сердечная боль. А все потому, что дверь не открылась. Как символично. Я буквально видела, что находится снаружи – сверкающее солнце, безупречно зеленая трава, – вот только для меня они были недосягаемы. Так нечестно. Я обречена навеки оставаться взаперти.

Разочарование превратилось в ярость, и я треснула по двери кулаком.

– Ее порой заедает, – произнес хриплый голос у меня за спиной.

Старческая морщинистая рука протянулась мимо меня и с силой толкнула створку. Та заскрежетала, но распахнулась.

– Спасибо, – пропищала я, когда старик обошел меня и придержал открытую дверь.

Я оцепенела, не зная, что дальше говорить и делать. Человеческое общение не было моей сильной стороной. Мой словарный запас состоял из реплик телевизионных передач. Я завидовала персонажам и легкости их общения. Я понимала, что все это постановка. Просто надеялась, что однажды сумею почувствовать себя так же непринужденно.

– Вы идете? – Старик странно посмотрел на меня, и я сообразила, что испортила очередной диалог тупым молчанием.

– Ой, да, еще раз спасибо, – произнесла я, выходя в открытую дверь.

Я попыталась улыбнуться, чтобы показать ему, что я нормальная и способна вести себя как настоящий человек.

– К вашим услугам, юная леди, – отозвался он, улыбнувшись в ответ, и зашаркал прочь.

Я проводила его взглядом, и плечи у меня обмякли. Я не была к этому готова. Я не могла улыбаться людям и поддерживать беседу. Каким-то образом этот процесс искажался у меня в голове. Я потянулась обратно к двери, готовая признать поражение.

– Это ты по двери колотила?

– Что? – Я резко обернулась к скамейке у дорожки у меня за спиной.

– Не верится, что старикашка оказался сильнее тебя.

Молодой парень, примерно моего возраста, сидел на скамейке, залитой солнцем.

Я огляделась, чтобы понять, с кем он разговаривает, но вынуждена была признать, что его реплика предназначалась мне, поскольку поблизости больше никого не было.

– Извините? – переспросила я, не понимая, что он имеет в виду. Я шагнула ближе к скамейке, не в силах противиться притяжению теплых солнечных лучей. – Вы со мной разговариваете?

– Ты видишь тут кого-нибудь еще?

– Ну, нет, – ответила я.

Несмотря на игривый тон, его резкость смутила меня.

Пульс начал учащаться. Что мне положено говорить дальше? Опять все испорчу, в точности как со старичком. Я оглянулась на двери, мечтая оказаться за ними.

– Я тоже не вижу, – сказал парень и громко рассмеялся, подняв трость, которую я не заметила.

– Ой, так ты сле… в смысле, не видишь, – сказала я, спотыкаясь о собственные слова.

Он еще сильней расхохотался.

– Прости. Я не хотел тебя пугать. Порой просто не могу удержаться от толики слепого юмора. Вот, возьми в знак примирения. Поделюсь с тобой своими «ризками», – предложил он, протягивая оранжевый пакетик.

Я колебалась, не была уверена, что именно это такое, но мне казалось, что это какие-то шоколадные конфеты.

– Ну же. Я не кусаюсь, – сказал он, шурша передо мной пакетиком.

Я покраснела от его поддразниваний. Я знала, что он подшучивает надо мной, но трудно было разобрать, поскольку глаза его были скрыты за темными очками.

Он снова помахал передо мной пакетиком.

– Они правда отличные. Все крутышки так делают.

Уголки моих губ дрогнули в улыбке, а ноги приняли решение за меня. Они уже практически умоляли меня присесть. Я осторожно опустилась на скамью рядом с ним, оставив как можно больше пространства между нами. Солнце было жарким. Я чувствовала, как оно проникает в кожу. На краткий миг я задумалась, а вдруг все ошибаются. Может, у меня и правда аллергия. На то, чтобы решить, что это не имеет значения, ушла секунда. Слишком приятно было сидеть на улице. Я закрыла глаза и запрокинула голову, позволяя солнцу окунуть меня в солнечные лучи.

– Хорошо, да?

Я резко повернула голову в его сторону. Откуда он узнал, что я наслаждаюсь солнечным светом? Или он только прикидывается слепым? Я чувствовала себя глупо оттого, что попалась на его уловку. Я тупая девица, которая понятия не имеет, как распознать розыгрыш.

– Некрасиво обманывать людей, – сказала я и попыталась встать, но ноги были еще явно не готовы.

– Предлагая им поделиться шоколадками? – спросил он.

Я вздохнула. Вместо того, чтобы обсуждать с доктором Маршалл свое дурацкое имя, мне следовало расспросить ее, как это делается. Как понимать людей.

– Притворяясь, что не видишь.

Прежде чем ответить, он хихикнул.

– Я и не вижу.

– Тогда как ты узнал, что я наслаждаюсь солнцем или что я не могла открыть дверь? И почему ты смеешься? – спросила я, защищаясь.

Он криво улыбнулся.

– Ну, я слепой, а не глухой. Ты очень глубоко вздохнула, когда садилась. Что до двери, то ты по ней стучала. Это было легко определить, когда ты поблагодарила старика, который придержал дверь. Слепота не означает, что я не в курсе происходящего вокруг. – Дружеского тона как не бывало. Я обидела его.

– Извини. У меня плохо получается, – пробормотала я, надеясь, что он оскорбился достаточно, чтобы оставить меня предаваться самоуничижению.

Однако он не ушел. Вместо этого он снова предложил мне пакетик с конфетами.

– На, можешь взять последнюю. Кстати, что плохо получается?

– Ничего. Не хочу забирать у тебя последнюю. Я даже не знаю, люблю ли я их.

– Ты никогда не пробовала «ризки»? – недоверчиво спросил он.

– Нет.

– Святые яйца пришельцев. Теперь ты меня разыгрываешь? Играешь чувствами слепого парня?

«Яйца пришельцев»? Что бы это значило?

– М-м, нет. Я серьезно.

Он потряс передо мной пакетиком.

– Ты определенно должна съесть сейчас хотя бы одну. Погоди, ты не из этих чудиков, которые не выносят шоколада?

– Нет, – ответила я, принимая пакетик с конфетами, оказавшийся у моего лица.

Я разорвала оранжевую обертку и обнаружила шоколадный кружочек. В нос хлынул запах шоколада и арахисового масла. Я поднесла конфету к губам и опасливо откусила маленький кусочек. Зубы прокусили шоколад, оказавшийся куда мягче, чем я ожидала.

– Погоди, а аллергии на арахисовое масло у тебя нет?

Я помотала головой, позабыв, что он меня не видит.

– Нет, – ответила я, смакуя божественную на вкус конфету.

Она полностью растаяла у меня на языке, за исключением крохотной части, которую я вытащила изо рта и покраснела, обнаружив, что это бумага. Перевернув оставшуюся часть, я обнаружила, что она прилипла к кусочку коричневой бумаги. Сняв его, я засунула остатки в рот, пока конфета не растаяла.

– Судя по этому вздоху, я бы сказал, что ты фанат «ризок». Я, кстати, Стрелок, – сказал он, протягивая мне ладонь.

Я вытерла капли растаявшего шоколада с пальцев и тоже протянула руку.

– Ле… то есть Мия, – сказала я, отпуская очередную часть прежней себя. Я почти чувствовала, как она умирает, когда произносила свое собственное имя.

Он развернулся на скамье лицом ко мне.

– Ты в этом уверена? – спросил он, перебирая пальцами по бедру.

Я пожала плечами, снова позабыв, что он меня не видит. Черт, как же плохо у меня выходит.

– Так мне говорят, – пробормотала я.

– А. Я знаю, кто ты. Ты тут практически знаменитость.

Что ж, немного ему времени потребовалось. В партии сочувствующих новый член.

– В шашки играть любишь? – резко спросил он.

– Э, шашки? Никогда не играла.

Он так громко хлопнул по ноге, что я подпрыгнула от испуга.

– Тогда решено. Бежим играть, – сказал Стрелок, вскакивая на ноги и хватая трость. – Идем? – протянул он руку.

Я секунду опасливо смотрела на его ладонь. За прошедшие пару недель мама касалась моей руки почти постоянно, приговаривая, что она со мной. Мне нравилось ощущение тепла, когда ее пальцы переплетались с моими, но я не знала, каково это, когда держишь за руку кого-то чужого. Я сидела, закусив нижнюю губу, и раздумывала, что делать. Стрелок терпеливо ждал, пока я продиралась сквозь внутреннюю бурю. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы принять его руку. Я не хотела его обижать. Несмотря на кривое начало, мне нравилось разговаривать с ним. Это казалось нормальным.

21

Моя рука утонула в ладони Стрелка, но это было приятно. Когда я встала, он продел мою руку себе под локоть.

– Не возражаешь? Ненавижу ходить с тростью в людных местах. Просто не давай мне ни во что врезаться. – Он рассмеялся.

Мне потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к такой близости. Одно дело, когда Джейкоб удивил меня спонтанным объятием, но со Стрелком мы родственниками не были. Я понятия не имела, нормально ли это. Конечно, за долгие годы я прочла множество книг про общение мальчиков и девочек, но все это было для меня так ново.

Стрелок направил нас вперед, к стеклянной двери.

– Я покажу тебе хитрый способ. – Он нащупал на стене большую кнопку с высеченным на ней синим контуром кресла-каталки. – Жми сюда.

Я нажала кнопку, и дверь отворилась сама собой. Я покачала головой при мысли о том, как глупо, должно быть, выглядела совсем недавно.

– Волшебство, да? – рассмеялся Стрелок, снова двигаясь вперед. Он не торопился, за что я была благодарна. На скамейке ноги чуть-чуть передохнули, но все равно слегка подрагивали при каждом шаге. Ненавижу чувствовать себя такой слабой.

Проход по коридорам со Стрелком являл собой совершенно иной опыт, чем мое предыдущее предприятие. Казалось, ему было спокойнее на глазах у всех. Несмотря на слепоту, он тонко чувствовал окружение.

Все время, пока мы шли, Стрелок болтал. Казалось, он знает о больнице всё что можно. Мне хотелось спросить его, как долго он здесь, но я решила, что это слишком личный вопрос, учитывая наше недавнее знакомство. Подходя к коридору, где располагалась моя палата, мы наткнулись на пожилую уборщицу, преградившую нам дорогу в процессе уборки.

– Извините, – сказала я. По моему лицу расползлась улыбка.

Уборщица обернулась тоже с улыбкой, но та медленно сползла с ее лица.

Как и моя. Круто, опять жалость. Есть в этой больнице хоть кто-нибудь, кто меня не знает? Вцепившись в руку Стрелка, я пробормотала, чтобы он был осторожен и не поскользнулся, пока мы пробираемся через мокрый участок пола.

– Не дай мне упасть, – сказал Стрелок. – Последнее, чего мне хочется, это отбить задницу на глазах у девушки, с которой я только что познакомился.

Я фыркнула, удивив нас обоих.

– Ты только что фыркнула?

– Нет, – сказала я, раскрасневшись.

Уборщица была не единственной, кто обратил на нас внимание, пока мы шли по коридору. Сестры, ординаторы, врачи и даже другие пациенты махали нам, когда мы проходили мимо. Восхитительно, что Стрелок мог сказать, где мы находимся, ориентируясь только по звукам вокруг. Он по собственному опыту знал, как обостряются остальные чувства при потере одного, но я, даже оставаясь столько времени в темноте, не была уверена, что смогла бы сравняться с ним.

Палата Стрелка находилась с моей в одном крыле. Когда мы добрались до нее, энергия во мне окончательно иссякла. Я плюхнулась на один из стульев возле круглого столика, пока ноги не подломились.

– Ты в порядке? – спросил он, занимая стул напротив.

Я кивнула и тут же хлопнула себя по лбу.

– Все хорошо.

– А зачем тогда себя бить? – ухмыльнулся он. – Готова продуть мне в шашки?

Щеки снова покраснели, и я порадовалась, что он этого не видит. За последний час я покраснела больше раз, чем за всю жизнь.

– М-м, я никогда не играла, так что будет нетрудно.

После этого замечания он меня не дразнил. Мне даже хотелось, чтобы он не знал, кто я. Славно было, пусть и на краткий миг, поговорить с человеком, которому неведомы все грязные подробности моего прошлого. По крайней мере, я знала, что он не видел картинок в новостях.

Пока он объяснял мне правила игры, я гадала, как он различает фигурки, пока не заметила, что у красных шашек имеются короны, а у черных – мечи. Правила оказались довольно простыми, и не успела я оглянуться, как уже впервые в жизни играла в шашки.

– Ну что, обратил ли я тебя в фанаты «ризок»? – спросил он, съедая три мои шашки и откладывая их в сторону.

После каждого моего хода он ощупывал доску руками. Я недоверчиво смотрела на поле, гадая, как я ухитрилась походить настолько неудачно, что позволила ему съесть столько моих фигур.

– Это было вкусно. Я не знала, что шоколад в сочетании с арахисовым маслом так восхитителен.

– Они мои любимые. Погоди, еще попробуешь их с мороженым.

Я заерзала на стуле, поворачивая в пальцах одну из моих шашек.

– Мороженого тоже никогда не ела, а может, и ела, но не помню, – вздохнула я.

Вокруг было столько неизвестного. Смогу ли я вообще когда-нибудь функционировать как нормальный человек?

Стрелок не стал говорить, как это странно. Глаза его не наполнялись слезами, как мамины, когда я случайно что-то сбалтывала. Он также не выпытывал, что я по этому поводу чувствую, подобно доктору Маршалл. Стрелок просто кивнул, как будто это совершенно нормально.

Мы провели вместе час, кое-как сыграв две партии в шашки, которые я с треском проиграла, и болтая о посторонних вещах, хотя разговор то и дело прерывался. Стрелок преподал мне ускоренный курс музыки, включая мелодии с телефона. Я подобралась ближе, пораженная количеством хранившейся у него музыки. Будь у меня телефон, мне бы больше никогда не понадобился кассетный плеер.

Мы как раз начали третью партию в шашки, когда в комнату в панике влетела мама.

– Мия, – ахнула она, притягивая меня к себе и крепко обнимая. – Тебя не было в палате. – Говорила она с трудом.

– Э, а так нельзя? – спросила я, сжавшись в ожидании наказания.

На Стрелка я старалась не смотреть. Что бы ни случилось, мне очень хотелось, чтобы его не было рядом.

Мама всхлипнула, выпуская меня из объятий.

– Разумеется, ты можешь выходить из палаты, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы. – Я просто забеспокоилась, когда не обнаружила тебя там, вот и всё.

Стрелок сидел на своем стуле, выжидательно повернувшись в направлении маминого голоса. Я снова вспыхнула, позабыв, что незнакомых людей полагается представлять друг другу.

– Мама, это мой друг, Стрелок. Стрелок, это мама, – сказала я, чувствуя неловкость от того, что испортила представление, не назвав маму по имени.

– Рад знакомству, – отозвался Стрелок. – Кстати, не волнуйтесь. Худшее, что здесь случилось, это проигрыш вашей дочери в шашки. А, и еще мы обнаружили, что она подсела на «ризки», – продолжал он с улыбкой.

Я уловила на мамином лице мгновение, когда она поняла, что Стрелок слепой. Я узнала это выражение. Та же жалостливая гримаса, с которой я сама сталкивалась бесчисленное количество раз за последние несколько дней. Как же ему, должно быть, тошно постоянно мириться с этим, но я напомнила себе, что он не видит. У него был идеальный щит.

Если Стрелок и почувствовал мамин сочувственный взгляд, то виду не подал. Я завидовала его легкости. Даже в отсутствие зрения у него не было ни капли моей социальной неуклюжести. Я могла лишь надеяться, что однажды сумею вписаться.

– Да, ну, нам действительно пора, – ответила мама, кивая на дверь, словно мы пытались сохранить мой уход в тайне от бедного слепого мальчика. – Тебе через пятнадцать минут на прием к диетологу.

Я неохотно встала.

– Думаю, увидимся позже, – сказала я, не зная, следует ли мне пожать ему руку.

– Однозначно. Продолжим партию в другой раз, – сверкнул очередной широкой улыбкой парень. – Да, скажи диетологу, что желаешь есть исключительно шоколадно-арахисовые чашечки. Прикольно будет разыграть ее.

Уголки моих губ приподнялись в улыбке, а в груди разлилось тепло. Потребовалось несколько мгновений, чтобы распознать незнакомое чувство. Я была счастлива. И это были не короткие пароксизмы удовлетворения, возникавшие у меня, когда я понимала, что чем-то угодила Джуди. Это было полноправное счастье. Похоже, я по-настоящему нравилась Стрелку. На небольшой отрезок времени он заставил меня позабыть о том, что я ходячий цирк с конями.

– Ты завтракала? – спросила мама, поддерживая меня под руку, пока мы шествовали по коридору.

Я кивнула, чувствуя, как утекает легкость нескольких предыдущих минут. С родными было труднее. Каждый раз, открывая рот, я, казалось, брякала нечто, от чего кого-то из них передергивало, а другие в ярости стискивали кулаки. Проще было держать рот на замке.

– Я сегодня разговаривала с твоими врачами, и они дружно пришли к выводу, что на той неделе тебя можно выписывать, – щебетала мама. – Проблемой остается вес, но беседа с диетологом задаст нам верное направление. Твои прочие травмы заживают хорошо, и скоро все это станет далеким воспоминанием, – добавила она нарочито веселым тоном.

Я мельком поймала ее взгляд, когда она проводила меня в палату. Я машинально потрогала свою шею. Синяков не было, но бледно-желтые пятна напоминали о случившемся. Отметины были ярким свидетельством ярости и одной из причин моего нежелания подходить к зеркалу. Они были первым, что замечали люди при встрече со мной. Но пятна рисовали картину, которой люди не понимали. Все считали, что Джуди напала на меня просто так, но они понятия не имели о моей роли. Доктор Маршалл твердила, что я жертва. Я гадала, что бы она сказала, узнай правду. Осталась ли бы я жертвой после всех моих проступков?

Верный своему обещанию, Стрелок пришел ко мне в палату позже в тот же вечер, когда мое семейство отправилось домой. В одной руке он держал коробку с шашками, а в другой свою трость.

– Готова к очередной партии? – спросил он в дверях.

– Да, – радостно отозвалась я.

Время он выбрал безупречно. Семейный визит выдался утомительным и оставил неприятные впечатления.

Стрелок без усилий добрался до кровати. Он ориентировался в моей палате как в собственной. Мне очень хотелось спросить его, как давно он перестал видеть, но это было бы грубо. Я и так уже нагрубила куче людей сегодня вечером. Незачем лишний раз испытывать судьбу.

– Как прошла встреча с диетологом? Ты рассказала ей про шоколадно-арахисовые чашечки? – спросил он, забираясь в изножье моей кровати и складывая свою трость.

Я поджала ноги, освобождая место, и придвинула к нам столик на колесиках, чтобы расставить доску.

– Нормально, вот только шутка вышла несмешной. Все ходят вокруг меня на цыпочках, и она не знала, что сказать. Когда я объявила, что пошутила, она не засмеялась. Взвесила меня и выдала маме рекомендации по высококалорийной диете, которой мне предстоит следовать.

Он засмеялся, открывая коробку с шашками.

– Ты определенно можешь обернуть это в свою пользу.

– Правда? – спросила я, расставляя свои фигурки.

– Ну да. Скажи маме, что хочешь пони или еще что-нибудь столь же безумное.

Мы дружно расхохотались. Мне нравилось, как здорово мы со Стрелком ладим. Я так боялась, что никогда не сумею завести друзей.

– И кстати, о высококалорийной диете: тебе серьезно повезло. Все мои знакомые девушки сетуют на свою талию. Однажды я встречался с девушкой, которая буквально жила на сельдерее и пяти кубиках сыра в день. Я как-то предложил ей откусить от моего чизбургера – можно было подумать, я столкнул ее в чан с шоколадом. Излишне упоминать, что мы не были созданы друг для друга.

Я переваривала его слова, но мое представление о предмете было ограниченно. Джуди всегда держала меня на строгой диете, но явно ради своих собственных целей. Я не могла представить, как можно добровольно ограничивать себя в чем-то при таком разнообразии.

– Как вы вообще сошлись? – спросила я, надеясь, что это не слишком личный вопрос.

– Не знаю. Думаю, я был ее благотворительным проектом в том семестре, – ухмыльнулся он.

У меня словно язык к нёбу прилип. Люди так поступают? Не зная, как реагировать, я юркнула обратно в свою скорлупу.

Однако Стрелок не позволил мне спрятаться. Он сменил тему еще до того, как я почувствовала себя неловко.

– Ну и хорошо, что ты не следишь за весом. Я организовал тебе маленький сюрприз. Он прибудет с минуты на минуту.

– Ты приготовил мне с-с-сюрприз? – запинаясь, переспросила я.

Сюрпризы я получала лишь два раза в году, один на Рождество и один на день рождения, и только если хорошо себя вела. Голос мой дрожал от эмоций.

– Конечно. Хотя ничего особенного, – сказал он. – Просто попросил сестру помочь мне. А, кажется, я уже слышу ее шаги.

Я вывернула голову, пытаясь разглядеть, о чем он говорит. Только у двери я наконец увидела женщину заметно старше мамы. Ее седые волосы были собраны в тугой узел на затылке. У женщины была белоснежная улыбка, и она казалась полной энергии.

– Вот ваш заказ, но лучше съесть его побыстрее, пока не растаял. – Она поставила на столик небольшой коричневый пакет и направилась к двери. – Мне надо проведать мистера Шульца. Ему нужно мое внимание. Только не облопайтесь до тошноты.

Стрелок, передавая мне холодный контейнер, озабоченным не выглядел.

Я открыла крышку и запустила пластмассовую ложку в мороженое. Хотя он меня и не видел, я заметила, как парень замер, когда я подносила ложку с мороженым к губам.

Я не была готова к вкусовому ощущению, взорвавшемуся у меня во рту. Мороженое себя оправдало. Оно было насыщенным, сливочным и буквально таяло на языке. Похоже, у меня появилось новое любимое блюдо.

– Вау, – объявила я, отправляя в рот очередную ложку.

Стрелок рассмеялся и атаковал собственный контейнер.

– Это «Любители шоколада». Одна из моих слабостей. Съешь его достаточно, и гарантированно наберешь несколько фунтов.

Я бы согласилась с ним, не будь так занята поеданием мороженого.

– Держись меня, детка, и ты попробуешь столько новых вещей, что голова кругом пойдет. – Он улыбнулся мне и сунул в рот слишком много мороженого. – Эй, я на себя не попал? – спросил он, повернувшись ко мне, причем из уголков рта у него брызнуло лакомство и потекло по подбородку.

Я невольно улыбнулась, по жилам разливалось теплое ощущение радости. Мне нравился Стрелок. Очень.

– Фу-у, – рассмеялась я, стараясь, чтобы мое собственное мороженое не выпало изо рта.

– Что? Да это ты себе всю рубашку закапала, – возразил Стрелок, указывая на мое плечо.

– Где? – удивилась я, поворачивая руку и разглядывая рукав. – Ничего не вижу.

– Да вот же, – ответил он, и на грудь мне приземлился шарик мороженого.

Я подняла глаза и увидела в руках у Стрелка пустую ложку.

– Ой, это я, что ли? – шкодливо ухмыльнулся он.

В первую очередь я была потрясена и не знала, как реагировать. Матушка имела обыкновение сурово меня наказывать, если я проливала еду. Хотя Стрелок-то об этом не знал. Он не виноват, что она была так строга. Я смотрела, как он снова запускает ложку в контейнер с мороженым, поднимает ее, а мороженое стекает у него по руке.

– Лучше не надо, – лениво пригрозила я ему.

– Да? И что ты сделаешь? – Он снова запустил в меня мороженым, и оно приземлилось кучкой мне на колени. Обоих скрутил приступ смеха, а дальше мы уже вместе принялись кидаться друг в друга мороженым, пока контейнеры не опустели. В палате мы устроили ужасный беспорядок, но мне было все равно. Никогда в жизни я так не веселилась. Не то чтобы у меня когда-то были друзья, но Стрелок уже стал самым классным человеком, какого я когда-либо встречала.

На следующий день он появился у меня в палате с охапкой непонятных вещей, пытаясь жонглировать своей тростью и остальными предметами. Он нащупал ногой край двери и втихаря прикрыл ее за собой.

Я затаила дыхание и настороженно вскочила с постели. С момента поступления в больницу я настаивала на том, чтобы дверь все время была открыта, хотя бы немного. Она слишком напоминала мне о моей тюрьме. Взгляд застыл на двери. Я изо всех сил сдерживала рвущийся из горла вопль, но последнее, чего мне хотелось, это оттолкнуть нового друга.

– В чем дело? Я приготовил тебе новый сюрприз, но подумал, что для этого лучше закрыть дверь, – интуитивно сказал Стрелок.

Любопытство победило, и мои глаза неохотно оставили закрытую дверь.

– Ладно, на самом деле это я предпочитаю, чтобы дверь была закрыта, – сухо заметил он, когда я не ответила. Он прислонил трость к кровати и выложил на стол непонятные предметы. – То, чем мы собираемся заняться, может не годиться для чужих глаз.

– Правда? – пискнула я мышью, гадая, что у него на уме.

– Верь мне, – сказал он, управляясь с предметами на столе.

Я с любопытством наблюдала, как он вставил мобильник в нечто вроде маленького кассетного плеера. Через пару секунд мою палату заполнил ровный, четкий ритм. Я улыбнулась. Очень не хотелось говорить это Стрелку, но мы уже разобрались с музыкой накануне.

Он остановился на свободном пространстве посреди палаты и начал судорожно дергать руками и ногами, словно в припадке. На миг я почти запаниковала и уже подумывала нажать кнопку вызова медсестры возле кровати. Спазматические движения прекратились, и Стрелок начал медленно вращаться вокруг собственной оси, раскинув руки. Тихонько хихикнув, я осознала, какая я дура, ведь это был просто танец, пусть и незнакомый мне ранее.

– Никак, я слышу, что ты смеешься над моими движениями? – спросил Стрелок, слегка запыхавшись. На лбу у него тонкой пленкой выступил пот.

Я молча покачала головой. Не представляю, как донести до него, что увиденное мною ничем не напоминало танец.

Я зажала рот руками, подавляя смех, но поздно. Он прорвался у меня сквозь пальцы и заполнил комнату.

– Не думаю, что это был танец, – выдавила я между смешками.

– Я уязвлен, – ахнул он, хватаясь за грудь. – Да я просто безумно крут, детка.

– Ну, безумным ты точно выглядел.

– Вау. Какие громкие слова. Посмотрим, как у тебя получится.

Я помотала головой.

– Я не могу.

Может, я и смеялась над ним, но, по правде говоря, не имела ни малейшего понятия, как танцевать.

– Да можешь, конечно. В том-то и прелесть танца. Это могут все. Кто хорошо, кто плохо, но это не играет роли, – поддразнивал он, протягивая мне руку. – Все дело в том, чтобы позволить музыке говорить с твоим телом.

Я уперлась пятками в пол.

– Стрелок, я не могу, – прошептала я.

Он шагнул ближе, сокращая дистанцию между нами.

– Ты можешь, Мия. Я знаю.

– В смысле? Откуда ты знаешь?

– По твоей вчерашней реакции. Уж я узнаю собрата-меломана, если нахожусь с ним рядом. Музыка говорит с твоей душой. А теперь пора позволить ей говорить с твоим телом, – сказал он, поднимая меня на ноги. – По крайней мере, ты знаешь, что я не буду над тобой смеяться, – указал он на свои темные очки.

– Прости, что смеялась над тобой, – сказала я, а комнату уже заполняла новая песня.

– Ничего. В жизни не слыхал смеха милее. Пусть даже в свой адрес. А теперь прекращай тянуть.

Он отпустил мою руку и отступил, оставив меня в центре комнаты. На миг я почувствовала себя уязвимой, но тело медленно начало откликаться на негромкий ритм музыки. Ноги зашагали взад-вперед, руки замахали туда-сюда, а тело закачалось в такт. Я понимала, что это глупо, но закрыла глаза, чтобы мне не казалось, будто Стрелок смотрит на меня. С закрытыми глазами я почувствовала себя свободной, и музыка захватила мое тело.

