Дик Фрэнсис

Спорт королев

Признательность

Я хочу выразить мою искреннюю и неизменную признательность...

Ее Величеству королеве Елизавете, королеве-матери, за большую честь ее покровительства и за великодушное согласие с названием этой книги.

Достопочтенному маркизу Эбергэйвни, чью щедрую помощь и постоянные добрые советы я глубоко ценю.

Всем владельцам лошадей и тренерам, нанимавшим меня, за то наслаждение, которое я получал, работая с их лошадьми, и моим товарищам-жокеям за то удовольствие, которое я находил в их компании.

Моему соседу Джеффри Бумфри, изобретателю и писателю, за уроки, которые я почерпнул в прозрачном стиле его прозы.

И Мери, моей жене, за большее, чем она разрешит мне сказать.

* * *

Девон Лоч уверенно взлетел над последним барьером и чисто приземлился. Позади осталось больше четырех миль и тридцать препятствий Большого национального стипль-чеза в Ливерпуле, а впереди — ровная дорожка и всего пятьдесят шагов до финиша.

Еще никогда в жизни я не испытывал такой огромной радости: ведь мы с Девон Лочем уже почти выиграли Большой национальный стипль-чез!

Мы приближались к финишу под восторженные крики зрителей, и Девон Лочу, лошади Ее величества королевы-матери, будто передалось мое возбуждение. Все тревоги остались позади. Мой скакун стремительно несся вперед, невероятно свежий после такой длинной дистанции. А я старался только помочь ему сохранить тот парящий ритм, который он сам выбрал.

Финишный столб быстро летел нам навстречу, крики зрителей волнами уносились в небо, а я радовался тому, что участвую в выполнении мечты благородной владелицы лошади. Оставалось меньше пятидесяти ярдов до ровной зеленой полоски травы, чуть больше десяти шагов — и мы победители.

Беда свалилась неожиданно, как наваждение. Ее не предчувствовала ни лошадь, ни я. Девон Лоч выбросил ноги для очередного парящего шага, поэма гармоничных движений! И вдруг — его задние ноги одеревенели и будто отнялись, он упал на живот, конечности неестественно и неуклюже торчали по сторонам. Когда он поднялся, то едва мог стоять.

Даже после этого, если бы он сумел завершить скачку, у него еще был шанс, так намного мы с самого старта оторвались от других, но ритм был потерян, мечта разбита, заезд проигран.

У каждого жокея стипль-чеза есть две честолюбивые мечты. Первая — за сезон привести к победе больше лошадей, чем любой другой наездник, и стать чемпионом года. И вторая — выиграть Большой национальный стипль-чез на ливерпульском ипподроме Эйнтри. Эта книга рассказывает о том, как благодаря великой удаче исполнилась моя первая мечта и как отчаянно близко я был к исполнению второй.

Глава 1. Новичок на осле

Я научился ездить верхом, когда мне было пять лет. И моим первым учителем был осел.

Я ездил без седла, отчасти потому, что, по любимой теории отца, лучший метод научиться соблюдать равновесие — это скакать прямо на спине лошади, но главным образом потому, что никакое седло не подошло бы к высокой костлявой спине осла.

Когда мой старший брат увидел, как я с большим энтузиазмом, но без всякого стиля понуждаю это многострадальное животное перепрыгивать через невысокую перекладину, он предложил мне царское вознаграждение — шесть пенсов, если я перепрыгну забор верхом на осле. В то время я собирался покупать игрушечную ферму и все карманные деньги откладывал на нее. Естественно, такое предложение нельзя было оставить без внимания. Упрямо поворачивая голову осла к забору, я изо всех сил сдавил коленками его бока и пятками ударил по животу.

Осел взял старт, и моя голова очутилась у него под хвостом.

Когда брат наконец отдышался после смеха и вытер слезы, он нашел осла, к счастью, слишком ленивого, чтобы убежать далеко, и привел его ко мне. Мы повторили этот номер еще два раза, и стало очевидным, что брат может заболеть от смеха.

Как бы то ни было, после антракта, в котором я потирал ушибленные места, а брат поглаживал живот и щеки, болевшие от смеха, размазывал по щекам слезы и глубоко дышал, восстанавливая дыхание, мы с ослом попытались еще раз.

Брат считал, что его шесть пенсов в полной безопасности, но мне очень хотелось иметь ферму.

На этот раз, когда осел прыгнул, я удержался у него на спине, но мы приземлились по разные стороны забора.

Девятилетний брат, подбадривая нас криками, помахивал веткой над головой осла, и наконец осел и я вместе перепрыгнули забор, вместе приземлились, и рискованный номер был исполнен.

Брат торжественно вручил мне шесть пенсов, так я получил первый жокейский гонорар. С этого момента в глубине души я стал профессиональным наездником.

Осел был нашим постоянным компаньоном во время летних каникул. Девять месяцев в году он вел спокойное существование на ферме моего деда в Пемброукшире, но во время пасхальных, летних, а иногда и рождественских каникул два маленьких безжалостных сорванца вовлекали его в нежеланную бурную жизнь. Когда нам удавалось выпросить у соседа еще одного осла, мы совершали долгие путешествия по окрестным дорогам, сталкиваясь на пути с воображаемыми ужасными приключениями.

Поля фермы спускались к устью реки Кледдо, поднимались и кружили по холмам, простор, открывавшийся с их высоты, манил к исследованиям, и здесь легко удавалось скрыться от глаз взрослых, когда они с силой громкоговорителя звали нас, чтобы уложить спать.

Иногда мы запрягали ослов в небольшие двуколки и на круглом соседском поле устраивали захватывающие соревнования колесниц. Устрашающими криками и корзиной с морковкой мы умудрялись заставить ослов перейти на медленную рысь, но в конце каждой полумили даже они едва дышали, а мы просто падали с ног от напряжения.

Мы любили нашу ферму, дом матери, где она родилась.

Большой побеленный деревенский дом с массивными стенами шести футов толщиной прочно стоял на земле, со всех сторон увитый плющом. Я обычно в полный рост ложился на подоконник, выглядывая в амбразуру окна, и ноги у меня торчали посреди комнаты. Дом врос в землю, и, чтобы попасть в холл, приходилось спускаться по ступенькам вниз, а в спальни прямо снаружи вела короткая лестница, увитая глициниями, образующими над ней арку. К счастью, дом был гораздо старше, чем безобразная архитектурная мода, изуродовавшая ландшафт Уэльса в последние сто пятьдесят лет, он не подавлял окружающую природу нахальным оранжевым кирпичом, а благородно сливался с ней.

Уилли Томас, мой дед, твердо придерживался викторианских традиций. Он держал детей в ежовых рукавицах, даже когда они выросли и завели свои семьи. Свой взгляд на воспитание внуков он выражал очень кратко: «Их надо видеть, но не слышать». Вообще же он был добрым человеком и часто брал с собой брата и меня, когда объезжал на телеге ферму.

Мне он запомнился очень высоким, но это, наверно, потому, что я видел его ребенком: он умер, когда мне было десять лет. Но несомненно, в округе дед пользовался большой популярностью, к нему вечно приходили за советом соседи, и дом всегда гостеприимно встречал каждого и всегда был полон народа.

Моя бабушка, у которой постоянно в то время жил кто-то из ее пяти детей со своей семьей, удивительно спокойно управляла этим огромным хозяйством, все шло слаженно, как в хорошем отеле. Сколько же тяжелой работы приходилось ей проделать, чтобы получить такой результат: ведь в доме не было электричества, а поблизости магазинов.

Почти всю нашу еду давала ферма. Масло и сыр делали в своей маслодельне, и два раза в неделю просторная кухня наполнялась несравненным винным запахом пекущегося хлеба. Здесь же коптили ветчину, заготавливали на зиму фрукты и овощи и каждый месяц варили большую бочку хорошего пива для утоления жажды работников, которые за длинными, выскобленными добела столами ежедневно обедали на ферме.

Хотя меня постоянно манили запахи, тепло и дружелюбие кухни, но я там проводил мало времени. Ведь самые волнующие события происходили во дворе в захватывающем мире мужчин.

Больше всего меня, конечно, привлекала конюшня. Два-три раза в неделю дедушка ездил на охоту с собаками. Он справедливо гордился своими верховыми лошадьми, которых сам выращивал с большой заботой и успехом. Целые часы я проводил среди жеребят, играя и разговаривая с ними, и очень скоро научился определять, кто из них правильно развивается и станет хорошей лошадью.

Мне нечасто удавалось видеть охоту, потому что, хотя мы приезжали на ферму каждое Рождество, отец оставался там всего два-три дня. У моего брата, Дугласа, с детства была предрасположенность к туберкулезу легких, и он не мог жить в городе, поэтому его оставляли у бабушки. Как я завидовал его болезни, когда слушал планы будущей охоты, которую не увижу, потому что, прежде чем будет обглодана последняя косточка рождественской индейки, меня увезут в город.

На пасхальные и летние каникулы мать и отец часто отправляли меня одного в Пемброукшир, поручив присмотру кондуктора. Меня раздуваю от важности и чувства независимости, и, естественно, материнские инстинкты леди, соседок по купе, вызывали глубокое сопротивление, хотя я охотно принимал от них шоколадки. Больше по душе мне были пожилые джентльмены, которые или вовсе не обращали на меня внимания, или строго предлагали разгадать кроссворд в «Таймсе», очевидно, считая, что это поможет семилетнему мальчику скоротать скучное путешествие.

В счастливые дни дед встречал меня на другом берегу устья реки, милях в шести от фермы по прямой, но почти в тридцати милях, если ехать по дороге через мост. Обычно в спокойные дни, чтобы не делать такой крюк, дед переправлял лошадей на лодке. У него была большая плоскодонка, похожая на паром, где хватало места не только для всех его друзей с лошадьми, но и для собак.

Веселье начиналось с погрузки. Уже переправившиеся в плоскодонку пассажиры, чтобы не замерзнуть, топали и прыгали, поджидая тех, кто еще оставался на берегу. Когда все благополучно попадали на борт, лодка спокойно отходила от берега, и мы с хорошей скоростью пересекали реку шириной в милю.

Летом отец иногда переправлял лошадей на тот берег, чтобы ехать на выставку, где их показывали, а потом продавали. Но он брал не паром, а гребную шлюпку, и лошади просто плыли рядом. Хотя отец и мать делали это всю жизнь — они оба родились и выросли в Пемброукшире, — мне редко удавалось участвовать в таких путешествиях, я мечтал о них как о великом приключении.

Родители уехали из Уэльса после Первой мировой войны 1914 — 1918 годов, когда отец вернулся из Франции с тремя ранениями и без работы. Они устроились в деревне Уэддон-Чейз, где знание лошадей и охоты могло помочь отцу найти хорошее место. Его взяли в роскошные конюшни, которым покровительствовали герцог Виндзорский, и принц Уэльский, и другие близкие ко двору люди. Правда, несколько лет спустя конюшни сгорели.

После пожара Горацио Смит пригласил отца, и большую часть моего детства отец управлял конюшнями Смита в Холипорте.

Школа верховой езды Горацио Смита в Лондоне пользовалась широкой популярностью, среди ее учеников и покровителей были многие члены королевской семьи. Смит когда-то считался авторитетом в тренировке упряжных лошадей, но после Первой мировой войны началось общее увлечение моторами, и упряжные лошади ушли на пенсию. Тогда Смит решил открыть конюшню в деревне, где будут готовить лошадей главным образом для верховой езды, поэтому ему необходим был опытный человек, который мог бы управлять хозяйством в его отсутствие.

Смит купил небольшую конюшню на пятнадцать боксов и отправился вместе с отцом на поиски подходящих лошадей. Они объездили всю Англию и Ирландию. Вместе с другими талантами отец обладал еще и чутьем на верховых лошадей. Он с первого взгляда определял, какую надо купить, а какую оставить хозяину. И вскоре Горацио Смит уже полностью полагался на мнение отца и дал ему полную свободу в выборе очередной покупки. Отец с лихвой отплатил мистеру Смиту за доверие. Через два года хозяйство так разрослось, что пришлось купить в Холипорте большую конюшню на шестьдесят боксов с просторными паддоками и помещением для школы верховой езды, которая вскоре стала знаменита на всю страну.

Мы переехали в Холипорт, когда мне исполнилось семь лет, и здесь в большом бунгало рядом с конюшней прожили десять лет. Позднее в этом доме поселился сам мистер Смит. В те дни он жил в Лондоне, где управлял своей школой, и приезжал в Холипорт раза два в неделю, чтобы обсудить с отцом дела и совершить обмен лошадьми между двумя хозяйствами. Полукровок и пони сначала присылали из Лондона в Холипорт на случай, если кто-то захочет взять животное напрокат или купить. И к тому времени, когда в Холипорте открылась и приняла первых учеников вторая школа верховой езды, там уже был богатый выбор полукровок и пони. У берейтора отбоя не было от учеников и все дни расписаны по часам.

Хотя отец хорошо разбирался в полукровках и пони, но все же больше всего его интересовали гунтеры. Он покупал молодых лошадей, тренировал их для спортивной охоты и скачек с препятствиями, а потом перепродавал. И вскоре он создал конюшням Смита прекрасную репутацию: все знали — здесь всегда можно купить лучших гунтеров в Англии.

Мне исключительно повезло с работой отца. Наверно, немного мальчиков имели возможность учиться ездить верхом на всех возможных видах пони. У отца обычно бывало восемь-девять человек, тренировавших гунтеров под его руководством. Они не обращали внимания на молоденьких маленьких пони, понимая, что слишком велики и тяжелы для них. Так что мы с Дугласом не боялись конкурентов.

По-моему, все маленькие мальчики любят играть, подражая работе отца. И мы тоже чувствовали себя на седьмом небе, когда нам разрешали ездить верхом на пони по двору. Но постепенно вышло так, что игра отошла на второй план, а верховая езда стала для нас обоих страстью и всепоглощающим интересом.

До четырнадцати лет, когда здоровье Дугласа окрепло, он приезжал к нам в Холипорт обычно не больше чем на неделю, и теперь наступила его очередь завидовать мне: он уезжал дышать свежим морским воздухом, а я оставался ездить верхом на пони.

На школу я смотрел как на несносную помеху серьезной деловой жизни, а долгие часы, проведенные за арифметикой и историей, считал напрасной тратой времени. Каждый день я упрашивал родителей разрешить мне остаться дома. Отец вообще не обращал внимания, хожу я в школу или нет, и только благодаря твердости мамы я все же время от времени появлялся на уроках. Упрямством и главным образом хитростью мне удавалось дня два в неделю оставаться дома, кроме, естественно, субботы и воскресенья.

Ни Дуглас, ни я никогда не брали официальных уроков верховой езды. Мы сами постепенно набирались опыта и учились на ошибках. Иногда отец издали кричал:

— Дик, спрячь локти. — Или: — Сиди прямо, мальчик, выпрями спину.

Но чаще мы прислушивались к берейтору, когда он учил других детей, и следовали его советам.

Мы с Дугласом познакомились с таким количеством животных, что вскоре уже могли судить, подходит этот пони для верховой езды или нет. И нам казалось вполне естественным исправлять ошибки тех пони, какие попадали в руки. В семь-восемь лет я учил плохих пони тому, чему хорошие пони уже научили меня.

Сначала робко, а потом все более уверенно мы учили жеребят пони ходить собранно, не выбрасывать ноги по сторонам; если малыш начинал нервничать, успокаивали его ласковыми словами, учили разным трюкам. И постепенно получилось так, что, когда во двор приводили новых животных, отец говорил:

— Дуглас, проскачи-ка на этом, посмотри, на что он годится. — А иногда: — Дик, погляди, что делать с этой старой клячей?

Мы очень гордились, когда берейтор просил нас поупражняться с его учениками, если у них что-то не получалось, или научить их, как заставить пони прыгать.

Наверно, мы не стали самодовольными маленькими наглецами только благодаря тому, что отец, берейтор и сами пони вбили в нас понимание: сколько бы мы ни учились, остается еще очень много такого, чего мы не знаем. Нам никогда не разрешали радоваться достигнутому, никогда не внушали, мол, вы уже умеете, всегда призывали к новым усилиям. Теперь я понимаю, что эти предостережения, внушенные мне в таком раннем возрасте, очень разумны. С каждым годом я убеждаюсь, что всегда есть чему учиться, очень опасно благодушествовать, освоив одно ремесло: неожиданное и болезненное падение приведет к горькому разочарованию.

Пони, на которых мы с Дугласом ездили, нам не принадлежали, и рано или поздно неизбежно приходилось расставаться с ними. Сначала я сильно огорчался постоянной потерей своих дорогих друзей, но со временем научился не привыкать к ним с такой любовью и нежностью. Изменилось и мое отношение: прежде я горевал, когда уходил хорошо воспитанный, очаровательный пони, со временем сожалел, что уходит трудное животное, которое еще нуждается в тренировке. Я просто страдал, когда видел, как уходит моя работа, сделанная только наполовину. Понятно, когда появлялся покупатель, то пони продавали, не спрашивая, считаю я работу завершенной или нет.

Мистер Смит забрал из Холипорта несколько лучших пони для школы в Лондоне, где Ее величество королева и Ее королевское высочество принцесса Маргарет учились ездить верхом. Для меня было большим удовольствием тогда и остается сейчас размышлять о том, что я помог тренировать пони, на которых две принцессы учились ездить верхом.

Первую скачку я выиграл в восемь лет. Соревнования заключались в том, чтобы без помощи рук первым достать яблоко, плавающее в ведре с водой, и я с сожалением должен признать, что победой обязан отнюдь не своему умению работать с пони. Накануне соревнований ночью, лежа в постели, я придумал способ, как впиться зубами в твердое яблоко, плавающее в воде, и составил программу действий. Фактически был только один путь.

На соревнованиях я спрыгнул с пони, встал на колени перед ведром, набрал побольше воздуха, широко открыл рот над яблоком, придавил его собственной головой ко дну ведра и там, крепко зажав его губами, вонзил в яблоко зубы и вытащил из воды. Я выиграл заезд по минутам, но мама не выглядела счастливой от победы своего сына. Почему-то ей было важнее побыстрее выжать мокрый воротник пальто и высушить влажные волосы. При этом она пророчила мне неминуемую смерть от воспаления легких в ближайшие дни.

Ее страхи не были обычной материнской мнительностью, я и вправду чуть не умер от пневмонии в шесть месяцев и с тех пор легко и часто простуживался. Старший сын Дуглас — полуинвалид, младший — тщедушный заморыш, мама жила в постоянном страхе за нас, и то, что с годами я сделал из себя человека крепкого телосложения, до сих пор удивляет ее.

После этих соревнований отец стал брать меня на парадный круг, где выставляли для продажи лошадей и пони. И когда мне удавалось какой-нибудь уловкой отделаться от школы, я всякий день проводил на парадном круге, показывая пони из конюшни Смита. Я объезжал круг за кругом, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле. А отец в это время выполнял свою работу — продавал того пони, на котором я сидел.

Лет десять показы лошадей на выставках-продажах заполняли летом всю мою жизнь. Большая практика и постоянный пример такого опытного специалиста, как отец, позволили мне быстро научиться демонстрировать лучшие качества лошадей и пони. Во всяком случае, года через два после того, как отец первый раз взял меня на парадный круг, я начал выигрывать призы по классу пони и по классу верховой езды и добавлял свою долю в стеклянную вазу, где хранилась общая коллекция медалей, полученных пони и лошадьми за время их короткого пребывания в этой конюшне. Себе я мог оставлять только награды по классу верховой езды, которые хранил в ящике комода, потому что мне казалось нескромным нацепить на себя большой пунцово-красный круг с надписью «Лучший мальчик-наездник».

Первый раз я встретил Ее величество королеву, когда мне было двенадцать лет. Это случилось в Ричмонде на выставке лошадей, где я занял первое место по классу верховой езды и получил в награду охотничий кнут. Маленькая девочка с внимательным взглядом очень старательно вручила мне награду. Я поклонился и поблагодарил принцессу Елизавету, и она ответила мне улыбкой. Долгие годы я пользовался этим кнутом, он и сейчас хранится у меня среди других призов.

Без всякого волнения я воспринимал результаты соревнований по классу пони. Побеждал, если животное было хорошим, и проигрывал, если было плохим, и насколько я помню, без гордости в первом случае и без ревности во втором. По-моему, в этом отражался отцовский профессиональный подход к показу лошадей и пони. Он внушил мне, что на выставках демонстрируют достоинства животных, а вовсе не мои, и победа присуждается пони, а не наезднику.

Даже когда я выигрывал соревнования по классу верховой езды, он похлопывал меня по плечу — высший знак одобрения, — а потом на всякий случай бросал какое-нибудь замечание, предназначенное заземлить мое мнение о себе, если бы вдруг оно взлетело слишком высоко.

— За такую вытянутую вперед голову я бы не дал тебе первое место, — говорил он. Или: — Как ты думаешь, сынок, для чего тебе пятки? Используй их в следующий раз. — А иногда он просто раздувал ноздри и выдыхал: — Гм-м. — И этот звук означал, что он ждал от меня большего. Двадцать лет спустя, когда я выиграл скачку на лошади, которую тренировал Джек Энтони, трижды побеждавший в Большом национальном стипль-чезе, один из самых знаменитых жокеев моего детства, он напомнил мне слова, которые обычно повторял тогда отец: — Если будешь тренироваться, сынок, придет день, и ты научишься.

Но как бы мне ни нравились показы пони и лошадей, я с нетерпением ждал их окончания, предвидя прозрачные зимние утра с волнующим завыванием охотничьих рогов. Охота стала страстью моей жизни.

В дни школьных занятий было две возможности избежать уроков в надежде занять свое место позади собак. Первая — убедить маму, что охота гораздо полезнее для здоровья, чем сидение в душном классе рядом с уже простуженными мальчиками. И вторая — доказать ей, что у меня нет высокой температуры. Как и у многих детей, температура у меня часто поднималась без всякой видимой причины. И если мама видела, что у меня чуть покраснели щеки, тут же появлялся термометр. Но я сумел добиться таких успехов в пропуске уроков, что школьный инспектор стал постоянным гостем нашего дома, и мое потребление аспирина можно считать рекордным.

Когда мне исполнилось семь лет, отец первый раз решил взять меня на охоту. Но безжалостное чувство юмора Дугласа чуть не испортило мне праздник. Я услышал, как отец говорил, мол, утром надо будет приучить меня к крови, и неосторожно спросил у Дугласа, что это значит.

— О, ничего особенного, — с ужасной ухмылкой объяснил он. — Охотники разрежут живот лисы и всунут туда твою голову.

Эта ужасная картина стояла у меня перед глазами и не давала уснуть, такой долгожданный день теперь представлялся кошмаром, но, когда наступил самый отвратительный момент, охотник лишь ласково провел мне по щеке смоченным в крови пальцем и подарил лисий хвост.

С этого дня я не мог ни о чем думать, кроме как о волшебном волнении охоты: мне снились летящие навстречу изгороди, за которыми петляли хитрые лисы, и лай собак, бегущих впереди. Когда же я не спал, то или вспоминал прошлую охоту, или строил планы на будущую. В школе я корпел над арифметикой, которую считал для себя абсолютно бесполезной, а сам думал: «Как раз сейчас они спустили Эшриджвуда», а когда после ленча я шел попинать мяч на футбольном поле, то мысленно представлял, как они затравили лису возле Хейнс-Хилла и уже возвращаются домой. И естественно, отметки по арифметике оставляли желать лучшего, и в день охоты мяч всегда летел не туда, куда надо.

Рождество вдруг потеряло свою высшую важность в моем детском календаре. У меня уже не вызывало восторга предвкушение, как я буду открывать пакет с подарком, не волновали радостные гимны во время рождественской службы в церкви. Мне нужно было время для более серьезных рождественских дел: начистить седло и сапоги, чтобы они блестели, будто зеркало, подготовиться к самому важному дню в году — дню большой охоты.

Очарование охоты для меня никак не связывалось с конкретным убийством лисы, оно просто означало успешное завершение дня. Очарование охоты заключалось в восхитительной свободе: я носился по полям так быстро, как только мог, и так отважно, как позволяла моя храбрость. Я пытался заставить пони идти следом за хорошей лошадью, знал каждый куст и каждый камень в округе и считал делом чести никогда не въезжать в ворота, если можно перепрыгнуть с пони через забор.

За исключением года смерти деда, зимой охота, а летом показ пони и лошадей стали для меня главным занятием, пока Вторая мировая война не прервала налаженный ход вещей. После смерти деда бабушка осталась одна в большом доме, потому что все ее дети были женаты или замужем, имели свои дома и своих детей. Даже Дуглас вырос, здоровье его стало крепче, и он вернулся к нам. Тогда решили для компании послать к бабушке меня, и почти год я прожил у нее. А мои дяди, тети, кузены и кузины по очереди приезжали в гости, но даже их приезды не прогоняли печаль и тишину дома. Он стал похож на раковину, в которой свистит шум прошлого. Грустное настроение создавал не только уход притягательной личности деда, просто все чувствовали, что пришел конец целой эпохи в жизни нашей семьи.

В конце концов ферму продали. Дед завещал ее своим детям, но ни один из его трех сыновей не мог выкупить хозяйство у своих братьев и сестер, да никто фактически и не хотел, потому что фермерство в начале тридцатых годов вовсе не казалось процветающим бизнесом.

К великому моему негодованию, приходилось продолжать образование, и каждый день я ходил за две мили в маленькую двухкомнатную школу в деревне Лоуренни. «Ранец за спиной, свежеумытое лицо, нехотя он полз, будто улитка, в школу» — эти строчки из детских прописей как нельзя лучше подходили ко мне.

Никогда бы не поверил, что буду добровольно ходить в школу, стараясь ускользнуть пораньше, пока никто меня не заметил, и полмили бежать, оглядываясь, не гонится ли кто за мной. И если вы подумали, что я убегал в школу потому, что дома было еще хуже, то это правда. На ферме есть работа, которую обычно выполняет мальчик, а в тот год я оказался у бабушки единственным мальчиком. Работа заключалась в том, чтобы выметать из-под молотилки пыль. Я ненавидел веник и пыль. Даже школа казалась лучше. Но увы, в те дни, когда мне удавалось ускользнуть незамеченным, кого-то посылали в школу, и меня забирали с уроков и возвращали на мой пост. Молотилка работала примерно неделю, и потом мое отношение к школе вновь становилось нормальным.

На старом верном осле я совершил прощальный, печальный объезд любимых полей, спускавшихся к устью реки, проехал по лесу, меня переполняло детское чувство отчаяния, ведь рушились все основы моей жизни, я понимал, что больше ничего того, что было, не будет.

Но как только я вернулся в дом родителей, к моим пони, я быстро забыл свою печаль и снова вошел в размеренный порядок: охота, показ пони и лошадей и различные уловки, чтобы не ходить в школу.

В двенадцать лет я пропустил целый летний семестр. После Пасхи мама послала меня к зубному врачу на обычную весеннюю проверку, и тот сказал, что мне нужно надеть на зубы скобку. Два передних резца, которые так прекрасно помогли выловить в ведре яблоко и выиграть соревнование, сейчас занимали большую часть лица: два великолепных, белых, больших зуба не умещались во рту и не давали сжать губы. Утром в воскресенье я еще раз сходил к врачу, и он снял мерку для скобки.

А в полдень в школе верховой езды я работал с нервной и очень породистой пони, которую звали Тьюлип. Я делал круг за кругом, пытаясь успокоить и охладить ее, и пришел момент, когда я хотел, чтобы она пошла в одну сторону, а ей хотелось свернуть в противоположную. Темпераментные животные, когда что-то мешает им, иногда в ярости поднимают передние ноги в воздух и стоят только на задних. Так же поступила и Тьюлип. Но, к несчастью, она не удержала равновесия и упала на спину прямо на меня, лука седла врезалась мне в лицо.

Не помню, что случилось потом. Я пришел в себя в больнице, слабый и совершенно неспособный говорить. Двух больших зубов, на которые собирались надеть скобку, больше не было: хирург нашел их где-то позади носа. Верхняя челюсть, небо и нос сломаны в нескольких местах, и вообще вид ужасающий. Но все быстро зажило, и я был еще совсем молодой, так что даже дыра на месте двух резцов постепенно затянулась, другие зубы заполнили свободное пространство.

Но разбитое лицо давало отличный повод долго не ходить в школу, хотя на парадный круг я вернулся, когда еще не мог как следует говорить, едва кожей затянуло раны. Я от души благодарен врачам, которые объяснили маме, что сын еще не так хорошо себя чувствует и потому не может посещать школу в Мейденхеде и что меня надо осенью отправить в тихое, спокойное место. В частной школе, выбранной мамой, не было инспектора, который бы проверял причину моего отсутствия, и там я еще реже появлялся на уроках.

Случай с Тьюлип подарил мне восхитительное приключение. Владелец цирка, великий Бертрам Миллс, узнав, что я все лето могу участвовать в показе пони, не отвлекаясь на занятия в школе, попросил отца позволить мне работать у него. Отец согласился, и я был в восторге.

Бертрам Миллс получал огромное наслаждение, показывая на выставках своих лошадей и пони и видя, как они завоевывают призы. Все лето, пока его цирк с прекрасно натренированными животными и вольтижерами гастролировал в провинции, он посвящал своему хобби — демонстрации лошадей. Насколько мне известно, он никогда не показывал цирковых животных на выставках и никогда выставочные лошади и пони не участвовали в цирковых представлениях. Эти две ветви интересов Бертрама Миллса не пересекались.

Как-то раз в первое лето Бертрам Миллс послал меня на выставку в Саутпорт в Ланкашире. С огромным успехом мы выступали там два или три дня, и наконец к вечеру вернулись в дом Бертрама Миллса, а все следующее утро я провел, прыгая на пони через препятствия. Потом Бертрам Миллс сказал:

— Спасибо, Дик, теперь тебе лучше поехать домой.

Домой?! Отец привез меня к Миллсу, но не собирался приезжать за мной. А пока мы колесили по Саутпорту, я остался совсем без денег. Залившись краской, я объяснил мистеру Миллсу свой финансовый кризис и попросил одолжить мне полкроны.

— Никогда не ношу в карманах мелочь, — сказал он, — поэтому у меня нет полукроновой монеты. — Из кармана брюк он извлек листок какой-то светлой бумаги. — Возьми лучше это, и не надо мне ее возвращать. — Это была новенькая, хрустящая пятифунтовая банкнота, первая, какой я владел в жизни.

Я влез в автобус, зажав в кулаке свое сокровище и с сожалением думая, что сейчас придется разменять эту новенькую бумажку. Но когда я протянул кондуктору пять фунтов за свой детский билет, у него не оказалось сдачи, и я проехал бесплатно. Мне предстояла пересадка на другой автобус, но и здесь у кондуктора не оказалось сдачи, так я и приехал домой, не заплатив, потому что у меня были слишком большие деньги.

На каждое Рождество мистер Миллс мне и всей нашей семье дарил билеты в цирк, и каждый январь я проводил в пустом цирке, пытаясь устоять на узкой спине пони, когда он описывает круги по арене. К несчастью, это был не цирковой пони, и он очень неприязненно воспринимал свою новую роль. Каждый год к февралю я приходил к выводу, что не хочу быть акробатом, прыгать в сверкающем блестками тесном трико через бумажный круг и приземляться на спину капризного пони. А к концу февраля рождались новые планы: буду править двумя лошадьми, стоя на спине у каждой одной ногой.

Мое первое выступление на выставке по классу гунтеров очень напоминает традиционный, много послуживший сюжет из серии приключенческих романов для мальчиков.

Отцу предстояло показывать лошадь по классу гунтеров-легковесов на Айлингтонской королевской сельскохозяйственной выставке. Накануне вечером его внезапно сковал приступ радикулита, он едва мог ходить. Это был тяжелый удар для владельца Боллимониса, лошади, с которой отцу предстояло работать. Отец и владелец не предполагали завоевывать призы, они хотели продемонстрировать достоинства гунтера, чтобы судьи заметили, как он проходит дистанцию, а такая работа требует большого опыта. Искусство отца тут было непревзойденным, и найти ему замену, да еще в такой короткий срок, казалось невозможным.

— С гунтером может работать Дик, — сказал отец, когда все другие предложения не выдержали критической разборки.

Участники показа по классу гунтеров весьма сдержанно встретили новость о том, что я буду заменять отца. Мистер Селби, владелец Боллимониса, оглядел меня со всех сторон.

— Он очень маленький, — с сомнением сообщил он отцу и был абсолютно прав. Хотя мне уже стукнуло четырнадцать, я весил чуть больше тридцати килограммов.

— Это опасно, — предупреждал отца приятель, — гунтер сорвется с дистанции и помчится куда глаза глядят.

Боллимонис славился скверной привычкой действовать самостоятельно, игнорируя желания всадника. Как-то раз в Ричмонде он перепрыгнул ограждение и отправился гулять по аллеям выставки, не предназначенным для лошадей. Но я работал с ним дома и с юношеской самоуверенностью не сомневался, что справлюсь.

Мы прошли дистанцию в прекрасном стиле, у Боллимониса, ласковой и красивой лошади, в тот день было отличное настроение, и он занял в своем классе первое место. Владелец, мистер Селби, так обрадовался, что подарил мне новый костюм и плащ. Постепенно радикулит отца проходил, но с тех пор он часто позволял мне помогать ему в классе гунтеров, и я набирался опыта.

Я надеялся, что, отбыв положенное законом время в школе, с удовольствием распрощаюсь с ней. Но вот мне исполнилось четырнадцать, а мама не разрешила уйти из школы, считая, что я еще маленький. Пришлось проучиться еще целый год. Конечно, мама была права, но в те дни я этого не понимал.

Глава 2. На земле и в небе

Если многие мальчики катали по полу свои детские вагончики шотландского экспресса, то я с игрушечной лошадкой перелетал над «Бечерсом», подходил к «Валентайну», брал «Чейер» и преодолевал «Кэнел-Терн». Названия препятствий на ипподроме Эйнтри в Ливерпуле звучали для меня песней, призывным гимном, манящей тайной, и чары, которыми они околдовали меня в детстве, так никогда и не прошли. Сейчас, когда я знаю каждое из них, как собственную руку, и храню сотни воспоминаний об опасностях и победах в любую погоду и в любое время года, их названия имеют надо мной еще более сильную и возбуждающую власть. Они стоят у меня перед глазами, и я вспоминаю их с невыразимым наслаждением.

Если возможно унаследовать такое неуловимое свойство, как желание быть жокеем, то я унаследовал его. Мой отец был жокеем, и отец моего отца был жокеем.

Мой дед, Уилли Фрэнсис, и его сводный брат, Роберт Харриес, считались лучшими наездниками-любителями своего поколения и с 1885 по 1905 год выигрывали все возможные соревнования и любительские стипль-чезы в Юго-Восточном Уэльсе. Роберт Харриес к тому же считался мастером по натаске охотничьих собак, и оба брата заполняли время между скачками охотой. Они полагали, что любое дело, не связанное с лошадьми, пустая трата времени.

В расцвете сил артрит превратил Уилли Фрэнсиса в калеку, ему пришлось бросить скачки и работу на ферме. С тех пор он позволил жене взять в свои руки заботу о будущей карьере трех взрослых сыновей и младшей дочери. Из всех детей только отец сумел доказать матери, что лошади — это его жизнь. Она позволила ему поступить на работу в скаковые конюшни полковника Лорта Филлипса, потому что не понимала, что такая работа позволит ему участвовать в скачках в качестве любителя, и к тому же отец уж слишком донимал ее. В конюшни, которые славились тем, что подготовили знаменитого победителя Большого национального стипль-чеза, отец пришел в шестнадцать лет. И вскоре полковник Лорт Филлипс взял для него лицензию на право участвовать в скачках как профессионал.

Первые годы отец очень радовался своей работе и выиграл много заездов, но со временем стало очевидным, что до тех пор, пока он остается у полковника Филлипса, у него нет надежды стать кем-то большим, чем жокеем для лошадей «второго сорта», потому что блестящий Тич Мэсон, ведущий жокей своего времени, постоянно работал для Лорта Филлипса.

В 1914 году начавшаяся Первая мировая война положила конец этому тупиковому положению, отца послали во Францию. К тому времени он уже тайком обручился с матерью, потому что ее отец не одобрял их союз. Он дал свое благословение только после того, как отец пообещал больше не участвовать в скачках. Мои родители поженились в 1915 году, в один из редких приездов отца домой.

Неудивительно, что, выросший на рассказах о доблестях отца и деда и с их кровью в моих маленьких жилах, я с самого раннего детства вбил себе в голову, что буду только жокеем. С того дня, как я первый раз взобрался на спину осла, убеждение, что мое будущее предопределено, никогда не покидало меня. Я никому не рассказывал, что собираюсь участвовать в скачках, и даже не так уж много думал об этом, но, когда меня спрашивали, кем буду, когда вырасту, всегда отвечал: «Жокеем».

Со временем выяснилось, что я как раз такой мелкий, какой нужен для гладких скачек. Мать и отец испытывали некоторое смущение: с одной стороны, они понимали, что преуспевающие жокеи зарабатывают хорошие деньги, с другой — им хотелось, чтобы сын был человеком нормального роста, и мысль о том, что мне придется пойти в ученики, не казалась привлекательной.

Друг нашего дома, Герберт Рич, который занимался охотой, разведением и тренировкой лошадей, настойчиво убеждал отца послать меня в Эпсом к Стенли Вуттону, умевшему делать из учеников первоклассных жокеев.

Герберт Рич, с интересом наблюдавший за моей маленькой персоной, как-то раз обернулся к отцу и сказал:

— Ему надо давать джин, дружище, давайте ему джин. Тогда он не будет расти.

Мама давала мне молоко, и будто в Алисином Зазеркалье я вдруг начал расти с непостижимой скоростью и скоро вымахал в долговязого детину, совершенно не подходившего и слишком тяжелого для гладких скачек. Но мое превращение никого особенно не огорчило, потому что для стипль-чеза, о котором я мечтал в глубине души, рост не имел значения. Меньше чем за четыре года я вырос на восемнадцать дюймов, а потом продолжал расти, но уже не так, как грибы после дождя.

Оставив школу, я превратился в своего рода продолжение отца. Когда он хотел побывать сразу в двух местах или работать одновременно с двумя лошадьми, то своим вторым "Я" делал меня. Начав с семи лет, я по-прежнему объезжал и тренировал лошадей в хозяйстве Смита, участвовал в охоте и показывал на выставках десятки и десятки лошадей. Зимой мы охотились иногда по четыре дня в неделю, а по пятницам ездили по делам в город или к фермерам.

Многие покупатели гунтеров жили далеко, и, если они хотели рано утром посмотреть, как лошадь ведет себя на охоте в отъезжем поле, ее приходилось привозить накануне.

— Я пришлю к вам с лошадью сына, — привычно говорил в таких случаях отец.

Меня всегда радовали эти путешествия. Мы погружали в фургон обычно двух лошадей, чтобы покупатель мог выбрать, а сами вдвоем с конюхом садились рядом с водителем. И меня никогда не тревожила мысль, что кто-то может подумать, будто я в свои пятнадцать лет слишком молод для такой работы.

Когда мы приезжали в дом покупателя, я по очереди показывал ему обоих животных, а утром, взяв собак, мы выезжали в поле. Если было две лошади, на одной ехал я, а на другой покупатель, потом мы обменивались лошадьми, с тем чтобы он мог видеть обоих гунтеров в действии и определить, какой из них ему больше подходит.

Тот, которого покупатель выбирал, оставался у него, а я возвращался домой со второй лошадью.

Таким образом я охотился во многих районах Уэльса, но больше всего мне нравился Мейнелл, но не потому, что там лучше охота, а потому, что там маленькие поля и много высоких заборов, и пока мы развлекались, перепрыгивая через них, лисы жили немножко дольше.

Окончательно распрощавшись со школой, я попросил отца помочь мне найти работу где-нибудь в скаковых конюшнях в качестве младшего помощника, с тем чтобы я мог начать участвовать в скачках как жокей-любитель. Маме очень не понравились мои планы, да и отец отнесся к ним без энтузиазма, но согласился поехать со мной к своему другу, Гуинну Эвансу, с которым они вместе росли, когда жили в Южном Уэльсе. Гуинн Эванс тогда тренировал лошадей для мистера Рэнка.

День, проведенный там, убедил меня даже больше, чем скачки, что я сделал правильный выбор и ничего другого мне в жизни не надо. Но мистер Эванс сказал, что он возьмет меня не раньше чем через год.

— Ты еще слишком молод, — решил он. — Приезжай, когда тебе исполнится семнадцать.

Итак, исполнение мечты откладывалось на целый год, и это, конечно, огорчало, но его обещание взять меня казалось светом в конце туннеля. В шестнадцать лет год — невероятно долгий срок, и когда я ехал домой рядом с отцом, то мрачно размышлял о том, что этот год никогда не кончится.

И в каком-то смысле он, действительно, никогда не кончился.

Прошло шесть месяцев, и я продолжал строить планы, говоря себе: «В будущем году в это время...» Я жил точно отложенной жизнью, а мама и отец постепенно привыкали к мысли, что я уеду из дома. И вдруг в один день все рухнуло: Гуинн Эванс умер. Он погиб в автомобильной катастрофе.

Месяц или два спустя отец написал Ивору Энтони, которого тоже знал с детства и с которым вместе участвовал в соревнованиях как жокей, не нужен ли ему младший помощник. Ответ Ивора Энтони, тренера двух победителей Большого национального стипль-чеза, снова вселил в меня надежду. Он сообщал, что в данный момент у него нет вакансии, потому что с ним работают два помощника, но один из них, который сейчас участвует в скачках как любитель, скоро перейдет в профессионалы, и, когда это случится, он охотно возьмет меня.

Мне пришлось удовлетвориться таким неопределенным обещанием и бесконечным ожиданием, хотя отец написал еще двум друзьям. Ответ пришел такой же: «Он слишком молод. Ему всего шестнадцать, впереди еще много-много времени».

Я считал величайшей глупостью, что мой возраст имеет такое значение, потому что чувствовал себя и умственно и физически взрослым и полагал, что ни в семнадцать, ни в восемнадцать, ни в девятнадцать больших изменений во мне не произойдет. А между тем уходил месяц за месяцем, и в моей жизни ничего не прояснялось.

Как раз в это время отец и мама наконец приняли решение оставить Смита и начать свое дело. Долгие годы они обсуждали возможность иметь собственную конюшню, но неизвестность останавливала их. Не так-то просто для мужчины рискнуть всем семейным капиталом ради личной независимости, тем более если у него интересная и надежная работа. Насколько я помню, у этой работы был только один минус — она не очень хорошо оплачивалась. Наконец мама приняла решение и всерьез взялась за поиски подходящего дома, куда бы мы могли переехать. Она нашла в Имбруке идеальный, большой, удобный дом в викторианском стиле с хорошим конным двором и двадцатью пятью боксами для лошадей.

Мы переехали туда в начале 1938 года, и теперь для меня стало невозможным бросить отца и участвовать в скачках, даже если бы кто-нибудь и взял меня. Только теперь я начал работать по-настоящему, стараясь помочь отцу добиться успеха в его новом бизнесе. А прошлые десять лет казались всего лишь игрой.

По сравнению с хозяйством Смита в Холипорте конюшня в Имбруке была маленькой, но она тоже почти сразу же превратилась в процветающий бизнес. Краеугольным камнем и главной опорой предприятия стала мама. Она управляла большим домом, подбадривала всех нас, и ее здравый смысл служил гарантией благосостояния семьи.

С тех пор как я себя помню, мама всегда интересовалась антикварной мебелью, отчего мужская половина семьи испытывала одни неудобства.

— Дик, — кричала она, бывало, в окно, — иди помоги отцу с этим комодом.

Я приходил и находил отца, пытавшегося поднять огромный комод с десятком ящиков, который долгие месяцы мирно стоял в холле. После получасовых непомерных усилий нам наконец удавалось втащить его на второй этаж и поставить на новое место в соответствии с маминым планом. Пока мы вытирали пот и поглаживали натруженные мышцы, мама с разных позиций разглядывала комод.

— Нет, — наконец принимала она решение, — здесь он вообще не смотрится. Пожалуй, его лучше снова поставить в холл.

Такие перестановки случались довольно часто, отец, брат, дяди и я постепенно стали специалистами по перетаскиванию мебели.

У мамы было хобби — участие в аукционах по распродаже имущества отдаленных заброшенных ферм. Она даже выдвинула теорию, что сокровища надо искать там, где люди жили столетиями, и что фермеры, владеющие ими, не понимают их ценности. У нее был глаз, как у опытного антиквара, и время от времени, приезжая в гости к родителям, я находил маму, любовно разглядывавшую какое-то раскрашенное чудовище, которое я бы без сомнений бросил в огонь.

— Восемнадцатый век, — удовлетворенно говорила она. Или: — Под этой краской красное дерево. — Краска с чудовища соскабливалась, и оно превращалось в изящный стул, или стол, или полку. Мама, наверно, могла бы рассказать о каждом предмете, найденном ею, столько же, сколько отец о лошади. Она часто показывала мне, как новые ножки или спинка, которые пришлось заменить, вернули, к примеру, стулу первоначальный вид. Мама любила повторять, мол, и у лошади, и у стула должны быть красиво очерченные ноги, чтобы человеку приятно было на них сидеть.

Размеры и количество комнат в новом доме приводили маму в восторг и вдохновляли на постоянный поиск сокровищ, которыми она постепенно заполнила и первый и второй этаж. Ее способность чувствовать красоту старинных вещей была хорошо известна в торговых кругах, и один лондонский магазин просил ее приезжать раз в неделю и оформлять витрину антикварного отдела. Мама бы, конечно, с радостью приняла это предложение, но ее неустойчивое здоровье не позволяло надеяться, что каждый понедельник она будет в хорошей форме.

Мы так быстро и комфортабельно устроились в Имбруке, что меньше чем через год я снова начал мечтать о скачках. Конечно, я не мог оставить отца одного и постоянно участвовать в стипль-чезах, но время от времени мог ездить на другой вид скачек, «пойнт-ту-пойнтс». Трудность заключалась в том, что лошади недавно поселились в нашей конюшне и не прошли хорошей тренировки, они еще не созрели для скачек, даже если бы отец согласился рискнуть их драгоценными шеями ради моего удовольствия. Оставалась только одна надежда: кто-нибудь из друзей пригласит меня поработать на скачках с его лошадью, но, естественно, владельцы приглашали не меня, а жокея, который уже работал для них раньше.

К моей великой радости, осенью 1938 года известный торговец скаковыми лошадьми Оливер Диксон, друг семьи, попросил меня следующей весной поработать для него в скачках «пойнт-ту-пойнтс». Всю зиму я ездил на тренировки с его лошадьми, но, когда подошло время первой «пойнт-ту-пойнтс», Оливер Диксон умер.

Глубоко разочарованный, опять я смотрел на скачки всего лишь как зритель, меня так мучили зависть и желание участвовать самому, что я даже не получат удовольствия, наблюдая за прекрасными лошадьми и отличными жокеями.

Потом началась война. И по мере того, как нарастали военные действия, приходили в упадок охота и скачки, на следующий год вообще отменили «пойнт-ту-пойнтс». Начал сокращаться и бизнес отца, при таком неопределенном будущем редко кто покупал лошадей, и с каждым месяцем дома для меня становилось все меньше и меньше работы.

В начале 1940 года я сказал отцу и маме, что собираюсь поступить в кавалерию. Поехал на мобилизационный пункт и с большим разочарованием обнаружил, что кавалерия во мне не нуждается. Я-то предполагал, что, вступив в кавалерию, буду ждать, пока подойдет очередь призыва моей возрастной группы, и надеяться на удачу.

Отвергнутым вернувшись домой, я написал в Эдинбург друзьям, служившим в шотландской гвардии, и попросил их помощи. Несколько дней спустя я снова явился на мобилизационный пункт с рекомендательными письмами и требованием отправить меня с первым же поездом в Эдинбург на казенный счет и при полной экипировке.

Мои рекомендательные письма не произвели на офицера, проводившего мобилизацию, никакого впечатления, он был агрессивно настроен и предложил мне записаться помощником повара в пехоту. Я отверг его предложение и по холодному взгляду, которым он окинул меня, понял, что, пока он там сидит, мне не попасть в Эдинбург. Я вышел на улицу, ничего не добившись, и стоял на ступеньках, бездумно глядя на бледное солнце ранней весны, потом импульсивно снова вошел и сделал третью попытку. Я выбрал другого офицера за другим столом, но с таким же скучающим недружелюбным взглядом.

— Я хочу летать, — заявил я.

— Стрелок-радист, — коротко бросил он. Это был не вопрос, а приказ.

— Нет, летчик, — так же коротко возразил я.

— Стрелок-радист или наземные службы. Других мы не набираем.

— Пилот, — не сдавался я.

— Вы можете записаться по любой профессии, — еще более холодно проговорил он, — а когда приедете на место, вторично пройдете осмотр, и там решат.

Я впервые столкнулся с грубой ложью, свойственной армии, и не понял, что это обман. Поверив офицеру, я записался как слесарь-монтажник.

Когда, прибыв в часть, я попытался поменять назначение, меня подняли на смех, как простофилю.

— Вас прислали как слесаря, — сказали мне, — слесарем вы и останетесь.

Так рядовой 922385 АС-2 Фрэнсис Ричард стал слесарем-монтажником.

Регулярно каждый месяц я посылал прошение перевести меня в летную школу и регулярно каждый месяц не получал ответа. Я научился чистить, смазывать, разбирать и собирать мотор, заделывать пробоины, в каждом дюйме самолета и все равно ненавидел эту работу.

Через год меня вызвали на собеседование и строго разъяснили, что, поскольку меня уже обучили одной профессии, нельзя напрасно тратить время и деньги страны на обучение другой. Я страстно возражал, что совсем не хотел учиться этой профессии и недоразумение произошло не по моей вине. Но меня не стали слушать и отправили назад в часть.

Вскоре я совершил десятинедельное путешествие через Атлантический океан в Египет и провел два года, гоняясь по пустыне взад-вперед за неприятелем. Когда армия наступала, мы шли следом к аэродромам, которые бомбили наши воздушные силы или взрывали отступавшие итальянцы. Когда армия отступала, мы шли следом к недавно восстановленным и действующим аэродромам, но, поскольку всю ночь нас бомбили, весь день мы проводили в узких траншеях, не имея возможности оценить удобства только что построенных казарм. После многодневных бомбежек мы взрывали на аэродромах то, что не могли забрать с собой, и снова спешили в восточном направлении, оставляя за собой все в таком же состоянии, в каком нашли, когда впервые заняли это летное поле.

И при наступлении, и при отступлении мы с невероятной скоростью латали и штопали израненные тела приземлившихся самолетов и снова отправляли их в воздух. Я научился с закрытыми глазами находить муфту пропеллера и на всю жизнь возненавидел песок. И регулярно каждый месяц я посылал прошение отправить меня в летную школу.

Каждые полгода меня вызывали на собеседование, но это была чистая формальность: у меня осталось впечатление, что армия испытывала дефицит в слесарях-монтажниках, а не в пилотах.

На собеседовании обязательно спрашивали, какое у меня хобби, потому что в анкете было предусмотрено несколько пустых строк для этой жизненно важной информации и офицер не мог оставить их незаполненными. И каждый раз я пытался придумать какое-нибудь впечатляющее хобби, которое бы убедило начальство, что мои мозги созданы для пилотирования самолетов. Но ни воздушные змеи, ни рассматривание звезд, ни наблюдение за птицами ни на шаг не приблизили меня к штурвалу самолета. Очевидно, понимая, что терять нечего, я решил сказать правду.

Седоватый майор, заглянув в бумаги, спросил:

— Ну... м-м-м... Фрэнсис, какое у вас хобби?

— Охота, стрельба и рыбная ловля, сэр, — бодро отрапортовал я.

— Убирайтесь вон! — взорвался майор. — С меня хватит вашей наглости!

Наверно, он был прав.

Как бы то ни было, но через несколько дней всех перевели из пустыни в Каир, огни которого манили нас, будто бабочек. Получив разрешение, я автостопом побывал в Иерусалиме, Тель-Авиве, Бейруте и Дамаске, но больше всего мне нравилось сидеть на берегу Нила.

Однажды, когда нас несколько человек отправилось осматривать пирамиды, мы увидели запаршивевших верблюдов, выставивших к небу свои сверхчувствительные носы. Оказывается, их, как и ослов, мог нанять любой желающий. К верблюду полагался араб в грязном бурнусе, готовый помочь отважному путешественнику забраться в седловину меж двух горбов. Первые несколько ярдов араб бежал рядом, выкрикивая на совершенно непонятном местном языке советы сразу обоим: всаднику и верблюду.

Заплатив положенные пиастры, каждый из нас выбрал себе верблюда, и мы отправились в путешествие по раскаленным пескам Египта. Как вид транспорта верблюд, пожалуй, самый неудобный из всех, известных мне. На нем трясет и укачивает, мотает и бросает из стороны в сторону. На обратном пути от его похожего на рысь шага я чуть не потерял сознания, потому что на корабле пустыни меня очень быстро начало тошнить. Господи, как мне хотелось спрятаться за чадрой от всего происходившего.

Победив при Эль-Аламейне, мы в третий раз пересекли Ливийскую пустыню. Немцы, отступая, взрывали все с большим педантизмом, чем итальянцы, и аэродромы наших Королевских военно-воздушных сил стали совершенно неотличимы от остальной пустыни, разве что гигантские кратеры от бомб, руины зданий и обломки самолетов и грузовиков напоминали о погибшей цивилизации. Как и прежде, мы устраивали привалы среди камней, но настроения нам это не портило: мы шли по знакомой дороге.

Северо-Африканская кампания подходила к концу (в начале 1943 года), мое тридцать седьмое прошение ждало отправки в мусорную корзину, и тут вдруг меня вызвал командир.

— Фрэнсис, — сказал он, — кадровую группу главного штаба тошнит от вашего имени: каждый месяц они получают ваши прошения. Кадровики сдались. Вам приказано отправиться в Суэц и сесть на транспорт, идущий в Родезию.

Когда я уже почти потерял надежду, мне наконец-то разрешили изучить единственное, что я еще не знал о самолете: как на нем летать. Я уезжал из тускло-коричневой грязной пустыни, едва ли бросив на нее прощальный взгляд.

Когда я сел позади инструктора в открытую кабину самолета, то тут же снова начал радоваться жизни. Легкость, с какой наша маленькая машина отрывалась от земли, и воздух, свистевший вокруг головы, моментально развеяли в памяти годы тяжелой и грязной работы. И через десять летных часов, когда я поднялся в свой первый самостоятельный полет, радость и возбуждение переполняли меня. Я легко перешагнул ученическую стадию тревоги — сумею ли благополучно приземлиться, но зато еще раз убедился, что армейская жизнь лишает человека благословенного состояния — быть наедине с собой.

На земле работать приходилось даже больше, чем раньше. Арифметика, которой я не научился в школе, отомстила мне, когда я принялся атаковать аэронавигацию. Совсем нелегко прокладывать маршрут к точке на воображаемой долготе, если человеку не хватает пальцев, чтобы произвести расчеты. Впервые в жизни каждый час заполняли лекции по метеорологии, сигнализации, теории полетов, аэронавигации и другим непостижимым наукам, но все же через год меня отправили обратно в Англию с дипломом летчика-истребителя.

Шла подготовка к открытию второго фронта в Европе, из Англии совершались рейды бомбардировщиков на города и позиции неприятеля. И первый боевой вылет на истребителе я сделал, сопровождая тяжелые машины в группе прикрытия. Но вскоре выяснилось, что истребителям не с кем бороться в воздухе. В схеме подготовки кадров случился прокол: выпустили на несколько тысяч больше летчиков-истребителей, чем было нужно. Меня перевели в группу бомбардировщиков и пересадили в тяжелую машину, снабдив минимумом инструкций. Фактически меня и трех других пилотов использовали в качестве морских свинок: задача опыта заключалась в том, чтобы проверить, как быстро пилот истребителя может переквалифицироваться в пилота бомбардировщика. Но мне новая машина не понравилась.

Фигуры высшего пилотажа на одномоторном самолете лежали в основе подготовки летчиков-истребителей, и я всегда наслаждался легкостью и маневренностью маленькой машины, когда выполнял «бочку», скольжение на крыле или штопор. Управление бомбардировщиком «Веллингтон» не доставляло никакой радости. Он мне казался тяжелым и медленным, простейший поворот отнимал в три раза больше времени и усилий. Даже в самую холодную погоду я возвращался на своем «Веллингтоне» мокрый от напряжения.

Много лет спустя старые усталые скакуны на трехмильном стипль-чезе точно так же оттягивали руки, как и тяжелые бомбардировщики. И как ни странно, это сходство между разными типами лошадей и самолетов не осталось не замеченным в авиации. Когда я закончил свой первый часовой урок в воздухе, инструктор спросил, чем я занимался на гражданке. И я объяснил, что нигде не успел поработать, кроме как ездить верхом.

— Прекрасно, — сказал он. — Мы уже давно открыли, что люди, которые умеют ездить верхом, быстро учатся летать. Тут, видно, дело в хороших руках. Для истребителя тоже нужны легкие руки. Управляйте машиной, будто лошадью, с нежностью и твердостью, и вы избежите многих ошибок.

Отряд бомбардировщиков, к которому меня прикомандировали, совершал воздушные атаки на Европу, отвлекая внимание неприятеля от реальных целей главных бомбовых ударов. Когда наступили холода, меня послали на краткосрочные курсы, чтобы научиться летать на тяжелых транспортных планерах, на которых собирались перебросить нашу армию через Рейн. Приземление этих громоздких безмоторных летательных аппаратов превращалось в настоящую борьбу. В перерывах между полетами на безлюдных промерзших равнинах Родезии мы учились штурмовать позиции противника. Предполагалось, что, переправив и выгрузив солдат, пилоты планеров будут принимать участие в операции вместе с пехотой. Грубый и разочарованный в жизни старшина мучил и гонял нас с садистским удовольствием. Мы часто слышали его злорадные вопли:

— В снег! На живот! Теперь ползете вперед сто ярдов. Враг следит за вами. Спрячьте ваши пылкие головы. Ниже! Еще ниже! — И он мрачно предсказывал, что не только мы будем убиты из-за своей тупости, но и «настоящие» солдаты пострадают из-за нас.

Мне не казалась неизбежной перспектива проползти на животе всю Германию. И действительно, переправа через Рейн прошла легче, чем ожидали. На планеры понадобилось всего двадцать пилотов, а я был в списке двадцать вторым и вернулся на свой тяжелый «Веллингтон», теперь уже с удовольствием. Тут по крайней мере я был уверен, что он обязательно взлетит и с такой же непреложностью приземлится.

Чем дальше война уходила в глубь Европы, тем меньше у нас было работы, поэтому мой экипаж и меня перевели в распоряжение береговой охраны, чтобы помогать конвоировать в британские порты военные и торговые корабли побежденной Германии. Мы работали в воздухе, почти как полицейские на оживленных перекрестках: следили за тем, чтобы корабли не набрели на минные поля, чтобы строго придерживались данного им курса и не вздумали свернуть в сторону. А это значит, долгие часы полетов над морем и полное безделье команды. Стрелок и бомбометатель читали журналы для мужчин, радист и штурман проверяли суда и устанавливали наше местонахождение, чтобы сообщить на базу. Меня они иначе не называли, как «шофер», и спрашивали, сколько часов солнечных ванн я принял. В кабине я обычно лежал на спине на своем сиденье, установив приборы на курс полета, и разглядывал облака в небе или случайный корабль в море. Но однажды, когда я, удобно устроившись на сиденье, о чем-то мечтал, над нами пролетел самолет так близко, что если бы он выпустил шасси, они бы уперлись в нас. С тех пор я всегда сидел прямо и следил за тем, что происходит вокруг.

Хотя обязанности воздушных полицейских закончились, мы продолжали ежедневно летать над Северным морем, но теперь со штурманами, которые закончили занятия на земле и проходили практику в воздухе. Мои обязанности заключались в том, чтобы летать с ними над морем и потом по курсу, установленному ими, возвращаться домой. Если они ошибались, то я сам находил дорогу на свой аэродром, не дай бог приземлиться на чужом. И поскольку тренировочные полеты обычно проходили ночью, а я учился аэронавигации в Родезии по Южному Кресту, то иногда мне приходилось нелегко. К счастью, я служил почти на всех аэродромах Великобритании и знал, как они выглядят с воздуха, поэтому ни разу не допустил такой ужасный промах, чтобы приземлиться на чужом поле.

Если бы не было радиосвязи между самолетом и базой и системы радиосигналов, которые вели нас в дождливую погоду, огромное число ночных полетов, совершаемых британскими военно-воздушными силами, стало бы невозможным. Потому что без такой помощи немыслимо было бы в покрытой мраком стране найти в безлунную ночь именно этот квадрат земли.

После капитуляции Японии постепенно началась демобилизация. Но отец хотел, чтобы я вернулся домой как можно скорее, чтобы помогать ему. И я подал прошение о демобилизации по семейным обстоятельствам.

Но у начальства были другие планы, и, чтобы мы не болтались без дела, пилотов и экипаж послали учиться летать на тяжелых четырехмоторных бомбардировщиках «Ланкастер». Я сидел рядом с инструктором и беспомощно глядел на ряды и ряды ничего не говорящих мне приборов, на контрольные кнопки и индикаторы поступления топлива и мечтал о том, чтобы провести последние недели в армии, летая на моей первой любви — легких и маневренных «Спитфайерах». Но мне пришлось летать на «Ланкастере». А потом началась демобилизация.

И на первых легких истребителях, и на тяжелых бомбардировщиках меня никогда не покидало чувство волнующего наслаждения, когда нос самолета задирался вверх и мы отрывались от земли. Какое испытываешь удовлетворение, когда мотор работает на полную мощность, какую радость от долгих часов свободы, проводимых в небе!

Поздней осенью 1945 года я поехал на свадьбу кузины Несты.

Все в жизни пошло бы по-другому, если бы я остался дома, а не сел с мамой в поезд, направлявшийся в Уэстон-Сапер-Мэйр. Но я сидел в купе, мысли мои еще оставались в кабине «Веллингтона», и мамины рассказы о родственниках, к которым мы ехали на свадьбу, едва доходили до моего сознания. Когда я смотрел в окно на мирный ландшафт Сомерсета, освещенный ласковым октябрьским солнцем, ничто не предвещало эмоционального смерча, который поджидал меня.

Тетя, кузины и целая толпа родственников с охами и ахами встретили нас с мамой, и прошло довольно много времени, прежде чем я заметил маленькую застенчивую незнакомку, стоявшую в стороне от нашей семейной группы. Девушку в коричневом платье, с бледно-золотистыми волосами.

— Дик, ты, наверно, не знаком с Мери, — сказала тетя, — это подруга Несты, она приехала на свадьбу.

Мери и я улыбнулись друг другу, и, к собственному удивлению, мы еще не сказали ни слова, как я подумал: «Это моя жена».

Я никогда не верил в любовь с первого взгляда и до сих пор считаю, что это не самый разумный способ выбора спутника жизни. Но со мной так случилось. Пробежала искра, и наше будущее решил один взгляд.

Глава 3. По сигналу стартера

Война изменила меня.

Не очень оригинальное, но встревожившее меня открытие, которое я сделал через несколько месяцев после возвращения домой.

Все военные годы отец сохранял лошадей в хорошем состоянии, с огромными трудностями добывая им корм и нанимая всего лишь одного конюха себе в помощь. И все ради одной цели: когда я вернусь домой, чтобы у меня было хорошо поставленное дело. Естественно, он и мама имели основания верить, что я приму на себя их заботы и возобновлю когда-то процветавший бизнес. Все годы войны я не вспоминал о своем желании стать жокеем и почти убедил себя, что охота и показ лошадей на выставках тоже вполне приемлемое занятие.

Я работал с утра до ночи, радуясь тому, что теперь отец может хоть чуть-чуть отдохнуть. У нашего конюха-ирландца, единственного, кого мы нанимали, тоже было слишком много работы, чтобы справляться в одиночку, и мне приходилось и чистить стойла, и подметать двор, и приводить в порядок сбрую, не говоря о том, что я объезжал и тренировал лошадей, которых отец покупал и продавал для охоты в отъезжем поле, и демонстрировал их на выставках. Кроме того, отец давал уроки верховой езды детям и держал двух-трех лошадей на постое, которых надо было седлать, когда приезжали владельцы.

Каждые две-три недели приезжала Мери и проводила с нами субботу и воскресенье. Много лет спустя она рассказывала друзьям:

— Наше ухаживание заключалось в том, что я стояла, прислонившись к притолоке в конюшне, а Дик вывозил из лошадиных боксов бесконечные тачки с навозом. А по воскресеньям, — добавляла она с усмешкой, — мы сидели в сбруйной, и Дик мыл и начищал грязную кожу.

Но все же, когда выдавалась свободная суббота или воскресенье, я ездил к Дугласу, который тогда управлял поместьем мистера Виктора Денниса, и, к моему величайшему восторгу, тесть Дугласа два раза разрешил мне на его лошади участвовать в местных скачках «пойнт-ту-пойнтс».

Хотя эти попытки не увенчались зримым успехом, Дуглас убедил мистера Денниса позволить мне работать с одной из его лошадей в «пойнт-ту-пойнтс». Несколько позже на этой же лошади я принял участие в охотничьем стипль-чезе. Мое первое появление на настоящей скаковой дорожке, рад в этом признаться, прошло совершенно не замеченным публикой. Ничем не примечательное выступление, но когда, вернувшись домой, я носил сено или резал солому, мне было о чем подумать.

Меня не раздражала нудная работа и отсутствие свободного времени, с детства я тяжело переносил безделье, мои беды начались с началом сезона выставок. До войны я всегда радовался бесконечным показам лошадей, которые приходились на мою долю, но теперь оказалось, что мне противно даже думать о них.

Я видел мир другими глазами. Шесть лет прошли в понимании, что жизнь зависит от случая и каждая ее минута может быть последней. И теперь, когда двое мужчин обсуждали, какая из шести лошадей имеет лучший экстерьер, их мнение представлялось мне скорее смешным, чем важным.

Там, где когда-то я видел дружеское соперничество и добродушное соревнование, теперь мне открылись тщеславие, зависть и ревность. И по мере того, как продолжалась долгая летняя программа, от деревенских показов гунтеров до больших выставок графства, я все больше и больше убеждался, что не смогу провести остальную жизнь в мире выставок и купли-продажи лошадей.

Сейчас, когда я живу в безопасном отдалении от этого мира, от его политики и предрассудков, меня радуют встречи со старыми друзьями, если случайно и на короткое время я возвращаюсь в него. Последние несколько лет проводятся соревнования жокеев в Финмире, к которым мы все с радостью готовимся. Это веселое праздничное представление, которое приносит много удовольствия зрителям, ждущим, какие смешные дурачества предложат им жокеи.

И обычно мы не обманываем их ожидания.

На одном из таких соревнований мне досталась лошадь, страдавшая от хронической неспособности поднимать задние ноги. Мы прошли дистанцию, оставляя за собой поваленные ворота, бревна и кирпичи и набрав рекордное число штрафных очков. В другой раз я упал с лошади и вывихнул плечо: непристойные комментарии в адрес моего скакуна стали причиной неудачи. Каждого жокея на зеленом новичке или на плохой лошади, когда он проходил дистанцию, снося барьеры, теряя шляпу, хлыст, равновесие, репутацию и хладнокровие, зрители приветствовали взрывами хохота и насмешками.

В последние годы меня несколько раз просили быть судьей в соревнованиях по классу гунтеров, и я всегда охотно соглашался, понимая, что меня нельзя обвинить в пристрастии, ведь лошади и владельцы мне совершенно незнакомы. Могут подвергнуть справедливому сомнению мои судейские способности, но никто не может сказать: «Естественно, он дал первое место лошади мистера имярек, ведь он сам и продал ее ему». Или: «Он присудил первую премию мистеру имярек только ради того, чтобы польстить судье на выставке „Бланк Шоу“, который тоже дал мистеру имярек первое место».

В первое послевоенное лето мне не раз приходилось слышать подобного рода замечания, несправедливые и вызванные завистью и разочарованием, и мне стала невыносима эта затхлая атмосфера.

Постепенно я пришел к заключению, что самый справедливый судья — это финишный столб: тот, кто пришел к нему первый, тот и победитель, и не о чем спорить.

Желание быть жокеем становилось все сильнее и сильнее, и со временем ни о чем другом я не мог и думать. «Простор, — говорил я себе, галопируя по маленькому круглому полю, — скорость, — шептал я, медленно подавая лошадь вперед после прыжка, — выносливость», — вздыхал я, глядя на толстых охотников, подпрыгивавших на застоявшихся гунтерах рядом со мной.

Конечно, теперь я понимаю, мое отношение к скачкам во многом было романтическим, но замену выставочных арен на паддоки ипподромов я воспринимал тогда как освобождение и самореализацию. Конечно, чем старше я становился, тем лучше представлял, что в каждой профессии придется переносить публичное унижение и личные страдания и что ни одно дело, построенное на конкуренции, не свободно от горьких и тоскливых сожалений об упущенных возможностях. Но несмотря на это, я всегда радовался, что наконец стал жокеем, и мог, не кривя душой, сказать, что в мире нет другой работы, которую бы я предпочел выполнять.

Но как бы то ни было, к лету 1946 года я еще не нашел способа осуществить на практике свое единственное желание — участвовать в скачках. Кроме того, я хорошо помнил предвоенную неудачу, когда я так и не встретил тренера, готового взять меня.

И снова я написал всем тренерам, которых знал сам или знали мои родители или даже едва знакомым, и получил в ответ вежливые отказы: ни у кого не было подходящей вакансии для совершенно неопытного жокея-любителя. Вряд ли можно кого-нибудь упрекнуть в моей неудаче.

Мать и отец тоже не одобряли мое решение, но по разным причинам. Мама откровенно говорила, что она всегда будет беспокоиться за меня, и что я не представляю, как жесток мир скачек, и что ее единственное желание — видеть меня преуспевающим в бизнесе отца.

Отец же считал, что жокей — очень ненадежная профессия, в которой мало шансов прилично зарабатывать, и что гораздо лучше, если бы я продолжил семейное предприятие. Это были правильные советы, но я не мог ими воспользоваться, хотя меня тоже тревожили трудности, и не только связанные с моей неопытностью.

Мне было двадцать шесть лет, поздновато для профессии, в которой отставка в сорок неизбежна, потому что тело уже не способно с легкостью переносить постоянные ушибы и переломы. И кроме того, я не мог бы прожить без регулярной зарплаты, хотя бы и небольшой, это бы позволило мой скромный капитал использовать на расходы, связанные со скачками, и первое время оставаться жокеем-любителем.

Положение любителя давало начинающему так много преимуществ, что я даже и не помышлял взять лицензию и стать профессионалом. Хотя профессионал и может получить постоянную работу, но у него очень мало шансов часто участвовать в скачках и работать с лучшими лошадьми, потому что слишком много преуспевающих жокеев, которых тренеры и владельцы всегда предпочтут для фаворита. Одни жокеи начинают свою карьеру еще подростками как ученики на гладких скачках и, когда они становятся слишком тяжелыми для гладких, переходят на скачки с барьерами и стипль-чезы, другие же начинают как любители. Вот этим вторым путем я и надеялся прийти в профессионалы.

Месяц за месяцем проходил в постоянной смене надежды и разочарования, и наконец Дуглас, который старался помочь мне, сообщил, что Джордж Оуэн готов взять меня секретарем. Джордж Оуэн первоклассный жокей, выигравший в 1939 году Золотой кубок в Челтенхеме, сейчас занимался фермерством и тренировал лошадей, и у него не оставалось времени для необходимой работы с почтой и счетами.

— Пусть Дик приедет, — сказал он Дугласу, показывая на горы счетов, нераспечатанных писем, календарей скачек и расписок, — и делает с этим, что захочет.

Дик пришел в неописуемый восторг от открывшейся возможности.

Как-то раз до войны Джордж между двумя соревнованиями ночевал у нас, и я часто видел его на скачках, всегда восхищаясь его мастерством. Но, естественно, он меня не помнил и взял только по совету Дугласа, поэтому я страшно боялся разочаровать его в качестве секретаря или жокея, если вдруг он позволит мне принять участие в скачках на его лошади.

Джордж согласился платить несколько фунтов в неделю, и мне предстояло жить в его доме как одному из членов семьи. Когда в конце концов все устроилось, я попрощался с по-прежнему не одобрявшими мой отъезд родителями и ясным октябрьским полднем с чувством маленького мальчика, отправленного в новую школу, сел в поезд, увозивший меня в Чешир к неизвестному будущему.

Теплое гостеприимство Джорджа и его жены Маргот быстро растопило мою скованность, и я скоро чувствовал себя как дома в дружной атмосфере семьи, где, кроме взрослых, были и маленькие девочки. В то время у Джорджа была молочная ферма в нескольких милях от Честера, и вечная суматоха на кухне и хлебосольство живо напоминали мне детство на ферме у деда.

Родители, братья и сестры Джорджа жили совсем недалеко, немногим дальше жила и большая семья Маргот, все они и их друзья постоянно ездили друг к другу в гости или чтобы поиграть в карты. Эти люди, казалось, приняли как должное, что я стал членом семьи Джорджа, и приглашали меня к себе. Не прошло и нескольких недель, как я стал частью социального ландшафта и завел друзей на всю жизнь. На мой взгляд, Чешир одно из самых дружелюбных графств Британии: хотя я прожил там всего три года, но до сих пор в Чешире у меня больше знакомых, чем в любом другом месте, и когда теперь приезжаю туда на соревнования, то чувствую себя как дома.

Джордж ни капельки не преувеличивал, когда говорил, что все документы у него в беспорядке. Разобрав завалы бумаг на его письменном столе, я обнаружил, что он почти полгода не посылал владельцам счета за тренировку лошадей. Сам он платил по счетам страховой компании, торговцев фуражом, кузнецов, шорников, но не вел никакого учета, и когда я рассортировал их, выяснилось, что многие счета утеряны.

Я уселся за работу, чтобы навести порядок в этой страшной неразберихе. Сначала изучил отчеты о скачках, чтобы узнать, чью лошадь возили на ипподром, куда и когда нанимали для этого транспорт, какому владельцу послать соответствующий счет. Потом я принялся за счета кузнецов, из которых вообще было непонятно, какую лошадь и сколько раз пришлось подковывать. Поэтому я объединил все счета кузнецов и разложил сумму на число лошадей в конюшне, чтобы каждый владелец заплатил свою долю. Рассчитать тренерский гонорар не составило бы труда, если бы Джордж отмечал, когда поступила новая лошадь и какую забрали. Но, судя по тому, что ни один владелец не пожаловался на чрезмерную сумму, видимо, они тоже не затрудняли свою память учетом.

Только через несколько недель, когда я завел для каждого владельца отдельную папку и вписал туда все расходы, связанные с его лошадью, мне вдруг открылось, что нет счетов от ветеринара. Нельзя же поверить, что лошади Джорджа такие исключительно сильные и здоровые, что за полгода ни одна не натерла себя волдырь, не поцарапалась и ни разу не кашлянула. Я спросил, не хранит ли Джордж счета от ветеринара отдельно, надеясь получить маленькую аккуратную папочку.

— Счета? — искренне удивился Джордж. — Бобби О'Нейл, насколько я знаю, ни разу в жизни не посылал счета. — И вправду, за те три года, что я работал у Джорджа, не пришел ни один счет.

Бобби, беспечный ирландец, никогда не утруждал себя ведением какого-нибудь учета, ни он, ни Джордж не помнили, сколько раз Бобби осматривал лошадей, и мои постоянные вопросы так наскучили ему, что он тоже решил взять себе секретаря.

Когда наконец я разнес все счета по колонкам в папках владельцев, то начал складывать. Результат вышел пугающим. Я был уверен, что допустил какую-то принципиальную ошибку, потому что, сложив все расходы Джорджа за те же месяцы, первый раз столкнулся лицом к лицу с печальной истиной, что тренерская работа, как и преступление, не оплачивается. Расходы Джорджа оказались больше, чем деньги, которые предстояло получить по приведенным в порядок счетам.

Но убытки, какие он понес после полугода такой тяжелой работы, совершенно не огорчили Джорджа.

— Я восполню их доходом от фермы, — успокаивал он меня. — И к тому же заплачу чуть меньший налог.

Мне же казалось совершенно неправильным, что работа, к которой Джордж относился так серьезно и ставил на первое место по сравнению с фермерской, превращалась в дорогостоящее хобби. И я добавил в счета, которые собирался послать владельцам, еще один пункт, назвав его «аптека». И в каждом счете я все время чуть-чуть увеличивал расход по этому пункту, пока не были покрыты убытки.

После моего нововведения слово «аптека» стало для Джорджа символом платежеспособности. А я ждал, не удивится ли кто-то из владельцев количеством пилюль, мазей и дезинфицирующих средств, потребовавшихся его лошади.

Я ехал к Джорджу, понимая, что он позволит мне участвовать в скачках на одной из своих лошадей, если владелец не будет возражать против начинающего жокея, но не ожидал, что это случится так скоро. Я прожил в Чешире всего неделю, когда Джордж сказал, что через несколько дней я могу поехать в Вур на стипль-чез новичков.

— Лошадь принадлежит моему другу, — сказал Джордж, — и она никогда не участвовала в скачках.

Я тоже никогда не участвовал в скачках вместе с профессиональными жокеями и подумал, что сочетание неопытной лошади и неопытного всадника на очень трудной дистанции стипль-чеза должно быть леденящим душу зрелищем, и хотя у меня от страха холодела спина, но я не отказался от представившейся возможности.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Русский Герой, — ответил Джордж.

Каждое утро я выезжал с лошадьми на тренировки, галопировал с ними и учил преодолевать заборы и препятствия, но в последние несколько дней перед стипль-чезом все внимание уделял крупному гнедому, с которым мне предстояло работать в Вуре. Как мне сказали, он уже участвовал в нескольких скачках «пойнт-ту-пойнтс», но без успеха, и раза два упал.

И вот наконец наступил великий день. Странная застенчивость сковала меня. Поняв мое состояние, Джордж привел меня в раздевалку, показал на незаметный угол и познакомил с гардеробщиком, который должен был ссудить мне форму. Убедившись, что у гардеробщика есть подходящие бриджи и шлем, я пошел осмотреть маршрут.

Став жокеем, я прошел в первые два года десятки миль, изучая маршрут, на котором предстояло работать, буквально ощупывая почву, где лошадь начинает прыжок и где приземлится, запоминая, какую дорогу надо выбрать на развилке. Во время заезда можно избежать многих неприятностей, уверенно зная дорогу, потому что здесь нельзя попытаться срезать угол и сэкономить несколько ярдов: дистанция будет не засчитана.

Я хорошо запомнил это правило несколько месяцев спустя. Меня насмешил вопрос моего соперника на фаворите, который спрашивал, где старт заезда на две с половиной мили, и я поделился с Джорджем услышанным. Тот сразу же посоветовал:

— Пусти его первым, он может сбиться с маршрута. Раз он спрашивал, где старт, наверно, он не прошел дистанцию пешком.

Я воспринял совет Джорджа как шутку, но, к моему удивлению, именно так и случилось. Когда мы подошли к пункту, где дорога разделялась на скаковую дорожку и дистанцию стипль-чеза, всадник впереди в нерешительности притормозил, не зная, какую выбрать. И выбрал неправильную. Он понял свою ошибку, когда подошел к барьеру, которого не должно быть в стипль-чезе, но, пока он вернулся на правильный маршрут, я уже уверенно лидировал и выиграл этот заезд.

Я так сочувствовал своему сопернику, которому пришлось выслушать нелестные замечания по крайней мере половины зрителей, а потом еще объясняться с тренером и владельцем, что дал себе слово: прежде чем становиться на старт — всегда изучать маршрут.

Осмотрев скаковую дорожку, я вернулся в раздевалку, переоделся, взвесился и, стараясь выглядеть спокойным и равнодушным, будто это для меня повседневное дело, сидел, ожидая, когда наступит время идти в паддок. Прозвучал гонг. На парадном круге Джордж подставил руку, чтобы я поднялся в седло, дал несколько ободряющих советов, и мы заняли место на старте.

Мне доставило бы большое удовольствие сказать, что я выиграл свой первый заезд. Но на самом деле я не выиграл. Русский Герой и я спокойно прошли дистанцию, наверно, каждый из нас был сосредоточен на том, чтобы благополучно прийти к финишу и не опозориться, и так же спокойно, четвертыми, мы пересекли заветную линию.

Видимо, это выступление не показалось Джорджу совсем безнадежным, потому что потом он часто просил меня работать с его лошадьми, но, конечно, только в тех случаях, когда от скакуна многого не ожидали. Владельцы тоже не возражали против меня, если у их лошади явно не было шансов выиграть скачку, но если был хоть один шанс, что лошадь победит, они всегда приглашали опытного жокея. К примеру. Русский Герой так хорошо показал себя в первом заезде со мной, что Джордж решил, что гнедой может победить в Бирмингеме. Там с ним работал Джек Биссл, и они выиграли.

Хотя я прекрасно понимал чувства владельцев, но не мог удержаться от желания работать и выигрывать с теми лошадьми, которых я «выводил в свет» и школил в их первых скачках. И я надеялся, что такой день придет. А тем временем набирался опыта и овладевал искусством управления лошадью на трудной дистанции. Хотя я редко приходил к финишу в первой тройке, зато научился определять темп скачки, понимал, какая из лошадей пройдет хорошо, и я уже умел воспользоваться открывшимся пространством между лошадьми, чтобы вырваться вперед на корпус.

Многие люди старались помочь мне и делились тем, что знали сами. Даже гардеробщики в раздевалке рассказывали, что слышали о состоянии почвы или об изменении плотности барьеров.

Когда я начинал, еще работал Джек Моулони, знаменитый жокей, перед войной три раза приходивший вторым в Большом национальном стипль-чезе. Он был особенно внимателен ко мне. Если мы участвовали в одном заезде и перед стартом объезжали парадный круг, он никогда не упускал случая дать полезный совет.

— Солнце отбрасывает неудобную тень перед барьером, — однажды заметил Джек. — Не торопитесь, когда подойдете к нему.

— Не прыгайте через ров с водой посередине, держитесь сбоку, — посоветовал он в другой раз. — В прошлом заезде там сильно смяли борт при приземлении.

Как-то, когда мы выстроились в линию для представления лошадей и я вертелся, стараясь всех разглядеть, Джек сказал:

— Не думайте о других. Следите за рукой стартера. Когда он опустит руку к рычагу, который управляет стартовой лентой, вырывайтесь вперед. Не ждите, пока лента взовьется.

Я воспользовался этим советом, и взлетающий старт позволил мне вырваться в поле впереди других. Потом я всегда старался делать так, но после одного печального дня с большой осторожностью. Джо Мерфи на секунду раньше вырвался вперед, стартовая лента обхватила ему рот, он упал и потерял четыре зуба.