Я протанцевала одну песню, а потом еще одну и еще. Наконец я открыла глаза, и Стрелок присоединился ко мне. Мы танцевали самозабвенно, держась за руки, – танцевали, пока от нас ничего не осталось.

22

– А ребята нашего возраста правда так себя ведут? – спросила я Джейкоба, который смотрел со мной телепередачу.

Мы оба валялись на кровати, а мама сидела рядом и вязала крючком. Официально я пробыла в больнице уже три недели. Моя новая жизнь постепенно начинала входить в привычную колею. Я просыпалась, посещала ежедневный сеанс с доктором Маршалл, а затем проводила остаток утра с мамой. В полдень мы с ней обедали, после чего меня обычно находил Стрелок, и мы с ним гуляли остальной день вместе, пока мама бегала по делам, и ненадолго выходили из больницы. Вечерами я была с семьей, мы пытались ближе познакомиться друг с другом.

Джейкоб рассмеялся.

– Нет, черт подери. Прости, мам, – добавил он, когда она подняла на него суровый взгляд. – По сравнению со всеми перипетиями этого шоу в школе скучно. Плюс таких горячих штучек и вовсе не водится. В этой программе одни модели.

Мама снова одернула его, но я слишком старалась удержать смех, чтобы отреагировать. Отчасти я испытывала облегчение, что в школе не так все запутано, как было в передаче. Однако заявление Джейкоба не умерило моей тревоги по поводу выхода на учебу. Чуть раньше, после моего ежедневного сеанса с доктором Маршалл, мама сообщила, что заехала в школу и закончила оформлять мое зачисление. Два дня я писала проверочные работы, дабы школа определила уровень моих знаний. Сложилось впечатление, что все относились весьма скептически к образованию, которое я получала в подвале. Полагаю, резон в этом был. С их точки зрения, Джуди была чудовищем и обращалась со мной как с пленницей. Откуда им было знать, какое значение она придавала образованию? По сравнению с этим проверочные, которые мама таскала из школы, были легче легкого. Знай я, что из-за них меня слишком быстро отправят в школу, тянула бы до последнего или намеренно запорола бы тест.

Теперь, похоже, мне предстояло отправиться на учебу, как только я обустроюсь дома. От маминых новостей у меня в животе образовались бабочки размером с драконов.

Я хотела еще порасспрашивать Джейкоба, но не хотела, чтобы он понял, что я волнуюсь. Они оба и так уже достаточно надо мной кудахтали, словно боялись, что я могу слететь с катушек в любой момент. Не хотелось бы давать им лишний повод для беспокойства. За последние недели стало очевидно, что папе трудно находиться рядом со мной. Вслух об этом не говорили, но каждая совместная трапеза казалась более натянутой, чем предыдущая.

Наконец три дня назад он бросил этот глупый спектакль и с тех пор не появлялся. Похоже, маме и Джейкобу труднее было смириться с этим, чем мне. Я понимала, наверное, лучше них: папе было со мной неловко. Мама и Джейкоб продолжали придумывать для него отговорки. Когда брат приехал один, захватив на ужин очередную пиццу, они вдвоем изо всех сил пытались заверить меня, что папа задержался на работе, но я прочитала досаду в глазах Джейкоба. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но мама помотала головой, а потом широко улыбнулась мне. Я могла бы сказать им, что это неважно. Может, у меня и проблемы по части приспособления к жизни во внешнем мире, но я не тупая. Им не надо было прятать от меня правду.

– Я бы не переживал, сестренка. Школа – это ерунда, – заметил Джейкоб во время рекламной паузы.

– А я и не переживаю, – соврала я.

– Вот и хорошо. Ты без проблем впишешься. Все мои друзья ждут не дождутся, когда познакомятся с тобой. Даже твоя старая подруга, Эмбер, разыскала меня сегодня за обедом и спрашивала о тебе.

Я так резко вскинула голову на его слова, что он испугался. Эмбер? Я правильно расслышала? Эмбер не была моей подругой. Она была подругой Мии. Если верить доктору Маршалл, она была плодом моего воображения.

– Эмбер? – переспросила я, вцепившись в край кровати.

– Вы с ней играли, когда были маленькими. Ее семья переехала на нашу улицу за два месяца до твоего похищения. Вы двое были неразлучны, – пояснила мама.

Я не могла поверить. Эмбер была частью моего мира.

* * *

– Как тебе сегодня спалось? – спросила на следующее утро доктор Маршалл, когда мы встретились на очередном сеансе. Она полезла в портфель за блокнотом.

– Хорошо, – соврала я, подбирая под себя ноги.

Она подняла взгляд от портфеля.

– Мия? – это был не столько вопрос, сколько мягкий упрек. Мы обе поняли, что я соврала. За три недели ежедневных сеансов она узнала меня лучше, чем кто бы то ни было.

Я поддела заусенец на большом пальце. Все кутикулы были сухими и растрескались до крови. Но, несмотря на боль, я не могла их не трогать.

– Я скучаю по своим снам, – тихо призналась я.

– Твоим снам о Мие?

Я кивнула.

Она строчила в блокноте.

– Ты теперь лучше помнишь эти сны?

Я пожала плечами. Слишком трудно объяснить. Мия так долго была частью моей жизни. Я никогда не задавалась вопросом, почему я ее вижу. А следовало бы. Доктор Маршалл могла сколько угодно сыпать медицинским жаргоном на тему самозащиты мозга, но как я могла создать нечто, чего вообще не существовало? Эта концепция по-прежнему не укладывалась у меня в голове.

– Лучшая подруга Мии реальна. Она была моей подружкой до того, как Джуди… ну, вы знаете… – мой голос затих.

Она кивнула.

Я раздраженно вздохнула.

– В этом есть смысл. Разумеется, тебе хотелось сохранить нечто знакомое в своих средствах эвакуации. Отдать ее Мие было почти подарком.

– Они с Мией очень дружили, – промямлила я, не заботясь, насколько безумно это звучит.

– Не сомневаюсь. Я рада, что она была там ради тебя.

Я открыла рот, чтобы возразить, что она была там не ради меня, но ведь Эмбер была там именно ради этого. Трудно было разобраться во всей этой путанице. В груди зародилось знакомое трепыхание паники. Я почувствовала, как учащается пульс и становятся влажными ладони.

– А как поживает твой друг Стрелок? – спросила доктор Маршалл, меняя тему.

Это она умела. Она словно инстинктивно знала, как сильно можно надавить, прежде чем отступить, и в последнее время Стрелок стал ее любимой палочкой-выручалочкой.

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять нервы и безумное трепыхание в груди. Дотянулась до стакана и сделала глоток. Пить не хотелось, но мне требовался буфер, пока я переключаю передачи.

Доктор Маршалл терпеливо ждала. Она никогда меня не торопила. Мы обе понимали, что мне нужна лишь минутка.

– Он хороший, – ответила я наконец, совладав с наступающей панической атакой.

– Он по-прежнему знакомит тебя с новыми вещами? – спросила она, глядя на айфон у меня на коленях, преподнесенный мамой в день нашего знакомства со Стрелком.

Туда уже загрузили больше трех сотен песен, которые Джейкоб распределил на так называемые плейлисты, хотя я, к его веселью, называла их кассетами. Мы со Стрелком часами переслушивали все песни, выбирая любимые. Вкусы Стрелка отличались от моих. Ему нравились песни погромче, находящие отклик во всем теле. Я предпочитала более лиричные композиции, которые рассказывали свою историю. Мы оба согласились, что ни одному из нас не нравится попса. Стрелок считал, что она звучит одинаково. А по мне, поп-музыка была просто слишком жизнерадостной.

В продолжение рассказа о Стрелке на лице моем то и дело возникала непрошеная дурацкая улыбка.

– Вчера он заставил меня попробовать суши, – сказала я, сморщив нос.

Доктор Маршалл вопросительно посмотрела на меня, а потом задала следующий вопрос:

– Я так понимаю, тебе не понравилось?

Вопрос был логичный, но у меня возникло отчетливое ощущение, что она хотела спросить меня о чем-то другом. Назовите это интуицией. Возможно, по ее мнению, мне рановато было так сближаться с парнем.

– Меня едва не стошнило. – Я не поверила ему, когда Стрелок сказал, что люди правда это едят. Он же такой приколист.

Она рассмеялась.

– Мы не только едим это, но и платим за это изрядные деньги.

– Фу, вы едите сырую рыбу?

– Это дело привычки.

Я содрогнулась. Никогда к этому не привыкну.

– Понятно, но я в любой момент предпочту чизбургер и жареную картошку.

– В этом была его ошибка. Ему следовало сначала дать тебе суши. Нечестно давать тебе сочный чизбургер и картошку фри, а потом ожидать положительной реакции на суши, – сказала она, подмигнув. – У вас двоих есть планы на сегодня?

Я кивнула, едва сдерживая возбуждение. Стрелок обещал мне нечто особенное, поскольку завтра меня выпишут. Он знал, как я нервничаю по поводу отъезда, и обещал заставить меня позабыть обо всех моих страхах относительно того, что лежит за пределами больничных стен. Заявка была серьезная, учитывая уровень моей тревоги. Мне было страшно покидать место, которое я начала воспринимать как убежище. Благодаря влиянию Стрелка я с куда большей легкостью разговаривала со всеми в больнице. Они приветствовали меня как старого друга, особенно после того как я выучила их имена.

– Стрелок говорит, это сюрприз.

– Похоже, он становится очень хорошим другом.

Я грызла край большого пальца.

– Он и есть. Я буду по нему скучать.

Она постучала ручкой по блокноту. Машинальный жест, которого, подозреваю, она не сознавала.

– Уверена, поначалу будешь, но у тебя появится масса новых друзей. Твоя мама говорит, что на следующей неделе ты идешь в школу. Как ты себя чувствуешь, когда думаешь об этом?

Заусенец, который я грызла, оторвался, оставив на коже капельку крови.

– Прекрасно, – соврала я.

Она понимающе смотрела на меня.

– Мия.

Я фыркнула. Раздражало, что она знает меня так хорошо.

– Мне страшно. Почему мне нельзя побыть здесь еще немного? По-моему, я не готова.

– Мия, это, – сказала она, обводя руками комнату, – малая доля того, что тебе предстоит пережить. Я знаю, на данный момент мир кажется тебе пугающим местом, и я даже представить не могу, что ты чувствуешь. Ты толком не успела пожить, прежде чем тебя вырвали из него. Мы еще даже пальцем не касались того, через что ты прошла, но я знаю, что ты по-прежнему лелеешь чувство вины. Ты храбрая юная леди, Мия, и я знаю без тени сомнения, что ты обретешь почву под ногами. И я, и твои родные будем рядом и поможем тебе в этом переходе. Ты не будешь одна.

Я обдумывала ее слова, снова и снова прокручивая их в голове. Когда она так говорила, все казалось очень простым, однако мысль о том, что завтра придется выйти из здания, пугала до обморока.

Сеанс с доктором Маршалл закончился, когда явилась мама с обедом. Доктор Маршалл прошлась по моему расписанию и таблеткам от тревожности и бессонницы, которые она выписала.

– Я хочу, чтобы вы звонили мне, если начнется паническая атака, а таблетки от тревожности не подействуют. – Она протянула маме два листка. – Тогда выпишу что-нибудь посильнее. – Они сурово посмотрели на меня.

Не секрет, что я предпочитала держать свои волнения при себе. Я не любила жаловаться. Стрелок накануне дразнил меня, мол, я аномалия в мире нытиков, требующих внимания. А я закатывала глаза – новый жест, в котором я изрядно преуспела. Наряду со знакомством с новыми вещами, Стрелок также учил меня социальным навыкам. Ирония ситуации не ускользала от меня. В какой-то книжке мне попалась фраза «слепой незрячего ведет». Нам она подходила как нельзя лучше.

Мои мысли вернулись к беседе между мамой и доктором Маршалл, когда я услышала свое имя.

– Помни, маленькими шагами, – наставляла меня доктор Маршалл. – Никто не ждет, что ты сразу вольешься в коллектив.

Я тупо кивнула, стараясь держать тревогу в узде, не давая ей превратиться в полномасштабную истерику.

Доктор Маршалл удивила меня, крепко обняв перед уходом. За семнадцать сеансов она ни разу даже не прикоснулась ко мне. Объятие было неожиданным, но я не могла не ответить на него так же крепко. Физический контакт по-прежнему был для меня чем-то новым, и каждое объятие отличалось от предыдущего. Это было обещанием надежды и силы. Словно она пыталась передать мне эмоциональное оружие, которое понадобится для выживания.

После ухода доктора Маршалл мы с мамой тихонько пообедали.

– Завтра, когда обустроим тебя дома, думаю, можно будет проехаться по магазинам. – Мама двумя пальцами выудила чипсы из пакетика.

Кусок сэндвича застрял у меня в горле. Пришлось сделать большой глоток кока-колы – очередное влияние Стрелка.

Он был таким смешным, когда притворился, будто у него сердечный приступ, от признания, что я никогда не пробовала газировку. Не говоря ни слова, он схватил со стола свой бумажник, а меня за руку. В следующий миг мы стояли перед автоматом с газировкой, и парень подавал мне монетки, которые я скармливала автомату. Он не успокоился, пока мы не попробовали все. Транспортировка холодных банок до его комнаты превратилась в подвиг. В итоге я уронила одну, и она немедленно взорвалась, а я заработала неодобрительную гримасу нянечки, которая вызвала уборщицу. Абсолютно спокойный Стрелок потащил меня обратно к автомату, чтобы компенсировать потерю. Когда мы наконец вернулись в его палату, он быстренько организовал то, что назвал проверкой вкуса. Большинство напитков мне понравилось, но в итоге победила кока-кола. С тех пор я хлестала ее, как воду.

– Ну так как, хочешь? – спросила мама.

Я даже сформулировать не могла. Просто кивнула, будто марионетка. Где-то в моих самых потаенных мечтах шопинг был еще одним пунктом в списке желаний, которым никогда не суждено было сбыться. Я читала про шопинг в книгах, видела по телевизору, но на сем мое представление о нем и заканчивалось.

– Я подумала, тебе пригодится новая одежда для школы. Не можешь же ты целыми днями ходить в халате и пижаме. – Она шутила. Я научилась понимать разницу. – Твою комнату тоже неплохо бы обновить. Я собиралась сделать это без тебя, но подумала, что тебе понравится самой выбирать себе вещи.

Взгляд затуманился, но мне не было грустно и не было больно. Глаза наполнили слезы радости.

– Спасибо. – Я опасливо протянула руку и коснулась тыльной стороны ее ладони. Это был первый контакт между нами, инициированный мной.

Глаза у мамы стали как у меня, слезы хлынули по щекам, а наши пальцы переплелись. Может, все и получится.

Мой жест, казалось, пробил невидимую стену между нами. Разговор потек легче. Теперь не требовалось усилий на его поддержание. Вольно или невольно, но мы избегали обсуждения последних десяти лет. Вместо этого мы разговаривали о моей новой комнате и нашем грядущем загуле по магазинам.

Встретившись после обеда со Стрелком, я по-прежнему гудела от возбуждения. Трещала, не замолкая, доминируя в беседе, пока он вел меня прочь из нашего крыла больницы. Только когда он начал смеяться, я осознала, что едва давала ему вставить слово.

– Упс… – Я густо покраснела, благодарная, что он не может видеть десять разных оттенков красного на моем лице.

Он похлопал меня по руке.

– Вот это мне нравится. Наконец-то ты заговорила как нормальный подросток.

– А как я обычно говорю?

Он ответил без колебаний:

– Как взрослый, на чьих плечах бремя всего мира. И именно тогда мне удается тебя разговорить. У тебя красивый голос. Мне радостно слышать, как он полнится таким счастьем.

Щеки у меня снова вспыхнули, но по иной причине. Он сказал, что у меня красивый голос. А я даже не знала, что это такое.

Стрелок провел меня через эскалатор, и мы направились к указателю на лестницу.

– Э, а куда мы идем? – наконец додумалась спросить я, когда он попросил меня помочь с тяжелой дверью. От моего внимания не ускользнуло, что неделю назад мне пришлось бы с ней повозиться.

Переставляя ноги по ступенькам, он крепче стиснул мою руку. Я держалась за перила на случай, если он споткнется.

– Это сюрприз.

Я улыбнулась. Сюрпризы мне нравились.

Мы одолели два пролета, причем Стрелок на удивление запыхался больше меня. Я обхватила его за предплечье, помогая преодолеть оставшийся пролет. Меня подмывало нарушить пакт и спросить его, почему он в больнице, но я удержалась. В процессе знакомства мы решили, что не будем задавать трудных вопросов. Он не расспрашивал о моем прошлом, а я не спрашивала, почему он здесь оказался. За последнюю неделю я заметила, что становлюсь явно сильнее, тогда как здоровье Стрелка, похоже, приходило в упадок. Я лишь надеялась, что он сам решит рассказать мне правду.

Добравшись до последней ступеньки, мы наткнулись и на указатель, гласивший «ВЫХОД НА КРЫШУ». Стрелок быстро пришел в себя и подтолкнул меня к двери. Не зная, чего ожидать, я толкнула дверь плечом – и мгновенно ослепла от сияющего солнца. Щурясь в ярком свете, я осторожно провела через дверь Стрелка.

Через несколько минут глаза привыкли, и как только это случилось, я невольно преисполнилась благоговения перед открывшимся видом. Я медленно поворачивалась кругом, пытаясь вобрать взглядом всё. Мы со Стрелком несколько раз выбирались посидеть на скамейке, где впервые встретились. Мы называли ее «нашим местом». Проблема заключалась в том, что со всех сторон ее окружали высокие здания, деревья и парковки. Однако здесь на крыше была только ширь. Больница возвышалась над окрестными зданиями, и ничто не загораживало вид на многие мили во всех направлениях.

Раскинув руки, я застыла посреди крыши. Ветер здесь был сильнее, чем на земле. Он развевал мои волосы, хлестал ими по лицу, тянул и дергал тело. Я запрокинула голову, чтобы солнце пропитало мое лицо своими яркими лучами. Вот она, свобода. Жаль, нельзя законсервировать это чувство. Я бы носила его с собой всегда.

Стрелок сделал это за меня. Он каким-то образом догадался показать мне мир, не делая ни шагу наружу. Это была моя возможность примерить жизнь на себя, прежде чем я буду вынуждена нырнуть в нее. Он преподнес мне лучший подарок.

23

Возле двери обнаружились два складных стула и маленький термопакет. Внутри пакета лежала пара банок колы и две «ризки». Я не спрашивала, как ему удалось это провернуть. Стрелок умел делать так, чтобы другие помогали ему без вопросов. Он позаботился даже о бинокле, чтобы я могла разглядеть дома за много миль от нас. Мы оставались на крыше, пока солнце не склонилось к закату.

– Спасибо тебе за все это, – тепло сказала я. При этих словах Стрелок повернул лицо ко мне. – Ты сделал эти последние пару недель замечательными, – признала я. – Благодаря тебе я почти не чувствую себя уродом. – Слова выходили из меня толчками.

Стрелок театрально вздохнул.

– Что ж, это было нелегко, но, если я намерен составить достойную конкуренцию Матери Терезе, надо быть добрым ко всем.

– Даже к уродам, – добавила я.

Он скатал обертку от своей конфеты в шарик и запустил в меня. Даже будучи лишенным зрения, он ухитрялся попадать точно в цель, и шарик отскочил от моей головы.

– Не хами. Называть моего друга уродом грубо. Кроме того, это я должен тебя благодарить. Разделить все твои начинания было потрясающе. Ты заставила меня почувствовать себя зрячим.

– Это ты меня хамкой назвал? – Я швырнула в него свою обертку от конфеты. По иронии судьбы, промахнулась на милю.

Он дерзко улыбнулся.

– Я называю вещи своими именами. Ты не урод, Мия. – Он сжал мою ладонь. – Ты этого не знаешь, но я был несколько зол на этот мир, когда меня заставили снова заселиться в этот роскошный санаторий. Но тут появилась ты и дала возможность сосредоточиться на важном. Ты заставила меня вспомнить вещь, о которой я позабыл.

От его слов сердце у меня запнулось. Так близко к теме, почему он здесь, мы еще не подбирались.

– И что же это? – спросила я.

Он переплел пальцы с моими, большим поглаживая тыльную сторону моей ладони.

– Благодарность. Перестать проклинать судьбу и быть благодарным за все, что мне дано. Я был так зол на выпавший мне расклад – и тут встретил тебя. Робкую Мию, не уверенную даже, как ее зовут. Мию, выстоявшую в борьбе, какая большинству людей и не снилась.

От его заявления мне сделалось не по себе. Я попыталась убрать руку, мне не нравилось направление разговора. Стрелок крепко сжал мою ладонь на мгновение и отпустил.

– Не убегай, Мия. Я всю неделю ждал, чтобы сказать тебе это. Ты намного сильнее, чем сама думаешь. Я знаю, ты так не считаешь. Я буквально чувствую исходящую от тебя неуверенность в себе. В мире, полном людей, рыдающих над самыми незначительными, банальными вещами, существуешь ты. Тебе не надо рассказывать мне о своем прошлом. Эта малая толика личного пространства принадлежит тебе по праву. Однако я хочу, чтобы ты знала, что я считаю тебя самым храбрым человеком из всех, кого знаю, и ты помогла мне больше, чем я когда-либо смогу помочь тебе.

Я открыла рот, чтобы возразить. Он спятил. Он столько сделал для меня за последнюю неделю. Как он не понимает?

Не успела я произнести и слова, как он продолжил:

– Мия, правда заключается в том, что у меня в голове засела препаскуднейшая опухоль. Много лет я держал ее в узде, но теперь она решила попытаться взять верх. Раньше мне было так страшно. Я ломал комедию, притворяясь храбрым. Держать жизнерадостный фасад было легче, чем носить свой страх как значок. Меня до ужаса пугала жизнь после смерти или отсутствие оной. Любой вариант. Но теперь я не боюсь умирать. И эту смелость подарила мне ты.

Его слова были как нож в сердце. Я даже взглянула себе на грудь, ожидая увидеть хлещущий из нее алый фонтан. Моя рана была скрыта глубоко внутри, незаметная для невооруженного глаза. Никто не сказал бы, что я истекаю кровью от боли. Я была уверена, что Стрелок болен. Иначе что ему делать в больнице? Я просто надеялась, что он здесь, чтобы вылечиться.

Глаза защипало. Я яростно заморгала, загоняя слезы обратно.

– Я не хочу, чтобы ты умирал. – Голос мой неприлично дрожал. – Разве тебя не вылечить?

Стрелок снова взял меня за руку, зная теперь, что я не убегу.

– Они намерены попытаться. Однако это рискованно. Опухоль – штука хитрая, и врачи не уверены, что сумеют вытащить все щупальца, которыми опутан мой мозг. – Ради меня он старался обрисовать ситуацию как можно небрежнее, но я слышала и чувствовала его страх.

Я резко замолчала. Он болен. По-настоящему болен. Это нечестно. Мы же только что подружились. Я не хотела его терять.

– Не волнуйся. Еще некоторое время я все равно буду выигрывать у тебя в шашки.

Я кивнула, хотя прекрасно понимала, что он меня не видит.

Мы оба были опечалены, направляясь внутрь, когда вечерний холодок прогнал нас с крыши. Вниз по лестнице мы спускались вдвое дольше. Энергия, переполнявшая Стрелка с утра, иссякла. Теперь я видела то, что так не хотела признавать раньше. Я настояла, чтобы он обхватил меня за плечи, дабы я могла принять большую часть его веса на себя.

Спустившись с лестницы, я открыла дверь и схватила кресло на колесах. Стрелок даже не протестовал, когда я подвела его к нему и усадила. Очередной явственный признак того, что все очень плохо. Он тихо коснулся моей руки, и я покатила кресло по коридору.

Стрелок настоял, чтобы сначала мы заехали ко мне.

– Я хочу попрощаться с тобой наедине, – сухо сказал он, перебирая лежавшую на коленях трость.

– Ладно, – согласилась я.

Я понимала, что моя надвигающаяся выписка дается ему так же тяжело, как и мне. Я заставила себя собраться. Он заслужил, чтобы на этот раз сильной была я. Это был минимум из того, что я могла для него сделать.

Я поставила кресло и уселась напротив, так что наши колени соприкасались.

– Это не прощание, Стрелок. Я буду навещать тебя после сеансов с доктором Маршалл.

Он помотал головой.

– Мия, я не хочу, чтобы ты навещала меня, пока не пройдет операция. Ты будешь занята обустройством своей новой жизни. Я не хочу, чтобы ты была прикована к моей постели.

Слова его были как удар под дых. Он понятия не имел, насколько точную метафору выбрал.

– Я тебя не брошу. Я знаю, каково это – быть одному, и тебе совершенно не нужен этот опыт.

Он подался вперед, положив ладонь мне на колени.

– Я не пытаюсь строить из себя мученика. Со мной куча народу. Но ты уже понесла свою долю утрат. Я бы предпочел, чтобы мы воспринимали наше совместное времяпрепровождение как поездку в лагерь, понимаешь? Мы можем созваниваться и писать друг другу.

Я понятия не имела, о чем он говорит, но не удержалась от грустной улыбки.

– Я никогда не ездила в лагерь.

– Вообрази паршивую кормежку, вонючие хижины и взрослых, заставляющих тебя петь хором. На самом деле там здорово, – пошутил он. – Как бы то ни было, важная фишка лагеря – это неделя, которую ты тратишь на то, чтобы девочка, которая тебе нравится, обратила на тебя внимание. Если правильно разыграть карты, это она тебя поцелует. В этом заключается цель.

Месяц назад я бы рассмеялась при мысли, что буду сидеть напротив парня, со всей четкостью обозначившего намерение меня поцеловать. Я думала, что жизнь за пределами моей тюрьмы – это несбыточная мечта. Что я умру, так и не узнав нежного прикосновения.

– Мия, ты готова к еще одному первому разу? – прошептал Стрелок, дотронувшись до моей щеки.

Я подалась вперед, сокращая дистанцию между нами и не думая об этом.

Я кивнула. На сей раз не имело значения, что он меня не видит. Он чувствовал движение под своей ладонью. Стрелок снял очки, не открывая глаз, и стер оставшееся расстояние между нами. В животе у меня затрепыхалось так, что все тело задрожало. Когда губы Стрелка нежно прижались к моим, я тоже закрыла глаза. Поцелуй стал глубже, и мои руки покрылись мурашками. Губы у него оказались мягче, чем я ожидала, и идеально совпадали с моими. Он медленно отстранился, оставив меня как будто в трансе. Я поднесла ко рту кончики пальцев, губы покалывало. Мой первый поцелуй длился всего несколько секунд, но я никогда его не забуду.

– До свидания, Мия. – Не успела я толком вникнуть в его слова, как Стрелок поднялся, взял свою трость и направился к выходу.

Я все еще прижимала пальцы к губам, когда он задержался в дверном проеме.

– Будь храброй, Мия. Что бы ни случилось. Будь храброй.

24

На следующее утро я застегнула молнию на сумке и в последний раз обвела взглядом свою палату. Без открыток и цветов, которые я получала на протяжении трех прошедших недель, она выглядела опустевшей. Большей частью цветы и открытки присылали люди, которых я в жизни не встречала и кто видел мою историю в новостях. Открытки были сложены в коробку, которую Джейкоб уже отнес в машину. Все цветы выбросили или раздали другим пациентам. Армией мягких игрушек набили большой мусорный пакет, чтобы Джейкоб спустил их позже.

Мама подписала последние бумажки касательно моей выписки.

– Ты готова, солнышко?

Я кивнула, сглатывая комок в горле.

– Нервничаешь?