Большинство жокеев — люди не болтливые, хотя по-своему и дружески настроенные. Всего один или два из них нечестно воспользовались моей неопытностью. Один раз колено у меня взлетело выше бедра, когда сосед сильно толкнул, чтобы я потерял равновесие, и в другой — меня так далеко оттерли на край неогороженной скаковой дорожки, что у лошади не осталось пространства для прыжка. Но такие случаи совсем не типичны, и в наши дни мне не приходилось наблюдать явные грубости во время соревнований.

Во время моей первой зимы с Джорджем, долгой, очень холодной и полной надежд, он продал ферму и купил более просторную конюшню. Снег и лед на дорогах превратили перевозку лошадей в довольно рискованное предприятие, но мы справились, постепенно обустраивались на новом месте и ждали теплых дней.

Сезон скачек гунтеров приближался, и я надеялся, что наконец и мне удастся победить. Прошло уже пять месяцев после первого выступления с Русским Героем, и я немножко приуныл, потому что зримого успеха за этот период так и не добился.

Наступили теплые дни, снова начались скачки, неделя проходила за неделей, я работал с плохими лошадьми, новичками или старыми усталыми скакунами, и ни одной победы не было на моем счету. К примеру, каурая кобыла с ужасным характером терялась каждое утро, потому что совершенно не чувствовала направления, и дико неслась в ту сторону, куда смотрела ее голова. Естественно, с ней работал я, и если удавалось пройти всю дистанцию, это считалось достижением.

Черная полоса в моей жизни окончилась на вторых весенних соревнованиях в Бангер-он-Ди.

Джордж тренировал лошадь по имени Уиренбери Тайгер, и поскольку считал ее фаворитом и надеялся, что она выиграет, то решил пригласить работать с ней Микки Моусли, известного в Чешире наездника. А тот как раз недавно получил травму и не вставал с постели. Тогда Джордж обратился к Дику Блеку, ведущему жокею-любителю, но тот тоже отказался, объяснив, что ему слишком далеко ехать ради одного заезда. Джорджу так и не удалось найти никого из тех, кого бы он хотел. И в конце концов он решил, что с Уиренбери Тайгером придется работать мне.

Видимо, Джордж сомневался в моем умении, но сам я был в восторге. Старина Уиренбери Тайгер и не подозревал, как много значит для меня победа, но вел себя прекрасно, не сделал ни одной ошибки, и мы уверенно пришли первыми.

В тот же день после обеда мне предстояло работать на стипль-чезе новичков с лошадью по имени Блитц Бой. Мы с ним уже раза три-четыре участвовали в соревнованиях, и с огорчительной регулярностью он спотыкался на каждом барьере.

К моему облегчению и радости, видимо, вдохновленный моей первой победой, Блитц Бой с легкостью преодолел все препятствия, и мы с ним в этот раз тоже пришли первыми.

Странное дело удача. В остающиеся недели сезона успех не оставлял меня. Я выиграл еще семь скачек и в списке из девяти лучших жокеев-любителей перебрался в середину.

В последний день сезона шел дождь. Мне предстояло работать в Ньюпорте с тремя хорошими лошадьми. Мери приехала со мной на скачки и сидела среди зрителей. Мы поженились всего неделю назад, и мне очень хотелось, чтобы у нее остался в памяти этот день.

И он остался.

Мои надежды вместе со мной рухнули под копыта лошади почти у самого финиша. Скакун, с которым я работал, поднялся, галопом понесся к соседствовавшей с ипподромом реке и там поплыл навстречу сильному течению. А я со сломанной ключицей остался лежать на земле под бесконечным дождем.

Лето в тот год, когда мы с Мери поженились, стояло удивительно жаркое, и в августе снова наступил сезон скачек.

Соревнования в Девоне всегда очень заманчивы. Девоншир так далеко от дома, что там приходится жить несколько дней, и это отличное оправдание неожиданному отдыху у моря. В Девоне такая атмосфера, будто дети после каникул первый день пришли в школу. Друзья, не видавшиеся месяц или два, радостно приветствуют друг друга. Одни рассказывают об удовольствиях отдыха на Майорке или о трудностях овладения водными лыжами. А другие жалуются, что дожди (или засушливая погода) погубили урожай и что быть фермером совсем не такая счастливая доля.

Джордж послал в Девон нескольких лошадей, с тем чтобы они пробыли там две-три недели и участвовали в шести-семи соревнованиях. Так он делал каждый год, но теперь я замещал его и наблюдал, чтобы все прошло хорошо. Для меня это была первая поездка на скачки в Девон, с тех пор прошло много лет, и за эти годы я побывал в Девоне, наверно, не меньше ста раз.

Одна из лошадей, Ромпуорти, маленький компактный темно-рыжий мерин, принадлежала мистеру Деннису, чьим поместьем в Северном Уэльсе управлял Дуглас. Ромпуорти на два года стал опорой моего существования как жокея, потому что мистер Деннис был так добр, что всегда приглашал меня работать с этим мерином, а не искал кого-то лучшего. Правда, мы с Ромпуорти выиграли тринадцать скачек, и я его очень любил.

У мерина были свои пристрастия. Он предпочитал идти с левой стороны дорожки и лучше прыгал, если представлялась возможность взять барьер с левой стороны. Он терпеть не мог хлыст и становился совершенно неуправляемым, даже если плеть только свистела у него над носом. Зимой он выглядел лохматым и неаккуратным, но такой вид отнюдь не служил показателем его истинных достоинств, так и людям часто не знаешь цены, пока не увидишь их в деле. Ромпуорти был надежной и мудрой лошадью и всегда побеждал, но только на твердой земле. Правда, один раз, к моему удивлению, он выиграл на расползшейся от дождя дорожке.

Мистер Деннис гордился мною так же, как и своей лошадью. И если Ромпуорти или другие его скакуны участвовали в соревнованиях далеко от Чешира, он брал Мери и меня в свою машину, и вместе с миссис Деннис мы останавливались на два-три дня где-нибудь поблизости от ипподрома. Суббота и воскресенье проходили шумно и весело, потому что мистер Деннис был очень остроумным человеком с прекрасным чувством юмора, и его совершенно не беспокоило, что подумают о нем другие.

Как-то в дождливую пятницу он привез нас в Ротбери, и там несколько часов мы сопровождали его по всем подпольным коптильням, о которых он слышал. После двух бутылок виски, опорожненных местными глотками, и долгого ночного путешествия по подозрительным лавчонкам мы возвращались домой с добычей, везя в машине, будто слиток золота, пересушенный и задымленный свиной окорок. Конечно, мистеру Деннису нужны были приключения, а не ветчина. Ведь он владел пятью свиными фермами и вряд ли когда-нибудь считал, сколько у него свиней.

Едва ли будет правильным сказать, что наступил день соревнований в Ротбери. Потому что в тот день так и не рассвело: темные дождевые облака почти что упирались в голову, и к полудню маленький ипподром, расположенный на холмах, превратился в болото.

Одна худощавая пожилая леди нашла спасение от дождя в баре, где проводила время, дегустируя все сорта спиртного. Жокеи буквально окаменели, когда она внезапно появилась на пороге раздевалки, длинного деревянного строения, и спросила, где тут женская комната. Не ожидая ответа, леди спокойно прошла мимо онемевших парней, волоча за собой мокрый зонт. Ее будто совсем не смущал вид в разной степени раздетых мужчин, выстроившихся в два ряда с открытыми ртами. Она прошла прямо в умывальную в дальнем конце длинного прохода, чуть позже вышла и снова отправилась под дождь.

Мы еще хохотали, когда пожилая леди вновь появилась на пороге, прошла прямо в умывальную и через минуту вышла, волоча зонт.

— Я забыла зонт, — спокойно сказала она.

Мы не приняли ее объяснения, мол, она вернулась по забывчивости, потому что леди по-прежнему будто и не замечала нашей наготы.

Второй сезон я жил у Джорджа и регулярно работал почти со всеми его лошадьми, потому что владельцы, вероятно, были довольны мною, и у меня постепенно накапливался большой опыт. После Девоншира перед мартовскими Большими национальными соревнованиями в Челтенхеме я провел более сотни скачек, и, наверно, только четыре профессиональных жокея работали с таким же количеством лошадей, как я.

Мы с Русским Героем победили в Гайдок-Парке и в Лестере, и несколько его соседей по конюшне также с успехом провели свои заезды. Один из них, по имени Салмон Ринаун, скачку в Гайдоке начал фаворитом, но, сделав грубую ошибку у второго препятствия, отстал на добрых двадцать корпусов. Ему все же удалось не упасть, мы продолжали заезд и подошли ко рву с водой намного позже остальных участников. Этот ров расположен у самых трибун, и Салмон Ринаун показал не очень довольным зрителем еще один акробатический трюк: прыгнув, он поскользнулся и, приземлившись, устроил чуть ли не маленький привал. Как бы то ни было, но он снова поднялся, мы преодолели еще один барьер и исчезли в туманной дали скаковой дорожки. Мне рассказывали, что зрители не поверили своим глазам, когда мы снова вынырнули из тумана, наверстав не меньше десяти корпусов. Это был интересный для меня случай, который до сих пор вызывает удивление, потому что впоследствии лошадь не показала никаких примечательных результатов.

Я рассчитывал до конца сезона оставаться любителем и с восторгом принимал приглашения участвовать в самых престижных любительских стипль-чезах, которых много в это время года. Но у стюардов (руководителей) Национального охотничьего комитета были другие планы. Когда я приехал в Челтенхем на любительские скачки, они вызвали меня к себе и дружески упрекнули, мол, я слишком много работаю без вознаграждения и, вероятно, отбираю лошадей у профессионалов, которые зависят от своего заработка. Собираюсь ли я и дальше участвовать в соревнованиях как любитель, спросили они, или же намерен стать профессионалом и наравне с остальными жокеями-профессионалами отстаивать свое право работать с лошадьми?

Я попросил разрешения закончить этот сезон как любитель, и сначала мне показалось, что стюарды готовы удовлетворить мою просьбу. Но потом они передумали и решили, что я должен стать профессионалом в конце этой недели.

Мысль о том, что мне придется пропустить любительские соревнования в Сендауне и Ливерпуле, страшно огорчала меня. Но получилось так, что я все равно не смог бы в них участвовать, потому что еще раз сломал ключицу и провел первые три недели своей профессиональной карьеры, ни разу не сев в седло.

Любительский статус очень хорошо послужил мне. Я приобрел известность как наездник, и меня охотно приглашали работать с лошадьми, потому что любителю не разрешается принимать никакого вознаграждения. Многие владельцы, лошадей которых тренировал Джордж, были фермерами, и для них гонорар жокею вдобавок к оплате тренера означал бы серьезный расход. И они радовались, что есть человек, который работает даром. Я, в свою очередь, готовясь стать профессионалом, считал удачей, что у меня есть возможность набираться опыта. Я рассматривал расходы (на дорогу, оплата гардеробщика, дорогие седла, бриджи, сапоги), которые мне приходилось делать, оставаясь любителем, как своего рода вложение капитала, фактически я покупал себе место в мире профессионалов.

Когда я выигрывал скачку, владельцы лошадей испытывали некоторую неловкость из-за моего статуса любителя. Им запрещалось правилами каким-либо образом вознаградить меня или хотя бы оплатить дорогу (бензин, проезд в поезде). И многие из них считали, что просто сказать «Благодарю вас» совсем недостаточно. Поэтому вопреки правилам у меня собралась маленькая коллекция вересковых трубок, бутылок вина и фотографий в рамках, которую я очень ценю. Не говоря уже о том, сколько я съел торжественных обедов.

Став профессионалом, я не скоро отделался от чувства неловкости, когда после заезда мне вручали конверт с деньгами.

Пока я как зритель смотрел соревнования в Сендауне и Ливерпуле, ключица зажила. И наконец первый раз я вышел на старт как профессионал. Теперь на табло участников перед моим именем уже не стояло слово «мистер». Хорошо это или плохо, но я получил лицензию на всю жизнь. Теперь, если провалюсь как профессионал, то уже не имею права участвовать в любительских соревнованиях или в скачках «пойнт-ту-пойнтс».

Многие считали, что когда я стану профессионалом, то не буду получать так много лошадей для работы, потому что владельцы найдут другого любителя, которому не надо платить. К счастью, владельцы, чьих лошадей тренировал Джордж, привыкли видеть меня на своих скакунах, и большинство из них решило не менять жокея. Поэтому оказалось, что у меня почти такой же напряженный календарь заездов, как и раньше.

Сезон подходил к концу, и Джордж, как обычно, решил послать несколько лошадей на соревнования в Уитсане, и мы все радовались предстоящему празднику. Там всегда бывало очень весело, и я предпочитал Уитсан многим другим встречам. Мы устраивались где-нибудь на берегу озера, расположенном недалеко от ипподрома, и ездили на скачки в моторных лодках.

В Уитсане перед началом соревнований и после последнего заезда устраивали своеобразные игры. Кто-то один пробегал мили и мили по окружающим холмам, волоча за собой мешок с семенами аниса, потом по следу пускали двадцать или больше собак, которые должны были найти его и вернуться назад. Побеждала собака, вернувшаяся первой. Когда вдали показывались бежавшие к дому собаки, их хозяева дули в свистки, подбадривая своих псов. Было так смешно, когда взрослые мужчины, красные от напряжения, раздували щеки и с шумом вдыхали воздух, но не издавали ни единого звука, потому что свист был такого высокого тона, что его не воспринимало ухо человека. Но почему-то никто не сомневался, что собаки его слышат.

И зрители, и хозяева соревнующихся псов приходили в страшное возбуждение, заключали пари, при проигрыше их ярость и отчаяние не знали границ. Нам рассказывали, что некоторые самые страстные игроки прятались среди холмов с ружьем и стреляли, чтобы сбить фаворита с пути. Но при нас такого подлого надувательства ни разу не было.

Скачки здесь проходили в домашней неформальной обстановке и носили такой же ярмарочный характер, как и соревнования собак, пущенных по следу. Скаковая дорожка шла почти по правильному кругу, и букмекеры, участники скачек, владельцы, тренеры, зрители стояли на маленьких трибунах и видели все моменты соревнований. Прямо к середине круга, будто по диаметру, от маршрута скачек отходила ровная дорожка к финишу. В первой половине заезда ее закрывали веревкой, а перед последним кругом веревку убирали, чтобы открыть лошадям дорогу к финишу. Круг был такой маленький, что на дистанцию в милю его приходилось объезжать двенадцать раз.

Однажды я там участвовал в стольких заездах, что совершенно потерял счет этим кругам. Я кружился и кружился на дистанции три мили с барьерами и решил, что уже пора заворачивать к финишу, но оказалось, что веревка еще не снята. Чувствуя себя абсолютным дураком, я отправился в очередной круг. Мое состояние передалось лошади, и мы пришли только вторыми. Но Джордж простил мне эту ошибку, потому что в тот день я уже выиграл для него две скачки и он знал по своим прежним дням, как обманчив маршрут на этом ипподроме.

Этим последним заездом, когда я заблудился меж двух сосен, закончился сезон. День был исключительно жаркий и солнечный, настроение у всех прекрасное, оставалось только как следует отпраздновать завершение сезона. Организаторы встречи пригласили нас на прощание распить шампанское. Я выпил три бокала шампанского на голодный желудок, и холмы Ланкашира закружились вокруг меня.

Я был счастлив.

Глава 4. Шапка красная. Рукава черные с золотом

Телефонный звонок весенним вечером 1948 года полностью изменил приятную и привычную жизнь, которую я вел у Джорджа Оуэна. Звонил Гарри Боннер, друг отца, которого я знал с детства. Он спросил, не хочу ли я в следующем сезоне работать с лошадьми лорда Байстера. Его постоянный жокей Мартин Молоуни часто уезжал на скачки в Ирландию, где и жил, и лорд Байстер хотел иметь второго жокея, который заменял бы Мартина в дни, когда тот отсутствовал. Мистер Боннер, сосед и постоянный советчик лорда Байстера во всем, что касается чистокровных лошадей, назвал меня, и его предложение было принято.

Я едва мог поверить своему счастью, Мери даже решила, что это шутка, когда узнала. Предложение означало, что мне предстоит работать с лучшими лошадьми Англии и участвовать в самых крупных соревнованиях, хотя я был еще совсем новичком. Носить жокейскую форму с цветами лорда Байстера считалось в мире скачек очень престижным и ко многому обязывало.

Я спросил Джорджа, что делать, потому что мне не хотелось оставлять его, он так сердечно ко мне относился и дал такой хороший старт. Но Джордж ни минуты не колебался.

— Нельзя отказываться от такого предложения, — сказал он. — Ведь это лучшее, что есть в мире скачек. Работай с лошадьми лорда Байстера, когда ты ему нужен, а в остальное время будешь работать с моими.

Все устроилось, контракт был подписан, и мое сотрудничество с лордом Байстером закончилось только с его смертью. Я всегда считал большой честью работать с ним, с его уходом Национальный охотничий комитет потерял одного из своих величайших людей.

В августе и сентябре лошади лорда Байстера не участвовали в скачках, и я, как обычно, поехал в Девон к Джорджу. Мистер и миссис Деннис привезли нас к себе, и мы остановились в Торке. В то лето там проходили соревнования яхт по программе Олимпийских игр. В море точками белели паруса, улицы города украшали разноцветные флаги и пестрые толпы людей. В нашем отеле жила канадская команда, и когда кто-то спросил: «Кто выиграл?», мы назвали лошадь, а не яхту, потому что все наши мысли были на скачках, а не в море.

Всю неделю мистер Деннис заряжал окружающих прекрасным настроением и неистощимым остроумием. Он всегда бывал центром группы смеющихся людей и старался, чтобы никто не чувствовал себя покинутым. Канадские яхтсмены не отходили от него, охотно рассказывая о своих заботах и успехах. Однажды он устроил прогулку на катере вокруг причаленных яхт и все время подгонял несчастного моториста: «Быстрей, быстрей!», и наконец фонтаны воды, вздымаемые несущимся катером, взлетели на шесть футов вверх. Только тогда он успокоился.

Как-то вечером мистер Деннис с балкона своего номера забрался на залитую светом прожекторов стеклянную крышу отеля, нависавшую над тротуаром. По тонким металлическим перекладинам и хрупкому стеклу он ухитрился затащить на крышу два фаянсовых ночных горшка из спальни и привязать их на фронтоне отеля среди олимпийских флагов, прямо над головой проходивших внизу людей. Потом сполз в свой номер и счастливо потирал руки, ожидая, когда разразится буря.

Вскоре собралась огромная толпа. Задрав головы, люди смотрели вверх и не верили своим глазам. Любопытные уже не умещались на тротуаре и заняли всю проезжую часть с тремя потоками движения. Легкий ветерок раскачивал интимные предметы, и каждые полминуты фаянс издавал мелодичный звон. Смех толпы начинал напоминать истерику.

Управляющий отелем пулей вылетел на улицу, от ужаса у него перехватило дыхание, и он тут же исчез. Потом появился полицейский и тоже долго разглядывал фаянсовые удобства, но длинная рука закона не дотянулась до высоты шесть футов.

Управляющий поднялся в номер мистера Денниса, который, ликуя, наблюдал за разладом, устроенным им в Торке, и спросил, не будет ли мистер Деннис так любезен, чтобы вернуть на место собственность отеля. Мистер Деннис объяснил, что очень опасно подниматься вверх по таким тонким перекладинам и он не хотел бы рисковать вторично.

Немного спустя на улицу вышел портье со стремянкой и, подбадриваемый саркастическими замечаниями огромной толпы, полез вверх и срезал оскорбительные предметы. Торке постепенно возвращался к нормальной жизни.

Через несколько недель мистер Деннис скоропостижно скончался, и, как выяснилось, еще накануне поездки в Девон он знал, что ему осталось жить недолго. Вместо того чтобы мрачным ожиданием смерти портить отдых себе и окружающим, он решил в оставшиеся ему дни повеселиться вовсю.

Когда мы вернулись из Девона, Джордж поехал в Ньюмаркет на аукцион чистокровных лошадей, а мне поручил заботу о конюшне. Вечером я обходил стойла, задавал лошадям корм и смотрел, все ли в порядке. Когда я вошел в бокс к Русскому Герою, то с ужасом обнаружил, что гордость конюшни хрипит от боли, мечется по боксу и страшно потеет.

Моментально приехал Бобби О'Нейл и сказал, что у Русского Героя желудочные колики. Ему ни в коем случае нельзя разрешать ложиться, и надо его все время прогуливать. Круг за кругом с конюхом, который обычно смотрел за скакуном, мы водили по двору Русского Героя. Наступила ночь, а мы все еще кружили по двору. Небо начало сереть, стало светать, а мы автоматически маршировали от ворот к конюшне и обратно, замерзшие и полусонные.

Наконец спазмы прошли, и наш Герой начал нормально вышагивать по булыжнику. Мы завели его в бокс, но ложиться спать было уже поздно или, напротив, рано. Пришло время готовить лошадям завтрак. Когда Джордж вернулся, то с облегчением увидел, что Русский Герой полностью выздоровел, ведь он готовил его для участия в Большом национальном стипль-чезе.

В октябре лошади лорда Байстера отправились на свои первые в сезоне скачки в Вустер. А я первый раз выступал на скакуне Силвер Фейм в черных, золотых и красных цветах лорда Байстера. Меня бросало в дрожь от мысли, что я сижу на одной из самых дорогих лошадей Англии. Предполагалось, что она легко выиграет заезд, потому что соперники выглядели довольно скромно.

Легким галопом мы приблизились к старту, и вдруг кровь хлынула у нее из носа. Очевидно, у Силвер Фейм лопнул маленький кровяной сосуд.

Я не знал, что делать.

Может, у этой лошади часто идет из носа кровь, и ничего серьезного в этом нет? А если это случилось первый раз и предвещает плохие последствия? Участие Силвер Фейм считалось главным событием соревнований, и если ее не будет — зрители почувствуют разочарование.

Наконец я решился попросить у стартера разрешения отъехать в сторону. Он осмотрел нос лошади, из которого еще капала кровь, и позволил. Отводя ее назад, я боялся, что сделал глупость, но лошадь была такой дорогой, что я не мог рисковать.

Джордж Биби, тренер лорда Байстера, с озабоченным видом уже спешил к нам. И когда я объяснил, что случилось, он сказал:

— Вы правильно поступили, что ушли со старта. Такого с ней никогда не бывало.

И насколько я знаю, никогда потом и не повторялось, хотя несколько недель мы с тревогой наблюдали за Силвер Фейм.

В тот же день я работал со второй великолепной лошадью лорда Байстера, Роймондом. Ничего непредвиденного не произошло, и, к моему великому облегчению, мы выиграли скачку.

Конюшни Джорджа Биби находились в Беркшире, а Джорджа Оуэна — в Чешире, и я проводил почти все свободное время в дороге, переезжая от одного к другому. Часто получаюсь так, что я был на юге в то время, когда Оуэну был нужен на севере, и совмещать две работы оказалось гораздо труднее, чем предполагал Оуэн. В конце концов Джорджу пришлось нанять другого жокея, который бы постоянно жил рядом, хотя я еще полтора года до своего переезда в Беркшир выполнял секретарские обязанности и тренировал его лошадей. Я всю жизнь буду благодарен Джорджу Оуэну за прекрасный старт, который он дал мне, мы остались близкими друзьями, и впоследствии время от времени я работал с его лошадьми на соревнованиях, которые проходили на севере.

Немного спустя после скачек в Вустере мне предстояло первый раз участвовать в Большом национальном стипль-чезе на ипподроме Эйнтри в Ливерпуле. Я уже работал с Парфеноном, лошадью, заявленной на это крупнейшее событие в мире скачек. С этим степенным старомодным скакуном мы один раз стартовали в большом стипль-чезе в Сефтоне.

Первый раз участвовать в Ливерпульском стипль-чезе — все равно что пересечь экватор: выступления ждешь с трепетом, это серьезная веха в жизни, которая расширяет горизонт. Но Парфенон был надежным скакуном, и я не боялся экваториального купания и встречи с Нептуном.

Эйнтри — огромный ипподром. Справившись с первыми препятствиями, я начал воспринимать заезд как великолепную экскурсию по его скаковым дорожкам. Если работаешь с хорошей лошадью — нет лучшего ипподрома. Его трасса стипль-чеза не годится для трусливых лошадей или для плохих прыгунов. Но даже надежная и отважная лошадь иногда падает на здешних барьерах, а другим и вообще лучше бы оставаться дома.

Вопреки мнению многих, я не считаю ливерпульскую трассу жестокой. Безусловно, некоторые препятствия там выше, чем в других местах, и уровень почвы несколько понижается там, где лошади предстоит приземлиться. Это характерно только для Ливерпуля и вначале пугает. Правда, что препятствие, которое называется «Чейер» и состоит из широкого забора и огромного рва за ним, устрашает, когда на него смотришь снизу. Потому что забор выше человеческого роста и три фута шириной, а ров шесть футов в ширину. Вряд ли кто-нибудь скажет, что это легкая трасса. Вдобавок к понижению уровня почвы и высоте барьеров там еще есть несколько неудобных поворотов, особенно после препятствий «Бечерс» и «Кэнел-Терн». Очень часто лошади пропускают эти резкие повороты и галопируют прямо в воду, но недавно эти повороты огородили заборами.

Дистанция в две мили — серьезное испытание, какого и надо ожидать от величайшей трассы стипль-чеза в мире, но эта дистанция великолепна. Ни лошадь, ни всадник не чувствуют никакого стеснения, потому что она просторна, здесь много свободного места. Двадцать пять лошадей могут одновременно прыгать через первые пять барьеров, настолько они длинны. А на других ипподромах едва хватит места для шести скакунов.

Те, кто пишет негодующие письма в газеты о негуманности ливерпульской трассы, не понимают, что она сравнительно с другими безопасна. Там погибло не больше лошадей, чем в любом другом месте, но обо всем, что случается на ливерпульских скачках, любят писать в газетах, поэтому у публики и сложилось впечатление, что это жестокая трасса.

Дальний конец дистанции Большого национального стипль-чеза на три четверти мили уходит от трибун. Это одинокое и пустынное место: вокруг никого, только ветер, взлетающая из-под копыт земля и длинные барьеры. Здесь все воспринимается просто: вера в хорошую лошадь, волна радости, когда паришь над березовым забором, безопасное приземление — вся жизнь.

Вижу, что не умею описать экстаз, какой охватывает в Эйнтри: тому, кто не участвовал там в скачках, не понять, а среди тех, кто участвовал, есть такие, кто его не испытал.

Большинство лошадей, которые стартуют в Ливерпуле, любят его скаковые дорожки. Сколько раз зрители видели, как лошадь, потеряв жокея, прыгает через барьеры и продолжает соревнование, хотя, если бы хотела, могла галопировать и где-нибудь в стороне, а не стремиться к финишу. Балингдон, которого тренировал Джордж Оуэн, на Большом национальном стипль-чезе в 1948 году упал после первого препятствия, но тут же вскочил, уже без жокея, и прошел всю дистанцию — четыре с половиной мили — один. Он финишировал первым.

Ни одну лошадь не заставишь хорошо выступить в заезде, если ей не нравится место, где он проходит. Наверно, каждому всаднику попадалась лошадь, у которой хвост крутится, будто пропеллер и которую никакими силами не заставишь ускорить шаг. Хотя в других случаях это мягкое животное, которое легко откликается на призыв всадника. Если же упрямой лошади не нравится барьер, то она упрется носками в землю, вытянет голову — и ее уже ничем не стронешь с места. На мой взгляд, просто расточительно привозить на скачки лошадей, которые не любят прыгать и побеждать, они все равно никогда не выигрывают.

Уже много лет действуют правила, согласно которым лошадь должна проявить свои способности, прежде чем участвовать в большом стипль-чезе. И люди, жалеющие скакунов, дескать, как издеваются тренеры и жокеи над несчастными животными, могут успокоиться: если лошади не нравятся скачки, она никогда не появится на дорожках Эйнтри.

Моей первой лошадью в Большом национальном стипль-чезе должен был бы быть Парфенон, а Мартину Молоуни предстояло работать с Роймондом, главной надеждой лорда Байстера.

Весь сезон я жил ради субботы, дня, когда Мартин улетал в Ирландию. Каждую неделю он дважды пересекал Ирландское море, сохраняя верность своей родине. Он был такой прекрасный жокей, что я без внутреннего сопротивления оставался при нем второй скрипкой. Но иногда мне приходилось заменять Мартина, когда небо над Ирландией не позволяло ему вовремя вернуться в Англию.

Мартин начал свою карьеру как жокей на гладких скачках, так что он еще подростком научился тактике соревнований. Он был прирожденный наездник с такими волшебными руками, что все лошади выступали с ним хорошо. В те годы, когда я участвовал в скачках, всего несколько жокеев могли бы сравниться с ним. Мы все очень огорчились, когда после тяжелой травмы он решил оставить спорт и заняться своей фермой в Ирландии. Мартин иногда приезжает посмотреть большие соревнования, и для меня всегда огромное удовольствие повидаться с ним.

Несмотря на то, что в первый сезон работы у лорда Байстера мне приходилось делить лошадей с Мартином, на мою долю доставалось вполне достаточно хороших скакунов, и я радовался тому, что смогу выступить с Парфеноном в Большом национальном стипль-чезе.

Но за несколько дней до соревнований Мартин упал и не смог принять в нем участие. В лагере лорда Байстера началась паника. Были заявлены две лошади, а в распоряжении тренера оказался только один не очень опытный жокей, который никогда не участвовал в таких больших соревнованиях.

Только сам лорд Байстер оставался спокоен. Дик будет работать с Роймондом, а для Парфенона надо найти кого-то еще, решил он. В этом проявилась такая вера в меня, что я до сего дня испытываю благодарность к лорду Байстеру, а тогда решил сделать все, чтобы принести ему победу. Лорд Байстер почти тридцать лет пытался выиграть Большой национальный стипль-чез, и ни разу его скакуны не приходили к финишу ближе, чем седьмыми.

В день Большого национального стипль-чеза атмосфера в раздевалке была наэлектризована до предела. От подавляемого возбуждения все переодевались медленно и напряженно, словно обдумывая и взвешивая каждое движение, будто надеть жокейский костюм для нас не привычное, а совершенно новое дело. Даже улыбки стали другими: в них отражалось знание предстоящего риска, сочувственное понимание, ведь и сосед переживает такое же волнение, и тайная надежда. Эта скрываемая надежда никому не давала накануне уснуть. Многие мечтали выиграть, но никто не решался поверить в свою удачу.

В весовой жокеев сорок выстроилось в очередь для взвешивания. За спиной клерка мерцал круглый глазок, направленный на нас, который регистрировал каждый вздох. Потом тренеры, выглядевшие такими же взволнованными, как и жокеи, давали последние инструкции. После этого все вернулись в раздевалку, чтобы ждать своего заезда. Никакой болтовни или шуток, как в обычные дни. Два ряда молчавших мужчин сидели на скамейках друг против друга, упершись локтями в колени и разглядывая носки собственных сапог. Полчаса проходило в полной неподвижности, пока наконец не наступала долгожданная минута.

Я думал, что нервное возбуждение, сковавшее меня в раздевалке, объясняется тем, что я первый раз участвую в этих крупнейших соревнованиях мира скачек. Но и потом каждый год происходило то же самое. Невозможно привыкнуть к такому волнующему событию.

Темно-гнедая шерсть Роймонда искрилась и сияла под мартовским солнцем, выглядел он великолепно. Ему предстояло нести на спине самый большой вес, то есть меня, поэтому он получил первый номер, и на парадном круге мы с ним возглавляли кавалькаду. Как бы я хотел, чтобы кто-нибудь вышагивал передо мной, таким одиноким и беззащитным чувствовал я себя под взглядами четверти миллиона зрителей на трибунах.

Как только дали старт, времени для эмоций не осталось. Выбрать свободное пространство, чтобы лошадь могла спокойно прыгнуть через барьер, не мешать ей во время приземления, готовиться к следующему препятствию — другим мыслям нет места.

Роймонд не сделал серьезных ошибок, два круга он возглавлял заезд и был совершенно свежим, каким и оставался пять или шесть кругов. Когда мы подошли к предпоследнему барьеру, он так легко его взял по сравнению с другими лошадьми, что я начал надеяться на невероятное. Было похоже, что мы можем выиграть. И в этот самый момент две лошади пронеслись мимо нас, и одна шла с такой скоростью, что я сразу же понял: ее нам не догнать. Роймонд взял последнее препятствие третьим, но потом вырвался вперед, и мы финишировали вторыми.

Впереди мелькнули четыре знакомых черно-белых квадрата, цвета, которые так часто я носил сам. Победителем стал Русский Герой.

Лорд Байстер был в восторге от того, что наконец-то его скакун пришел вторым. Он успокаивал меня, говоря, что большая разница в весе, который несли лошади, помогла Русскому Герою обойти Роймонда. Но какая ирония! Выиграл Русский Герой, лошадь, которую так часто приводил к победе я, лошадь, чью жизнь, по-видимому, я спас, когда он мучился коликами, больше того, лошадь, которая три раза упала накануне Большого национального стипль-чеза и которая прыгает хорошо, только если ее правильно подвести к препятствию.

Джордж Оуэн даже сомневался, выставлять ли вообще Русского Героя, он хотел еще раз посмотреть, как лошадь работает на более легких скачках, которые состоятся через неделю после Большого национального. Но владелец, Фирни Уильямсон, настоял, мол, надо использовать шанс и в крупных соревнованиях.

Несмотря наличное разочарование, я от души радовался за Джорджа: для него очень важно, что он тренер победителя самых престижных соревнований Англии. Всегда спокойный и сдержанный, он просто онемел от удовольствия, и широкая улыбка не сходила со счастливого лица.

Вся скованность в весовой растаяла. Пробки шампанского взлетали вверх, бесконечные похлопывания по спине сменялись невероятными рассказами, родственными рыболовным историям, и возбужденные голоса силой звука заменяли аргументы в спорах.

Так бывало каждый год.

Владелец Русского Героя Фирни Уильямсон, преуспевающий чеширский фермер, решил устроить банкет по случаю победы.

Как ни удивительно, но отель в Честере согласился за четыре часа приготовить ужин почти на сто персон, и праздник удался на славу. Все произносили тосты. Фирни произнес тост. Джордж произнес тост. Лео Макморроу, жокей Русского Героя, произнес тост. А я сказал, что если бы знал, что Русский Герой обойдет меня в Большом национальном стипль-чезе, то, наверно, позволил бы ему умереть от колик, но если бы я не мог выиграть сам, то никому бы так не желал победы, как Джорджу. На что Фирни, Джордж и Лео ответили, что если бы они не могли выиграть, то желали бы победы только мне.

Ближе к концу у всех язык несколько заплетался и глаза затуманились, но это был великий праздник.

Между тем виновника торжества, Русского Героя, отвезли в его теплую конюшню, он получил обычную порцию сена и даже не подозревал, что стал так знаменит.

После Ливерпуля сезон продолжается еще два месяца, в течение которых проходят три национальных соревнования, но несколько меньшего масштаба: в Уэльсе, Ирландии и Шотландии. Кроме того, каждую неделю где-нибудь устраивают однодневные встречи. Последний в сезоне стипль-чез открывается на Пасху в Чепстоу, это национальные соревнования Уэльса.

Однажды утром после победы Русского Героя я отправился в поля Беркшира на тренировку с лошадьми лорда Байстера. Джордж Биби попросил меня взять еще одну лошадь, принадлежавшую Кену Канделлу. Я раньше не встречал Кена. Он жил в Кемптоне, в той же деревне, что и Джордж Биби, и всего несколько сезонов сам тренировал своих лошадей.

Кен подставил руку, я вспрыгнул в седло компактного гнедого с белой мордой и белыми носочками на всех четырех ногах и направил его на отличные тренировочные барьеры Джорджа Биби. Гнедой оказался прекрасным прыгуном. Кен объяснил, что его постоянный жокей уехал в Ирландию, и попросил меня работать с гнедым на соревнованиях новичков в Челтенхеме. Гнедого звали Хирфорд, и он никогда раньше не брал препятствия стипль-чеза, хотя и выступал в обыкновенных скачках. Через несколько дней в Челтенхеме он повел себя как ветеран, шел первым от старта до финиша, птицей перелетал через препятствия и легко выиграл.

Кен попросил меня работать на Уэльских национальных с другим его дебютантом, Файтинг Лайном, который тоже легко выиграл. Так я получил маленькую компенсацию за то, что пришел вторым с Роймондом. Подобный случай повторился в моей жизни еще раз. Когда Девон Лоч шел первым и упал перед самым финишем, будто в награду за разочарование, несколько дней спустя я выиграл национальные соревнования в Уэльсе.

Так я начал работать и для Кена, а через некоторое время Джеральд Болдинг попросил меня взять и его лошадей. Мы договорились, что в следующем сезоне, когда я не буду нужен лорду Байстеру, то смогу выступать со скакунами Кена и Болдинга.

Теперь я регулярно работал в трех конюшнях, и все они находились на юге Англии, а мы все еще жили в Чешире. Хотя постоянные путешествия и утомляли, но нам не удавалось найти подходящего дома возле Кемптона, да к тому же нам очень нравилась наша квартира в Чешире. Мы ее сами переделали, потратив много времени и энергии, и превратили заброшенный сеновал в комфортабельный дом.

Сомнения разрешились неприятным для нас путем.

Октябрьским утром мы попрощались с Мери на неделю. Она уезжала в Лондон, чтобы погостить у матери, а я ехал в Шотландию на скачки в Келсо. Два раза я звонил Мери, и она говорила, что у нее легкая простуда и небольшая слабость. Ни ее, ни меня не встревожило ее состояние, потому что мы оба считали себя людьми крепкого здоровья. Вернувшись из Шотландии, я переночевал у дяди в Челтенхеме, готовясь к очередным скачкам. И вдруг телефонный звонок. Мери.

— Дорогой, не беспокойся, но, когда ты приедешь вечером в Лондон, меня здесь не будет. Мне придется лечь в больницу, — сказала она. Голос звучал беззаботно и весело.

— Что это ты надумала? — спросил я, уверенный, что она шутит.

— Чистая формальность, но при этой болезни нельзя оставаться дома. У меня нет выбора. Мне нужно находиться в больничном изоляторе.

— У тебя корь? — удивился я. — Или скарлатина?

— Нет, но ты, пожалуйста, не беспокойся, я хорошо себя чувствую, у меня полиомиелит.

Мы еще немного поговорили, она смеялась, я спросил, может, мне лучше сразу же приехать к ней в Лондон, а не ехать на скачки. Но она и слышать об этом не хотела.

— Я вполне нормально себя чувствую, — уверяла Мери. — Приедешь вечером и сам убедишься.

Я приехал в больницу тотчас же после своего заезда.

По телефону и вправду казалось, что Мери чувствует себя хорошо, голос звучал весело и не встревоженно. Но она не выглядела хорошо. Лицо стало серо-зеленым и старым, глаза больными. Чувствовалось, что ей совсем-совсем нехорошо.

На следующий вечер ее положили в камеру с искусственными легкими. Я обещал родителям звонить и сообщать о здоровье Мери, поэтому пошел к телефонной будке у ворот больницы. Я набирал номер, а перед глазами стояла Мери, такая, какой я оставил ее. Все тело, кроме головы, закрыто серым деревянным ящиком, под которым большие электрические мехи качают и выкачивают воздух, помогая ее легким. Меня всего трясло, и трубка дрожала в руке, и, когда мама ответила, я попытался ей что-то сказать, но не смог сдержать рыданий.

Я и думать не хотел, чтобы оставить Мери одну и отправиться на скачки, но доктор заверил, что непосредственной угрозы ее жизни нет. А сама Мери, как обычно, говорила, что чувствует себя хорошо, и настаивала, чтобы я не пропускал соревнования. Поэтому каждый день после своего последнего заезда я мчался в больницу.

Это была удивительная больница, и у меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность. Администрация не устанавливала часов посещения больных полиомиелитом и не вводила никаких запретов на визиты. Однажды в воскресенье я приехал из Ливерпуля после скачек почти в половине десятого вечера. Ночная сестра не только ласково встретила меня, но даже покормила ужином.

Как-то на дистанции в две мили я упал, но не почувствовал особой боли и, как обычно, тотчас же отправился в Лондон. В холодный ноябрьский вечер мышцы у меня быстро застыли, и оказалось, что я почти не могу поднять левую руку. Это случилось на выезде из города, и мелькнула мысль, не вернуться ли, чтобы показаться врачу. Но я решил, что лучше ехать дальше, потому что мне все равно обязательно надо попасть в больницу.

Но вскоре выяснилось, что я не могу переключать скорость: рука не действует. Пришлось остановить машину, правой рукой поднять левую руку и положить ее на рычаг переключения скоростей, и только тогда ехать дальше. К счастью, в этой машине рукоятка переключения скоростей близко подходила к моей левой стороне и была короткой. Поэтому левая рука просто лежала на ней. Так я и добрался до Лондона, убеждая себя, что это не перелом, а всего лишь сильный ушиб.

В конце недели мне предстояло работать с хорошими лошадьми в Манчестере, а потом в Бирмингеме и Челтенхеме, но два свободных дня я мог провести с Мери.

Я сидел возле нее, озабоченно шевеля пальцами, чтобы проверить хоть они-то действуют нормально?

После этого я провел двенадцать скачек, две из них выиграл и в Челтенхеме снова сломал ключицу. Пришлось обратиться к Биллу Теккеру. Когда он наложил повязку на плечо, я попросил, нельзя ли назначить массаж для левой руки. Он принялся осматривать руку, и я увидел, как его пальцы остановились, нащупав шишку, которой, как я старался убедить себя, там будто бы не было.

— У вас перелом, — с укоризной сказал он. — И вы, конечно, сами знаете об этом. Одна кость в предплечье выполняет роль шины для другой.

Он положил руку в гипс, и две недели я сидел рядом с Мери, разгадывая кроссворды в ожидании, пока перелом срастется.

Билл Теккер — это целый институт, без которого многие из нас не могут обойтись. Он редкий человек: хирург, который понимает, что, если мышцы бездействуют, пока кости срастаются, затягивается время общего выздоровления. С самого начала он прописывает легкий массаж и физиотерапию как упражнения для мышц, а их владелец в это время отдыхает и размышляет о чем-то более приятном.

Мистер Теккер особенно заинтересован ставить на ноги людей, чьи заработки зависят от состояния их здоровья. Его постоянные пациенты — балетные танцоры, регбисты, жокеи и многие другие. Он быстро латает их и штопает и возвращает к работе.

Когда Мери еще лежала в больнице, Кен Канделл спросил, по-прежнему ли я ищу дом в Беркшире. И я ответил, что дом нам нужен, но у меня нет времени заниматься этим. Тогда он предложил дом, в котором жил сам раньше и который сейчас пустовал. Меня очень порадовало его предложение, и я пришел в восторг, когда увидел дом. Очень старый, вросший в землю, как все старые дома, с почерневшими стенами, белыми наличниками и множеством маленьких черепичных фронтонов.

Кен показал мне все помещения, извинившись, что нет одной наружной стены. Предстояло ее восстановить, починить крышу и двери и заново покрасить комнаты, к марту будущего года дом можно было привести в порядок.

Мери и я облегченно вздохнули, потому что неопределенность с нашей квартирой так приятно завершилась.

Лежа в больнице, Мери мысленно обставляла комнаты, которые еще не видела.

Те месяцы, что нам пришлось ждать, пока кончится ремонт, мы прожили в Лондоне, потому что Мери, выйдя из больницы, продолжала ходить туда на процедуры, чтобы укрепить ослабшие мышцы. В наш первый дом, перестроенный из сеновала, мы больше не вернулись.

В марте мы переехали в Кемптон, а недели две спустя, оставив Мери в Оксфорде, я отправился на скачки в Бангер-он-Ди.

Бангер-он-Ди всегда был для меня хорошим предзнаменованием. Там я провел мою первую скачку по правилам Национального охотничьего комитета. Там первый раз я работал с победителем. Там первый раз я выиграл три заезда подряд. И неудивительно, что в день соревнований в Бангер-он-Ди родился наш первый сын. Я поставил рекорд скорости на дороге между Бангером и Оксфордом и появился в больнице на полчаса раньше, чем наш первенец.

Глава 5. Жизнь — это взлеты и падения

К осени 1950 года, когда начался новый сезон скачек, наша жизнь устроилась счастливо и хорошо. Мери день ото дня набиралась сил, ее руки и запястья, которые особенно пострадали от болезни, снова начали действовать. Наш маленький сын быстро рос. Мы поселились в красивом доме, и я работал в двух конюшнях, которые находились в одной деревне. Боксы некоторых лошадей Кена были видны из окна нашей кухни, и моя работа начиналась буквально за порогом дома.

В предыдущий сезон мы с Мери чувствовали себя очень одиноко, потому что мне часто приходилось оставлять ее на день или два, и, к нашему общему облегчению и радости, уже через год Мери полностью поправилась и могла снова ездить со мной.

Все годы, когда я был жокеем, Мери всегда ездила со мной на скачки, хотя относилась к ним безразлично. Конечно, со временем она многое узнала о лошадях и теперь она бы не ответила так, как в первый год. Когда ее спросили, какого цвета Роймонд, Мери сказала:

— Темно-рыжий.

Услышав эти слова, скаковой мир застыл в ужасе, будто увидел Дракулу.

До того, как мы встретились, Мери ни разу не была на скачках, но, когда мы поженились, почти каждый день ей приходилось ездить со мной, чтобы составить мне компанию и чтобы, как она бессердечно говорила, «вытаскивать занозы». Мери ездила верхом в детстве, но, став взрослой, не испытывала никакого интереса к этому занятию. Она не изучала списки выставленных на соревнование лошадей, никогда не делала ставки у букмекеров, и дома мы почти не говорили о лошадях: самый лучший вариант для нас обоих.

Когда мы были женихом и невестой, многие родственники с ее и моей стороны предсказывали неудачу нашему браку, потому что, мол, Мери совершенно не интересуется лошадьми. В первые годы мы любили шутить на эту тему, но со временем выяснилось, что ее равнодушие к скачкам уравновешивает мой односторонний интерес и придает ему некоторое чувство реальности.

Нелегко быть женой жокея, вообще нелегко быть женой спортсмена, чья единственная цель — опередить соперников, наступающих на пятки. День за днем ей приходится стоять на трибуне и видеть, как муж подвергается неизбежному риску своей профессии, радостно приветствовать его, когда он возвращается с победой, но всегда помнить, что рано или поздно за падением может последовать тяжелая травма. Вечная игра с опасностью требует большого терпения и отнимает много сил.

Почти каждый новый знакомый задавал Мери один и тот же вопрос:

— Вы не беспокоитесь, когда ваш муж на скачках?

И я слышал ее ответ, с комической самоиронией Мери говорила:

— Беспокоюсь. Когда стартер машет белым флагом, вызывая «Скорую помощь».

Но Мери рассказывала мне, что все жены жокеев, будто договорившись, демонстрируют миру хладнокровие и спокойствие, стараясь избежать правдивого ответа. А правда заключается в том, что каждую охватывает смертельный страх с той минуты, как взвилась вверх стартовая лента, и даже если женщина видит эту взлетевшую ленту в тысячный раз, страх не становится меньше.

И себе тоже я часто задавал вопрос: испытываю ли я тревогу за собственную безопасность? И могу честно ответить: нет, потому что никогда не думал о падении и просто не верил, что вот упаду, и все потеряно. Я не верил, что со мной может произойти несчастный случай, даже когда это бывало печальной реальностью.

Но как бы то ни было, а без падений не бывает карьеры в мире скачек, и все полученные травмы накапливаются, а тело теряет способность сопротивляться им, что и вынуждает любого жокея, приближаясь к сорока годам, уходить в отставку, хотя и разум, и сердце сопротивляются такой необходимости.

По-моему, за весь сезон можно ожидать, что в пятнадцати заездах упадешь в среднем один раз. Хотя эта цифра может быть и ниже для жокея, который участвует не в стипль-чезах, а в скачках с барьерами.

Обычно после падения жокей встает, горестно осматривает неприлично порванные бриджи и размышляет о том, что новые будут стоить больше, чем гонорар, который он получит за то, что носил эти. И потом уныло плетется к весовой. Все жокеи жалуются, что их лошади падают обязательно в самом дальнем конце дистанции, будто инстинкт подсказывает им, что хотя это и скаковая дорожка, но здесь можно безопасно лежать, притворившись застывшим трупом, и ждать, пока тебя подберет машина. Правда, эта уловка не пользуется популярностью у тех, чьи любимые стоят на трибунах.

В один исключительно дождливый день я предупредил Мери, что, если упаду в дальнем конце дистанции, пусть она не пугается, увидев, как машут белым флагом, подзывая «Скорую помощь». Меня не привлекает перспектива шлепать полмили по грязи в тонких сапогах, поэтому придется разыграть маленькую сцену. К моему негодованию, у самого дальнего препятствия лошадь, приземляясь, поскользнулась и, проехавшись на задних ногах, сбросила меня в хлюпающую грязь.

В соответствии с задуманным планом я долго тер неповрежденную лодыжку, пока дежурный на посту «Первой помощи» не заметил меня и не замахал намокшим под дождем белым флагом. Машина еле ползла по грязному полю и остановилась ярдах в ста от меня. Дежурный подбежал и объяснил, что водитель не может подъехать ближе, там такая лужа, что машина застрянет. И хотя, несомненно, у вас очень серьезная травма, продолжал дежурный, не сможете ли вы с моей помощью доковылять до машины. Я тут же поднялся, и мы направились к пикапу «Скорой помощи». Но, на свою беду, я забыл, что надо хромать. Нам оставалось до машины несколько ярдов, как вдруг она развернулась и уехала без меня. А я, промокнув до костей, скользя и спотыкаясь, направился к весовой, проклиная водителя самыми непечатными словами, какие только мог придумать. Вдобавок ко всему я еще мог опоздать к своему следующему заезду.

Уровень расторопности, сердечности и здравого смысла у дежурных «Первой помощи» был самый разный. От непревзойденной доброты до откровенного равнодушия. Те из них, кто знает свое дело, заслуживают самой искренней благодарности. Часами они стоят на ветру и под дождем в пустынных местах возле разломанных барьеров на случай, если кто-нибудь упадет и будет нуждаться в их помощи. Но недобросовестность дежурного может быть опасна для жизни и особенно для конечностей пострадавшего. Я не поверил, когда мне рассказали, что двое из них, схватив один за запястья, а другой за лодыжки, оттащили меня, потерявшего сознание, в сторону от скаковой дорожки. Но несколько недель спустя я увидел ту же самую картину, когда Фред Уинтер упал возле одного из барьеров. Если у кого-то была вывихнута рука или нога или ушиблена спина, то от такой «первой помощи» человек пострадал бы больше, чем от самого падения. Потерявший сознание не может застонать или крикнуть и тем предупредить своих спасителей, что надо быть осторожнее.

После падения независимо от того, закончил ли жокей дистанцию на своей лошади, или вернулся пешком в весовую, или его привезла машина «Скорой помощи», он должен пройти осмотр врача в комнате «Первой помощи», без этого ему не разрешено дальнейшее участие в соревнованиях. Но в основном это чистая формальность. Если человек приходит к врачу и говорит, мол, я упал, но чувствую себя в порядке, тот кивает, и упавший спешит в весовую, взвеситься перед следующим заездом.

Однажды я упал три раза подряд на протяжении, наверно, одного часа, не причинив себе никакого вреда. Когда я в третий раз появился перед доктором, тот засмеялся и сказал:

— Почему бы вам не подождать здесь очередного заезда? У вас было бы гораздо меньше хлопот, ведь все равно вы каждый раз возвращаетесь сюда.

На следующее утро после падения вдруг замечаешь, что где-то содрана кожа, в другом месте огромная шишка или зловещий синяк, но трудно даже вспомнить, когда же это случилось. К счастью, так заканчивается большинство падений.

Тяжелые травмы, слава богу, случаются крайне редко. И даже ужасающе выглядевшие происшествия не наносят большого вреда ни лошади, ни жокею. Как-то раз Файтинг Лайн упал вместе со мной и перекатился через меня. Судя по фотографиям, это была настоящая катастрофа, а я не нашел на себе даже ссадины, хотя это кажется невероятным. В Таустере я упал на голову после последнего барьера и оказался под лошадью. Мне рассказывали, что лошадь била копытами меня по голове и по плечам, и несколько минут зрители видели только безжизненную пару ног, потому что лошадь каталась по мне, пытаясь встать. Но через час я сел за руль и поехал домой, у меня лишь немного болела голова.

Статистика говорит, что только в одном случае из пятисот жокею грозит гибель, то есть если каждый год примерно пятьсот человек участвуют в соревнованиях, то для одного из них падение может стать последним. Вероятность потерять трудоспособность надолго или на всю жизнь ненамного больше. Но вопреки истине сказки о несчастных случаях появились одновременно с первыми соревнованиями по программе стипль-чеза.

Даже переломы костей не так ужасны, как это представляют люди, далекие от скачек. Некоторые жокеи, кажется, сделаны из резины: падения для них почти всегда заканчиваются лишь синяками и ссадинами. Но и переломы срастаются, не загасив любви к скачкам. У меня нос и ребра уже давно не в том виде, в каком их выпустила на свет природа, а ключицу я ломал двенадцать раз.

Больше всего травм достается плечам, потому что они первые во время падения встречаются с землей. Самый лучший способ падать — это, едва коснувшись плечом земли, откатиться в сторону, спрятать под себя голову, прижать колени к подбородку и тихо замереть. Так лошади легче, проносясь мимо, не ударить человека копытом. Самые тяжелые травмы можно получить от галопирующих рядом животных, но лошадь всегда, если сможет, обойдет упавшего и постарается не задеть его. Глупо и опасно вскакивать на ноги, прежде чем лошади пронесутся мимо.

Если падаешь на голову, то сожаления приходят несколько позже. Тонкие стенки защитного шлема, сделанные из хлопчатобумажной ткани и шеллака, спасая жизнь своего владельца, сами приходят в негодность, и путешествие в Лондон за новым шлемом становится неотложной необходимостью. Потому что падение на незащищенную голову при средней скорости тридцать миль в час, скорей всего, станет последним. Вот тут и появляются сожаления, что день скачек для тебя пропал. Любопытно, что с сентября 1956 года жокеи, участвующие в гладких скачках, тоже обязательно должны носить шлем. Хотя в этом виде соревнований всадник и нечасто падает на голову, но защитный шлем помогает избежать тяжелых травм и поэтому никогда не лишний.

Хотя существует мнение, мол, стипль-чез — опасный спорт и жокеи, участвующие в нем, безрассудно рискуют жизнью, статистика утверждает, что уровень смертности среди мойщиков окон гораздо выше. Если жены мойщиков окон прочтут эти строки, то я искренне прошу у них прощения за то, что затрагиваю такой неприятный предмет.

Мне хотелось бы знать, принимают ли страховые компании в число своих клиентов мойщиков окон, потому что только некоторые из этих компаний соглашаются иметь дело с жокеями стипль-чеза, и притом на грабительских условиях: жокей обязан платить огромные страховые взносы, а компания вернет ему его деньги только в случае, если не меньше двух месяцев он пролежит без движения от полученной травмы. Когда я был любителем, то обращался почти во все страховые компании, и только одна, крупнейшая из них, согласилась каждый год принимать от меня огромную сумму, чтобы в случае моей нетрудоспособности выплачивать мне ежемесячно довольно скромное пособие. Я не поверил своим ушам, когда клерк компании объяснил, что мне будет полагаться двойная страховая премия в случае, если я потеряю руку или ногу в железнодорожной катастрофе.

Через три года эта компания отказалась возобновить со мной соглашение, несмотря на то что получила хорошую прибыль за счет моего отличного здоровья. Но я все равно благодарен ей: если бы я продолжал платить взносы, сегодня страховая премия достигла бы такой астрономической суммы, что мне пришлось бы лечь на рельсы перед поездом, чтобы заставить компанию выплатить положенное.

К счастью, есть специальный фонд, в который жокей платит определенный процент из каждого гонорара, полученного за участие в скачках, и получает еженедельно положенную сумму, если теряет из-за травмы трудоспособность.

Ирония судьбы заключается в том, что поскольку я провел очень много заездов, то выплатил в этот фонд гораздо больше, чем могли бы быть взносы в страховую компанию. Но меня радует сознание того, что я своими взносами многим помогал быстро вернуться в седло.

Враг, который чаще, чем травмы, оставляет жокеев без работы, погода. Тем, кому кажется, что у нас болезненная мания постоянно приникать к приемнику, когда передают метеорологическую сводку, наверно, не знают, как скачки зависят от погоды. К примеру, дожди не только разрушают надежды, но и лишают лошадей формы. Фаворит, который на твердом грунте, вероятно, выиграл бы скачку, на размокшей и расползшейся от дождя почве беспомощно скользит и еле плетется.

Сезон стипль-чеза начинается первого августа и оканчивается в Духов день, после Пасхи, но его пик приходится на период от октября до конца марта, когда проходит Большой национальный стипль-чез. И каждую зиму мы тратим дни и недели этих драгоценных шести месяцев, разглядывая в окно замерзшую почву и желая перенести Британские острова на десять градусов южнее.

К примеру, в 1955 году соревнования отменяли по таким причинам: снег, мороз, туман, раскисший грунт и большие трещины на скаковой дорожке, оставшиеся от летней засухи. В том же году Вустерский ипподром скрылся под водой, заполнившей его на глубину пять футов из-за разлива реки Северн. И таких неприятных для жокеев событий не перечесть.

Но больше всего раздражает, конечно, туман. Мороз и разливы рек, в конце концов, явления вполне определенные. В девять утра бесстрастный голос диктора, читающего новости, предупреждает вас, и не надо напрасно ехать на ипподром. Но туман — явление такое подвижное и такое местное, что скачки обычно не отменяют, пока не приходит время для первого заезда. Поэтому приходится за час до начала соревнований, проехав иногда сотни миль, появиться на ипподроме и узнать, что с трибун не видно ни скаковой дорожки, ни барьеров. И если туман не собирается рассеиваться, то тащишься назад и приезжаешь домой усталый, мрачный, с воспаленными от тумана глазами, легкими и настроением.

Никогда нельзя с уверенностью сказать, состоятся соревнования или нет, потому что туман очень капризен. Однажды в ноябрьский день, когда метеорологи точно предсказали, что центральную часть Англии покроет густой туман, мы медленно въехали в Уолверхемптон, улицы которого растворились в желтовато-черном смоге. Каково же было наше удивление и восхищение, когда, проехав еще две-три сотни ярдов, мы увидели, что над ипподромом вьются легкие белые облачка и скачки, несомненно, начнутся вовремя. После их окончания во второй половине дня почти прямо со стоянки машин мы снова въехали в ночь, которая весь день продолжалась в Уолверхемптоне.

А как-то утром я приехал в Сендаун-Парк и под ярким апрельским солнцем прошел в весовую. К моему удивлению, там было тихо и спокойно, никакой обычной суеты.

— Туман, — объяснил гардеробщик.

— Туман? — Я ошеломленно посмотрел в окно и увидел голубое небо.

— Пойдите взгляните на скаковую дорожку, — посоветовал гардеробщик.

Я спустился вниз, солнце грело спину, прошел под трибунами и не нашел скаковой дорожки. Сразу стало очень холодно. Туман кружился низко над землей и, будто одеялом, покрывал почву, почти не поднимаясь к длинному ряду массивных трибун. Хотя он казался таким легким и пушистым, а в десяти ярдах от него ярко сияло солнце, скачки пришлось отменить, и через час мы все разъехались по домам.

Ливни, резкие ветры и туманы, если сохраняется видимость на две сотни ярдов, не всегда меняют программу соревнований. Хотя жокею вряд ли удастся провести продуманный и правильный заезд, если он не видит, куда ступает нога лошади. А зрители, чтобы не замерзнуть, проводят больше времени в барах, чем на трибунах. Но даже официально признанная суровость нашего климата не может охладить страсть истинных приверженцев этого спорта, никакой холод не заставит их остаться дома. Даже в самую скверную погоду на трибунах можно увидеть под букмекерскими зонтиками группки жалких, промокших насквозь болельщиков, а на парадном круге — конюхов, с посиневшими носами и красными от холода руками бегающих трусцой рядом с лошадьми, и возле окошек тотализатора закутанных в теплые шарфы домохозяек, которые ставят сэкономленные пятьдесят пенсов на любимую лошадь. Только однажды снежная буря застала меня врасплох. Мне предстояло работать с лошадью Голлери на стипль-чезе в Уэтерби. Мери и я решили ехать поездом, потому что машина была в ремонте. Железная дорога постаралась как могла, чтобы сделать наше путешествие самым неудобным и неприятным из всех, какие у нас были, включая и перелет в открытом двухместном самолете через исчерна-черные скалы Пеннинских гор, чуть запорошенных снегом.

Когда мы с Голлери объезжали парадный круг, несколько снежинок лениво опускались к земле, когда же мы заняли свое место на старте, снег повалил густыми хлопьями, очень быстро он закрыл все вокруг, и мы уже не видели ни трибун, ни препятствий. Четверть часа мы кружили мимо трибун, а снег залеплял нам глаза, падал за воротник и все гуще закрывал землю. Когда стало ясно, что лошади еле вытаскивают ноги из глубоких сугробов и не смогут провести заезд в строгом соответствии с правилами, соревнования отменили, и собравшиеся в паддоке жокеи очень напоминали снежного человека.

Мери и я часто возвращались в Чешир в холодных автобусах и поездах и, по-моему, сделали небольшое открытие: мы беремся утверждать, что уголь, которым топили в залах ожидания авто— и железнодорожных вокзалов, очень напоминает ту золу, которую мы обычно выгребаем из печек по утрам.

Организаторы скачек, чтобы компенсировать жокеям бессмысленное путешествие, выплатили нам гонорар, как если бы мы участвовали в соревнованиях, которые не состоялись. Ну хоть одно утешение. До недавних пор нам платили только в том случае, если жокей уже принял старт. Но после одного-двух инцидентов, когда лошадь сбросила всадника еще в паддоке и он в результате получил травму, или лошадь по дороге на старт поранила себя и была снята с соревнований, приняли решение выплачивать жокею гонорар, если он успел взвеситься.

Снежная буря в Уэтерби убедительно подтвердила справедливость новых правил. Но пока жокеи радовались проявленной заботе, начали происходить удивительные вещи. Клерки, работавшие в весовой, в туманные дни перестали справляться с длиннющей очередью ухмылявшихся жокеев, которые переодевались в свою форму задолго до начала первого заезда, хотя не вызывал сомнений тот факт, что им придется тут же снова надеть обычный костюм и отправляться домой. Некоторые предприимчивые молодые нарушители правил разработали метод, как пройти весовую (а следовательно, и получить гонорар), если лошадь даже не заявлена на эти соревнования. Их метод так и не удалось раскрыть. Зато клерки в весовой стали ужасно подозрительны к любому жокею, который на минуту раньше решил взвеситься. В туманные дни лошади, тренеры и владельцы в нетерпении ждали, когда же наконец их жокей преодолеет денежный барьер у весов. Увы, деньги отняли у игры веселье.

Беды, которые приносят нам травмы, и плохая погода случаются так часто, что человек иногда не выдерживает и спрашивает себя: «Господи, ну кто заставляет меня быть жокеем?» Но прежде чем я попытаюсь ответить на этот вопрос, надо упомянуть еще одно неблагоприятное обстоятельство. Обстоятельство, хотя не так легко видимое и не такое определенное, как первые два, но, пожалуй, более болезненное. Я назвал бы его разочарованием.

Во-первых, непосредственное разочарование, что приходится пропустить скачки из-за травмы или мороза. Это довольно простое чувство, потому что каждый понимает, что не в его власти изменить погоду или избежать травм. Но кости срастутся, тепло рано или поздно наступит, и все снова будет хорошо.

Во-вторых, разочарование, которое вызвано тем, что скачку, которую вполне обоснованно надеялся выиграть, проиграл. Остается тяжелое чувство, потому что по твоей вине пошла насмарку вся работа тренера, разбиты надежды владельца лошади. Хотя обычно причина такого разочарования заключается в том, что не твоя лошадь в этот день оказалась лучшей, и как бы ни был искусен и настойчив жокей, как ни была бы у него сильна воля к победе, он не может выиграть, если его лошадь не совсем хороша.

На скаковой дорожке возникает так много неожиданностей, которые ни один жокей не может ни предвидеть, ни избежать, и это при том, что иногда три секунды промедления стоят победы. В нужный момент твоя лошадь может оказаться в плохом настроении, ей может не понравиться препятствие, ее могут раздражать мягкость или скользкость грунта, она может ушибиться у предыдущего барьера и теперь с излишней осторожностью подходить к следующему, ее могут толкнуть или ударить копытом другие лошади, которые потеряли равновесие или упали, она может сбиться с ноги и упасть сама, несмотря на все усилия жокея подвести ее правильно к барьеру. Лошадь может растянуть сухожилия или ударить себя задними ногами по передним, обойти стороной препятствие и быть снятой с соревнований. И все эти непредвидимые обстоятельства жокей не может предотвратить.

Случается, что он даже пересек финишную прямую первым, а по объективным причинам считается, что он пришел вторым: допустим, лошадь очень устала и не пересекла финиш по прямой, или оттолкнула от финиша другую лошадь, или его отодвинули на второе место по техническим причинам, к примеру, скакун не отвечает полностью стандарту, нужному для этого заезда, или вес всадника был больше (меньше) положенного. Вряд ли что-нибудь так удручает жокея, как такое решение. Трудный заезд, трудная победа, и вдруг ее отняли у него и присудили кому-то другому. Правда, современные правила более милосердны, и если ясно, что небольшое отклонение произошло случайно, а не с умыслом помешать другой лошади выиграть, стюарды могут принять решение, удовлетворяющее амбиции обоих наездников.

Еще бывают седла со скверной подпругой, которые скользят по спине лошади и даже сползают ей под живот, поводья и стремена из плохой кожи, которая рвется, и мундштуки, которые болтаются рядом со ртом лошади.

Как-то в Варвике я работал с мерином Квик Уан, которого тренировал Джордж Оуэн. В заезде было мало участников, так как все понимали, что другая лошадь Джорджа, Фор Тен, только что выигравшая Золотой кубок, если не упадет, то почти наверняка победит. Джордж попросил меня вести скачку сразу за Фор Теном, на случай чего-нибудь непредвиденного. Он был несколько ошеломлен, увидев, что после первого барьера Квик Уан вырвался вперед, а его жокей в нарушение всех обговоренных планов не обращает на это внимания. Но еще больше был ошеломлен сам жокей. Когда Квик Уан приземлялся после первого барьера, его мундштук сломался и выпал изо рта, и все три мили заезда я сидел у него на спине в роли беспомощного пассажира. К счастью, скаковая дорожка была огорожена, и Квик Уан не выражал желания перепрыгнуть через забор и отправиться гулять в чисто поле, в этом мы с ним достигли полного согласия, но я сидел в седле, не имея возможности ни затормозить, ни подбодрить своего скакуна.

Между двумя последними препятствиями Фор Тен без труда обошел нас, и мы пересекли финиш вторыми. Я не мог остановиться и полагал, что мой неутомимый Квик Уан пройдет всю дистанцию еще раз, но он понял намек Фор Тена, соседа по конюшне, шагавшего перед нами, и доверчиво направился следом за ним в паддок. Джордж извинился за случившееся и объяснил, что, видимо, металл оказался с дефектом, потому что удила совсем новые.

Джордж не ждал от Квик Уана победы, и поэтому происшедшее выглядело просто комичным. Но оно показалось бы весьма огорчительным, если бы лошадь, которую долгие месяцы готовили специально к данному соревнованию, по глупой случайности сорвала все планы.

Хотя поломки в какой-то части упряжи и случаются, но не так часто, и не они разбивают партнерство между жокеем и лошадью. Так легко упасть, если лошадь спотыкается на препятствии или внезапно останавливается перед ним, чтобы лучше подготовиться к прыжку; если она неожиданно «клюет носом», то есть резко нагибает голову, приземляясь. Знание причин неудачи совсем не уменьшает разочарования, когда, усталый и подавленный, плетешься в паддок, чтобы глядеть там в такие же удрученные и мрачные лица тренера и владельца.

Падения относятся к третьему виду разочарования, к тому разочарованию, которое труднее всего переносить, потому что всегда где-то в глубине таится подозрение, что ты потерпел поражение из-за собственных ошибок, и если бы применил другую тактику, то мог бы победить. Такие упреки в свой адрес трудно забываются. И кроме того, всегда грозят две опасности: предыдущий успех может привести к чересчур самонадеянной и рискованной тактике в будущем, а удручающие результаты отнимают веру в себя и порой даже подталкивают к глупым попыткам добиться победы во что бы то ни стало.

Иногда жокей неправильно судит о скорости, взятой лидером в этом заезде, и делает рывок к финишу или слишком рано, или слишком поздно, и в нужный момент его лошадь не мчится впереди, как он бы хотел. Ни один честный жокей не будет отрицать, что он много раз переживал разочарование в себе из-за удручающих ошибок, которые допустил.

И наконец, внезапно наступает такое горькое время, когда тренер или владелец хотят поменять жокея. Конечно, я понимаю, что победа на скачках — смысл и цель, ради которых работает тренер и покупает лошадей владелец. И, конечно, совсем не противоречит здравому смыслу их желание нанять такого жокея, который больше подходит и лошади, и данному виду скачек, так чтобы их скакун имел максимальные возможности для выигрыша. И если по очевидной вине всадника лошадь потерпела поражение, то жокей с горьким сожалением, но без удивления, примет их решение и с болезненным разочарованием будет наблюдать, как кто-то другой на его бывшей лошади пытается первым прийти к финишу. Бывает, что владелец считает, дескать, у его лошади будет больше шансов победить с жокеем А, чем с жокеем Б, или же он знает, что его скакун «сильно тянет» и поэтому жокей В подходит ему лучше, чем жокей Д. Но порой человек попадает в странную обстановку, когда его могут в любую минуту снять с соревнований и даже уволить из этой конюшни, хотя вроде бы нет никакой причины. Такая явная несправедливость наносит более тяжелые удары, чем поражение на скачках. Я чувствую это сам и не раз слышал от других.

Прошлой весной я стоял на трибуне с другом, и мы смотрели заезд, в котором участвовала «его» лошадь. Он не раз приводил ее к победе.

— Почему ты теперь не работаешь с ней? — спросил я.

— Не знаю, — обиженным тоном произнес он, — вправду не знаю. Я выиграл девять скачек на этой лошади, а теперь владелец нанял другого. Он не объяснил почему. Что еще я должен был делать, кроме как побеждать?

Эти слова относятся ко всей нашей братии, если кто-то из нас оказывался в таком же положении.

Итак. На одном полюсе разочарование... А на другом — момент свершения, когда впереди только полоска зеленой травы финиша и никто не мешает тебе первым ступить на нее.

Порой бывает, что лошадь проявляет себя гораздо лучше, чем от нее ожидали, и, к всеобщему удивлению, побеждает. Но чаще за счастливым мгновением, когда на площадке для победителей расседлывают твоего скакуна, стоят долгие часы усилий и продуманная тактика. С того дня, как лошадь попадает в конюшню тренера, у всех единственная цель — привести ее в состояние боевой готовности для соревнований, то есть научить чисто прыгать через препятствия, кормить и чистить до тех пор, пока шкура не начнет лучиться здоровьем, постоянно заботиться о копытах и ногах, чтобы эти слабейшие части лошадиной анатомии не подвели, когда она приземлится после прыжка или устремится к финишу.

Когда жокей выходит на старт, он вооружен не только своим мастерством, но и тяжелой работой тренера, конюха, кузнеца. И когда лошадь выигрывает, то награда тоже принадлежит всем. Побеждая, я испытываю не только удовольствие, но и чувство облегчения, что усилия других людей не пропали напрасно. Их восторг каждый раз приносит мне удовлетворение, радость владельца — моя награда, все в мире прекрасно, и в этот момент я знаю, кто заставляет меня быть жокеем. Этот человек я сам.

Уверен, что каждый будет считать себя счастливым, если он проводит жизнь, делая то, что ему больше всего нравится. Жокей не просто профессия, это образ жизни. Образ жизни, который мне больше всего нравится. И хотя теперь я не работаю с лошадьми, но мои интересы, мое сердце и мое новое занятие почти так же увлекают меня, как когда-то соревнования на скаковых дорожках.

По натуре я беспокойный человек и терпеть не могу долго оставаться на одном месте. Летом, когда не проводятся стипль-чезы, казалось бы, надо радоваться долгому перерыву после трудной зимы. Усталому телу нужен отдых. Но недели через две отдых надоедает, и я начинаю скучать по скачкам. Каждый год я прихожу к убеждению, что мне не хватит терпения выдержать до августа.

В начале лета Мери и я проводим отпуск, объезжая на машине Шотландию или Европу, или на лодке путешествуем по рекам Норфолка. Мы всегда в движении, чтобы каждый день видеть новые ландшафты, запоминать новые места. Мы едем, куда хотим и когда хотим, не планируя заранее и не придавая значения времени ленча или обеда, установленному традициями, и не советуясь ни с кем, кроме как со своим желанием. Ленивое и бесцельное путешествие — лучший отдых для нас обоих, мы чувствуем, как каждый день восстанавливаются силы. Но от бессмысленного лежания на песке и загорания я только устаю, потому что каждую минуту меня тревожит мысль, мол, надо куда-то пойти и что-то сделать. Даже если это дело — всего лишь игра в теннис или поход с детьми вдоль берега за мороженым.

И неудивительно, что меня только радуют ежедневные поездки на ипподромы, даже когда стоит туман или на дорогах пробки. Редко такие путешествия кажутся мне скучными. К несчастью, дорожные проблемы подстерегают нас почти каждое воскресенье, ведь мы всегда направляемся туда, где собирается много народа. Очереди машин, стоящих на подъездах к Ливерпулю, Челтенхему, Бангеру-он-Ди, иногда бывают такими длинными и неподвижными, что жокеи, участвующие в первых заездах, предпочитают идти по обочине пешком, чтобы успеть вовремя.

Когда в 1946 году я начинал свою карьеру жокея, нормирование бензина, введенное во время войны, еще строго соблюдалось, и я пришел к мысли, что лучше купить самолет и летать в нем на скачки. Тогда можно было недорого купить «Остер», а топливо для него свободно продавалось. Жокеи гладких скачек прилетали на самолетах, их машины садились на беговых дорожках, и это никому не казалось удивительным. Но два момента поломали мои бодрые планы.

Первый и неодолимый — погода. Очень часто в дни, когда скачки были возможны, полеты были невозможны. Порывистые ветры, низкие облака, плохая видимость и ливневые грозы помешали бы мне приземлиться, и зимними вечерами пришлось бы возвращаться домой в полной темноте.

Второй — огромное количество правил и ограничений, которые давили на желающего быть частным пилотом. К примеру, для каждого взлета и посадки пришлось бы получать разрешение в трех инстанциях. Самолет предстояло оставлять в ближайшем гражданском аэропорту и в день полета все равно приезжать за ним на машине. Кроме того, нужно было нанять механика, который проверял бы исправность двигателя после каждых десяти часов полета. Конечно, я бы мог это делать и сам, но без механика мне бы не дали удостоверения, а без удостоверения не разрешили бы летать.

Короче говоря, я пришел к выводу: полеты потребуют от меня столько работы на земле, что я быстрее попаду на скачки, если воспользуюсь машиной. И, стоя в очереди машин с милю длиной, я мечтал об «Остере», который за минуты перенес бы меня на скаковую дорожку.

Таким образом, зимой шесть дней в неделю, кроме снежных и морозных, мы проводили в дороге, переезжая с ипподрома на ипподром. В среднем за неделю мы проезжали по семьсот миль и осмотрели всю страну.

Мне нравилась такая жизнь. Я люблю движение и всегда находил новые тихие дороги, минуя транспортные пробки и города. Все, чей бизнес — скачки, путешествуют по одним и тем же маршрутам. Можно вечером сказать друзьям «до свидания» в Кенте и на следующее утро поприветствовать их в Шропшире.

Мы подружились со многими людьми, живущими в деревнях возле ипподромов, и встречались с ними три-четыре раза в год. И, по-моему, очень приятно, когда работа не только что позволяет, но даже заставляет тебя переезжать от друга к другу.

Такая кочевая жизнь дарит величайшее чувство свободы. Если жокей вовремя приезжает на скачки, а иногда выполняет задания тренера по обучению лошадей, то никому нет дела, где и как он проводит остальное время. Не надо являться в офис, отсиживать там положенное время, не надо спешить на определенный рейс автобуса, чтобы не опоздать на работу. Жокеи, ставшие тренерами, с завистью вспоминают прошедшие дни, когда их работа заканчивалась с последним заездом и им не приходилось торопиться домой и быть привязанными к конюшне, потому что лошадей нельзя оставить без попечения ни на один день. Зимой, когда заезды начинаются очень рано, чтобы провести соревнования засветло, скачки заканчиваются в половине третьего, и ты совершенно свободен до следующего утра.

Тем не менее настоящая причина, почему я был жокеем, заключается не в том, что эта работа дарила мне свободу, друзей и возможность путешествовать; не в том, что эта работа приносила радость и величайшее удовлетворение, когда побеждал; не в том, что эта работа давала мне средства на жизнь (если бы я был миллионером, то все равно бы участвовал в скачках). Настоящая причина очень простая. Я люблю работать с лошадьми, мне нравится скорость и дух соревнований.

Трудно объяснить, почему все жокеи — любители и профессионалы — без жалоб переносят боль, холод, разочарование в своих способностях, лишь бы были лошади, с которыми они хотят работать. Почему люди карабкаются по горам или переплывают Ла-Манш? Почему люди крутятся на трапециях или исследуют кратеры вулканов? Потому что они могут, хотят и каким-то таинственным путем чувствуют, что должны.

Глава 6. Жокеи и рутина

Жокеи стипль-чеза — общительная компания мужчин, твердо стоящих на земле и довольных своей работой. Большинство из них наделены острым чувством юмора и реалистическим отношением к жизни.

Вопреки распространенному среди зрителей мнению, они ведут спокойный и размеренный образ жизни. Это неизбежно, потому что, участвуя изо дня в день в соревнованиях, надо поддерживать хорошую форму. В начале сезона никто не чувствует себя в норме. В августе после каждого заезда жокеи возвращаются такими же взмыленными, как и лошади. Даже через несколько месяцев после трудного финиша или тяжелого скакуна всадник приходит в раздевалку выжатый как лимон, ноги подкашиваются, когда он высвобождает их из стремян, и пальцы дрожат от усталости.

Многие удивляются, когда узнают, что я был жокеем.

— Вы слишком высокий для жокея, — говорят они. Или: — Вы не похожи на жокея.

Мало кто из участников стипль-чеза похож на жокея. В противоположность гладким скачкам в скачках с препятствиями нет ограничений в росте. Только те из нас, кто начинал в гладких скачках, а потом вырос и потяжелел для этого вида конного спорта, так и остались несколько ниже, чем в среднем жокеи стипль-чеза. Некоторые из начинавших в гладких скачках терпят неудачу, потому что стали слишком крупными для них, но недостаточно высокими для стипль-чеза. То же самое и с весом: слишком тяжелые для гладких скачек, они слишком легкие для стипль-чеза, и им приходится нагружать себя свинцом, чтобы лошадь несла положенный правилами вес. Другой недостаток, мешающий успеху в разного вида скачках, — короткие ноги: при прыжках через высокие барьеры длинные ноги помогают сохранить равновесие и удержаться на лошади.

Последнее обстоятельство накладывает отпечаток на весь стиль работы с лошадью в стипль-чезе. Короткие стремена, почти прижатые к подбородку колени — эти особенности жокея гладких скачек хотя и могут быть эффективны в соревнованиях с препятствиями, но ведут к падению, если всадник зацепится за высокий барьер. Длинные ноги лучше обхватывают корпус лошади и сильнее побуждают ее к прыжку. И кроме того, чувство слитности с лошадью в таком случае больше.

Рост большинства жокеев стипль-чеза 175 — 177 сантиметров, есть несколько человек и за 180 сантиметров. Все они выглядят как обыкновенные люди. Ничто не говорит об их профессии: ни лица, ни одежда, ни ноги, которые вовсе не кривые. К примеру, Пат Тааф выиграл Большой национальный стипль-чез и был приглашен на телевизионную программу, посвященную выбору профессии. Содержание программы заключалось в том, что постоянная команда зрителей встречалась с представителями разных областей деятельности и задавала им вопросы по их работе. В то время проходила забастовка репортеров, поэтому команда зрителей не видела на экране ни победы Пата, ни процедуры награждения, и он был им совершенно незнаком. Несмотря на опыт в определении рода занятий гостей, зрители не угадали профессию Пата, и, когда им сказали, что он жокей, почти вся команда хором воскликнула:

— Но ведь он такой большой!

Жокеи стипль-чеза должны быть большими и сильными, потому что их работа заключается в том, чтобы контролировать поведение крупных и очень сильных животных. Некоторые лошади хорошо слушаются узды и отвечают на каждое движение руки, держащей поводья, но другие, кажется, готовы оторвать вам руки. Поэтому у жокея, который проводит много скачек, развивается сильная мускулатура на плечах и спине. Опытный глаз, едва увидев торс всадника, определит, давно ли он участвует в стипль-чезах, так же как можно определить возраст дерева по годовым кольцам роста на его стволе.

Общее у жокеев — здоровье и преданность своей работе. Во всем остальном они так же различны, как и любая случайно сложившаяся группа мужчин. Среди них встречаются и необузданно вспыльчивые, и джентльменски сдержанные, интуитивно чуткие и хронически завистливые, грубияны и острословы. Некоторые из них наделены несгибаемым и упрямым чувством справедливости, которое может удивить тех, кто смирился с британской привычкой молча страдать от оскорбления и негодования.

И они любят повеселиться.

Много лет назад Тим Молоуни (брат Мартина) и Дэйв Дик однажды вечером припарковали свои машины в приморском городе и пошли в ресторан отеля. Уютная площадка, огороженная кустами, где они оставили машины, предназначалась для такси, которые в этот момент были в разъезде. Поздно вечером, вернувшись из ресторана, Тим и Дэйв увидели, что все такси вернулись, а шины на их машинах спущены. Водители такси таким образом наказали автомобили, которые вторглись на их территорию, а сами пошли выпить по чашке чая. Ошибка таксистов заключалась в том, что они не учли характер владельцев наказанных машин.

Тим и Дэйв, недолго думая, вывернули все золотники у шин автомобилей таксистов, так что машины грациозно опустились на ободья колес. Когда Тим и Дэйв подошли к последней машине, водители вернулись и с удивлением и возмущением наблюдали за действиями незнакомцев.

Теплую летнюю ночь огласили хриплые проклятья и ругательства, но все же лейтмотив всех высказываний звучал скорее недоуменно:

— Как вы могли такое нам сделать?

Таксисты угрожающе надвигались на Дэйва, но он и Тим схватили ближайшего к ним и пригрозили, что сбросят его со стены в море, если скандал будет продолжаться. Жертва громко кричала и просила заключить перемирие, ее вовсе не радовало полуночное купание в одежде, С трудом, но мир был заключен. Тим и Дэйв считали, что моральная победа на их стороне, потому что таксисты без возражений накачали им шины.