Я снова кивнула, и это было правдой, хотя комок не имел ничего общего со страхом отъезда. Слова прощания были сказаны накануне вечером, я все-таки ждала, что Стрелок придет до того, как я уеду. Я подумывала, не взять ли дело в свои руки, но мне хотелось уважать его желания. Я чувствовала, что должна сдержать обещание.

В дверях появился Джейкоб, взвалил на плечо мою спортивную сумку и большой мешок с мягкими игрушками.

– Мы готовы выдвигаться? – подмигнул он мне.

– Мия? – Мама коснулась моей руки.

Я на мгновение заколебалась, а затем перехватила ее на полпути и крепко взяла за руку.

Палату мы покидали всей семьей – почти всей, поскольку папа не появился.

Я чувствовала, что он так и не приспособился к моему появлению. Может, держал дистанцию, потому что видел то, чего Джейкоб и мама так упорно замечать не желали. Возможно, он видел то, что видела я. Понимал ли он, что я не вписываюсь? Сознавал ли в глубине души, что дочь, утраченная им столько лет назад, потеряна навсегда? Как бы маме ни хотелось, чтобы я была ее Мией, внутри меня всегда будет жить часть Леи. Большая часть.

Персонал больницы выкрикивал «до свиданья», пока мы шли по коридору. Я махала им всем и с несколькими даже обнялась. Обнимашки давались мне все лучше.

Я не удержалась и по пути заглянула в палату к Стрелку, но там было пусто и темно. Я резко перевела взгляд вперед и сосредоточилась на следующем этапе своей жизни, как наставляла доктор Маршалл.

Джейкоб ждал меня у выхода, пока мама забирала машину с парковки. Я ерзала в кресле на колесах, куда меня усадили по настоянию больницы. Дурацкие правила. Я была способна передвигаться самостоятельно. Разве не в этом весь смысл? Я наконец достаточно окрепла, чтобы выйти оттуда.

Джейкоб поставил мешок с мягкими игрушками на землю перед моим креслом и плюхнулся на скамейку рядом со мной.

– Мия, думаю, тебе надо кое-что узнать, прежде чем мы приедем домой, – сказал он, разглядывая свои руки. – Мама с папой хотели подождать, но мне кажется, ты имеешь право знать. Тебя держали в темноте столько, что на всю жизнь хватило бы, – он умолк, собираясь с духом.

Я не знала, к чему он клонит, но, судя по его взгляду, у меня сложилось впечатление, что новость мне не понравится.

– Мия, папа с нами больше не живет. Он уже очень давно с нами не живет.

Его признание было как тычок в живот. Съеденные на завтрак яйца неуютно заворочались в желудке. Я опустила взгляд на свои руки, которые уже искали выход. Они царапали заусенец на большом пальце, стараясь отодрать кожицу.

– Как давно?

Джейкоб видел, как я лихорадочно ковыряю кожу, но не пытался меня остановить.

– Он съехал ровно через год после того, как тебя украли. Сказал, что больше не в силах с этим справляться. Мама была все еще слишком убита твоим исчезновением, чтобы пытаться отговорить его. Думаю, в тот день он окончательно разбил ей сердце. Он урод.

Пальцам удалось отодрать кусочек кожи, и я потянула за него ногтями, пока на коже не выступила капелька крови. Боль была крошечной по сравнению с тем, как саднило сердце. Моя вина. Разумеется, это я была виновата. Я чувствовала, что должна извиниться перед Джейкобом, но слова застревали в груди. Патовая ситуация. Если бы меня не нашли, моя семья все равно была бы разбита. Что утраченная, что найденная, во всем этом по-любому была виновата я.

Моя семья была разрушена.

Я уничтожила ее.

Прежде чем мы успели сказать что-то еще, подъехала мама и весело выскочила из машины. Автомобиль отличался от того, что я ожидала. Я смутно помнила, что у нас была вроде бы синяя или, может, черная машина. А эта была светлее и меньше. Джейкоб открыл багажник, затолкал туда мою сумку и мешок с мягкими игрушками рядом с коробкой, которую спустил ранее.

Я открыла одну из задних дверей и забралась внутрь.

– Пристегнись, – сказала мама, дергая ремень возле моего сиденья. Она подтянула его ко мне, и я вставила пряжку на место. Мозг затопили воспоминания. Десять лет прошло с тех пор, как я каталась в подобном транспортном средстве, но я помнила, что насчет ремней безопасности мама была непреклонна. Незначительное воспоминание, но мне оно казалось очень важным.

Джейкоб забрался на переднее сиденье. Он оглянулся на меня, и я попыталась улыбнуться. Бомба, которую он подбросил мне, еще дымилась, но брат был прав, мне надо было это знать.

Мама медленно выехала из-под навеса над главным входом. Я не удержалась и развернулась на сиденье, чтобы бросить последний взгляд. Ремень врезался мне в бок, но я не замечала. Взгляд мой обшаривал здание, ставшее мне спасительной гаванью. Пока мы разворачивались, мое внимание привлекло движение на его краю, как раз перед тем, как мама вывернула с парковки направо. Я зажала рот ладонью, когда заметила Стрелка, державшего высоко над головой плакат с четко напечатанными двумя словами:

БУДЬ ХРАБРОЙ

Ни больше ни меньше. Это был его способ попрощаться. Я знала, что он меня не видит, но поцеловала собственные пальцы и прижала их к стеклу.

Дорога домой прошла как в тумане, хотя я во все глаза таращилась в окно. От смены пейзажа голова шла кругом. Я не помнила, чтобы раньше вокруг было столько домов и машин. Я мертвой хваткой вцеплялась в сиденье каждый раз, когда к нам приближался чужой автомобиль, так что пальцы белели. Почувствовав первые признаки надвигающейся панической атаки, я похлопала себя по карману. Бутылочка с пилюлями ободряюще брякнула. Я не стала ее доставать – приму, только если совсем станет невмоготу.

Я поняла, что мы приехали, как только мама затормозила во дворе. Знакомые черты дома глубоко врезались мне в сознание. Все, вплоть до белых ставен и красной двери, осталось прежним. Это было поразительно. Я отстегнула ремень и медленно выбралась из машины, нахлынули воспоминания. Я помнила этот дом. Он снился мне десять лет. Здесь жил человек, которого не существовало. Теперь он принадлежал куче воспоминаний. Воспоминаний о том, как я играю на этом самом газоне за мгновение до того, как Джуди вырвет меня из привычной жизни.

– Солнышко, я должна кое-что сказать тебе, прежде чем мы войдем, – позвала мама.

Я попыталась сосредоточиться на ее словах, но видела лишь себя с куклой Дейзи. Улыбающуюся мне Джуди, которая берет меня за руку. Почему я пошла с ней?

– Мам, я ей уже сказал, – перебил Джейкоб, подходя по тропинке с моими сумками в руках.

Я в замешательстве смотрела на них обоих, пытаясь остановить поток картинок из прошлого у себя в голове.

Напряженное выражение застыло у мамы на лице.

– Джейкоб, я же предупреждала, что сама скажу. Она должна была узнать это от меня.

Мой мозг изо всех сил пытался угнаться за этим хаосом. Ощущение было такое, что на меня разом выплеснули миллион галлонов воды. Мне на голову опускалось здание выше больницы, уничтожая меня раз и навсегда. Все вокруг начало вращаться. Нахлынула тьма, и последнее, что я слышала, прежде чем упасть на землю, это мамин голос, в панике выкликающий мое имя.

Очнулась я под тихий звук голосов мамы и Джейкоба. Я открыла глаза, не понимая, где нахожусь. Голубое небо сменилось круто уходящим ввысь гладким белым потолком.

– Ее слишком рано выписали. – Они говорили тихо, но я все же разбирала мамины слова. – Надо отвезти ее обратно в больницу.

– Со мной все в порядке. – Я медленно села и свесила ноги с дивана.

Мама бросилась ко мне и опустилась передо мной на колени. По лицу ее текли слезы.

– Солнышко, прости, что не сказала тебе про папу раньше. Нечестно было скрывать это от тебя. Думаю, нам надо обратно в больницу.

Я вспыхнула от смущения – если бы отец был источником моих проблем. Это бы объясняло мое поведение куда рациональнее. Я могла бы поправить маму, но не могла рисковать рассказать ей правду. Что, если они решат, что это рецидив и мне больше подходит психбольница? Я была недостаточно больна, чтобы вернуться в обычную.

– Думаю, слишком много свалилось. Узнать про папу, снова увидеть дом. Я почувствовала приближение атаки еще в машине. Надо было принять таблетку, как велела доктор Маршалл. Прости, что взволновала тебя, но я не хочу обратно в больницу.

Это была наглая ложь. Я хотела в больницу всеми фибрами души. Это было бы так просто. Я бы снова увидела Стрелка, и жизнь потекла бы по-прежнему. Плакат Стрелка вспыхнул у меня в голове. «БУДЬ ХРАБРОЙ». Простые слова, но сколько в них смысла.

Мама с сомнением разглядывала меня.

– Ты уверена, милая? Мне ужасно жаль, что ты так расстроилась.

Я нацепила дежурную улыбку. Получилось не очень, но на лучшее рассчитывать не приходилось.

– Со мной все хорошо. Точно. – Я поднялась на ноги, чтобы показать ей, что хотя бы стоять могу.

Джейкоб обнял меня за плечи.

– По мне, она прекрасно выглядит, – сказал он, взъерошивая мне волосы. – Пойдем. Я покажу тебе твою комнату.

Он проводил меня к знакомой лестнице. Я могла бы сказать ему, что не надо меня направлять. Я знала каждый дюйм этого дома. Может, Мии и не существовало, но она поддерживала мои воспоминания. Мы с Джейкобом поднялись по лестнице вместе, мама следом. Я не могла удержаться и вела рукой по перилам, пока мы поднимались. Я обожала эти перила. Их роскошное, гладкое дерево сияло под моей ладонью.

Моя комната была второй по счету. Джейкоб остановился перед дверью, предоставляя мне возможность открыть ее. В отличие от остального дома, эта комната оказалась не такой, как я себе представляла. Она ничем не напоминала подростковое убежище, которое я соорудила для Мии, и на ту комнату, что я помнила с детства, тоже не походила. Ее можно было описать одним словом: никакая. Никаких украшений, никаких личных вещей. Кровать почти вдвое больше той, на которой я спала последние десять лет, гнездилась между двумя тумбочками. Напротив кровати стоял длинный комод, а под окном письменный стол ему под стать. Все было очень простым.

Мама вошла в комнату и встала рядом, положив руку мне на плечо.

– Все твои детские вещи упаковали и убрали. Мы можем перебрать их, когда ты будешь готова, но я прикинула, что лучше начать с нуля, если ты по-прежнему не против грандиозного похода по магазинам.

Я избавилась от мысли о «никаковости» своей комнаты. Медленно поворачиваясь кругом, я рассмотрела каждую стену. Белая штукатурка. Впервые в жизни я увидела реальную возможность выразить свои собственные вкусы, каковы бы они ни были.

– Да, пожалуйста.

Джейкоб у нас за спинами откашлялся.

– Что ж, это мне сигнал сматывать удочки. Я вас люблю, но ни в один из маминых эпохальных забегов по магазинам меня на веревке не затянешь. Ты достаточно долго пренебрегала данной обязанностью. Пора платить по счетам.

Я услышала мамин резкий вдох за спиной.

– Джейкоб, – одернула она его.

У меня вырвался смешок. Может, шутка была и бестактная, но она была так уместна. Нормальна.

Джейкоб ахнул, почти точно скопировав маму. Я отреагировала молниеносно. Тело мое неуправляемо затряслось от хохота, да так, что бок заболел.

– Видишь, просто для поднятия настроения, мам. Если эта вечеринка станет еще более торжественной, я начну насвистывать похоронный марш, – сказал Джейкоб, а мама шлепнула его по руке.

Пять часов спустя я начала понимать, почему он улизнул. Шопинг с маменькой был предприятием не для слабонервных. Больше всего это напоминало марафон. Несмотря на это, я не могла припомнить, когда еще так развлекалась. Мысль о том, что все эти покупки для меня, казалась ирреальной. В какой-то момент я было запротестовала, чувствуя, что мама выходит из берегов, но она не повелась.

– Мне надо наверстать десять дней рождений и рождественских праздников. Не думай испортить мне удовольствие, – заявила она, окуная кусочек тортильи в наше блюдо с сальсой. Мы остановились отдохнуть и подкрепиться в уютном мексиканском ресторанчике.

Перекусывать в ресторане было новым опытом для меня. Крохотное, набитое народом заведение гудело от обеденной суеты. Я была слишком занята тем, что глазела по сторонам и подслушивала разговоры за соседними столиками, чтобы поесть как следует. Очередной ежедневный ритуал, который большинство людей принимают как данность, знакомый мне из книг. А теперь, когда я проживала его сама, некогда прочитанные слова и целые абзацы уже не описывали его полностью.

Я как раз допила первую порцию колы, когда наша официантка инстинктивно вернулась с новым, наполненным до краев стаканом. Прежний исчез мгновенно, словно не имел никакого значения. После использования одних и тех же тарелок день за днем, год за годом это несколько нервировало, хотя я не могла это продемонстрировать.

Я вновь обратила внимание на наш столик и обнаружила, что мама с обожанием смотрит на меня. Я уже научилась распознавать этот затуманенный взгляд. Прежде чем заговорить, она отпила глоток из своего стакана.

– Я мечтала об этом моменте последние десять лет. Я ужасно скучала по тебе, Мия. Мне так жаль, что ты столько упустила в жизни. У меня сердце разрывается при мысли, что меня не было рядом, чтобы утешить тебя, когда ты больше всего во мне нуждалась.

Я опустила глаза, проводя пальцем по бороздкам на деревянном столе.

– Я думала, вы больше меня не любите. Джуди говорила мне, что вы отдали меня, потому что я была больна.

Она всхлипнула и накрыла мою ладонь своей.

– Солнышко, больна была только она. Мне жаль, что она заставила тебя поверить в это. Убила бы ее за то, что она с тобой сделала.

Я резко вскинула голову, ужаснувшись самой мысли. Конечно, мама не всерьез. Я закусила щеку изнутри, пока не почувствовала вкус крови. Это успокаивало.

Мама неверно истолковала мою реакцию и крепко стиснула мою руку.

– Прости, милая. Я знаю, ты не любишь говорить о ней. Я просто хочу, чтобы ты знала: это чудовище заплатит за то, что сотворила с тобой.

Чудовище? Я помотала головой. Джуди не была чудовищем. Чудовище таилось у нее внутри. Джуди не виновата, что я своим поведением раз за разом будила это чудовище. Я открыла рот, чтобы защитить ее, но резко закрыла его. Я не хотела, чтобы мама знала о моих плохих поступках. Я была не готова к тому, чтобы она смотрела на меня с отвращением и ненавистью, как Джуди. На сей раз я решительно настроилась быть хорошей дочерью. Сыграть роль моей Мии. Я могла быть идеальной.

После обеда мама, в качестве последнего сюрприза, затащила меня в книжный магазин и настояла, чтобы я выбрала все, что захочу. Я застыла посреди зала в полном восторге. За свою жизнь я прочла сотни книг, но это число казалось мизерным по сравнению с ассортиментом магазина, который насчитывал миллионы заголовков. Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать отдел с интересными книгами, и еще больше, чтобы что-то выбрать. По правде говоря, мне хотелось всего, на что падал глаз, но я ограничила себя всего несколькими наименованиями, пока, по маминому настоянию, моя стопка не достигла двадцати книг. Около часа я провела в раздумьях над своей стопкой, то добавляя пару-тройку томов, то откладывая их снова, когда натыкалась на очередную книгу, которую, как мне казалось, хотела больше. Мама терпеливо сидела, ни разу не поторопив меня с выбором. Наконец я ухитрилась ужать свою стопку до тех книг, которые мне понравились. Мама последовала за мной на кассу, но только когда она плюхнула на стойку свою собственную стопку, я заметила, что она сгребла все книги, к которым я проявила интерес, но отбросила, чтобы удержаться в рамках разумного. Я снова попыталась возразить, но она лишь улыбнулась, протягивая кассиру истертую кредитную карточку.

25

Чтобы занести в дом мои новые вещи, потребовалось шесть заходов. От продолжения шопинга маму остановило лишь ограниченное место в машине. И это при том, что некоторые вещи мы покупали с доставкой, вроде подходящих книжных полок и огромного кресла, в котором будет идеально читать. Две сумки в машине были набиты новехонькими книгами, которые вскоре заполнят мои полки.

Затаскивая самые тяжелые покупки ко мне в комнату, Джейкоб пыхтел.

– Ребята, вы в магазине хоть что-нибудь оставили? – поддразнил он, опуская пакеты на мой комод.

Я робко улыбнулась.

– Я пыталась сказать нет, но…

Джейкоб вскинул руки, перебивая меня:

– Поверь, я понимаю. Если помнишь, я тебя предупреждал. В свое время я ненавидел поход по магазинам перед началом учебного года. Она таскала меня из одного универмага в другой и заставляла примерять сотни рубашек и джинсов, но на деле выбирала одну пару, а потом тащила в следующий магазин, чтобы начать все сначала. – Он плюхнулся в изножье моей кровати и покачал головой. – И это я еще не упомянул об ужасах покупки обуви. – И театрально содрогнулся для должного эффекта.

Я посмеялась над его описанием, но, по правде говоря, покупать обувь мне понравилось почти так же, как покупать книги. Пара туфель, которую мама принесла в больницу, были первой в жизни обувью, отличной от тапочек. Поскольку я никогда не покидала своего подвала, Джуди не покупала мне ничего другого. Я случайно сболтнула об этом маме, которая восприняла эту информацию как вызов. Теперь у меня было восемь пар туфель. Когда я буду успевать их носить, маму не волновало. Она заверила меня, что большой выбор обуви очень важен.

– Пойдем, затащим остальные сумки, а по-позже, думаю, я познакомлю тебя кое с кем из моих друзей, если ты не очень устала, – сказал Джейкоб, поднимая меня с кровати.

Я уставилась на него, разинув рот.

– Ты хочешь, чтобы я познакомилась с твоими друзьями сегодня?

– Конечно. Уроки у тебя начинаются в понедельник, вот мы с мамой и подумали, что тебе проще будет познакомиться с несколькими людьми заранее. Не волнуйся, они все классные. Просто хотят познакомиться с тобой. Я все время буду рядом.

Я нервно ломала руки. Неохотно согласилась, хотя всерьез опасалась, не опозорю ли я Джейкоба перед его друзьями.

Он взъерошил мне волосы.

– Доверься мне. Я заполучил тебя назад.

Его слова много значили, но я все равно нервничала по поводу начала занятий в понедельник. Имело смысл познакомиться хоть с кем-то заранее, так будет легче. Я ужасно боялась, что никому не понравлюсь.

О своих опасениях мне удалось позабыть, когда мы с мамой принялись обставлять мою комнату. Она позволила мне быть главной во всем, повторяя, что это, в конце концов, моя комната. Мы развесили часть новой одежды в шкаф и аккуратно сложили остальную, прежде чем убрать в комод. Книги разместились стопками на комоде до приезда полок, но я уже разложила их в том порядке, в котором хотела прочесть.

Мама помогла мне застелить кровать новым темно-лиловым стеганым покрывалом с оборками, простынями и наволочками в тон. Я выбрала их из-за мягкости. На тумбочках поселились лампы такого же цвета, а в изголовье для полноты картины мы добавили декоративные подушки светлых оттенков лилового. Отступили на шаг, любуясь своей работой. Несколько мелких штрихов – и комната преобразилась.

Изначально, когда мама настаивала на покупке полудюжины декоративных подушек для украшения кровати, я уперлась. Так же как и с туфлями, мне казалось, что она слишком расточительна. Односпальная кровать, на которой я отдыхала последние десять лет, могла похвастаться одной-единственной тонкой подушкой в белой наволочке, от которой всегда резко пахло отбеливателем. Джуди неизменно стирала мою постель раз в неделю.

Когда все было на своих местах, мама вышла из комнаты. Она заявила, что ей отчаянно необходимо расслабиться в ванне, но у меня создалось впечатление, что она предоставила мне немного времени, чтобы свыкнуться с новым окружением. Я не понимала, насколько нуждаюсь в уединении, пока не осталась одна. Плюхнувшись на свою кровать, я провела руками по мягкому покрывалу. Это казалось нереальным. Меньше месяца назад я была прикована к своей кровати, уверенная в близости смерти. А теперь я здесь. Может, это сон? Я вонзила ногти в ладонь, гадая, не проснусь ли от внезапного звука шагов Джуди на лестнице.

Когда это не сработало, я обшарила взглядом комнату, выискивая что-нибудь еще, на чем можно было бы испытать мою теорию. Взгляд задержался на лежавших на тумбочке ножницах. Ими мы срезали ярлыки со всего моего добра. Перегнувшись через всю кровать, я схватила ножницы и запустила кончик в ладонь. Металл вошел в мякоть со сладостной болью. Хорошо-о. Ножницы были слишком тупыми, чтобы пошла кровь. Раскрыв их, я провела острым краем по ладони, сильно надавливая, пока не появилась красная полоска. Тонкий кровавый след я растерла большим пальцем. Вновь откинувшись на гору подушек, я улыбнулась, приняв реальность. Я думала, этот ритуал меня несколько успокоит, но, по правде говоря, в животе все равно сидел комок ужаса, тоски по привычной жизни, которую я утратила.

Я взяла с тумбочки свой новый мобильник. Понятия не имела, как обращаться с сотнями различных штук, которые он, теоретически, умел. Я пыталась уговорить маму вернуть телефон, когда она явилась с ним в больницу, но она была непреклонна: у меня должно быть средство связи.

– Мне надо знать, что с тобой все хорошо, – умоляла она.

Затем, познакомившись со Стрелком, я порадовалась наличию телефона, потому что перед моей выпиской мы хотя бы обменялись номерами.

Научилась я ценить и еще одну вещь – бесконечное количество музыки в своем распоряжении. Я воткнула наушники и щелкнула на одну из любимых песен Стрелка. В ушах запульсировала музыка, и на меня снизошел покой. Мой друг был почти рядом.

Я покинула больницу всего день назад, но уже соскучилась по нему. Я чувствовала себя несколько навязчивой, но не устояла и написала ему простое сообщение. Палец на минуту завис над кнопкой «отправить» – и я резко стерла текст. Он сказал, что позвонит мне.

Внимание привлекло бряканье кастрюль и мисок на кухне, поэтому я направилась вниз, где мама заарканила меня в помощницы. Готовить ужин вместе мне тоже доводилось впервые. Стрелок гордился бы. Сначала мне было неловко от того, как мама сновала по кухне. Я замерла у разделочного стола, не понимая, что должна делать. Должно быть, мама почувствовала мое замешательство. Она сбавила обороты, провела экскурсию по кухне, а затем отправила к разделочному столу нарезать салат.

Чтобы показать мне, как резать овощи, потребовалось несколько минут, но я быстро уловила суть. Мама суетилась на кухне со спагетти и тефтелями, одновременно поддерживая непрестанный разговор. Она задавала мне вопросы, на которые я могла ответить, избегая зоны дискомфорта. Я не торопилась, придерживаясь нейтральных ответов.

Джейкоб болтался по кухне, пробуя все блюда на вкус. Когда мама отчитала его за очередную стянутую тефтельку, я рассмеялась. У себя в подвале я упустила этот вариант общения. Это и значило быть семьей. Это было так идеально, что у меня по-настоящему заболело в груди. Как я могла чувствовать себя здесь неуютно? Все будет хорошо. Единственно, кого не хватало, это папы. Я хотела спросить о нем, получить какое-то представление о том, почему он ушел, но это испортило бы момент. К этому вопросу можно вернуться после. А сейчас у меня было все, о чем я когда-либо мечтала.

– Джейкоб, отнеси тарелки на стол, а если по дороге возьмешь еще тефтельку, я тебя выдеру, – пригрозила мама, размахивая деревянной ложкой.

По лицу моему расползалась улыбка, пока я не заметила ужас в маминых глазах. Все мельтешение на кухне, казалось, прекратилось. Джейкоб вдруг так увлекся разглядыванием пола, что не смотрел в глаза, а мама вела себя так, словно совершила преступление. Поначалу я не поняла, что пропустила, но затем почувствовала, как вверх по шее ползет волна тепла, подбираясь к щекам. Она окутывала мою кожу, словно дополнительный слой одежды. Настроение в помещении мгновенно сделалось мрачным. Я с трудом сглотнула, мне хотелось сказать им, что все нормально. Я не стеклянная. Я не разобьюсь от их слов. Полагаю, я не доказала, что я сильнее, чем им казалось.

Это моя вина. Всегда все сводилось ко мне и к тому, что со мной случилось. Я начала думать, что мы никогда не сумеем это преодолеть. На кратчайший миг я так остро затосковала по своему подвалу, что едва могла дышать. Там жизнь была проще, более структурированная. По крайней мере, там я разочаровывала только Джуди. Здесь я разочаровывала маму и Джейкоба. Эта мысль терзала меня. Я не хотела их разочаровывать.

Ужин прошел тихо. Джейкоб несколько раз пытался вернуть прежнюю легкость, но комнату окутывала зловещая атмосфера. Мама не поднимала глаз от тарелки и ковыряла еду. В животе у меня поселился камень. Мне следовало извиниться.

Закончив наконец бессмысленный спектакль с ужином, мы с Джейкобом начали убирать тарелки, но мама выгнала нас из-за стола.

– Вы, двое, идите развлекайтесь. – Она коротко обняла Джейкоба и повернулась ко мне с распростертыми объятиями. Я не хотела шарахаться. Правда не хотела. Я знала, что она не ударит меня, но рефлекторно подскочила. Я видела, какой болью наполнились ее глаза.

– Береги себя, – выдавила она.

Я подалась вперед, чтобы позволить ей обнять меня, но вышло неуклюже. Я ухитрилась остаться в ее глазах хрупкой, как стекло.

Забираясь в машину, мы с Джейкобом молчали. Одним движением он включил радио и выехал задним ходом со двора.

– Ну, неловко вышло, – хихикнул он.

Я слишком увлеченно грызла заусенец, чтобы ответить.

– Ты же понимаешь, что ни в чем не виновата, правда? Мы… ну, точнее, мама… ей трудно привыкнуть. Она не хочет сделать тебе ни на йоту больнее, чем уже сделали. Не всегда будет так неловко. – Он похлопал меня по колену. – И прекрати грызть себе палец. Сейчас повеселимся.

Я пристыженно вытащила палец изо рта и засунула руку под бедро, дабы противостоять искушению.

– Я не сломаюсь, – пробормотала я.

– Знаю. Будь ты хрупкой, тебя бы здесь не было. Я видел фотографии.

Я побелела, вспомнив унизительный опыт, когда тебя фотографируют перед полной комнатой народу. После продолжительного разговора с детективом Ньютоном в больнице приехала женщина-полицейский с добрым лицом и мягкими манерами и заявила, что ей надо задокументировать мои травмы. Мама оставалась рядом, стоически наблюдая, как медсестра помогала поднимать мою одежду, обнажая десятилетия ушибов, синяков и шрамов. Мы с мамой никогда не говорили о моих травмах с того дня. От сознания того, что Джейкоб видел фотографии, спагетти болезненно заворочались у меня в желудке. Эти картинки навсегда останутся свидетельством моих плохих поступков.

Я не могла на него смотреть. Как я ни сопротивлялась, рука отказывалась оставаться под бедром. К тому времени как Джейкоб затормозил перед незнакомым двухэтажным кирпичным домом, я прогрызла большой палец до крови.

– Готова? – спросил он.

Я пожала плечами.

Понятия не имела, готова ли я. Я вообще не была уверена, что понимаю фразу «быть готовой». Сомнений не вызывало одно: сильно хуже, чем катастрофический семейный ужин или поездка сюда, быть не может.

Как же я ошибалась.