Как сыновья врачей, актеров, рыбаков наследуют по семейной традиции профессию своих отцов, так и будущие жокеи ищут счастья в работе с лошадьми потому, что ездили верхом с детства. Большинство жокеев стипль-чеза — или дети жокеев и тренеров, или выросли на фермах, и почти все они деревенские парни. Некоторые из участников стипль-чеза, кто учился своему делу на гладких скачках, — горожане, но таких очень мало. Все остальные привыкли слушать нескончаемые разговоры о лошадях с первых своих дней и пришли к стипль-чезу после участия в охоте или в скачках «пойнт-ту-пойнтс» или же жили рядом со скаковыми конюшнями и привыкли к лошадям с колыбели.

Способность маленького ребенка ездить верхом еще не гарантирует ему успеха в качестве жокея стипль-чеза, но почти невозможно научиться хорошо работать с лошадью на скачках, если не начать вовремя, то есть в двенадцать лет. В старшем возрасте придется учиться сохранять равновесие, тогда как в детстве это чувство развивается само. Так же и с координацией движения каждого мускула: оно должно быть инстинктивным, а не заученным.

Я часто получаю письма от мальчиков, которые спрашивают, как стать жокеем стипль-чеза. Почти все письма примерно одного содержания: «Я очень люблю ездить верхом и на каникулах два раза в неделю занимаюсь в школе верховой езды. Мне шестнадцать, и скоро я закончу школу. Как мне стать жокеем?»

Я отвечаю на каждое письмо, советую, как написать тренерам, заклеиваю конверт — и знаю: у них нет шанса стать жокеем. Потому что живут они в городах или пригородах, садик при доме слишком маленький, чтобы держать там собственного пони, а окружающие их городские улицы не годятся для верховой езды.

И каждый раз мне хочется послать этим мальчикам копию беседы, которую я однажды слышал по радио. Известный имитатор объяснял, как он, изучая манеру говорить лиц, которых будет представлять, разбивает голоса на типы и акценты, на низкие, средние и высокие. Это было такое понятное и увлекательное объяснение, что я решил сам испытать его метод и научиться подражать десяткам людей так же, как и он. Но в конце передачи он сказал: «Я хотел бы добавить только одно: начинать практиковаться надо в пять лет».

В имитировании, в любом другом занятии, которые требуют, помимо умственных способностей, также физической натренированности, раннее начало — залог дальнейшего успеха. В восемнадцать лет юноша может принять решение стать врачом или юристом, но уже поздно выбирать профессию пианиста или жокея.

Человек, который хочет стать жокеем, должен честно оценивать свои способности и ясно представлять три момента.

Во-первых, не поддаваться влиянию того романтического ореола, которым в глазах некоторых людей окружена эта работа. Ореол видят только глаза постороннего. Когда человек привыкает носить сверкающие рубашки и быть постоянной целью телеобъективов, чувство романтики уходит, но грязь, пот, синяки и ссадины остаются.

Во-вторых, понимать, что игра случая порой решает успех или поражение жокея и что удача сама не приходит даже к хорошему наезднику. Мне исключительно повезло, но другой любитель, который одновременно со мной перешел в профессионалы и перед которым открывались не худшие перспективы, в первой же своей профессиональной скачке сломал ногу. Он пропустил целый сезон и уже никогда не восстановил своего положения, потому что с бывшими его лошадьми теперь работали другие люди.

В-третьих, не надеяться много зарабатывать. Не больше сорока жокеев живут только на гонорары от скачек.

Меня всегда удивляло широко распространенное в мире скачек мнение, будто жокеи зарабатывают астрономические суммы. Я был одним из самых удачливых, каждый сезон участвовал во множестве скачек, получал жалованье в двух конюшнях и работал с лошадьми щедрых и понимающих спорт владельцев, они хорошо награждали меня, когда я выигрывал, и не слишком упрекали, когда проигрывал. Я описываю финансовые сложности жокейской жизни не потому, что обижен сам.

Всего несколько конюшен во всей Британии нанимают жокеев с постоянным жалованьем. Потому что всегда можно найти опытного мастера и нанять его на одно-два выступления. Иногда жокеи отказываются от маленького жалованья, потому что из-за него считают себя связанными. Будучи свободными, они могут участвовать в самых крупных соревнованиях, получить лучшую лошадь, чем есть в конюшне, предложившей им постоянную работу, выиграть на ней скачку, а следовательно, и получить хорошее вознаграждение.

В настоящее время, по недавно установленным правилам, за участие в скачке независимо от того, выиграл или проиграл, жокей получает гонорар через специальную организацию, а не прямо из рук владельца. Благодаря такой постановке дела теперь он уверен, что его работа будет оплачена и ему не придется снова и снова напоминать некоторым недобросовестным владельцам о причитающихся деньгах.

Из своего гонорара жокей оплачивает дорогую экипировку, услуги гардеробщика, взносы в фонд несчастных случаев, из которого выплачивается пособие получившим травму. Сам несет транспортные расходы на переезды с ипподрома на ипподром.

Примерно сорок жокеев участвует больше чем в ста скачках за сезон. Из них человек десять-двенадцать — больше чем в двухстах. Значит, пятьсот шестьдесят остальных жокеев имеют работу меньше чем сто раз за сезон. Так что, поверьте, никто не разбогател на гонорарах.

Когда я был жокеем, гонорар — единственное, что по закону полагалось профессионалу, даже если он победил в национальных соревнованиях. Практически, конечно, победитель, помимо законного минимума, обычно (хотя и не всегда) получал от владельца лошади дополнительное вознаграждение в виде подарка. Размер такого вознаграждения полностью зависел от владельца. Большинство давало жокею чуть больше десяти процентов от выигрыша, который они получили, поставив на свою лошадь.

Ставка могла быть маленькой на небольших соревнованиях и очень большой на национальных. Некоторые владельцы были исключительно щедрыми, и совсем мало было невероятно скупых. Жокеи всегда рассказывали друг другу, от какого владельца чего можно ожидать!

В апреле 1957 года в этом деле произошли революционные изменения. На соревнованиях за Золотой кубок впервые профессионалам, занявшим первые три места, вручили очень большую премию. С этого же года победителей еще в нескольких стипль-чезах стали награждать сигаретами, хлыстиками, ценными подарками, а в Вустере — знаменитыми кофейными сервизами местного производства.

Но все же по собственному опыту знаю, что шаткие финансовые перспективы не мешали молодым людям выбирать профессию жокея стипль-чеза и, надеюсь, никогда не будут мешать.

Для меня несомненно, что участие в скачках — это наслаждение, а не финансовый расчет, потому что любители так же преданы своему делу, как и профессионалы, участвуют в тех же самых скачках и на тех же самых условиях, только не получают вознаграждения. Кроме того, есть примерно сто пятьдесят соревнований только для любителей.

Правда, одно время стюарды ввели строгости, и, если любитель работал с многими лошадьми и участвовал почти во всех скачках, они вызывали его, как это было со мной, и ставили перед выбором: или переходить в профессионалы, или участвовать только в соревнованиях любителей.

Этти Корбет, сын лорда Раулона, начальника шотландской гвардии, много лет участвовал во всех стипль-чезах как любитель и считался одним из лучших жокеев. Он решил не дожидаться ультиматума и перейти в профессионалы. В первый день своей профессиональной карьеры он пришел в раздевалку, чтобы надеть форму со своими собственными цветами (ему предстояло работать со своей лошадью). Туда же пришел переодеться и его друг, который оставался любителем.

— Что вы себе позволяете, такие-растакие любители, — сказал Этти негодующим тоном, приводя главный аргумент стюардов, — захватили всех лошадей и отнимаете у нас, бедных профессионалов, хлеб.

Впоследствии правила снова изменились. Любители могли участвовать во всех соревнованиях и оставаться «мистерами» (к профессионалам обращение «мистер» не употребляется), но владельцы, нанимающие их больше чем для семидесяти скачек, обязаны передавать гонорар, полагавшийся бы профессионалу, в фонд помощи жокеям, пострадавшим от травмы. И теперь любители могут, не боясь упреков, на равных с профессионалами наслаждаться скачками.

Помню, в один из редких дней, когда я появлялся в школе, меня попросили написать сочинение на тему «День из жизни кролика». Чувства кролика мне сегодня так же неизвестны, как и тогда. Но сегодня я, пожалуй, могу рискнуть написать «День из жизни жокея стипль-чеза», странного создания, нарушающего законы природы: летом погруженного в зимнюю спячку, а зимой возвращающегося к жизни.

В дни молодости, едва забрезжит рассвет, я вскакивал с постели, считая утро лучшим временем жизни. Оно и вправду было прекрасным. А сейчас, с заспанными глазами, дрожа от холода, неверными пальцами я натягиваю брюки для верховой езды и шесть свитеров. Но когда восходит солнце и разгоняет туман, я по-прежнему радуюсь, что могу видеть эту картину.

Закутавшись до ресниц в шарф, я веду свой «Лендровер» по Беркширским холмам и там останавливаюсь, поджидая, когда длинная вереница лошадей поднимется ко мне из долины. Холмы великолепны в любую погоду, но в зимний день, когда их темные макушки уходят к горизонту, а пронзительный ветер завывает тонким высоким голосом, они напоминают картину сотворения мира.

Риджуэй, древняя дорога доисторического человека, тянется по вершинам холмов, там и сегодня легко найти участки, где нет следов цивилизации. Стоишь и удивляешься силе духа людей железного века (начало первого тысячелетия до нашей эры), которые жили здесь и путешествовали по этим холмам, потому что долины поросли непроходимыми лесами, полными диких зверей, а у них не было «винчестеров», чтобы защитить свое существование, и их не ждали бекон, яйца и горячий кофе в теплой комнате не дальше чем в двух милях.

Лошади поднимаются на вершину холма и, пока тренер объясняет программу утренней тренировки, стоят неподвижно, и облачка пара вылетают из их ноздрей. Затем одна группа переходит на рысь или галоп, каждая лошадь сама выбирает темп движения в зависимости от состояния, в каком она пришла на тренировку, остальные спокойно ходят по кругу, сохраняя тепло, в ожидании, когда придет их очередь прыгать через учебные барьеры.

Учить лошадей прыгать — одна из самых важных сторон работы жокея. И здесь нельзя спешить или сокращать программу. Домашние тренировки помогают молодым скакунам привыкнуть к препятствиям на своем пути и не паниковать, когда барьеры вырастают перед ними в нервной обстановке скачек. Здесь тот же принцип, что и при бесконечной муштровке солдат: в пылу боя они будут инстинктивно действовать так, как их научили, потому что в бою некогда спокойно и логически обдумывать свои поступки.

Старым лошадям тренировки иногда помогают избавиться от ошибок, но часто лошадь держится за свои привычки, и если ей разрешали сворачивать в сторону от препятствия, когда она начинала участвовать в скачках, эта привычка может остаться у нее навсегда. Иногда видишь двенадцатилетних скакунов, которые участвуют в стипль-чезах новичков и с грохотом проносятся мимо препятствия.

Если у меня есть возможность школить лошадь с самого начала, мне нравится ласково и постепенно приучать ее прыгать через бревна и маленькие заборы, пока она сама не найдет такое место и расстояние от барьера, откуда ей удобнее всего преодолевать его. Некоторые лошади учатся быстро и легко, некоторым нужны недели и недели, а другие не научатся никогда. Последних лучше не мучить и сразу же отправлять домой. Такая лошадь всегда будет делать ошибки: или начнет прыжок слишком рано и ударится задними ногами о барьер, или же слишком поздно, и у нее не будет пространства, чтобы взлететь в воздух. В любом случае другие участники соревнований не будут ждать ее.

Когда лошадь научится уверенно, не останавливаясь, с ходу брать невысокие препятствия, ее можно переводить на высокие и трудные. Теория и стиль прыжка те же самые, теперь требуется, чтобы лошадь поняла — ей всего лишь надо прибавить силы, отталкиваясь от земли.

Терпеть не могу, когда во время учения лошадь заставляют галопом преодолевать препятствия. По-моему, если она идет достаточно быстро, но не так, как на скачках, у нее остается время подумать, что она делает, а еслискакун знает свою работу, то его легко перевести на высокую скорость, когда это нужно. Лошади, которая упала на скачках или получила травму и долго не участвовала в соревнованиях, ведь тоже вначале дают облегченную программу прыжков, чтобы она восстановила уверенность в себе.

Тренировка продолжается чуть больше часа, и потом я мчусь по холмам, не разбирая дороги, домой.

Переодеться, побриться, позавтракать, с полным ртом поцеловать детей, сказать им «до свидания» — все в спешке. Теперь мы с Мери отправляемся на отдаленные скачки. Время поджимает, потому что надо прибыть на ипподром не меньше чем за час до первого заезда. Прежде чем начнутся соревнования, предстоит еще уйма дел.

Весовая — сердце ипподрома, все начинается и кончается здесь. В просторной пустой комнате стоят только весы, от них она и получила свое название. И все серьезные события дня происходят здесь. В весовой строятся планы, плетутся интриги, разрушаются репутации. Но самое главное — в весовой тепло.

Помимо комнаты с весами, в здании, где весовая, находится раздевалка для жокеев и офис клерка скачек. Кроме того, есть еще небольшая ниша, где стоит стол и где тренеры заявляют лошадей, которые будут участвовать в скачках. И тренер по меньшей мере за сорок пять минут до заезда должен прийти сюда.

Я прохожу через комнату с весами под хор голосов, исполняющих «доброе утро», и вхожу в раздевалку, где советуюсь с оракулом в образе моего гардеробщика.

Гардеробщик в мире скачек исполняет роль театрального костюмера: это друг, доверенное лицо, профессиональный улаживатель конфликтов. Он выпускает жокея на сцену и встречает, когда тот возвращается, правильно одевает его для той пьесы, в какой ему предстоит играть. Гардеробщик приводит в порядок экипировку, стирает бриджи, чистит седло и сапоги, приносит все, что нужно для скачек. И жокей знает, что к каждому соревнованию его форма и седло будут в полной готовности. Если понадобятся новые бриджи, гардеробщик закажет их, если надо что-то починить, починит. У гардеробщиков всегда при себе большая коллекция свитеров, шлемов, бриджей, седел, хлыстов, сапог, и они охотно одалживают их каждому, кто попросит. Когда я начинал и у меня ничего не было своего, я с большой благодарностью пользовался их услугами. Особенно ценна предусмотрительность гардеробщиков, когда неожиданно меняются планы: к примеру, мне нужно ехать на скачки в Суссекс, а все экипировка осталась в Мидлендсе.

Гардеробщики — самый закрытый из всех закрытых кланов. Хотя их человек двадцать, но все они происходят из пяти-шести семей, и у постороннего нет шансов проникнуть в этот замкнутый мир. Отцы, сыновья, дяди и двоюродные братья изо дня в день грузят в свои пикапы грязную форму жокеев и появляются на следующее утро со всем чистым и выглаженным, а во время их путешествий с грязным бельем жены гардеробщиков сидят дома и принимают по телефону от жокеев поручения.

Обычно каждый гардеробщик на одном соревновании опекает жокеев десять, но на Пасху и в Троицын день, когда бывает по пятнадцать заездов, приходит всего один-два гардеробщика, и хаос начинается неописуемый. В обычные дни они проверяют, все ли, что нужно, есть у жокея, правильных ли цветов форму он надел, помогают поменять форму между заездами, рассказывают последние новости, как ребенка, раздевают, если жокей вернулся в раздевалку удрученный падением, утешают его в неприятностях, перевязывают ссадины и синяки. Разве может жокей обойтись без гардеробщика?

От него жокей узнает, с какими лошадьми он будет сегодня работать, ведь гардеробщики всегда точнее, чем утренние газеты, и слышат последние планы от самих тренеров. Форму с цветами владельцев лошадей держит у себя тренер, он приносит в раздевалку рубашку и шапку нужных цветов и отдает гардеробщику для жокея. И если тренер решил заявить другую лошадь или нанять другого жокея, но ему самому неловко об этом сказать, тогда неприятную новость сообщает гардеробщик.

Описывая день кролика, нельзя забыть, что он съел пару листиков салата или морковку, но жокей на скачках даже не вспоминает о ленче. Воздержание впрямую не связано с сохранением веса, дело просто в физическом состоянии. Никто не сможет провести успешно скачку на полный желудок, и если всадник тяжело упадет после еды, он почувствует себя больным, вспотеет, его начнет трясти, затошнит, и долгие часы он не сумеет войти в норму.

Перед заездом каждый жокей взвешивается вместе со всеми вещами, которые должна будет нести лошадь. И если его вес меньше того, какой по правилам должен нести именно этот скакун, то жокей подкладывает на весы тонкие пластинки свинца до тех пор, пока стрелка не остановится на нужной цифре. Потом этот свинец в специальной «упаковке» из плетеной кожи кладут под седло.

Рядом с весами сидят весовщик и судья, который потом будет решать, кто победитель заезда. Судья запоминает цвета, в которых выступает каждый жокей, потому что это поможет ему быстро определять, кто на чьей лошади. А весовщик смотрит в свой список, где показан нужный вес, и на стрелку весов: совпадают ли цифры.

Взвесившись, жокей вручает седло тренеру лошади, с которой он будет работать. Тренер седлает ее в отдельном для каждого животного боксе с выходом прямо на парадный крут. За десять минут до начала заезда жокеи выходят из весовой и присоединяются к тренерам и владельцам, чтобы в последние оставшиеся минуты еще раз обсудить тактику, погоду, лошадь и ее перспективы в борьбе за победу.

Некоторых владельцев я встречал только в эти короткие минуты перед заездом и понимал, что мне никогда не удастся сказать им, как тревожит меня зависимость самого существования скачек от их настроения.

Вся огромная индустрия гладких скачек и стипль-чезов зависит от того, получат ли владельцы удовольствие, наблюдая, как бегут их лошади. Специалисты племенных конезаводов, тренеры, жокеи, служащие ипподромов, конюхи, кузнецы, букмекеры, их помощники, журналисты, судьи, стартеры, весовщики, клерки дистанции, гардеробщики, работники тотализатора, уборщики — все останутся не у дел, если богатые люди найдут удовольствие в чем-то другом.

Только удовольствие, отнюдь не прибыль. Вряд ли кто-нибудь будет спорить, что самый лучший способ выбросить деньги на ветер — это купить лошадь для скачек или стипль-чезов. Особенно это относится к лошадям стипль-чезов: их почти невозможно продать на конный завод, когда они закончили спортивную карьеру. Большинство из них мерины или кобылы, а успешно выступающие жеребцы очень редки. Поэтому люди, которые владеют скакунами, держат их только из любви к спорту, не ждут больших призовых вознаграждений и рады, если суммы премий хватает на оплату расходов тренера.

Я знал человека, который решил сделать состояние, купив молодую лошадь и подготовив ее к скачкам. Вопреки всем ожиданиям кобыла оправдала его надежды и выиграла ему первое же соревнование. Через две недели он продал ее за огромные деньги. Но она больше никогда не приходила первой.

После такого удачного предприятия этот человек решил, что нашел простой способ быстро зарабатывать большие деньги. Он купил еще двух лошадей, которые на вид показались ему перспективными. Напрасно тренер предупреждал его, что от этих животных нельзя ожидать многого. Так и получилось. Любитель быстрых денег с трудом продал скакунов и переключился на футбол, делая ставки на победу той или иной команды.

К счастью для всех нас, такого рода владельцы крайне редки, и большинство из них бескорыстно преданы своему чарующему, но такому дорогому спорту. Содержание лошади у тренера стоит столько же, сколько обучение ребенка в хорошей школе-пансионате. Правда, в школе нельзя возместить расходы, сделав ставки на результаты экзамена, как нельзя выставить сына на аукцион, если он окажется болваном.

После краткого разговора на парадном круге тренер подставляет руку, жокей вспрыгивает в седло, и они направляются к старту, где скаковая дорожка перегорожена канатом на уровне плеча. И когда стартер нажатием рычага опускает канат, вверх взлетает лента, дающая старт.

Выстроившись на линии старта, жокеи проверяют и подтягивают подпругу, смотрят, удобной ли длины кожаные стремена, а стартер проводит перекличку — все ли на месте. По правилам Национального охотничьего комитета, каждый может занять на старте то место, которое ему нравится. И жокеи, которые хотят занять позицию на внутренней стороне круга, устраивают между собой еще одно соревнование за желаемое место, отталкивая друг друга и прижимая к заграждению. Лошади, впервые участвующей в скачках, лучше не стартовать с внутренней стороны дорожки. Она и так возбуждена незнакомымизапахами, шумом, суетой, и заставлять ее бороться за каждый дюйм на старте просто опасно. Она может потерять уверенность в себе, если ее толкнет на ограждение более сильная соперница, или же упадет, не имея достаточно простора для прыжка. Неопытную лошадь я всегда стараюсь поставить в центре или с внешнего края дорожки, так она лучше будет видеть впереди препятствие, избегнет столкновения с соседкой при приземлении. Перейти на более короткий путь с внутренней стороны круга можно и потом, когда лошадь привыкнет к обстановке и сама выберет позицию, какая ей нравится.

После заезда жокеи возвращаются в весовую на разном уровне возбуждения и подавленности. Занявшие первые четыре места должны снова взвеситься, прежде чем будут подтверждены результаты заезда. Если всадник весит на два фунта меньше, чем до заезда, или на четыре больше (лошадь потеет, и влажность отягощает седло, сапоги и другую одежду жокея), то правилами это не возбраняется. Большее различие ведет к дисквалификации, если жокей стал весить меньше, и к строгому наказанию, если стал тяжелее.

Последний заезд завершен, в раздевалке все жуют, кто сандвич, кто фруктовый кекс, пьют чай, чтобы подкрепить себя перед дорогой домой. Когда в воздухе прозвучало последнее «до свидания» и последняя машина скрылась вдали, на ипподроме снова воцаряются тишина и покой.

Братец Кролик возвращается в свою нору.

Глава 7. Лошади

Я был очень удачлив, потому что мне довелось работать с замечательными лошадьми, такими, как Силвер Фейм, Роймонд, Финнюр, Монт Тремблент, Хэлоуин, Кредуэлл и Девон Лоч.

Я не сразу решился включить в этот перечень Хэлоуина, потому что работал с ним только однажды. Наше партнерство распалось в воздухе. Что было, то было.

Нет сомнений, что Силвер Фейм была великолепнейшей лошадью из всех, какими когда-либо владел лорд Байстер. Крупная светло-гнедая кобыла с белой звездочкой на морде и короткой берцовой костью на сильных ногах. Трудолюбивая и мудрая, она моментально понимала, чего от нее хотели, и никогда не вступала в борьбу раньше, чем выходила на финишную прямую. Если можно так сказать о лошади, она никогда не теряла волю к победе. Силвер Фейм выиграла Золотой кубок в Челтенхеме в самом последнем заезде, когда с ней работал Мартин Молоуни, который мчался к финишу, будто вдохновленный демоном холмов. Они так уверенно шли к победе, что их даже никто не преследовал. Единственные!

Больше всего Силвер Фейм любила ипподромы в Челтенхеме и Сендауне, но в Эйнтри ее всегда постигала неудача.

Там мне довелось с ней работать только один раз. На этой скаковой дорожке ей никогда не удавалось пройти всю дистанцию, почему-то «Бечерс» стал для нее непреодолимым препятствием. Но все равно ее включили в стипль-чез чемпионов, который тоже проходит в Эйнтри, с тем чтобы дать лошади еще одну попытку. Силвер Фейм подарила мне ни с чем не сравнимое наслаждение, когда без ошибок преодолевала препятствия и вела скачку до последнего барьера на корпус впереди Фрибутера. У меня мелькнула мысль, что она не думает об опасности, когда кобыла правильно взлетела в воздух, но задела гребень барьера и рухнула на землю. И потом долго лежала, будто отдыхая. Лорд Байстер заспешил к нам, но какой-то дурак сказал ему, что лошадь погибла. Страшно огорченный, он еле доплелся до места падения, а Силвер Фейм отдышалась, встала и пошла как ни в чем не бывало.

Сокрушительное разочарование! Думать, что скачка выиграна, и упасть у последнего препятствия. Тим Молоуни, который работал с Фрибутером, уверял меня, что в любом случае обойдет Силвер Фейм. Но я до сих пор считаю, что он был не прав. Невозможно обойти Силвер Фейм на длинной прямой перед финишем: она всегда находила еще унцию сверхсилы, вытягивала голову вперед и первой пересекала финиш.

Два сезона спустя после того, как Фрибутер выиграл Большой национальный стипль-чез, эти две лошади снова встретились на соревнованиях в Сендаун-Парке. В заезде участвовало мало скакунов, потому что все понимали, что это дуэль между Фрибутером и Силвер Фейм. С Фрибутером работал Джимми Пауер, большую часть дистанции мы прошли почти что рядом. После третьего препятствия Силвер Фейм вырвалась на корпус вперед и так шла до самого финиша.

Для Силвер Фейм главное — чтобы голова была впереди. Она не видела смысла выигрывать с большим запасом. Эта привычка, конечно, могла раздражать жокея, и зрители на трибунах иногда ошибочно полагали, что если Силвер Фейм обошла довольно скромную лошадь всего на корпус, то, значит, она не в хорошей форме. Для нее, что слабые лошади, что Фрибутер, было все равно, Силвер Фейм выигрывала, идя на корпус впереди. Не больше и не меньше.

Когда Мартин или я работали с Силвер Фейм, Джордж Биби мог не давать нам инструкции, лошадь все знала сама. Она никогда не забывала маршрут, по которому хотя бы раз бежала, и точно помнила, с какого места надо прибавить скорость, чтобы выиграть. Без всякого сигнала от жокея Силвер Фейм в нужный момент делала рывок и выходила вперед.

Однажды мы работали с ней в Челтенхеме в скачке на четыре мили, это означало, что надо сделать почти три полных круга, а стартовать там же, где начинается дистанция на две с половиной мили. Я почувствовал, что Силвер Фейм пытается сделать финишный рывок точно в том месте, где он нужен для дистанции две с половиной мили. И она была явно обескуражена, почувствовав, что я сдерживаю ее. Но когда мы пошли на третий круг, по-моему, она поняла, в чем дело, прижала уши и снова уверенно устремилась вперед, и в том же самом месте, где и раньше, не дожидаясь от меня сигнала, рванулась к финишу. Видимо, в тот раз лошадь все-таки не поборола своего удивления по поводу дистанции в четыре мили, к которой не привыкла, потому что она нарушила свою привычку и выиграла у занявшей второе место не корпус, а только голову.

Лорд Байстер снял Силвер Фейм с соревнований, когда заметил, что возраст уже мешает ей демонстрировать свои замечательные качества. Некоторые лошади еще долго участвуют в скачках после того, как прошли их лучшие годы, и так грустно видеть скакуна, одерживавшего прекрасные победы, который опускается все ниже и ниже в иерархии соревнований. Силвер Фейм не подверглась такому унижению. Лорд Байстер взял ее домой и ездил с ней на охоту. Но, по-моему, к охоте она уже не относилась с такой сдержанной страстью, как к стипль-чезу.

У Роймонда был совершенно другой характер.

Выглядел он великолепно, большой, сильный, с прекрасной мускулатурой, сверкающей темно-гнедой шкурой и чуть горбатым носом. И темпераментом он также очень отличался от Силвер Фейм. У него часто бывало плохое настроение. Иногда он принимался за дело с желанием победить, и тогда не было ему равных. Но в другие дни с отсутствующим видом он выходил на старт, будто ему до смерти надоели скачки, и никакими силами жокей не мог заставить его идти быстрей. Разозлившись, на последней полумиле он вдруг решал мчаться в полную силу, но обычно бывало уже поздно.

В нормальном настроении он любил бежать первым и не позволял другим обгонять себя, но, если случалось так, что он оказывался прямо со старта шестым или восьмым, настроение у него сразу падало, и жокей понимал, что в таком состоянии Роймонд вряд ли победит.

Роймонд прекрасно прыгал и был такой сильный, что даже если неправильно встречал препятствие, то все равно любым способом преодолевал его. Он падал только в тех случаях, когда недооценивал твердость барьера.

Хотя я всегда наслаждался, работая с ним, но скачка с этой лошадью стоила больших усилий и утомляла, потом долго болели мышцы. На его широкой спине я чувствовал себя так, будто сижу верхом на гряде холмов.

В двух крупнейших скачках, в которых я с ним работал, он пришел вторым. Первый раз в Большом национальном стипль-чезе 1949 года, когда он финишировал после Русского Героя, и второй раз три месяца спустя на Святках в Кемптон-Парке. Здесь в соревнованиях участвовало много лучших лошадей Англии, но Роймонд был в хорошем настроении, занял место впереди и вел скачку потрясающим галопом до самого финиша. Все скакуны устали от такого темпа и не могли обойти его. Только лучший из лучших, Коттедж Рейк, догнал нас у последнего препятствия, и, хотя Роймонд не сбавлял скорости, эта ирландская лошадь обошла нас на пять корпусов.

В 1951 году Роймонд выиграл мемориальный стипль-чез в Сендауне, тогда работал с ним Тим Молоуни. Я участвовал в том же заезде на другой лошади лорда Байстера и, хотя мог выбрать любую из этих двух, не колеблясь, выбрал Блефф Кинга.

Блефф Кинга, высокую лошадь с огромными ногами, специально тренировали для Челтенхемского Золотого кубка, который должен был состояться десятью днями раньше. Но соревнования в Челтенхеме перенесли из-за мороза и снега. Тогда лорд Байстер и тренер решили заявить Блефф Кинга в Сендауне.

Когда заезд начался, Тим с Роймондом сразу вырвались вперед и вели скачку до последней полумили. Тут Роймонд вроде бы выглядел усталым, а Блефф Кинг еще оставался в полной силе, и я бросил его вперед, он первым преодолел последний барьер, но Блефф Кинг был молодой лошадью, почти новичком, его встревожило, что впереди никого нет, и он стал оглядываться на других скакунов. К тому же пика своей тренировочной программы он достиг десять дней назад, и этого интервала оказалось достаточно, чтобы несколько снизить его боевые силы. В любом случае Роймонд сделал мощный рывок, снова обошел Блефф Кинга и выиграл у нас два корпуса. Тим сам удивился результату, а я еще раз подтвердил свое убеждение, что жокей часто выбирает не ту лошадь.

Роймонд четыре раза участвовал в Большом национальном стипль-чезе, из них два раза с ним работал я. За исключением того года, когда он пришел вторым, он ни разу не закончил дистанцию. Он падал с Диком Блеком и Тимом Молоуни, и он упал со мной.

Через год после того, как мы с ним пришли вторыми, я снова решил испытать удачу, не пойдет ли дело лучше во второй раз. Но Роймонд как раз был в плохом настроении и упал у седьмого препятствия. Он всегда хорошо преодолевал только первые шесть барьеров и кое-как перебирался через остальные. Он прекрасно взлетел над «Бечерсом» и когда парил в воздухе, щелкнула камера фоторепортера.

Ужасающая драматическая картина. Долгие годы ее использовали для рекламы сигарет «Плейерс» с подписью «Лучший впереди». Но Роймонд у следующего барьера упал, потому что редко бывал «лучшим впереди».

Когда Роймонд состарился для больших соревнований, его, как и Силвер Фейм, лорд Байстер стал использовать на охоте, здесь он оказался более удачлив, и внук лорда Байстера участвовал с ним в охотничьих скачках. Когда я увидел Роймонда взлетающим над барьерами, то почувствовал себя так, будто встретил старого друга, и выглядел он, как всегда, великолепно.

Для жокея невозможно не иметь любимчиков. И я тоже из всех лошадей лорда Байстера больше всех любил работать с Финнюром. Мои чувства не разделял Тим Молоуни, который предпочитал Роймонда, а его брату Мартину больше нравилась Силвер Фейм.

Финнюр был крупным гнедым с прекрасными качествами, красивый, пропорциональный и очень умный. Мне доставляло большое удовольствие смотреть на его спину и на острые настороженные уши. Вдобавок он еще и прыгал с потрясающей силой, и его скорость от последнего барьера до финиша казалась неправдоподобной. Когда я мчался на нем на последней прямой к финишу, у меня возникало такое чувство, будто я нажимаю на акселератор сверхмощной машины: все мелькало перед глазами.

До Большого национального стипль-чеза 1951 года я работал с ним семь раз, и он выиграл пять скачек. В первом нашем соревновании Финнюр упал, потому что его только что привезли из Ирландии и он не привык к английским барьерам. И второй раз, в Херст-Парке, его заменили другой лошадью, посчитав, что дорожка слишком для него крутая.

Пять успешных скачек, включая стипль-чез чемпионов в Ливерпуле, который он выиграл, на корпус обогнав Колоред Скул Боя! Артур Томпсон, жокей Скул Боя, и я брали каждый барьер вместе, и только скоростной рывок Финнюра перед финишем позволил ему выиграть.

На Святках 1949 года в Кемптоне Финнюр одержал свою самую замечательную победу и, думаю, поставил собственный рекорд. Его соперником была замечательная ирландская лошадь Коттедж Рейк, три раза завоевывавшая Золотой кубок в Челтенхеме и ни разу не потерпевшая поражения на скачках в Англии. Та самая Коттедж Рейк, которая годом раньше здесь же, в Кемптоне, обошла Роймонда. Неудивительно, что многие считали ее непобедимой.

Большую часть дистанции я не позволял Финнюру вырваться в лидирующую группу, чтобы он мог хорошо видеть все, что происходит впереди, и мы шли где-то посередине. Я собирался обойти остальных, когда мы повернем на финишную прямую. К несчастью, Артур Томпсон избрал такую же тактику, и у последних двух барьеров оказалось, что мы идем чуть позади него.

Чуть позади — это на полкорпуса, и я попросил Финнюра приложить все усилия, чтобы выйти вперед, и после страшной борьбы на всем пути до финишной полосы он обошел Коттедж Рейк на полкорпуса и победил.

Страшное возбуждение и удовлетворение от победы в такой скачке вызывают своего рода шок, перехватывает дыхание. От изнеможения и радости я едва мог говорить, когда лорд Байстер поздравлял нас на площадке, где расседлывают победителя.

Через год Финнюр должен был участвовать в Большом национальном стипль-чезе. Никогда ни на одну лошадь я не возлагал такой надежды. Мой великолепный скакун уже побеждал в Ливерпуле и прыгал через все препятствия с несравненной уверенностью. Я считал, что он выдержит эту длинную дистанцию, и если все пойдет хорошо, то его скорость перед финишем решит борьбу.

Но все пошло совсем не хорошо.

В тот год в соревнованиях участвовало тридцать шесть скакунов, и мы выстроились на старте, ожидая, когда подтянутся отставшие. И вдруг неожиданно взвилась стартовая лента, и заезд начался. Многие лошади оказались совершенно неготовыми, они стояли и спокойно перебирали ногами. Старт получился неровный и предвещал много неприятностей.

Финнюр хорошим галопом направился к расположенному на большом расстоянии первому барьеру. По инструкции тренера я не торопил его. Но не у всех были такие инструкции. Между жокеями, получившими наказ вырваться в лидирующую группу со старта, чтобы избежать толкотни, началась паническая борьба.

Наказ, который они получили, обернулся злой иронией после того, что случилось. Несколько всадников пронеслись мимо меня, размахивая хлыстами, и скачка выродилась в яростное кавалерийское сражение. Домчавшись до первого барьера, скакуны не успели подготовиться к прыжку, и многие упали. Когда Финнюр со своим обычным запасом высоты перелетел через первое препятствие, он приземлился среди смешавшихся в кучу людей и лошадей, лежавших на земле, будто после битвы, Финнюр постарался не задеть их, но поскользнулся и, пытаясь сохранить равновесие, упал. Я выбрался из-под него и в глубокой подавленности присоединился к группе жокеев, молча стоявших вдоль скаковой дорожки.

Упало одиннадцать лошадей, почти треть всех участвовавших.

В галантной попытке не задеть лежавших на земле людей и лошадей Финнюр растянул коленное сухожилие и потом полтора года не участвовал в скачках. После столь долгого отдыха он три раза брал старт в следующем сезоне, но так никогда и не восстановил свой блестящий прыжок и поразительную скорость. В конце концов лорду Байстеру пришлось отдать его человеку, который держал конюшню верховых лошадей для прогулок. Конюшня была рядом с ипподромом, и великий скакун чувствовал запах скачек до самых последних дней жизни.

Как и три лошади лорда Байстера, Монт Тремблент был гнедым. Он принадлежал мисс Дороти Пейджет, и я работал с ним только одну зиму, пока его постоянный жокей поправлялся после травмы.

Мое первое знакомство с этим скакуном совсем не выглядело успешным. Тренер попросил меня поучить гнедого и еще двух лошадей прыгать через барьеры на ипподроме в Ньюбери. Серым зимним полднем мы отправились туда и удовлетворительно прошли круг, но у последнего препятствия Монт Тремблент допустил ошибку и сильно стукнулся о бревно. Я взлетел в воздух и приземлился на голову.

К счастью, такие неприятности не преследовали нас на соревнованиях. Дважды мы вместе побеждали, а потом он продолжал успешно выступать со своим постоянным жокеем, когда тот выздоровел.

Конечно, Монт Тремблент был случайной для меня лошадью, и в крупных соревнованиях мы с ним не участвовали. Но, работая с ним, я наслаждался ощущением красоты, потому что он великолепно прыгал, а его широкий грациозный шаг создавал впечатление полета.

Удивительная разносторонность Кредуэлла объяснялась происхождением: отец — знаменитый победитель в гладких скачках на длинную дистанцию, а мать — успешный скакун, известный всем любителям стипль-чеза. Кредуэлл, тонкокостая бурая благородная лошадь, каждым дюймом своего корпуса напоминал бегуна, и его деликатный характер требовал от тренера чуткого понимания. Казалось, что Кредуэлл чувствует, когда его готовят к соревнованиям, он начинал волноваться и переставал есть. И другая сложность заключалась в том, что у него часто шла из носа кровь из-за поврежденных кровеносных сосудов на морде. Его спортивная карьера могла бы преждевременно и вынужденно завершиться, если бы не нашли возможным делать ему уколы перед каждым соревнованием.

В возрасте трех-четырех лет Кредуэлл участвовал в гладких скачках, несколько раз выигрывал или приходил вторым в крупнейших соревнованиях. Он, вероятно, так и остался бы бегуном на длинные дистанции, как его отец, если бы владелец, миссис Купер, купившая его жеребенком, не мечтала увидеть свою лошадь на скаковых дорожках. Но для этого Кредуэллу надо было достигнуть зрелости.

На скаковых дорожках Кредуэлл повел себя так, будто был рожден для них, и два сезона неизменно выигрывал каждую скачку.

Первый раз я работал с ним в 1952 году. Его заявили в стипль-чез новичков в Херст-Парке, это одно из самых престижных соревнований года. Но поскольку лошадь еще никогда не участвовала в скачках, тренер, Фрэнк Канделл, решил, что лучше ей начать с более легкой встречи. Но я тренировал лошадь дома, и у меня сложилось впечатление, что она готова к серьезной борьбе. Мне удалось убедить Фрэнка, и с благословения миссис Купер мы отправились в Херст-Парк.

Когда мы носились с Кредуэллом на тренировках по холмам, я испытывал редкое радостное возбуждение, интуитивно предчувствуя, что наше партнерство многое обещает нам обоим. Это было такое взаимное узнавание, которое ведет к стойкому пониманию и дружбе между человеком и лошадью. У подобной симпатии вроде бы нет конкретных причин, она необъяснима. Но так бывает.

Стипль-чез новичков в Херст-Парке подтвердил мое впечатление. Задолго до первого барьера я уже знал, что Кредуэлл все сделает как надо. Казалось, он сам сознавал, что справится. Хотя это был его первый стипль-чез, через самые трудные препятствия он прыгал не дрогнув, без волнения. Мы спокойно прошли круг позади всех участников и вырвались вперед только на длинной прямой в самый последний момент.

Здесь я попросил Кредуэлла прибавить скорость, и он буквально взлетел. Одну за другой мы обошли всех лошадей, его широкий, ровный бег вынес нас вперед. Без напряжения Кредуэлл обошел на два-три корпуса лошадь, идущую за ним, и победил.

Привычка к медленному старту и летящему финишу не менялась в течение трех сезонов. Кредуэлл умел моментально набирать высочайшую скорость, и эта способность позволяла ему побеждать и на гладких скачках, и на стипль-чезах. Но ему не нравилось идти первым, пока не остался позади последний барьер. Эта его привычка лениво плестись в конце кавалькады часто обманывала зрителей, которые делали вывод, что он не так хорош, как о нем говорят. Но из наших первых десяти скачек мы с ним выиграли девять.

Каждый год в феврале в Бирмингеме проводятся соревнования на дистанцию в четыре мили, которая служит своего рода испытанием для лошадей, заявленных на Большой национальный стипль-чез в марте. На одно из таких соревнований из Ирландии специально привезли лошадь по имени Черчтаун. Кредуэллу предстояло бороться с ней. Это было одно из его величайших достижений. После четырех миль трудной дистанции он обошел Черчтаун у последнего препятствия, хотя нес на полтора фунта больший вес, чем его соперник. На полпути до финиша Кредуэлл вышел вперед на голову и в изнурительной борьбе ни на дюйм не уступил своего преимущества, пока мы благополучно не финишировали.

Когда все считали, что лучшие годы Кредуэлла уже позади, он выиграл Уэльский национальный стипль-чез в Чепстоу. Годом раньше он тоже участвовал в этих соревнованиях, но во время финального рывка ему помешала упавшая лошадь, и он не успел набрать нужную скорость, чтобы прийти первым.

Необъяснимое падение Девон Лоча в Большом национальном стипль-чезе все еще давило на меня, когда десять дней спустя мы с Кредуэллом вышли на старт Уэльского национального стипль-чеза. С годами он потерял свою удивительную скорость, и теперь уже нельзя было рисковать и на начальных этапах скачки идти позади. Поэтому я планировал со старта вырваться вперед, чтобы ему не пришлось тяжело работать в конце.

Все шло хорошо, пока Кредуэлл не сделал ошибки у третьего от конца препятствия, следующий барьер он уже брал очень осторожно, и две лошади, несшие меньший вес, поравнялись с нами и вышли вперед. Когда мы после них подошли к последнему препятствию, я подумал, что у нас уже нет надежды снова обойти их. Но Кредуэлл решил иначе, он вспомнил свой летящий финиш и выиграл скачку на последних шагах.

Милый Кредуэлл, я забыл неудачу с Девон Лочем и весь этот день не вспоминал о ней.

Кредуэллу так и не удалось выиграть Золотой кубок в Челтенхеме, победить в некоторых других крупнейших соревнованиях, поэтому его, пожалуй, нельзя назвать великой лошадью. Но каждая лошадь, выигравшая больше пятидесяти соревнований всех видов, начиная от гладких скачек и кончая четырехмильным стипль-чезом, завоевала право на признание. В 1957 году Кредуэлл поставил рекорд, выиграв по правилам Национального охотничьего комитета больше скачек, чем любая другая лошадь столетия. В январе 1957 года я выиграл на Кредуэлле свой последний заезд.

Глава 8. Ипподромы

Часто можно слышать, как говорят: «Лошадь создана для этого ипподрома». И вправду, у некоторых лошадей исключительно сильно выражается предпочтение к одной-двум скаковым дорожкам, к их левой или правой стороне, к твердому или мягкому грунту. И умный тренер не станет пытаться навязать животному свои законы. Он выберет для лошади соревнования, где она будет бежать по той дорожке, которая ей нравится, с той стороны, которая ей нравится, с тем жокеем, который ей нравится, и тогда она и на десять корпусов обойдет соперника на финише.

Для такого острова, как Британия, у нас удивительно много ипподромов, только для соревнований по правилам Национального охотничьего комитета их больше сорока пяти. И это при том, что с начала нынешнего века их стало гораздо меньше, правда, введено несколько новых скаковых дорожек для стипль-чеза.

Огромное разнообразие ландшафтов, где расположены ипподромы, особенности конструкций барьеров не позволяют жокею расслабиться ни на минуту. Скаковая дорожка иногда вьется по холмам, иногда поворачивает под острым углом и к тому же не огорожена, а флажки, указывающие маршрут, плохо различимы, ее пересекает другая дорожка, предназначенная для другой дистанции, почва может быть глинистой, а может быть песчаной, бывает, что за препятствием земля идет под уклон. Правила, установленные Национальным охотничьим комитетом, оставляют большую свободу устроителям ипподромов. В зависимости от своих убеждений или по необходимости они могут сделать маршрут стипль-чеза или довольно легким, или исключительно трудным. Правила говорят, к примеру, что все барьеры должны быть не меньше чем четыре фута шесть дюймов в высоту (приблизительно 156 сантиметров. — Прим. пер.); на первых двух милях дистанции должно быть не меньше двенадцати барьеров, а на каждой следующей не меньше шести; на каждой миле должно быть не меньше одного рва шести футов шириной и двух футов глубиной; должно быть водное препятствие не меньше двенадцати футов шириной и двух футов глубиной. А все остальное уже зависит от организаторов скачек.

Поэтому, как я уже не раз говорил, каждый заезд — это исключительное событие, которое редко можно предсказать и никогда нельзя повторить. Так же как невозможно найти универсальное правило для работы с лошадьми, потому что каждая из них — индивидуальность. У любого ипподрома, у любой скаковой дорожки свое собственное лицо. Нет двух похожих. Свой аромат, свои причуды и привычки и свои собственные приметы, вроде полосатых шерстяных чулок в Челтенхеме, дождя в Гайдок-Парке и ненадежных трибун в Бангер-он-Ди.

Мне всегда приносил удачу Херст-Парк. За два дня там и за следующий третий день в Сендауне я поставил свой неповторимый рекорд: восемь побед в одиннадцати заездах.

Эйнтри и Кемптон можно отнести к трудным маршрутам, потому что здесь большие, вызывающие трепет барьеры, за которыми земля заметно идет под уклон, но работать тут с хорошей лошадью — огромное наслаждение, правда, если у скакуна не хватает отваги, ему здесь делать нечего.

В Кемптоне часто, когда жокеи падают, зрители на трибунах не видят к этому никакой причины и возмущаются их неуклюжестью. А причина — лошадь. Если она слишком рано отталкивается для прыжка, то задевает животом гребень барьера. Сама она может приземлиться невредимой, хотя и медленно, но всадник описывает в воздухе изящную параболу и потом на земле мрачно разглядывает синяки. Непрогибающаяся, жесткая береза, из которой сделан барьер, создает эффект резкого нажатия на тормоз в автомобиле: пассажиры на заднем сиденье падают вперед, сосед водителя пробивает головой лобовое стекло. А жокей летит к голове лошади, и никакое мастерство не поможет ему изменить закон природы.

Несколько лет назад я работал с хорошей лошадью на стипль-чезе новичков в Кемптоне, правильнее было бы сказать, собирался работать, потому что, к негодованию и ярости ее болельщиков, без всякой видимой причины мы сошли с дистанции, не дойдя до второго препятствия. Когда мы подошли к первому барьеру, лошадь, отличный скакун, взлетела в длинном низком прыжке, но, поняв, что ей не хватит высоты, сделала в воздухе конвульсивное движение, проехалась животом по гребню барьера и почти нормально приземлилась. Но в результате этих драматических манипуляций седло соскользнуло назад, и у меня не оставалось другого выбора, как срочно осадить лошадь. Ведь вести скачку на скользящем седле — это все равно что пытаться усидеть на смазанном жиром столбе.

Как-то раз на соревнованиях в Варвике всех встревожило необычно большое число падений. А причина заключалась в том, что некоторые барьеры были полностью перестроены и стали жесткими и негнущимися, а другие, которые не нуждались в капитальном ремонте, остались прежними, то есть чуть прогибающимися. Глядя на них, никто бы не смог определить, какие перестроены, а какие нет. Но лошади очень скоро раскрыли секрет. Они легко перебирались через гребни старых барьеров и с грохотом набивали себе шишки о новые.

Посочувствовав жертвам, можно сказать, что это соревнование принесло интересную информацию. Все увидели, что, хотя лошади и могут приспосабливаться к различным конструкциям барьеров на каждом ипподроме, они ожидают, что по крайней мере барьеры на одной дорожке одинаковые.

Ипподром в Племптоне я долгие годы без колебаний относил к самым трудным. Но в один из дней я работал там с Дометой, и это стало для меня откровением. Она необыкновенно легко прошла все препятствия, на каждом набирая преимущество, и финишировала свежей и совсем не уставшей. При том что это было ее первое соревнование в сезоне и Домета еще не вошла в полную форму.

Тут до меня дошло, что я считал Племптон трудным потому, что мне не доводилось здесь работать с по-настоящему хорошей лошадью. В Племптоне есть свои преимущества, но их не так много, чтобы привлечь звезд экстракласса. Если бы я тут работал только на Финнюре, Кредуэлле и Лочрое, то мне никогда бы не показались препятствия на склоне холма такими неудобными.

В Сендауне зрители за свои деньги получают дополнительные впечатления, потому что там на трехмильной дистанции бывает не меньше чем двадцать два препятствия. Но Сендаун я всегда относил к своим любимым ипподромам, может быть, потому, что здесь в отличие от Племптона я работал с прекрасными лошадьми.

После окончания скачки лошадям в Сендауне предстоит получасовая прогулка до паддока. И естественно, что жокея нельзя вызвать для следующего заезда, пока он не вернется в весовую, чтобы взвеситься и переодеться. В холодный день зрителям на трибунах такой перерыв кажется бесконечно долгим, но каким крохотным он представляется тем счастливчикам, кто имеет работу на целый день.

Но хуже всего, когда участвуешь в последнем заезде: время будто остановилось, темнеет зимой рано, зрители расходятся, и чувствуешь себя страшно подавленным.

Челтенхем, штаб-квартира Национального комитета, — главная дистанция стипль-чеза. У бурых и красноватых холмов, по которым вьется скаковая дорожка, заслуженная слава. Мое описание или даже открытка с изображением ипподрома не могут передать впечатления от этой Мекки стипль-чеза. Нужно видеть весь ландшафт, его дрожащий воздух, слышать шум трибун, вдыхать запах земли, возбуждающий необъяснимое волнение.

Открытка мертва для меня. Зрительная память иногда обманывает, а воображение искажает, только мысленно можно запечатлеть суть этого места, знакомого, мрачноватого или экзотического, для памяти разума не нужна ни фотография, ни картина.

На холмах Челтенхема так бесконечно меняется свет — от ярко-искрящегося до нежно-туманного, что художники уже сотню лет пытаются уловить его (конечно, если не останавливаются на первом же рисунке).

В Челтенхеме, как и на многих других холмистых скаковых дорожках, часто вспоминают о тактике «сидеть-и-страдать». Если финиш не на вершине холма, то нет мудрости в том, чтобы гнать лошадь галопом вверх, когда силы ей понадобятся для победного рывка. С другой стороны, всадник чувствует, что лошадь сохранила силы, но время уже упущено, и, что еще хуже, более скромные скакуны обошли тебя. Но все же тактика «сидеть-и-страдать» хорошо знакома всем постоянно работающим жокеям.

Скаковая дорожка в Челтенхеме два раза поднимается на вершины холмов, один раз прямо возле трибун, и второй — в дальнем конце маршрута. Здесь от вершины отходит пологий поворот налево, который ведет к недавно подновленной дорожке, а крутой спуск продолжает старую. Часто зеленые новички галопом проносятся мимо бригады «сидеть-и-страдать», но скоро обнаруживают, что сделали лишний объезд и потеряли преимущества, которые набрали скоростью подъема.

Этот маршрут особенно труден для лошадей, которые любят идти первыми. Им не хватает сил сохранить первенство, то и дело взбираясь вверх, и они часто проигрывают. Но не всегда.

Самое удивительное исключение, какое я видел, был Ройял Эппроч, лошадь лорда Байстера, привезенная из Ирландии. С самого старта он вырвался вперед и уходил все дальше и дальше от следовавших за ним скакунов. Он выиграл заезд без особых усилий, другие лошади по сравнению с ним выглядели жалкими ослами. Ройял Эппроч, несомненно, стал бы еще одной звездой в конюшне лорда Байстера, если бы не сломал ногу в своем втором сезоне. Поправившись, он уже не достиг прежней великолепной формы.

Но в каком-то смысле все ипподромы похожи: в воротах тебя всегда встречает запах заливных угрей, ухмылка постоянных «жучков», веселые возгласы: «Привет, Дикки (или Джонни, Фэтти, Тиши), старина!», продавцы газет, знакомые аргументы контролеров и неудачливый безбилетник, пытавшийся пройти на ипподром.

Глава 9. Стиль и техника

Не существует единой техники жокейской работы, которая подходила бы для любых соревнований, в слякоть и в сушь, для рвов и барьеров, для умного скакуна и тупицы. Каждая скаковая дорожка, каждая лошадь, каждое препятствие требуют своего подхода, такое разнообразие сложностей, наверно, и составляет непреходящее очарование скачек.

Опытный жокей вырабатывает собственный стиль, который так же легко заметить в бинокль, как и цвета, в каких он выступает. Но если человек лишен воображения и во всех скачках применяет один и тот же метод, со всеми лошадьми ведет себя одинаково, то он рискует проиграть и в тех случаях, когда мог бы с уверенностью победить.

Трудно объяснить различие между хорошим наездником и хорошим жокеем. И если я попробую это сделать, то моя попытка будет похожа на работу театрального критика, который разбирает, как исполнена пьеса, но отнюдь не считает, что сам способен сыграть лучше актеров. Так и я, говоря об идеальном наезднике и идеальном жокее, вовсе не подразумеваю, что сам приблизился к идеалу.

Идеальный наездник спокойно сидит верхом. Его спокойствие, основанное на уверенности в своих силах, передается лошади, а спокойствие лошади, в свою очередь, укрепляет его уверенность. Ничто так не пугает лошадь, как страх всадника. И ничто так не будоражит и не тревожит лошадь, как всадник, не умеющий сидеть спокойно. Лошади исключительно тонко чувствуют психическое состояние человека, который сидит у них на спине. Иногда трудно поверить, что это одно и то же животное, так сильно мастерство и характер всадника могут изменить его поведение.

У идеального наездника сильные ноги, с их помощью он может заставить своего партнера бежать быстрее, но он никогда не будет колотить пятками по бокам лошади, будто ударник рок-группы по барабану. Руки у него тоже сильные, но это ласковая твердость, которая контролирует и ведет животное, а вовсе не дикая хватка, вызывающая боль в нежных углах его рта. Чтобы избавиться от этой непрекращающейся боли, лошадь закусывает удила и несется, не разбирая дороги.

Вызывает ужас вид человека, который абсолютно не контролирует движение животного. Идеальный наездник никогда не попадает в такое положение. Но и с ним случается, что он не может остановить лошадь, когда хочет!

Безупречный стиль и легкость, с какой лошадь отвечает на сигналы, поступающие от всадника, — видимые доказательства мастерства идеального наездника. Они так же важны, как и невидимые. А невидимые — это интуитивное знание того, что лошадь собирается сделать, предвидение момента, когда она может поскользнуться или отпрянуть в сторону, и готовность найти правильное положение в седле, чтобы помочь лошади спокойно продолжать скачку. Но если бы в жизни существовали идеальные наездники, они бы никогда не падали. А насколько я знаю, такого чуда не существует.

Идеального жокея не очень занимают тонкости теории, техники, совершенства стиля, его главная задача — выиграть. Единственное необходимое для него качество — решительность, только безжалостная, неколебимая воля к победе дает человеку возможность вообще участвовать в скачках. Но безжалостность — и это надо подчеркнуть — к себе, а не к своим соперникам. Идеальный жокей не будет толкать соседа на ограждение скаковой дорожки, ломая ему ноги, не будет размахивать хлыстом у него перед глазами, бить носком в ребра его лошади, чтобы та от боли понесла, или показывать другие мелкие фокусы из репертуара негодяев.

Идеальный жокей рассматривает каждое соревнование как битву тактик, битву, стратегия которой основана на реалистической оценке способностей лошади. Но он и не станет слепо следовать заранее задуманному плану, а изменит его, приспосабливаясь к новым обстоятельствам, если заезд проходит не так, как он ожидал. Моментальная оценка внезапно открывшихся возможностей — его главная сила.

Если бы существовал идеальный жокей, он бы никогда не проигрывал скачку на кончик морды лошади. Но, может быть, правильнее сказать, что если бы он не был идеальным жокеем, то проиграл бы, отстав значительно больше, к примеру, на шесть корпусов.

Плохо себя чувствующий или уставший всадник сидит в седле, будто мешок, и мертвым грузом давит на спину лошади. К концу заезда он едва способен контролировать свои налившиеся свинцом конечности, не то чтобы помогать своей лошади. Такую печальную картину чаще можно наблюдать с любителями, которые участвуют в скачках три-четыре раза в году и не тренируются каждый день.

Боязливый жокей из страха упасть при прыжке отклоняется в сторону, забывая, что он был бы в большей безопасности, если бы сидел правильно. Когда человек обнаруживает, что страх падения отнимает у него все удовольствие от скачек, ему не следует стыдиться этого чувства, ведь его не назовешь неразумным. Лучше легко и элегантно расстаться с опасным спортом. Если же он будет продолжать, то и мрачные опасения будут расти, вызывая тревогу у его близких. А сам он станет источником непреходящей опасности для остальных участников соревнований. Но хуже всего, если он станет объектом жалости в острых глазах публики. Зрители моментально замечают, что человек боится, а иногда и переоценивают свою способность замечать.

На трибунах можно услышать самые невероятные суждения. Время от времени я сам бывал свидетелем, как краснолицые, агрессивные мужчины с солидным брюшком, очевидно, в жизни не сидевшие на спине даже мула, громко, будто это доказанный факт, утверждали, что жокей А, в или В (то есть любой жокей, на лошадь которого они сделали ставку в тотализаторе, а она пришла, допустим, второй) потерял нерв, и это позор, что ему разрешают участвовать в скачках и проигрывать заезды, которые даже обезьяна бы выиграла.

Насколько я знаю, очень редки случаи, когда жокей, много лет успешно участвовавший в соревнованиях, вдруг бы потерял нерв. Напротив, матери жокеев часто слышат упреки в адрес своих сыновей, мол, они безрассудны, почти чокнутые, и рано или поздно сломают свои глупые шеи.

Успех скачки часто зависит от того, как лошадь подошла к препятствию. Хорошего опытного скакуна достаточно коленями, руками и голосом побудить удлинить шаг, немного ускорить бег и в нужный момент достичь более-менее правильного места для начала прыжка. Большинство лошадей сразу же отвечает на такие сигналы всадника. Но с новичками и слабо подготовленными животными тактика должна быть противоположной. Нет смысла побуждать их ускорить бег, потому что на большой скорости их ошибки станут еще хуже. Лучше помочь им собраться, укоротить шаг и постараться подвести к барьеру в подходящем месте.

Некоторые опытные, умные, но своенравные животные настаивают на собственном выборе места для прыжка, и, несомненно, лучше всего позволить им делать, как они хотят. Указания с седла только смутят лошадь, которая предпочитает сама исправлять свои ошибки. Но это и вправду странное чувство — сидеть в седле, видеть, что лошадь делает ошибку, и упорно не позволять себе вмешиваться. Нужно очень доверять ее способностям и хорошо владеть собой, чтобы спокойно ждать постепенно приближающуюся опасность. И все же если человек хорошо знает своего партнера, то понимает, что, только позволив ему самому справиться со своими трудностями, он открывает путь, иногда единственный, к победе. Для компетентного жокея немного удовольствия в работе с такой капризницей, его раздражает чувство беспомощности, потому что неразумное создание лишает партнера всякой инициативы. Нет нужды говорить, что лошадь, которая сама выбирает правильное место для прыжка и совершает его без ошибок, — неоценимое сокровище для неопытного жокея.

Естественно, самый худший тип — это те, которые, отказываясь от помощи всадника, сами не умеют действовать правильно. Есть лошади, которые прыгают более-менее сносно, даже если оказываются на неподходящем расстоянии от барьера, чтобы оттолкнуться для прыжка. С кабаньим упрямством они несутся на препятствие, не обращая внимания на сигналы жокея. И только задев животом за гребень барьера, понимают, что слишком рано оттолкнулись. Или же они отталкиваются слишком поздно и совершают почти перпендикулярный прыжок. Оба метода гарантируют, что рано или поздно такой лошади придется заканчивать дистанцию в одиночку, потому что жокея она сбросит.

Никто не будет спорить, что продуманные тренировки вносят большой вклад в умение прыгать, но потом уже особенности характера определяют стиль, в каком лошадь постоянно проводит скачки.

Не меньше сложностей возникает и с приземлением после прыжка, и тут успех лошади порой зависит от состояния грунта. Если слякоть, многие скакуны не могут быстро вытащить ноги, чтобы сохранить равновесие, и падают. Исключительно вероломна подсохшая и твердая сверху, но внизу болотистая после ливня земля. Можно видеть, как лошади в трех-четырех шагах от барьера все еще ползут на животе, потому что не могут встать на ускользающей из-под ног почве. Жокей в отчаянии чувствует, как мучительно барахтается его партнер, но ничего не может сделать, хотя боюсь, что мое последнее утверждение не встретит одобрения у краснолицых, агрессивных мужчин.

Парадоксально, но лошади легче бежать по совершенно мокрой земле, и она на ней меньше устает, чем на жестком грунте. Когда она приземляется на пропитанную водой почву, ее ноги глубоко уходят в землю, но ей легко их вытащить, потому что мягкая почва не сопротивляется и животное не теряет скорости. Зато оставленные лошадиными ногами ямы приводят в ужас управляющих ипподромами.

Но хуже всего сухой жесткий грунт, чуть поросший травой. Многие лошади просто не могут оттолкнуться для прыжка от такой непружинящей поверхности, и ни одна не любит приземляться на нее, потому что неподатливая почва ранит передние ноги, на коленях у животного появляются ссадины, случается, что после скачек по такому грунту у лошади надолго возникает отвращение к соревнованиям вообще.

Идеальной для стипль-чеза мне представляется упругая, хорошо просушенная земля с густой травой высотой в два-три дюйма. Все лошади любят такую поверхность, потому что это хорошая опора для толчка и похожий на резиновую губку ковер для приземления.

Вряд ли кто-нибудь возьмется вывести общее правило, в каких случаях есть вероятность, что лошадь упадет. Хотя усталые животные, от которых требуют непомерных усилий, пожалуй, первые кандидаты на падение. Умные скакуны падают редко, но есть всего два-три героя стипль-чеза, которые ни разу не упали за всю свою скаковую жизнь. Другие же лошади без конца повторяют одни и те же ошибки и так часто падают, что приходится удивляться, почему владельцы упрямо посылают их на соревнования. Но возможно, их вдохновляет пример скакуна лорда Байстера по имени Синлак Хилл.

Синлак Хилл, светлый гнедой с белыми носочками на всех четырех ногах, с длинной спиной и с бледно-соломенной гривой и хвостом, несмотря на долгие часы терпеливых упражнений, оставался небрежным и неумелым скакуном. А благодаря светлой масти его выходки хорошо были видны с трибун. Он выиграл одну или две скачки, потому что ухитрился пройти дистанцию до конца. Но среди зрителей он приобрел популярность за то, что регулярно исчезал во рву. Гнедой не просто презирал препятствия, он вообще не хотел их замечать. Обычно он наступал передними ногами прямо в ров, а барьеры преодолевал кувырком, приземляясь на спину своего несчастного жокея.

Когда мне выпало работать с ним в Большом национальном стипль-чезе, я с полной уверенностью предсказывал свое падение и попросил друзей, чтобы они стояли наготове у барьеров и с соответствующим погребальным выражением на лицах собрали мои останки. Букмекеры предлагали ставки пятьдесят к одному против Синлак Хилла и говорили, что им стыдно до слез брать деньги, зная эту лошадь.

Даже лорд Байстер, всю жизнь мечтавший выиграть такое престижное соревнование, выглядел немного встревоженным и в паддоке вместо обычных бодрых напутствий сказал:

— Постарайтесь, Дик.

Синлак Хилл вовремя увидел первый большой барьер и быстро перемахнул через него, но он обычно первые три препятствия проходил хорошо. В этот раз мы одолели «Бечерс», «Кэнел-Терн», «Валентайн», «Чейер», ров с водой. Прошли второй круг. Это было фантастически.

Из тридцати одного участника соревнований финишировало только пять, и Синлак Хилл был среди них последним. Он с самого старта шел позади всех, потому что еще не научился совмещать скорость со своим новым мастерством. Комментатор, рассказывавший о ходе заезда, сказал:

— Финиш пересек Синлак Хилл, но я абсолютно уверен, что он не прошел дистанцию.

Но Синлак Хилл прошел дистанцию, и это до сих пор в мире скачек считается чудом.

К несчастью, он вскоре растянул коленное сухожилие и закончил карьеру на скачках очень рано, в восемь лет. Мне довелось с ним работать после Большого национального стипль-чеза еще раз, и он вроде бы начал исправлять свои прежние ошибки.

Бывает, что лошадь, которая в молодости терпит фиаско в прыжках, почти непостижимо становится прекрасным скакуном, достигнув зрелости. Гадкий утенок превращается в прекрасного лебедя. Но если она регулярно падает, беря барьеры, в течение двух-трех сезонов, то владельцу надо признать огорчительную правду: он купил или вырастил гадкого утенка, неспособного стать лебедем. Это признать бывает особенно трудно, если отец и мать были хорошими скакунами в стипль-чезе.

Жокей, который хочет прийти к финишу первым, должен установить ровный, ритмичный галоп и постепенно ускорять его, насколько ноги и легкие его партнера могут выдержать. Беззаботно поднятый хлыст, какие-нибудь бумажки, гонимые ветром по скаковой дорожке, малейшая тревога во время финального рывка могут свести на нет все предыдущие усилия.

При трудном финише многие жокеи используют хлыст, хотя есть лошади, которые, едва хлыст коснется плеча, тут же устраивают бунт, мотают головой и вообще прекращают скачку. Я знал жокеев, которые так нещадно били своих животных, что на шкуре оставались кровавые полосы. Но большинство с осуждением относится к таким методам и вообще не бьет своих партнеров. Лошади знают, что хлыст — это сигнал для финального спурта, и достаточно лишь слегка помахать им в воздухе, чтобы скакун увидел его уголком глаза. Редко возникает необходимость в большем. В Австралии к кончику хлыста привязывают белые тесемки, чтобы лошадь лучше его видела, но этот способ в Англии запрещен.

Отношение жокеев к хлысту часто зависит от характера владельцев лошадей. Некоторые вообще не позволяют бить своих животных, другие признают, что легкое подбадривание хлыстом может превратить отставшего в победителя, есть и неприятное меньшинство, которое не заботится, в каком состоянии вернулась лошадь, пусть и вся в крови, лишь бы пришла первой.

Решение жокея, прикладывать или не прикладывать чрезмерные усилия, чтобы пересечь финиш вторым или третьим, если не удается прийти первым, тоже полностью зависит от того, с чьей лошадью он работает. Некоторые владельцы, играющие в тотализаторе, хотят любыми средствами оправдать свои ставки, и для них надо гнать лошадь изо всех сил, лишь бы она заняла призовое место. Другие же говорят, мол, если их лошади не удается победить, то не надо изнурять ее ради третьего места. Вообще же жокеи всегда стараются занять призовое место, потому что публика за свои деньги заслуживает интересного развлечения, но бессмысленно и немилосердно мучить животное, которое сегодня не в форме, чтобы ублажить публику или владельца.

Нередко финиш после длинной дистанции выглядит совсем неграциозным. Ритм и скорость куда-то исчезают, измученная лошадь медленным галопом приближается к заветной полоске травы, борясь со слякотью и мотаясь из стороны в сторону, идти по прямой от усталости она уже не может. И жокей тоже чувствует себя выжатым лимоном, у него едва хватает сил дотянуть своего скакуна до финиша. Скачки признают только очень здоровых и сильных участников.

Но какую радость доставляет плавный финиш, когда жокей в полной гармонии со своим партнером! Волна, проходящая по мышцам лошади, тут же находит отклик у всадника. Подобно лыжам и бильярду, летящий финиш со стороны кажется простым и легким, но совсем по-другому воспринимаешь его в седле. Сам я сделал это открытие в тот раз, когда впереди впервые замаячила победа.

Каждый понимает, что плохой наездник может превратить чистокровного скакуна в тягловую лошадь. Но даже идеальный наездник и идеальный жокей не могут на лошади, будто летящей в воздухе, выигрывать каждую скачку. Жокей руководит, помогает, обманывает, даже мистифицирует своего партнера, стараясь привести его на площадку, где расседлывают победителя, но он не может бежать быстрее лошади.

Работать с хорошим партнером всегда удовольствие, какое бы место он ни занял. Естественно, больше шансов прийти первым, если лошадь искусная и умная, но даже если ее и обошел более быстрый соперник, не пропадает удовлетворение от гармоничного сотрудничества.

Как-то раз я кончил скачку вторым и, когда привел лошадь расседлывать, сказал ее владельцу, отчасти чтобы сделать ему приятное, но главным образом потому, что это была правда:

— Ваша лошадь подарила мне счастливую скачку.

— Ну и что из этого? — резко бросил он. — Вы же не выиграли.

Я ничего не ответил, но потом много думал над его словами и понял: если бы я не радовался работе с лошадью, даже не побеждая, то не мог бы быть жокеем. Никто не мог бы. Это во многих отношениях тяжелая жизнь, но удовольствие от участия в скачках перевешивает все ушибы и беды. И каждый жокей считает так, потому что, если бы он так не думал, он бы поменял занятие. Никто не сможет долго быть жокеем стипль-чеза, если не прикипел сердцем к этой работе.

Встречаются очень трудные лошади, не все скакуны нравом и привычками восхищают своих наездников, и было бы глупостью сказать, что каждую скачку я жду с одинаковым удовольствием. К примеру, тупые лошади доводят до белого каления. Они не умеют сами правильно подойти к барьеру и сопротивляются любым усилиям жокея подвести их. Они повторяют свои ошибки снова и снова и не способны учиться на собственном опыте. И все равно каждый раз, когда я работаю с таким животным, во мне мерцает неразумная надежда, что вот теперь мой скакун, может быть, наконец вспомнит, что через барьеры надо перелетать, а не переползать, что не надо тратить энергию на борьбу с мундштуком, лучше оставить ее для финального рывка.

Больше всего меня радовали те лошади, которых я сам учил дома, которых «выводил в свет» на скачках новичков и от заезда к заезду приводил к победе. Ни с чем не сравнимое чувство видеть, как в твоих руках развивается молодая лошадь, как надежды, которые она подавала в ранние годы, воплощаются в успешную карьеру, когда она становится зрелым скакуном.

Глава 10. Счастливые годы

Сотрудничество с Фрэнком Канделлом и другие приятные для меня события начались на ипподроме в Бангер-он-Ди.

Фрэнк не приехал на соревнования, и я еще не был с ним знаком, когда выиграл скачку на лошади, которую он тренировал. Но несколько дней спустя Кен Канделл познакомил нас на тренировке. Кен двоюродный брат Фрэнка, несколько лет после войны они работали вместе, а потом Кен переехал в Кемптон и купил собственную конюшню.

Еще в раннем детстве Фрэнк заболел страстью к скачкам, но столкнулся с помехой, которая знакома многим молодым людям, — отсутствием средств. С изобретательностью и ясностью мысли, которые и до сих пор остаются двумя его самыми выдающимися качествами, он нашел выход — стал ветеринаром и вступил в армию. Таким образом Фрэнк обеспечил себе постоянные средства к жизни и попал в самое сердце любительского стипль-чеза. Офицер имеет право оставаться любителем хоть всю жизнь, и Национальный охотничий комитет, который внимательно следил за Фрэнком, когда он был студентом-ветеринаром, теперь оставил его в покое.

Тренировать скакунов для стипль-чеза — нелегкая работа. Я мало знаю о гладких скачках, поэтому могу только повторить мнение человека, известного как тренер в обоих видах конного спорта.

— В сравнении со стипль-чезом гладкие скачки просто пустяки. Главная забота тренера поддерживать лошадь в здоровом состоянии, выставлять ее на соревнованиях с бегунами низшего класса, делать ставки в тотализаторе, а потом собирать деньги. Тут проиграть невозможно. — Он говорил с убежденностью и имел на это право. В тот день из девятнадцати его лошадей четырнадцать победили в гладких скачках.

— Почему же вы тогда занимаетесь и стипль-чезом? — спросил я.

— Интереснее, — коротко ответил он.

По-моему, это прекрасное объяснение, почему тренеры предпочитают стипль-чез, не соблазняясь легкостью гладких скачек.

Все тренеры работают очень много и очень напряженно. Для них не существует сорокачасовой рабочей недели. Чуть рассветет, они уже на ногах, чтобы увидеть, как галопируют их лошади. Весь день на скачках, контролируя собственных скакунов и изучая, в какой форме чужие. Вернувшись домой, они снова в конюшне, проверяют, все ли в порядке у их подопечных. Потом бесконечная работа с бумагами: одни счета оплатить, другие представить. Заказать фураж, сено, солому, вызвать транспорт для доставки лошадей на ипподромы, зарезервировать там для них боксы. Весь вечер им не дают покоя телефонные звонки, а перед сном еще предстоит последний обход конюшни.

Все тренеры живут в постоянной тревоге, что лошади могут получить какую-то непредвиденную травму, и тогда труд долгих недель за несколько секунд пойдет насмарку. И если лошадь здорова и прекрасно себя чувствует, но проиграла скачку, тренер снова в тревоге, как отнесется к поражению владелец и не опустеет ли лошадиное стойло, потому что владелец перевел его обитателя в другую конюшню.

Можно подумать, что такая нервная и выматывающая работа хорошо вознаграждается. Но большинство тренеров признается, что главный доход получают от удачно сделанных ставок в тотализаторе. Казалось бы, тренер ближе всех к лошади, и кому же, как не ему, знать ее возможности. Но, видя мрачное выражение тренеров, потерпевших поражение и, следовательно, потерявших деньги, приходишь к мысли, что они склонны преувеличивать шансы своих бессловесных партнеров.

Когда я перестал участвовать в скачках как жокей, необходимость играть в тотализаторе, чтобы добывать средства к существованию, отпугнула меня от тренерской работы. Ведь я никудышный игрок. Меня не нужно было запугивать лишением жокейской лицензии, чтобы держать подальше от букмекеров и тотализатора: в моем случае это все равно что просить человека, ненавидящего виски, не пить.

Над спокойствием и процветанием тренеров, будто грозовые облака на горизонте, нависают две угрозы: первая — приводит в ярость, но быстро проходит, вторая — действует долго и беспощадно. И причина обеих в бесчестности.

Несколько тренеров, большинство владельцев и тысячи посетителей ипподромов убеждены, что жокеев постоянно подкупают, чтобы они проиграли соревнование. Стоит кому-то вдруг решить, что жокей «осадил» лошадь, как словечко моментально расходится, будто круги на воде, и несчастный парень неожиданно узнает, что у него отобрали лошадей, с которыми он постоянно работал. Никто не хочет понять, что ему просто невыгодно принять взятку, какой бы большой она ни была, потому что он теряет репутацию, постоянную работу, а иногда и жокейскую лицензию.

Ирония судьбы заключается еще и в том, что некоторые жокеи за свою честность расплачиваются работой. Бывают случаи, когда владелец отказывается от услуг жокея только потому, что тот не проиграл скачку, которую владелец велел ему проиграть.

Меня только однажды пытались подкупить, чтобы я проиграл скачку. Дуглас тогда тренировал лошадей в Бангер-он-Ди, а я приехал к нему, потому что завтра мне предстояло работать с одним из его скакунов. Раздался телефонный звонок, поговорив, Дуглас вернулся с широкой ухмылкой.

— Нам только что предложили по пятьдесят фунтов каждому, чтобы завтра наша лошадь не пришла первой.

— И что ты сказал?

— Посоветовал отправиться к черту.

Тренер может проиграть одну скачку, потому что имел несчастье быть обманутым жокеем. Но если он и дальше будет прибегать к услугам этого нечестного человека или любого другого жокея, известного своей склонностью к жульничеству, то такой риск уже граничит с глупостью. Но, с другой стороны, с трибуны нельзя увидеть, с какими трудностями столкнулся жокей, и, возможно, то, что кажется мошенничеством, на самом деле единственный способ довести заезд до победного конца. Попытка «осадить» лошадь и вправду должна быть вопиющей, чтобы ее можно было доказать.

Вторая угроза, которая постоянно мучает тренеров, — допинг. Эту проблему постоянно обсуждают, но удовлетворительного решения пока не найдено, хотя, по старым правилам, тренер автоматически лишался лицензии, если в слюне его лошади находили какие-либо наркотические средства. Эти правила были изменены, потому что стало несомненным, что невинные тренеры страдают не меньше, чем виновные. Но и сейчас никто не гарантирован от несправедливых решений. Очень трудно, почти невозможно доказать, давал ли тренер лошади допинг или нет. Судьба его лицензии полностью зависит от доверия, которое питают (или не питают) к нему стюарды, ведущие расследование.

— Если я поехал на одно соревнование, а лошадь послал на другое, — сказал как-то Фрэнк Канделл, — и там кто-то предложил моему конюху сто фунтов за возможность побыть пять минут наедине с лошадью, то меня признают виновным в том, что я дал ей допинг, и я потеряю все, на что ушли годы жизни.

Для того чтобы обезопасить лошадей (впрочем, и тренеров тоже), сейчас на ипподромах введены строжайшие ограничения: доступ посторонним в конюшни запрещен, и все конюхи обязаны показывать пропуск с фотографией, прежде чем войти в бокс. Но никакие строгости не могут помешать конюху дать, к примеру, лошади ведро воды перед заездом, а этого вполне достаточно, чтобы она пришла последней.

Мне всегда казалось бессмысленным подозревать тренера в том, что он дал своему скакуну допинг, чтобы тот проиграл. Ведь вся жизнь тренера посвящена одной цели — победить на скачках, зачем же ему идти на такой риск, чтобы свести на нет собственную работу.

Другое дело, когда лошади дают допинг, чтобы она победила, потому что для такого вида мошенничества необходимы специальные знания. Допинг надо дать в исключительно точное время, а это может сделать только тренер.

Мне дважды пришлось работать с лошадьми, которым, уверен, давали допинг, чтобы они пришли первыми.

Первый случай оставил у меня ужасное впечатление. Еще в паддоке лошадь брыкалась, вставала на дыбы, глаза у нее почти выкатились из орбит, изо рта шла пена. Она, как слепая, неслась прямо на первый барьер, будто его там не было. На этом наше партнерство закончилось. Но несчастное животное вскочило на ноги и умчалось куда-то, не разбирая дороги. Позже ее нашли в десяти милях от ипподрома, к счастью для тренера, потому что у нее не смогли вовремя взять слюну на анализ. Этот случай хороший пример того, как трудно манипулировать с допингом, когда имеешь дело с лошадью. Видимо, тренер не нашел никого, кто мог бы посоветовать ему правильную дозу, а это не такой вопрос, какой задашь первому встречному. Должно быть, моя кобыла в тот день получила сокрушительную порцию.

Вторая лошадь не была так явно стимулирована к победе, хотя я заметил признаки взбадривающего допинга. Она всего дней десять как поменяла конюшню, и новый тренер не знал, что я уже несколько раз работал с ней в прошлом и имел возможность убедиться, что она ненавидит скачки. Некоторые считают, что такие животные прекрасный объект для допинга, потому что он заставляет их бежать много быстрее, чем в нормальном состоянии. Но допинг ничего не добавит лошади, которая физически не способна к высокой скорости.

Но в тот день лошадь показала чудеса скорости и легко выиграла. Потом мне пришлось с ней работать еще раз, и она ничем меня не удивила: не получив допинга, она лениво тащилась всю дистанцию, начинала в фаворитах, а пришла почти последней.

Когда я начинал работать для Кена Канделла, у него было очень много скакунов и всего несколько лошадей для гладких скачек, у Фрэнка же, напротив, в основном были только бегуны. Но три года спустя они поменялись ролями, и я почти незаметно поменял конюшню. Мы все еще жили в доме Кена, я работал с его лошадьми и выполнял другие его поручения, но все же большинство заездов проводил на лошадях Фрэнка.

В течение трех сезонов удача почти не изменяла мне, и я очень счастливо участвовал в соревнованиях с лошадьми лорда Байстера, Кена и Фрэнка, твердо убежденный, что жизнь повернулась ко мне светлой стороной. Думаю, что меня вполне устроило бы все свои годы оставаться жокеем со скромными успехами, без резких взлетов и падений, которые пришлось пережить с тех пор.

Много лет меня нанимали для участия в соревнованиях за Золотой кубок в Челтенхеме, но из-за капризов погоды или частых невольных визитов в челтенхемскую больницу мне еще так и не довелось поработать на этих самых престижных скачках. И в марте 1953 года мне предстояло смотреть заезды с трибуны, потому что лорд Байстер выставил Маринерс Лога, которого тренировали в Ирландии, оттуда же приехал и жокей для работы с ним.

Но накануне дня Кубка тренер Питер Кезелт, для которого я раньше не работал, попросил взять скакуна, Стейткрефта, потому что его жокей получил травму. Я с удовольствием согласился и на следующий день надел бледно-голубую с белым форму, цвета миссис Джон Уайт, владелицы лошади.

Обычно жокей, когда входит на парадный круг, прямо направляется к тренеру и владельцу, чтобы поздороваться и получить последние инструкции. Я поискал глазами мистера Кезелта и миссис Уайт и увидел, что они беседуют с Их величествами королевой и королевой-матерью, которые в тот день приехали на скачки и наблюдали, как выводят лошадей. Лорд Байстер, заметив мое смущение, подозвал меня к себе, он с ирландским жокеем стоял недалеко от королевской компании. И в этот момент мистер Кезелт положил руку мне на плечо.

— Пойдемте, — сказал он, — я представлю вас королеве.

Я последовал за ним, поклонился, пожал руку королеве и королеве-матери и с большой неловкостью обнаружил, что невозможно снять шляпу, если она в виде шлема и завязана тесемками у тебя под подбородком.

До сих пор помню, что стояла холодная сырая погода и на королеве было меховое пальто и желтый шарф. Мы поговорили о Стейткрефте, а когда к нам присоединился лорд Байстер, то и о Маринерс Логе. Затем мистер Кезелт помог мне вспрыгнуть в седло, и мы со Стейткрефтом отправились на старт. Но мой скакун на половине заезда растянул коленное сухожилие, и когда я вел его назад, то размышлял о совпадениях, которые привели к встрече с королевой и королевой-матерью. У меня и мысли не мелькнуло, что это отнюдь не последняя встреча.

Шесть недель спустя мистер Кезелт предложил мне в следующем сезоне регулярно работать для него. Этот момент я никогда не забуду. Мы стояли на веранде, опоясывающей весовую в Сендаун-Парке, и меня сильно взволновало его предложение. Работать для мистера Кезелта означало работать с лошадьми, принадлежавшими королевской семье, то есть я поднимался сразу на несколько ступенек по лестнице своей личной карьеры. Даже сэр Эдмунд Хилари, поднявшись на Эверест, наверно, не чувствовал себя на такой высоте, как я в тот момент.