Джейкоб непринужденно вошел, даже не постучавшись, и повел меня на задний двор, откуда до меня доносился ровный гул голосов. Чем ближе мы подходили, тем громче он становился. Шум успокаивал. Я надеялась, может, никто не заметит нашего появления. Приятная мысль, но я не могла ошибаться сильнее. Стоило нам шагнуть в патио, как гул голосов мгновенно смолк, словно его выключили. Двор по площади был не меньше самого дома, с бассейном и площадкой для трапезы на свежем воздухе. Уже стемнело, поэтому наружное освещение по периметру было включено. Тридцать с лишним пар глаз повернулись в нашу сторону, причем все уставились на меня. Я метнула на Джейкоба панический взгляд и спряталась у него за плечом.

– Ребята, это моя сестра, Мия. Уверен, кое-кто из вас ее помнит, – представил меня Джейкоб.

Он подтолкнул меня в середину кучи незнакомых лиц. Ненавижу, когда меня выставляют напоказ.

Несколько человек осторожно улыбнулись, но большинство таращились на меня с нездоровым любопытством. Такие же взгляды я видела в первые дни в больнице. Я была скорее историей, нежели человеком, завораживающим зрелищем. Затем меня взял под крыло Стрелок. Я бы все отдала, лишь бы он был со мной на этой вечеринке.

– Как насчет выпить? – спросил Джейкоб, увлекая меня к кулеру у края бассейна.

Тут все вернулись к своим разговорам и практически перестали обращать на меня внимание. Я с облегчением выдохнула.

Джейкоб протянул мне ледяную колу.

– Пойдем, я представлю тебя кое-кому из моих друзей.

Я нянчила газировку, благодарная, что мне есть чем занять руки.

– А мы не можем немножко обождать? – спросила я, вскрывая банку.

Лицо Джейкоба мигом сделалось озабоченным.

Я робко улыбнулась, чтобы показать ему, что все хорошо.

Должно быть, улыбка вышла достаточно убедительной, потому что он, поколебавшись, согласился.

– Конечно. Полагаю, все это несколько ошеломляет.

Я кивнула, благодарная за понимание.

Джейкоб наклонился ко мне, нашептывая в ухо имена, чтобы я на расстоянии разобралась, кто есть кто. Я бы в жизни не запомнила их, но оценила его усилия. Наконец группа парней из противоположного угла дворика окликнула его.

– Иди. Со мной все будет хорошо, – сказала я и ободряюще подтолкнула его плечом.

Мне не терпелось остаться наедине с собой.

Брат явно разрывался.

– Серьезно, все хорошо, Джейкоб. Я просто побуду здесь и понаблюдаю за всем.

– Я привел тебя сюда не для того, чтобы бросить. Ты уверена, что не хочешь пойти со мной?

Я помотала головой.

– Я бы предпочла остаться здесь.

– Мия, если тебе неуютно, я могу отвезти тебя домой.

– Нет, все хорошо, – соврала я, пытаясь успокоить его.

Я видела, что он по-прежнему сомневается, поэтому еще раз подтолкнула его к друзьям.

– Ладно, – неохотно согласился он. – Вернусь через несколько минут.

Я кивнула и отпила колы. Когда Джейкоб отошел, я потихоньку направилась с нашего места посреди двора в сторону теней по другую сторону от маленькой раздевалки. Под покровом темноты я мгновенно почувствовала облегчение. Наблюдать за всеми будет гораздо проще, если не беспокоиться о том, видят ли они меня.

Прошло несколько минут, а Джейкоб не вернулся, как обещал, но я не винила его. Со своего наблюдательного пункта я видела, как он смеется и оживленно беседует с группой из пяти парней. Я не слышала, о чем они говорят, но завидовала их легкости.

Спустя еще несколько минут я по-прежнему стояла в тени, и у меня кончилась кола. Я вертела в руках пустую банку, жалея, что мне не хватает храбрости сходить за другой. Возле стены, примыкающей к той, где стояла я, остановились две девушки. Они начали беседу, не зная о том, что я нахожусь поблизости. Они говорили так уверенно и высокомерно. Я почувствовала себя слегка униженной, поэтому отступила глубже в тень, чтобы полностью скрыться. Обе девушки были одеты почти одинаково – длинные яркие платья без бретелей, спадавшие складками до лодыжек. Светлые блестящие волосы, с яркими лиловыми прядками на висках. Я гадала, не специально ли они оделись одинаково. Возможно, они родственницы. Это навело меня на мысль о Мие. Будь она настоящей, мы бы тоже одевались одинаково.

Я подумывала, не выступить ли вперед и присоединиться к их разговору. В конце концов, Джейкоб для того и привез меня на вечеринку, чтобы познакомиться с людьми до понедельника.

Я сделала полшага вперед и остановилась, уловив их приглушенную беседу.

– Я слышала, она была типа привязана к кровати, вся в собственном дерьме, – говорила одна из них.

– Буэ. Перебор, Патрисия. Папа говорит, женщина, которая ее украла, реально чокнутая. Неужто кто-то и правда думает, что, пройдя через подобное, Мия когда-нибудь станет нормальной? Я удивляюсь, что она вообще способна появляться на людях, а?

Я прилипла к стене, не в состоянии ни отступить, ни выйти к ним. Я стояла и слушала разговор о себе, наверняка повторявшийся во всех компаниях на этой вечеринке. В глубине души я этого ожидала.

– Правда. Ты видела ее, когда они вошли? У нее был такой вид, словно вот-вот разревется. Она явно уже одной ногой в дурке. Я ей ужасно сочувствую, – сказала Патрисия.

Вторая девушка согласно закивала.

– Я даже не знаю, как она в школу пойдет. Мне было бы так стыдно. Я однажды видела этот фильм, где маленькая девочка типа вынужденно выросла в лесу, а когда ее наконец нашли, она не могла даже себя обслужить и вообще была как дикое животное.

– Паршиво. Я даже не знаю, что ей сказать. В смысле, надо ли нам типа поздравить ее с избавлением или как?

Обе похихикали над этой идеей.

– Не спрашивай меня. Сказать тебе по правде, я не уверена, честно ли это по отношению к нам. В смысле, должны ли мы подвергаться такому типу безумия?

Больше я выносить не могла. Заставив ноги шевелиться, я прошмыгнула вдоль стены. Я не хотела подвергать их своему «типу безумия» ни секунды дольше. Я так настойчиво стремилась увеличить расстояние между нами, что не обращала внимания, куда ставлю ноги. Земля под правой ногой исчезла, и я потеряла равновесие.

Я свалилась боком в бассейн. Вода сомкнулась у меня над головой, а я думала только о том, что понятия не имею, как плавать. Вода тянула меня за одежду, увлекая прочь от поверхности на дно бассейна. С минуту я разгребала воду руками, но безрезультатно. Весь шум вечеринки испарился, замещенный благословенной тишиной. Я слышала стук собственного сердца. Ничто не достанет меня под водой. Там не было ни осуждающих взглядов, ни ошибочного снисхождения, но самое лучшее – я никого не разочаровывала. Я не хотела всплывать вообще. Я перестала бороться и позволила воде опустить меня на дно бассейна, где я нашла темноту, которой так жаждала. Она была рада меня видеть.

26

Пара сильных рук словно стальными обручами обхватили меня за талию и поволокли прочь от тьмы. Мне хотелось брыкаться, чтобы они оставили меня в покое. Однако хватка их была безжалостна, они тянули меня к свету, прочь из моего убежища. Моя голова пробила поверхность, а Джейкоб уже брел ко мне по грудь в воде и подхватил меня из рук того, кто меня спас.

– Мия, ты в порядке? – в панике повторял Джейкоб, подтягивая мое тело к краю бассейна.

Мой спаситель следовал за нами, подталкивая меня к лесенке.

– Ты же могла утонуть. Почему ты оказалась так близко к бассейну? – спросил он, тяжело дыша.

Я была слишком измучена, чтобы ответить, и уже скучала по тишине на дне бассейна. Мои ноги царапали ступеньки, и я попыталась принять вертикальное положение. Мне потребовалось несколько попыток. Конечности словно налились цементом, и я сообразила, что это из-за мокрых джинсов.

– Все в порядке, – отозвалась я, не поднимая глаз.

Я слышала, как все давятся смехом, и не хотела смотреть на это. Я уже доказала, что я псих.

Как только мои ноги коснулись бортика, на плечи мне набросили полотенце. Я даже не сознавала, что стучу зубами, пока Джейкоб не подоткнул мне полотенце под подбородок.

– Чувак, я у тебя в неоплатном долгу, – сказал Джейкоб, вскинув кулак в сторону парня, промокшего не меньше моего.

Они стукнулись костяшками пальцев.

– Ерунда. Три лета спасателем на пляже. Ты в порядке, Мия?

– Все хорошо, – неубедительно ответила я, клацая зубами.

Джейкоб накрыл меня еще одним полотенцем.

– Отвезу-ка я тебя домой. Если ты заболеешь, мама мне оторвет мою тупую башку.

Он повел меня к двери, бросив очередное спасибо моему спасителю. Пока мы шли, я старательно отводила взгляд. Пусть продолжают веселиться и говорить про меня что хотят – когда я уйду. С глаз долой – из сердца вон.

– Точно все в порядке? – спросил Джейкоб, врубая в машине печку, хотя снаружи было довольно тепло. Зубы у меня все еще стучали.

– Да. Прости, что испортила тебе вечеринку.

Джейкоб искоса глянул на меня.

– Ничего ты не испортила. Я свинья, что оставил тебя одну. Обещал же маме, что позабочусь о тебе. – Он в сердцах стукнул по рулю.

Я была несколько не в том положении, чтобы возражать. Мне не хотелось показаться хрупкой, но трудно постоять за себя, когда тебя против воли вытащили из бассейна. Усталая, словно после бесконечного дня, я прислонилась головой к окну. Уличные фонари разбивали темноту, пролетая мимо окна. Веки у меня отяжелели, казалось, я вот-вот засну.

Мама сидела в гостиной и вязала крючком, когда через десять минут мы с Джейкобом ввалились в дом. Удивление на ее лице по поводу нашего раннего появления сменилось озабоченностью, когда она увидела, что с меня на паркет течет вода.

– Мия, что случилось? – вскочила она.

Вопрос предназначался мне, но смотрела она на Джейкоба, требуя ответа.

– Я у-уп-пала в бассейн, – ответила я, стараясь не стучать зубами.

– Ей бы в горячий душ. Она так дрожит с тех пор, как вылезла из воды, – сказал Джейкоб.

Он тоже был мокрым, но, похоже, его это не смущало.

Мама цокнула языком.

– Тебе тоже. Она может принять ванну у меня, а ты залезешь в душ у себя. После этого я хочу услышать объяснения.

Джейкоб кивнул и пошел к себе, оставляя мокрые следы. Мама доставила меня к себе в ванную. Она суетилась вокруг, вывернув воду на полную, чтобы заполнить большую овальную ванну. В подвале у меня был только душ за занавеской. Да Джуди и не позволила бы мне воспользоваться ванной. Она считала, что это негигиенично. Как бы она взбесилась, увидев меня сейчас. Поглядывая на душевую кабину по другую сторону от ванны, я прикидывала, не следует ли мне все же настоять на душе.

Маме моя дилемма была, разумеется, невдомек. Я наблюдала, как она выбрала бутылочку с ароматизированным мылом и щедро плеснула из нее в ванну. На поверхности запрыгали крупные пузырьки пены, скрывая под собой воду. Только когда пена уже едва не вылезала за края ванны, она выключила воду.

– Я принесу тебе сухую одежду, пока ты залезаешь, – сказала она, улыбнулась мне и вышла из ванной. Она закрыла дверь, оставив меня наедине с моими демонами. Я снова оглянулась на душевую кабинку, даже шагнула к ней, но потом передумала. Тряхнув головой, дабы очистить мысли, я сняла с себя мокрую одежду и шагнула к глубокой ванне. Горячая вода захлестнула мне колени. Я опустилась вниз, позволив ей окутать меня, словно коконом. Вода едва не перелилась через край. Пузырьки пены щекотали мне нос, отчего я улыбнулась впервые за тот вечер.

Я откинулась назад и закрыла глаза, сражаясь с искушением опустить лицо под воду, но отчасти волнуясь, что не смогу вынырнуть обратно. Мысль о случившемся в бассейне не отпускала меня. Страшно было думать о том, как легко было остаться под водой, сдаться. Эту часть себя признавать не хотелось. Столько раз в прошлом – до побега – я могла сдаться. Я всегда так настойчиво стремилась выжить, пережить еще один день, чтобы получить нечто большее. Сознание обманывало меня, заставляя верить, что все станет лучше, если я когда-нибудь выберусь из своей комнаты. Теперь я поняла, что сознание мне лгало.

Мои размышления прервал негромкий стук в дверь.

Я села, убедившись, что пена закрывает меня полностью.

Мама толкнула дверь и вошла.

– Я принесла твою пижаму, – сказала она, складывая одежду на скамейку под окном. – Вода достаточно теплая?

Я кивнула.

– Идеальная. Спасибо, что позволила воспользоваться твоей ванной.

– Солнышко, что мое – то твое. В любой момент, когда тебе захочется принять ванну или избежать свинюшника Джейкоба, она твоя. Итак, помимо незадачи с бассейном, как прошла вечеринка?

Избегая встречного взгляда, я проткнула пальцем пузырек пены.

– Хорошо.

Я не видела смысла рассказывать ей о подслушанном. Она бы только посоветовала мне не слушать или еще что-нибудь столь же эффективное. Факт в том, что она ничего не могла поделать, дабы изменить всеобщее мнение обо мне.

– Вот и славно. Надеюсь, школа в понедельник будет чуть полегче. Я понимаю, надо будет приспосабливаться, но там с нетерпением ждут тебя.

Я кивнула, поскольку знала, что именно этого от меня и ждут. Внутри все вопило. Уж что-что, а сегодняшний вечер доказал, насколько я не приспособлена к взаимодействию с обычным обществом, не говоря уже о сверстниках. Школа станет моим личным адом. Я жалела, что не осталась на дне бассейна.

Воскресенье прошло в смеси ужаса и тошноты. Меня весь день подмывало попросить маму позволить мне остаться дома. Рассказать ей, что именно произошло на вечеринке, я была не готова. Но вместо того чтобы умолять маму, я нарушила клятву и написала сообщение Стрелку.

«Не могу», – медленно тыкала я в кнопки. На то, чтобы напечатать короткое сообщение, ушло больше времени, чем следовало бы, и бессчетное количество ошибок. Странно было печатать на стеклянном экране, и моим пальцам это не нравилось.

«Чего не можешь?» – Ответ пришел мгновенно, отчего узел в животе несколько ослаб.

«Школу. Я не готова».

«Можешь, Мия. Ты сильнее, чем думаешь».

«Я скучаю по тебе».

«Нет, не скучаешь. Это место – отстой. Хотя я тоже по тебе скучаю. Съешь «ризку». Это тебя развеселит».

От его слов я рассмеялась.

Несмотря на мои опасения, переписка со Стрелком помогла, хотя понедельник все равно наступил задолго до того, как я была готова.

Джейкоб уже уехал, когда мы с мамой вышли из дома.

– Нервничаешь? – спросила она.

Ну и вопрос. Интересно, а зеленоватый цвет лица ни о чем не говорит? Кивнув, я бросила притворяться, что готова к этому испытанию. У меня имелись более веские причины для беспокойства, например удержание завтрака в животе.

– Все будет хорошо, солнышко. – Мама остановилась на красном и похлопала меня по коленке. – Оглянуться не успеешь, как обзаведешься кучей друзей, и мне придется умолять тебя посидеть дома со своей старой матерью.

Я кивнула, глядя в окно. Я не верила ей, но если ей от этого хоть сколько-то спокойней, я готова была притворяться бесконечно.

Не знаю, чего я ожидала, пока мама сворачивала на школьную парковку.

– Готова? – спросила она, останавливаясь в зоне для посетителей. Я с облегчением увидела, что школа хотя бы выглядит так же, как те, о которых я читала и смотрела по телевизору. Маленькое, но утешение.

– Идем, – сказала я, внутренне крякнув от страха.

Она снова похлопала меня по руке и открыла свою дверцу.

– Все будет отлично.

Она могла повторять эти слова сколько угодно, но правдой они от этого не стали бы. Я выбралась из машины, вскинула новенький рюкзак на плечо и опасливо уставилась на здание впереди. Доктор Маршалл сказала бы, что это важный шаг в обретении себя. Стрелок сделал бы его выносимым. Проблема заключалась в том, что ни того, ни другого со мной не было.

Мама повела меня к зданию и открыла дверь в ярко освещенный, бурлящий утренней суетой вестибюль. Ученики стояли кучками возле стола дежурного, выкрикивая свои требования. Большинство, похоже, расстраивались по поводу опозданий или проблем с учителями. Их заботы были мне незнакомы, но я порадовалась, что они все слишком заняты своими бедами, чтобы даже взглянуть на меня.

Мама расписалась на планшете. Женщина за столом велела нам посидеть, пока миссис Ньюман, мой куратор, не сможет нас принять. Затаившись, я почувствовала себя еще незаметнее, наблюдая за передвижениями учеников вокруг. Большинство из них, как группа девочек, сбившихся в кучку слева от нас, использовали вестибюль как место встречи. Их громкая болтовня периодически прерывалась еще более громкими взвизгами. Их не раз просили быть потише, но по их смешкам было видно, что они не воспринимают замечания всерьез. Наконец в здании громко прозвенел звонок, кучка рассыпалась, и каждая из девочек направилась в свою сторону. Вестибюль быстро опустел, за вычетом очереди учеников, еще ожидавших поправок в своем расписании.

Из кабинета позади стойки дежурного вышла невысокая женщина с широкой улыбкой и блестящими глазами.

– Миссис Клейн, Мия? Привет, я мисс Ньюман. – Она протянула мне руку для рукопожатия. – Миссис Клейн, приятно снова видеть вас. – Искренность в ее голосе приятно удивила. – Почему бы вам не пройти в мой кабинет, чтобы мы могли немного поболтать, прежде чем я выпущу Мию в джунгли? – Она улыбнулась и подмигнула, дав мне понять, что шутит. Я улыбнулась в ответ, хотя от ее слов живот скрутило еще сильнее.

Кабинет мисс Ньюман был ей под стать. Яркий и веселый, весь в разноцветных брызгах. По стенам были развешаны мотивационные плакаты, а едва ли не на каждой доступной поверхности красовались глиняные зверюшки с дурацкими физиономиями. Кабинет выглядел слишком вдохновляющим, но мне понравилось.

– Я распечатала твое расписание, Мия, и просмотрела результаты твоих немногочисленных контрольных. Случай у тебя необычный, поскольку прежде ты никакую школу не посещала. Несмотря на это, мы были приятно удивлены твоими баллами. Они показывают, что ты подготовлена лучше типичного старшеклассника. Однако мы решили, что пребывание в обществе других учеников твоего возраста облегчит переходный период, поэтому поместили тебя в класс помладше. – Она кивнула на маму в поисках подтверждения, и та кивнула в ответ. – Судя по твоим оценкам, некоторые занятия покажутся тебе повторением, а мы не хотим, чтобы ты скучала, поэтому, если это станет проблемой, мы пересмотрим решение, хорошо? – Она замолчала, глядя на меня.

Я не понимала, чего она ждет. Я поняла ее слова, но если у меня и был выбор, то я его не видела. Они понятия не имели, куда меня приткнуть. Вот в чем заключалась проблема. Девушки на вечеринке были правы.

– Хорошо, – ответила я, предоставив им желаемый ответ.

Это явно сработало, потому что она просияла.

– Отлично. Хочу, чтобы ты знала: я исповедую политику открытых дверей. Я здесь, чтобы помочь тебе сделать переход легче, насколько это в моих силах. Мы все хотим, чтобы у тебя все получилось в Дьюи Хай. У тебя есть какие-нибудь вопросы ко мне? – спросила она, протягивая расписание.

Я помотала головой, сдергивая лямку рюкзака. На самом деле у меня имелся примерно миллион вопросов, но я не хотела показаться тупой. Самым насущным было расписание, которое я сжимала в руке.

– Тогда все в порядке, – сказала мисс Ньюман. – Я дам тебе пропуск, чтобы ты отнесла его Клаудии за столом дежурного. Она проследит, чтобы помощник из учеников проводил тебя на первый урок. Добро пожаловать в Дьюи Хай, Мия, – сказала она, протягивая руку.

Мама поднялась, и я сообразила, что это означало конец встречи.

– Спасибо за всю вашу помощь, – сказала мама, пожимая руку мисс Ньюман.

Мое рукопожатие не отличалось таким энтузиазмом.

– Спасибо, – пробормотала я, изучая расписание в попытке в нем разобраться.

– Не за что. Не забывай про политику открытых дверей, Мия, – окликнула она, когда мы выходили из кабинета.

Мы с мамой остановились возле Клаудии, в тот момент болтавшей по телефону.

– Полагаю, мне пора на выход, – сказала мама так же неуверенно, как я себя чувствовала. – Я заберу тебя у входа после уроков, ладно? – Она коротко обняла меня.

Мне пришлось бороться с желанием вцепиться в нее и умолять не покидать меня. Я открыла рот, чтобы спросить, нельзя ли мне подождать еще несколько дней. Ну кому это повредит? Однако я понимала, что несколько дней ничего не изменят. Варианта прятаться у меня не было.

27

Я смотрела, как мама выходит из вестибюля, оставляя меня совсем одну. Сердце колотилось так, что грудь заболела.

– Чем могу помочь? – спросила Клаудия, вешая трубку.

Я с трудом сглотнула, пытаясь заодно проглотить страх.

– Мисс Ньюман велела отдать это вам, – сказала я, дрожащими пальцами протягивая листок бумаги.

Клаудия с минуту разглядывала пропуск. Затем вытащила лист бумаги и заполнила верхний раздел.

– Дашь это каждому из своих учителей, а в конце дня принесешь мне. Вот карта школы и номер твоего шкафчика. Замок придется принести из дома. – Она протянула мне небольшую пачку бумаг и вернулась к своему компьютеру, тут же позабыв о моем существовании.

Я стояла и смотрела на нее, раскрыв рот. Хотела спросить ее про упомянутого мисс Ньюман помощника, но Клаудия уже помогала следующему ученику в очереди. Я попятилась от стола, крепко сжимая в руке пачку бумаг. И что мне теперь делать? При взгляде на карту и расписание меня охватила паника. Я понятия не имела, в какую сторону идти. В меня врезался парень в куртке с вышитым львом на спине. Я открыла рот, чтобы извиниться, но слова не шли на язык.

Пробравшись к двери, я с трудом открыла ее, вывалилась из вестибюля и припала к стене. Воздух вырывался из легких мучительными спазмами. Я крепко зажмурилась и приняла таблетки от доктора Маршалл. Паническая атака подкрадывалась, как лазутчик, я чувствовала это.

– Мия? – окликнул меня чей-то голос, как раз когда пальцы сомкнулись на бутылочке в кармане.

Я резко распахнула глаза, хотя легкие продолжали истязать меня.

– Да, – прошептала я, уставившись на девушку, разглядывавшую меня с любопытством и широкой улыбкой.

– Я Хизер. Мне нужно проводить тебя на твой первый урок, – сказала она, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Пытаясь справиться со сбивчивым дыханием, я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Мия, – вяло ответила я, понимая, что она, очевидно, уже знает, как меня зовут, поскольку обратилась ко мне по имени.

Я ждала неизбежных признаков, когда она узнает меня. Я ожидала, что ее улыбка вот-вот погаснет и она будет в шоке от того, что ее поставили в пару с чокнутой.

Неизбежного так и не произошло. Внутри Хизер оказалась такой же милой, как и снаружи.

– Кто у тебя первым уроком? – спросила она, заглянув в мое расписание.

Руки у меня были влажными от пота, и расписание превратилось в мятую бумажку со слегка размазанным текстом.

– Хм, похоже, мистер Найт, – ответила я, разглаживая листок на колене.

– Мистер Найт? Повезло. Я слышала, он классный, это же университетская программа. У тебя, должно быть, мозги как у Эйнштейна. Я пыталась попасть туда в прошлом семестре, но меня не взяли. Великая неудачница, а? – Она сложила пальцы буквой Н у себя на лбу. – А ты раньше занималась по университетской программе?

Я молча таращилась на нее. От ее скорострельных вопросов у меня закружилась голова.

Заметив выражение моего лица, она хихикнула.

– Прости. Знаю, что тараторю. Папа говорит, будь у меня мозги такие же шустрые, как язык, я бы без проблем попала к мистеру Найту. Так ты только что переехала сюда? – спросила она, меняя тему.

– Э-э, не совсем.

Я понятия не имела, как отвечать на ее вопрос. Я-то полагала, что все по умолчанию знают все обо мне и будут слишком заняты тем, чтобы глазеть на меня или шарахаться прочь.

– Ну правда, где ты ходила в школу в прошлом году? Пожалуйста, только не говори, что ты «Орел». Они все придурки.

И снова она лишила меня дара речи. Я не совсем понимала, что она имела в виду под «орлами», но называть птицу придурком как-то бессмысленно. Я перебирала ее вопросы, пытаясь выбрать самый простой для ответа. Но вместо этого остановилась на том, который быстрее всего привел бы ее из точки А в точку Б.

– Я сестра Джейкоба Клейна, если знаешь такого.

Любому другому ее реакция показалась бы комичной – рот сложился в большое О, а потом резко захлопнулся. Я вскинула голову в ожидании начала судного дня.

Вопреки моим ожиданиям Хизер проявила скорее восхищение, нежели болезненное любопытство.

– Ого. Ты типа знаменитость. Просто не верится, что я так опростоволосилась. Тебя во всех новостях показывали, чуть не каждый день. Черт, да ведь даже специальное объявление тут в школе было, когда тебя нашли. Обычно я не такая растяпа. – Ее слова снова посыпались на меня набором букв, но на сей раз мне не составило труда выстроить их в нужном порядке.

Я позволила себе маленький вдох облегчения. Если Хизер и было противно находиться рядом со мной, то она отменно это скрывала.

– Ничего, – сказала я. – В новостях фотография неудачная была.

Кто-то снял меня тайком, проникнув в палату и нащелкав снимков прежде, чем мама сумела выпинать его вон. Волосы у меня прилипли к голове ото сна, а лицо выглядело белым, как простыня. Получилось, мягко говоря, не очень. Однако именно эту фотографию несколько новостных каналов использовали в своих рассказах обо мне.

– Уверена, тебя тошнит от расспросов, – сказала Хизер, когда мы двинулись прочь от вестибюля.

Я пожала плечами.

– Типа того. Меня больше волнует, что все говорят у меня за спиной, – призналась я.

– Я тебя умоляю, любой, у кого есть хоть пол-извилины, считает тебя самым храбрым человеком на свете. А любой, кто говорит иначе, вероятно, совсем безмозглый.

Я улыбнулась. Может, все сложится не так плохо, как я ожидала. Возможно, в школе и впрямь есть люди, которые станут общаться со мной как с нормальным человеком. Думаю, называть меня храброй было слишком, но мне также не хотелось, чтобы кто-то считал меня первым кандидатом на смирительную рубашку.

– Уверена, ты в полной панике. Да, Дьюи Хай порой такая помойка с компашками и разборками, но ты привыкнешь. Боишься, да? Я бы точно тряслась.

Я невольно рассмеялась.

«Трясешься» – точнее не скажешь.

– Трясусь немножко, – признала я, несколько замявшись. – Я ведь даже не понимаю, как во всем этом разобраться, – продолжала я, помахивая своим расписанием, которое по-прежнему было для меня абракадаброй.

– Расписание? Это просто, – сказала она, останавливаясь посреди коридора. – Дай глянуть. – Она протянула руку за моим мокрым от пота, мятым расписанием. – Так, это твои уроки, – сказала она, указывая на первую колонку. – Это номер кабинета, а это обеденный перерыв. Слушай, можешь поесть со мной и моими друзьями, если хочешь, – возбужденно предложила она.

Радостные мысли заплясали у меня в голове от ее приглашения. Обед был препятствием, о котором я себе пока даже думать не позволяла.

– У мистера Найта урок в сто двенадцатом кабинете, а нумерация начинается оттуда. Сотые находятся на первом этаже, а двухсотые на втором. Столовка – в конце того коридора. Ведь просто же, да? – Хизер трещала и трещала, едва останавливаясь для вдоха. Показала налево. – О, а спортзал – это туда, но ты, вижу, везучка, тебе вообще не надо там торчать. Умираю от зависти. У меня папа типа помешан на спорте. Настаивает, чтобы я на физру в каждом семестре ходила. Думаю, он боится, что я разжирею, но я тебя умоляю. Клянусь, большую часть дневных калорий я сжигаю, бегая по поручениям дежурного. Надо постараться, чтобы ты в следующем году тоже стала помощницей, тогда мы вообще все время сможем тусоваться вместе.

Мы были знакомы всего пять минут, а Хизер разговаривала со мной так, словно мы старые подруги. Она определенно классная.

– По-моему, довольно просто, – ответила я, когда сумела вставить слово.

– Ладно, мне лучше вернуться в вестибюль, пока Клаудия не выслала поисковый отряд. Она вечно твердит, что я слишком долго выполняю поручения. Я тебя умоляю. Просто я более услужлива, чем все другие ее помощники. А вот и класс мистера Найта. Хочешь, я войду вместе с тобой? Я могу. Наверное, с самого начала стоило это предложить.

Не успела я даже подумать об ответе, как она уже решительно направилась к двери класса. Она открыла ее, как делала, похоже, все остальное – рывком. Дверь грохнула об стену, напугав всех внутри, но Хизер и не заметила, как ни в чем не бывало влетая в класс. Я завидовала ее уверенности.

– Доброе утро, мистер Найт, это ваша новая ученица, – объявила Хизер.

Все взгляды в классе обратились на меня, и я вспыхнула.

– Ах да, ты, должно быть, Мия. Я тебя ждал. Рад, что ты с нами, – сказал мистер Найт, протянув руку. – Я получил твои результаты в пятницу и, не стану лгать, был поражен, – продолжал он, начисто игнорируя Хизер, которая при его словах ахнула и умолкла впервые с момента нашего знакомства. – Мне известна твоя история, – сказал он, энергично тряся мою руку.

Я почувствовала, как по коже снова разливается тепло.

– Спасибо, – шепнула я, стараясь не смотреть на класс, где после такого заявления все принялись разглядывать меня более пристально.

– Пойду-ка я обратно в вестибюль, – сказала Хизер, с легкой завистью разворачиваясь кругом. – Мия, встретимся у столовой в обеденное время, – сказала она, выходя из класса практически так же, как вошла в него.

– Мия, можешь сесть за пустую парту рядом с Коннором, – велел мне мистер Найт. – Коннор, подними руку, пожалуйста.

Я кивнула и торопливо пошла по проходу, чтобы как можно быстрее сесть. Мистер Найт продолжил лекцию. Через несколько минут я успокоилась достаточно, чтобы оглядеться. Отчасти мой страх испарился. Я сидела в самом настоящем классе и все еще не умерла. Он был в точности таким, каким я его себе представляла, вплоть до переполненных книжных шкафов и высоченной стопки тетрадей на краю стола у мистера Найта.

Моя парта находилась во втором ряду, третья по счету, так что мне был виден почти весь класс и даже шею не приходилось вытягивать. Народу оказалось меньше, чем я ожидала: четырнадцать человек вместе со мной. Помимо этого, мои ожидания полностью оправдались. Никто не смотрел на меня, за что я была невероятно благодарна.

Мистер Найт говорил до звонка. Я заметила, что все в классе усердно записывали за ним лекцию. Чувствуя, будто делаю что-то не то, я открыла собственную тетрадь, но не знала, что записывать. Он рассказывал, и очень подробно, о первых этапах Гражданской войны, но я уже знала все, о чем он говорил. В свое время я написала шестнадцатистраничный доклад по Гражданской войне и использовала все источники, какие Джуди приносила мне домой из библиотеки. Предмет зажег во мне некоторый интерес, поэтому я с жадностью поглощала все на эту тему, до чего могла дотянуться.

У мистера Найта был успокаивающий голос, и объяснял он хорошо, что делало предмет еще интереснее, поэтому слушать его было легко.

Со звонком все вскочили на ноги. Я схватила рюкзак и в панике уставилась на свое расписание. Следующий урок у меня был в кабинете 122, так что я хотя бы находилась на нужном этаже.

– Мия, на два слова, – окликнул меня мистер Найт, прежде чем я успела выйти следом за всеми в коридор.

Я остановилась у двери, гадая, не натворила ли чего. Может, мне все-таки полагалось записывать.

– Ну, и как тебе? – спросил он.

Его вопрос застал меня врасплох. Когда доходило до учебы, никто по-настоящему не спрашивал моего мнения. Джуди-то мои мысли уж точно никогда не интересовали.

– Мне понравилось. Вы здорово объясняете сложный, изобилующий деталями предмет.

– Я заметил, что ты не конспектировала.

Я замялась.

– Я как бы знаю все, о чем вы говорили, – ответила я, испугавшись, что он расстроится.

Он громко расхохотался, и я вздохнула.

– Так я и думал. Надеюсь, ты не заскучала.

– Нет-нет. Было интересно услышать ваше объяснение, – ответила я честно. – Гораздо увлекательнее, чем просто читать об этом.

– Рад это слышать. Не стесняйся участвовать в обсуждении завтра. С удовольствием послушаю твои соображения. А теперь беги, а то на следующий урок опоздаешь, – сказал он, когда в класс начали заходить ученики.

– Хорошо, – ответила я и поспешила прочь.

Я не представляла, что когда-нибудь смогу спокойно выступать перед публикой, но мистер Найт мне очень понравился. Если все мои учителя окажутся такими классными, может, школу все же можно будет пережить. После Хизер и университетской программы по американской истории я почувствовала себя чуть лучше.

Кабинет, где у меня был второй урок, я нашла за минуту до звонка. Народу здесь было больше, чем на истории, и все, казалось, смотрели в одну точку – на меня. Я сделала вид, будто не замечаю, когда три девушки на задних партах нагнулись друг к другу и принялись шептаться, не сводя с меня глаз.

Я стояла перед всем классом, переминаясь с ноги на ногу, мечтая исчезнуть, лишь бы избежать этих взглядов. Хоть бы пришел учитель. Разве весь смысл посещения школы на самом деле не в том, что существует главный взрослый? Прозвенел второй звонок, и я уже подумывала втихаря смыться, прикидывая, может, я не туда попала.

Шум нарастал. Шепотки превратились в разговоры в полный голос. Темой обсуждения явно была я, и никто даже не пытался это скрывать. Надо было уходить. Не могла же я стоять тут у всех на виду. Но не успели мои ноги послушаться мозга, как дверь в класс распахнулась и вошел изможденный молодой человек.

Выглядел он так, словно либо спал в одежде, либо вытащил ее из корзины с грязным бельем. Волосы у него стояли дыбом, а лицо покрывала щетина, придавая неопрятный вид.

– Я мистер Круз. Ваша учительница, мисс Грицки, очевидно, сегодня на больничном, – сообщил он, проводя пятерней по волосам, отчего они еще больше растрепались. – Очевидно, нынче приемлемо вызывать на замену в последнюю минуту. – Он швырнул свой портфель на учительский стол. – Юная леди, займите свое место, – велел он мне.

– Э-э, я тут первый раз, – промямлила я.

– Чудесно, – вздохнул он, выхватил у меня из руки листок и нацарапал на нем свою подпись. – Садитесь туда, – рявкнул он, указывая на отделенный от остальных парт пустой стол в дальнем правом углу класса.

Мои щеки затопило смущение. Сжав в руке пропуск, я направилась к своей парте, уставившись в пол перед собой. Вся уверенность, накопленная за первый урок, бесследно испарилась. Я плюхнулась на свое место, позволив волосам закрыть лицо.

– Что-то я не чувствую нынче особого педагогического зуда, так что развлекайтесь сами, – заявил мистер Круз, присаживаясь на стул мисс Грицки. Он закинул ноги на стол, явно не беспокоясь, что его ботинки легли прямо на пачку тетрадей. – Просто сидите тихо. У меня голова болит, – сказал он, вытаскивая из кармана телефон.

Иного указания никому и не требовалось. Заскрипели парты, и в классе повис устойчивый гул разговоров. Украдкой выглядывая из-под ширмы волос, я видела, что почти все в классе вытащили телефоны, кроме девочек на задних партах, те по-прежнему наблюдали за мной. Я отвернулась и уставилась на доску, волосы снова закрыли обзор.

В отличие от первого урока, который, казалось, пролетел мгновенно, второй будто тянулся задом наперед. Я сидела за своей партой, наблюдая, как медленно перемещается минутная стрелка на часах. До меня долетали обрывки разговоров вокруг, и мое имя звучало неоднократно. Снова как в больнице. Мне ненавистна мысль, что им известны все мерзкие подробности. Большая часть реплик исходила от троицы на задних партах, которые ухитрились проговорить обо мне весь урок. Это было нормально. Даже после Хизер и мистера Найта школу я возненавидела.

Звонок буквально спас меня: еще немного – и я бы выпрыгнула в окно. Я благодарно вскочила, готовая покинуть гнетущую атмосферу класса. Я как раз поднимала сумку с пола, когда меня сильно толкнули сзади. Потеряв равновесие, я сделала несколько неловких шагов вперед и сильно ударилась левым боком об парту.

– Ой, извините, – машинально произнесла я.

Годы жизни с Джуди приучили меня всегда извиняться, даже когда я не была виновата. Одна из девушек захихикала, добравшись до своих подружек, и все они смерили меня одинаковым взглядом, прежде чем направиться к двери.

Да-а. В старшей школе так весело.

Я со вздохом потерла бок, где, вероятно, образовался синяк от удара. Мистер Круз был слишком поглощен своим телефоном, чтобы обратить внимание.

Третий и четвертый уроки прошли чуть лучше. По крайней мере, оба учителя были на месте, но перешептывание между одноклассниками продолжалось. К тому времени, когда прозвенел звонок на обед, я окончательно решила, что школа Дьюи Хай – один из семи кругов ада.

К счастью, Хизер сдержала обещание и встретила меня у столовой, так что мне не пришлось входить туда одной. Внутри было шумно и слишком суматошно, чтобы наше появление привлекло внимание. Я легко вздохнула и последовала за Хизер к ее столику.

Она, как и прежде, говорила без остановки. Мне оставалось только кивать в нужных местах, чтобы она продолжала. Темы она меняла стремительно, но я нашла в этом странное отвлечение, в хорошем смысле. Я была благодарна, что она хотя бы обращается со мной как с человеком, а не как с экспонатом.

– Кэти и Молли, это моя новая подруга, Мия, – наконец перевела дух она и представила меня двум другим девочкам за столом.

– Привет, – сказала Кэти, застенчиво глядя в тарелку.

– Привет, – ответила я.

Молли реагировала медленней.

– Мия, – произнесла она неторопливо. Я видела, как она выстраивает связь. – Значит, ты – это она, да?

Я ожидала новой порции сплетен, которые весь день выслушивала на уроках, даже приготовилась встать из-за стола, когда она ясно даст понять, что не желает терпеть меня там. Однако ничего не случилось. Молли улыбнулась мне и уткнулась обратно в книгу.

По крайней мере, это не было унизительно. Руки, вцепившиеся мертвой хваткой в край стола, разжались, и узел между лопатками начал распускаться. Я открыла свой пакет с обедом, вытащила сэндвич и принялась за него, пока Хизер давала мне более полный обзор Дьюи Хай. Похоже, она знала всех – во всяком случае, так казалось, когда она их показывала. Я находила смешным, что она называет людей не по имени, а скорее, по выдуманным кличкам.

– Это только для тех, кто действует мне на нервы, – сказала она, оправдываясь.

Молли с Кэти по большей части молчали, разве что вставляли свое мнение о том, про кого говорила в тот момент Хизер. Кэти была тихоней и в основном отвечала односложно. Молли была не так застенчива, как Кэти, но тоже словами не разбрасывалась. Она была полной противоположностью Хизер. Говорила ровно столько, чтобы донести свою точку зрения. Все трое оказались совершенно замечательными, и не только потому, что приняли меня без содроганий.

Звонок прозвенел гораздо раньше, чем я была к тому готова. Мне не хотелось возвращаться в класс. Мысль о том, чтобы вновь стать музейным экспонатом еще на три урока, вдохновляла так же, как идея облиться шоколадом и оказаться среди муравьев. Молли спасла положение, когда спросила про мое расписание и объявила, что следующие два урока у нас общие.

– Уверена, ты сможешь сидеть со мной на уроках миссис Блейн. Она просто душка, – сказала девочка, бодро шагая по коридору.

– Спасибо, – пропыхтела я, стараясь угнаться за ней.

В кабинет миссис Блейн мы прибыли первыми, что сильно облегчило ситуацию. Она подписала мой пропуск, и мы с Молли нашли две пустые парты рядом. Я сообразила, что весь день поступала неправильно. В класс надо приходить первой – это обеспечивало возможность выбора наблюдательного пункта, откуда я могла следить за появлением всех остальных, не оставаясь на виду. Когда прибыли остальные ученики и заполнили класс, меня никто не замечал.

Молли провела нас на шестой урок тем же манером и с тем же результатом, заставив меня сожалеть, что у нас не все уроки общие. По сравнению с предыдущими уроками это был глоток свежего воздуха. Наши пути разошлись после химии, и я поспешила на последний в тот день урок – мне не терпелось проверить свою теорию.

Теперь я уже лучше ориентировалась и относительно легко сумела найти кабинет даже без помощи Молли. Но когда я поспешно вошла в дверь, в классе уже сидела горстка учеников. Большинство были слишком заняты разговором, чтобы обращать на меня внимание, но, пока мне подписывали пропуск и когда я села за свою парту, я заметила, что одна девушка пристально разглядывает меня.

Я поерзала на стуле и выправила волосы из-за ушей, чтобы загородить лицо. Эх, были бы они подлиннее. Может, тогда эта девица оставила бы меня в покое. Я вынула тетрадь и ручку и принялась калякать на бумаге. По крайней мере, вид у меня был занятой. Краем глаза я видела, как девушка поднялась со своего места и направилась ко мне. Я выводила в тетради бессмысленные каракули, чтобы она не догадалась, что я заметила ее приближение.

– Ты Мия? – спросила она.

Я глубоко втянула воздух, приготовившись к тому, что она сейчас спросит, и раздраженно закусила губу. Почему нельзя оставить меня в покое?

– Да, это я, – ответила я, вскидывая голову с намерением отшить ее.

– А я Эмбер, – робко улыбнулась она.

Я чуть со стула не упала. Эмбер, подруга моего настоящего детства, которая тоже каким-то образом сумела поселиться в мире, которого не существовало. Лучшая подруга Мии стояла прямо передо мной. И выглядела совершенно не так, как ей полагалось.

28

– Стало быть, ты познакомилась с Эмбер? – спросила доктор Маршалл после того, как я подробно пересказала ей свой первый школьный день.

Я кивнула, сложив руки на коленях и откинувшись на мягкую спинку кресла. Это была наша первая встреча у нее в основном кабинете. Сеанс отличался от тех, что проходили у меня в больничной палате. Он казался более официальным.

– Она оказалась не такой.

– Не такой, как ты ожидала?

Я снова кивнула.

– Представляю. В голове у тебя сформировалась Эмбер, которую ты знала. Та Эмбер могла оказаться хоть фиолетовой, реши твой мозг раскрасить ее таким образом. Вспомни, Джейкоб ведь тоже оказался не таким, – сказала она, заметив мой взгляд.

– Знаю, – отозвалась я, приподнимаясь. Я была как на иголках и не могла усидеть на месте. И так весь день сидела. Я бродила по ее кабинету, разглядывая многочисленные сертификаты в рамках и таблички. Стена представляла собой впечатляющее резюме. Меня это ободряло. По крайней мере, доктор Маршалл, похоже, знала свое дело. Если кто и мог починить «психа» у меня в голове, то это она.

– Просто все так непривычно и трудно, – признала я, возвращаясь к своему месту. – Неловко получилось. Нам и впрямь оказалось нечего сказать друг другу. Полагаю, трудно придумать осмысленную тему для разговора спустя десять лет.

Она кивнула.

– Понимаю, такое ощущение возникает. Я первая готова признать, что жизнь и в нормальных условиях нелегка. К сожалению, обстоятельства, в которых ты оказалась, далеки от нормальных. Ты проникла в общество, совершенно для тебя новое. Некоторые люди могут вести себя жестоко. Они не понимают, через что ты прошла, но такова жизнь по природе своей.

– Меня считают чокнутой, – сказала я громче, чем намеревалась.

– Мия, ты не чокнутая.

Я пожала плечами и плюхнулась на свое место.

– Может, и нет. Я чувствую себя чокнутой.

– Мия, ты юная леди, которой пришлось пережить кошмарный опыт. Тебе потребуется время, чтобы найти свое место в жизни. Никто не ждет, что ты рванешь с места в карьер. Тебе надо адаптироваться к культуре вокруг тебя. Молодые люди в школе быстро тебя узнают. Люди боятся неизвестного. Когда они познакомятся поближе, то обнаружат, какая ты замечательная. Не позволяй своему прошлому определять твое настоящее. Джуди лишила тебя возможности социализации. Теперь же пора стряхнуть с себя ее гнетущее влияние раз и навсегда.

Я нервно заерзала в кресле. Доктор Маршалл не говорила бы всех этих добрых слов про меня, знай она всю историю. Все с таким рвением расписывали недостатки Джуди, но как насчет меня? Как насчет моих проступков? Знай они все подробности, не торопились бы так распинать ее. Будь я такой храброй, какой меня все считали, я бы рассказала правду и приняла наказание, в точности как делала с Джуди.

Я послушно отвечала на все вопросы доктора Маршалл о школе. Она все твердила тот же совет, мол, надо потерпеть. Я ей не верила. Школа оказалась вовсе не такой, какой я ее всегда воображала. В фантазиях она стала убежищем, но в реальности и близко не напоминала его.

Сеанс закончился на том, что доктор Маршалл дала мне домашнее задание. Она хотела, чтобы я улыбалась тем, кто про меня шептался. Улыбаться? Может, это она тут сумасшедшая. Невыполнимая задача. Я кивала, как марионетка, но в жизни об улыбке и подумать не смогу.

Выйдя из кабинета, я достала из сумки телефон и набрала сообщение маме.

Ее ответ пришел почти мгновенно, она обещала забрать меня через двадцать минут. У нее явно не было тех же проблем с набором сообщений, что у меня.

Я решила прогуляться из крыла, где располагался кабинет доктора Маршалл, в ту часть больницы, где провела почти месяц. Прогулка по знакомым коридорам дарила спокойствие. Я скучала по этому месту. Пока я шла в свое старое крыло, знакомые медсестры улыбались. Я нарушала слово, но ничего не могла с собой поделать. Я знала, что обещала Стрелку держаться подальше отсюда. Это единственное, о чем он меня просил, но я не могла не проведать его. Ноги гнали меня по коридору так, словно сзади подталкивала невидимая рука.

– Мия, как твои дела? – спросила Памела, моя любимая медсестра, заключая в крепкие объятия.

– Хорошо. Хотя я скучаю по этому месту.

Она закатила глаза.

– Шутишь. Никто никогда не должен скучать по этому месту. Что ты здесь делаешь?

– У меня была встреча с доктором Маршалл, и я решила навестить С… – я осеклась. Что если Стрелок сообщил всем, что не хочет меня видеть? В своем требовании он был тверд и имел основания полагать, что я уважу его, – …всех, – поправилась я.

– И молодец, милая. Как приятно тебя повидать, – сказала она и обняла меня еще раз, прежде чем двинуться дальше по коридору.

По дороге я поболтала еще с несколькими сестрами, избегая упоминания о настоящей причине визита.

В коридоре возле палаты Стрелка было пусто, но я все равно помедлила возле приоткрытой двери. Надеюсь, он не очень рассердится. Чтобы не успеть струсить, я толкнула дверь – и с разочарованием обнаружила, что его там нет. По комнате были разбросаны кое-какие его вещи, включая надорванный пакетик с «ризками». Я улыбнулась, прикидывая, подумает ли он на меня, если я возьму последнюю конфетку. Кто оценил бы такую шутку, так это Стрелок. Подумала, не подождать ли его, дабы устроить ему сюрприз, но в сумке зазвонил телефон. Мама ждала меня возле кабинета доктора Маршалл. Придется сюрпризу подождать до моего следующего сеанса. Я лишь надеялась, что Памела и другие сестры не проболтаются Стрелку о моем визите. Может, добравшись до дому, я наберусь смелости и позвоню ему, хотя предпочла бы, чтобы он сделал первый шаг и сам позвонил мне.

Я прошла мимо кабинета доктора Маршалл и заметила маму в машине снаружи. При виде меня у нее на лице отразилась озабоченность.

– Как прошел сеанс? – спросила она.

– Хорошо, – ответила я, глядя в окно и сражаясь с разочарованием от несостоявшейся встречи со Стрелком.

Хорошо было бы поговорить с ним, хотя я не могла отделаться от ощущения, что его отсутствие – своего рода знак.

– Она про школу спрашивала? – аккуратно поинтересовалась мама.

Я кивнула, и она вздохнула. Забрав меня после уроков, мама сразу же засыпала меня вопросами о том, как прошел день. Не зная, как выразить свои чувства, не задев ее, я последовала примеру своей новой подруги Кэти и отвечала односложно. Я понимала, что мама разочарована тем, что я не открыта с ней, но лучше разочарование, чем боль.

Наконец мама отступилась, и я ощутила укол сожаления. Мне хотелось все ей рассказать. Выплеснуть все мерзкие подробности, но я не могла рисковать. Она либо возненавидит меня, либо просто захочет сбагрить. Оно того не стоило. Скоро она перестанет спрашивать.

Когда мама спустя десять минут въехала во двор, Джейкоб вылезал из машины с коробками пиццы в руках. Открылась пассажирская дверь, и наружу шагнула знакомая фигура. Накануне вечером я едва перемолвилась с ним словом и даже не поблагодарила как следует за помощь в бассейне.

– Привет, Кевин. Как твоей маме новая работа? – приветствовала его мама, когда мы все вместе вошли в дом.

– Она на седьмом небе. Папа говорит, она могла бы мусор на обочинах убирать и все равно была бы счастлива вырваться из дому.

– После шести лет с тройняшками… не могу ее винить. А мелким школа нравится?

– Еще как. Возможно, они доведут свою учительницу до досрочной пенсии, но сами в восторге.

Мама снова рассмеялась.

– Они такие непоседы.

Кевин широко улыбнулся маме, когда она включила свет на кухне.

– И не говорите. Просто тасманские дьяволы. Прости, мы официально не знакомы. Я Кевин, – обратился он ко мне.

– Мия, – ответила я, пожимая протянутую руку. Его ладонь была раза в два больше моей. Это напомнило мне Стрелка. Хотя на ощупь она была жестче, в мозолях и сухих трещинах. – Спасибо за тот вечер, кстати.

– Ерунда. Спасение из воды хорошеньких девушек я считаю приятным бонусом в работе спасателя, – подмигнул он мне.

Я покраснела, а Джейкоб ткнул друга в плечо.

– Чувак, ты никак всерьез к моей сестре клеишься?! Да я тебе коленки прострелю. – И Джейкоб зловеще захрустел костяшками пальцев.

– Мечтай, брат, – рассмеялся Кевин, снова подмигивая мне. – Мы оба знаем, что я тобой пол вытру. – И он многозначительно поиграл бицепсом.

Джейкоб замахнулся на него, и в следующий миг они уже катались по полу. Поначалу это походило на настоящую драку. Я не знала, что делать, может, позвать на помощь маму?

Она вошла в комнату, прервав их.

– Мальчики, ужин.

Затем подошла ко мне и взяла меня под руку.

– И вы знаете, никакой возни в доме, – добавила она и ободряюще сжала мою руку. – Ох уж эти мальчишки, – покачала она головой.

Я оглянулась на Джейкоба с Кевином – они были уже на ногах и обсуждали какую-то игру, которую показывали по телевизору накануне вечером. В голосах их не было гнева, и все признаки потасовки испарились. Узел размером с кулак у меня в горле распустился. Я не понимала, что только что произошло, но они явно не сердились друг на друга по-настоящему.

– Ну, Мия, как тебе Дьюи Хай? – спросил Джейкоб, раздавая банки с колой из холодильника.

Я села за стол и приняла тарелку от мамы, параллельно выискивая правильный ответ.

– Хм, нормально, – выдавила я наконец, когда все трое уставились на меня.

Кевин фыркнул, но постарался замаскировать смех кашлем, когда наши взгляды встретились. И снова мне подмигнул. Почему он продолжает это делать? Он понимает, что это меня отвлекает?

– У-у, – заметил Джейкоб, подхватив из коробки два куска пиццы.

– Что? – не поняла я.

– «Нормально» – характерный способ сказать «отстой».

Мама выдвинула стул рядом со мной и села.

– Что-то случилось, Мия? – озабоченно спросила она.

Этого-то я и хотела избежать. Не хочу, чтобы она думала, что ей всегда надо беспокоиться обо мне, но все трое смотрели на меня выжидательно, и у меня не осталось выбора.

– Не особо, – ответила я, вытаскивая пепперони из своего куска пиццы.

– Это уроки?

Я помотала головой.

– Нет, тут все хорошо. И очень легко, кстати. Это все остальное, – с несчастным видом созналась я.

Жаль, что Кевин здесь и слушает мое нытье. Некоторые вещи должны оставаться между членами семьи.

– Они вели себя по-свински? – спросила мама резким тоном.

Джейкоб фыркнул.

– Режим «мать-медведица» активирован, – ткнул он Кевина локтем. – Скажи мне, кто это был. Мы с Кевином с ними немного побеседуем.

– Я не знаю их имен, да и все равно их слишком много. Все знают, кто я такая. Они считают меня психом.

Мама рядом сердито зацокала языком.

– Ты не псих, золотко, – подбодрила она меня.

Я вовремя подняла глаза, чтобы заметить, как они с Джейкобом переглянулись. Я собиралась спросить, что означал этот взгляд, но тут у мамы зазвонил телефон.

– Привет, Блейк, – сказала она, вставая из-за стола с телефоном возле уха, и вышла в другую комнату, чтобы поговорить наедине.

На сей раз огорчение Джейкоба было очевидно. Он подхватил коробку с пиццей, газировку и кивнул Кевину, чтобы тот следовал за ним.

Кевин бросил на меня извиняющийся взгляд и сгреб свою банку с колой.

Я сидела за столом одна, методично разламывая пепперони из своего куска пиццы. Напрягая слух, я различала обрывки маминого разговора с папой. Должно быть, он спросил, как я приспосабливаюсь. Мамин ответ разобрать не удалось, но думаю, она сказала ему, что у меня все хорошо. Ненавидел ли он меня? Не поэтому ли ушел? Я была как чугунное ядро, разрушающее все на своем пути.

Вдруг чувство голода исчезло. Желудок сжался. Я бросила свою тарелку в мусор и поднялась к себе в комнату. Странное ощущение дежавю преследовало меня, пока я поднималась по ступенькам. Проходя мимо комнаты Джейкоба, я слышала, как парни болтают и смеются. Я пожалела, что мне не хватает уверенности, чтобы войти к ним. Вместо этого я направилась к себе и закрыла дверь, отгородившись от внешнего мира.

29

Следующий день прошел практически в том же режиме, за исключением того, что я сумела отыскать нужные кабинеты без посторонней помощи. Большую часть времени я не поднимала головы, мечтая, чтобы все прекратили на меня пялиться. В любой момент, когда рядом не было учителя, шепотки перерастали в открытое глумление. Только в обеденный перерыв в обществе новых подруг я не чувствовала себя музейным экспонатом.

Когда прозвенел звонок с седьмого урока, я буквально подпрыгнула на месте. Пробегая по зданию, чтобы добраться до машины Джейкоба, я прижимала к груди учебники в жалкой попытке отгородиться от всех взглядов. Мешок на голове был бы эффективнее. Однажды я читала книгу, где главный герой должен был выдержать неделю издевательств, чтобы быть принятым в братство. Именно так я себя и чувствовала здесь, только в сто раз хуже.