Но мне пришлось сказать, что я должен посоветоваться с Фрэнком, согласится ли он, чтобы я работал для него только часть времени, и к тому же я только что возобновил контракт с лордом Байстером, который нельзя разорвать, даже если бы я хотел. Кен и Фрэнк, так же как и Джордж Оуэн годы назад, напутствовали меня принять лестное предложение, и в сезоне 1953 — 54 года я работал для лорда Байстера, мистера Кезелта и Фрэнка, когда первые два не нуждались в моих услугах.

Для Питера Кезелта тренировка скакунов вначале была увлекательным хобби. Он и двое его друзей владели несколькими лошадьми и получали огромное удовольствие от участия в скачках. Они держали лошадей в доме мистера Кезелта в Кенте и нанимали тренера для работы с ними.

Когда как жокей-любитель мистер Кезелт в течение семи сезонов одержал шестьдесят побед, он решил взять тренерскую лицензию, чтобы самому готовить скакунов к соревнованиям. Первое время его конюшня пополнялась в основном за счет лошадей, которых посылали к нему друзья, но, когда другие владельцы увидели, каких успехов добиваются его подопечные на скаковой дорожке, мистеру Кезелту пришлось пристраивать дополнительные боксы, и скоро он стал одним из ведущих тренеров Англии.

В новом сезоне все устроилось хорошо.

У мистера Кезелта было много молодых лошадей, которые участвовали в соревнованиях новичков и завоевали несколько побед. Скакуны лорда Байстера обычно выходили на старт трехмильной дистанции для взрослых высококлассных животных. И эти два вида скачек сталкивались реже, чем можно было ожидать. И Фрэнк Канделл тоже мог всегда рассчитывать на меня. Так что все получилось самым лучшим образом: я работал с великим множеством лошадей, и великое множество раз мы приходили к финишу первыми.

К Рождеству я выиграл столько скачек, сколько раньше мне едва удавалось за весь сезон. Началась длинная необъяснимая полоса удачи. Не только хорошие лошади, от которых ожидали победы, приходили первыми, но и животные, никак раньше не проявлявшие своих достоинств, энергичным галопом выигрывали заезд, и почти безнадежные флегматики победно вели скачку, когда их эффектные соперники падали. Погода стояла терпимая, падения не мешали мне продолжать соревнования, и я все время думал, что такая удача не может продолжаться долго.

Но она продолжалась.

После Рождества из-за плохой погоды наступил небольшой перерыв, и дожди подмыли мою удачу. В день соревнований за Золотой кубок в Челтенхеме мне показалось, что счастливая полоса закончилась.

Мне предстояло работать для лорда Байстера с Маринерс Логом, и я надеялся, что короткая прогулка со Стейткрефтом в прошлом году завершила длинную череду невезений, мешавших мне принимать участие в этих скачках. Но я ошибался. За несколько заездов до соревнований за Золотой кубок я работал с Лочроем, упал после последнего барьера и вывихнул левое плечо.

В который раз я отправился в травмопункт челтенхемской больницы, где сестра, увидев, как Мери помогает мне войти в дверь, воскликнула:

— Как! Это опять вы! — И добавила, что у них всегда готово для меня место и я могу лечь в постель.

Она видела меня не меньше шести раз за предыдущие три года. Но плечо быстро поставили на место, и в этот день я не нуждался в постельном режиме, поэтому, вскочив в такси, которое Мери вызвала по телефону, помчался на ипподром. Мне так хотелось увидеть финиш заезда за Золотой кубок, но мы вошли в паддок, когда последние приветствия зрителей затихали вдали и диктор в громкоговорителе объявил, что Фор Тен выиграл, а Маринерс Лог пришел вторым.

Вывих плеча еще долго напоминал о себе, хотя через день или два, когда сняли повязку, я забыл о нем на несколько месяцев. В конце декабря следующего сезона на Рождественских скачках в Кемптон-Парке, когда во время очень тяжелого финиша мне всего на кончик носа удалось обойти идущего следом скакуна, я почувствовал, что плечо снова куда-то ушло. Судорога, которая свела руку, нарушила ритм, взятый лошадью, и мы на голову проиграли заезд вместо того, чтобы выиграть его. Не стоит и говорить, что владелец лошади не пришел в восторг от случившегося, но его огорчение было несравнимым с моим, потому что повторявшиеся вывихи стали навязчивым кошмаром.

Я очень неудачно вывихнул правое плечо на второй год после того, как начал участвовать в скачках. Рука выпадала из своего гнезда при малейшем неловком движении во время заезда, и хотя я ухитрялся ставить ее на место, но понимал, что вряд ли тренерам понравится жокей, который прямо на глазах рассыпается на части.

Спас меня великий хирург Билл Теккер: он провел сложную операцию, и правое плечо стало как новенькое. Но мне вовсе не улыбалось повторить операцию с левым плечом и потом четыре месяца ждать выздоровления.

В мрачном и подавленном состоянии я приехал в клинику к Биллу Теккеру, ожидая услышать худшее. Но травма оказалась не такой серьезной, как я боялся. Выяснилось, что есть только одно положение, в котором мне грозит опасность вывиха, и Билл предложил носить повязку, которая напоминала бы, что не надо ставить руку в эту позицию. С тех пор под жокейской формой я всегда носил тугую повязку, притягивающую верхнюю часть руки к плечу. Я был не единственным жокеем, которого, будто помятый автомобиль проволокой, стягивали бинтами. Многие таким путем помогали природе защищать слабые места.

Когда я работал для мистера Кезелта первый сезон, у нас с Мери появилось огромное увлечение: мы строили дом.

Хотя мы были очень счастливы в доме Кена Канделла и трудно найти более щедрого домовладельца, нам хотелось иметь собственный дом на земле, принадлежавшей нам. Родился второй сын, я предвидел, как буду учить мальчиков ездить верхом, а в деревне возле Кемптона, где мы жили, не нашлось бы места и для пони. Два лета мы провели в поисках дома, который можно бы купить, но такого, в какой влюбились бы с первого взгляда, так и не нашли.

В доме Кена, построенном в 1600 году, мы узнали и красоту и недостатки старинных строений с их плетеными стенами и вылезавшей из штукатурки соломой, неровными полами и отсутствием гидроизоляции. За четыре года, что мы там прожили, Кену пришлось полностью перебрать черепицу на крыше, обновить в кухне пол и переложить печи. Нас пугала перспектива, купив старый дом, влезть в такого же рода хлопоты. Но мы вскоре открыли, что почти все старые дома, выставленные на продажу, сырые, а новые, построенные в прошлом веке, безобразно уродливые. Так мы пришли к решению, что, поскольку нам не купить такого дома, как хочется, лучше построить самим.

Через несколько недель дом появился на миллиметровой бумаге, и Мери с рулеткой в руке измеряла мебель, чтобы определить, какой площади комнаты должны быть в новом доме.

После долгих поисков нам удалось уговорить фермера продать нам участок земли в деревне Блюбери, окруженной холмами Беркшира, плавно спускавшимися в долину Темзы. На юге мы могли видеть длинную гряду холмов, а на востоке — гигантские земляные ступени, построенные людьми железного века. Это было ветреное место, окруженное большими полями, хотя и близко к дороге. Нигде ни деревца, чтобы помешать солнцу заглядывать в окна. Как раз то, что мы хотели, потому что Мери и я любим свет, простор и одиночество.

С тревогой и волнением мы смотрели, как линии, которые Мери или я набросали карандашом на миллиметровой бумаге, превращались в массивные кирпичные стены, понимая, что если мы сделали ошибку, то теперь ее уже не сотрешь резинкой. Почти каждое воскресенье мы приезжали за десять миль из Кемптона и, стоя на пронизывающем ветру, смотрели на полувыкопанные канавы, полувозведенные стены, на высокие штабели кирпичей и пытались представить, как мы будем жить в этом доме, выросшем посреди поля.

Нашему нетерпеливому взгляду казалось, что стены слишком медленно поднимаются к стропилам, будто гигантская паутина нависавшим над домом. Но вот наконец черепица уложена, стекла вставлены, ушли электрики, водопроводчики, маляры и полотеры, и в конце августа мы переехали в собственный дом.

Рискованная авантюра закончилась благополучно. Еще и сейчас дом — наша гордость и радость, в нем легко и удобно жить. Мы вырастили цветы, хотя вначале казалось невозможным избавиться от сорняков, с которыми я и по сей день веду непрекращающуюся войну.

Когда я работал для мистера Кезелта первый сезон, он тренировал только одну лошадь королевы-матери, М'ас-Тю-Вю. Кобыла невыдающихся способностей, она совершенно терялась, оказавшись впереди. Но благодаря умной тактике мистера Кезелта и некоторым моим стараниям она никогда не вела первой скачку со старта и в трех заездах сумела выиграть, а в трех других приходить второй или третьей.

С большим почтением и трепетом я надел первый раз цвета королевы-матери, голубой в темно-желтую полоску свитер и черную бархатную шапку. Разумеется, я был не единственным жокеем, который работал с лошадьми королевы и королевы-матери с тех пор, как четыре года назад Их величества купили своего первого скакуна для стипль-чеза.

За исключением Большого национального стипль-чеза в Эйнтри, где зрители стоят вдоль всей дистанции, жокеи, выходя на старт, редко слышат приветствия толпы. Она шумно встречает только победителей у финиша. Но в конце заезда приветствия или шиканья зрителей доносятся до жокея, будто отдаленное эхо, потому что он так поглощен своей задачей, что становится глухим к внешнему миру. И поэтому, когда М'ас-Тю-Вю первый раз выиграла заезд на глазах у своей владелицы, я был совершенно не подготовлен к тому, что началось: сотрясающий стены рев встретил нас, когда мы возвращались в паддок. У меня мелькнула дикая мысль, что, наверно, на дистанции произошло что-то чрезвычайное, вызвавшее такой взрыв энтузиазма у публики. Но когда я увидел, как летят в воздух шляпы, тогда понял, что так приветствуют победу лошади королевы-матери. Конечно, я понимал, что эти восторги и приветствия относятся к королеве-матери и к ее лошади, а не ко мне, но все равно чувствовал радостное возбуждение от того, что и я участник общего торжества. Потом еще не раз я испытывал такой же радостный подъем.

Королева, королева-мать и принцесса Маргарет каждый сезон несколько раз посещали скачки, и поскольку несколько лет я работал с лошадьми королевской семьи, то, естественно, много раз встречался с ними. Они очень интересовались конным спортом, внимательно следили за результатами и были хорошо информированы о лошадях и дистанциях. Их замечания бывали всегда точны, остроумны и к месту, и когда бы я ни встречался с ними, никогда не чувствовал неловкости, которую часто испытывал с другими владельцами лошадей, сочиняя разумный ответ на глупейший вопрос.

Стипль-чезы печально известны плохой погодой, но слякоть и дождь не нарушают планов Их королевских величеств: они приходят в паддок посмотреть парад лошадей и тогда, когда многие обыкновенные зрители предпочитают оставаться в теплых укрытиях. Как-то в Лингфилде я вышел в паддок под проливным дождем. Там было всего три участника, и парадный круг пустовал. И только шесть самых верных зрителей смотрели, как выводят лошадей, и среди них Ее величество королева-мать, которая под большим деревом ждала, когда проведут ее лошадь, и, как всегда, пожелала мне удачи перед стартом.

Их величества любили смотреть каждый отрезок маршрута. Иногда они приезжали в «Лендровере» к дальнему концу скаковой дорожки, иногда смотрели старт, а потом прыжки через каждое препятствие, иногда они оставались после скачек, чтобы посмотреть, как идет обучение лошади перед отъездом домой. И всегда непринужденно, вместе с другими зрителями они смотрели, как седлают лошадей или как расседлывают победителя. Их искренний и бесстрашный интерес к стипль-чезу побуждал и подбадривал всех нас, занятых в этом спорте.

Лошади королев не всегда выступали удачно. Их величествам, впрочем, как и многим другим, трудно было выбрать и купить по-настоящему хорошую лошадь. И после того, как их два знаменитых скакуна закончили спортивную карьеру, они долго не могли найти животное, достойное носить их цвета.

М'ас-Тю-Вю часто побеждала в небольших соревнованиях, но потом появилась Дубл Стар и стала выигрывать одну скачку за другой. Но, безусловно, Девон Лоч оказался самым выдающимся скакуном из всех, какими владела Ее величество. Крупный, красивый, хорошо сложенный мерин обладал тем умом и отвагой, которые отличают выдающуюся лошадь от просто сильной. Но когда я впервые пришел в конюшню мистера Кезелта, Девон Лоч еще не прошел должной тренировки, хотя уже два сезона участвовал в скачках.

Однажды в феврале, когда мы закончили учебную программу в его парке, мистер Кезелт сказал:

— Дик, вы слышали о международном стипль-чезе?

— Да, — ответил я.

— Я заявил на эти соревнования Кампари и Роуз Парк, — объяснил он. — Подождем немного, включат ли их в этот стипль-чез. Если включат, вы поедете, чтобы работать с ними?

Разумеется, я с большим удовольствием согласился. Международный стипль-чез — это новые соревнования, устраиваемые американским руководством скачек: туда можно было заявлять любое количество лошадей, но американцы выбирали тех, кто, на их взгляд, наиболее подходит. Они разослали приглашения в Англию, Ирландию, Францию и другие страны и большую часть расходов брали на себя.

Недели две-три спустя выяснилось, что Кампари и Роуз Парк включены в соревнования, и почти невероятная надежда на путешествие в Соединенные Штаты стала реальной возможностью. Но до стипль-чеза оставалось еще почти два месяца, и тысячи самых неожиданных преград могли расстроить все планы. К примеру, лошадь захромает или потеряет форму, да мало ли что может случиться за два месяца. Так что я старался не впадать в чрезмерный оптимизм насчет предстоящего путешествия.

Предполагалось, что я буду работать с Кампари, потому что в то время еще никогда не имел дела с Роуз Парк. Для нее мистер Кезелт пригласил жокея, который работал у него до меня, а потом решил стать тренером. В очередной скачке Кампари поскользнулся и вывихнул колено, и таким образом, мои надежды растаяли. Но мой предшественник, посоветовавшись с женой, решил, что он не может ехать за океан, и я опять оказался в счастливой позиции: если хоть одна лошадь будет в форме к началу международного стипль-чеза, то я поеду. К тому же я работал с Роуз Парк в Сендауне, и она без труда победила.

Мери и я полагали, что у нас никогда больше не будет такой прекрасной возможности побывать в Соединенных Штатах, поэтому мы решили, что она поедет со мной. Поскольку оставалось еще три недели, то мы могли отправиться в путь на пароходе. Получится великолепный летний отпуск. Больших проблем с долларами тоже не было. Мои расходы на дорогу и пребывание там оплачивались американской стороной, а Мери можно купить билет в стерлингах и жить в Америке эту неделю у друзей.

Даже забавно, что я так беспокоился о малейшем ушибе, который получали Кампари или Роуз Парк, но мне и в голову не приходило, что и сам могу вылететь из игры. За исключением недолгой неприятности с вывихом плеча, который произошел, когда мне предстояло работать с Лочроем в соревнованиях за Золотой кубок, удача так долго сопутствовала мне, что я почти забыл, как внезапно перелом или вывих разрушают самые радужные планы.

К началу апреля лошади, с которыми я работал, завоевали столько побед, сколько в этом сезоне не было больше ни у кого. Я закончил сезон жокеем-чемпионом — самая высокая цель, какую можно достигнуть, чтобы вспоминать потом всю жизнь.

Десятого апреля стояла такая славная весенняя погода, что мы с Мери взяли всю семью на скачки в Бофорт-Хант. Мы устроили завтрак на траве, грелись на солнышке и обсуждали наше предстоящее путешествие на корабле «Королева Елизавета». Потом я переоделся, помахал детям рукой и сел в седло на Пондепетерри.

Когда мы подошли к последнему препятствию, в прекрасном настроении я размышлял о том, что добавлю еще одну победу к своему длинному списку. А через десять секунд уже лежал неподвижно на земле.

Пондепетерри упал, но, как часто бывает, травму нанес мне не он. Я тоже упал вполне благополучно. Но другая лошадь, перелетая через Пондепетерри, ударила меня копытом в спину. Это был самый болезненный и пугающий удар, какой я получал. Все тело от макушки до пяток онемело, а все мышцы будто превратились в студень. Я смотрел вверх на пушистые белые облака, бежавшие по голубому небу, и думал о том, что Атлантика будет гнать свои волны не для меня.

Двое дежурных «Первой помощи» подбежали ко мне, но не стали меня трогать, пока не подошел врач.

— Можете пошевелить пальцами на ногах? — спросил он.

— Да. — Я пошевелил пальцами.

— Чувствуете, будто вас колют иголками в руки и ноги?

— Нет.

— Вы чувствуете, что я делаю? — Он провел рукой по тонкой подошве сапог и сверху вниз по руке.

— Да.

Мы оба с облегчением вздохнули.

— Положите его на носилки на спину и не разрешайте двигаться, пока мы не сделаем рентген, — приказал доктор.

Друзья забрали детей домой, а Мери поехала со мной в больницу в Бристоль. К тому времени, когда мы туда приехали, я уже мог двигать руками и ногами, хотя от плеча донизу не чувствовал ничего. Но все же у нас забрезжила надежда, что мы увидим Нью-Йорк.

Как обычно, в травмопункте пришлось долго ждать, дело осложнялось еще тем, что это было воскресенье, семь часов вечера и персонал рентгенкабинета давно ушел домой на заслуженный отдых. Когда же наконец снимок сделали, то результат оказался очень обнадеживающим.

— Не вижу никаких трещин, — сказал молодой доктор, — но это не значит, что их там нет. Придется сделать еще несколько снимков, чтобы убедиться. В любом случае можете ехать домой, я вызвал машину, чтобы отвезти вас. — Он был несколько ошеломлен, когда услышал, что дом находится в семидесяти милях от Бристоля.

Обычно я очень быстро выздоравливаю после падений, и этот раз не составил исключения. Через несколько дней с рентгеновскими снимками я поехал в Лондон к Биллу Теккеру. В больнице мне сказали, что травма все же есть, но не в опасном месте, и для выздоровления нужно время и покой.

— Могу я через две недели поехать в Америку? — спросил я Билла. — А чергз три недели участвовать в скачках?

Билл надолго задумался, но наконец сказал:

— Можете. Если будете во время скачек надевать стальную скобу. Попытаюсь заказать ее для вас.

И очень скоро он прислал мне дополнительные ребра и позвоночник из металла и кожи. Это было гораздо лучше, чем гипс, который я ненавижу: отчасти потому, что от него слабеют мышцы, но главным образом из-за страшного зуда, который начинается в закрытых от воздуха и воды местах.

Через две недели Мери и я, стянутый жесткой скобой, но благодарный Биллу и судьбе, вступили на трап «Королевы Елизаветы».

Глава 11. Америка

«Королева Елизавета» бросила якорь у пирса номер 90 в Нью-Йорке точно в час дня. А в два часа пятнадцать минут после рекордного спринта через таможню мы уже смотрели очередной заезд в Бельмонт-Парке на Лонг-Айленде.

Первое путешествие на машине, встретившей нас, пожалуй, оказалось в каком-то смысле самым интересным из всего, что мы видели. Кратчайший путь на Лонг-Айленд лежит через Гарлем, мы ехали по широкой дороге, окаймленной маленькими лавчонками, мигавшими при свете солнца яркими неоновыми вывесками, по тротуару спешили или просто гуляли цветные люди в живописной одежде, и на каждом незастроенном пятачке сидел негр и продавал арбуз. Огромные ломти этого гигантского зеленого плода окружали большие и откровенные объявления. «Прочистит живот лучше клизмы», — сообщало одно; «Промойте скорей почки», — предлагало другое. Но у нас не было времени воспользоваться этими советами.

Первое и самое запомнившееся впечатление от первого часа в стране — неоглядный простор везде, куда ни посмотришь.

Лонг-Айленд действительно длинный остров, он тянется на сто десять миль, и нет места, где бы ширина его превышала тридцать миль. В западной части находятся многолюдные городские районы Куинс и Бруклин, а восточная — пустынная, с открытыми всем ветрам песчаными косами, между ними расположены своеобразные крохотные города, застроенные удобными домами в сельском стиле, принадлежащими богатым людям.

Мери и я больше половины свободного времени провели на Лонг-Айленде, изучая берег от Эйстер-Бей на севере до Джонс-Бич на юге. Гигантский пляж Джонс-Бич простирается на много миль и разделен на бесчисленные участки, возле каждого из которых своя стоянка для машин. Там нет поблизости домов, и в ветреное майское утро, когда мы пришли туда, почти не было людей. На пустынное побережье накатывались океанские волны, и мы с трудом представляли, что летом песок, будто темными точками, усеян сотнями тысяч ньюйоркцев, убежавших от удушающей жары города.

Для нью-йоркских любителей скачек на Лонг-Айленде три ипподрома: Бельмонт, Ямайка и Акедакт. Но мы познакомились только с Бельмонтом, потому что во время нашего пребывания скачки проходили там.

В организации соревнований нет ничего похожего на нашу систему. Здесь не проводят двух-трехдневные встречи на разных скаковых дорожках. Вместо этого заезды один за другим продолжаются шесть-десять недель, и все проходят на одной и той же дорожке. Лето тренер проводит на ипподроме вблизи Нью-Йорка, а на зиму переезжает на юг: во Флориду, Калифорнию, Нью-Мексико. Лошади, конюхи, жокеи и тренеры вместе переезжают с одного ипподрома на другой и едва ли попадают домой в перерыве между скачками. В Америке бывает, что у тренера нет своей постоянной конюшни, потому что лошади все время разъезжают с одного соревнования на другое, и тренировки, в которых лошади просто галопируют по полям, здесь большая редкость.

В конюшне Бельмонта много боксов, и каждый тренер может арендовать столько, сколько ему нужно. Все конюшни, которые мы видели, новые и построены по единому плану: посередине очень большого строения «спина к спине» стоят боксы, так что лошади в снег или в дождь могут тренироваться, не покидая помещения, а описывая круги вокруг центрального блока боксов. Сено и другие корма тренеры обычно держат на крышах боксов, где устроены проволочные клети, поднимающиеся к самому потолку.

В конюшнях ипподромов лошади находятся все шесть-десять недель скачек, независимо от того, участвуют они в них или нет. Их кормят и чистят конюхи, служащие у тренера, и живут они в домах, построенных недалеко от конюшни, или снимают комнаты где-нибудь поблизости.

У этой системы есть свои преимущества, лошадей не приходится возить каждую неделю на разные ипподромы, и они не устают перед скачками от путешествия в фургоне. Лошади живут на ипподроме и там же галопируют каждое утро, поэтому когда они участвуют в заезде, то уже все хорошо знают, и я ни разу не видел там скакуна, который бы вспотел в непривычной обстановке от нервозности. С другой стороны, тренер вынужден работать на глазах у всех. В семь тридцать утра стоянки возле ипподрома забиты машинами: владельцы, тренеры, журналисты, профессиональные игроки приезжают, чтобы посмотреть, как лошадь ведет себя на дорожке, и у всех в руках секундомеры. Лошади выходят на старт — часы щелкают, проходят полмили — часы щелкают, заканчивают дистанцию — все смотрят на часы. В Америке каждый тренер работает в одинаковых условиях, а состояние песчаной или гаревой дорожки не зависит от погоды, там только время точно показывает возможности лошади. Тренер говорит конюху:

— Первые полмили пройдешь за шестьдесят пять секунд, следующие четверть мили за двадцать восемь, и потом остановись. — Они так точны в определении скорости, что работа жокея, по-моему, сводится лишь к тому, чтобы соблюдать их инструкции с точностью до полсекунды.

Прямо возле входа на ипподром есть огромный бар, где собираются участники скачек и владельцы секундомеров. Воздух наполнен восхитительным ароматом крепкого кофе и одной-единственной темой разговоров: какая лошадь за сколько секунд прошла ту или иную дистанцию.

Как-то раз в этом баре я непочтительно пошутил в адрес прессы и страшно удивился, когда все встревоженно оглянулись на меня.

— Ш-ш-ш, — сказал тренер, — они могут услышать.

Вспомнив, как весело пикируются журналисты и жокеи в Англии, я заметил, мол, вдруг им понравится моя шутка.

Мне объяснили, что в Соединенных Штатах очень неразумно делать непочтительные замечания в адрес репортеров. Если они рассердятся, то устроят так, что и я, и вся британская команда потеряет симпатии публики. Американцы рассказывали, что они всегда очень осторожны с газетчиками, относятся к ним с почтением и даже льстят им, и только тогда те напишут благожелательные отчеты о скачках.

В изумлении я только теперь оценил точные репортажи и дружелюбие репортеров дома. Они никогда резко и жестоко не критиковали жокеев, напротив, английские журналисты не скупятся на благожелательные оценки. Больше того, если попросить их не публиковать какие-то частные подробности, которые они случайно узнали, то просьба всегда будет выполнена. В мире скачек их воспринимают как друзей и советчиков, тогда как их американских коллег, по словам наших собеседников, считают разрушителями репутаций и тайными агентами публики. Между тем благожелательность и честность прессы, пишущей о скачках, до сих пор я считал правилом, а не исключением.

Бельмонт-Парк — красивый ипподром с небольшими декоративными прудами и прекрасными кустами азалий и других кустарников. Гладкие скачки тут проходят каждую неделю на травяных дорожках, а стипль-чезы от времени до времени на песчаных. Препятствия на расстоянии выглядят такими же, к каким мы привыкли дома, но вблизи оказалось, что они не такие жесткие, и лошадь, задев гребень барьера, обычно не сбивается с шага.

Огромные трибуны окружают скаковую дорожку только с одной стороны, а напротив них стоит самая совершенная и прекрасно информирующая машина тотализатора. На светящемся табло идут сведения о каждой секунде скачек. Этот электронный монстр не только сообщает о малейшем изменении в положении каждой лошади, но и сравнивает с прогнозами, напечатанными в утренних газетах. Когда скачка началась, вспыхивают цифры, за сколько прошла ведущая забег лошадь первые четверть мили, кто пришел вторым, третьим и так далее, порядок, в каком лошади прошли финиш. На табло было так много колонок и мелькающих цифр, что мне не удавалось даже понять их значение.

Жокеи из Европы прибыли на международный стипль-чез кто во вторник, кто в среду, и им дали несколько дней, чтобы они привыкли к новым условиям и правилам.

Нас просто поразило, что все жокеи должны прийти в раздевалку до начала скачек и оставаться там в заключении до конца последнего заезда, не имея права перекинуться словом с тренером или владельцем лошади. В Англии мы должны приехать на ипподром за сорок пять минут до своего заезда и, конечно, вовремя взвеситься. Чем мы занимаемся в остальное время, никого не касается.

— Почему нам нельзя посмотреть другие заезды? — спросили мы.

— Можно, по телевизору, — ответили нам и отвели в раздевалку, обставленную легкими креслами и письменными столами. Возле одной стены стояли два телевизора с большими экранами. По одному шла обычная программа, по другому — местная трансляция скачек.

— Ради бога, объясните, что нам делать с двенадцати дня до своего заезда, ведь это целых четыре часа? — удивлялись мы.

— Идите в турецкие бани, — посоветовали американские коллеги.

И правда, рядом с раздевалкой мы нашли парную и комнату с кроватями, где можно было отдохнуть и остыть после парилки.

Изоляция жокеев в раздевалке, как я понял, — часть плана, цель которого — избежать на скачках жульничества. Исходя из, по сути, позорного факта, что некоторые люди, если представится возможность, совершат бесчестный поступок, американское руководство скачек направило всю силу разума на то, чтобы исключить возможность махинаций. С сожалением мне приходится признать, что почти все внимание они сосредоточили на жокеях. Видимо, они убеждены, что все жокеи прирожденные прохвосты, потому что больше половины мер предосторожности направлены против них. Заперев жокеев в раздевалке, американские стюарды тем самым спасают их от искушения получить тепленькие деньги от профессиональных игроков.

В Америке жокеям разрешают делать ставки на лошадь, с которой они работают, но не на других: там считают, что это побуждает бороться за победу.

Прямо из весовой жокей идет к своему скакуну и выводит его на старт, не заходя, как в Англии, на парадный круг, где собираются тренеры и владельцы. Времени ему оставлено столько, что он едва ли успеет обменяться с ними приветствиями, не только что сговориться о мошенничестве.

На скаковой дорожке через каждые четверть мили установлены кинокамеры, которые снимают один за другим моменты скачек. Потом эти куски склеивают, и вся картина заезда встает перед глазами. Можно сразу установить, если кто-то «осадил» лошадь или помешал соседу. Тренеры изучают эти фильмы, чтобы увидеть ошибки лошади и исправить их к следующему разу.

После заезда все жокеи должны взвеситься, неважно, пришел ты первым или последним, и невозможно скрыть лишний вес или добавить недостающий, потому что весы поставлены на открытой площадке, видной со всех трибун. Прежде чем спрыгнуть с седла, жокей, будто маленький мальчик в школе, должен попросить разрешения: он поднимает хлыст, судья кивает, и только тогда можно спуститься на землю. Потом он возвращается в раздевалку, где сидит взаперти до своего следующего заезда.

Это меры, предупреждающие мошенничество, но есть еще меры, поощряющие честность. Победитель получает двойной гонорар, занявшим второе, третье, четвертое место также полагается дополнительное вознаграждение. Победителю к тому же вручают десять процентов призовых денег, призы часто бывают очень большими, и десять процентов представляют целое состояние. Предполагается, что жокей не станет за взятку намеренно проигрывать, если, победив, он получит огромные деньги. Короче говоря, по мнению руководителей скачек, состояние, которое жокей может выиграть, и угроза потери лицензии заставят его честно работать.

Есть меры, предупреждающие мошенничество со стороны тренеров. У каждой лошади, пришедшей первой, берется на анализ слюна, значит, допинг будет немедленно обнаружен, и тренера ждет суровое наказание. Список лошадей, заявленных на соревнование, публикуется в вечерних газетах, и тренер не может внезапно заменить скакуна. Чтобы предотвратить разные махинации, если в соревнованиях участвуют две лошади из одной конюшни (к примеру, публика ставит на фаворита А, с которым работает знаменитый жокей, но первым приходит неизвестный наездник на лошади Б, а тренер, поставивший на скакуна Б, получает огромный выигрыш), ставки делаются сразу на обеих: в билете тотализатора помечены не скакун А и скакун Б, а номер 1 и номер 1а, и кто бы из них ни пришел первым, билет оплачивается как выигравший.

Хотя правила предполагают, что тренеры и жокеи — люди бесчестные, и сводят на нет возможности жульничества, но и этого руководителям скачек показалось мало. Частные букмекеры здесь вообще запрещены, а билет тотализатора стоит очень дорого. Зато оплата конюхов и жокеев значительно выше, чем в Англии, поэтому суровые правила не вызывают у них возмущения.

Перед тем как наши европейские лицензии были подтверждены и нам разрешили участвовать в скачках, мы прошли медицинскую комиссию, которая обязательна и для американских жокеев. Ни разу в военно-воздушных силах никто так тщательно не проверял работу моих легких, сердца, глаз, нервных рефлексов и прочая, прочая, как американский доктор. Нам рассказывали, что доктор в состоянии сказать осматриваемому: «Сожалею, но вынужден лишить вас лицензии, потому что через шесть месяцев вы умрете». И тот действительно умирал. Тем не менее оказалось, что никому из европейских жокеев не грозит внезапная смерть.

Настал день скачек, и мы с тревогой ждали результатов нашей работы. Американские друзья говорили, что их лошади проходят две мили меньше чем за четыре минуты, а нашим нужно на десять-двадцать секунд больше. Об этом все знают, потому что газеты собрали и опубликовали время европейских лошадей на скачках дома. И мы тоже знали, что наши скакуны всего три дня назад перенесли длинное, тяжелое и утомительное воздушное путешествие и что, приехав, они еще ни разу как следует не ели. Но все же я надеялся, что Роуз Парк сможет развить такую скорость, которая подтвердит ее славу лучшего скакуна на двухмильную дистанцию.

Увы, оправдались самые худшие предсказания. Роуз Парк выглядела смертельно усталой, на первой же миле она безнадежно отстала от остальных. Кампари упал на втором барьере, но он и не был среди первых. Остальные европейские животные тоже оконфузились. Лучший из них пришел пятым в заезде из тринадцати участников.

Отчасти, но только отчасти, причина была в разнице конструкции барьеров, наши лошади не понимали, что они могут наступать на гребень препятствия. И пока мы тратили время, перелетая в воздухе через барьер, американские лошади оставляли нас далеко позади.

Американцы были почти так же огорчены неудачей наших лошадей, как и мы, и они поспешили найти оправдание и подбодрить нас.

Планы нашего участия в международном стипль-чезе изменились, и мы все, за исключением одного ирландского скакуна, улетели домой. Ирландец принял старт через неделю, семидневный отдых и опыт, которого он набрался в предыдущем заезде, сработали, и он победил.

Каждый год осенью Компания Челтенхемского ипподрома дает обед в честь жокея-чемпиона прошлого сезона. Стюарды, члены Национального охотничьего комитета, служащие ипподромов, владельцы лошадей, тренеры, жокеи, журналисты с удовольствием ждут этого торжества. И только один человек не радуется обеду — несчастный чемпион, которому предстоит произнести речь.

Октябрьским днем 1954 года с бритвой в руках я стоял перед зеркалом, готовясь к торжественному событию, и размышлял о том, как прожил прошедший год, и удивлялся удаче, которая сопутствовала мне весь сезон.

В 1954 году я побывал в Новом Свете, построил дом и стал жокеем-чемпионом. Три мечты исполнились в один год.

Осторожно водя бритвой под носом, я думал, что осталось еще одно, чего я страстно хотел достигнуть.

Я хотел выиграть Большой национальный стипль-чез.

Глава 12. Девон Лоч, 1956

Когда в один прекрасный день сделают посмертное вскрытие, то, наверно, найдут на моем сердце выгравированные слова: «Девон Лоч», столь неугасимое впечатление оставило это галантное животное. Всего несколько лошадей завоевывали у меня такую привязанность, и ни одна не приносила столько восторгов и отчаяния.

Я впервые заметил этого выращенного в Ирландии скакуна в октябре 1951 года, когда он участвовал в скачках для молодняка, еще не бравшего призов. Он был большой, умный, совсем молодой, но с признаками будущей силы.

В январе 1952 года шестилетний Девон Лоч впервые взял старт в стипль-чезе для новичков, пришел вторым и проявил качества, которые многое обещали. Потом он повредил колено на передней ноге и пропустил два сезона.

Когда я первый раз работал с ним, то понял, что он даже умнее, чем выглядит.

— Я хотел бы когда-нибудь участвовать с этой лошадью в Большом национальном стипль-чезе, — сказал я тогда Питеру Кезелту. Он улыбнулся моему энтузиазму, потому что Девон Лоч еще даже не вступил на ту лестницу, по которой в Англии поднимаются скакуны к престижным скачкам. Только накопленный в прыжках опыт дает им право выступать на ливерпульском ипподроме Эйнтри. Но уже можно было предвидеть, что способности к прыжкам и ум позволят Девон Лочу подняться на вершину престижной пирамиды.

Первую победу мой любимец одержал в Херст-Парке. Перед днем соревнований несколько дней шли дожди, и скаковая дорожка превратилась в болото. В этом заезде я работал с талантливым новичком, Лочроем, главной надеждой тренера. Но в тот день выяснилось, что эта тонкокостная элегантная лошадь не приспособлена для скачек по вязкой грязи, она пришла в середине участников заезда. Когда Брайн Маршалл привел в тот день Девон Лоча на площадку для победителей, Их величества королева и королева-мать радостно поздравили его, а он, спрятавшись за лошадь, быстро вставил зубной протез, который по дороге передал ему конюх, и только потом улыбнулся им.

Очень опасно работать с лошадью с зубным протезом, он может выпасть, потеряться, его можно даже проглотить. Поэтому стиснутые губы и мрачноватое выражение на лицах у жокеев в паддоке — это не зеркало их характера, просто они оставили зубы, завернув в носовой платок, в карманах своих пиджаков и курток в раздевалке. Понятно, что и Брайн не хотел показать двум королевам голые десны и придумал прекрасный план, доверив свои зубы конюху, который приведет Девон Лоча на площадку победителя. К счастью, мне не приходилось прибегать к таким ухищрениям: зубы, пережившие шалости Тьюлипа, стойко переносили и все невзгоды на скаковой дорожке. Но всякий раз, когда после падения я возвращался с лицом, измазанным кровью, Мери спрашивала: «Зубы целы?»

В том сезоне Девон Лоч участвовал еще в трех соревнованиях, и работал с ним по-прежнему Брайн. В ноябре 1955 года мы снова стали с ним партнерами, он выиграл два стипль-чеза, но потом нам пришлось на время расстаться, потому что я залечивал травмы на пляже в Брайтоне.

Глубокий снег, выпавший зимой того года в Кенте, не позволил как следует подготовить Девон Лоча к мартовским соревнованиям в Челтенхеме. Я пришел в паддок как раз в тот момент, когда Питер Кезелт объяснял это Ее величеству королеве:

— Боюсь, Мадам, что лошадь не совсем готова к сегодняшней скачке, потому что главное выступление у нее в Ливерпуле в Большом национальном стипль-чезе.

— Да, — улыбнулась королева, — но ей не принесет вреда участие здесь.

Когда начался заезд, мои надежды на победу растаяли без следа. Все четырнадцать участников развили такую высокую скорость, что Девон Лоч мог только держаться в середине и несильно отставать. Так мы прошли первый круг. Но еще через полкруга скорость у других лошадей стала падать, Девон Лоч легко обошел их и выглядел совсем неуставшим. Он закончил третьим, но подъем к финишу по холму не составил для него труда, и, казалось, он готов бежать дистанцию снова.

В этих соревнованиях на три мили была показана самая высокая скорость в сезоне, фактически превысившая даже скорость на двухмильную дистанцию. И неудивительно, что многие, утешая Питера Кезелта, говорили: «Мы видели победителя Большого национального стипль-чеза на репетиции».

Что касается меня, то я всегда с удовольствием ждал соревнований в Ливерпуле, но сейчас предчувствие победы вызывало постоянное радостное возбуждение. Оно заставляло меня непроизвольно расплываться в улыбке, когда спрашивали о моих шансах в Большом национальном стипль-чезе. Я заметил, что дома порой глупо улыбаюсь, думая о Девон Лоче. У меня перехватывало в горле, раздувались ноздри и сверкали глаза, когда при мне упоминали о скачках в Эйнтри.

Но меня еще мучил и страх, как бы что-нибудь не помешало участвовать в этих соревнованиях, давило чувство ответственности. Мысль о том, что случайность может заставить меня смотреть этот стипль-чез с трибуны или по телевизору, казалась невыносимой. Но еще более ужасной представлялась картина, как мы падаем у первого препятствия.

За пятнадцать дней до Большого национального стипль-чеза я в девятый раз сломал ключицу.

Я стоял перед выбором: если признаюсь, что сломал ключицу, все решат, что перелом не позволит мне успешно провести заезд. Между тем сам я знал, что за две недели ключица срастется и станет как новенькая. Способность тела амортизировать и пренебрегать ушибами и переломами и есть одно из тех качеств, которые позволяют человеку быть жокеем стипль-чеза. Отличное общее физическое состояние помогает быстрее залечивать травмы, поэтому о здоровье жокея нельзя судить по меркам среднестатистического человека. Жокеи так же, как и все, чувствуют боль, но она проходит у них быстрее, и серьезные сложные травмы у них заживают скорее, поэтому они знают, что вполне способны провести скачку, в то время как другие думают, что им надо лечиться и лечиться.

Как ни парадоксально это может показаться, но если перелом снова и снова случается в одном и том же месте без смещения кости, то с каждым разом боль становится меньше, а срастание проходит быстрее. Я слышал, как скрипят в плече поломанные концы кости, но рука оставалась сильной, поэтому решил, что проведу еще несколько скачек и посмотрю, на что я способен.

Но, с другой стороны, ответственность перед королевой-матерью, Питером Кезелтом, товарищами по конюшне, в конце концов, перед всеми зрителями тяжело давила на меня, никто не простит, если из-за моего эгоизма Девон Лоч потеряет шанс на победу.

Я продолжал работать с эластичной повязкой на плече и через пять дней выиграл скачку с очень трудным финишем, потребовавшим напряжения всех сил. Весь путь от последнего барьера до финиша мы шли ноздря в ноздрю с Фредом Уинтером, и моя лошадь обошла его на шею. Фред Уингер настоящий артист жокейского искусства, и в обычных-то обстоятельствах победа над ним принесла бы удовлетворение, а в моем положении стала лучшим успокоением встревоженной совести.

На следующей неделе я провел еще несколько скачек и снова выиграл, поэтому, когда я приехал в Эйнтри, то, не кривя душой и не сомневаясь, знал, что вполне готов к трудным соревнованиям.

С того момента, как несколько недель назад мне твердо сказали, что я буду работать с Девон Лочем в Большом национальном стипль-чезе, я продумывал план скачки. Неразумно выходить на старт, не представляя, что ты собираешься делать, и слепо полагаться на удачу. И ничего нет полезнее, как четко рассчитанный план кампании. Хотя порой и встречаются неожиданности, но они случаются необязательно!

По опыту Челтенхема я полагал, что в течение первой мили Девон Лоч будет замыкающим. Обычно это самая трудная часть Большого национального стипль-чеза, потому что все рвутся вперед «подальше от неприятностей». Большая опасность этих соревнований — упавшие и потерявшие всадника лошади, которые сами по себе носятся по скаковым дорожкам. И конечно, ближайшим скакунам, идущим за упавшими, тоже грозит падение, потому что им трудно выбрать свободное место для приземления.