Добравшись до машины, я буквально задыхалась. Стараясь сбежать из школы как можно быстрее, я не подумала, что внутри здания было безопаснее. Без бдительного ока учителей школьники могли в свое удовольствие глазеть, улюлюкать и открыто насмехаться надо мной. Нерешительность заполнила голову и ледяным ручейком поползла по позвоночнику. Можно было бы побежать, подождать Джейкоба у здания, но это было подобно движению навстречу буре. Я принялась массировать больную голову и почувствовала, как на лбу выступают капли пота и вот-вот потекут по лицу.

– Привет, готова? – спросил Джейкоб, позвякивая ключами от машины.

Он не спросил, как у меня прошел день. Несомненно, по моему лицу и так все было понятно, когда мы садились в машину. Наверное, он чувствовал, что было почти как вчера, если не хуже.

– Как насчет мороженого? – спросил он, заводя машину.

Я кивнула, слабо улыбаясь и утирая пот со лба.

Он открыл было рот, но вместо комментариев включил радио.

Меня это вполне устроило. Я глядела в окно, благодарная за то, что он не выпытывает у меня подробности. Похоже, Джейкоб понимал. Может, и сам выслушал свою долю ехидных шепотков, как и я, и уже все знал. Я ужасно жалела, что мое появление привело его жизнь в такой хаос.

Когда Джейкоб отъезжал, девицы у машины откровенно уставились на меня. Они не показывали пальцем и не кричали. Но объектом их пристального внимания явно была я. Пришлось отвести взгляд. Теперь мое время. Они могут отпускать свои мерзкие замечания во время уроков.

Если Джейкоб и заметил их, то виду не подал и вырулил с парковки. Он был странно молчалив, но я не задавала вопросов. Ушла в свой собственный мир. Уже само пребывание вне школы облегчало мое существование.

Мы еще не доехали до магазина, но как только Джейкоб свернул на парковку, в подсознании у меня шевельнулось смутное воспоминание. Здание в форме гигантского рожка мороженого.

– Я знаю это место, – сказала я, обводя взглядом выгоревшую вывеску и побитую непогодой парковку, испещренную трещинами и ямками.

– До того как тебя похитили, мы ездили сюда каждую субботу. Это было мамино еженедельное поощрение за хорошее поведение. – В голосе Джейкоба слышался легкий отзвук печали.

– Помню, – благоговейно выдохнула я. – Я всегда получала шоколадное с ванилью, а ты любил чисто шоколадное. – Воспоминания окутали меня, словно теплое одеяло. Я крепко ухватилась за них, испугавшись, что они исчезнут, не успев полностью укорениться.

Джейкоб кивнул. Глаза у него заблестели.

– Мы перестали ездить после…

Тут и у меня в глазах защипало.

– Каждое мгновение нашей жизни теперь принадлежит либо «до», либо «после». Я начинаю ненавидеть значение обоих слов.

– Я прекрасно тебя понимаю. Это мы сделаем нашим «сейчас».

Я кивнула и открыла дверцу со своей стороны.

Наше «сейчас» состояло из меня и Джейкоба, сидящих на скамейке перед небольшим прилавком с мороженым и облизывающих свои рожки до того, как мороженое потечет по запястьям. Джейкоб снова пришел в свое нормальное болтливое состояние, но избегал разговоров о школе, за что я была бесконечно благодарна. Вместо этого мы говорили обо всем остальном, типа моих любимых книг и телешоу, которые я пропустила. Мы сидели и болтали почти три часа. Это отлично отвлекало.

Солнце уже начало склоняться к горизонту, когда мы приехали домой с мешком жирных бургеров и жареной картошки. Джейкоб заблаговременно позвонил маме, чтобы она не начинала готовить. Ужин прошел неловко и натянуто. Джейкоб рассказал маме, куда мы поехали после школы, и эта новость навеяла на нее грусть. Она извинилась и вышла в ванную, а когда вернулась, глаза и нос у нее были красными. У меня заболело в груди, и я уставилась на бургер, который больше не хотела. Все так дьявольски трудно. Что бы я ни делала – все имело болезненные последствия. Наконец, бросив притворяться, будто голодна, я тоже извинилась и вышла из-за стола, отчаянно стараясь удрать от горя, похоже, пропитавшего этот дом насквозь.

Пока я неслась вверх по лестнице, мама с Джейкобом продолжали разговор. С негромкого бормотания тон поднялся почти до крика. Джейкоб явно был чем-то расстроен. Прислонившись к своей двери, я массировала открывшуюся в груди щель. Словно в нее вонзили крюк с единственной целью – разорвать мое сердце в клочья. Надо было бы принять одну из таблеток, но не это лекарство мне требовалось, чтобы почувствовать себя лучше. Мне хотелось чего-то знакомого, такого, чтобы почувствовать с ним родство. Повернув замок на дверной ручке, я забралась в кровать, сунула руку под подушку и вытащила коробочку с запасами, собранными накануне вечером. Я закатала рукав, открыв тайную белую повязку на предплечье. Она слегка промокла от крови и гноя. Разматывая бинт, я отрывала кусочки корочки вместе с тонкими волосками на руке. Я глубоко вздохнула, впитывая утешение от последовавшего за этим саднящего ощущения. В итоге обнажились голые, сочащиеся сукровицей остатки ожога, такого же мучительного на вид, как и на деле. Я закрыла глаза, принимая боль словно теплое одеяло в холодную ночь. Я открыла коробочку и вытащила зажигалку, найденную в ящике с мелочами у мамы на кухне. Крутанув колесико, я принялась водить зажигалкой туда-сюда, завороженная тем, как танцует по моей воле язычок пламени. Затем поднесла зажигалку к мокнущей ранке.

Раскаленное добела наслаждение пронзило мою кожу. Плоть обгорала, рука начала дрожать, но я держалась крепко, пока боль не затмила муки сердца. Я погасила зажигалку и залюбовалась ожогом, сильным и в то же время утешительным. Дрожащей рукой я вытащила тюбик мази от ожогов, позаимствованной в медкабинете. Мазь жгла не хуже пламени, но я аккуратно нанесла ее на больное место и, довольная, забинтовала руку. Вряд ли это обрадовало бы маму или доктора Маршалл, поэтому я делала только небольшие ожоги и держала их в тайне.

Я заснула на куче подушек, слишком удобных для моей головы. Слишком изысканных. В жизни бы никому не призналась, но я страшно скучала по своей тощей подушечке, от которой всегда пахло отбеливателем. Она всегда отвечала своему назначению. Не раз я вспоминала о ней. Жизнь была настолько проще. Я не хотела возвращаться в свою тюрьму. Я просто скучала по некоторым вещам. Джуди. Я скучала по ней, как бы ужасно это ни звучало. После всего, что она со мной сделала. Ложь. Избиения. На фоне долгих лет моральных и физических истязаний она была единственным, что я когда-либо знала. Я чувствовала себя иудой, даже думая о ней. Что бы сказали обо мне люди? Мама была бы раздавлена.

Противоречивые мысли продолжались и во сне, тревожа и дергая меня.

Я лежу в своей маленькой, узенькой кроватке. Надо мной стоит Джуди и визжит, чтобы я вставала. Я вскакиваю с постели в страхе, что она накажет меня кожаным ремнем. Кто-то дергает меня за руку, и я замечаю второго человека у себя в тюрьме. Человека, которому не следует тут находиться. Человека, который так и не появился, несмотря на миллионы пролитых мною слез. Внезапно в тюрьме оказывается мама. Она мертвой хваткой держит меня за предплечье, которое сильно болит, потому что пытается меня утащить. Лицо Джуди искажается от ярости, оно почти мгновенно превращается из бледного в багровое. Она замахивается ремнем и резко опускает его.

Я рывком проснулась до того, как ремень успел содрать слой кожи. Подушки подо мной стали влажными от пота. Тяжело дыша, я силилась удержать застрявший в горле крик. Рука, которую мама сжимала во сне, сильно болела под наложенной повязкой.

Это был просто сон.

Кошмар.

Дыхание вскоре выровнялось, только в горле пересохло, как в Сахаре. Выбравшись из постели и оставив гору подушек вместе с остатками кошмара позади, я направилась вон из комнаты. Тихонько ступая, я нащупывала дорогу по темному коридору. Я была мастером незаметных передвижений. Не успела я спуститься по лестнице, как приглушенный звук остановил меня. Я обернулась и посмотрела назад. Дверь Джейкоба была плотно закрыта, ни лучика света не пробивалось из-под нее. Однако мамина дверь была приоткрыта на щелочку и частично освещена. Звук раздался снова. На сей раз я различила всхлип. Нерешительность приковала меня к месту. Мама явно плакала. Внутри у меня что-то шевельнулось. Потребовалось время, чтобы сообразить, что это за шевеление. Печаль. Мне было печально, что нечто настолько расстроило ее, что глубокой ночью она плачет у себя в комнате.

Ноги бессознательно понесли меня по коридору. Я замерла у ее двери, не понимая, как попала сюда. Здесь, у самой комнаты, всхлипы были громче. Они выворачивали меня наизнанку, рвали душу. Как мне утешить ее? Мы едва знали друг друга. Понимание этого не помешало мне осторожно заглянуть в комнату.

Мама сидела посередине кровати, опустив голову. По покрывалу были разбросаны фотографии, словно пролились вокруг нее дождем. В приглушенном свете я разглядела на некоторых картинках маленькую себя. Маленькую себя, которую я даже не помнила. Ее окружали воспоминания, которые больше не были мной.

С трудом сглотнув застрявший в горле комок размером с дыню, я попятилась и тут заметила, что она держала в руках. Воздух со свистом покинул мои легкие – не всхлипывай она так громко, могла бы и услышать.

Она всем телом свернулась вокруг предмета, о котором я мечтала, о котором думала, по которому скучала целую вечность. В руках у нее лежала вещь, с которой все и началось.

Дейзи, моя старая кукла.

30

Прошло две недели. Выносить испытание школой помогали лишь мои новые подруги. Они приняли меня в свой кружок, несмотря на тот факт, что мы ежедневно оказывались словно на арене. Я надеялась, что всеобщая болезненная сосредоточенность на мне поиссякнет, но взгляды, тычки пальцами и перешептывания по-прежнему сопровождали меня, куда бы я ни шла. Было мучительно понимать, что это разрушало и жизни моих друзей.

– Да к черту, – сказала Хизер в ответ на очередное мое извинение. – Это они должны извиняться. Не обижайся, Мия, но стоит тут разыграться какой-то новой драме, и ты станешь вчерашним днем. Кроме того, на следующий год, в выпускном классе, заправлять всем тут будем мы. Я вот подумываю подать заявление в школьный совет. Может, и тебе стоит баллотироваться.

Я взвесила ее слова. Да я скорее ласточкой нырну в Ниагарский водопад посреди зимы.

– Нет, спасибо, – отозвалась я, ерзая на бетонной скамье в поисках более удобного положения.

Мягкая погода соблазнила нас удрать из аквариумной атмосферы столовой в небольшое пространство позади школы. Ученики называли это место «Плац», хотя на деле это была всего лишь бетонная плита размером примерно с баскетбольную площадку. По большинству параметров она была невзрачная – ни травы, ни деревьев. Просто горстка пластиковых столиков, которые быстро оказывались заняты.

Обычно Плац являлся неприкосновенным, но Хизер застолбила нам столик заранее, когда я выразила желание получить передышку от бесконечных взглядов. Пустотой Плац не отличался, но тут было лучше, чем в столовой.

– Кстати, о драме. Видели, как Кара Джон опять закатила Феликсу истерику? Вот уж парочка – ходячее реалити-шоу. А как вам ее новые тени? Катастрофа, – вполголоса произнесла Молли.

– Отлично, Мол. Я тут пытаюсь подбодрить Мию, а ты ведешь себя как все.

– Просто оттягиваюсь. Как насчет того, что ты, став президентом, запретишь плохие волосы? То-то все развеселятся.

– Мия, просто будь собой. Вскоре все поймут, что ты ничем не отличаешься от остальных, – тихо сказала Кэти, откладывая книгу и глядя на меня.

– Ну, вы это знаете, и я это знаю, и наш будущий президент знает, но пока новизна похищения Мии не потускнеет, здесь для всех, кто видел ее лицо на всех телеэкранах, она другая, – объявила Молли.

Я нервно заерзала. Мои новые подруги старательно избегали разговоров о похищении на протяжении двух недель нашего знакомства. Не то чтобы я скрывала от них свое прошлое. Учитывая, сколько новостных компаний пересказывало мою историю, все равно все знали о моей жизни больше, чем хотелось бы. Просто так приятно было не говорить о тяжелых материях. Этого мне хватало у доктора Маршалл. Я размышляла над словами Молли, взвешивая их в голове. Они имели смысл. Однако сколько времени потребуется людям, чтобы забыть? Вот в чем вопрос.

– Согласна. Им же хуже, – сказала Хизер, утащив у меня чипсину. – Кроме того, я эгоистка. Мне нравится, что все только для нас. К вопросу о… – Она указала на парня, глазевшего на меня по дороге в здание. – Чего не сфотографируешь, картинки на дольше хватит, – крикнула она ему вслед.

– Хизер, – выдавила я, не зная, смеяться или плакать. – Вот теперь обо мне и впрямь заговорят. – Я застонала, уронив голову на руки.

Подруги мои фыркнули и заржали. Через мгновение я невольно присоединилась к ним. Как можно на них сердиться? Затем разговор, к моему большому облегчению, перешел на более легкие темы.

Уроки в основном оказались повторением того, что я уже знала. Какая ирония: все так осуждали Джуди за все ее преступления, а мое образование по сравнению со сверстниками оказалось блестящим. Даже уроки мистера Найта мне надоели. Всех учителей в основном заботили стремительно надвигающиеся весенние каникулы. Я начала гадать, что я вообще тут делаю.

Дома держалось такое же напряжение. Из раза в раз все получалось так же натянуто и неловко. Мы дружно притворялись нормальной семьей, но что-то было не так. Никто не хотел говорить, что именно, но я знала, что дело во мне. Я была скрипучим колесом в некогда рабочем велосипеде. В довершение всего, я снова не получила вестей от Стрелка. Пыталась писать ему сообщения, но он никогда не отвечал. У меня появилось неотвязное чувство, что меня бросили.

Сеансы с доктором Маршалл были ничуть не лучше. Мы зашли в тупик по части того, чем я была готова с ней поделиться. Она подталкивала меня к рассказам о детстве и наказаниях Джуди. Она пыталась убедить меня, что путь к выздоровлению можно выковать, только когда я начну отпускать все секреты, которые прячу глубоко внутри. Она заходила то с одной стороны, то с другой, но чем больше она пыталась вытянуть из меня правду, тем упорнее я сопротивлялась. К концу второго месяца свободы я отчетливо видела, как растет ее досада.

– Расскажи мне о твоих школьных подругах, – спросила она, когда я в очередной раз отклонила серию ее вопросов о первом времени с Джуди.

– О Молли и Хизер? – уточнила я, поднимая взгляд от узоров, которые выводила ногтем на ноге.

– И про тихоню. Как там ее?..

– Кэти, – ответила я, гадая, с чего это она снова подняла эту тему.

Первые несколько недель я пыталась много говорить о своих друзьях, но в то время доктору Маршалл было интереснее копаться в моем детстве. С ее стороны умно было вернуться к разговору о друзьях, но ведь и я не дура. Она просто хотела отвлечь меня, а затем втянуть в разговор о наказаниях. Если она хочет продолжать перетягивать канат, пусть будет так.

– Расскажи мне о них побольше. Вы каждый день вместе обедаете?

Я поскребла ногтем кожу. Мне нравилось, как она морщится.

– Да, пара уроков у нас общие. Не то чтобы все остальные хотели со мной сидеть. Они слишком заняты разглядыванием меня, словно представлением в цирке. По-моему, вы говорили, что это пройдет.

Она побарабанила пальцами по столу.

– А почему, как ты думаешь, это происходит?

– Не знаю. Вы же специалист, так? Вот вы мне и скажите, – язвительно отозвалась я.

Приятно было выпустить пар. Если она столько знает, почему не поделится со мной секретной формулой, как заставить всех этих тварей в школе перестать меня изводить?

Она нацарапала что-то у себя в блокноте, но наживку не взяла.

– А вы с подругами когда-нибудь пытались приглашать кого-то еще поесть с вами? Возможно ли, что некоторые ребята чувствуют себя чужими?

Я фыркнула.

– Вы шутите, да? То есть это мы виноваты в том, как другие ребята со мной обращаются? Кроме того, с чего бы моим подругам кого-то отвергать? Меня они приняли с распростертыми объятиями.

– Да, но вы вчетвером можете непреднамеренно препятствовать общению с вами.

Она еще не договорила, а я уже мотала головой. Другие ребята без проблем общались со мной на протяжении всего дня путем глумливых реплик и тыканья пальцем. Мои подруги просто не позволяли никому на меня наезжать. Тем-то обед и отличался.

– Нам просто легче вчетвером, – наконец ответила я раздосадованно.

– Почему, как ты думаешь, это происходит?

Я застонала. Ненавидела этот метод вопросов. Как будто доктор Маршалл искала определенный ответ, но вместо того, чтобы спросить прямо, заходила издалека. Словно ходила вокруг проблемы на цыпочках.

– Не знаю. Может, они тоже всех ненавидят, – ответила я.

– Почему?

Ну разумеется, «почему-почему-почему» – только это всегда и спрашивает. Я могла бы сэкономить время и сказать это за нее.

– Потому что все остальные – просто куча уродов, и мои подруги, вероятно, это уже поняли, – повысила я голос.

По крайней мере, смысла в дальнейших «почему» доктора Маршалл не было. Я уже привела ей сотню примеров того, что творили мои одноклассники. Ну ясно же, что уроды.

Мое время вышло до того, как мы успели углубиться в предмет. Вставая и собирая вещи, я не могла не заметить, что вид у нее обеспокоенный. Печально было видеть сведенные брови и морщинку между ними. Я колебалась, не спросить ли, все ли у нее в порядке, но мы были не так близки. Между прочим, я не знала о докторе Маршалл почти ничего, кроме мелочей, обнаруженных из прогулок по ее кабинету. Она явно была крайне умна. Это подтверждали бесчисленные сертификаты и дипломы на стенах. Однако она не относилась к коллекционерам безделушек, отчего трудно было сообразить, что ей нравится. На единственной фотографии в рамке у нее в кабинете были запечатлены она и пожилая женщина. Пару раз я пыталась выяснить, замужем ли она и есть ли у нее дети, но она всегда искусно обходила мои вопросы. Полагаю, это имело какое-то отношение ко всей этой истории с конфиденциальностью между врачом и пациентом.

Я помахала ей, не оборачиваясь, мол, увидимся в пятницу, и вышла. Джейкоб ждал снаружи, чтобы забрать меня, поскольку мама по средам работала допоздна.

– Как сеанс? – спросил он, когда я забралась в машину.

– Так же. Я сижу, а она выжимает мне мозг, – улыбнулась я ему, пристегиваясь.

Джейкоб рассмеялся.

– Неплохо. У тебя начинает получаться.

Джейкоб с Кевином взяли на себя задачу обучить меня тонкостям юмора. Признаться, некоторое время я тупила. Теперь я испытывала все свои шутки на них. Большинство оказывались неудачными, но я начинала улавливать суть явления. Юмор был для меня непривычным понятием. На протяжении десяти лет смешного в моей жизни было маловато. Иногда мне попадался юмор в книгах, но личный опыт – другое дело.

– Спасибо, – улыбнулась я и сделала радио погромче, услышав любимую песню.

Музыка определенно была одной из самых любимых частей новой жизни. Я не могла ею насытиться.

– А где Кевин? – спросила я, когда песня закончилась и я убавила звук.

– Работает. В аквапарке сейчас оживленно, ведь в других странах начинаются весенние отпуска и каникулы. Еще неделя, и сами будем отвисать на пляже.

Я расплылась в улыбке. Вскоре после выписки из больницы мама отвезла меня на пляж, но холодный фронт помешал мне получить настоящий пляжный опыт. Дабы исправить это, мама сняла нам квартирку на побережье на всю неделю весенних каникул. Неделя без школы, да с пляжем в виде дополнительного бонуса. Я была вне себя от восторга.

– Жду не дождусь.

– Я тоже, малыш. Сто лет в отпуск не ездили.

– Я вообще не помню, чтоб ездили. А мы ездили?

Джейкоб искоса взглянул на меня, прежде чем ответить.

– Мы раньше много путешествовали. Ты не помнишь диснеевский круиз на Багамы?

Я помотала головой, обшаривая память. Круизные лайнеры огромные. Как я могла забыть? Я закрыла глаза, стараясь припомнить хоть что-то.

– Не-а, – ответила я. – Сколько мне было?

– Думаю, четыре или пять. Ты серьезно не помнишь? Тебя укачало в первый же вечер на корабле и тошнило везде. Думаю, мама испытывала искушение выкинуть тебя за борт. Команда так тебя жалела, что подарила большого мягкого Гуфи. Я завидовал страшно.

– Ха, ты такой смешной.

Его слова зацепили что-то у меня в подсознании, и давно забытое воспоминание начало медленно разворачиваться. Чем больше я об этом думала, тем отчетливее припоминала, как заблевала весь трап. И плюшевого Гуфи. Я вспомнила, что он был ростом почти с меня. Я таскала его за собой повсюду и требовала, чтобы ему ставили отдельный стул за ужином. А воспоминания все вытекали. Я припомнила водную горку, впадавшую в бассейн в виде головы Микки-Мауса. Воспоминания были бледными, но хотя бы были.

– Все-таки помню. Ты еще потерял плавки на горке? – спросила я со смехом.

– Так и знал, что ты это вспомнишь, – застонал Джейкоб.

Я ухмыльнулась.

– А еще куда ездили?

– Однажды ездили в Йеллоустон, но мы оба были слишком маленькими и ничего толком не запомнили. У мамы целый фотоальбом есть, если захочешь посмотреть.

Я поскребла ногу ногтем. С момента переезда домой я избегала семейных альбомов. Мама пыталась заставить меня их посмотреть, полагая, что взгляд на детство до вмешательства Джуди поможет разбудить воспоминания, но я не могла заставить себя смотреть на изображения прошлого, которое у меня отобрали.

– А потом вы куда ездили? – спросила я, проигнорировав предложение Джейкоба.

Прежде чем ответить, он на миг крепко стиснул руль.

– На самом деле потом ездили только один раз, и это была практически катастрофа. Мама отказывалась покидать пределы штата, поэтому мы отправились на какой-то местный курорт. Даже не помню, как назывался. Родители все время ругались, а я пытался не обращать на них внимания, притворяясь, будто копаю в песочнице подземный ход в Китай. Я хотел избавиться от их бесконечных ссор раз и навсегда. Вскоре по возвращении домой папа съехал, так что, думаю, мое желание исполнилось, – сухо улыбнулся он.

– А из-за чего они ссорились? – Как будто надо спрашивать. Из-за меня. Все всегда из-за меня.

Джейкоб ответил не сразу. Он въехал во двор, но никто из нас из машины не вышел.

– Папа хотел отвезти нас в настоящий отпуск. Его бесило, что мама отказывается выезжать из штата. Она была уверена, что, как только мы уедем, тут же позвонят, что ты нашлась. Она ни за что не хотела уезжать дальше чем на один бак от дома. Папа говорил, что надо тебя отпустить, но она отказывалась. Он съехал, как только мы вернулись домой, и почти полностью исчез из нашей жизни. Он делает бездарные, неискренние попытки быть с нами по праздникам, но это всегда лажа. В моих глазах он всегда будет полным идиотом. За то время, что ты лежала в больнице, я видел его чаще, чем за последние пять лет, так что не вини себя.

Я кивнула. За время пребывания дома я начала понимать мамину бесконечную преданность нам с Джейкобом. Временами она казалась чрезмерной, но я также догадывалась, что она панически боится снова меня потерять.

– Мне жаль, что ты один справился с разгромом.

– Мне жаль, что ты страдала, – сказал он, сжимая мою руку.

– Не так уж страшно было, – ответила я. – Я скучала по тебе, Джейкоб. Ты не представляешь как.

– Я тоже скучал по тебе, сестренка. Однако ты не должна выгораживать эту женщину. Все мы знаем, что она заслуживает гореть в аду. – Слова его были гневными, они сочились ненавистью. – Надеюсь, ее запрут до конца жизни и она получит по заслугам в тюрьме. – Он стукнул кулаком по рулю, подчеркивая свои слова.

Я избежала необходимости реагировать, выбравшись из машины. Я знала, что он ненавидит Джуди. Он не скрывал этого. Мама ненавидела ее. Казалось, весь мир ее ненавидит. Полагаю, мне тоже следовало ее ненавидеть. Мне хотелось спросить о ней, но я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Я не могла не гадать, где она в данный момент. Я знала, что в тюрьме, но не знала, где именно. Спит ли она на практически такой же койке, на какой спала последние десять лет я? Думает ли она обо мне? Сожалеет ли? Интересно, что бы я ей сказала, выпади мне такой случай. Честно говоря, не уверена, что мне хватило бы духу встретиться с ней.

31

В первый день весны я проснулась слегка заторможенная. Наверное, нужно было радоваться. В конце концов, это был последний учебный день перед весенними каникулами, и скоро я с родными окажусь на побережье. Мне оставалось лишь продержаться еще один день в аду.

– Привет, солнышко, как ты? – спросила мама, когда я приползла в кухню завтракать. – Что-то ты осунулась.

Я пожала плечами и сунула два ломтика хлеба в тостер.

– Думаю, когда вернемся с побережья, назначим встречу с твоим куратором в школе, – сказала она, делая глоток кофе.

– Зачем? – тупо спросила я, жалея, что приходится разговаривать о школе в такую рань.

Она улыбнулась, поставила чашку в раковину и обняла меня одной рукой за плечи.

– Мы с доктором Маршалл поговорили и думаем, что тебе имеет смысл часть предметов изучать дома.

– Правда?

– Я проверила, тебе все-таки придется ходить в школу на три урока в день, чтобы выполнять требования штата, но оставшиеся четыре урока ты можешь делать дома. Таким образом ты сохранишь уровень общения с другими учениками, но тебе будет легче приспособиться к ситуации.

По мне, так звучит прекрасно. Идеально было бы вообще туда не ходить, но я и такому была рада. Я импульсивно обхватила ее руками и крепко обняла.

– Спасибо, спасибо.

– Я так понимаю, ты ей сказала, – отметил Джейкоб, появившись на кухне.

– Ты знал? – Я толкнула его в плечо, за то что скрывал это от меня.

– Может, теперь ты перестанешь маяться.

– Я не маюсь, – запротестовала я, хотя знала, что он прав.

Находить предлоги для выражения энтузиазма по поводу школы сделалось тяжкой повинностью. Если б не мои немногочисленные друзья, там было бы невыносимо. Уверена, передышка – это именно то, что мне требовалось. Вскоре я перестану быть новостью и смогу влиться в учебный процесс, как любой другой подросток.

– Знаешь, мы могли бы попробовать сделать так, чтобы ты обедала со мной и Кевином, – предложил Джейкоб.

– Шутишь? Только обед не дает мне сойти с ума, спасибо Молли, Хизер и Кэти. Кстати, это единственное, по чему я буду скучать. Кроме того, вряд ли они готовы перестроить всю школу, только чтоб облегчить мне жизнь.

Мама с Джейкобом переглянулись.

– Что? – спросила я, переводя взгляд с одного на другого. – Думаете, я не права, что хочу принять предложение мамы? Вы просто не знаете, каково там порой бывает. Я ж не собираюсь совсем бросать учебу, – надулась я.

Мама шагнула ко мне, положила руки на плечи и заглянула в глаза.

– Никто не говорит, что ты не права, милая. Мы все просто хотим для тебя самого лучшего. – Она притянула меня к себе и крепко обняла. – Давайте двигайте, оба. Вы же не хотите опоздать.

Она ушла в гостиную, а мы с Джейкобом подобрали свои рюкзаки.

Мы въехали в школьный двор, и Джейкоб занял свое обычное место на ученической парковке. Если он когда и замечал, как на меня таращатся, то виду не подавал, но вот они, как по команде. Я же думала только о маминой новости. Я смогу проникать внутрь и отсиживать по три урока в день. А затем всем придется найти себе другой объект для сплетен. Я просто не понимала, почему зацикленность на моей персоне длится так долго. Я же самый скучный человек на свете. При этом теперь, восемь недель спустя, они сосредоточены на мне едва ли не больше, чем когда я только появилась. «Чокнутая» и «психичка» слышалось так часто, что я начала подумывать, не избавиться ли от всех хлопот, просто сменив имя.

Мы с Джейкобом разошлись на входе, поскольку первые уроки у нас проходили в разных концах здания. Утро прошло с парой-тройкой реплик и инцидентов. За несколько недель до этого я усвоила, что если жаться к стене, то о меня труднее споткнуться или отобрать то, что я несу в руках. Подростки – сволочи.

Когда я вышла на обед, Хизер и моя команда ждали за нашим обычным столиком. Разумеется, мы были одни, от чего доктор Маршалл взбесилась бы. Пусть говорит что угодно, но мне нравилось, что нас всего четверо. Это был едва ли не единственный момент покоя, пока я в школе.

Хизер уже висела у Молли с Кэти на ушах, тут ничего необычного не происходило. Она помахала мне, когда я села, даже не прерывая своего рассказа. У Хизер не было выключателя. Обычно меня это не волновало. Ее болтовня заглушала прочие шумы столовой.

Я дала ей договорить, пока она не остановилась, чтобы глотнуть своей колы, и тут перебила ее своей новостью.

– Это мой последний обед с вами, народ, – сказала я, откусывая сэндвич.

– Что? – переспросила Хизер, едва не подавившись глотком.

– После весенних каникул я перехожу на неполный день, а это означает обед дома. Вам придется просто приходить тусоваться ко мне домой.

Я ждала, что они согласятся. В конце концов, что делают друзья – поддерживают друг друга. По крайней мере, я так думала. Все трое уставились на меня так, словно я говорила на иностранном языке.

– Ну, разве что вам не захочется приходить, – неуверенно сказала я.

Может, мы не так близки, как мне казалось. Я мечтала, чтобы пол разверзся и поглотил меня.

– Опять сама с собой разговариваешь? – раздался за спиной глумливый голос.

Я едва не застонала вслух. Мало мне и без того неловкой ситуации. Почему нельзя просто оставить нас в покое? Я попыталась не обращать внимания на голос за спиной, мечтая, чтобы Хизер вдруг снова начала трещать. Все что угодно, лишь бы заполнить тишину, но она и остальные сидели странно неподвижно.

– Я с тобой разговариваю, чокнутая, – снова завел голос, полный веселья.

Ее звали Моника. Она с подружками травила меня с первого дня. До сих пор я предпочитала их не замечать, но она никогда еще не вела себя так нагло.

Я крепко ухватилась за стол и повернулась лицом к ней. Я до тошноты устала от тыканья пальцем, от дразнилок – от всего этого. Один несчастный день – больше мне от них ничего не было нужно, но они решительно настроились быть задирами до победного конца.

– Можешь ты просто оставить меня и моих друзей в покое? – потребовала я, поднимаясь на ноги.

Моника опешила. Хорошо. Меня достало позволять проходиться по себе. Бросив взгляд вокруг, я заметила, что мы привлекли внимание всей столовой. Это тоже хорошо. Доктор Маршалл неделями убеждала меня постоять за себя. Это мой шанс показать всем, что хватит так себя со мной вести.

– Каких друзей? – язвительно поинтересовалась Моника, обретя наконец дар речи.

Отлично, теперь она оскорбила моих подруг. Они не заслужили ее хамства, так же как и я. Я бросилась к ней и встала нос к носу. Она слегка отшатнулась, как я и думала. Чувствуя силу, я стояла перед ней, готовая защищать своих друзей любой ценой.

– Если мы не входим в твою шайку, это не значит, что нам можно хамить. – Я ненавидела дрожь в своем голосе, отражавшемся от стен столовой.

Моника прикрыла рот рукой, содрогаясь от смеха.

– О боже. Ты и правда чокнутая, – сказала она. – Я думала, может, ты прикидываешься, внимание там привлекаешь или что, но ты совершенно уверена, что они реальны.

Я закатила глаза. Вот же тварь. Я бросила извиняющийся взгляд друзьям, вид у которых был такой же перепуганный, какой чувствовала я себя.

– Извините, – произнесла я одними губами и повернулась обратно к Монике, которая хохотала как сумасшедшая. Может, это она чокнутая? – Просто оставь нас в покое, – сказала я ей и вернулась к друзьям. Она не стоила усилий.

– Эй, Мия, если б твои друзья и правда сидели здесь, разве могла бы я сделать вот так? – спросила Моника, замахиваясь, чтобы врезать Хизер.

Я не могла поверить ее выдержке. Ярость охватила меня, и я рванулась защитить подругу – только что-то было не так. Рука Моники описала большую дугу и должна была прийтись Хизер по скуле. Но этого не произошло. Ее рука прошла сквозь голову Хизер, словно та была призраком. Я застыла на месте, моргая и силясь понять, что я только что увидела. Бессмыслица какая-то.

Я видела, как Моника шевелит губами, но в ушах у меня стояла мертвая тишина.

Я повернулась к Хизер, которая жалобно смотрела на меня. Сказать ей было нечего. Это было непохоже на нее, непохоже на Хизер, которую я узнала. Молли и Кэти сидели с такими же мрачными лицами. Я протянула руку, не поверив собственным глазам, но Хизер помотала головой, а затем все трое резко исчезли, оставив лишь пустой стол. И обед остался только один – мой. Все доказательства существования моих друзей были утрачены.

Моника схватилась за бок и истерически хохотала рядом со мной. В глазах у нее блестели слезы веселья. Взгляд мой заметался по столовой. Все либо ржали и показывали пальцем, либо кривились от жалости. Ни на одном лице я не заметила ни капли сочувствия. Я заткнула уши, пытаясь отсечь шум. Они ничто. Мне надо выйти. Я завертелась на месте, лихорадочно выискивая путь к отступлению, но толпа в столовой смыкалась вокруг меня, запирая, как в могиле.

Их рев заполнил уши, эхом отдаваясь в голове. Я не слышала больше ничего. И их лица – никуда было не деться от их лиц. Черты казались искаженными и демоническими. В груди зародился крик и разодрал мне горло в клочья. Я с радостью приняла освобождение. Как же хорошо.

Роившиеся вокруг меня тела попятились, смех рассосался. Они получили доказательство, которого ждали. Чокнутая девица наконец вскрылась. Мои вопли разносились по столовой, как сирена, пронзая всех остальных. Я увидела, как наползает темнота, и улыбнулась. Перепуганные зеваки больше не имели значения. Мой единственный настоящий друг пришел спасти меня. Я рухнула вперед, благодарно принимая его объятия.

Часть третья

32

Очнулась я спустя несколько секунд. Или дней. Понятия не имею. Темнота исчезла бесследно. Я моргала от яркого света над головой, пытаясь взять в толк, где нахожусь. Голова была тяжелой, мозги еле соображали. Я протянула руку, чтобы протереть глаза. Рука отказывалась двигаться. Я повернула голову и обнаружила, что запястье пристегнуто к кровати.

Меня охватил ужас, и я крепко зажмурилась, не в силах вынести правду. Из-под опущенных век потекли слезы, заливая щеки. Я все еще в своем подвале. Я так и не выбралась.

Меня накрыло горе невиданной силы, тело сотрясали рыдания. Я знала, что их надо заглушить. Если Матушка услышит, она рассердится. Я не могла перестать плакать. Оставалось только позволить слезам размывать тело.

Послышались шаги. Порыв собраться и приготовиться никуда не делся, но воли не хватало. Я отказывалась открывать глаза. На сей раз столкновение с правдой убьет меня.

Меня коснулась прохладная рука. Я рефлекторно отпрянула. Она причинит мне боль.

– Мия, все будет в порядке.

Погодите. А где низкий, хриплый голос? Этот голос я знала. Он был ненастоящим. Очередная фантазия моей головы.

– Тебе больно?

Ее прохладные пальцы коснулись моего запястья, расстегивая ремень, удерживавший меня. Голос так походил на доктора Маршалл, что по щекам у меня хлынул новый фонтан слез.

Секунда – и мое запястье свободно. Не в силах больше сопротивляться, я открыла глаза, страшась разочарования, но все равно надеясь. Доктор Маршалл улыбнулась мне, обходя кровать, и отстегнула мою правую руку – а я и не сознавала, что она тоже пристегнута.

Я, щурясь, обвела взглядом помещение и увидела, что я не в своей подвальной тюрьме. Это явно была какая-то больничная палата. То есть это все был не сон. В мозгу по-прежнему мутилось, я пребывала в полном замешательстве.

– Что произошло? – спросила я, как только она освободила мое правое запястье. – Для чего это было? – Я подняла один ремень и уронила обратно на край кровати.

Прежде чем ответить, она придвинула к моей койке единственный в комнате стул и села.

– Ты пережила нервный срыв, – мягко сказала она. – Я надеялась его предотвратить.

– Нервный срыв? – переспросила я, силясь припомнить, что случилось.

Воспоминания приплясывали на краю сознания, разбегаясь по сторонам. Если у меня был срыв, значит ли это, что я и впрямь чокнутая?

– Мия, ты помнишь, как ходила в школу в пятницу?

– Думаю, да. В смысле, я же ходила, да?

Судя по тому, что я помнила, в пятницу был великолепный день. Мама сказала мне, что у меня изменится школьное расписание. Я помню, какая счастливая я стояла в кухне с ней и с Джейкобом, а потом мы поехали в школу, но по какой-то причине ничего после этого я вспомнить не могла. Воспоминание присутствовало. Я чувствовала, как воспоминание дразнит меня, но отказывается выныривать на поверхность.

Доктор Маршалл внимательно наблюдала за мной.

– Мия, ты помнишь, что случилось в столовой?

Я подтянулась в сидячее положение и потрясла головой, надеясь, что от этого в ней прояснится.

– Мия, давай поговорим о твоих друзьях.

Ее голос доносился словно с другого конца туннеля. Воспоминания наконец начали дергать мое сознание за подол. Ужасные воспоминания. Я пыталась отталкивать их, но они отказывались прятаться дальше.

События пятницы начали разворачиваться у меня перед глазами, полностью затмив все остальное, и уши заполнил знакомый рев.

– Мия, дыши, – произнесла доктор Маршалл с другого конца туннеля.

Я заставила себя дышать. «Вдох, выдох, вдох, выдох», – мысленно повторяла я медленно и нараспев, пока рев не отступил.

– Я когда-нибудь стану нормальной или навсегда останусь чокнутой? – прошептала я наконец, когда смогла дышать без гипервентиляции.

– Мия, ты такая же нормальная, как любой другой. Человек не бывает чокнутым. Он может быть психически неустойчивым или у него может быть болезнь, которая заставляет его верить в то, что не соответствует истине.

Я чувствовала, как новые слезы жгут глаза. Столько лет не плакала, а теперь остановиться не могла.

Она немного подумала, а потом сказала:

– Мия, твоя чудесная душа пострадала от травматического опыта, и поэтому ты видишь вещи, которых на самом деле нет.

– Не понимаю.

– Я имею в виду, что из-за травмы, перенесенной тобою в детстве, твое сознание создает галлюцинации, чтобы помочь тебе с этой травмой справиться.

Я кивнула. Это мы уже проходили. Вот откуда взялась моя Мия. Остальное это не объясняло.

– Твое сознание обеспечивало тебе спасательный круг, когда ты входила в атмосферу, к взаимодействию с которой была плохо подготовлена. Это не твоя вина, Мия. Мы надавили на тебя, когда ты не была готова. Я глубоко сожалею о решении отправить тебя в школу слишком рано. Я так старалась разобраться в периоде твоего взросления у Джуди, что пренебрегала тем, что происходило у меня на глазах. Хизер и другие нереальные подруги появились, чтобы сделать работу, которую следовало сделать мне. Они защищали тебя, когда ты нуждалась в защитнике. До нашего последнего сеанса я и не представляла, что в школе все зашло так далеко. Похоже, мы слишком долго выжидали и не вмешивались, когда обсуждали это с твоей мамой. Мы подвели тебя. А главное… я тебя подвела. Прости меня за это.

– Но как они могли казаться такими реальными? – спросила я, проводя пальцем по металлическому поручню кровати. – Как я могла беседовать с теми, кого даже не существовало? Я тут ничего не понимаю. – Я говорила совершенно по-детски.

– А как вообще работает сознание? Созданная тобой Мия спасала тебя от насилия и неволи. Она давала тебе вход в мир, в котором тебе отказывали. Хизер и остальные делали то же самое. Все они очень оберегали тебя. Я подозревала, что ты не готова к школе. Я даже не была уверена, что ты готова к внешнему миру. Может, твое тело и было готово физически, но не голова. Одно время мне казалось, что жизнь дома, восстановление отношений с родными поможет тебе скорее поправиться. Я недооценила, насколько ошеломительно это будет для тебя. Мне следовало подождать и не подписывать тебе бумаги на выписку.

Я вопросительно взглянула на нее, не понимая, что она имеет в виду.

– Почему?

– Ты уже проявляла признаки новых галлюцинаций, пока лежала в больнице. Я надеялась, что выписка дистанцирует тебя от них. Поначалу казалось, что я права. Галлюцинации дали тебе успокоение и уже начали отпускать тебя.

Ее слова приводили меня в замешательство. Я не понимала, что она пытается мне сказать. В больнице была только я. Моя Мия к тому моменту уже исчезла. Доктор Маршалл несла какую-то чушь. Единственным, кого я знала, был Стрелок. Я отрицательно помотала головой.

У доктора Маршалл на лице читалась подлинная мука, пока она ждала, чтобы я сообразила, что она пытается до меня донести. Я снова помотала головой, отказываясь выдавать ей желаемое.

– Мия, расскажи мне о Стрелке, – сказала она наконец, не оставляя мне выхода.

Стрелок? Он-то здесь при чем? С чего она подняла вопрос о нем, когда речь шла о моей сломанной голове и ее потребности обманывать меня? Стрелок был особенным. Он не имел отношения к этому разговору. Во мне зашевелилось раздражение.

– Ты помнишь, как тебя пугали все твои «первые разы»? – Она говорила мягко, подталкивая меня к двери, которую я не хотела открывать. Не сейчас, никогда. То, что она говорила, было нереальным. – Тебя страшило, как ты справишься со всем тем, чего не понимала. Помнишь?

Я отказывалась отвечать, запустив пальцы в грудную клетку, пока не перетыкала все промежутки между ребрами до боли.

– Мия, Стрелок появился, чтобы помочь тебе. Он сделал все эти «первые разы» менее унизительными. Он дал тебе силы поверить, что ты готова к встрече с внешним миром.

– Вы не правы, – дрожащим голосом перебила я. – Все любили Стрелка.

– Все любили тебя, милая. Личность Стрелка у тебя внутри придавала тебе уверенности разговаривать с людьми, которые пугали тебя. Он дал тебе необходимый толчок. Толчок, за который мы все были благодарны.

Я снова замотала головой.

– Нет, это неправильно.

В голове побежала лента памяти. Я видела, как засовываю в карман халата сладкий батончик в оранжевой обертке, впервые шаркаю по коридору, пробираясь к дверям, что выведут наружу, как выхожу и впервые вижу Стрелка. Только теперь на скамье не было никого, кроме меня, разговаривавшей с тем, кого там не было. Сознание вызвало еще одно воспоминание: я поднимаюсь по лестнице, отставив руку так, будто помогаю кому-то подниматься, но теперь я видела только себя, одну.

Я потерла глаза, пытаясь стереть правду. Я не хотела ничего этого видеть. Однако воспоминания не останавливались. В следующий миг я стояла у стены в школе. В воспоминании я тяжело дышала, на грани панической атаки. Я подняла голову, как будто кто-то окликнул меня, но в этом воспоминании я была там одна. И так же одна я шла по коридору, разговаривая сама с собой.

Последнее воспоминание было хуже всего. Я сидела в столовой, разговаривая с тремя своими подругами, но, разумеется, на самом деле их там не было. За столом сидела я одна, разговаривая с пустотой, а все остальные смотрели на это.

Щеки залил румянец стыда, и я схватилась за предплечье, мечтая о пламени своей зажигалки. Все знали. Все, кроме меня. Все эти ребята, которые осуждали меня в школе, были правы. Неудивительно, что они так безжалостно травили меня. Я была чокнутой с первого дня. Пусть доктор Маршалл не употребляет этого слова, но нельзя было отрицать, что я сумасшедшая. Я затосковала о своей подвальной тюрьме, о ее безопасности. Я бы даже приняла наказания за все это.

У меня щемило сердце по Стрелку. Как он мог быть нереальным?

– Все любили его, – сказала я, защищаясь.

Я зарыдала сильнее, оплакивая свою утрату. Если б только слезы могли смыть меня в море, прочь от суровой реальности. Я ненавидела правду. Ненавидела эту жизнь. А больше всего я ненавидела свой мозг. Если б я могла вытащить его из головы, то с радостью это сделала бы. Я бы растоптала его в пюре, которое никогда бы не смогло восстановиться.

На помощь утопающей явилась медсестра со спасательным кругом в виде шприца. Я бы поблагодарила ее за то, что не утону в миллионах слез, которые держала под замком столько лет. Лекарство подействовало быстро, заставив доктора Маршалл и безжалостную истину раствориться на общем фоне. Я уплыла в сон, ощущая самую большую в жизни утрату.

33

Жизнь в Бруквильской психбольнице отличалась от жизни в обычной больнице, как день и ночь. Тут было больше правил и уйма расписаний. Посетителям разрешалось приходить только в определенное время, а пациентам не разрешалось свободно бродить. На все происходившее в больнице мне было глубоко наплевать. Казалось, все время шли какие-то групповые занятия или сеансы, которые нас заставляли посещать. За нами постоянно наблюдали, а каждое движение отслеживалось бдительными камерами. Я игнорировала камеры, как и все остальное, отказываясь общаться с кем-либо. Я ходила куда велели, ела что давали в маленькой столовой и принимала все таблетки, которые мне выдавали перед отбоем. Если такова моя жизнь, то именно это они и получат.

День за днем я встречалась с доктором Маршалл, но стоически молчала. Мне нечего было сказать. У меня ничего не осталось. Принять ее откровения оказалось труднее, чем я могла вынести. Я поймала себя на мысли, что сомневаюсь в реальности всех и вся вокруг. Дни, когда меня не заставляли ни в чем участвовать, я проводила сидя в одиночестве, настолько затемняя свою палату, насколько позволяли сестры. Лица всех, кто проходил мимо моей комнаты, словно дразнили меня. Они поглядывали на меня, но были ли они реальны? Я понятия не имела. И, по-моему, мне было уже все равно. Единственное утешение приносила ежедневная доза лекарств, когда мое сознание уплывало в ничто. Никакой угрозы создания воображаемых друзей или поцелуев с мальчиком, которого не существовало.

Первые пару недель мама с Джейкобом пытались меня навещать, но мне было слишком стыдно, чтобы видеться с ними. Как и доктор Маршалл, они знали, что я безумна, но решили скрыть это от меня. Они позволяли мне выставлять себя дурой, сдували с меня пылинки, когда я заслуживала правды.

Следующий сеанс терапии с доктором Маршалл состоял из моего молчания. Со своей стороны она хранила невозмутимость и говорила за двоих. Она включила свой ноутбук и открыла дела, похожие на мое. От моего внимания не ускользнуло, что многие врачи полагали, будто мое состояние было прикрытием для отвлечения другого душевного заболевания.

– Мия, ты должна говорить, – сказала доктор Маршалл, закрывая ноутбук.

Я закусила палец, сдирая кожу. Мне позволяли единственную форму самоповреждения – грызть заусенцы. Ожоги на предплечье, которые я скрывала под повязкой, обнаружил персонал больницы. Их обработали, забинтовали, и они уже начали заживать. Хотя я отнюдь не облегчала им задачу. В первую ночь в заведении я ковыряла свежую кожицу, улыбаясь в темноте, когда чувствовала, как по руке течет липкая жидкость. Я была так поглощена утешительной болью, что не подумала о последствиях. Медсестра с каменным лицом снова обработала и забинтовала мои болячки и сделала запись в моей карте. В ту ночь меня пристегнули к поручням кровати, чтобы я не могла снова расковырять ранки.

Доктор Маршалл наблюдала, как я обгрызаю ноготь до мяса, но не комментировала мое поведение.

– Мия, – напомнила она.

Я подняла глаза от ногтя.

– Что? – спросила я наконец.

– Можешь рассказать мне, что ты чувствуешь?

Ответила я не сразу, засунув между зубами ноготь указательного пальца.

– Что я чувствую? Я сменила одну тюрьму на другую. По крайней мере, в прежней тюрьме меня не окружали другие сумасшедшие, которые орут ночами напролет. – Слова вылетали из меня быстрее пуль.

– Ты скучаешь по жизни с Джуди? – спросила она, изогнув бровь.

Я пожала плечами.

– Уверена, если я отвечу «да», вы скажете мне, что это неправильно.

– Мия, чувства не бывают неправильными. Можешь сказать мне, почему ты скучаешь по ней? Джуди проделывала с тобой ужасные вещи. Ты по этому скучаешь?

Сколько раз мне навязывали эту линию разговора. Почему доктору Маршалл так важно талдычить о Джуди? Она делала «ужасные вещи». Я догадалась. Но я же сбежала, так не очевидно, что я в курсе? Неужели детали и впрямь настолько важны?

– Это не имеет значения, – сказала я, сердито уставившись на нее.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что это правда. Джуди наказывала меня и имела на то свои причины. Какое значение это имеет сейчас?

Она принялась легонько постукивать карандашом по столу красного дерева, за которым сидела, погрузившись в свои мысли.

Тук, тук.

Мне хотелось протянуть руку и выхватить у нее карандаш. Разломать его на миллион кусочков и бросить ей в лицо.

– Можно мы просто продолжим? – сказала я громче, чем прежде.

Тук, тук, тук.

Чертов карандаш. Я больше ни о чем не могла думать. Я ненавидела этот дурацкий кусок дерева.

– Можете продолжать смотреть на меня, но я не знаю, что вы хотите от меня услышать, – заявила я, скрестив руки на груди.

Тук, тук.

– Как я на тебя смотрю?

«Как будто хочешь, чтобы тебя пронзили карандашом», – подумала я.

Наверное, меня закатают в смирительную рубашку, но, возможно, оно того стоит. В последнее время гнев, казалось, всегда клокотал во мне близко к поверхности, готовый перелиться через край.

– Пожалуйста, не могли бы вы перестать стучать карандашом? – процедила я сквозь стиснутые зубы.

Я не узнала своего голоса.

Карандаш резко перестал клевать стол.

– Тебя это раздражает?

– А вы как думаете? – голос мой сочился сарказмом.

– Мия, ты рассержена?

Я была рассержена, но не стала ей отвечать. Не хотелось доставлять ей удовольствие. Эти дурацкие вопросы ни к чему не вели. Я не видела смысла ни в них, ни в этих сеансах, коли на то пошло. Я находилась там, где мне место, и ничто не могло этого изменить. Ни ее вопросы, ни ее психологические тирады.

– Мия, нам пора поговорить о наказаниях.

– Не хочу, – набычилась я, как ребенок.

– Пора.

Я встала так резко, что опрокинула стул, и принялась мерить комнату шагами.

– Почему это так важно? Ну, била меня Джуди. Людей все время бьют. Нарушаешь правило – получаешь наказание. Что тут необычного? – голос мой рикошетил от стен.

Доктор Маршалл даже не моргнула, пока я металась по ее кабинету, выкрикивая ей это все. Она оставалась спокойной, и не будь я в таком бешенстве, то сказала бы, что она даже выглядела довольной. Я же сквозь красную пелену гнева, застившую глаза, не видела ничего.

– Ты не заслуживала наказаний.

– Вы понятия не имеете, чего я заслуживала! Знай вы все, что я делала, вы бы так не говорили.

– Мия, я видела фотографии, – сочувственно произнесла она. – Ты не делала ничего, чтобы заслужить то, что случилось с тобой. Эти отметины у тебя на спине не твоя вина.

Я слегка пожала плечами. Будет ли конец моему позору? У меня шрамы. Ну и что? У массы народу шрамы.

– Я заслужила их все до единой.

– Почему? – тихо спросила она.

– Я плохо себя вела. Все время. Как вы не понимаете? У Матушки были правила, и пока я их соблюдала, она обращалась со мной прекрасно. Если бы я только соблюдала правила, ей не пришлось бы ничего этого делать, – сказала я, указывая на шрам на плече.

Доктор Маршалл вздохнула и потерла переносицу.

– Мия, люди все время нарушают правила. Дети испытывают поставленные родителями границы. Их ловят, но в их наказания не входят кожаный ремень или голод. Эта женщина воспользовалась твоей наивностью и обернула ее против тебя, чтобы заставить тебя поверить, что ты заслужила ее форму наказания.

– Я делала всякое, – выплюнула я, истерически размахивая руками.

– Какое такое всякое?

Я прислонилась к стене.

– Вначале я много плакала. Я знала, что мне не положено. Это было неуважительно после всего, что она для меня сделала. Я предавала ее снова и снова.

Доктор Маршалл откинулась на спинку стула, тот скрипнул.

– Всего, что она для тебя сделала? – переспросила она, подняв брови. – Ты имеешь в виду, как она забрала тебя из садика перед домом? Из семьи, которая любила и обожала тебя. Семьи, которая оплакивала твою пропажу. Это ты предавала? Мия, как ты не видишь… Ты не предавала ее, это она предала тебя. Она забрала тебя из привычной жизни. Разумеется, ты плакала. Ты была маленькой перепуганной девочкой.

Ее слова начали до меня доходить, и я медленно сползла по стене.

– Но она же спасла меня, – прошептала я.

Я подтянула колени к груди и принялась медленно раскачиваться.

Доктор Маршалл обошла стол и опустилась на пол рядом со мной.

– Мия, от чего она тебя спасала?

Я отползла от нее, словно раненый зверь. Я не хотела, чтоб она была близко. Я больше не хотела, чтобы кто-нибудь вообще приближался ко мне.

Сознание затопили образы времен моей жизни у Джуди. Каждый вопль, каждое избиение, каждый взмах кожаного ремня. Я чувствовала, как мое тело дергается от боли, словно заново переживала годы и годы наказаний.

– От моей болезни. В смысле, не знаю. Просто все так запутано, – прохрипела я.

Доктор Маршалл покачала головой и подползла ко мне.

– Мия, ты не была больна. Она не спасла тебя. Она сама была больна, и она лгала тебе.

Я закрыла глаза. Ни гнева. Ни печали. Пустота. У меня ничего не осталось.

– Я доверяла ей, – дрожа, прошептала я.

Зрение затуманили подступившие слезы. Все эмоции, которые я держала закупоренными внутри, неуправляемо хлынули наружу.

– Я знаю. Этого она и хотела.

Доктор Маршалл крепко меня обняла, позволив мне обмякнуть у нее на руках.

– Мне так жаль, – плакала я, снова и снова повторяя эти слова.

– Это нормально, милая, – приговаривала доктор Маршалл, нежно поглаживая меня по спине. – Все будет хорошо.

На протяжении следующих недель, пока мы с доктором Маршалл подробнейшим образом обсуждали мою жизнь с Джуди, гнев и печаль то возвращались, то уходили волнами.

– Я познакомилась с Джуди, – сообщила мне доктор Маршалл во время одного из наших сеансов. – У нас состоялась длительная беседа. Ее собственное детство было далеко не идеальным. Ее вырастил отец-тиран, веривший в телесные наказания. Она применяла тот же тип наказаний, чтобы контролировать тебя и подчинить своей воле.