К утру дня соревнований мысленно я провел уже несколько дюжин скачек и пришел к заключению, что надо рискнуть и взять старт не спеша. Весь предыдущий день и все утро я был так погружен в свои мысли, что ни с кем не перемолвился словом.

Королева, королева-мать и принцесса Маргарет пришли посмотреть на двух своих лошадей, Девон Лоча и М'ас-Тю-Вю. Когда я вышел на парадный круг, они наблюдали, как проводят скакунов, и, поздоровавшись со мной, сказали, что, по их мнению, Девон Лоч в хорошей форме.

Хотя мы беседовали спокойно, но возбуждение и надежды носились в воздухе. Питер Кезелт помог мне вспрыгнуть на Девон Лоча, а Артуру Фримену на М'ас-Тю-Вю, и с добрыми напутствиями от королевской семьи мы выехали на скаковую дорожку.

Старт прошел удачно, участников было меньше, чем обычно, двадцать девять, четыре лошади сошли после первого барьера. М'ас-Тю-Вю шла впереди, а Девон Лоч после второго препятствия в середине заезда. Но вскоре я понял, что Девон Лочу не нравится такая малая скорость, он бежал в хорошем ритме и у каждого препятствия удлинял шаг. Никогда еще я не работал с такой удивительной лошадью. Он чисто и с запасом перелетал через очень трудные барьеры Эйнтри. Находил правильное место для прыжка и выполнял свою работу так умно, что мне оставалось только сидеть спокойно в седле и не мешать ему. Подбадривания или понуждения Девон Лочу не требовалось.

Обычно в Большом национальном стипль-чезе работа жокея настолько сложная, что получать удовольствия от скачки уже нет ни сил, ни времени — Девон Лоч превратил скачку в наслаждение. Обычно лошади отталкивают друг друга, чтобы занять то место для прыжка, какое им больше нравится, — Девон Лоч шел так легко, что у него оставалось время выбрать место и выполнить прыжок без помех.

Мы одолели «Бечерс», и «Кэнел-Терн», и «Валентайн», и у нас возник только один тревожный момент, когда лошадь Домета, которая шла впереди по внутренней стороне дорожки, споткнулась, прыгая через открытый ров с водой, и я краем глаза увидел, что она сейчас упадет. Она растянулась по другую сторону рва и перекатилась на то место, где должен был приземлиться Девон Лоч. Но мой несравненный Девон Лоч буквально в воздухе изменил направление, коснулся земли в шаге от неуклюже пытавшейся встать Дометы и без колебаний продолжал скачку.

Это была такая скачка, о какой можно только мечтать. Падавшие и потерявшие жокеев скакуны не мешали нам, потому что Девон Лоч ловко обходил их и прыгал все лучше и лучше. Он чисто одолел «Чейер» и ров с водой и шел уже впереди среднего эшелона заезда. М'ас-Тю-Вю шла сразу за нами, но она неправильно рассчитала прыжок через открытый ров с водой и сошла с дистанции.

На следующей миле Девон Лоч без труда обходил лошадь за лошадью. Когда мы в очередной раз подошли к «Кэнел-Терну», то были уже вторыми, но мой скакун так великолепно шел, что не было смысла спешить.

Никогда еще в Большом национальном стипль-чезе мне не приходилось сдерживать лошадь. «Не торопись, мой мальчик, не торопись», — говорил я. Никогда еще я не чувствовал такой запас силы, такую уверенность в своем партнере и такую веру в победу.

Теперь впереди шли только три лошади, и я заметил, как они устали, а Девон Лоч после каждого препятствия вырывался вперед и у последнего уже шел первым. За двадцать ярдов до последнего барьера я понял, что он правильно подходит к месту для прыжка, и он так стильно взлетел, будто это было не последнее из тридцати препятствий, а первое.

Это был лучший момент в моей жизни.

Теперь я знал, что чувствует человек, выигравший Большой национальный стипль-чез, хотя я его и не выиграл. И все, что случилось потом, не может омрачить этих секунд восторга, когда Девон Лоч шел к победе. Есть старая поговорка, которая точно отражает мое состояние: «Лучше выиграть и потерять, чем вообще не выигрывать».

В те ужасные минуты, когда Девон Лоч упал, я обреченно стоял на дорожке и искал глазами хлыст. Я швырнул его от злости и обиды на жестокость судьбы, и теперь было бы глупо поднимать его.

Девон Лоча отвели в его бокс, участники заезда прогалопировали мимо, а я принялся искать хлыст, чтобы оттянуть время. Мне предстояло пережить длинный путь назад в раздевалку, унизительное сочувствие громадной толпы зрителей, любопытство одних и смущенную неловкость других. Мне нужно было побыть одному, чтобы прийти в себя. Спаситель явился в лице водителя машины «Скорой помощи», который, будто угадав мои мысли, ткнул большим пальцем в кузов у себя за спиной:

— Влезай, старина.

Я влез, и он довез меня до паддока, остановив машину возле комнаты «Первой помощи», так что я мог, минуя огромную толпу возле главного входа, незаметно пройти в раздевалку. У меня на всю жизнь сохранилась благодарность к нему.

Когда я медленно переодевался, вошел Питер Кезелт.

— Дик, пойдем в королевскую ложу, они хотят видеть тебя.

Мы вместе поднялись по лестнице. Естественно, он так же переживал страшное разочарование, как и любой бы тренер на его месте, но, наверно, еще болезненнее. Потому что с ним такое уже было. Двадцать лет назад лошадь, которую тренировал Питер, шла первой и растянула ногу у самого финиша. Такая невероятная неудача не должна повторяться.

В королевской ложе стояла такая тишина, будто давно отзвучавшие по всей Британии восторженные крики миллионов глоток в адрес Девон Лоча грузом молчания легли на Их величества. Да к тому же и сказать было нечего. Королева и королева-мать старались утешить меня, говоря, как красиво вел скачку Девон Лоч. Я, в свою очередь, пытался объяснить, как искренне сочувствую им, что мы с Девон Лочем не сумели пройти эти последние пятьдесят ярдов.

— Но ведь это скачки, — возразила Ее величество королева-мать. Но и она, и королева были явно опечалены и расстроены тем, что случилось.

Питер Кезелт вместе со мной спустился вниз, и мы пошли в конюшню проведать Девон Лоча. Он лениво жевал сено и выглядел так, как и должна выглядеть лошадь, только что проведшая трудный заезд. Никаких других признаков болезни или чего-то такого не было. Когда мы вошли, он поднял свою умную голову и посмотрел на нас, я потрепал его по холке, а Питер Кезелт ощупал ноги, нет ли там какого скрытого воспаления или ушиба. И ноги оказались в порядке, холодные и крепкие.

Я стоял близко к Девон Лочу, прижавшись головой к его шее. «Ох, Девон Лоч, Девон Лоч, что же с тобой случилось?» — мысленно спрашивал я его. Если бы он мог ответить.

Мы вернулись в раздевалку, печально попрощались, я забрал Мери, и вместе с отцом и моим дядей мы молча поехали по той же дороге, по которой с такой надеждой спешили утром на ипподром. Я все еще не мог осознать случившееся, и не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким несчастным.

Вся семья собралась в Бангер-он-Ди в маленьком доме Дугласа, наполненном детским смехом и визгом. Сыновья мои и Дугласа были слишком маленькими и не понимали, что значило для нас проиграть Большой национальный стипль-чез.

— По радио сказали, что Девон Лоч упал, — сообщил мой старший. — Ужасно глупо. Почему он упал, папа?

— Как жаль, что вы не победили, дядя Дик. Я поставил шиллинг на вас и проиграл. А конюхи говорят, что остались без пива, потому что их деньги ушли на Девон Лоча.

— Ничего, — утешил меня другой племянник, — уверен, что на следующей неделе вы выиграете, и конюхи снова будут пить пиво.

И только самый младший, трехлетний, ничего не сказал, но назавтра он увидел в газете снимок распластавшегося Девон Лоча, и я долго наблюдал, как он прыгает с софы и падает, приговаривая: «Я Девон Лоч. Бах!»

Весь вечер звонил телефон, и Дуглас отвечал на звонки. А мы с Мери пошли погулять. Легкий ветерок медленно гнал облака, на мгновение закрывавшие луну, мы шли по проселочной дороге в сторону ипподрома в Бангер-он-Ди. Где-то недалеко в мягком лунном свете темнели пустынные сейчас трибуны и препятствия на скаковой дорожке. Здесь я провел свою первую скачку и завоевал первую победу, здесь началась моя лучшая часть жизни, и сюда я пришел за утешением.

Мы остановились там, где река Ди близко подходит к дороге, и, прислонившись к дереву, смотрели на темную поблескивавшую воду.

— Тебе не хочется туда прыгнуть? — спросила Мери.

— По-моему, там слишком мокро и холодно, — вздохнул я.

Груз, который давил на нас целый день, вдруг спал, и мы засмеялись. Но тоскливые мысли не уходили, и мы молча пошли назад навстречу ветру. Несчастные и притихшие, мы вернулись домой и долго лежали без сна, мысленно повторяя один и тот же вопрос: «Почему, почему, почему это должно было случиться?» Мне все еще не верилось, что Девон Лоч упал на ровной дороге за пятьдесят ярдов от финиша.

На следующий день мы уехали домой, в Беркшир, и за неделю пришли сотни писем, многие из них от незнакомых, даже от людей, никогда не ходивших на скачки, но все доброжелательные и сочувственные. Я ожидал, что по меньшей мере пять-шесть писем придет от сумасбродов, которые будут обвинять меня, что я загнал лошадь, отчего она и упала. Но, к моей радости, даже «команда борцов против жестокого обращения с лошадьми в Эйнтри» не высказала ни единого упрека в мой адрес.

Четыре дня спустя королева-мать поехала навестить Девон Лоча, и я тоже отправился туда, чтобы тренировать его и других лошадей Ее величества. Девон Лоч выглядел здоровым и, как всегда, сильным, его вид не давал ключа к раскрытию причины падения. Когда благородная владелица трепала скакуна по холке, мне показалось, будто она тоже, как и я, хотела бы услышать от него, что заставило сильное здоровое животное упасть.

Ее величество сказала, что хотела бы еще раз поговорить со мной о прошедшей скачке, и скоро я получил приглашение в Виндзор.

Она приняла меня в залитой солнцем комнате, смотревшей окнами на длинную, окаймленную деревьями аллею, пересекавшую виндзорский парк. За мирными массивными стенами замка мы обсуждали то возбуждение и отчаяние, которые пережили в Ливерпуле. На прощание Ее величество вручила мне чек и подарила серебряный портсигар в память о скачке, которая была почти что выиграна. Это красивая вещица, и я очень горжусь надписью на ее крышке. Она так много значит для меня, что, когда уезжаю, я кладу ее в сейф банка, но чаще ношу с собой, хотя и не курю.

После окончания Большого национального стипль-чеза еще очень долго обсуждали причину падения Девон Лоча. Сколько было исписано страниц, сколько голосов сорвано в спорах, какие рождались изощренные идеи, но все фантастические объяснения, которые приходили в возбужденные скачкой журналистские головы, можно разделить на четыре основные версии.

Первая. Не почувствовал ли Девон Лоч сердечную недостаточность? Возможно, в его кровообращении есть какой-то изъян, и, когда он развил такую невероятную скорость, легким и мозгу не хватило кислорода, он зашатался и остановился. Прежде после скачек он иногда долго не мог отдышаться, так бывает с лошадью, когда она не совсем здорова. Но после Большого национального стипль-чеза он дышал ровно и спокойно, хотя, если бы эта версия была правильной, должен бы жадно хватать воздух.

Кроме того, согласно этой версии получается, что Девон Лоч, когда упал, был на исходе сил. Но дело обстояло совсем не так. Он совершенно не выглядел усталым. Мне довелось работать с множеством усталых лошадей, они спотыкаются, раскачиваются из стороны в сторону, идут тяжело. Девон Лоч, полный сил, перелетел через последнее препятствие и на высокой скорости помчался к финишу, весь заезд он шел исключительно легко, перед финишем и на финише нас не преследовали соперники, и не было тяжелой борьбы; хотя мы не закончили дистанцию, но поставили рекорд скорости в этом заезде.

Сердечный приступ такой силы, чтобы резко остановить лошадь на полшаге, по-моему, просто убил бы ее. Но через пять минут Девон Лоч, будто ничего и не случилось, спокойно направился в конюшню. Я видел несколько животных, которые во время скачки испытывали сердечную недостаточность, спотыкаясь, они делали несколько шагов и падали замертво. Девон Лоч ни разу не споткнулся и через минуту или две прекрасно себя чувствовал.

Пожалуй, нельзя полностью отбрасывать врожденную слабость сердца, но мне она кажется маловероятной.

Второе объяснение пользуется широкой популярностью, но я убежден, что оно далеко от истины.

«Фата-Моргана, — хором утверждали журналисты и сообщения телеграфных агентств. — Он попытался прыгнуть через открытый ров с водой, который мог видеть уголком глаза».

В газетах печатали отдельные участки фотоснимков и кадры замедленной съемки, чтобы доказать эту точку зрения. И даже в мире скачек больше половины людей скорее верит журналистам, чем мне.

На первый взгляд факты будто бы подтверждают точку зрения прессы. Журналисты говорят, мол, Девон Лоч провел трудный заезд и когда увидел слева от себя край открытого рва с водой, то от усталости не понял, что препятствие не впереди, а сбоку. И будучи хорошо вышколенной лошадью, в последнюю секунду решил взять барьер, который замаячил у него перед глазами.

Кроме того, заявляет пресса, он насторожил уши, как делает лошадь перед прыжком. Ни с того ни с сего лошадь не настораживает уши, в особенности после тяжелой дистанции. Мне трудно с этим согласиться. Насколько я знаю, если в течение заезда у лошади хватает времени и энергии, она то и дело ставит уши торчком, и она всегда успевает решить, надо ли прыгать через препятствие, которого она не видит, или нет.

В газетах печатались фотографии Девон Лоча, где его задние ноги на земле, а передние в воздухе. «Видите, он в прыжке», — говорят они. Но если при галопе со скоростью тридцать миль в час задние ноги вдруг онемели и остановились, передние, естественно, взлетят в воздух, так бывает, когда качаешься на доске, закрепленной в центре. Предыдущий момент, когда задние ноги онемели, и привел к тому, что его подбросило в воздух, а потом он приземлился на живот. Это непроизвольное движение и было истолковано прессой как прыжок.

Все, кто верит, будто Девон Лоч упал потому, что приготовился прыгать через открытый ров с водой, которого впереди не было, приводят еще десятки фактов. Но если бы дело обстояло так, то Девон Лоч перед прыжком сделал бы еще несколько шагов, ведь ров виднелся сбоку. Ни одна лошадь с его опытом не станет прыгать через ров в длину, а не в ширину, потому что она знает, что в длину ей его не взять.

Но главное возражение против этой версии — сам Девон Лоч. Во-первых, он поразительно умное животное. Во-вторых, он великолепный, выдающийся прыгун. В-третьих, он не был сильно уставшим и не чувствовал давления наступавших на пятки соперников. Совершенно невероятно, чтобы такая лошадь и в таких обстоятельствах сделала такую сокрушительную ошибку. Кроме того, он привык видеть сбоку от себя край препятствия и всегда благополучно проходил мимо него. За сто пятьдесят ярдов до падения он прошел мимо «Чейера», и у Девон Лоча и мысли не мелькнуло как-то отреагировать на него. И дома на тренировках, и в других заездах он привык лавировать среди барьеров и рвов, не пытаясь перепрыгивать через те, которые сбоку от него.

Поскольку я сидел на лошади, а не наблюдал со стороны, то могу с уверенностью сказать — версия «Фата-Моргана» далека от истины. Когда лошадь собирается прыгать, она напрягает мышцы в задней четверти корпуса и подтягивает ноги под себя для толчка. Как бы она ни спешила, ни одна лошадь не сможет прыгнуть, не сделав этого. И если бы Девон Лоч сильно устал, он скорей прямо пошел бы на препятствие и упал, стукнувшись об него, чем решился бы прыгнуть с неправильного места. Я более сорока тысяч раз преодолевал на скачках препятствия, не считая охоту в отъезжем поле и прыжки на выставках лошадей, но ни разу мне не встретилась лошадь, которая забыла бы напрячь мышцы перед прыжком. Это чувство абсолютно безошибочно. Девон Лоч не собирался прыгать.

Третья версия утверждает, что Девон Лоч страдает от внезапных и очень сильных мышечных спазмов. И когда на высокой скорости такой спазм сковал его задние ноги; он, естественно, упал.

В ту секунду, когда он упал, я подумал, что он сломал заднюю ногу. Но когда, осмотрев его, не нашел никаких повреждений, то решил, что это судорога.

Мы очень мало знаем о физиологии судорог, а причины внезапных спазмов, известных у людей как колики, вообще полная тайна. У атлетов спазмы возникают обычно после сильного физического напряжения. У лошадей такого рода судороги иногда продолжаются шесть-семь часов. Очевидно, что Девон Лоч не страдал от длительного спазма, потому что через две минуты он уже шел нормально, но внезапная острая колика, по-моему, вполне могла быть.

Если бы подобные события случались на скаковой дорожке часто, никакой неожиданности бы не произошло. Но ветеринары сошлись на мнении, что мгновенные спазмы бывают так редко, что почти неизвестны ни науке, ни практике. Но через некоторое время после рокового заезда я встретил охотника, рассказывавшего, что у него была кобыла, с которой такое случалось. Как-то раз она дважды упала, когда галопировала во время охоты в отъезжем поле, и один раз упала на ровной дороге, спокойно возвращаясь домой. После этого охотник отправил кобылу «на пенсию», решив, что ездить на ней верхом рискованно.

Внезапная судорога могла бы быть вполне разумным объяснением падения, но остается непонятным, почему Девон Лоч насторожил уши, прежде чем упасть.

Есть и четвертая версия, такая же на первый взгляд фантастическая и экстравагантная, как «Фата-Моргана», и такая же недоказуемая.

Девон Лоч легко галопировал, насторожил уши и упал без всякой видимой причины, случай в мире скачек невиданный и неслыханный. Возникает вопрос, не случилось ли на ипподроме еще какого-то события, какого тоже никогда не бывало раньше? Случилось. Единственный раз в истории Большого национального стипль-чеза правящий монарх присутствовал на ипподроме Эйнтри, надеясь вернуться домой с победителем, принадлежавшим королевской семье.

Могла ли быть какая-нибудь связь между двумя уникальными событиями? Как это ни печально и ни иронично, но именно потому, что он принадлежал королеве-матери, Девон Лоч упал.

Когда мы вышли на финишную прямую, казалось, сам воздух дрожал от восторженных криков зрителей. И чем меньше оставалось до финиша, тем дружный вопль становился громче. Я, естественно, знал его причину, но шум мог озадачить и смутить скакуна, который, также естественно, не знал, что принадлежит королеве.

Ему захотелось лучше услышать, что происходит, и он инстинктивно насторожил уши, как делают все лошади в таких обстоятельствах, и тут в его чувствительные перепонки ударила звуковая волна потрясающей интенсивности. Шум, казавшийся мне вдохновляющим и торжествующим, мог страшно напугать Девон Лоча. Возможно, он попытался отпрянуть от него подальше. Он мог так же конвульсивно отреагировать на шум, как и человек, отпрыгивающий в сторону от резкого звука. И несколько нервных вздрагиваний, когда он несся с огромной скоростью, видимо, сбили его с ритма и привели к падению.

Восторг публики и вправду был невероятный. Каждый на трибунах орал и вопил во все горло. Радиокомментатор жаловался потом, что, хотя он кричал в микрофон, срывая голос, радиослушатели не понимали ни единого слова из-за счастливого гула, стоявшего над ипподромом. Я в жизни не слыхал ничего подобного. Торжествующий и радостный шум перекатывался через нас волнами и окружал со всех сторон. Так публика выражала любовь к королевской семье и восторг от того, что у нее на глазах побеждает королевская лошадь. В сообщениях о погоде в тот день говорилось, что легкий ветер дул со стороны трибун на скаковую дорожку. Этот ветер нес с собой и тот невообразимый гул и шум, который стоял тогда над ипподромом.

Помню, как я был ошеломлен, когда впервые услышал, как приветствуют М'ас-Тю-Вю в Лингфилде. Но там публика нежно шептала по сравнению с тем, что она творила в Ливерпуле. Поэтому можно серьезно рассматривать эту версию: взрыв радости, вероятно, и свалил Девон Лоча.

Сердечная недостаточность, «Фата-Моргана», судорога, шок от звуковой волны... Кто может с уверенностью сказать, от чего упал Девон Лоч? И нет Шерлока Холмса, который распутал бы эту мучительную для меня историю и на последней странице предложил бы простейшее объяснение. Что случилось с Девон Лочем — секрет Девон Лоча, о котором он вряд ли помнил пять минут спустя.

Я иногда думаю: а что было бы, если бы мы снова привезли его в Эйнтри и прогалопировали всю дистанцию до финиша? Заметил ли бы он роковое место? Остановился бы, отпрянул в сторону или бы снова упал? Или, как я твердо уверен, пронесся мимо, не спотыкаясь и не отклоняясь в сторону, прямо к финишу? Будет ли звучать в его ушах эхо того невообразимого шума, который встретил нас в тот несчастливый день?

Девон Лоч, благородное и мужественное животное, не будет забыт в истории скачек. Уверен, что и пятьдесят лет спустя, рассказывая о Большом национальном стипль-чезе, газетчики вспомнят Девон Лоча и расскажут его удивительную историю из далекого прошлого. Восьмидесятилетний зритель скажет со вздохом: «Я был там...» Дома он вытащит старые фотографии, и внук удивится, почему лошадь распластала ноги, и, наверно, улыбнется забавным костюмам зрителей.

А что напишут обо мне? Я уже знаю.

Не так давно я слышал, как один зритель сказал другому:

— Кто, говорите, там был? Дик Фрэнсис? Ах да, это тот, кто не выиграл Большой национальный стипль-чез.

Какая эпитафия!

Глава 13. Что было потом

Время никогда не стоит на месте. Ни для Девон Лоча, ни для меня жизнь не кончилась на Большом национальном стипль-чезе 1956 года. Лошадь вскоре отправилась гулять по свежей траве, у нее начался летний отпуск, а ее жокей занялся, как обычно, собственными делами. И только через шесть месяцев они возобновили свое партнерство.

Надо сказать, что это событие не было встречено фанфарами. В конце октября в ничем не примечательный полдень середины недели проходили скачки на две с половиной мили. Самое неподходящее для соревнований время. И ничего не стоило любое поражение объяснить неудачно выбранным временем. Редкие зрители дружно забраковали без пятидесяти ярдов победителя Большого национального стипль-чеза, и ставки на Девон Лоча шли восемь к одному, то есть каждые восемь человек, игравших в тотализатор, поставили против Девон Лоча. И благородная владелица, что неудивительно, не приехала посмотреть, как проведет заезд ее лошадь.

Со старта Девон Лоч вышел на дистанцию почти последним. Это оскорбило и удивило его. Он даже фыркнул, потом, недовольно помахав головой, рванулся вперед. Меня охватило чувство, близкое к восторгу, потому что Девон Лоч ответил на важнейший вопрос: он сохранил боевой дух и хотел участвовать в скачках. И поняв это, я уже не считал важным, как мы закончим этот заезд.

Для Девон Лоча все выглядело гораздо проще. Его не заботило, что две с половиной мили — это спринтерская дистанция для такого стайера, как он, что он первый раз вышел на скаковую дорожку после летнего перерыва и еще не достиг полной формы, что от него никто не ждет победы и будет вполне достаточно, если он придет, допустим, восьмым из девятнадцати участников, среди которых есть и традиционные победители на этой дистанции. Девон Лоч знал только одно: ему предложено бежать дистанцию, значит, он должен ее выиграть. Примерно в миле от финиша он закусил мундштук, чем заявил мне, что не собирается бежать и прыгать просто так. Я безошибочно понял его намерение и позволил ему вступить в игру. Одного за другим мы обходили жокеев, недоверчиво смотревших на этот рывок, первыми вышли на финишную прямую и уверенно победили, выиграв верных два корпуса. Зрители встретили нас удивленными возгласами: «Боже милостивый!» и «Хорошо сработано!»

Мы с ним участвовали еще в трех скачках, в одной победили, в двух пришли вторыми. Последнее поражение было особенно обидным, потому что нас обошла лошадь из нашей же конюшни: Роуз Парк лидировала со старта до самого финиша и выиграла, имея в запасе два корпуса.

В январе я упал и залечивал травму, а Девон Лоч участвовал без меня а соревнованиях в Сендаун-Парке, очень красиво прошел дистанцию, но буквально у самого финиша споткнулся и рухнул на спину, а потом хромая поплелся в конюшню. Он снова растянул коленное сухожилие, и, с точки зрения скачек, безнадежно.

Когда его залатали и он стал пригоден для легкой жизни, королева-мать отдала Девон Лоча тренеру молодняка, чтобы он учил двухлеток прыгать. В 1963 году моему старому другу исполнилось семнадцать, и морозной зимой он умер. И хотя милосердная смерть, возможно, спасла его от болезней старости, но я с глубокой печалью узнал, что его больше нет. Вместе с ним для меня закончилась целая эра.

Другие лошади Ее величества завоевали много побед, возместивших поражение Девон Лоча в Большом национальном стипль-чезе, и три сезона подряд королева-мать возглавляла список владельцев лошадей-победителей.

Питер Кезелт так никогда и не выиграл в Большом национальном стипль-чезе в Эйнтри, хотя тренированные им лошади не раз побеждали в других соревнованиях. В мае 1974 года он умер.

Что касается меня, то падение помешало мне работать с Девон Лочем, и когда он завершил свою карьеру, ушел из мира скачек и я. Если бы Девон Лоч не повредил ногу и мог бы на следующий год участвовать в Большом национальном стипль-чезе, я бы еще раз испытал удачу. Но когда он сошел со сцены, я вдруг оказался перед мучительным выбором, который в конце концов ждет всех атлетов и спортсменов: уйти, прежде чем физический износ станет очевидным, или цепляться за свою карьеру, пока не рухнешь на глазах у всех.

Как и во многих других видах спорта, жокею тоже приходится завоевывать право на участие в соревнованиях. В каждой скачке надо доказывать, что стоишь своего гонорара, заслуживаешь доверия и хорошей лошади. Доказывать, что ты еще вполне искусный, сильный и решительный. Мало самому верить в себя, нужно вызывать доверие у тех, кто тебя нанимает. Некоторые владельцы не готовы признать, что у них не слишком резвая лошадь, им гораздо приятнее думать, что с другим жокеем она бы обязательно выиграла. И как бы ни надежно было положение жокея, стоит ему несколько раз проиграть, и публика тотчас же лишит его своей поддержки.

Хотя у меня и не отбирали хороших лошадей, но я тоже ясно услышал предупредительные сигналы. Владельцы, чьих лошадей тренировал Кезелт, самые лучшие и добрые в мире, не позволяли мне работать с опасными лошадьми, с зелеными новичками. Они не хотели, чтобы я падал. Они не хотели, чтобы я получал травмы. Они не хотели, чтобы я залечивал переломы и вывихи по их вине. Они больше не верили, что я неваляшка, которую нельзя сбить с ног.

Милые, симпатичные, хорошие владельцы. Они запечатлели на мне поцелуй смерти. Не может жокей отказываться от работы с неопытными новичками, ведь это завтрашние звезды. И по своей доброте владельцы не смогли бы и не захотели в будущем отнять у жокея лошадь, ставшую звездой, если он работал с ней, когда она была неумелым скакуном. Спасая от падений сегодня, они лишали меня надежды на завтра. Я понимал, что меня «берегут», и не сомневался в причине такого отношения.

По правде говоря, мне некого было упрекать в такой убийственной доброте, потому что я и сам прекрасно видел, что мое тело уже не способно, как бывало, быстро залечивать ушибы и переломы. В тридцать шесть лет я потерял силу утром забывать о вчерашней шишке или ссадине. После каждого серьезного падения меня колотило и кидало то в жар, то в холод — симптомы, незнакомые мне раньше. Когда-то в начале своей карьеры я с сожалением думал, что в сорок лет придется расстаться со всем, что мне нравится. Теперь я старался побороть нежелательные признаки возраста, но втайне меня грызла мысль, что своими успехами я обязан не себе, а лошадям, которые приходят к финишу первыми, не требуя от меня больших усилий. В последнее время я почти постоянно возглавлял список жокеев-победителей.

В конце декабря я выиграл напряженнейшую скачку с трудным финишем, ненамного обойдя соперника, и с искренним удовольствием выслушивал добрые слова в свой адрес. В следующие две недели еще две победы в стипль-чезах. В пятницу одиннадцатого января мне предстояло провести три заезда в Ньюмаркете, я провел два и упал.

У меня не было впечатления, что я сильно ушибся, хотя несколько лошадей пронеслись надо мной. Я встал и сел в «Лендровер», который довез меня до комнаты «Первой помощи». Там я сказал доктору, что к завтрашним соревнованиям буду совсем здоров. В машине по дороге домой начался озноб, и я почувствовал, что заболеваю всерьез. Дома мне стало совсем плохо, не раздеваясь, я лег в постель и провел ночь в непрерывных судорогах, казалось, что лошадь лягнула меня в живот. Доктора всех специальностей кинулись спасать меня, но только через три дня кто-то заметил, что у меня перелом запястья. После этого дела пошли намного лучше. Через восемь дней после падения я встал на ноги и надеялся, что через месяц начну, как обычно, работать. В тот же самый день Девон Лоч упал и растянул сухожилие.

Лорд Эбергэйвни, друг королевы-матери, много лет помогал мне добрыми советами в разных заботах, поэтому, когда он позвонил и попросил зайти к нему домой в его лондонскую квартиру, я не очень удивился.

Он дал мне убийственно простой совет: «Уходите, пока вы на вершине».

Понимаю, говорил он, еще никто так не поступал, ни у кого не хватало силы уйти вовремя. Вам откроются прекрасные перспективы, если вы решитесь на этот шаг. Если бы я собирался стать тренером, возражал я, может быть, это имело бы смысл. Но тренерская работа не для меня. А лорд Эбергэйвни настаивал: уходите со славой.

Совершенно подавленный, я обсудил этот совет с Мери, мы оба еще раз встретились с лордом Эбергэйвни. Его взгляд не изменился: пусть ваш уход будет сюрпризом, а не долгожданным освобождением от балласта. Умом и Мери, и я понимали справедливость его слов, но сердце не хотело примириться с неизбежным. Потребовалось две недели болезненных раздумий, чтобы принять решение, но еще много месяцев спустя чувство потери и потерянности не оставляло меня.

Но дела сложились удачно. Благодаря стараниям и хлопотам друзей я объявил о своем уходе в телевизионной спортивной программе, и, как и предвидел лорд Эбергэйвни, мне почти сразу предложили три работы.

Первая — быть официальным судьей. Тогда это было неслыханное положение для отставного профессионального жокея, и я воспринял предложение как величайший комплимент, но сказал, что предпочел бы быть стартером. Мне объяснили, что стартером я смогу быть только через несколько лет, дескать, пока я слишком свой парень для жокеев!

Вторая — быть радиокомментатором на скачках. Я принял это предложение и испытал себя на трех крупных соревнованиях. Оказалось, что очень трудно выучить по цветам на форме жокея, кому принадлежит каждая лошадь, если в заезде участвует их по меньшей мере двадцать. И раза два-три я ошибался.

Третье предложение сделала газета «Санди экспресс». Нам бы хотелось, сказал редактор, чтобы четыре-пять статей в месяц, написанных нашими сотрудниками, выходили с вашей подписью. А если я напишу их сам? Идет, согласился он. Я решил попытаться.

Ранним летом 1956 года пожилая леди по имени миссис Джонсон была приглашена на чай к моей матери. И этот обычный, случайный визит совершенно изменил мою жизнь.

Миссис Джонсон приехала в сопровождении своего сына Джона, который высвободил день от работы, чтобы порадовать престарелую родительницу и привезти ее в гости к подруге. Пока леди болтали, он, чтобы занять время, ходил по комнате и разглядывал книги, безделушки, фотографии. Меня в тот день там не было, но обе стороны абсолютно одинаково пересказывали происшедший диалог. Джон остановился перед фотографией в рамке, на которой Девон Лоч берет последнее препятствие в Эйнтри.

— Никогда не думал, что вы интересуетесь скачками, — сказал Джон. — И в частности, этой лошадью.

— Сын работал с ней, — объяснила мама.

После долгой удивленной паузы он спросил:

— У него не возникала мысль написать о том, что тогда случилось?

— Уверена, что ему и в голову не приходило, — ответила мама.

— А может ли его заинтересовать предложение описать эту историю?

— Не знаю, — в свою очередь, удивилась мама.

— М-м-м... не могли бы вы устроить нам встречу, чтобы обсудить мое предложение?

Мама передала мне этот разговор, мы встретились. Джон, оказывается, работал пресс-агентом авторов. Он предложил найти «негра», который с моих слов напишет повесть. А я решил, что попробую сам.

Так я начал писать книгу (которую вы сейчас читаете). На борту лодки у берегов Норфолка были написаны первые главы. Но осенью мне сказали, что профессиональным жокеям не разрешено рассказывать о скачках в печати. Мой энтузиазм растаял. Зачем же мне тратить лето на исключительно трудную и незнакомую работу, если книга не может быть напечатана? Но к февралю 1957 года, когда я оставил скачки, две трети книги были уже написаны. (С тех пор и правила изменились, и теперь профессиональным жокеям разрешено появляться в печати с тем, что лежит у них на сердце.) У авторов автобиографий есть одно преимущество — им не надо искать сюжет и детали повествования. Все содержание в голове. Мне повезло с первой попыткой опубликоваться, хотя многие начинающие наполняют не одну мусорную корзину, прежде чем выходит их первая книга. Если бы мою первую работу отвергли, я бы, наверно, просто отказался от этого занятия. Вряд ли я смог бы поставить на полку четыре тома неопубликованных книг и приняться за пятую. Я бы предпочел забыть о писании и поискать что-нибудь другое.

Но вот что было дальше. Майкл Джозеф, с лошадьми которого я несколько раз работал, пообещал опубликовать мою книгу, когда я ее закончу. «Санди экспресс» напечатала мою первую статью. Они сказали, что я могу приниматься за следующую. Я и вправду никогда не собирался стать писателем, меня прибило к этому делу случайно. Все лето 1957 года я еженедельно писал статьи для «Санди экспресс», считая это дело временным, пока я решу, чем буду заниматься оставшуюся жизнь. «Санди экспресс» предложила мне постоянную работу в штате, и я отказался, не понимая, с какой радостью десятки спортивных журналистов ухватились бы за нее. Но к осени мои сонные мозги проснулись, и я понял, что мне очень нравится моя новая работа, что это дело на всю оставшуюся жизнь, а не временное спасение от безделья и безденежья. В декабре вышла книга, и первый (маленький) тираж распродали за неделю. Замена седла на перо теперь стала не смутной возможностью, а реальным фактом.

Всему, что я теперь знаю о писании, меня научила газета. Мне давали ограниченное место, и каждое слово должно было заслужить его. Для большинства людей писание — тяжелая работа (хотя те, кто никогда ее не делал, не верят этому). Сидеть перед чистым листом бумаги, не зная, как начать, так мучительно, что услужливое сознание подсказывает десятки дел, которые якобы не терпят отлагательства. Но работа в газете и тут приучила к дисциплине. Любой издатель, который получает от меня рукопись вовремя, должен благодарить «Санди экспресс» за тренировку автора.

Первые годы в газете открыли мне неприятную истину: жокей может заработать больше, чем журналист. Правда, для меня переход к скромным доходам был смягчен процентами от продажи книги и особенно сердечным подарком, врученным мне скаковым братством, когда я покидал его. Питер Кезелт и лорд Байстер стали организаторами и сами внесли крупные суммы в то, что они назвали моим фондом. И столько людей прислали свои подарки в этот фонд, что потом я несколько недель писал им благодарственные письма. Знакомые и незнакомые друзья собрали для меня тысячу фунтов, что в 1957 году было весьма значительной суммой. Я никогда не забуду тех, кто так по-братски отнесся ко мне, подписной лист с именами вкладчиков всегда хранится у меня в столе. Я признателен за сердечность, с какой люди откликнулись на призыв организаторов фонда. Конечно, и за деньги тоже.

Мне опять приходилось начинать с нуля. Зарабатывать я стал меньше. Значит, предстояло или изменить образ жизни, к которому мы привыкли, или тратить сбережения, или больше зарабатывать. Сначала мы попытались осуществить первое — не сумели, со вторым справились хорошо, но все же самым разумным казалось третье. И я с сожалением должен признаться, что не вдохновение подвигло меня начать новую книгу. Просто ковры поистерлись, машина поизносилась, а денег нет. Я подумал, что если роман покроет необходимые расходы, то стоит потрудиться. По неопытности я недооценил ни первое, ни второе. Написать роман оказалось гораздо труднее, чем я представлял (это же не автобиография), а вознаграждение гораздо большим, чем ожидал. Книга, которую я назвал «Верняк» (в русском переводе «Фаворит»), вышла в январе 1963 года. В день ее появления на прилавках я получил авансом чек на триста фунтов и почувствовал себя так, будто перешел из любителей в профессионалы.

Ободренный, я начал новую (как и первую, назвав ее словом, принятым в мире скачек, «Кураж»). Ее опубликовали через два года. С тех пор пишу в год по книге и надеюсь продолжать писать до тех пор, пока кто-то хочет их читать. Благодаря им мы купили новый ковер, или даже два, новую машину и множество других приятных вещей. Мне вправду очень нравится получать гонорары, и я по-прежнему считаю писание каторжным трудом. Когда я вывожу на чистом листе бумаги слова «Глава первая», то чувствую себя так, будто мне предстоит взять «Бечерс», оттолкнувшись с неправильного места.

Благодаря усилиям Джона Джонсона, помните сына случайной гостьи мамы и теперь моего пресс-агента, книги сейчас напечатаны на многих языках (включая норвежский, чешский и японский). И не стану скрывать, увидев их на полках книжных магазинов в таких городах, как Нью-Йорк или Париж, я испытываю такое чувство, будто мы с Девон Лочем первыми пришли к финишу в Большом национальном стипль-чезе. Однажды Мери и я зашли позавтракать в крошечный ресторанчик в глубине южноафриканской саванны, и там на полках стояли книги Дика Фрэнсиса. Я вытаращил на них глаза с улыбкой идиота, удравшего от врача. Тщеславие не лучшее человеческое качество, но как избавиться от него?

За прошедшие годы меня наградили несколькими литературными премиями и на два года выбрали президентом Ассоциации авторов детективов. Я часто вспоминаю 1956 год и Большой национальный стипль-чез в Ливерпуле. Все, что началось с того дня, кажется невероятным. И невольно начинаешь думать: как бы все обернулось, если бы Девон Лоч выиграл? И должен честно признаться, я многим обязан его падению. Кто знает, что было бы, если бы он победил?

В так называемой личной жизни удача тоже не оставляла нас. Моя жена, выбранная с первого взгляда, все еще терпит меня, и мы все еще живем в доме, который сами построили в 1954 году, и не собираемся переезжать. Два маленьких мальчика стали взрослыми, они не такие уж плохие парни. Меррик, старший, выигрывает скачки как жокей-любитель, женат на великолепной девушке и уже много лет помогает тренеру, готовясь завести собственную конюшню. Феликс, младший, поступил в Лондонский университет, чтобы стать физиком, и нашел себе милую невесту.

Мери просто чудом полностью поправилась после полиомиелита, стала пилотом и в 1969 году выпустила книгу «Руководство для начинающих летать». В 1967 году мы купили самолет, и Мери иногда разрешает мне полетать вокруг дома (я так и не удосужился получить гражданские права на вождение самолета), но в основном мы используем его как такси. У Мери тоже нет коммерческой лицензии, и она не летает с платными пассажирами, а выполняет всю работу по изданию книг. Мы назвали нашу крохотную летную фирму «Мерликс», начало имени Меррика и окончание имени Феликса (довольно сентиментально).

Накануне эры воздушного такси Мери вместе с женой Фрэнка Канделла открыла небольшой магазин одежды, потом она управляла им одна, и все шкафы в нашем доме заполнены какими-то непонятными мне предметами, наверно, имеющими отношение к дамским туалетам.

Я проработал в «Санди экспресс» шестнадцать лет, до апреля 1973 года, и хотя это были захватывающие, веселые и стоящие годы, я ушел без ужасного чувства потери и потерянности, с которым прощался со скачками. На этот раз я не бесповоротно бросал работу, которую любил, но просто менял одну форму писания на другую. Мне предстояло делать незнакомые вещи — сценарии фильмов и телепередач, и я подумал, что пришло время опять начинать другую жизнь, но теперь уже не с нуля.

Я был жокеем почти десять лет.

Чтобы быть точным, скажу, что между моей первой победой на скачках и последней прошло девять лет и восемь месяцев.

Многое произошло с тех пор, многое еще произойдет, но эти десять лет жизни жокея были сбором урожая.

Лучшие десять лет моей жизни.

Content

Дик Фрэнсис
Спорт королев

Признательность

Глава 1. Новичок на осле

Глава 2. На земле и в небе

Глава 3. По сигналу стартера

Глава 4. Шапка красная. Рукава черные с золотом

Глава 5. Жизнь — это взлеты и падения

Глава 6. Жокеи и рутина

Глава 7. Лошади

Глава 8. Ипподромы

Глава 9. Стиль и техника

Глава 10. Счастливые годы

Глава 11. Америка

Глава 12. Девон Лоч, 1956

Глава 13. Что было потом