Я обдумала ее слова. Взвесила у себя в голове.

– Она спрашивала обо мне? Она хотя бы сожалеет? – спросила я наконец.

Доктор Маршалл покачала головой.

– К сожалению, раскаяние ей незнакомо. Единственное, о чем она жалеет, так это о твоей потере. Ты должна понять: Джуди не считает, что делала что-то не то. Она по сей день убеждена, что похищение было в твоих интересах.

От ее слов у меня воздух застрял в горле.

– Значит, она ненавидит меня, – понимающе произнесла я, рассеянно соскребая кожу на запястье.

Доктор Маршалл протянула руку и остановила меня.

– То, что делала Джуди, это заложенное поведение. Так же как у тебя, когда ты причиняешь себе боль. Ведь боль так долго связывала тебя с реальностью. Это навязанные модели поведения, но мы можем вместе работать над ними – вместе с твоими родными, если ты откроешься для этого. Никому из нас больше не хочется видеть твои страдания. Причиненного вреда тебе на всю жизнь хватит.

Хотя я и понимала, что доктор Маршалл всего лишь стремится мне помочь, временами я все же ненавидела ее за то, что она заставила меня говорить. За то, что заставила увидеть вещи, к которым я была столько лет слепа. Она просила меня говорить до тех пор, пока меня не начало тошнить от собственного голоса. Все мои секреты вываливались наружу, словно распахнулись невидимые ворота. Понукание доктора Маршалл, пусть и болезненное, заставило меня наконец принять и обвинить того, кто на самом деле был в ответе за все.

34

Только через месяц я пришла в себя достаточно, чтобы увидеться с мамой и Джейкобом. Доктор Маршалл подталкивала меня в этом направлении, проповедуя, что мне надо снова научиться им «доверять». Это было ключевым словом. Доверять не только своим родным, но и себе самой. Поверить, что я сумею справиться с жизнью за пределами больницы.

– Я так рада, что сегодня день посещений, – сказала моя новая соседка по палате Триша, подпрыгивая на краю кровати.

Я подняла глаза от книги, которую читала, и взглянула на нее. Ее привезли в мою палату пять дней назад, тогда она была сонной и практически ни на что не реагировала. Ее запястья были плотно забинтованы, а глаза пусты. Через два дня на лекарствах она превратилась в совершенно другого человека. Она была так невероятно болтлива и весела, что казалось странным ее нахождение здесь. Поначалу я сомневалась, реальна ли она вообще, не подкинуло ли мое подсознание мне снова какую-то отвлекалку. К счастью, доктор Маршалл подтвердила ее существование. Во время наших бесчисленных сеансов в Бруквиле мы с доктором Маршалл обсуждали мое общение со Стрелком в больнице. Это по ее приказу никто, включая маму и Джейкоба, не вмешивался. В то время ей казалось, что осознание правды стало бы слишком травматичным. Схема лечения, назначенная теперь, после срыва в школе, лучше справлялась с моим стрессом.

Болтушка Триша была и вправду настоящей и явно явилась сюда мучить меня. Я бы сказала, что она сводила меня с ума, но этот корабль уже отчалил.

Я отложила книгу и села на кровати.

– Я тоже рада, – произнесла я, зная, что она не отстанет, если ей не поддакивать.

Я старалась не смотреть на ее запястья, по-прежнему плотно забинтованные. Она созналась мне, что порезала вены, потому что голоса у нее в голове не желали замолкать. Она сделала это, чтобы заткнуть их, но ее младшая сестра обнаружила ее до того, как вся кровь успела покинуть тело.

Глядя на нее теперь, трудно было поверить, что неделю назад она пыталась покончить с собой.

– Хочешь спуститься со мной и подождать в комнате отдыха? – спросила она, вскакивая на ноги. Чертова кенгуру. – Так мы будем первыми, когда впустят посетителей. – Триша не в первый раз лежала в Бруквильской психиатрической клинике, или «Брык-виле», как ее нравилось называть некоторым обитателям.

Я колебалась с ответом, вытирая внезапно взмокшие ладони о пижамные штаны.

– Наверное, – ответила я, поднимаясь на ноги.

Я ждала встречи с Джейкобом и мамой. Я знала, что готова, но это не означало, что мне не было страшно. Что они скажут? Что я скажу? Теперь я была совершенно другим человеком. Я знала, что больна, но по-прежнему не понимала внутреннего механизма болезни. Доктор Маршалл считала, что мы можем никогда его не понять, но принятие – первый шаг. Разговоры о моем прошлом были вторым шагом, а оттуда мы двигались вперед. Примут ли родные меня такой? Не узнаю, пока не увижу их.

– Вау, жду не дождусь повидать семью. Бейли сказала, мама вчера вечером испекла мое любимое печенье. Вот погоди, попробуешь. Оно буквально тает во рту. – Триша взяла меня под руку, и мы вышли из палаты.

Мне очень хотелось вырваться. Все, кому я могла доверять после побега от Джуди, покинули меня. Логически я понимала, что Триша совсем другая. Она не была подругой, созданной моим мозгом. Она была настоящей, отчего мне еще больше хотелось вырваться.

Пока мы шли по коридору, прочие пациенты окликали Тришу. Меня же не окликал никто. Триша появилась пять дней назад и, похоже, уже перезнакомилась со всей клиникой. Я пролежала здесь месяц и разговаривала только с доктором Маршалл да иногда на групповой терапии, когда меня вынуждали отвечать на вопрос.

Однако эта девчонка не затыкалась никогда. Она была как Стрелок и Хизер разом, упакованные в крохотную сороку после литра кофе. Я бы не удивилась, если б у нее отросли перья.

Триша подтащила меня к одному из столов, где стояла шахматная доска и валялись разбросанные шашки. Я села, погруженная в свои мысли, и рассеянно повертела в пальцах одну из фигурок. Доска вызвала воспоминания, которых даже не существовало. Я думала, что это Стрелок научил меня играть в шашки, но это был очередной трюк моего мозга. Доктор Маршалл объясняла это тем, что, скорее всего, я научилась игре за много лет до того. Джуди наказывала меня, чтобы подавить память о любых событиях моей жизни до ее вмешательства, пока в итоге все мои воспоминания не оказались похоронены глубоко внутри. Стрелок же имел ко всем этим воспоминаниям свободный доступ.

– Хочешь сыграть? – спросила Триша, закидывая ноги на свободный стул рядом со мной.

Красная шашка выскользнула у меня из пальцев и покатилась к краю стола.

– Не сейчас, – ответила я, поймав фигурку, пока та не свалилась на пол.

Триша пожала плечами, отпрыгнула от стола и присоединилась к паре других пациентов, увлеченных карточной игрой. Она вклинилась в их беседу так, словно участвовала в ней с самого начала. Я завидовала ее легкости, ее природной общительности. Если бы не крахмально-белые повязки на запястьях, я бы сказала, что ей здесь не место. Она не походила на мальчика, сидевшего в углу и оравшего на пятнышко на стене, или на девушку через три палаты от нашей, вопившую ночи напролет. Как ни печально, у обоих имелись симптомы, похожие на мои. Я делала и то и другое.

С приближением часов посещения в комнате отдыха становилось все оживленнее. Триша вернулась к моему столику, болтая о сплетнях, подцепленных во время ее краткого общения с другой группой. Я слушала вполуха, не поднимая глаз от пола. Мне было глубоко наплевать, что одну медсестру уволили за слишком близкую дружбу с одним из пациентов или что другая сестра выдавала лишние таблетки, если сунуть ей немного денег.

Я вытирала ладони о штаны, мечтая, чтобы они перестали так потеть. Курам на смех. Не укусят же меня мама с Джейкобом. Доктор Маршалл уверяла, что им не терпится меня повидать. Я возражала, что они меня даже не знают, но она парировала предположением, что это может стать для нашей семьи новым началом. Минуты утекали, я почти растеряла смелость и уже подумывала, не лучше ли отложить до следующего раза.

Но не успела я даже встать, чтобы уйти, как они вошли в дверь. Мамины руки мгновенно обвили меня.

– Солнышко, я так волновалась. Доктор Маршалл говорила нам, что тебе лучше, но я не могла поверить ей, пока не увижу собственными глазами. Однако она была права. Выглядишь потрясающе. Здоровенькой. – Она приостановила свои излияния и отпустила меня, чтобы Джейкоб тоже мог меня обнять.

– Привет, сестренка, – сказал он, осторожно обнимая меня, словно боялся, что я сломаюсь. – Хорошо выглядишь.

Слова их были добрыми, но я знала, что они думают. «Чокнутая». Мы все это знали. Не будь это правдой, меня бы здесь не было.

– Почему бы нам не прогуляться вокруг пруда? – предложила мама под нарастающий шум в холле.

– Ладно, – согласилась я.

Я все равно была готова сбежать от толпы.

Когда мы вышли наружу, ярко светило солнце. Лето было не за горами, но из-за влажности воздуха казалось, что оно уже наступило. Мне было все равно. Я любила бывать на воздухе и, за вычетом сеансов терапии, большую часть времени проводила снаружи. Клинику окружал забор, но тщательно скрытый за деревьями и кустарником, отгораживавшими нас от внешнего мира.

– Как твои дела? – спросила мама, взяв меня за руку.

Мой любимый вопрос. Я взвешивала свои слова, подыскивая правильный ответ. Вопрос был простым, но требовал тяжелого и громоздкого ответа. Как передать, какие чувства я испытываю, когда они все такие сложные?

– Лучше, – наконец сказала я. «Лучше» – безопасное слово. По правде говоря, самое подходящее. Я действительно чувствовала себя лучше. Временами возможности моего сознания и то, на что оно было способно, пугали меня до ужаса. А порой меня накрывало громадной волной облегчения, что сознание привело меня туда, где я находилась сейчас. Доктор Маршалл говорила, что оно сделало меня сильной. Дало мне силы уцелеть.

– Я так рада, солнышко. С тобой хорошо обращаются?

Я кивнула.

– Почему вы мне не сказали? – спросила я, когда мы обогнули пруд.

Им не надо было спрашивать, что я имела в виду. Время обращаться со мной как со слишком хрупкой для того, чтобы справиться с правдой, прошло.

– Нам следовало сказать тебе. Доктор Маршалл хотела, чтобы я забрала тебя, как только мы поняли, что симптомы сохранились. Это я хотела дать тебе шанс приспособиться к жизни дома. Я надеялась, что они отступят.

– Сохранились? Какой изящный способ сказать «по-прежнему не все дома»! Я разговаривала с людьми, которых вообще не было. Вы, ребята, думали, что это просто пройдет?

Слова мои звучали резко, но доктор Маршалл поощряла мою искренность. Тон я держала ровный, так чтобы они хотя бы понимали, что я их не виню. Положение у них было сложное. Это я понимала. Всю мою ярость и стыд мы разобрали в процессе терапии. Однако Джейкоба мне было жалко. Он был вынужден претерпевать все последствия моего провала в школе. Я гадала, имеет ли это какое-то отношение к его нехарактерной молчаливости.

– Извини за эту фигню со школой, – сказала я ему, когда мы обогнули пруд второй раз.

Он бросил на меня изумленный взгляд. Я остановилась на полушаге, ожидая, когда он спустит на меня собак. Я бы не стала его винить. Я же полностью разрушила его жизнь.

– Ты извиняешься передо мной. А дальше что, пинка отвесишь?

Я в замешательстве разглядывала его. Раздражения я ожидала, но это было нечто иное. Это была ненависть к самому себе.

– Что? Мне жаль. Я не стану винить тебя за ненависть ко мне. Я оставила дерьмо, а тебе пришлось убирать.

Мама открыла рот, чтобы вмешаться, но Джейкоб остановил ее, вскинув ладонь.

– Нет, мам, я достаточно долго молчал. Все вы настаивали, что знаете, как будет лучше для Мии, но я пытался сказать вам, ребята, что вы слишком на нее давили. Слишком много от нее требовали. – Голос у Джейкоба слегка дрожал. – Мия, по-твоему, я на тебя злюсь? Я злюсь не на тебя. Я злюсь на всех остальных. Мы давили на тебя, пока ты не сломалась. Я видел, что это происходит, и никак тебя не защитил. Я снова тебя подвел. – Голос его сорвался, и я потрясенно увидела слезы у него на глазах.

Неловко было видеть, как мой большой, сильный брат плачет. Он был слишком крепким для слез, слишком эмоционально устойчивым.

– Джейкоб, ты никогда меня не подводил.

Он бешено затряс головой.

– Подводил. Я сказал тебе, что иду в дом, чтобы принести тебе фруктового мороженого, и так и не вернулся. Я поднялся к себе в комнату поиграть с машинками. Мне надоело играть в дочки-матери с тобой и твоей дурацкой куклой.

От его признания у меня отвисла челюсть. Я начисто позабыла, что он был во дворе со мной в тот день. Этот мелкий скунс пообещал мне вишневое мороженое. Когда он не вернулся сразу, я подумала пойти за ним, выследить и потребовать свое холодное лакомство, но мне было так весело играть с Дейзи.

Я не успела сдержать сорвавшийся с губ смешок. Мама с Джейкобом переглянулись, но я снова хихикнула. Они наверняка решили, что я снова слетела с катушек и мне нужна очередная доза лекарств.

Я зажала рот рукой. Не время для смеха.

– Простите. Я не хотела смеяться, – сказала я и снова хихикнула. – Просто я так сердилась в тот день, думая, что ты слопал мое мороженое. Я собиралась пойти в дом и наорать на тебя, но мне было слишком весело во дворе. Ты не виноват, что меня забрали. Никто не виноват, – сказала я. – Я всегда играла во дворе. Я должна была быть в безопасности. Маленьких детей не полагается забирать прямо от дома. Никто не виноват, – повторила я. – Джуди украла у меня детство, но я не позволю ей украсть у меня остальную жизнь.

С плеч моих свалился гигантский груз. Доктор Маршалл долго пыталась подвести меня к этой точке. Все дело в принятии и движении дальше. И не прятаться больше от правды.

Мои слова разрушили невидимую стену, возведенную Джейкобом между нами. Он притянул меня к себе и стиснул в долгом медвежьем объятии, так что я едва не задохнулась.

Следующие несколько часов мы обсуждали все табуированные темы, которых прежде избегали. Временами мама плакала, порой плакала я. Доктор Маршалл сочла бы это терапевтическим сеансом. И это было хорошо.

Когда мы вернулись, я в шоке обнаружила, что меня ждет еще один посетитель. Он стоял в сторонке в комнате отдыха, явно чувствуя себя крайне неуютно в окружении пациентов. Увидев его, мы с Джейкобом переглянулись. Однако мама удивления не выказала.

– Ты знала, что он заявится? – спросила я, стоя в дверях.

– Он звонил на неделе и спрашивал про часы посещения. Хотел навестить тебя.

Джейкоб презрительно фыркнул.

– При всех его недостатках, он все еще твой отец, – укорила его мама.

– Ты, должно быть, меня разыгрываешь, – сказал он и обнял меня. – Увидимся на следующей неделе, Мия. – Он резко развернулся и вышел.

Мама вздохнула, но не стала его окликать.

– Я знаю, ты зла на отца, но дай ему шанс, ладно? – сказала она, когда папа подошел.

Он выглядел так же неуверенно, как чувствовала себя я.

– Зла на него? Я его вообще не знаю.

При этих моих словах он вздрогнул.

– Блейк, – приветствовала его мама.

– Трейси, – отозвался он.

– Мия, увидимся на следующей неделе, – сказала мама и обняла меня. На миг я припала к ней. За эти последние несколько недель я скучала по ней больше, чем могла себе представить. И мне нужно было, чтобы она это знала.

Мама последний раз стиснула меня в объятиях и ушла. Мы с папой смотрели ей вслед. Между нами повисло неловкое молчание. Он не потрудился меня навестить, пока я была дома, так что теперь-то он мог мне сказать? Я переминалась, поглядывая вокруг, и заметила в углу зала Тришу с родными. Ее жестикуляция явно предполагала, что она очень недовольна. Не у меня одной семейные проблемы. Позже обсудим.

– Мия, не хочешь присесть? – нарушил наконец молчание папа. Я оторвала взгляд от Триши. – Подумал, нам стоит поговорить.

Я пожала плечами, но последовала за ним в дальний конец холла, где было потише. Мы заняли два уединенных глубоких кресла в углу, и между нами снова повисло молчание. В ожидании его слов я скребла кожу на запястье. Во мне начинало расти раздражение. Зачем он вообще пришел?

– Ты хотел поговорить? – спросила я наконец язвительно. Мне хотелось, чтобы эта встреча закончилась.

– Твой врач связалась со мной и предложила встретиться. – Он провел пятерней по волосам.

Так значит, не позвони ему мой врач, он бы не пришел. Отлично. То есть это все постановка.

– И? – поинтересовалась я, едва не булькая от досады.

– Послушай, Мия. Я несовершенен. Знаю, я наделал ошибок.

Я фыркнула практически так же, как чуть раньше Джейкоб. Папенькины слова были изрядным преуменьшением. Не из-за его отсутствия в моей жизни, но из-за его отсутствия в жизни Джейкоба. Он оставил маму и брата, когда они больше всего в нем нуждались. Это было скотство. Когда эти мысли оформились, мной овладел гнев.

– Ты сволочь, – выпалила я.

– Что ты сказала? – переспросил он, шарахнувшись от моих слов.

– Ты сволочь! – проорала я, привлекая внимание большинства находившихся в комнате отдыха людей.

– Мия, – начал он.

Я вскинула руку, останавливая его на полуслове.

– Зачем ты вообще пришел? Ты перестал меня навещать, когда я была в больнице, и уж точно тебя не было рядом, когда мама с Джейкобом нуждались в тебе.

– Я пришел потому, что твой врач считает, что это необходимо для твоего выздоровления. Я хочу, чтобы ты поправилась. Мне нужно, чтобы ты поправилась.

– Тебе нужно, чтобы я поправилась? – презрительно рассмеялась я. – Это потому ты перестал навещать меня в больнице? Ты знал, что я чокнутая? Ты понял, что со мной что-то не так, и не захотел иметь к этому отношения. – Он и впрямь был сволочью. Он бросил маму, когда она разваливалась на части после моего похищения. Он бросил сына, оставив того расти без отца, и даже когда ему представился второй шанс, он снова убежал.

Он избегал моего взгляда, и я поняла, что попала в точку.

– Жалеешь, что меня вообще нашли?

– Не глупи, Мия. Я ж не чудовище. Разумеется, я счастлив, что ты нашлась. Я просто не был готов иметь дело с последствиями. Постоянный шквал внимания. Твои фотографии из каждого угла. Эта уголовница и все ее преступления, выставленные напоказ. Ты, выдумывающая людей, которых не существует. Это было слишком.

От его слов меня передернуло.

– По-твоему, ты единственный, кто испытывал давление? Однако кое-кому из нас было отказано в роскоши увильнуть от него.

– Говорю же тебе, я не идеал. Я люблю порядок. Преуспеваю в рутине и обыденности. Последние десять лет наша жизнь все время летела кувырком.

– Ах, ну да, сожалею, что меня похитили, – сказала я. Голос мой сочился сарказмом.

– И я тоже.

Мы обмякли в своих креслах. Оба сказали что хотели. В некотором смысле я получила ответы на свои вопросы. Во время наших сеансов доктор Маршалл все настаивала, что я сильная. Я гадала, какое мнение она составила бы о моем отце. На мой взгляд, он был слабым. Сваливал, как только запахнет жареным. Он всех нас бросил. И этот крест нести ему. Не мне.

35

– Я буду скучать по тебе, – грустно сказала Триша, когда я застегнула чемодан.

Стащив тяжелую сумку с кровати, импульсивно обняла подругу.

– Я тоже буду по тебе скучать, но ты же выйдешь через пару недель. И на сей раз, если голоса откажутся замолкать, ты позвонишь мне, – сказала я, осматривая багровые шрамы у нее на запястьях.

– Обещай, что мы будем дружить, когда покинем эти стены, – взмолилась она.

– Обещаю. Кроме того, ты единственная подруга, которую я не выдумала, – поддразнила я, снова обнимая ее.

Триша засмеялась.

– Это правда, но что, если ты решишь заменить меня кем-нибудь получше у себя в голове?

Я толкнула ее плечом:

– Язык прикуси.

– Понимаешь, это нормально. Мы не виноваты, что наши мозги работают на другой частоте, – сказала она, повторяя слова Джилл, руководителя нашей группы.

Я фыркнула.

– Джилл бы так тобой гордилась, – сказала я, пропуская ее замечание мимо ушей.

Это был девиз Бруквиля – принимать свою инакость. Я приняла свое сознание, но сделаю все, что в моих силах, чтобы не возвращаться в это состояние. Я хотела жить в реальном мире, а не в том, что выстроила у себя в голове.

– Позвони мне, как только будешь дома, – проинструктировала я ее, кажется, в миллионный раз.

Нижняя губа у нее задрожала, и я поняла, что слезы близко.

– Я люблю тебя, малышка, – поддразнила я, выдвигая ручку чемодана и выкатывая его из палаты, прежде чем бедолага успеет затопить до краев пространство, которое мы с ней делили последние шесть недель.

Прокатывая чемодан мимо комнаты отдыха, я помахала паре приятелей. С Тришей в палате стало невозможно удержать хоть кого-то на расстоянии вытянутой руки. Не успела я оглянуться, как оказалась вовлечена во всё. Теперь я могла рассказать, у кого из сестер в кармане фляжка, а кого из докторов поймали со спущенными штанами. Буквально. Я буду скучать по этому месту.

– Готова? – спросила мама, встречая меня на ресепшене. – Я уже заполнила все твои бумаги на выписку.

– Готова, – ответила я, крепко сжимая ручку чемодана. Когда я вышла наружу и пошла прочь от здания, в животе у меня поселился пузырек страха. Даже если бы все не твердили мне, что я готова, я все равно понимала, что пора.

– А где Джейкоб? – спросила я, пристегиваясь.

– Ему пришлось поработать, так что он встретит нас дома, – отозвалась мама, заводя машину.

С этими словами мы выехали из Бруквиля. Я не обернулась на прощание. Незачем было оглядываться.

– Ему нравится его новая работа?

– Ему нравятся деньги, которые он зарабатывает, – рассмеялась мама.

Я кивнула. Может, я тоже найду себе работу на лето. Какое-нибудь занятие перед началом учебы осенью. Благодаря помощи доктора Маршалл я сдала соответствующие выпускные экзамены за старшие классы и осенью пойду в местный колледж. Мама рассказала мне, что Дьюи Хай были более чем готовы помочь этому. Неудивительно. Готова спорить, мое выступление в столовой еще долгие годы будет служить в школе предметом пересудов. Но меня они не достанут. Школы мне на всю оставшуюся жизнь хватило.

Когда мы добрались до дома, Джейкоб и Кевин встретили нас двумя пиццами. Как только я вошла в дверь, Джейкоб встал и закинул мне руку на плечо.

– Привет, Мия, – поздоровался Кевин, обнимая меня.

Я слегка покраснела, обвив его за талию руками. Я не очень понимала, чего ждала. Джейкоб во время последнего посещения рассказал, что Кевин спрашивал обо мне. Я решила, что это просто вежливость с его стороны, но объятие показалось мне искренним.

– Привет, Кевин, – ответила я.

Прошло почти три месяца с нашей последней встречи, и чувства, только начавшие тогда формироваться, теперь включились на полную. Это было глупо. Он друг Джейкоба, а я его сестра, но он смотрел на меня так, что чувствовала я себя совсем иначе.

– Давайте поедим, – сказал Джейкоб, спасая меня от смущения.

Кевин подмигнул мне, и по всему телу разлилось теплое чувство. Хорошо быть дома.

Ужин перетек в карточную игру, затем в «Монополию». Смех и шутки наполняли комнату счастьем. Все было так хорошо и правильно. Впервые за много лет я чувствовала себя уверенно. Все у меня будет хорошо. И у родных тоже все будет хорошо. Мы пережили немыслимое и от этого стали сильнее. Может, у меня в голове и имелись битые кластеры, но с помощью доктора Маршалл они теперь не бросались в глаза.

Кевин перед уходом снова обнял меня, заработав приставания Джейкоба, потребовавшего поцелуя для себя. Кевин ответил ему тычком в плечо. Я поднималась к себе в комнату счастливая как никогда. Ничто не могло отнять у меня это чувство.

Я срезала путь в ванную, чтобы почистить зубы. Заглянув в зеркало, я с удивлением отметила, что глаза у меня сияют. Они были такими же счастливыми, как я сама. Буквально вприпрыжку я проследовала в комнату, чтобы переодеться на ночь, и включила себе телевизор для фона, пока переодевалась. Диктор, сообщая прогноз погоды на неделю, изображал несколько избыточный энтузиазм по поводу рекордно высоких температур. Своим щебетом он бы и Тришу за пояс заткнул. Я забралась в постель с пультом в руках, чтобы найти себе ситком.

Не успела я переключить канал, как экран заполнило знакомое лицо – как раз когда я устраивалась на подушках.

Я резко села и отползла на край кровати. Я не видела Джуди почти полгода, но выглядела она как в моих воспоминаниях. Не сознавая, что делаю, я прибавила звук. Я и не знала, что суд по ее делу совсем скоро. Никто не упоминал об этом. Доктор Маршалл, мама и Джейкоб окружили меня информационным вакуумом. Я понимала их стремление защитить меня, но Джуди была частью моего прошлого, которое никогда не забудется. Ее лицо на экране гигантским напором вымыло из меня все удовольствие от прошедшего дня. Я взяла подушку и прижала ее к груди, пока диктор говорил о приближающемся слушании. Хотя этого следовало ожидать, но я удивилась, когда на экране вспыхнуло мое лицо, заставив меня вздрогнуть.

Я едва узнавала девушку, смотревшую на меня. На экране она выглядела больной: ввалившиеся щеки, безжизненные волосы, свисающие клоками вокруг лица. Но самым шокирующим были ее глаза. Безжизненные и мертвые. Это были не мои глаза. Мои глаза блестящие, сияющие и счастливые.

Это были глаза Леи, а не мои.

– Разумеется, это мои глаза, – сказала Лея из кресла под окном.

– Лея? – ахнула я, понимая, что этого не может быть на самом деле.

– Привет, Мия, – отозвалась она, заправляя за ухо свалявшийся клок волос.

Я закрыла глаза. «Она не настоящая, она не настоящая», – бормотала я и яростно терла глаза. Открыв их снова, я с облегчением обнаружила, что в кресле пусто. Это просто игра воображения. Я забралась обратно в постель и улеглась на подушки, не обращая внимания на тяжесть в животе. Отчасти это была печаль, бессмысленная грусть. Лея была частью меня, которой больше не существовало, и мне не следовало о ней горевать.

Голоса в телевизоре мне надоели, и я выключила его, а вместе с ним и лампу. Комнату заполнила темнота, и горечь внутри начала понемногу рассасываться. Хотя даже в темноте я знала, что она по-прежнему здесь. Я почувствовала ее еще до того, как край моей постели просел и ухо мне защекотало ее неглубокое дыхание на подушке рядом. Облегчение теплым одеялом накрыло мое тело. Она всегда будет рядом, когда я буду больше всего в ней нуждаться. А почему бы и нет? В конце концов, это Лея сильнее. Может, однажды я сумею отпустить плохие воспоминания о Джуди, но на данный момент и этого было достаточно.

Я улыбнулась, когда ее рука придвинулась к моей и наши пальцы переплелись.

– Я скучала по тебе, Мия, – прошептала она.

– Я тоже скучала по тебе, Лея.

Примечания

1

Один из супергероев вселенной Марвел. (Примеч. перев.)

Content

Тиффани Кинг
Теряя Лею

Часть первая

1. Мия

2. Лея

3. Мия

4. Лея

5. Мия

6. Лея

7. Мия

8. Лея

9. Мия

10. Лея

11. Мия

12. Лея

13. Мия

14. Лея

15. Мия

16. Лея

17. Мия

Часть вторая

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть третья

32

33

34

35

Примечания